Это исследование стало возможным благодаря случайному открытию в московском Архиве внешней политики Российской империи (АВПРИ). В поисках материалов о русском православном паломничестве в Иерусалим я обнаружила папки с перепиской о мусульманах, совершавших паломничество в Мекку. Формуляры у большинства документов были пусты, т.е. до меня их не читал ни один исследователь. Как я впоследствии выяснила в ходе более целенаправленных поисков, АВПРИ – кладезь документов о хадже XIX и начала XX века, о хадже, каким его видели русские чиновники, служившие в консульствах на путях в Мекку в Османской империи, Персии и Индии. В этих источниках передо мной предстал удивительный, непривычный образ Российской империи: разобщенные на первый взгляд регионы оказывались тесно связанными; народы империи обнаруживались не на своих местах; русские чиновники работали в таких частях света и такими методами, о которых ничего не говорили стандартные нарративы. Постепенно в этих источниках мне открылась целая система: трансграничная инфраструктура хаджа, выстроенная царским правительством, чтобы способствовать перемещениям мусульман между российскими владениями и Аравией. Эта инфраструктура имела свою собственную административную и политическую связность и оказалась идеально подходящей для изучения благодаря обилию и доступности материала.

Я написала эту книгу, чтобы документировать поразительную и практически неизвестную главу российской истории. Надеюсь, что рассказ об истории России с точки зрения человеческой мобильности может показать, как стремительные изменения, охватившие мир в конце XIX – начале ХХ века, оказали на историю России влияние, до сих пор не замечавшееся за фасадом традиционно рассматриваемых внутринациональных структур. Историю человеческой мобильности трудно писать, в частности, потому, что источники нередко фрагментарны и сильно разбросаны территориально. История хаджа не запечатлена в документах российских архивов. Двусмысленность и секретность участия царского правительства в том, что касалось организации паломничества в Мекку, а также советские принципы каталогизирования словно сговорились похоронить объект моего исследования. А потому эту историю приходится извлекать на свет, выходя за рамки категорий архивных записей, оспаривая нарративы, которые стремились создать архивисты советской эпохи, и собирая воедино документы из разных мест.

Нить этой истории я начала распутывать в Москве, а затем исследовала архивы и коллекции рукописей в Тбилиси, Одессе, Санкт-Петербурге и Стамбуле. Имперская инфраструктура хаджа опиралась на сеть русских консульств на османской территории, и точно так же мое исследование опирается на архивы этих учреждений, прежде всего в Бейруте, Дамаске и Константинополе (Стамбуле). Архивы русского консульства в Джидде отсутствуют, а оно, вероятно, было самым важным в этой сети. Для восполнения данного пробела я собрала документы этого консульства из других коллекций, включая архивы российского Министерства внутренних дел, особенно архивы османских министерств внутренних и иностранных дел.

Чтобы узнать и представить себе, как мусульмане воспринимали хадж и участие в нем России, а также ради баланса между государственной и негосударственной точками зрения я использовала и тексты, написанные российскими мусульманами или предназначенные для них. Это статьи, письма и рекламные объявления в тюркоязычных газетах, а кроме того, рассказы непосредственных участников хаджа на старотатарском языке. Я обнаружила, что мемуары о хадже позднего имперского периода (1880–1910-х годов) особенно ценны как географические источники. Зачастую сухие и скучные, они не предназначались для развлечения рассказами об экзотических странах, а служили практическими справочниками для желающих совершить хадж. В этом качестве они содержат множество точных сведений о паломнических маршрутах и итинерариях (системах станций и стоянок) от России до Мекки. Ученые почти не занимались этими источниками, они плохо каталогизированы в коллекциях на территории бывшего СССР и еще ожидают открытия и изучения историками и исследователями религий и миграций на просторах Российской империи.

Карты маршрутов хаджа в этой книге составлены мной. Я составила их с помощью компьютерной программы ГИС (географическая информационная система), нанося на визуальную карту текстовые географические данные из мемуаров о хадже и официальных источников. У каждого из этих источников есть свои недостатки. Мемуары о хадже чаще отражают маршруты и впечатления элиты, а не более многочисленной бедноты. Официальные же отчеты о хадже бывают не слишком достоверны. Они писались русскими чиновниками, которые зачастую не могли общаться с мусульманскими паломниками и, не будучи мусульманами, не имели доступа в священный город Мекку. Эти отчеты нередко бывают детальными, но молчат о своих источниках. К началу ХХ века они становятся одинаковыми – судя по всему, некоторые русские консульские чиновники просто читали и переписывали данные из других отчетов, а не занимались местными, полевыми исследованиями структур хаджа. Сопоставляя и комбинируя данные из этих двух категорий источников, я попыталась реконструировать с максимально возможной точностью географию итинерариев и маршрутов российского хаджа в царский и ранний советский периоды.

В конце XIX века Россия стала играть в мире новую роль – покровителя хаджа, мусульманского паломничества в Мекку. Царское правительство, ссылаясь на свою политику веротерпимости, субсидировало поездки мусульманских паломников по российским железным дорогам и на специально приспособленных «хиджазских пароходах», а также создало трансграничную сеть учреждений на паломнических маршрутах из России в Аравию. Оно выпустило специальные паспорта для паломников и издало новые законы для их защиты во время дальних путешествий. К началу 1900-х годов царское правительство выстроило обширную межимперскую инфраструктуру хаджа на русских, османских, персидских и индийских территориях. Один из архитекторов этой инфраструктуры, чиновник МИДа Н.В. Чарыков, описал ее как систему «льготных пароходных сообщений через Константинополь», организованную «при деятельном участии» заграничных русских консулов ради обеспечения безопасности, комфорта и низких цен для мусульманских паломников1.

Россия, как православное государство, на первый взгляд не годилась на то, чтобы быть покровителем хаджа – одного из пяти столпов ислама и священного исламского ритуала. В императорской России правящая династия Романовых поддерживала православие как государственную религию. Православные цари претендовали на священное право царствовать, и Русская православная церковь обладала престижем и законными привилегиями «первенствующей» церкви империи. С конца XVIII века русские цари объявляли себя «защитниками» всемирного православия – в основном именно из-за этого в середине XIX века разразилась Крымская война, – что было частью саморепрезентации России как наследницы византийской имперской традиции и вписывалось в политику соперничества с Британией и Францией за влияние на христианские народы распадавшейся и слабевшей Османской империи.

Но за православной имперской риторикой царей скрывалась важная истина: Россия XIX века была не однородно православной, а мультиэтничной и мультирелигиозной империей. Таков был результат настойчивой, многовековой, начиная с XV века, русской имперской экспансии в основном на территории бывшей Монгольской империи, а также на османские и персидские земли. Крупнейшая континентальная держава в мировой истории, Российская империя около 1900 года заключала в своих границах многолюдные и внутренне разнородные христианские, буддийские, иудейские сообщества и – особенно многочисленные – мусульманские народы. Многое написано о пятимиллионном еврейском населении имперской России (благодаря сильному влиянию эмигрантов в этой научной области), но гораздо меньше внимания привлекали более многочисленные мусульмане. Перепись 1897 года показала, что мусульмане являются второй по общей численности конфессиональной группой после православных. Мусульмане имперской России не были монолитной общиной, а подразделялись на внутренние группы – в зависимости от религиозных верований и культуры, языка и географии. В их число входили сунниты и шииты, оседлые и кочевые народы и десятки этносов, говоривших на различных индоевропейских, семитских и тюркских языках. Они населяли 89 губерний и областей империи (а также полуавтономные протектораты – Бухару и Хиву), прежде всего в Поволжско-Уральском регионе и Сибири, в Крыму и на Кавказе, в Казахской степи и Центральной Азии. В начале ХХ века, на момент максимального территориального расширения империи, в подданстве «православной» России состояло гораздо больше мусульман, чем у соседней «мусульманской» Османской империи, – соответственно 20 и 14 миллионов2.

В результате впечатляющих завоеваний мусульманских стран и народов Россия оказалась интегрирована в глобальные сети хаджа. К XIX веку протяженные линии древних евразийских караванных путей, проложенных в прежние столетия, при мусульманских правителях, и долгое время служивших маршрутами хаджа в Мекку, оказались в границах Российской империи. Это сделало хадж предметом дипломатических отношений между Россией и ее южными соседями. В начале XIX века персидский и бухарский правители в порядке укрепления своей собственной легитимности и власти регулярно просили российского царя, чтобы их подданным разрешили пользоваться этими маршрутами для паломничества в Мекку. Российский царь, со своей стороны, нередко удовлетворял эти просьбы и ad hoc брал на себя традиционную историческую роль мусульманского правителя – роль покровителя и «защитника» хаджа, – обеспечивая безопасность паломников на своей территории и субсидируя их поездки в Мекку. Тем самым царь заботился о развитии экономических и дипломатических связей со своими мусульманскими соседями. Невозможно определить, сколько мусульман совершило хадж через российскую территорию до XIX века: большинство их не попало в поле зрения царских властей, слабо контролировавших обширные пространства России. Но несомненно, что масштабы хаджа были невелики. Дальние расстояния, высокие издержки, опасность и непредсказуемость путешествий ограничивали доступ мусульман в Мекку до начала эпохи модерна3.

Ситуация изменилась благодаря строительству современной транспортной сети в Российской империи. Очень быстро построенная во второй половине XIX века, после унизительного поражения в Крымской войне (1853–1856), – в рамках стремительной кампании «модернизации», нацеленной, помимо прочего, на развитие российского внутреннего рынка и внешней торговли, – эта сеть включала в себя и плотную паутину железных дорог, которая соединяла разрозненные регионы империи (радикально сокращая дистанции между ними) и сопрягалась с новейшими пароходными линиями из портов Черного моря. В России, как и повсюду, благодаря внедрению железных дорог и пароходов перестроились и ускорились существовавшие ранее схемы перемещения людей4. Ярче всего это проявилось на примере хаджа. Ранее паломничества в Мекку из России были редки, но в конце XIX века неожиданно стали массовым феноменом. Каждый год десятки тысяч мусульман, подданных царя или выходцев из Персии, Афганистана, Китая, совершали хадж через российскую территорию, большинство – через Черное море. Российские завоевания мусульманских стран и народов и революция мобильности по сути превратили империю в перекресток глобального хаджа. Чтобы управлять массовым потоком паломников, пересекающим империю и ее границы, Россия начала систематически поддерживать паломничество в Мекку.

Эта книга рассказывает, как Россия в конце XIX века взяла на себя роль покровителя хаджа в рамках более масштабных попыток управления исламом и интеграции мусульман в империю. Участие России в хадже я исследую с трансграничной точки зрения и раскрываю, каким образом в эпоху массовой мобильности имперский проект управления мусульманами и их интеграции приобрел глобальное измерение. Я оспариваю стереотипы об органически присущей царскому режиму исламофобии и о том, что русские чиновники из страха перед панисламизмом стремились блокировать движение мусульман за границу. Я показываю, что Россия в поздний имперский период по сути облегчила и даже усилила мусульманскую мобильность посредством поддержки хаджа. Я доказываю, что это делалось не только и даже не столько ради контроля над российскими мусульманами или слежки за ними в других странах, сколько в конечном счете для того, чтобы поставить на службу государству феномен хаджа как массовой миграции и использовать его в роли механизма имперской интеграции и экспансии.

Главный предмет моего внимания – инфраструктура хаджа, построенная в России между 1840-ми и 1910-ми годами и возрожденная в СССР в конце 1920-х годов. Под термином «инфраструктура» я подразумеваю не статичную структуру, а гибкую, развивавшуюся систему, которая радикально изменялась со временем, по мере того как царский режим все лучше узнавал географию маршрутов хаджа между Россией и Аравией и в связи с непрерывными изменениями итинерариев и предпочтений паломников. Она опиралась на сеть русских консульств, размещенных в узловых пунктах хаджа и вдоль популярных маршрутов из России в Мекку. К моменту максимального распространения, в начале 1900-х годов, она включала форпосты в Одессе и Джидде, Бомбее и Багдаде, Константинополе и Кербеле.

Есть искушение прийти к выводу, что идея российской инфраструктуры хаджа была выработана на встречах высокого уровня между царскими чиновниками за устланным картами столом и декретирована царями. Но это неверно. Данная идея сложилась в ходе спонтанных встреч между русскими чиновниками и мусульманскими паломниками внутри империи и в отдельных местах за границей, выросла из просьб и иногда требований мусульманских паломников о помощи в хадже со стороны русских властей. Паломники в конечном счете и определили географическую форму, которую приняла эта инфраструктура. Многие русские чиновники были вынуждены признать, что паломники сами решали, какими маршрутами ехать и стоит ли пользоваться на них услугами российского государства. Таким образом, в течение этого периода данная инфраструктура очень сильно менялась: строительство железных дорог на российской и османской территориях преобразовывало транспорт и привлекало паломников на новые маршруты, а русские власти изучали поток паломников, чтобы разработать для них новые услуги5.

До последнего времени ученые, как правило, обходили молчанием пятисотлетнюю историю российской власти над исламом, и зачастую мусульмане оставались за рамками стандартных изложений русской и советской истории6. Это пренебрежение было обусловлено отчасти практическими и идеологическими обстоятельствами научной работы в период холодной войны, из-за которых во второй половине ХХ века было почти невозможно изучать историю ислама в СССР и его предшественнице, Российской империи. Советское правительство препятствовало работе в этой области и не допускало западных исследователей ни в архивы, ни в мусульманские регионы. Многие западные историки, со своей стороны, принимали на веру советскую риторику об уничтожении религии и обращались к другим темам7. Не изучаемые специалистами, российские мусульмане выпали из поля зрения: они отсутствовали в нарративах об истории Российской империи и почти не встречались в истории ислама и европейского колониализма. Только начиная с 1990-х годов, когда СССР неожиданно распался на пятнадцать отдельных национальных государств – из них шесть с преимущественно мусульманским населением, – российские мусульмане вновь стали предметом научного изучения8.

Благодаря открытию архивов и коллекций рукописей исследователи в последние годы опубликовали работы, в которых предложили важные идеи о том, как Россия управляла своим мусульманским населением, а также о жизни мусульман под царской властью. В этих новых исследованиях были сделаны шаги к интеграции мусульман в более общие нарративы русской, советской и глобальной исламской истории9. Новые работы также вызвали среди ученых дискуссии о том, как лучше всего охарактеризовать отношения между мусульманами и государством в Российской империи. Историк Роберт Круз оспаривает стандартные «конфликтностные» подходы и доказывает, что Россия в эпоху модерна относительно успешно управляла мусульманами, не «игнорируя» и не подавляя ислам, а поддерживая его. В конце XVIII века русская царица Екатерина Великая (годы правления – 1762–1796) под влиянием идей Просвещения о религии как о полезном инструменте управления провозгласила официальную веротерпимость в отношении ислама и учредила в империи внутреннюю исламскую иерархию во главе с утвержденными государством клириками (Оренбургское магометанское духовное собрание)10. Круз доказывает, что посредством этой иерархии правительству удалось сделать ислам инструментом и институтом, облегчив как прямое государственное вмешательство в мусульманские религиозные дела, так и интеграцию мусульман в империю. По утверждению Круза, когда Россия превращала ислам в институт, она в конечном счете стремилась «запечатать границы империи» и изолировать российских мусульман от заграничных мусульман и духовных лидеров11. Ученые могут спорить о достижениях исламской иерархии, созданной российским государством, – выполняла ли она ожидаемую правителями России функцию инструмента государственного контроля над исламом и в какой мере активно сотрудничали с ней мусульмане12. Но никто не спорит о целях, с которыми она создавалась: обеспечить доместикацию ислама в России и изоляцию российских мусульман от глобальных исламских структур.

Главная цель настоящей книги – оспорить этот прямолинейный взгляд. Я доказываю, что Россия не только пыталась культивировать внутренние источники исламского авторитета и побуждала российских мусульман подчиняться государственным исламским институтам, но и поддерживала параллельно исламский институт хаджа, более того – вдохнула в него новую жизнь. В данном случае Россия отнюдь не старалась оборвать связи мусульман с внешним миром, а, напротив, содействовала их облегчению и даже расширению. Эти действия отразились в инфраструктуре хаджа, построенной российским государством в конце XIX – начале ХХ века с большими затратами и усилиями. Россия создала эту инфраструктуру в попытке поставить хадж себе на службу и извлечь из него ожидаемую выгоду для правительства и империи. Это оказалось сложной задачей: хадж, как и другие виды паломничества, был во многом спонтанным явлением, по множеству причин его ход было сложно предсказать, не говоря о том, чтобы контролировать и использовать в своих интересах. Русские чиновники зачастую были разочарованы нежеланием мусульманских паломников следовать официально объявленными маршрутами или пользоваться услугами, которые предоставляло в пути государство. Тем не менее строительство этой инфраструктуры Россией свидетельствует о том, что царские чиновники обладали комплексным пониманием хаджа и его важности для России. Некоторые видели в нем угрозу, но многие другие – выгоду. Глобальные аспекты ислама не были только лишь проблемой, с которой царское (а позже советское) правительство пыталось справиться или тем более которую пыталось устранить; это был феномен, создававший новые позитивные возможности для России, и она старалась использовать его в экономических и стратегических целях.

История того, как Россия унаследовала и усвоила традицию хаджа, – часть более общей истории глобального европейского империализма. К концу XIX века европейцы подчинили колониальному управлению бóльшую часть мусульманского мира (из мусульманских стран только Персия, Афганистан и Османская империя избежали колонизации). Каждая из ведущих империй того времени – Британская, Нидерландская, Французская и Российская – имела в подчинении больше мусульман, чем любое отдельное, независимое мусульманское государство13. И большинство паломников, появлявшихся в Мекке в конце XIX века, были жителями колоний. Их число было беспрецедентным – до 300 тысяч в год в начале 1900-х годов, что являлось следствием мировой революции мобильности, которая шла рука об руку с европейским империализмом14.

В контексте колониального мира, с внедрением железных дорог и пароходов, паломничество превратилось из небольшого по масштабам ритуала, совершаемого в основном элитариями, в массовое ежегодное событие. В нем стала доминировать сельская беднота, толпившаяся на палубах аравийских пароходов с билетами третьего и четвертого классов. Ее часто грабили алчные капитаны; такие случаи попадали в европейские новости и порождали скандалы, один из которых лег в основу сюжета романа Джозефа Конрада 1900 года «Лорд Джим»15.

Появляется все больше исследований того, как все европейские державы в XIX веке стали поддерживать хадж в рамках более общей политики аккомодации ислама в их империях. Хадж как обязательный ритуал и трансграничный миграционный феномен создавал уникальную проблему для этой политики. В отличие от других исламских институтов, таких как мечети или шариатские суды, имевшие локальный, стационарный характер и явно видимую иерархию, хадж был слабо организован, никем официально не возглавлялся и включал в себя дальние путешествия по постоянно меняющимся маршрутам, которые в основном лежали вне поля зрения и вне компетенции колониальных властей любой конкретной страны. Также колониальные власти опасались хаджа как разносчика инфекционных болезней и подрывных политических идей. Многие хотели бы уничтожить его. Власти боялись Мекки – закрытой, как и сегодня, для немусульман – как центра антиколониальной политической агитации, где мусульмане всего мира собирались якобы для сговора о восстании против европейских империй. Но, поскольку хадж для мусульман обязателен (Коран требует, чтобы каждый взрослый мусульманин, способный себе это позволить, совершил паломничество), запретить его было невозможно. В то же время колониализм с его железными дорогами и пароходами открыл доступ в Мекку, усилил привязанность мусульман к священному городу и увеличил их желание совершить хадж. В колониальную эпоху ислам во всем мире стал более «меккоцентричным», чем когда-либо ранее в истории.

Ученые, рассматривающие колониальные контексты и следующие влиятельному тезису Уильяма Роффа о «двойной угрозе», утверждают, что европейские державы поддерживали хадж, в сущности, из оборонительных соображений: чтобы сдерживать распространение холеры и панисламистских идей. Как доказывал Дэниел Брауэр, в России к концу XIX века царские власти были, по сути, вынуждены разрешить и даже поддержать хадж, следуя российской политике веротерпимости и желая предотвратить негативные для империи политические и санитарные последствия нерегулируемого хаджа16.

Но историки слишком поспешно признали сходство между империями. Если ближе взглянуть на российский случай, мы увидим, что мотивации для участия государства в хадже были сложнее, чем рассказывают в стандартных историях, и что особенности географии Российской империи придавали ситуации некоторые уникальные черты. Россия была континентальной империей с многочисленным мусульманским населением внутри границ, а не в отдаленных заморских колониях, и маршруты хаджа проходили через ее центральные, славяноязычные территории и оживленные порты на Черном море. В силу этого хадж затрагивал как внутренние, так и внешние ее интересы. Для России хадж не был делом исключительно отдаленных регионов и народов, невидимым в самой стране и не имеющим отношения к внутренним проблемам. Он был весьма заметным ежегодным событием, которое происходило в основном в пределах российских границ и в тесной связи с внутренними делами.

Цели, которые преследовала Россия, поддерживая хадж, были иными, чем у других европейских держав, и более амбициозными. В решении России поддержать хадж больше всего удивляет не то, что оно было принято для защиты от предполагаемых санитарных и политических угроз, а то, что в конечном счете оно было попыткой превратить паломничество в инструмент осуществления секулярных государственных и имперских программ. В эпоху, когда Россия одновременно старалась культивировать массовое коллективное чувство имперской принадлежности и «русскости» среди многообразных народов империи и развивать экономику страны ради финансирования реформ в общегосударственном масштабе, царское правительство взялось покровительствовать хаджу, чтобы интегрировать недавно покоренные мусульманские народы и направить заманчивые доходы в государственные закрома. С этой целью Россия организовала на государственных железных дорогах и пароходах сезонные услуги для паломников, рассчитывая направить их поток в русскую транспортную систему и заработать для казны миллионы рублей. В этом смысле российский случай больше напоминает османский, ведь султан возложил на себя сложный и дорогостоящий патронат над хаджем не только потому, что таков был его долг как правителя мусульманских священных городов и как халифа всех мусульман, но и по нерелигиозным, стратегическим соображениям, а именно: чтобы интегрировать в империю арабоязычных мусульман и обосновать присутствие османских войск в отдаленных арабских провинциях17.

В отличие от Франции и особенно Британии, у России не было ни устоявшихся коммерческих интересов, ни обширного консульского присутствия в арабских провинциях Османской империи, ставших центром соперничества европейских империй в середине XIX века. Этот регион включал в себя мусульманские священные города Мекку и Медину, а также другие важные исламские святилища и святые места в Иерусалиме и Дамаске, посещаемые в XIX веке множеством мусульман в рамках комплексного паломнического итинерария. Неудивительно, что Россия стала патронировать хадж также и по стратегическим соображениям, рассматривая его как инструмент влияния в османской Сирии, Аравии и других зарубежных зонах имперских интересов и конфликтов, где не могла претендовать ни на какие или почти ни на какие предметы интереса помимо хаджа. Поэтому в стратегическом отношении российский патронат над хаджем имел целью не столько защиту существующих интересов, сколько расширение имперского влияния России на новые части света.

История, которую я рассказываю в этой книге, раскрывает участие России в одной из великих глобальных миграций эпохи модерна. В XIX веке хадж был самым масштабным паломничеством как в мире, так и в России18. Но, при всем внимании современных ученых к разнообразным российским миграциям, хадж отсутствует в этой историографии, обычно сосредоточенной на внутренних крестьянских миграциях и в меньшей степени на массовой (главным образом польской и еврейской) эмиграции из России в поздний имперский период19. Загадочное отсутствие хаджа в историографии российских миграций служит отражением более общего явления – пренебрежения мусульманами в нарративах о русской истории. Конечно, специалисты в других областях – в основном исламоведы и антропологи из Европы, России и Японии – написали добротные труды о мусульманской мобильности, о сетях обменов и контактов в Евразии эпохи модерна. Как я показываю в этой книге, мусульмане были одной из самых мобильных групп населения в Российской империи; они были связаны с единоверцами через торговые, паломнические и образовательные сети и часто перемещались внутри империи и за ее границы. Но историки России по большей части игнорируют эти научные работы, и их еще предстоит интегрировать в историю российских миграций20.

Включив хадж в эту историю, мы сможем приступить к переосмыслению некоторых предпосылок наших теорий о моделях российских миграций и их влиянии на империю. Как выясняется, миграции были для России не только внутренним делом, а миграции за границу не всегда были переселением на постоянное место жительства. Революция мобильности в России XIX века преобразила жизнь не только русских крестьян и евреев, но и мусульманских народов империи. Когда в 1880-х годах железные дороги достигли Кавказа и Центральной Азии, мусульмане этих регионов неожиданно получили доступ не только в Мекку, но и в другие части Российской империи и всего мира. Некоторые выселились со своей родины, но гораздо большее количество людей стало ездить по железным дорогам и исследовать империю. Эти внутренние мусульманские миграции ставили перед режимом вопрос о том, чтó «видят» мусульмане – какие впечатления получают от империи, – и побуждали русские власти конструировать новые связи между мусульманами в разных частях империи в рамках политики интеграции мусульман. Не все русские чиновники усматривали в мусульманских миграциях проблему – некоторые воспринимали их положительно. Многие считали хадж не разрушительным, а созидательным миграционным феноменом, который порождает экономическую активность и потенциальные возможности внутри России, предоставляет готовые связи с другими частями мира и открывает возможности для мировой экспансии российского влияния и мощи.

Изучение хаджа также расширяет конвенциональные пространственные рамки истории Российской империи. Ее историки зачастую воспринимают пространство как данность. Они обычно рассматривают свой предмет изучения как обособленную территорию, замкнутую в формальных границах, вечно одну и ту же Россию, представленную на картезианской карте, как если бы русская история разворачивалась в аккуратном, пусть и неправдоподобном соответствии этим границам21. Такой подход удобен, но в его рамках трудно, а то и невозможно разглядеть сложные процессы, феномены и культуры контактов и обменов, преодолевавших формальные границы России. Он также не позволяет увидеть географическую сложность связей России с другими частями мира и ее участия в их делах в эпоху глобализации и массовой мобильности. Я утверждаю, что он даже укрепляет мировоззрение эпохи холодной войны, в котором неисторически отделяются друг от друга «Россия» и «Ближний Восток», из-за чего пропадают из виду целые главы имперской истории и усиливается влиятельная и ложная точка зрения, противопоставляющая Запад и Восток, христиан и мусульман и т.д.22

Границы позднеимперской России, как и других империй и государств того времени, были проницаемы, по большей части слабо охранялись и тянулись на тысячи километров. Мигранты с легкостью пересекали их, зачастую не замеченные имперскими властями. Модели и процессы этих миграций соединяли Россию с другими частями света связями, которые мы только начинаем изучать. Принадлежавшие к разным категориям, все мигранты заслуживают нашего внимания. Паломники, направлявшиеся в Мекку, – особенно полезный объект для изучения перемещений через формальные границы России, поскольку их миграции происходили в оба конца, были периодичными (привязанными к определенному времени года по исламскому лунному календарю) и потому отслеживаются сравнительно просто.

Выявляя маршруты и перемещения паломников, мы начинаем смотреть на империю по-новому, с пространственной точки зрения. «Империя» – неоднозначный термин, и здесь я применяю его к географическому пространству, иначе оформленному и более обширному, чем замкнутая территория Российской империи, как она обозначена на картах. Полезным будет позаимствовать некоторые аналитические концепции и термины у географа Дэвида Харви, который различал «абсолютное» и «относительное» пространства. Применяя эту теорию к Российской империи, мы можем сказать, что абсолютное пространство империи заключалось в ее территориальных границах, а относительное – рождалось в ходе миграции и обмена между российскими подданными, российскими местностями и народами всего мира23.

Хадж – точка входа в это относительное пространство, и он дает возможность исследовать малоизвестные аспекты того, как в течение XIX века перестраивалась Российская империя. Изучение истории хаджа напоминает нам, что позднеимперские границы России выглядели для современников иначе, нежели для нас: зачастую они не играли роли для тех, кто пересекал их (нередко не зная этого), и имели неопределенный характер с точки зрения имперских чиновников, многие из которых считали их временными. Таким образом, географические контуры России в XIX веке не были предначертаны, и империю с пространственной точки зрения нельзя просто свести к ее знакомой фигуре на карте как к ясно определенной и самодовлеющей сущности.

Реакция мусульман на участие России в хадже была неоднозначной. Листая страницы мемуаров о хадже, можно найти и похвалы, и жесткую критику. Неудивительно, что похвалы исходят в основном от мусульманской элиты, которая обладала привилегированным статусом благодаря своей службе русскому правительству и потому имела все основания одобрять русское участие. К этой элите принадлежали такие люди, как муфтий Султанов, глава Оренбургского собрания, который совершил хадж в 1893 году и на три дня остановился в русском консульстве в Джидде на обратном пути из Мекки. Рассказ Султанова полон восхвалений в адрес русского консула А.Д. Левицкого, который «оказался настолько любезным, что с удовольствием предложил остановиться в своей квартире», несмотря на вспышку холеры в Джидде и риск заражения24. Однако другие жаловались на навязчивость, грубое обращение и грабительство жадных посредников, работавших от имени государства. Один астраханский татарин-мусульманин в 1909 году советовал своим читателям избегать «нечестного» одесского муллы Сабиржана Сафарова, который работал агентом русских пароходных компаний и беспощадно охотился на бедных паломников25.

Но было бы ошибкой заключить, что мусульмане просто возмущались попытками России поддерживать хадж или активно отвергали его инфраструктуру, построенную Россией. В общем и целом большинство мусульман из России в той или иной мере использовали в своих паломничествах имперскую поддержку. Русские консульские архивы наполнены перепиской между паломниками и чиновниками консульств, откуда видно, что мусульмане регулярно обращались к консульским чиновникам за помощью в хадже: просили денег, указаний, временного жилья, медицинской помощи, отправки писем родственникам в Россию и т.д. Список просьб и требований длинен и отражает острые нужды паломников в ходе длительного и трудного путешествия из России в Аравию. Многие паломники писали русским консулам письма с благодарностью за помощь, обещали молиться за них и за царя и радовались, что являются царскими подданными и пользуются дипломатической защитой за границей.

Русские консульские чиновники зачастую воспринимали эти письма буквально, как свидетельство того, что поддержка хаджа содействует укоренению в российских мусульманах гордости за их статус российских подданных и укрепляет в них лояльность царю. Но мы должны проявить больше осторожности. Несомненно, многие мусульмане были благодарны за протекцию со стороны России во время хаджа, однако у нас мало оснований считать, что это как-то меняло их отношение к царю или империи. Их готовность пользоваться услугами Российского государства и выражения благодарности в письмах скорее свидетельствуют об изобретательном применении статуса российских подданных, когда это было удобно и когда требовалась защита или помощь.

Какие бы истинные чувства ни испытывали паломники в отношении участия России в хадже, они фактически помогали ей конструировать инфраструктуру хаджа – тем, что обращались в ее консульства, пользовались к своей выгоде услугами Российского государства и ездили на российских поездах и пароходах. К началу Первой мировой войны Россия и другие европейские державы участвовали практически во всех аспектах хаджа, даже в османской Аравии. Голландцы в Джидде организовали комплексный центр услуг «Бюро хаджа», британцы держали амбулаторию за пределами своего консульства (под руководством вице-консула – мусульманского врача из Британской Индии), а в Эль-Торе (у оконечности Синайского полуострова) и на острове Камаран (в Красном море) были организованы карантинные пункты для осмотра паломников, где служили европейские врачи и медсестры26. Большинство мусульман той эпохи сочли бы невозможным совершить хадж, не взаимодействуя с европейскими властями. Такое положение шокировало и обескураживало многих мусульманских наблюдателей, не ожидавших, что в османской Аравии их встретят европейцы. Абдюррешид Ибрахим (Абдуррашид Ибрагим), панисламистский интеллектуал и активист из России, в 1908 году прибыл на карантинную станцию на острове Камаран и удивился, когда в дверях дезинфекционного корпуса его встретила женщина-христианка. «Разве мы не на османской земле?» – спросил его столь же пораженный спутник, на что Ибрахим ответил: «Я не знаю»27.

С точки зрения Ибрахима, русское и европейское участие в хадже было ни с чем не сообразным и нежелательным: как и другие мусульманские интеллектуалы, он видел здесь противоречие с мусульманской религией, традицией и историей и слабо прикрытую попытку колонизовать османскую Аравию. Любопытно, что некоторые русские чиновники согласились бы с этим. В эпоху, когда нарастала тревога перед панисламистской угрозой для империи, так же как и страх перед эрозией привилегированного положения православия, некоторые люди требовали, чтобы царский режим прекратил участвовать в хадже и отменил его поддержку. Но это было мнение меньшинства. Большинство сотрудников режима считали, что России выгодно поддерживать хадж.

Советский режим, установившийся в России в 1920-х годах, занял такую же позицию. Подобно другим революционным режимам, советская власть строила свое новое государство отчасти на основе того прошлого, которое она официально отвергла. Поэтому большевики начали выстраивать систему собственного глобального присутствия, заново открыв маршруты хаджа через русскую территорию и возродив инфраструктуру хаджа царской эпохи.

История российского участия в хадже, рассказанная в этой книге, до сих пор не обращала на себя внимания отчасти потому, что она слабо отражена в материальной жизни региона и в архивных записях. Об османском покровительстве над хаджем нам рассказывает в основном физический ландшафт. Археологи, работающие на современном Ближнем Востоке, реконструировали маршруты хаджа эпохи Османской империи и изучили остатки старых инфраструктур, построенных вдоль этих маршрутов имперским правительством. Они изучили каменные цистерны, руины караван-сараев, родники и кладбища, что позволило восстановить разные аспекты материальной истории хаджа османской эпохи28. Российский хадж, напротив, почти не оставил физических следов. В отличие от османских маршрутов, отмеченных каменными постройками, российская инфраструктура хаджа представляла собой по сути рассеянную сеть из людей и учреждений, организованных вдоль железных дорог и на бортах пароходов; каменные здания не строились, тела умерших паломников выбрасывали в море, и они исчезали без следа, а немногочисленные существовавшие физические структуры (например, мусульманское кладбище в Одессе, где были похоронены многие паломники) были разрушены в 1930-х годах, в рамках сталинской модернизации Украинской ССР29.

В российских имперских архивах тоже непросто найти материалы по теме хаджа. Современные государственные архивы обычно содержат богатые и глубоко упрятанные источники по истории человеческой мобильности, и российские архивы не исключение. Русские чиновники XIX века, как правило, воспринимали отсутствие мобильности и непроницаемые границы как желаемую норму. Поэтому хадж, подобно другим формам мобильности, привлекал их внимание в качестве потенциального нарушения локального порядка (и в качестве источника потенциальных возможностей), и они производили горы документов о нем30. Но, несмотря на обильную документированность, хадж фактически «похоронен» в российских архивах, поскольку рубрики каталогизации отражали внимание царских чиновников к границам, местным проблемам и оседлому населению, а позже – марксистское мировоззрение советских архивистов31. Так как участники хаджа перемещались в пространстве, государственные источники неизбежно фрагментированы.

Для реконструкции этой истории я собрала источники из архивов и коллекций на территориях бывших Российской и Османской империй. Опираясь на эти собранные в единый комплекс источники и фрагменты, данная книга расширяет границы нашего понимания российской имперской географии царской эпохи и интегрирует Россию в историю глобализации, где ею долго и незаслуженно пренебрегали.

В 1848 году русский подданный по имени Касым Мамад умер в Аравии во время хаджа – ежегодного мусульманского паломничества в Мекку. Мамад был уроженцем Южного Кавказа, региона, недавно покоренного Россией в войнах с Османской империей и Персией. Большинство мусульман той эпохи ездили в Мекку по суше, и подобно им Мамад проделал долгий путь с караваном – процессией людей и животных. Он избрал тот же маршрут, каким на протяжении веков ходили мусульмане с Кавказа, сунниты и шииты. Он проследовал через Восточную Анатолию и Северную Сирию в Дамаск – пункт отправления одного из огромных имперских караванов в Мекку, которые ежегодно спонсировал османский султан32. Но в отличие от своих предков Мамад проезжал через османские земли не как персидский подданный, обязанный платить османские налоги и подчиняться османским законам, а как новоиспеченный русский подданный, обладающий экстерриториальными привилегиями и защитой со стороны русских дипломатов на османской территории33.

После смерти Мамада его наследники на Кавказе обратились к русским чиновникам, чтобы те расследовали обстоятельства потери 300 рублей, крупной суммы, которую Мамад доверил на хранение погонщику верблюдов в Дамаске. Наследники Мамада хотели вернуть ее. В прежние времена им пришлось бы обращаться к османским судебным властям в Дамаске, которые столетиями имели полномочия продавать с аукциона имущество множества паломников, умиравших на хадже, и передавать выручку законным наследникам34. Местный русский губернатор перенаправил дело генерал-губернатору в Тифлисе (Тбилиси), а тот – русскому послу в Константинополе. В течение следующих двух лет русский генеральный консул в Сирии изучал вопрос о собственности Мамада. При помощи местных османских чиновников генеральному консулу удалось найти того самого погонщика верблюдов – богатого жителя Дамаска, османского подданного по имени Хаджи аль-Эсмер – и привлечь его к местному, дамасскому исламскому суду. Здесь, под присягой перед османским судьей, аль-Эсмер подтвердил, что хранил деньги Мамада, и засвидетельствовал, что вернул их спутникам последнего – эти двое фигурировали в судебных документах как русские подданные и мусульманские армейские офицеры с Кавказа. После этого генеральный консул вернул дело в Тифлис, русскому генерал-губернатору – для дальнейшего расследования35.

История Мамада и борьбы наследников за возвращение его имущества иллюстрирует гораздо более общий исторический сдвиг, имевший масштабные последствия: к середине XIX века в результате развития глобального империализма хадж все больше подпадал под европейское влияние и контроль. Это явление не имело прецедентов. Паломничество в Мекку от самых его истоков в VIII веке, с рождения ислама, совершалось под патронатом мусульманских правителей, через мусульманские страны и при поддержке мусульманских властей по дороге. Конечная цель паломников – священные города Мекка и Медина – были (и остаются) закрытыми для немусульман. Медленные перемены начались в XVI веке, когда европейцы исследовали Индийский океан и другие части Азии, завоевали некоторые мусульманские страны и приобрели влияние или прямой контроль над большими районами вдоль традиционных маршрутов хаджа36. По мере роста европейских колониальных владений рос и интерес европейцев к хаджу и их влияние на него.

Россия была уникальной европейской империей в том отношении, что правила мусульманами уже с XV века, и история ее участия в хадже была одной из самых продолжительных. В XVI веке Московская Русь завоевала бывшее монгольское Астраханское ханство и укрепилась на главном караванном пути между Центральной Азией и Меккой37. Дальнейшая экспансия империи на юг и восток – в Северное Причерноморье, Крым, Кавказ и Центральную Азию – добавила миллионы новых мусульманских подданных к уже и так огромному и внутренне разнородному населению и включила паутину древних караванных путей в границы России.

Мусульмане Евразии веками ездили в Мекку через эти страны, по этим маршрутам. Многие пересекали под парусами Черное море и присутствовали в Стамбуле (Константинополе) на церемонии султанской инвеституры при отправлении имперского паломнического каравана из османской столицы. Другие, и в их числе Касым Мамад, шли на юг через Кавказ и присоединялись к имперским караванам, отправлявшимся из Дамаска или Багдада. Третьи следовали караванными путями через афганские и индийские земли и садились на корабли, плывшие по Индийскому океану в Аравию38. Этот поток продолжился и фактически усилился после российских завоеваний, когда в середине XIX века появились железные дороги и пароходы, превратившие Российскую империю в средоточие глобальных маршрутов и потоков паломников.

В результате имперских завоеваний Россия унаследовала традицию хаджа и должна была решить, что с ней делать. Хадж, как один из пяти столпов ислама и обязанность для мусульман, нельзя было просто запретить или приостановить. Кроме того, он предоставлял России возможности управлять мусульманами и властвовать над ними, а также осуществлять государственные и имперские программы. Чтобы подчинить хадж государственному влиянию и контролю, в XIX веке Россия начала его поддерживать. Эта поддержка вначале осуществлялась спонтанно и эпизодически, проводясь в рамках российской политики консолидации систем управления во вновь завоеванных мусульманских регионах. Но в течение XIX века хадж превратился в массовое ежегодное событие, и интерес России к нему усилился, а государственная поддержка стала систематической. Периодически цари объявляли о запрете хаджа в империи, особенно во время войн и эпидемий, и царские чиновники часто высказывали опасения по поводу политических и экономических аспектов паломничества, но в целом с середины XIX века Россия проводила политику патроната над хаджем39.

Поддерживая хадж, Россия не просто старалась контролировать паломничество или регулировать проблемы, порожденные этим массовым миграционным движением. Скорее она хваталась за новые – созданные имперскими завоеваниями – возможности, чтобы подключиться к глобальной исламской сети и превратить хадж в механизм имперской интеграции и экспансии. Это делалось в рамках более общего процесса, шедшего в России с конца XVIII века и, более того, во всех европейских империях в течение XIX века, – процесса институционализации ислама и исламских практик европейскими колониальными правительствами в целях реализации имперских программ40.

Адаптация хаджа не могла протекать легко. С самого начала этот проект провоцировал недовольство и двойственное отношение. В отличие от русского православного паломничества в Иерусалим, которое царское правительство также начало поддерживать в XIX веке, правительственная поддержка хаджа не была централизованно организуемым процессом и цари никогда не высказывались в ее пользу публично41. Эта полусекретность отражала опасения, широко распространенные среди царских чиновников, что государственная поддержка хаджа обидит благочестивых православных подданных империи и высшее священство Русской православной церкви, которая обладала верховенством и привилегированным положением как «первенствующая» церковь империи и правящей династии. Решение о поддержке хаджа выросло на базе постепенно сложившегося консенсуса внутри правительства. Он заключался в том, что Россия больше выиграет от поддержки хаджа, чем от его игнорирования или запрета. Но перед Россией как перед немусульманской империей встала уникальная задача: убедить мусульман, чтобы они признали ее покровительницей хаджа, следовали указанными государством маршрутами и подчинялись его правилам.

Несмотря на эти проблемы и сложности, в течение XIX и начала XX века Россия построила трансимперскую инфраструктуру хаджа, которая тянулась на тысячи километров и поддерживала десятки тысяч паломников, ежегодно перемещавшихся между Россией и Аравией. Многие российские мусульмане критически относились к участию царского правительства в организации хаджа, но большинство в той или иной мере опиралось на эту инфраструктуру в своем паломничестве. Она строилась на базе той расширенной сети российских консульских учреждений на османской и персидской территориях, которая явилась результатом экстерриториальных привилегий, приобретенных Россией по мирным договорам в конце XVIII века. Созданная инфраструктура свидетельствовала о радикальных изменениях в составе населения страны и в отношениях с соседними мусульманскими государствами, а также об изменившемся внешнеполитическом положении России после завоевания некоторых мусульманских стран.

История превращения России в покровительницу хаджа началась на Кавказе. Этот регион с преимущественно мусульманским населением в первой половине XIX века был мало-помалу аннексирован Россией в результате непрерывных захватов и войн. Там на фоне продолжавшейся войны с мусульманским антиколониальным сопротивлением на севере и в попытках консолидировать имперскую власть в регионе царские чиновники в 1840-х годах начали организовывать координированную трансграничную службу помощи русским подданным, ехавшим в Мекку популярным сирийским маршрутом – через османский Дамаск. Царские власти на Кавказе, сотрудничая с русскими консульскими чиновниками, незадолго до того размещенными в Сирии, организовали логистическую, финансовую и судебную поддержку небольшому числу паломников, проезжавших через османскую территорию, – вероятно, те исчислялись сотнями в год. Касым Мамад как представитель мусульманской элиты, тесно связанной с формирующейся царской администрацией на Кавказе, был одним из типичных клиентов этого раннего патроната.

На этом первом примере организации трансграничного патроната над хаджем в России видно, что царские власти хорошо понимали стратегический потенциал хаджа. Россия хотела установить прочную власть на Кавказе и расширяла свое дипломатическое присутствие и политическое влияние в османской Сирии – в зоне соперничества европейских империй в первой половине XIX века. И на Кавказе, и в Сирии русские чиновники брали на себя патронат над хаджем с целью консолидации русской власти в своих регионах и в ходе этого процесса вырабатывали новую политику русского империализма, действовавшего через исламские сети.

Завоевание Россией Кавказа было поворотным моментом в ее истории. Много написано о широкомасштабных трансформативных последствиях этого завоевания для империи – о том, как оно подарило России «Восток», который следовало цивилизовать, позволило ей воспринимать себя как колониальную империю, подобную европейским соперницам, и создало новое удаленное от центра имперское пограничье, куда правительство стало ссылать нежелательных лиц42. Это завоевание также на новый лад интегрировало Россию во внешний мир – посредством сети человеческой мобильности, соединявшей страны и народы Кавказа с другими частями мира. Кавказ XIX века служил мостом между Россией на севере и персидскими и османскими землями на юге и являлся местом пересечения древних караванных путей, по которым веками передвигались торговцы, путешественники и паломники.

В первой половине XIX века Кавказ оставался центром евразийских потоков хаджа. Мы видим это, сличая документы из архивов внешней политики России. В этих архивах находятся многочисленные прошения от мусульманских правителей Центральной Азии и Персии о том, чтобы царское правительство позволило их подданным ездить в Мекку по традиционным маршрутам – через русские степи и Кавказ. Из этих случаев видно, что южная экспансия России в значительной мере превратила хадж в дипломатический вопрос взаимоотношений с соседними мусульманскими странами, чьи правители стремились сохранить старые маршруты в Мекку открытыми для своих подданных, что было вопросом собственного престижа правителей и их политической легитимности.

В начале 1800-х годов Россия предоставила иностранным мусульманам свободный доступ на эти маршруты согласно ряду договоров с персами и османами. В некоторых случаях МИД даже организовывал и субсидировал поездки для представителей мусульманской элиты из Центральной Азии. Эта практика имела небольшой масштаб, но все же была важна. Она показывает, что Россия не пыталась закрыть эти маршруты и запретить хадж через территорию империи, а брала на себя неформальную роль «покровителя» паломников и их маршрутов в своих дипломатических сношениях с мусульманскими соседями. В этом отношении русские цари действовали ad hoc точно так же, как мусульманские монархи начиная с VIII века: они претендовали на роль хранителей традиции и сетей хаджа в своих империалистических целях. В эпоху, когда Россия стремилась развить торговые отношения с Персией и Центральной Азией, ее практика поддержки иностранных паломников была, несомненно, мотивирована экономическими и стратегическими интересами43.

Местные мусульмане, новоиспеченные подданные царя, жившие на Кавказе, представляли иной случай. Русская политика в отношении к этим внутренним мусульманам прошла через три стадии. В качестве новой владелицы Кавказа Россия сначала пыталась запретить хадж. В 1822 году царь Александр I официально запретил хадж для мусульман данного региона – по инициативе своего доверенного военачальника на Кавказе, А.П. Ермолова. Это была в первую очередь мера безопасности. Ермолов, подобно колониальным чиновникам во всех других мусульманских регионах, подозревал в хадже «тайную» деятельность, питавшую мусульманский «фанатизм». Борясь с мусульманскими восстаниями на Северном Кавказе в начале 1820-х годов, он тревожился, что хадж питает это сопротивление и что под личиной паломников на самом деле скрываются торговцы оружием и османские агенты. В письме к русскому министру иностранных дел Карлу Нессельроде в январе 1822 года Ермолов отмечал, что многие мусульмане Кавказа ежегодно совершают хадж через османскую территорию, и предупреждал – это несомненно укрепляет их лояльность султану и решимость бороться с русской властью44.

Царь Александр I неохотно вводил запрет хаджа. Он беспокоился, что мусульмане будут недовольны ввиду провозглашенной в России веротерпимости, но соглашался на запрет как на временную меру безопасности. Ермоловские власти официально объявили запрет на всем Кавказе в начале 1822 года, угрожая нарушителям конфискацией имущества в казну и высылкой в центральные губернии России45. Нерешительность царя говорит о том, что чиновникам иногда было трудно примирить официальную российскую политику веротерпимости, введенную царицей Екатериной Великой в конце XVIII века ради укрепления социального контроля и стабильности империи, с более общими соображениями безопасности государства, особенно когда дело касалось паломничества к святым местам за границей.

Российский запрет хаджа на Кавказе продержался недолго, потому что не работал. Вопреки ему мусульмане продолжали уезжать с Кавказа в Мекку, некоторые – при помощи русских чиновников, которых зачастую легко было подкупить. В 1823 году Ермолов жаловался своему офицеру в Дагестане (на Северном Кавказе), что «многие мусульмане» из его региона оказываются на Южном Кавказе с проездными документами от местных русских властей, позволяющими совершать хадж вопреки запрету46. Вдобавок этот запрет создавал затруднения для иностранных мусульман. Вскоре после его введения МИД стал получать многочисленные жалобы от персов и бухарцев, которые неожиданно обнаружили свои маршруты через Кавказ перекрытыми. Нессельроде неоднократно напоминал Ермолову, что «ни в каком случае» нельзя применять запрет к иностранным мусульманам, «кои будут следовать через Россию на поклонение»47.

Запрет хаджа также затруднял попытки царских чиновников воспитывать в мусульманах лояльность и кооптировать их элиту в ряды растущей русской администрации на Кавказе. Когда высокопоставленные мусульмане жаловались на запрет, русские чиновники пытались оправдывать его как благодетельную меру, направленную на защиту российских подданных мусульман от нападений на османских дорогах, и как предупреждение о «трудностях и опасностях, сопряженных с сим путешествием при нынешних смутных обстоятельствах Турции»48. Но русские чиновники быстро увидели, что мусульмане понимают истинную суть запрета и выражают недовольство этой попыткой колониальных завоевателей ограничить их религиозную практику, а тем самым – нарушить провозглашенную в России политику терпимости к исламу. В неуклюжем письме от 1824 года исламский судья (кадий), представлявший общину даргинцев (один из крупнейших этносов Северного Кавказа), пожаловался на запрет хаджа, и Ермолов признал, что не имеет права «воспрещать людям выполнять обязанности, религией на них возлагаемые», а потому не имеет и полномочий запрещать мусульманам совершать хадж. Он просил кадия воспринимать запрет как меру, направленную на защиту русских подданных от османских злоупотреблений по дороге, «чему был не один пример горестный», и заверял его, что «тотчас открыты будут пути»49.

Столкнувшись с растущими требованиями мусульман о допуске в Мекку, Ермолов объявил запрет хаджа «неудобным» и отказался от него. Он принял модель регулирования хаджа, выстроенную колониальными чиновниками в других частях света – и, несомненно, под влиянием их колониальных практик, о которых Россия собирала информацию через свои иностранные консульства, – и отошел от запретительной политики50. В январе 1826 года Ермолов выпустил новые правила и инструкции по выдаче мусульманам паспортов для поездки в Мекку. Он приказал царским чиновникам на всем Кавказе собирать сведения о заявителях, пожелавших получить проездные документы, и давать разрешения только «благонамеренным мусульманам». Ермолов признавал, что намерения проще установить в случае знатных лиц, о чьих политических предпочтениях русские власти в общем знали. «Простолюдины», чья лояльность оставалась загадкой, должны были представить рекомендательное письмо из своего уезда, чтобы получить подорожную до Тифлиса. Приехав в Тифлис, мусульмане должны были отчитаться непосредственно перед Ермоловым, который записывал их имена в регистрационную книгу и выдавал заграничные паспорта51.

Ермолов рассуждал так: вынуждая мусульман обращаться к русским властям за паспортами для поездки в Мекку, чиновники смогут определять, каково «количество выезжающих на поклонение», и получат «некоторое соображение о количестве вывозимых ими денег, ибо путешествие сие немалых стоит обыкновенно издержек»52. Этика и направленность новых ермоловских правил хаджа соответствовали более масштабному предприятию, которое было поручено Ермолову как главнокомандующему на Кавказе, – созданию централизованной рациональной русской государственной администрации посредством изучения местных социальных иерархий, посредством категоризации народностей и выявления видных местных деятелей, подходящих для кооптации в аппарат. В решении Ермолова также следует видеть неотложную меру безопасности. Отмена запрета хаджа, проведенная на фоне мусульманских восстаний по всему Северному Кавказу и возобновленной войны с Персией, когда мусульманские ханства Южного Кавказа также восстали против русской власти, была, несомненно, попыткой успокоить недовольство и восстановить веру мусульман в терпимость России к исламу53.

В 1840-х годах произошла дальнейшая перемена в русской политике в отношении хаджа. В этом десятилетии русские власти на Кавказе начали поддерживать его. Данная перемена также была результатом изменившегося геополитического положения России в более обширном регионе, а именно – следствием ее растущего интереса к соседней османской Сирии и вовлеченности в ее дела. Эта история вмешательства империи в османские внутренние дела зачастую рассказывается в рамках истории российской внешней политики как часть нарратива о «восточном вопросе» – европейские державы XIX века обычно применяли данное выражение к проблемам, которые были порождены дезинтеграцией Османской империи и, как результат, соперничеством европейских стран за контроль над бывшими османскими территориями. Но этот сюжет был также тесно связан с историей русского управления исламом и интеграции мусульманских народов на Кавказе.

В 1830-х годах Сирия оказалась в центре конфликтов, возникших в Османской империи между великими державами. Одна из крупнейших османских арабских провинций, она включала полностью территории нынешних Сирии, Ливана, Израиля/Палестины и Иордании, а также небольшую часть современной Турции. Временная потеря османами контроля над этим регионом вызвала в Сирии политическую нестабильность и породила в европейцах страх перед коллапсом османской власти в регионе, а с ней и постнаполеоновского «баланса сил» в Европе.

Сирия переживала смуту с 1831 года, когда ее оккупировали войска Мухаммада Али – отложившегося от османов наместника Египта. Используя слабость османов – империя только что уступила огромный кусок Балкан грекам, которые восстали и основали собственное государство, – Мухаммад Али захватил Сирию, стремясь выкроить свою собственную империю из османских арабских провинций.

Египетская оккупация Сирии продолжалась все 1830-е годы и открыла регион для беспрецедентного европейского проникновения. Стремясь заручиться поддержкой европейцев в своем имперском проекте, Мухаммад Али поощрял коммерческую экспансию европейских торговцев в регион и приглашал христианских миссионеров. Ради защиты своих растущих интересов в Сирии, европейские державы добились у Мухаммада Али разрешения открыть сети консульств и продвигались на территории, долгое время закрытые для них османами по религиозным соображениям. Во время египетской оккупации европейцы открыли свои первые консульства в Иерусалиме и Дамаске – двух городах, священных для мусульман, и в Джидде – на Аравийском полуострове, недалеко от священных городов Мекки и Медины. В 1839 году Россия открыла новое консульство в Бейруте, оживленном торговом порту и развивающемся узле европейской дипломатии в Сирии54.

В 1840 году османы покончили с египетской оккупацией, выиграв длительную войну при помощи британских войск. Но после восстановления османского контроля над регионом европейское присутствие продолжало усиливаться. Европейские державы, приобретя опорные пункты в Сирии, стали расширять свое влияние внутри нее. Их присутствие в Сирии и окрестных регионах было связано с более обширными структурами и обусловливалось как внешне-, так и внутриполитическими интересами. Британия владела значительными торговыми сетями с центром в Багдаде и желала защитить их, а также свои континентальные пути сообщения с Индией, проходившие через Сирию и Месопотамию. Франция, переживавшая в 1840-х годах разгар промышленной революции, нуждалась в Сирии из-за шерсти и шелка для своих новых фабрик. Россия, со своей стороны, была больше озабочена безопасностью, учитывая близость Сирии к ее, России, юго-западным границам (расстояние между Тифлисом и Алеппо – около тысячи километров). Каждая из держав – Британия, Франция и Россия – опасалась, что в случае падения Османской империи одна из соперниц постарается заполнить вакуум и колонизовать османские территории55.

Учитывая эти более общие имперские интересы, европейские державы в течение 1840-х годов усиливали свое присутствие в османской Сирии и конкурировали друг с другом за влияние на местные народы. Хотя интересы держав были в первую очередь стратегическими, они выражали их по большей части в религиозных терминах. Стандартные научные нарративы описывают, как европейские «христианские» империи стремились подорвать османский «мусульманский» контроль над подвластными ему христианскими народами, ссылаясь на гарантированные османами по международным договорам права, называемые «капитуляциями», и злоупотребляя ими. Хотя большинство жителей Сирии были мусульманами (около 90% – суннитами), ее также населяли крупнейшие в империи компактные группы христиан. Они исчислялись сотнями тысяч и практиковали крайне разнообразные обряды и традиции. Под предлогом «защиты» христианских «единоверцев» в Сирии от гонений со стороны мусульманских соседей европейские консулы вмешивались в религиозные дела местных христиан, а державы строили в Иерусалиме и вокруг него инфраструктуры поддержки своих христианских подданных, посещавших в качестве паломников Иерусалим и окрестные святые места56.

Россия, видимо, имела особое преимущество в этом состязании империй, поскольку крупнейшая христианская община в Сирии также исповедовала православие (православными были около трети всех христиан в регионе)57. На должность русского консула в Бейруте МИД после тщательного отбора назначил грекоязычного православного российского подданного, уроженца Османской империи по имени Константин Базили. Министерство надеялось, что Базили завоюет доверие грекоязычного духовенства православных церквей в Сирии. В качестве бейрутского консула Базили также официально отвечал за помощь русским православным паломникам, которые обычно прибывали в Бейрут или Яффу по морю, а затем по суше отправлялись в Иерусалим. Но это был скорее предлог для открытия нового русского консульства, чем реакция на неотложную потребность. Не многие русские православные совершали паломничество в Иерусалим: по оценке русского посольства в Константинополе – лишь несколько сотен в год58. Конечно, некоторые не попадали в посольские отчеты, но таких вряд ли было много. Ехать из России в Сирию было далеко, дорого и опасно, и, в отличие от хаджа, православное паломничество не было обязательным. Однако царское правительство было заинтересовано в росте православного паломничества, которым подкреплялись бы российское присутствие в Сирии и российские претензии на интересы в ней. Царское правительство стало поощрять своих православных подданных к паломничеству в Иерусалим, субсидируя их поездки и организуя вспомогательные учреждения по дороге, в Иерусалиме и вокруг него.

В течение 1840-х годов царское правительство организовало православную Русскую духовную миссию в Иерусалиме с заявленной целью поддержки православных паломников и местных православных церквей. В конце XIX века правительство участвовало в финансировании русского Императорского православного палестинского общества, которое построило сеть учреждений для православных паломников на маршрутах из России в Святую землю. Эта история оставила следы, и до наших дней наблюдаемые в физическом ландшафте Иерусалима: луковичные главы русских православных церквей на Елеонской горе и так называемое Русское подворье за пределами иерусалимского Старого города – комплекс зданий, построенных при участии царского правительства для помощи русским православным паломникам. (Сегодня часть этого комплекса занята израильскими государственными учреждениями59.)

Российская поддержка православного паломничества в Иерусалим была частью развивающейся стратегии усиления влияния в Сирии через религиозные структуры. Как вскоре обнаружили царские власти, Россия была связана с Сирией не только через православных, но и через другие группы подданных. Вся сложность отношений России с Сирией становится видна, когда читаешь подряд архивы бейрутского консульства, внимательно присматриваясь, с какими случаями Базили имел дело в первые годы службы русским консулом. Обнаруживается много дел с участием российских армян и евреев, приезжавших в Иерусалим и другие места османской Сирии с паломническими и торговыми целями, а также, в случае евреев, на постоянное место жительства. Кроме того, в архивах отражены попытки царских властей увеличить российское землевладение и присутствие в Иерусалиме, заявляя права на здания, которыми в этом городе веками владела Грузинская православная церковь60. Самое же удивительное, что в бейрутских архивах имеются дела и переписка, касающиеся российских подданных мусульман и их связей с данным регионом. По большей части это новые русские подданные с Кавказа, едущие через Сирию в Мекку и обратно.

Сирия в XIX веке была центром глобальных маршрутов хаджа благодаря дамасскому каравану. Это был один из двух имперских паломнических караванов, спонсируемых османскими султанами. Второй отправлялся из Каира, и оба существовали издавна. Оба каравана организовали мамлюки в XIII веке, а затем, после завоевания арабских стран в XVI веке, унаследовали османы. Поддержка двух имперских караванов была частью роли «покровителей» хаджа и священных городов Мекки и Медины, взятой на себя османскими султанами61. Поддержка эта стоила османским султанам гигантских средств и усилий, но ожидалась от них как от мусульманских правителей, контролирующих мусульманские святые места. Имелись у султанов и стратегические мотивы. Сурайя Фароки в своей работе о хадже при османах доказывает, что для них патронат над хаджем служил также механизмом интеграции разбросанного и внутренне неоднородного мусульманского населения империи и поддержания военного присутствия в отдаленных арабских провинциях62.

Ради безопасности паломники, ехавшие в Мекку по суше, старались присоединиться к одному из этих караванов. Дамасский караван, пожалуй, был престижнее. Он выезжал из Стамбула, где османский султан исполнял публичную церемонию инвеституры при его отправке. С караваном ехал церемониальный паланкин (махмаль) – пустое деревянное кресло на спине верблюда, закутанное в шелк с цитатами из Корана, символ султанской власти, – а также «имперские кошели» (сурре). В состав сурре входили щедрые суммы денег и дары от султана народу и чиновникам в Дамаске, Иерусалиме, Мекке и Медине, а также придорожным бедуинским племенам пустыни63.

Чтобы сделать караван хаджа имперским институтом и «краеугольным камнем османской власти» в Дамаске, османы начиная с XVI века выстроили масштабную инфраструктуру его поддержки. В частности, возвели величественный паломнический комплекс Теккия в центре Дамаска: с мечетью и бесплатной столовой, с лавками по продаже припасов на дорогу, таких как сбруя, попоны и зерно, и с огороженной площадью для молитв во внутреннем дворе комплекса, предназначенной только для паломников64.

В пустыне между Дамаском и Меккой османы построили для защиты караванного пути цепь крепостей, колодцев и цистерн, проникавшую глубоко в Хиджаз. Для обеспечения безопасности по дороге они разместили вдоль нее войска и щедро одаривали зерном кочевые бедуинские племена, чтобы те не нападали на караваны. Они титуловали наместника Дамаска «главой хаджа» (амир аль-хадж) и поручили ему ежегодно заготавливать все необходимое для каравана и вести его в Мекку и обратно. Они также организовали в Дамаске новые церемонии в честь отправки каравана: пышное шествие через город с османскими войсками и музыкантами и доставку в караван махмаля и сурре чиновниками из Стамбула65.

В результате этих усилий формировался гигантский караван людей и животных, описанный одним свидетелем как «передвижная администрация»66. Помимо многих тысяч разноязычных паломников во главе с начальником каравана, он включал в себя воинский эскорт, свой собственный суд и казну, торговцев, османских чиновников, отвечавших за сложную логистику каравана, и армию служителей, в том числе «факелоносцев», которые посменно шли впереди каравана по ночам с фонарями в руках67.

В конце XVIII и начале XIX века дамасский караван ежегодно включал не менее 50 тысяч паломников из окрестных арабских стран, Анатолии, Персии, Центральной Азии и с Кавказа68. В хорошие годы он обеспечивал паломникам безопасный проход через пустыню в Мекку и обратно. Но в период войны или голода маршрут становился незащищенным, учащались атаки бедуинов, и были годы, когда караван застревал в Дамаске. Во время девятилетней египетской оккупации Сирии османы потеряли контроль над караваном. В 1832 и 1833 годах караван не покидал Дамаска из-за местных восстаний и неспособности египтян обеспечить безопасность на маршруте. Затем, между 1834 и 1839 годами, участок караванного пути между Дамаском и Меккой контролировали египтяне; они ввели новые процедуры и церемонии, а отвечать за них поручили своим собственным чиновникам69. Только в начале 1840-х годов, после ухода египетских войск из Сирии, османы начали восстанавливать контроль над дамасским паломническим караваном и возобновили традиционные церемонии.

Но все равно в 1840-х годах дамасский караван как институт переживал упадок. С каждым годом численность паломников снижалась: с десятков тысяч в год в начале века до всего лишь 2 тысяч в 1850 году. Тому были две причины. Во-первых, с развитием всемирного пароходного сообщения паломники начали отказываться от традиционных караванных путей в Аравию в пользу морских. Во-вторых, после ухода египетских войск из Сирии османы много лет боролись за восстановление порядка в регионе и за повышение налогов с местного населения до уровня, необходимого для финансирования паломнического каравана. Поскольку нападения на паломников продолжались и распространялись слухи об опасностях, поджидающих в дороге, многие мусульмане стали искать альтернативные маршруты в Мекку. В декабре 1840 года караван не вышел из Дамаска в намеченный срок, поскольку османы не смогли обеспечить безопасный проход через пустыню. Тысячи паломников застряли в Дамаске, вынужденные либо отправиться в долгий обратный путь, либо целый год дожидаться в городе следующего сезона хаджа70.

Историки пишут об опустошительных для Дамаска последствиях упадка караванов: экономика этого города веками основывалась на обслуживании паломников71. Но другим следствием были открывшиеся перед Россией и иными европейскими державами возможности наращивать участие в хадже через новые консульства в Сирии. Особенно богатые возможности открылись перед Россией и Францией, связанными с Сирией и дамасским караваном через свои мусульманские народы Кавказа и Алжира соответственно. В 1840-х годах обе страны начали организовывать через консульства поддержку своих подданных, совершавших хадж по сирийскому маршруту, и вмешиваться в османскую организацию дамасского каравана72.

Будучи ведущим русским дипломатом в Сирии, Базили занялся делами хаджа в Дамаске в декабре 1840 года. Он знал, что среди тысяч паломников, застрявших в городе, есть много русских подданных, а также немало «именитых» персидских паломников с документами из русского консульства в Табризе, даровавшими им дипломатическую защиту со стороны России. Когда глава персидской группы обратился в бейрутское консульство за помощью, Базили связался с новоназначенным османским наместником в Дамаске, Неджиб-пашой, попросил его оказать покровительство этим паломникам и предупредил, что среди них есть знатные лица, чья безопасность заботит персидское правительство. Одновременно Базили в письме к главе персидской группы предложил официально жаловаться на все возможные «обиды» в консульство через агента, которого послал в Дамаск и «уполномочил» обращаться к османскому наместнику от имени персов73. А тем временем пытался перенаправить русских и персидских подданных из Дамаска через Каир, прося местных османских чиновников гарантировать их «безопасный проход» из Дамаска в Бейрут и напрямую обращаясь к главе каравана в Дамаске с просьбой передать паломникам этот новый план. Некоторые мусульмане по собственной инициативе стали писать Базили из Дамаска, прося помочь добраться до Мекки. В этих прошениях отражены некоторые из опасностей, подстерегавших паломников на сирийском маршруте того времени из-за неспособности османов обеспечить безопасность. Также они демонстрируют, что некоторые мусульмане с Кавказа начали использовать в тяжелых обстоятельствах свой новый статус русских подданных и обращаться в русские консульства за помощью в хадже74.

Среди тех, кто в ту зиму искал помощи у Базили, была группа мусульман из Казикумуха, мусульманского ханства в Дагестане, которым тогда правила назначенная русскими ханша75. Они путешествовали по суше, пешком и верхом, в составе небольшого каравана из двадцати человек. Их дело, хранящееся в толстой папке в архивах бейрутского консульства, содержит яркие детали, характеризующие личности паломников и условия, в которых те совершали хадж. Подобно многим участникам паломничества в Мекку той эпохи – незадолго до начала эры современного транспорта, сделавшего хадж доступным для мусульман любого происхождения, – это были представители элиты, имевшие все необходимые средства и связи для столь долгого путешествия. Группа образовалась вокруг трех мулл (исламских юрисконсультов), которых жена местного хана вызвала из их деревень и попросила совершить хадж от имени ее самой, хана и их сына. Она выдала им из своей казны подарки для раздачи чиновникам в мусульманских священных городах и отрядила семнадцать своих слуг для помощи в путешествии. Также она организовала для них выписку паспортов у русского главнокомандующего в Тифлисе, И.Г. Головина. Он «тепло» принял их в своей штаб-квартире в Тифлисе, выдал им добавочные дары и заграничные паспорта и отпустил следовать своей дорогой.

Караван из двадцати человек выехал из Тифлиса в Дамаск в октябре 1840 года, проехал через Эрзурум и через месяц прибыл в Алеппо. На полпути между Алеппо и Дамаском они оказались внезапно атакованы и ограблены бедуинами, которые «появились ниоткуда», пешие и конные, вооруженные копьями, дубинами и ружьями. Бедуины похитили все – деньги, одежду, паспорта, сушеные продукты и лошадей, – убили восемь человек и серьезно ранили остальных. Двенадцать выживших нашли убежище в Дамаске и там узнали, что неподалеку есть русское консульство, после чего трое из них немедленно отправились в Бейрут, к Базили, за помощью. В первом письме к Базили, переданном лично через дверь консульства, они напомнили, что его «долг» состоит в защите их как «подданных царя», и попросили сделать одно из трех: приехать в Дамаск и походатайствовать за них перед османским наместником, или послать за помощью в Константинополь, к русскому послу, или послать за ней обратно, в Тифлис, – к русскому главнокомандующему. Они не имели ни денег, ни проездных документов и писали Базили: «Мы голодны и раздеты, и мы умрем, если вы не поможете»76.

Базили немедленно взялся за это дело. Он принял трех паломников, появившихся у дверей консульства, и предоставил им жилье и пищу на несколько дней. Через консульского агента он послал денег выжившим паломникам в Дамаске и написал им, заверяя, что их дело будет «особо рассмотрено» Неджиб-пашой. Сообщив о преступлении градоначальнику Дамаска (мюсселиму), Базили просил его обеспечить выжившим безопасность в его городе. Параллельно он связался с русским послом в Константинополе В.П. Титовым, и тот добился, чтобы османское правительство выдало султанский приказ Неджиб-паше с предписанием расследовать дело «дагестанских паломников» и наказать разбойников-бедуинов. Наконец, написав напрямую Неджиб-паше, Базили напомнил ему о «двойном титуле» наместника Дамаска и главы каравана и просил его «исполнить свой долг», «рассудив по справедливости» дело дагестанских паломников, поименованных в султанском приказе77.

В течение девяти месяцев дело дагестанских паломников было разрешено. В итоговом отчете послу Титову Базили рассказал, что Неджиб-паша послал в пустыню войска, нашел виновных бедуинов и отобрал у них 425 верблюдов в виде возмещения. Когда же вскоре подошло время следующего хаджа, Базили отправился в Дамаск проследить за продажей верблюдов с публичного аукциона и за выплатой денег дагестанским паломникам через местный исламский суд (махкеме). Базили заверил Титова, что его усилиями паломники не имели дела с исламским судом – ввиду их иммунитета как российских подданных – и что он «скрупулезно» избегал вмешиваться в раздел денег: паломники разделили их сами поровну, «согласно законам своей веры»78.

Поскольку ходили слухи, что дамасский караван в этом году может снова не отправиться, Базили организовал для этих двенадцати дагестанских паломников участие в каирском караване. За счет консульства он переправил их всех из Дамаска в Бейрут, на несколько дней предоставил им кров и пищу, а затем отправил пароходом в Египет. В виде финального жеста доброй воли он дипломатической почтой послал письма их родственникам на Кавказе, заверяя, что паломники находятся в безопасности и направляются в Мекку79. Годом позже, находясь в Египте в ожидании парохода в Россию, они написали Базили письмо, в котором благодарили за помощь, сообщали, что молились в Мекке за него и за царя и что все они благополучно совершили поездку, кроме одного, похороненного в Джидде80.

Занимаясь делом дагестанских паломников, Базили исполнял свой долг русского консула по обеспечению дипломатической защиты подданных царя на османской территории. Согласно мирным договорам XVIII века («капитуляциям») Россия, как и другие европейские страны, была вправе открывать консульства на османской территории «повсюду, где имеет интересы», и ее подданные обладали экстерриториальными привилегиями81. В частности, они были свободны от османских налогов и законов. Ученые чаще всего вспоминают об этих договорах в связи с православными подданными России, но в действительности «капитуляции» относились ко всем русским подданным на османской территории, независимо от религии. Согласно османским источникам, некоторые российские мусульмане начали пользоваться этими привилегиями, как только получили их в конце XVIII века. В османских архивах хранятся прошения от русского посла в Константинополе в защиту российских мусульман, которые жаловались на притеснения со стороны османских чиновников во время хаджа82. Базили в качестве бейрутского консула регулярно предоставлял юридическую помощь русским подданным всех вероисповеданий, поддерживал их перед османской властью, когда они бывали жертвами преступлений, и выступал арбитром в их финансовых сделках с османскими подданными.

Но все же видно, что ради этих паломников с Северного Кавказа Базили предпринял экстраординарные усилия. Он помогал им, хотя у них не было документов, подтверждающих русское подданство, и вопреки тому, что они пренебрегли предупреждениями со стороны царских чиновников об опасности хаджа в этом году – «через воюющую страну». А его настойчивые требования выследить и наказать разбойников-бедуинов, хотя и привели к успеху, дорого обошлись османским властям в Дамаске. Ближе к концу этой истории раздраженный Неджиб-паша жаловался Базили, что тот «вышел далеко за пределы своих обязанностей» и расследование уже стоило османскому правительству гораздо больше, чем паломники потеряли при нападении83.

Из переписки по этому делу видно, что Базили усматривал в поддержке дагестанских паломников стратегический интерес. Он написал Титову, что «расточал» заботу о них отчасти потому, что они принадлежали к «дому прославленного Аслан-хана, князя Казикумуха в Дагестане»84. Базили хорошо знал Кавказ. Перед назначением в Сирию он служил на Кавказе в комитете МИДа, созданном с целью разработки плана управления регионом. Он знал из первых рук, как русское правительство стремится усмирить восстания и установить контроль над преимущественно мусульманским Северным Кавказом, выявляя и кооптируя в русскую администрацию лояльную мусульманскую знать85. Внимание Базили к этому конкретному случаю и его письма Титову свидетельствуют о том, что, помогая этой группе паломников, он учитывал более общие интересы империи и что на его решение повлияли усилия, предпринимаемые в то время русским правительством для организации устойчивого управления на Кавказе.

Случай дагестанских паломников демонстрирует нам контуры нарождавшейся российской политики патроната над хаджем, основанной на новых сложных геополитических обстоятельствах и взаимных интересах русских чиновников на Кавказе и в Сирии и мусульман Кавказа. В период, когда Россия стремилась консолидировать свою власть на недавно завоеванном Кавказе и усилить влияние в османской Сирии, царские чиновники в обоих регионах стали считать, что поток паломников, связывающий эти территории, стратегически полезен и заслуживает культивации.

Русский главнокомандующий на Кавказе И.Г. Головин и его преемники в начале 1840-х годов начали выборочно поддерживать хадж, предоставляя паспорта и особые услуги – субсидии, дары, сопровождение, в некоторых случаях полную оплату хаджа – знатным мусульманам, выбравшим службу в русской администрации или поклявшимся в верности России86. Пример паломников из Казикумуха вписывается в эту модель патроната над хаджем как колониальной стратегии консолидации лояльности мусульман. В то же время за границей, в Сирии, Базили начал негласно расширять масштаб поддержки хаджа. Он нанял в Дамаске неофициального консульского агента, местного грекоязычного торговца по имени Леонидас Телатинидис, чтобы тот рекламировал услуги соседнего, бейрутского консульства паломникам с Кавказа, проезжавшим через город, и помогал им «устраивать дела»87.

Некоторые кавказские мусульмане с удовольствием ссылались на свой новый статус русских подданных и прибегали к услугам русской консульской сети в Сирии, но делали это, несомненно, из прагматических соображений. В период политической нестабильности в Сирии, когда османы неоднократно терпели неудачи с обеспечением традиционных маршрутов и охраной паломников, Базили и его агент в Дамаске предлагали последним поддержку, необходимую для совершения священного религиозного ритуала. Такие отношения были взаимовыгодны: предлагая паломникам государственную поддержку и позволяя обращаться в русское консульство, а не искать помощи у османских чиновников и институтов, Россия получала возможность лучше узнать, а то и проконтролировать поток паломников между Кавказом и османской территорией и обосновать усиление своего дипломатического присутствия в Сирии.

В течение 1840-х годов Россия увеличила масштаб поддержки паломников в Сирии. В 1845 году открылось новое консульство в Алеппо, а главное – в 1846 году еще одно консульство в Дамаске. Оба города служили узлами на основных маршрутах мусульман между Кавказом и Меккой, и новые консульства работали под надзором Базили. С их открытием МИД по сути формализовал практику, которая существовала уже много лет, и поставил поддержку хаджа во главу угла российской миссии и политики в Сирии. Эти консульства и их услуги были для России в новинку: они дали начало систематическим попыткам координировать трансграничный патронат над хаджем, применению паспортов для картографирования и регулирования потока паломников между Кавказом и Меккой и новой политике использования хаджа для интеграции мусульман в империи и расширения русского влияния за границей. Также их создание было поворотным пунктом в истории хаджа в Дамаске. Впервые немусульманское государство утвердило себя в качестве патрона и защитника мусульманских паломников в Сирии, напрямую участвуя в деятельности паломнического каравана и ведя дела о наследстве умерших паломников.

Дамаск был священным городом и для православных, и для мусульман, его посещали те и другие, но Россия открыла там свое вице-консульство в расчете на мусульман. Это видно из распоряжений Базили, адресованных Телатинидису по случаю официального назначения того вице-консулом. В «Инструкциях» от 1846 года Базили указал Телатинидису, что его «главная обязанность» – защита русских подданных, едущих через Дамаск в паломничество к святым местам, в большинстве своем «мусульман суннитского и шиитского обряда» с Кавказа. Телатинидис как русский вице-консул должен был приветствовать и принимать мусульманских паломников по приезде их в город, регистрировать паспорта и предоставлять список этих людей главе дамасского каравана, чтобы тот мог оказывать им «действенную защиту» во время «изнурительного путешествия»88.

Решение открыть русское вице-консульство в Дамаске не было следствием внезапного наплыва паломников с Кавказа в Сирию. Невозможно судить, сколько в точности русских подданных паломников перемещалось между этими регионами в тот период. Некоторые записаны в документах бейрутского консульства, но множество других, несомненно, не связывалось с консульством и путешествовало безвестно для русских властей по своим древним маршрутам и при поддержке исторически сложившихся мусульманских сетей. Ученые зачастую утверждают, что в эпоху до железных дорог и пароходов хадж совершали в основном высокопоставленные мусульмане. Однако это спорно. Развитие современной правительственной административной сети в России к середине XIX века и увеличившиеся в объеме данные о миграциях населения выявляют, помимо прочего, наличие более сложных и притом явно давних моделей хаджа. Например, на Северном Кавказе чиновники отмечали, что многие паломники из Дагестана бедны, путешествуют пешком по хорошо известным караванным путям и в своем долгом и трудном пути промышляют тем, что нанимаются слугами к богатым паломникам89. Впрочем, как бы то ни было, численность паломников с Кавказа, выбиравших сирийский маршрут в Мекку, вероятно, снижалась: распространялись слухи об опасностях дороги, и паломники стали предпочитать морские пути из Черного моря в Красное или откладывали хадж.

Не было это решение – открыть вице-консульство России в Дамаске – продиктовано и проблемами, которые создавали паломники в данном городе, или опасениями из-за их действий. В инструкции Телатинидису о «поддержании порядка» среди российских паломников Базили отметил, что они, по его наблюдениям, «в основном спокойны и добропорядочны»90.

Открытие русского вице-консульства в Дамаске скорее было связано с изменением политики на Кавказе. К началу 1840-х годов русские власти, не способные подавить мусульманские восстания по всему Северному Кавказу, становились все больше озабочены хаджем. Они плохо представляли, сколько мусульман на Кавказе совершают паломничество, какими маршрутами и что это за люди. Подобно европейским чиновникам в других колониальных контекстах, многие из русских чиновников воспринимали хадж как тайную практику, питавшую мусульманский «фанатизм», и Мекку как центр антихристианской пропаганды. Многие считали, что хадж подпитывает мусульманское антиколониальное сопротивление на Кавказе. Особенно тревожились русские чиновники из-за возможного влияния паломников, вернувшихся из хаджа, на их общины. Чиновники понимали, что паломничество совершают многие знатные лица, что обладатели титула «хаджи» (т.е. совершивший хадж) пользуются в своих общинах большим уважением и что мусульмане часто выбирают их местными политическими лидерами. Если бы эти паломники радикализовались в ходе хаджа, то могли бы оказать на свои родные мусульманские общины мятежное, радикализующее влияние91.

Предлагалось, в частности, остановить поток паломников за рубеж, назначив запретительно высокую цену за паспорт. В 1842 году военный министр А.И. Чернышёв хотел ввести суровую пошлину в 50 рублей за все паспорта для отъезжающих в Мекку, чтобы снизить число паломников. Но эта мера оказалась непопулярной и неисполнимой – мусульмане жаловались на ограничение свободы вероисповедания, а сама пошлина нарушала действовавшее паспортное законодательство. Тогда главнокомандующий А.И. Нейдгардт высказал идею следить за российскими паломниками. В 1843 году он предложил министру иностранных дел Нессельроде послать одного из «доверенных» мусульманских офицеров с Кавказа в Мекку «специальным агентом», который информировал бы русскую администрацию на Кавказе о том, чем паломники занимаются в Мекке и пытаются ли иностранные мусульмане «внушить» им идеи, «вредные» для царского правительства. Нессельроде согласился, что было бы «желательно» послать русского агента в Мекку, но усомнился, что османы позволят России присутствовать в «священном для мусульман месте»92.

Когда в 1844 году наместником Кавказа был назначен М.С. Воронцов, правительство взялось за дело по-другому. Оно начало активно поддерживать хадж с Кавказа, чтобы установить над ним государственный контроль. Согласно двум царским указам, от 1844 и 1845 годов, паспорта для мусульман, направлявшихся в Мекку, стали бесплатными (нужно было заплатить только 50 копеек за бланк). В то же время русские чиновники на Кавказе стали опрашивать местное мусульманское духовенство о паломнических маршрутах в Мекку, имея в виду «укрепление» зарубежной сети русских консульств и агентов, предоставлявших «защиту» мусульманским паломникам. Из этих опросов выяснилось, что некоторые мусульмане, как сунниты, так и шииты, все еще предпочитают сирийский маршрут через Дамаск альтернативному морскому пути через Трабзон, Стамбул и Каир93. Дамасское вице-консульство стало для русских властей на Кавказе чем-то вроде разведывательного учреждения, с которым консультировались по вопросам заграничного потока паломников по главному маршруту между Кавказом и Меккой.

Поддерживая хадж между Кавказом и Сирией, русские чиновники не пытались поощрять его. Напротив, Воронцов предписывал местным властям на Кавказе «ограничивать» количество паспортов для проезда в Мекку и выдавать их только тем, за кого могли бы поручиться уездные начальники в плане надежности и отсутствия «вредоносных намерений» в отношении русского государства94. Главная цель заключалась в том, чтобы больше мусульман обращалось за российскими паспортами и, таким образом, царские власти на Кавказе имели бы больше информации о том, кто совершает хадж и по каким маршрутам. С точки зрения русских чиновников, паспорта имели две важные функции. Во-первых, служили механизмом выявления влиятельных знатных лиц, которых можно было бы привлечь в русскую администрацию. Нессельроде в отчете царю убеждал того в необходимости выдавать бесплатные паспорта для проезда в Мекку, поскольку это позволит русским властям на Кавказе выявлять и «привлекать к Правительству влиятельных лиц из числа тех, кои возвращаются из Мекки»95. Во-вторых, русские чиновники использовали паспорта еще и для слежки. Они записывали туда подробности о маршрутах, запланированных паломниками, а затем связывались с русскими консульствами на этих маршрутах и просили их отслеживать паломников и рапортовать на Кавказ об их деятельности96.

Этот прагматичный план сопрягался с более широкой программой Воронцова по сотрудничеству с местной мусульманской знатью Кавказа и по кооптации ее в русскую армию и администрацию. В то же время он отражал растущую тревогу перед хаджем как перед угрозой для безопасности. В 1846 году Воронцов получил надежные сведения, что имам Шамиль, вождь мусульманского восстания на Северном Кавказе, сообщается с мусульманским духовенством в Османской империи и получает от него помощь через суннитских паломников, каждый год отправляющихся из Дагестана в Мекку. Власти на Кавказе тревожились, что через сети хаджа поддерживаются «тайные и вредоносные сношения» между Кавказом и османскими территориями, но полагали, что для русского правительства «невозможно» запретить этот «важный обряд» религии или даже отговорить мусульман от его совершения. Они организовали для хаджа новую паспортную систему, чтобы картографировать и изучить маршруты паломников и поставить хадж под контроль и надзор со стороны русских учреждений97.

Через несколько месяцев после открытия вице-консульства в Дамаске Базили написал Титову, что паломники с Кавказа уже сильно зависят от услуг Телатинидиса. Так было, несомненно, из-за того, что османы все еще не могли обеспечить безопасность сирийского маршрута. 1846 год был катастрофическим для дамасского каравана. Голод заставил бедуинов разграбить запасы пищи и воды для каравана по его дороге через пустыню, а когда дамасские власти послали в пустыню чиновника с провизией для каравана, на него тоже напали. Это нападение подняло цены на фураж для животных на рынках вдоль караванного пути, и погонщикам пришлось требовать с паломников больше денег за наем верблюдов. Сотни паломников погибли при нападении и после него, многие от голода; погибли также сотни лошадей и верблюдов. После возвращения каравана в Дамаск многие русские подданные обратились к Телатинидису с жалобами на «грабеж» со стороны погонщиков верблюдов на обратном пути и просили его передать их жалобы османскому наместнику98.

Базили видел в зависимости мусульман от нового дамасского вице-консульства признак больших перемен. Он отмечал, что всего несколько лет назад большинство мусульманских паломников с Кавказа, проходя через Дамаск, «не осмеливались» объявлять себя русскими подданными, поскольку страшились возможной реакции местных «фанатиков». Признавая, что в этом году паломники вынуждены были просить помощи Телатинидиса из-за опасной и нестабильной ситуации, Базили также претендовал на то, что его, Базили, постоянные усилия по поддержке паломников – «в особенности примечательное наказание бедуинов», напавших на караван из двадцати казикумухцев, – «переменили» отношение мусульман к России. Он писал Титову, что ныне мусульманские паломники, проезжающие через Сирию, «с гордостью носят звание русских подданных», «прославляют» имя царя и «заботу правительства империи об их благе». Были даже «подслушаны разговоры» некоторых паломников «в гостиницах и кофейнях Дамаска и Бейрута» – те открыто обсуждали с местными мусульманами «преимущества» подданства России и сравнивали свою благополучную жизнь под российской властью с «анархией» и беспорядком в османских провинциях99.

Вице-консул Телатинидис, предлагая услуги российским мусульманским паломникам и регистрируя их паспорта в своем вице-консульстве, имел возможность собирать данные о потоке паломников с Кавказа, в некотором смысле занимаясь разведкой. Он хранил подробные сведения о паломниках, приходивших к нему за помощью, – записывал имя, возраст, номер паспорта (если таковой был) и место жительства, – и писал ежеквартальные отчеты о потоке паломников, которые переправлял Воронцову через русское посольство в Константинополе. Эти отчеты снабжали Воронцова и власти на Кавказе ценной информацией о русских подданных – мусульманах, находящихся под их управлением: о географии заграничных маршрутов хаджа, о знатных мусульманах, с которыми паломники встречались в Дамаске, об отношении к ним османских знатных персон, о грабежах, нападениях на паломников, об их смертях в пути и о статусе их имущества100.

Базили, работая в близком контакте с Телатинидисом, предоставлял услуги российским паломникам в Дамаске, конкурируя с османскими чиновниками и учреждениями, с организованными вокруг хаджа сетями, с местной индустрией услуг для хаджа и в некоторой степени замещая их. Он предлагал паломникам отдавать деньги и ценности на сохранение в дамасское вице-консульство. Также он рекламировал услуги вице-консула по улаживанию наследственных дел тех многих паломников, которые умирали во время хаджа. В 1846 году Базили с удовлетворением отмечал «первый пример», когда паломники предпочли обратиться к русскому вице-консулу, а не в исламский суд, в деле о наследстве русскоподданного паломника, умершего во время хаджа. Этот паломник, родом с Северного Кавказа, умер в Дамаске до выхода паломнического каравана, и Телатинидис вел его дело. Он забрал в консульство имущество покойного и договорился со знатными лицами из его попутчиков, что передаст имущество законным наследникам согласно исламскому праву. Базили писал, что паломники «по своей инициативе» добивались вмешательства Телатинидиса, и видел в этом признак того, что они «доверяют больше ему, чем османским властям в Дамаске». Он отметил, что османские власти были раздосадованы потерей этой «традиционно выгодной» роли, но не могли не признать, что русский агент имеет законное право улаживать это дело101.

Веками служившие важным источником доходов для османского государства, дела о наследстве быстро стали для русских консульских чиновников одним из главных вопросов хаджа, а также частью системы услуг по экстерриториальной правовой защите русских подданных102. Напомним, что русский подданный Касым Мамад умер в Мекке в 1848 году, оставив нерешенным вопрос о судьбе крупной суммы денег, отданных на хранение дамасскому погонщику верблюдов, и в результате Базили и Телатинидис два года расследовали дело об этом имуществе. Архивный экземпляр дела о наследстве Мамада внезапно обрывается, так что мы не знаем, как оно в конце концов решилось и удалось ли наследникам получить те 300 рублей. Но, как бы то ни было, этот пример хорошо иллюстрирует реакцию мусульман на растущее участие России в событиях хаджа того времени. Судя по случаю с имуществом Мамада, к концу 1840-х годов мусульманские паломники регулярно обращались к русским консульским чиновникам в Сирии за помощью в делах о наследстве. Базили отмечал в переписке с другими чиновниками, что в прошлом вел «много» дел, подобных делу Касыма Мамада, и решал их быстро103.

Впрочем, ясно и то, что многие мусульмане по-прежнему опирались на османские структуры и избегали русского консульства или обращались в него только в случае серьезных проблем. Дело Мамада отняло у Базили так много времени – почти два года, – потому что ни он, ни Телатинидис не имели никаких документов об этом человеке. Мамад не зарегистрировался в вице-консульстве по приезде в Дамаск и оставил свои деньги у османского погонщика верблюдов, а не у вице-консула. Базили жаловался послу Титову, что им с дамасским вице-консулом очень трудно защищать права российских мусульман, если те не регистрируют в консульстве свои платежи и сделки. Базили был огорчен, что многие мусульмане до сих пор не регистрируются в русских консульствах в Алеппо и Дамаске, учрежденных «для защиты интересов русских подданных», и многие не извещают консулов о своих деловых и торговых предприятиях. Из-за этого Базили было трудно разбирать такие дела, как случай Мамада, – требовавшие длительных расследований, которые дорого обходились русским консульствам104.

Царские чиновники на Кавказе желали побудить мусульман совершать хадж через официальные российские каналы – получая паспорта и регистрируясь в заграничных консульствах – и всерьез восприняли жалобы Базили. Они решили, что многие мусульмане не регистрируют своих сделок у русских консулов из-за незнания об этой «необходимой формальности», и постарались лучше информировать отъезжающих паломников о доступных консульских услугах и о том, как важно доводить до сведения русского консула или агента информацию о своем местопребывании и сделках с османскими подданными. В 1851 году наместник Кавказа приказал своим подчиненным требовать с мусульман, выезжающих в Персию и Османскую империю, чтобы те привлекали к своим сделкам русских консульских агентов, и этот приказ был также направлен русским дипломатическим служащим в Персии и послу в Константинополе105.

К началу 1850-х годов чиновники, занимавшиеся хаджем на Кавказе и в Сирии, разошлись во мнениях, стоит ли расширять сеть поддержки мусульманских паломников на более отдаленные османские территории. Это видно по разногласиям между Воронцовым и Титовым по поводу предложения организовать русское консульство в Мекке. Такую идею выдвинул один из российских мусульман – из-за тяжелых страданий, пережитых российскими паломниками в 1850 году. Тогда, во время хаджа, который Базили назвал «худшим хаджем за много лет», в Мекке, Медине и их окрестностях вспышка холеры унесла 20–30 тысяч паломников. Вследствие неверных решений «беспечного» главы дамасского каравана, который настоял, чтобы караван двигался под проливным дождем, несколько русских подданных во время перехода через пустыню погибло. «Уже много лет паломнический караван не возвращался в таком жалком и несчастном состоянии», – писал Базили Титову в ежегодном отчете106.

Базили не знал точно, сколько русских подданных умерло в дамасском караване 1850 года. Некоторые попали в Мекку через Каир и не регистрировались ни у него, ни у Телатинидиса. В их число входила группа паломников из Дагестана, которые обратились за помощью к Телатинидису, когда караван достиг Дамаска. Они жаловались, что погонщики верблюдов потребовали двойной оплаты тяжелого перехода через пустыню. Телатинидис передал их жалобы османским властям в Дамаске и добился у них «справедливости». Один из паломников по имени Ибрахим-бек Махмудоглу, впечатленный этой поддержкой, по дороге домой остановился в Бейруте для встречи с Базили. Махмудоглу рассказал, как страдали он и его спутники и как им помог Телатинидис, и предложил Базили, чтобы Россия организовала консульство в Мекке107.

Титов, стремившийся к усилению российского присутствия в османских арабских провинциях, согласился с планом послать в Мекку русского агента. Он представил этот план османскому великому визирю в Стамбуле как средство России «защитить интересы ее подданных в Аравии». Если судить по его переписке с другими русскими чиновниками, Титов начал воспринимать хадж как главный вопрос соперничества между Россией и Францией на османских арабских территориях. Он указал, что Франция в Алжире поддерживает своих мусульманских паломников, ежегодно предоставляя им бесплатный проезд на пароходе до Джидды108. И всего год назад, в 1850-м, Титов хвалил Базили за его «гениальный» план захватить здание рядом с храмом Гроба Господня в Иерусалиме под предлогом размещения российских мусульманских паломников. В одном меморандуме от 1850 года Титов предупредил Нессельроде, что Россия должна поскорее захватить это здание – прежде, чем французы займут его для своих собственных мусульманских паломников из Алжира, чтобы те останавливались там по пути в Мекку109.

Повсюду, от Багдада и Джидды до Бомбея, русские военные чиновники стали ссылаться на долг России «защищать» своих мусульманских паломников как на оправдание для открытия новых русских консульств в зонах стратегических интересов и внешнеполитического соперничества между империями. Например, русский офицер Е.И. Чириков предложил открыть консульство России в Багдаде, где британские линии сообщений с Индией пересекали маршрут хаджа с Кавказа. Он прибыл в этот османский город в 1849 году в составе международной комиссии по демаркации послевоенных границ между Персией и Османской империей. Находясь в Багдаде, Чириков обнаружил множество мусульманских паломников с Южного Кавказа на пути в Мекку и к различным шиитским святилищам. По его оценке, их было не меньше 6 тысяч человек в год. Многие из них обращались к русским сослуживцам Чирикова за помощью в сношениях с «местными властями»110.

Что касается предложения Титова послать русского агента в Мекку, то османский великий визирь намекнул, что его правительство не позволит России назначить официального консульского агента, но может разрешить держать в Мекке «кехайя» из числа кавказских мусульман, предпочтительно суннита. Его работа заключалась бы в том, чтобы представлять своих единоверцев перед властями в Мекке, вести наследственные дела умерших паломников и «защищать» паломников от эксплуатации местными жителями. После этого Титов переслал свое предложение Воронцову, представив его как реакцию на бедствия, пережитые паломниками за год до того, и признавая, что у наместника Кавказа есть основания беспокоиться за подданных в его зоне ответственности. Он добивался ответа Воронцова на этот план111.

Воронцов получил предложение Титова как раз тогда, когда разными способами пытался отвратить мусульман от совершения хаджа и других паломничеств за границу, к шиитским святым местам в Персии и Османской империи, прежде всего в Мешхед, Неджеф и Кербелу. Одна из стратегий заключалась в том, чтобы отговаривать мусульман, запросивших паспорт, от поездки, выражая озабоченность благополучием их семей, покидаемых на долгое время. Воронцова тревожил, в частности, устрашающий масштаб потока паломников и его потенциальный рост в будущем. Он признавал, что из-за трудности и дороговизны поездки сравнительно немногие мусульмане каждый год отправляются в хадж. Но отмечал, что общее количество мусульман на Кавказе огромно и российская политика веротерпимости не позволяет отклонять прошения о поездке в Мекку, а потому хотел, чтобы численность паломников по крайней мере оставалась низкой112.

У Воронцова были и экономические мотивы. Он провел расследование и выяснил, что мусульманские паломничества обходятся весьма дорого: по меньшей мере в 200 рублей до Мекки, в 100 – до Кербелы и 40–50 – до Мешхеда. Многие паломники тратили на путешествие «последние копейки», оставляя свои семьи без средств и создавая проблемы для царской администрации. Пароходы упростили и ускорили плавание через Каспийское море из Баку и Ленкорани, и шииты «толпами» стали совершать паломничество в Мешхед, где, согласно рапортам чиновников Воронцова, набирались «фанатизма и ненависти к христианам». Воронцов беспокоился, что из-за большого числа мусульман, совершавших эти паломничества, правительство в их отсутствие лишается налогов113.

Воронцов отклонил предложение Титова из соображений стабильности на Кавказе. Он писал Л.Г. Сенявину, начальнику Азиатского департамента МИДа: «Мне известно, что большинство русских подданных, совершающих хадж, происходят с Южного Кавказа, и я часто размышлял над тем, чтобы разместить русского агента в Мекке». Но он не видел никаких резонов для особого покровительства над религиозной практикой, которая имела «неудобные» политические следствия и внушала мусульманам «ненависть к христианам». Подобно колониальным чиновникам всех европейских стран, Воронцов опасался хаджа во многом из-за статуса Мекки как города, закрытого для немусульман, что заставляло подозревать в хадже прикрытие для тайных политических организаций и причину радикализации мусульман. Непохоже, чтобы у Воронцова были свидетельства связи между хаджем и мусульманским антиколониальным сопротивлением на Кавказе. Напротив, в другом письме примерно того времени он признавал, что «до сих пор по секретным наблюдениям над поведением и действиями возвращающихся оттуда» не было выявлено «каких-либо вредных от того последствий»114.

Титов соглашался, что тревоги Воронцова обоснованны в его местных условиях, но отстаивал свой план послать русского агента в Мекку и аргументировал это более общими соображениями. В письме к Нессельроде от июня 1851 года Титов доказывал, что распространение на Мекку зоны российского патроната над хаджем поможет интегрировать российских мусульман в империю и даже ослабит их «фанатизм». Центральную роль в его аргументах играли суровые физические испытания во время хаджа и неспособность османов обеспечить паломникам безопасность, о чем он хорошо знал из отчетов своих консульских чиновников в Сирии. Титов описывал хадж в условиях, существовавших тогда в Османской империи, как один из самых неудобных и разорительных религиозных ритуалов для большинства совершавших его мусульман. Он утверждал, что если позволить российским мусульманам при таких условиях предпринимать хадж через османские территории, то это поможет «нейтрализовать» жажду мусульман совершать его, ослабит «фанатизм» и «дух противоречия», особенно когда мусульмане увидят, какие услуги предлагает паломникам на османской территории «христианское правительство». Он приводил в пример Дамаск: у мусульманских паломников с Кавказа складывалось более благоприятное впечатление о России после получения помощи от российского вице-консула в Дамаске115. Титов по сути доказывал, что Россия может и должна взять на себя новую роль – покровительницы хаджа, поскольку это пойдет на благо империи. Это поможет России интегрировать недавно покоренные мусульманские народы, сопротивляющиеся русскому владычеству, позволит расширить зону влияния на османской территории и подорвать существующий престиж султана и его влияние на российских мусульман.

В течение всего XIX века человеческая мобильность оказывала воздействие на политику и географические контуры империй во всем мире. Это заключение занимает центральное место в нескольких недавних работах, где показано, что империи в значительной степени строились на базе миграционных моделей и движущихся человеческих тел – торговцев, миссионеров, трудовых мигрантов и других людей, а значит, оформлялись под давлением снизу. В этих работах предлагается взгляд, альтернативный стандартным рассказам об империестроительстве, в которых подчеркиваются завоевания и описываются централизованные, направленные сверху вниз процессы116.

В России государственный патронат над хаджем был для правительства одним из способов осуществлять новые имперские программы поверх унаследованных сетей мобильности. Этот патронат начался в малом масштабе на Кавказе и в Сирии, где русские власти открыли для себя хадж как важную сеть, соединявшую данные регионы, и подключились к нему, преследуя свои собственные империалистические цели. Кроме того, завоевание Россией Кавказа было не просто приобретением новых земель и народов для империи. Это завоевание изменило Российскую империю, связав ее с Османской, а также с другими государствами мира новыми и стратегически важными связями.

Россия в итоге не стала завоевывать Сирию и иные арабские страны, находившиеся под властью османов, но начиная с 1840-х годов планомерно усиливала в этих странах свое влияние и присутствие на локальном уровне, выстраивая новые имперские транспортные структуры вдоль маршрутов хаджа. Российская поддержка хаджа началась как реакция на нужды и запросы мусульман, возникшие из-за хаоса и политической нестабильности в османской Сирии и неспособности османского правительства обезопасить сирийский маршрут. Этот импульс исходил в основном снизу, от перемещений индивидуальных, отдельно взятых кавказских мусульман по традиционным путям в Мекку через османские земли и обратно в Россию. В свою очередь, это перемещение тел порождало в умах царских чиновников, наблюдавших данный поток и соприкасавшихся с ним, новые идеи о связях России с соседней Османской империей и о новой имперской политике, выстроенной вокруг хаджа.

Таким образом, новая стратегическая реальность стимулировала появление нового вектора российского империализма. Отняв в первой половине XIX века Кавказ у османов и персов, Россия установила контроль над регионом, тесно связанным с Меккой через Сирию. В тот же период Россия расширяла свое консульское присутствие в Сирии в рамках соперничества с Британией и Францией в Османской империи. По мере разворачивания этих двух процессов русские чиновники на местах, на Кавказе и в Сирии, начали воспринимать эти регионы как взаимосвязанные, как историческую зону взаимодействия и обмена, в основном благодаря сети маршрутов хаджа, соединявшей их, и потоку паломников, перемещавшихся между ними.

В итоге Россия не открыла консульства в Мекке – вероятно, из-за противодействия османов этой идее. Но идея Титова об усилении российского влияния за границей через сети хаджа была воспринята. Во второй половине XIX века Россия создала систему новых консульств и учреждений на главных маршрутах хаджа между империей и Аравией. Главную роль в этой развивающейся сети поддержки хаджа играло основанное в 1891 году российское консульство в Джидде – морском транспортном узле по пути в Мекку. Как и предлагал Титов, первым руководителем российского консульства в Джидде стал мусульманский подданный царя – доверенный татарин-посредник, ранее служивший режиму в Туркестане, – который имел доступ в Мекку и мог выступать представителем власти для российских паломников внутри священного города.

В течение следующих десятилетий, по мере того как поток паломников из России возрастал благодаря подъему современного транспорта и завоеванию Туркестана во второй половине XIX века, России предстояло создать разветвленную систему патроната над хаджем, связавшую империю с Аравией. Российская инфраструктура хаджа соединяла Тифлис и Дамаск, Ташкент и Одессу, Джидду и Бомбей – отдаленные друг от друга места, ранее почти или совсем не контактировавшие. Как мы увидим, эта инфраструктура страдала от запутанных внутренних конфликтов, но в то же время была неотъемлемой частью российского империализма конца XIX – начала ХХ века.

Во второй половине XIX века хадж в России стал массовым явлением благодаря имперской экспансии России и созданию государством современных транспортных сетей. Российское завоевание Туркестана радикально увеличило численность мусульман в империи – примерно на 7 миллионов человек. Мусульмане отныне составляли 15% населения империи и были второй по численности конфессией в России после православных117. В то же время быстрое строительство общеимперской железнодорожной сети и появление новых пароходных линий, берущих начало в портах Черного моря, привели к непредвиденному последствию: Мекка стала доступнее для мусульман из России и всей Евразии. Россия строила свою современную транспортную систему, преследуя экономические и стратегические цели – индустриализацию, стимуляцию торговли, интеграцию регионов империи, укрепление границ, – но это не мешало мусульманам использовать систему в своих собственных целях. В России, как и в других странах, мусульмане увидели в современном транспорте новый и лучший способ добраться до Мекки118.

К 1880-м годам десятки тысяч мусульман ежегодно совершали паломничество в Мекку через российские территории и черноморские порты, забросив свои старые караванные пути через Османскую империю, Персию и Индию. Эти мусульмане, привлеченные повышенной безопасностью, комфортом и скоростью, стали ездить в Аравию и обратно на российских поездах и кораблях. Они отправлялись не только с российской территории, но также из Бухары и Хивы, Персии, Афганистана и Китая. В Одессе, главном порту России на Черном море, внезапный приток евразийских паломников был настолько значителен, что привлек внимание шарифа Мекки в отдаленной Аравии. Шариф, будучи османским служащим, ответственным за мусульманские священные места и ежегодное паломничество, каждый год посылал группы профессиональных гидов для паломников в города разных стран, служившие транзитными пунктами хаджа, в том числе в Неджеф и Кербелу, Багдад и Бомбей, Решт и Константинополь, а к 1880-м годам и в Одессу119.

Хадж был одной из крупнейших миграций в России эпохи модерна и самым многолюдным паломничеством, и тем не менее большинство царских чиновников ничего о нем не знали. Они плохо понимали его религиозный смысл. Многие путали Мекку с Мединой, называя первую местом погребения пророка Мухаммада, где паломники молятся на его могиле. Эти чиновники почти не знали маршрутов мусульман в Мекку, их итинерариев и занятий по дороге. Маршрут хаджа между Россией и Аравией в основном пролегал по тем заграничным территориям, где Россия по большей части не имела традиционных интересов и официально не присутствовала. Безусловно, все это относилось и к православному паломничеству в Иерусалим, которое проходило по многочисленным и изменчивым путям через османскую территорию, где паломники были недоступны для царских властей. Но традиция православного паломничества в Иерусалим была знакома русским чиновникам, и они в основном воспринимали ее более позитивно120.

Массовый поток мусульманских паломников из России пришелся на эпоху, когда европейцы и русские все сильнее опасались панисламизма как угрозы для своих империй и когда Россия пыталась интегрировать миллионы новоприобретенных мусульманских подданных в Туркестане. Многие русские чиновники, подобно колониальным чиновникам других стран, в классическом ориенталистском стиле воспринимали хадж в качестве скрытой, заговорщической деятельности и символа мусульманского «фанатизма». Вдобавок многие боялись его – больше, чем других миграций, – как разносчика инфекционных болезней, прежде всего холеры. Поэтому, по мере того как хадж становился массовым явлением, царские власти все больше стремились поставить его под наблюдение и контроль со стороны государства.

Они начали изучать маршруты и итинерарии паломников. Следуя традиции, шедшей с XVIII века, царское государство стремилось контролировать и использовать в своих целях перемещение людей по бескрайним имперским просторам России, осмысляя его в терминах итинерария – системы станций и стоянок121. Подобный подход Россия применила и к хаджу. Для сбора сведений о передвижениях мусульман из России в Мекку и об их остановках по пути Россия организовала начиная с 1880-х годов сеть новых консульств. Они открывались в тех известных транзитных пунктах на путях паломников из России, которые выяснялись из опросов возвращавшихся паломников, – в Багдаде и Джидде, Кербеле и Мешхеде, Константинополе и Бомбее122. Судя по этой схеме новых консульств, расположенных в том числе в Кербеле и Мешхеде (двух важных священных городах шиитов), хадж был не единственным мусульманским паломничеством, интересовавшим царские власти. Но, будучи самым масштабным из всех мусульманских паломничеств, он требовал наибольшего внимания и участия со стороны русского государства123.

Как будет видно из этой главы, создание сети зарубежных консульств для российских мусульманских паломников говорит о том, что российский имперский проект управления и руководства разными народами и их интеграции преодолел в конце XIX века официальные границы империи. В последнее время историки начали изучать важные и долгое время не привлекавшие внимания вопросы пространственных аспектов русской истории – в частности, обратили внимание на процессы (культурные, политические, идеологические и т.д.), сформировавшие географическое пространство Российской империи, какой мы ее знаем. Ученые, работающие в этом направлении, обычно рассматривают строительство Российской империи как процесс, протекавший внутри замкнутой территории, а следовательно, реифицируют российские границы и идею империи как некоего замкнутого контейнера124. Но это не вполне верно. Границы Российской империи были проницаемыми и в глазах людей XIX века зачастую не столь жестко фиксированными, как это кажется нам сегодня. И, поскольку жители Российской империи в конце XIX века пересекали эти границы все легче и все чаще, они подталкивали царское правительство к выработке новой политики и стратегии имперского администрирования. Иными словами, миграции определяли географию российского имперского управления и царских административных сетей.

Исследователи хаджа зачастую уделяют основное внимание финальному достижению Мекки, рассматривая хадж как простое путешествие из пункта в пункт и пренебрегая важнейшими аспектами процесса перемещения туда и обратно125. Возможно, такой подход более осмыслен сейчас, в XXI веке, когда хадж протекает весьма гладко под строгим правительственным контролем Саудовской Аравии и большинство мусульман со всего мира (не менее 3 миллионов в год) совершают паломничество на самолете – из своих городов напрямую в аэропорт Джидды и оттуда на автобусе с кондиционером в Мекку126. Но до эпохи авиации и массовых путешествий паломничество в Мекку происходило более окольными путями и перемещение как таковое играло более важную роль. Для многих мусульман это было главное путешествие в их жизни, единственный раз, когда они уезжали далеко от дома. Значительная часть их впечатлений была связана с физическим перемещением, а также с посещенными по дороге местами и встреченными людьми.

В XVIII и XIX веках большинство мусульман из России не спешили добраться до Мекки. Их маршруты и итинерарии менялись под влиянием политических событий, погоды и дорожных происшествий. По пути они обычно останавливались во многих других святых местах, прежде всего в Константинополе, Дамаске и Иерусалиме, уделяли время их осмотру, а иногда по нескольку месяцев учились у богословов в крупных центрах исламского образования, таких как Каир и Медина.

Этот со многими остановками итинерарий хаджа представлен в искусстве мусульман-татар позднеимперской России. Самодельные религиозные картины под названием «шамаиль», популяризованные в XIX веке благодаря массово издаваемым открыткам и репродукциям, изображали паломничество в Мекку. Они примечательны тем, что иллюстрируют растущую важность Мекки и хаджа для ислама в России эпохи модерна, а также мусульманские итинерарии хаджа. На одной из популярных репродукций изображены в общей рамке четыре священных города – Мекка, Медина, Иерусалим и Дамаск – с мелкими подписями на татарском, относящимися к основным гробницам, святилищам и примечательным местам в каждом городе и его окрестностях. Подобные репродукции могли висеть на стенах татарских домов в России конца XIX века. По шамаилям видно, что в эпоху, когда современный транспорт неожиданно сделал эти города легкодоступными, они соседствовали в умах российских мусульман. Такие картины могли служить и картами, которые можно было изучать или даже брать с собой в поездку в качестве путеводителя по важнейшим местам в этих четырех городах.

Аналогично и мемуары о хадже, которые начали писать мусульмане в эпоху модерна, читаются как путеводители для будущих паломников. Они с исчерпывающей полнотой описывают логистику поездки в Мекку и обратно, людей, которых следует избегать, места, которые надо увидеть, и перечисляют множество святых мест и святилищ, которые нужно посетить в Константинополе, Дамаске, Иерусалиме и, наконец, Мекке и Медине127. В отличие от других модерных текстов о путешествиях, они писались не для развлечения, а в качестве источников практически полезной информации о том, как совершать паломничество. Будучи таковыми, они содержат драгоценные подробности о мусульманских итинерариях до Мекки и о том, как изменялся хадж в эпоху модерна и колониализма.

Историк Барбара Меткаф доказывает, что письменные рассказы о хадже – отличительная особенность эпохи модерна. От прежних веков дошло несколько знаменитых образцов арабоязычных травелогов о хадже – в частности, относящийся к XIV веку рассказ Ибн Баттуты, выехавшего из Марокко, – но, как отмечает Меткаф, непрерывной жанровой традиции мемуаров о хадже не существовало до XVIII века, т.е. пока не стало легче путешествовать на дальние расстояния благодаря экспансии европейских империй в Азии и пока не появилось больше текстов о путешествиях вообще128. К концу XIX века в России были написаны десятки историй хаджа. Большинство из них не опубликованы и остаются в рукописях по сей день. Эти рассказы, разбросанные по частным коллекциям на территории бывшей Российской империи, – богатые и по большей части неисследованные источники о жизни мусульман при царском правлении129.

Старейшие известные мемуары российского подданного о хадже были написаны в середине XVIII века татарским купцом Исмаилом Бекмухамедовым130. Он выехал в Мекку в 1751 году из Оренбурга, главного военного и торгового форпоста России на реке Урал, на границе с Казахской степью. Исмаил и четверо его спутников направились из Оренбурга по торговому пути «в страну казахов». Через двадцать два дня они достигли города Ургенч на Шелковом пути (в современном Узбекистане), где присоединились к каравану и через двенадцать дней прибыли с ним в Бухару. Из Бухары Исмаил и его спутники поехали кружным сухопутным и морским путем через Афганистан, Персию, Индию и Аравию, пока наконец не достигли священных городов Мекки и Медины. Далее Исмаил с группой крымских татар отправился в османскую столицу Константинополь, где располагались одни из самых великолепных мечетей в исламском мире. Он прожил в Константинополе двадцать пять лет и работал в лавке, чтобы накопить денег на дорогу домой.

История Исмаила нетипична. Многие мусульмане из российских владений были, несомненно, в состоянии проехать туда и обратно в течение года, особенно те, что присоединялись к османским имперским караванам, отправлявшимся из Каира и Дамаска. Кроме того, ряд фантастических и пугающих деталей в рассказе Исмаила вызывает недоверие, и некоторые ученые подозревают, что он эти детали выдумал131. Например, он описывает посещение леса в Индии, полного «обезьян величиной с лошадь», «бородатых и усатых, как люди», с человеческими ладонями и стопами132. Тем не менее рассказ Исмаила соответствует моделям хаджа премодерной эпохи, которые подтверждаются иными источниками. Он совершил свое дальнее путешествие не только ради паломничества, но и ради торговли. И его итинерарий включает многие святые места – не только Мекку и Медину, но и Иерусалим (третий по значимости священный город ислама), Дамаск и, наконец, Константинополь. Его рассказ также освещает множество проблем и трудностей, с которыми, несомненно, приходилось сталкиваться и другим паломникам из России до эпохи модерна. Они подвергались нападениям пиратов, теряли дорогу, подолгу ждали в заграничных городах караванов или кораблей, направлявшихся в нужную сторону; ветры на море были непредсказуемы, османские чиновники – продажны, Россия не имела дипломатических представительств, куда можно было бы обратиться за помощью или защитой, а расходы превышали запланированные133.

Рассказ Исмаила – ценное описание хаджа российского подданного в период до конца XIX века, т.е. до того, как современный транспорт и вмешательство российского государства преобразили хадж. Также здесь зафиксировано, как европейцы в Азии начали контактировать с паломниками и участвовать в их делах. Исмаил несколько раз описывает, как по дороге обращался за помощью к европейцам. В Аравийском море его и спутников спасло от пиратов появление «европейского военного корабля», и паломники заплатили капитану этого корабля, чтобы их судно отбуксировали в безопасное место. Позже, в Калькутте, они встретили другой европейский корабль и наняли на нем солдата для сопровождения их в плавании через Индийский океан134.

Рассказ Исмаила освещает деятельность тюркских неформальных сетевых структур, на которые он и, несомненно, другие российские подданные опирались при совершении хаджа в XVIII веке. Несколько раз в тексте Исмаил упоминает о том, как другие тюркоязычные выходцы из России, жившие в арабских странах или проезжавшие через них, помогали ему договариваться с властями, осваиваться в местной культуре и совершать дальние переезды. В Афганистане он познакомился с «узбеком», который объяснил странное поведение местных женщин; двадцать крымских татар сопровождали Исмаила на пути из Аравии в Константинополь; «узбек-посол» бухарского эмира нашел Исмаила в Константинополе и взял показания об имущественном деле одного из Исмаиловых спутников135. Не следует забывать об этих неформальных сетях, как и о географических образах хаджа, представленных в вышеупомянутых мусульманских источниках, когда мы рассматриваем, как российское государство пыталось отслеживать, выявлять и подменять собой сети и инфраструктуры мусульманских итинерариев хаджа.

Трудно переоценить влияние современного транспорта на хадж из России и других стран. Перемены были многочисленны и разнообразны, но три из них заслуживают особого упоминания. Во-первых, изменилась скорость. Мусульманам из Российской империи требовалось проехать тысячи километров. Железные дороги и пароходы радикально сократили время и расстояние для поездок между империей и Аравией. Прежде путешествие из России в Мекку занимало, как правило, многие месяцы, а в некоторых случаях – годы. К концу же XIX века мусульмане из России обычно проезжали туда и обратно за несколько месяцев. В мемуарах о хадже этого периода мусульмане восхищались скоростью поездов и пароходов, отмечая, что теперь могут добраться от Уфы до Константинополя (расстояние более 4500 километров) за неделю, а от Одессы до Яффы всего за десять дней136. Знаменитый татарский богослов и историк Шихабетдин Марджани в 1880 году совершил вполне типичное путешествие. Передвигаясь исключительно поездами и пароходами, он съездил туда и обратно всего за четыре с небольшим месяца. Выехав из Казани в начале августа, он вернулся в конце декабря, а в поездке несколько раз останавливался для осмотра достопримечательностей, посещения мечетей и святых мест и для встреч с богословами137.

Во-вторых, современные и более дешевые средства передвижения впервые в истории сделали хадж широкодоступным. Во всех колониях железные дороги проникли в сельскую местность и соединили ее с многолюдными портовыми городами. К концу XIX века хадж превратился из ритуала, небольшого по масштабу и совершаемого в основном элитой с деньгами и связями, в массовое явление, в котором преобладала беднота138. В-третьих, железные дороги и пароходы реорганизовали хадж вдоль новых маршрутов, смешали народы, ранее не соприкасавшиеся друг с другом, и создали новые итинерарии. Во второй половине XIX века мусульмане во всем мире стали переходить со старых, караванных путей на новые, железнодорожные и пароходные маршруты. С открытием в 1869 году Суэцкого канала мусульмане из «северных» стран – из Северной Африки, с Балкан, из России и Центральной Азии – получили возможность плавать из Черного и Средиземного морей непосредственно в Красное. К 1870-м годам российские черноморские порты Севастополь, Батуми и Одесса стали узлами многолюдного потока паломников, где те собирались в ожидании пароходов в Константинополь и дальше, в Аравию.

Усиление массового потока паломников через Россию заставило царских чиновников совершенно по-другому концептуально осмыслить хадж. Ранее они воспринимали его как таинственный и малопонятный феномен мусульманской культуры, а теперь увидели конкретный религиозный процесс и яркое ежегодное событие. Хадж поставил перед ними новые вопросы об управлении мусульманскими народами России и о географии российского империализма.

В последние годы историки создали прочную научную традицию изучения того, как европейские империи использовали этнографию и технику картографирования и проведения переписей в качестве «культурных технологий управления». Ученые доказывают, что эти технологии играли не меньшую роль в организации европейцами стабильного централизованного управления колониями, нежели «более наглядные и брутальные методы подчинения»139. Действия России по картографированию маршрутов и итинерариев своих мусульман следует рассматривать как часть более общего явления – создания «колониальной науки» в качестве инструмента захвата, контроля над завоеванными территориями и народами и управления ими. Но в некоторых важных аспектах эти действия все-таки отличались от тех конвенциональных проектов колониальной картографии и производства знаний, которые описаны в прежних работах. Во-первых, здесь действия России были нацелены на то, чтобы изучать и контролировать не людей, привязанных к определенным местам, а процессы перемещения этих людей и инфраструктуру поддержки этих перемещений. И, во-вторых, основной целью проекта картографирования хаджа был не сбор информации для нанесения ее на картезианскую карту, а реконструкция трансграничной системы узлов или главных итинерариев хаджа из России. Попросту говоря, этот проект был посвящен картографированию движения в пространстве, а не абсолютного пространства отдельной территории. Он был российской попыткой концептуально осмыслить и контролировать перемещения людей, а не физический ландшафт, через который те двигались140.

Российский проект картографирования хаджа начал осуществляться только после первоначальных попыток последний ограничить. В конце 1860-х годов МВД дважды приказывало губернаторам по всей империи сократить выдачу заграничных паспортов мусульманам, едущим в Мекку. Паспорта, впервые введенные в России в начале XVIII века, приобрели во второй половине XIX века новое значение. В эпоху Великих реформ Россия стремительно модернизировала свои транспортные сети, и у русских подданных появились новые возможности для зарубежных поездок, несмотря на страхи режима перед их последствиями. В 1856 году царь Александр II отменил обременительную пошлину в 250 рублей за заграничные паспорта и снял запрет на поездки в Западную Европу, имея целью стимуляцию экономического и интеллектуального развития в России и поощрение ее внешней торговли. Царь делал это неохотно. Как и многие царские чиновники, он опасался, что рост числа поездок в Западную Европу вызовет отток денег из империи и приток подрывных политических идей, но все же решил ослабить ограничения на поездки141. Хадж вызывал аналогичные опасения, особенно в МВД, но в данном случае министерство пыталось ограничить выдачу паспортов паломникам, несмотря на риск спровоцировать недовольство мусульман и на то, что это было явным вмешательством в их религиозную практику.

На это решение сильно повлияли санитарные соображения. Первый министерский указ об ограничении хаджа в России вышел в 1865 году, когда масштабная вспышка холеры в Мекке перешла в глобальную эпидемию: толпы расходившихся паломников широко распространили инфекцию142. В течение шести месяцев холера достигла Европы и Нью-Йорка, и в крупных городах по всему миру умерло более 200 тысяч человек143. Это привело в ужас европейские державы и породило страх перед хаджем как перед инфекционной угрозой Европе и ее колониям. Европейцы лишь недавно познакомились с этой страшной болезнью – холерой. Она давно существовала в Азии, но европейцам стала широко известна лишь в 1830-х годах, когда была зафиксирована первая эпидемия. Холера, бактериальная инфекция тонкого кишечника, убивает своих жертв быстро и мучительно: у зараженных развивается сильный понос и рвота, и они умирают от обезвоживания, иногда в течение суток. В 1865 году ученые и врачи не знали, каким образом распространяется холера, и тем страшнее казались ее вспышки. Европейские державы откликнулись на эпидемию 1865 года серией новых международных санитарных правил, нацеленных на предотвращение эпидемий холеры и других инфекционных болезней. Они выстроили новые карантинные пункты в узловых точках хаджа по всему миру и усилили наблюдение за потоками паломников между европейскими колониями и Аравией144.

Но из переписки о министерском указе 1865 года видно, что имели место и другие соображения. Министерство выпустило его в ответ на сообщения, что многие крымские татары под предлогом хаджа эмигрируют – получают паспорта для поездки в Мекку и переселяются на османскую территорию. Позже русские власти в Таврической губернии (ныне – Крым и окрестности) будут объяснять это переселение бегством мусульман от русской воинской повинности и страхом перед правительственным запретом поездок в Мекку145. Каковы бы ни были причины этой эмиграции, царское правительство стремилось прекратить ее, главным образом по экономическим соображениям. С тех пор как Россия в конце XVIII века захватила Крым, отняв его у османов, там хронически не хватало рабочих рук, в основном из-за периодических оттоков татар в эмиграцию. Последняя волна имела место после окончания Крымской войны. Начиная с 1859 года царское правительство изгнало или побудило к эмиграции миллионы мусульман из Крыма и с Кавказа, считая их более лояльными султану, нежели царю. Но вскоре режим пожалел о своем решении выдавить из Крыма татар и развернул курс на 180 градусов, стремясь отныне предотвратить их эмиграцию из империи. Чтобы восстановить численность населения, в 1860-х годах правительство стало поощрять переезд в Крым колонистов из центральных губерний России, стимулируя их социально и финансово. На этом фоне министерский указ от 1865 года выглядит в основном как попытка в интересах регионального экономического развития остановить татарскую эмиграцию146.

Экономические соображения также стояли и за вторым министерским указом, изданным в 1869 году. Он предписывал русским чиновникам в мусульманских областях выдавать паспорта только тем мусульманам-паломникам, которые представят доказательства своей способности оплатить расходы на хадж и оставят залог в 10 рублей для покрытия долгов, каковые могли бы за ними числиться. Эта мера была направлена на то, чтобы неимущие мусульмане не обращались за паспортами, и тем самым – на снижение общего количества едущих в хадж. Также она была нацелена на решение серьезной и растущей проблемы неимущих мусульман, совершавших хадж из России, не имея на то достаточных средств, что причиняло серьезный экономический ущерб учреждениям империи и ее иностранным консульствам.

Российские попытки ограничить хадж в 1860-х годах не сработали. Поток паломников все возрастал, несмотря на эти меры. Чем дальше протягивались железные дороги в глубь мусульманских областей империи, тем больше становилось паломников. И, как всегда бывало и раньше, многие паломники уезжали из России даже просто без паспорта, незамеченными проскальзывая через границу. В России того времени процветала торговля фальшивыми паспортами, поэтому другие паломники приобретали подделки или попросту подкупали чиновников для получения русского паспорта вопреки запрету147. Преступные шайки в черноморских портах продавали с рук фальшивые китайские и бухарские паспорта по высоким ценам148. В этом отношении реформа паспортного законодательства почти не имела практического значения и не влияла на поток паломников из России.

Большую часть информации о потоке паломников из империи царское правительство получало от своих консульств, находившихся на османской территории. К концу 1860-х годов оно знало, что многие паломники из России приходят в русские консульства за границей и просят денег на покрытие дорожных расходов. МИД получал множество рапортов об этой проблеме из посольства в Константинополе.

К концу XIX века для мусульман из российских владений было уже привычным ездить в хадж через Константинополь. В мемуарах о хадже и в османских документах XVII и XVIII веков отражены случаи проезда через Константинополь паломников из России и Центральной Азии, хотя такой путь был более кружным149. В этом городе они посещали гробницу Абу Айюба аль-Ансари, близкого соратника пророка Мухаммада, любовались величественными каменными мечетями и нередко поселялись на долгий срок для обучения у богословов. Некоторые также приезжали посмотреть на церемонию султанской инвеституры и процессию сурре, которая отправлялась из дворца Долмабахче в гавань Кабаташ и переправлялась на корабле через Босфор в Ускюдар (откуда имперский паломнический караван направлялся в Мекку через Анатолию и Дамаск). Многие приезжие из России и Центральной Азии останавливались в константинопольских текке, странноприимных домах, разбросанных по всему городу. Суфии братства Накшбандия начиная с XVI века выстроили по всей Османской империи сеть таких домов в помощь паломникам из Центральной Азии. Другие паломники останавливались в гостиницах, принадлежавших крымскотатарским эмигрантам150.

В XIX веке изменился прежде всего масштаб. Когда пароходы стали наиболее популярным средством передвижения, поток паломников из российских владений через Константинополь неожиданно начал ежегодно заливать город. Многие паломники из России были образованными мусульманами, чьи средства и заграничные связи облегчали им путешествие. Написанные ими мемуары о хадже позволяют представить впечатления этой элиты о хадже и о Константинополе того времени. Когда листаешь страницы их мемуаров, наверное, больше всего удивляет отсутствие проблем: там почти не упоминаются темные дельцы и мошенники, которые шныряли в тени константинопольских улиц, охотясь на беззащитных паломников. Упоминаниями этих грабителей полны рапорты о хадже, составленные в русском посольстве того времени. Возможно, причина тому – ретроспективное обеление памяти о поездке. Но, несомненно, здесь сказывается и своеобразный опыт российской мусульманской элиты. Эти люди зачастую были образованны, много путешествовали раньше, располагали большим жизненным опытом, владели множеством языков и, что не менее важно, входили в обширную сеть ученых, эмигрантов и их институтов в османских владениях. Многие прибывали в Константинополь со списком имен в кармане и имели местных знакомых, которые могли сопроводить их по городу и найти им жилье. Это ограждало таких паломников от многих неприятных ситуаций, в которые попадали их неимущие соотечественники; также благодаря этому элитарии редко обращались за помощью в русские консульские учреждения и зачастую избегали внимания и влияния с их стороны151.

Но огромное большинство паломников из России тех лет не принадлежало к элите. Они были бедны, неграмотны и совершали дальнюю поездку впервые в жизни. Неудивительно, что паломники именно такого типа чаще всего встречались русским посольским и консульским чиновникам в столице Османской империи и, таким образом, укрепляли в них ассоциацию хаджа с бедностью, болезнями и беспорядком. Паломники, приходившие в русское посольство, были родом из мусульманских областей всей Российской империи, большинство – с Кавказа и из Центральной Азии.

Русский посол в Константинополе и его генеральный консул каждый год получали массу прошений от неимущих мусульман-паломников, застрявших в Константинополе. Многие были ограблены и жили на душных, грязных постоялых дворах, где свирепствовали инфекции. Их отчаянное положение создавало неудобства посольству. Толпы паломников собирались у ворот посольства и попрошайничали. Русские консульства в других частях Османской империи также рапортовали о попрошайничестве паломников, в основном кавказских. Наместник в Тифлисе регулярно получал сообщения от русских консулов в Восточной Анатолии (Трабзоне и Карсе, Эрзуруме и Батуми) о паломниках, обращавшихся в консульства за помощью. Большинство этих паломников были ограблены или просто истратили все деньги, и у многих не было ни паспортов, ни других документов, подтверждающих российское подданство. Русские консулы тратили большие деньги, чтобы отправить их домой, – приобретали им билеты на пароходы, нанимали охранников (кавасов) для сопровождения по суше и подкупали карантинных и таможенных чиновников, а русскому наместнику в Тифлисе писали прошения о покрытии расходов152.

Это было не только российской проблемой. Во второй половине XIX века неимущие мусульмане, в основном колониальные подданные, все чаще отправлялись в хадж без достаточных средств. Для покрытия расходов некоторые нанимались слугами к богатым соотечественникам, направлявшимся в Мекку; другие подряжались работать по дороге. Но многие начали также приходить в европейские консульства и просить денег. Эта модель поведения говорит об определенной изобретательности части колониальных мусульман, которые ради получения поддержки в хадже стали ссылаться на свой статус европейских подданных и использовать к своей выгоде доступные им новые дипломатические институты и услуги. Перед европейцами встала дорогостоящая задача репатриации неимущих паломников, застрявших в Хиджазе без денег и шансов вернуться домой, и они применяли разные стратегии для ее решения. В 1897 году по случаю шестидесятой годовщины восшествия на престол королевы Виктории мусульмане из Британской Индии основали в Джидде Юбилейный фонд помощи индийским паломникам – благотворительный фонд для неимущих паломников под кураторством британского вице-консула153. Также в 1890-х годах между французским МИДом и алжирским колониальным правительством разгорелся спор о том, кто должен нести возрастающие расходы по репатриации паломников – уроженцев Алжира154. Неспособность османов контролировать Хиджаз и обеспечивать безопасность на паломнических маршрутах открыла возможности для вмешательства европейцев. Мусульмане, оказавшиеся в беде, часто просили консульства о помощи. В 1880 году двадцать восемь мусульман из Сингапура написали из Мекки британскому консулу. Они просили оплатить им дорогу до Джидды и утверждали, что в Мекке у них вымогают деньги155.

Не этого хотели европейские державы, когда предлагали консульские услуги своим мусульманским подданным, ехавшим в Мекку. Они рассчитывали, что, побудив паломников регистрировать паспорта в консульствах, усилят надзор и контроль над их потоком. Но оказалось, что паломники приходили зачастую только для того, чтобы потребовать денег. Это истощало ограниченные ресурсы зарубежных консульств и создавало конфликты с европейскими правительствами по поводу того, как решить эту растущую проблему156. По своему обыкновению, европейские державы проявляли большую осторожность, когда дело касалось вмешательства в религиозную жизнь их мусульманских подданных. Недавние исследования выявили, до какой степени европейское колониальное управление мусульманскими народами основывалось на аккомодации ислама и поддержке мусульманских институтов. Это было особенно верно в случае хаджа. Европейские державы обычно считали, что с этой формой мусульманской мобильности и религиозной практики ничего поделать нельзя, и в течение XIX века постоянно усиливали его поддержку157. Из страха перед мусульманской реакцией они неохотно вводили новые ограничения хаджа. Но в то же время теряли много денег. В 1859 году голландцы стали требовать, чтобы отъезжавшие в Мекку мусульмане предъявляли подтверждения своей финансовой состоятельности, и другие империи последовали их примеру158. Россия, которая часто заимствовала у других европейских держав идеи по управлению хаджем, основала указ 1869 года, скорее всего, на голландском прецеденте.

Поток хаджа продолжал возрастать не только из-за совершенствования транспорта, неформальных сетей и маршрутов поездок, но и потому, что многие русские чиновники внутри империи сопротивлялись мерам по его ограничению. На Кавказе указы 1860-х годов дали толчок новым дискуссиям и дебатам о паломниках и выдаче им паспортов. Лишь несколькими годами ранее, в 1864 году, Россия окончательно подавила длившиеся десятилетиями антиколониальные восстания мусульман на Северном Кавказе. Верховный русский военачальник в Дагестане в конце 1860-х годов, М.Т. Лорис-Меликов, желал поддержания этой недавно обретенной региональной стабильности. Он не отрицал, что паломники наносят экономический ущерб русским консульствам (его архивы были полны сообщений о мусульманах из Дагестана, задолжавших денег русским заграничным консульствам после совершения хаджа)159. Но все же Лорис-Меликов отказался увеличить пошлину за паспорт, поскольку местное население, несомненно, истолковало бы это как «гонение на веру». Он также отметил, что предлагаемая мера противоречит паспортному законодательству от 1857 года, согласно которому для православных паломников в Иерусалим и для мусульманских в Мекку была установлена пониженная паспортная пошлина всего в 50 копеек (стоимость бумажного бланка)160.

По тому, как Лорис-Меликов сопротивлялся этим указам, видно, что он всерьез поддерживал свободный доступ в Мекку в качестве средства удовлетворить мусульман, продемонстрировать объявленную в России терпимость к исламу и интегрировать мусульман в империю. Другие чиновники на Кавказе разделяли этот взгляд. Некоторые добивались, чтобы паспорта для поездки в Мекку выдавались бесплатно: таким способом Россия продемонстрировала бы терпимость «мирным горцам»-мусульманам на Северном Кавказе и, как хотелось надеяться, отвратила бы их от участия в сопротивлении161. Эти документы свидетельствуют как минимум о том, что чиновники не считали возможным ограничить хадж, не вызвав недовольства у мусульманского населения.

По мере того как поток паломников из России рос вопреки попыткам его ограничить, паломники заваливали своими требованиями русского посла в Константинополе Н.П. Игнатьева. Его жалобы вызвали к жизни последнюю попытку ограничить хадж. Консерватор, хорошо известный своим антисемитизмом и рьяным панславизмом, Игнатьев служил послом России в Константинополе с 1864 по 1877 год. Историки, писавшие о его посольской службе, уделяли основное внимание его вмешательству в балканские дела, которое послужило одной из причин русско-османской войны 1877–1878 годов. Но Игнатьев был также ключевой фигурой в развитии русской политики в отношении хаджа162.

Годами Игнатьев жаловался в МИД на проблемы, связанные с потоком паломников, однако в 1871 году заявил, что происходит кризис. В этом году он написал в министерство о «чрезвычайной ситуации с российскими мусульманами в Константинополе» и потребовал максимально ограничить численность мусульман, совершающих хадж. Игнатьев понимал, что здесь нужно действовать осторожно и не подавать вида, что Россия нарушает политику терпимости к исламу, поэтому не призывал к открытому запрету хаджа. Он предлагал отвращать мусульман от паломничества мягким экономическим давлением. В частности, предложил правительству повысить пошлину за паспорт для поездки в Мекку до 5 рублей и потребовать, чтобы все мусульмане оставляли русским властям 100-рублевый залог перед выездом из империи163.

Предложение Игнатьева было, как кажется, спровоцировано не каким-либо единичным событием, а скорее серией событий и общим ощущением выхода ситуации из-под контроля. В 1870 году паломник-черкес по имени Цук Боренов пропал без вести в Аравии, предположительно погиб. Игнатьев расследовал это дело и попытался вернуть наследникам Боренова его имущество. В результате он обнаружил ужасающие подробности острого жилищного кризиса, поражающего Константинополь в сезон хаджа, и страданий российских мусульманских паломников в этом городе. В ответ на запрос семьи Боренова из Екатеринодара (его родного города к северу от Черного моря), присланный через местных русских чиновников и наместника в Тифлисе, Игнатьев отправил консульских агентов в константинопольские текке для расследования бореновского дела и розыска его имущества. Агенты вернулись с пустыми руками и пугающими рассказами о ветхих, грязных постоялых дворах, где жило большинство российских паломников164.

Случай Боренова не был исключением. К началу 1870-х годов Игнатьев был завален прошениями о расследовании и разрешении дел с участием паломников в османских владениях. Многие из этих прошений присылали русские чиновники на Кавказе в интересах мусульман, состоявших под их управлением, – чиновники просили Игнатьева расследовать, что произошло с родственниками этих мусульман, не вернувшимися из хаджа, и какова судьба их имущества. Дела о наследстве паломников, умерших в османских владениях, ранее велись османскими властями и традиционно были соблазнительным источником дохода для продажных чиновников. Но мусульмане – подданные России, многие из которых, будучи уроженцами Кавказа и Центральной Азии, стали подданными лишь недавно, все чаще обращались за разрешением своих дел к русским дипломатам несомненно рассчитывая, что те скорее добьются успеха. Это давало России шансы усилить влияние на хадж и побудить мусульман опираться в ходе паломничества на поддержку со стороны России и ее институтов, но также требовало серьезных усилий и затрат от посольства в Константинополе. В 1871 году Игнатьев писал в МИД, что одним из главных затруднений для него в наследственных делах наподобие бореновского было отсутствие постоянного консула в Джидде, где умирали многие российские паломники165.

Игнатьев также получал просьбы мусульман-паломников о финансовой помощи, поступавшие и из других частей Османской империи. Одно из таких прошений пришло в 1871 году из Суэца от шести мусульман с Кавказа, которые застряли там без копейки денег. Они апеллировали к «известной доброте» Игнатьева «безразлично к всем русским» и просили его как «защитника русских на Бусурманской земле» оплатить им дорогу из Суэца в Россию, чем явно выдавали свою интерпретацию российской дипломатической защиты как частично экономической привилегии. Это также было не единичным случаем, а проявлением широко распространенной и все более обременительной модели поведения. Игнатьев сообщил в МИД, что паломники становятся «тяжелым бременем для наших посольства и консульств на Востоке», вынужденных помогать им деньгами, невзирая на нехватку необходимых средств166.

В начале 1871 года Игнатьев получил жалобу османского великого визиря о группе из 2 тысяч мусульман-паломников с Кавказа, явившихся в Константинополь по пути в Мекку. Османские власти задержали их и обнаружили, что те вооружены до зубов кинжалами, ножами, пистолетами и ружьями, которые собирались продать для возмещения дорожных расходов. У одного паломника власти нашли 300 ружей. Великий визирь указывал, что это угрожает безопасности Османской империи, и требовал, чтобы Игнатьев заставил русское правительство ужесточить пограничный контроль. Один этот эпизод открыл Игнатьеву, насколько легко российские мусульмане пересекают слабоохраняемые границы империи. Несомненно, у него усилилось ощущение, что поток паломников неуправляем, неостановим и неконтролируем167.

В довершение этих разнообразных проблем Игнатьев в 1871 году также столкнулся с острым кризисом из-за крупной вспышки холеры в Джидде. В связи с этой вспышкой пароходные компании прекратили обслуживать Аравию, и тысячи паломников, многие из которых были российскими подданными, застряли в Константинополе. Задержавшись на неопределенный срок в незнакомом городе безо всякой инфраструктуры поддержки, они стали легкими жертвами мошенников и быстро истратили все деньги. Они тоже начали обращаться за помощью к Игнатьеву и его генеральному консулу; те пришли запаниковали, когда поняли, что не смогут удовлетворить потребности такого числа паломников. Более того, Игнатьев вскоре обнаружил, что почти ни у кого из паломников, обратившихся в посольство и генеральное консульство, нет российских паспортов. Он предупредил МИД, что эти паломники, оставленные на произвол судьбы, оказались в «серьезной опасности» и их просьбы заслуживают особого внимания имперского правительства168. Есть все основания верить, что Игнатьев искренне выражал озабоченность гуманитарными вопросами и жалел этих паломников. Оторванные от дома, неимущие, уязвимые, дезориентированные в чужом городе и стремящиеся совершить один из главных ритуалов своей религии при самых скверных обстоятельствах, эти паломники в Константинополе, вероятно, выглядели крайне плачевно. Но также очевидно, что Игнатьев воспринимал хадж как растущую угрозу для стабильности Российской империи и что его просьбы по ограничению хаджа МИД воспринял всерьез.

По инициативе МИДа в 1872 году МВД снова предписало русским чиновникам в мусульманских регионах прекратить выдачу паспортов для поездки в Мекку. По официальной версии, причиной была вспышка холеры в Джидде, и министерство распорядилось, чтобы чиновники в мусульманских регионах обосновывали эту меру гуманитарными соображениями. Им следовало отговаривать мусульман от получения паспортов, сообщая им об эпидемии и предупреждая, что в ходе хаджа они встретятся с серьезными опасностями и неудобствами169.

Указ от 1872 года, как и предшествовавшие, вызвал общее неприятие у русских чиновников в мусульманских регионах империи. К.П. фон Кауфман, генерал-губернатор Туркестана, где Россия продолжала завоевательную войну, отказался его исполнять. В 1870 году одним из первых указов в должности генерал-губернатора Кауфман объявил, что мусульмане будут получать паспорта для поездки в Мекку «без ограничений». Подобно колониальным чиновникам в мусульманских регионах всего остального мира, Кауфман выступал за свободу выезда паломников в Мекку из прагматических соображений – для завоевания лояльности местных мусульман и для нейтрализации «фанатизма». Ссылаясь на важность хаджа как ритуала мусульманской религии и на символическое значение свободы выезда для российской политики веротерпимости, Кауфман стремился избежать впечатления какого бы то ни было государственного вмешательства или запрета170. На Кавказе власти также выступали против этой меры. Там они тоже в основном протестовали против ограничений хаджа, считая их вредными для интеграции мусульман и для поддержания стабильности в регионе. Они доказывали, что «внушения и увещевания Начальства… имели бы последствием лишь возникновение между горцами неблагоприятных для нас толков о религиозном преследовании мусульман»171.

В Новороссии и Бессарабии – широкой полосе земель к северу от Черного моря, включающей современную Молдову, Южную Украину и Крым, – генерал-губернатор П.Е. Коцебу также выступил против этой меры. Положение Коцебу было в некоторых отношениях самым сложным. Под его управлением находились не только многочисленные мусульмане региона, но и северное побережье Черного моря, где пересекалось большинство российских паломнических маршрутов. Никакой другой регион империи в ту эпоху не знал такого потока паломников. Первоначально Коцебу подчинился указу 1872 года, но в следующем году отказался его выполнять, заявив, что «неудобно» продолжать отказывать мусульманам в паспортах. К тому времени вспышка холеры в Джидде затихла, пароходы снова ходили, и прошения о выдаче паспортов для поездки в Мекку участились. Кроме того, все больше мусульман из Туркестана прибывало в Одессу, порт на Черном море под юрисдикцией Коцебу, – с разрешениями на поездку в хадж, подписанными Кауфманом. Коцебу приказал своим чиновникам в Одессе выдавать в этих случаях паспорта, приказал, несомненно, во имя соблюдения порядка в своем собственном регионе и для поддержания действий Кауфмана по колонизации Туркестана. Отослать этих паломников назад, в Туркестан, означало бы, как писал Коцебу в МВД, лишить их «уважения к местной власти, разрешившей им отправиться в Мекку»172.

Коцебу считал, что указ 1872 года подрывает его власть над мусульманами и усилия по воспитанию в них лояльности к русским законам и учреждениям. Он писал: «Всякое новое стеснение в удовлетворении желания их поклониться Гробу Магомета… может только усилить это желание и породить стремление к удовлетворению в обход закона»173. Он также указывал на региональные особенности проблем, связанных с хаджем. Проблемы в Константинополе создавали мусульмане не из его, Коцебу, региона. Жалобы Игнатьева касались почти исключительно мусульман с Кавказа, которые были многочисленны, бедны и «служили бременем… для наших консульств на Востоке». Паломники из Новороссии, региона под управлением Коцебу, напротив, не вызывали беспокойства. Лишь немногие из них совершали хадж – от 60 до 80 человек в год, и это были в основном состоятельные элитарии, которые использовали в поездке свои собственные неформальные связи и средства и потому ничего не просили в русских консульствах. Коцебу также отвергал предложение Игнатьева отвращать мусульман от хаджа увеличением паспортной пошлины и требованием 100-рублевого залога. Эта мера, доказывал Коцебу, будет иметь нежелательные последствия. Пошлина будет недостаточной для удержания паломников дома, но покажется попыткой «стеснять их в религиозных стремлениях»174.

Протесты Коцебу против указа 1872 года и его заботы о поддержании стабильности, несомненно, были связаны с более общей проблемой беспорядков в его регионе, вызванных растущим антисемитизмом и насилием против евреев. Всего год назад, в 1871-м, разразился крупный еврейский погром в Одессе, городе с быстрорастущим еврейским населением. К концу XIX века евреи составляли около трети населения Одессы. Этот же город служил и главным транзитным пунктом для мусульман-паломников, плывших через Черное море. Очевидно, что на протесты Коцебу против указа 1872 года повлияло это обстоятельство, а также, возможно, страх перед перерастанием антисемитских погромов в более массовые беспорядки – с участием еще и мусульман175.

Сопротивление Коцебу, Кауфмана и других чиновников свидетельствует об одной из главных трудностей, с которой столкнулась Россия в попытках контролировать хадж. Будучи многосторонним явлением, хадж имел религиозные, политические, экономические и стратегические аспекты. Русские власти по необходимости воспринимали его сквозь призмы своих собственных локальных проблем и актуальных повесток. Из-за этого царским чиновникам было исключительно трудно прийти к консенсусу по поводу того, чтó хадж означает для империи и какого рода политику они должны разрабатывать и применять на практике. Разумеется, не все царские чиновники воспринимали хадж полностью негативно. Например, Коцебу аргументировал свои возражения против правительственных ограничений хаджа по сути тем, что инструментализация хаджа дала бы России новые возможности: дозволив мусульманам эту форму мобильности и влияя на нее, Россия могла бы укрепить свою имперскую власть и контроль над мусульманскими народами.

И все же согласия по этим пунктам между царскими чиновниками не было, не считая того общего мнения, что правительство не может игнорировать хадж и вынуждено как-то на него реагировать. Эти конфликты между целями региональных властей и центральными имперскими программами сохранялись и продолжали осложнять действия правительства в отношении хаджа.

Понимая, что хадж не остановить и что русские чиновники в мусульманских регионах империи все более склонны в интересах интеграции и управления свободно отпускать паломников в Мекку, высшие сановники МИДа и МВД начали обсуждать способы поставить хадж под государственный патронат и контроль, вместо того чтобы ограничивать его. Для этого им в первую очередь требовалось познакомиться с его географическими основами и существующими сетевыми структурами, которыми пользовались российские мусульмане в поездках в Мекку и обратно.

Сановники задумались о создании новых учреждений в помощь паломникам за границей. Вначале Игнатьев выдвинул в 1874 году идею построить «русский караван-сарай» – постоялый двор для российских паломников в Константинополе. Образцом для него послужили бы многовековые константинопольские текке, суфийские постоялые дворы, где останавливались многие из российских паломников, но масштаб был бы гораздо больше, а назначение – иным. Игнатьев представлял себе этот караван-сарай как учреждение, где все российские мусульмане могли бы снять удобное, доступное и безопасное жилье под одной крышей во время продолжительной остановки в городе. Он предлагал свой план в качестве средства изолировать российских мусульман от вредных иностранных влияний и защитить империю от подрывных воздействий. Он рассуждал о том, что, имея удобное жилье в Константинополе, они не станут блуждать по улицам города и «тереться локтями» с «местными муллами и ходжами», которые наполняют их головы «вредоносными идеями»176. Это предложение также свидетельствует об опасениях Игнатьева перед хаджем как перед политическим событием и о его желании отвратить российских паломников от альтернативных институтов и систем поддержки – и от иностранных влияний – во время пребывания в османских владениях.

Россия так и не построила этого караван-сарая. Большинство чиновников МИДа отвергло данную идею как нереализуемую. Не существует, утверждали они, никакой гарантии, что мусульмане действительно будут селиться в караван-сарае, поскольку принудить их к этому невозможно. Мусульмане даже могут увидеть в этой услуге попытку вмешательства в их религиозные ритуалы и полностью отказаться от нее. Другие чиновники беспокоились, что мусульмане воспримут такую услугу как сигнал, что Россия поощряет хадж, тогда как в действительности верно обратное177.

И все же Россия, несомненно, должна была делать хоть что-то для влияния на заграничный поток паломников. В середине 1880-х годов новый русский посол в Константинополе, А.И. Нелидов, обратил внимание МИДа на то, что «[число] мусульман русскоподданных, проезжающих через Константинополь, все более и более увеличивается» и что консульство «лишено всякой возможности быть им полезным»178. В своих рапортах МИДу Нелидов, как и Игнатьев, подчеркивал серьезные санитарные проблемы, связанные с хаджем, и их потенциальную угрозу для России. Он сообщал, что в отсутствие центрального постоялого двора в Константинополе многие тысячи паломников из России останавливаются на «грязных» маленьких подворьях, разбросанных по городу в количестве около пятидесяти, где невозможно удовлетворить «самые основные гигиенические потребности». Многие паломники умирали в этих местах от инфекционных болезней, зачастую безвестно для русских властей. Из тех, кто возвращался в Россию, многие несли инфекцию.

Но Нелидов предупреждал и о другой опасности, также с потенциально серьезными последствиями внутри России. Он доказывал, что «печальная ситуация» с паломниками за границей вредит репутации царского правительства среди его мусульманских народов и даже может подрывать российскую политику интеграции мусульман в империю. Сохранение такой ситуации будет означать, что Россия не может обеспечить своим мусульманам дипломатическую защиту, подобающую им как подданным царя. Нелидов утверждал, что это впечатление только усиливается из-за параллельного потока русских православных паломников через Константинополь (они тоже останавливались в этом городе для отдыха, осмотра достопримечательностей и визита в патриархию, перед тем как продолжить путь на гору Афон или в Иерусалим). Мусульманские и православные паломники часто приезжали в Константинополь на одних и тех же пароходах, но после высадки ситуация для них складывалась совершенно по-разному. «Известные» и «доверенные» русские встречали православных на причале и отводили в удобные гостиницы для отдыха и молитвы. Мусульмане же, напротив, были оставлены на милость «темных посредников» и мошенников, в большинстве своем мусульманских эмигрантов с Кавказа, которые их грабили, обманывали и плохо с ними обращались. Часто несведущим паломникам продавали билет на несуществующий пароход; также брали их паспорта на «обработку» и затем запрашивали безумные деньги за бессмысленные печати. Нелидов предупреждал МИД, что в итоге складывается впечатление двойных стандартов – будто Россия поддерживает своих православных паломников, но пренебрегает мусульманскими179.

Нелидов затронул чувствительный вопрос. Русские чиновники, как и их европейские коллеги в других колониальных империях, весьма беспокоились о потенциально подрывном политическом влиянии хаджа на мусульман. В частности, многие тревожились, что хадж, будучи массовой встречей мусульман со всех концов света, усиливает чувство солидарности мусульман как членов общеисламского сообщества (уммы) и подрывает политику культивирования имперской идентичности и лояльности. Целый ряд ученых доказывали, что в действительности происходит противоположное: в результате массового хаджа мусульмане впервые сталкиваются с разнообразием внутри своего сообщества, и из-за этого у них часто усиливается ощущение своей локальной принадлежности и национальной идентичности180. Тем не менее страх перед этим паломничеством как перед политической угрозой был широко распространен среди европейских колониальных чиновников и сильно влиял на попытки России поставить хадж под государственный контроль.

Чтобы оградить российских паломников от иностранных влияний за рубежом, укрепить их идентичность как российских подданных и лучше узнать их маршруты и действия за границей, Нелидов добивался от МИДа усиления поддержки паломников и расширения спектра услуг для них. Он указывал еще на одну причину: османский султан начал использовать пренебрежительное отношение России к ее мусульманам и завоевывать их лояльность, предоставляя бесплатный проезд на пароходах до Мекки181. Нелидов писал: «Признавая, таким образом, что стремление мусульман в Мекку на поклонение составляет факт, с которым России… необходимо считаться и затруднять которое едва ли соответствует действительным нашим интересам, мне кажется, что чем лучше будут те условия, которыми… будут пользоваться русские магометане…, тем более мы можем надеяться в будущем на их преданность». Помимо прочего, он предлагал открыть новое русское консульство в Джидде, куда отправлялось большинство паломников после Константинополя. Там русские чиновники могли бы наблюдать за паломниками, собирать больше сведений об их поездках и поведении. Консульство стало бы форпостом посольства, откуда можно было бы следить за потоком паломников, разыскивать пропавших и вести дела о наследстве умерших в ходе поездки182.

Следуя предложению Нелидова, в ноябре 1890 года Россия подала османскому правительству прошение о разрешении открыть новое консульство в Джидде для обслуживания «многочисленных мусульман», проезжающих через этот город с целью «совершения священного паломничества» в Мекку183. Османский султан дал разрешение, отметив, что «другие страны держат консулов» в Джидде и «нет причин» отклонять российское прошение. Российское консульство в Джидде открылось в феврале 1891 года. Консулом стал российский мусульманин, татарин в возрасте пятидесяти одного года, по имени Шахимардан Мирясович Ибрагимов (русские коллеги называли его Иваном Ивановичем). В Джидде Ибрагимов присоединился к уже многочисленным европейским консулам: британскому, французскому, шведскому, австрийскому, греческому, голландскому и испанскому. Это свидетельствует о росте европейского участия в хадже в колониальную эпоху и о роли османской Аравии в международной торговле184. Османское правительство понимало угрозу этого растущего европейского влияния на хадж и Аравию. Например, в 1882 году оно возобновило запрет на приобретение земель и имущества в Хиджазе «иностранными» – индийскими, алжирскими и российскими – мусульманами. Это было сделано после предупреждения местных властей, что, если правительство не воспрепятствует аккумуляции имуществ «незаконными средствами в руках иностранных мусульман», дойдет до того, что «большая часть Святой Земли окажется в руках подданных иностранных держав», и эти державы затем используют ситуацию «по своему обыкновению», чтобы «выдвинуть нелепейшие притязания»185.

Российский МИД выбрал Ибрагимова на должность консула в Джидде благодаря его обширному опыту государственной службы, знанию исламской культуры и традиций, владению языками и статусу доверенного мусульманина-посредника. По происхождению татарин из Оренбурга, Ибрагимов прибыл в Джидду из Ташкента, где двадцать лет прослужил русскому правительству как член круга мусульманских информантов-администраторов. С 1870 по 1880 год Ибрагимов и его брат-близнец служили переводчиками в канцелярии генерал-губернатора и редакторами официального турецкоязычного органа русской администрации «Turkistan wilayatining gazeti»186. В этот период Ибрагимов написал и опубликовал несколько важных этнографических сочинений, на которые царские чиновники опирались при разработке политики в отношении ислама у казахов. Он также исполнял дипломатические поручения для русского генерал-губернатора, совершая поездки в Хиву, Бухару, Персию и Индию для переговоров с тамошними властями187.

Будучи мусульманином, Ибрагимов мог служить России не только в Джидде, где европейским торговцам и дипломатам было разрешено жить внутри городских стен, но и в Мекке, закрытой для немусульман. Это не осталось незамеченным местными османскими чиновниками в Хиджазе, которые с тревогой отметили, что Ибрагимов снял дом в Мекке, и в рапорте османскому правительству в Константинополе выразили озабоченность тем, что европейские державы начали использовать своих мусульманских подданных из колоний для проникновения в мусульманские священные города188.

Ибрагимов недолго занимал должность консула России в Джидде: менее чем через год он умер от холеры, вспыхнувшей в Аравии в 1892 году, и был похоронен на кладбище за городскими стенами. Его надгробный памятник отмечен надписями на русском и арабском189. Он оказался первым и последним мусульманином на должности русского консула. Преемником Ибрагимова МИД назначил А.Д. Левицкого, первого в череде немусульман на должности русского консула в Джидде190.

Консульство в Джидде было основано, чтобы помочь царскому правительству картографировать поток паломников из России через османские владения. В МИДе рассчитывали, что, побудив паломников регистрировать паспорта в консульстве, лучше поймут масштабы потока, его логистику, конкретные нужды паломников и сети связей, на которые те опирались. Министерство ожидало, что, выявив эти сети, консульство в Джидде сможет занять их место, перенаправить российских мусульман и изолировать их в Аравии от влияния иностранных учреждений, должностных лиц и идей. Но одно дело было открыть консульство в Джидде для мусульманских подданных России, и другое – заставить их обращаться в него. Для действий же России по сбору информации о хадже было необходимо убедить мусульман приходить в консульство и пользоваться его услугами.

Чтобы понять, каким образом царское правительство собирало сведения о хадже, мы вынуждены складывать мозаику из отрывочных свидетельств. Архивы русского консульства в Джидде утрачены. Возможно, они погибли во время Первой мировой войны – в ходе боевых действий в Аравии. Но, к счастью, история этого учреждения известна, хотя и фрагментарно, по материалам из других собраний.

Вскоре после открытия консульства в Джидде «Turkistan wilayatining gazeti» начала в серии статей рекламировать его услуги. Большинство мусульман в Туркестане были неграмотны. Аудитория этой еженедельной газеты была, несомненно, мала – возможно, несколько тысяч человек из примерно 7 миллионов общего мусульманского населения региона. Но с 1870-го, года основания газеты, русская администрация через ее посредство сообщала важную информацию местному населению. Историк Адиб Халид исследовал, каким образом русские власти использовали эту газету в роли инструмента колонизации – вначале для публикации указов нового генерал-губернатора, а затем для поощрения интеллектуальных дебатов и чтения на русском языке в рамках политики «осторожного просвещения»191. По статьям начала 1890-х годов видно, что власти использовали «Turkistan wilayatining gazeti» и для влияния на ход хаджа из Центральной Азии, направляя мусульман в русские учреждения за границей.

В этой газете вышла серия статей, где туркестанских мусульман поощряли регистрироваться в джиддском консульстве и пользоваться услугами его и других заграничных консульств во время хаджа192. Первые статьи вышли в марте 1892 года, за несколько месяцев до предписанного времени ежегодных ритуалов хаджа в Аравии, как раз тогда, когда мусульмане в Туркестане должны были собираться в паломничество. В том месяце была опубликована статья «Руководство для российских консульств в Турции относительно русских подданных, отправляющихся на поклонение в Мекку». В ней подчеркивалось, как важно для мусульман пользоваться услугами русских консульств за границей, чтобы гарантировать защиту своих прав в османских владениях. Описывался порядок заполнения документов, необходимых для «законного» совершения хаджа в качестве русских подданных и для получения поддержки консульств России. Сообщалось о недавнем открытии консульства в Джидде и о том, как это последнее важно для паломников, будучи ближайшим к Мекке русским консульством.

В то же время властям в Туркестане все больше хотелось знать о маршрутах, по которым местные мусульмане ездят в Мекку, особенно о предполагаемых «тайных» маршрутах через Афганистан и Индию, где у России не было консульских форпостов. В газете вышло несколько статей, явно направленных на то, чтобы побудить паломников пользоваться легальными маршрутами, российскими поездами, пароходами и консульствами, с целью облегчить контроль и отслеживание перемещений. Примером служит статья от 1895 года: в ней читателям сообщались дополнительные практические сведения о том, как совершать хадж из Туркестана, пользуясь официальными русскими каналами. Статья рассказывала о правильном заполнении «документов на хадж», о правах мусульман как русских подданных на консульскую защиту за границей, о правилах поведения в поездах и на пароходах и о необходимости соблюдать санитарные нормы и проходить через карантинные пункты193.

В последующие несколько лет в «Turkistan wilayatining gazeti» вышел еще ряд статей, рекламирующих услуги джиддского консульства для российских мусульман. На первый взгляд это простые извещения о новых услугах. Но скорее то были расчетливые попытки заманить паломников в джиддское консульство и отвлечь от конкурирующих институтов, организованных вокруг паломнического потока. Разумеется, это не было простым благоволением режима своим мусульманским подданным, как часто изображалось в таких статьях, а являлось частью государственной программы слежки, контроля и перенаправления российских паломников на легальные маршруты. Например, статья от 1895 года описывает возможность мусульманам оставить деньги и ценности в консульстве перед тем, как направиться в Мекку. В Джидде имелись местные дельцы, которые предлагали ту же услугу уже много веков, но они дорого брали и были известны воровством у паломников. А теперь консульство в Джидде предлагало эту услугу всего за 5 копеек. В статье рассказывалась история со счастливым концом – о том, как в 1894 году двенадцать мусульман оставили в джиддском консульстве 3 тысячи рублей и как «все деньги и имущество были возвращены паломникам» по их возвращении из Мекки. Кроме того, в статье описывалось, как русский консул обнаружил в Джидде выморочное имущество нескольких умерших бухарских и русских подданных на общую сумму 2,5 тысячи рублей. В соответствии с исламскими традициями и согласно своей роли защитника прав русских подданных, отмечалось в статье, джиддское консульство в тесном контакте с османскими властями и русскими учреждениями на родине успешно поработало для передачи имущества законным наследникам194.

Трудно судить, насколько эффективно эти статьи убеждали туркестанских мусульман пользоваться услугами джиддского консульства. Но ясно, что, несмотря на такие публикации, многие мусульмане в Аравии по-прежнему опирались на альтернативные источники поддержки, а консульства избегали. Мы видим это по другим статьям, которые косвенно предупреждают желающих совершить хадж о рисках, связанных с игнорированием консульства в Джидде и официальных процедур в ходе паломничества. Например, одна статья от 1895 года сообщает, что в предыдущем году более 3 тысяч мусульман совершили хадж из России через Джидду, но только половина из них зарегистрировалась в консульстве, у остальных же, предположительно, не было паспортов. Статья указывает на проблемы, с которыми позже столкнулись эти вторые, когда приехали в Константинополь, явились в русское генеральное консульство и запросили въездную визу в Россию. Без документов, подтверждающих российское подданство, генеральный консул отклонил их прошения, и люди застряли в Константинополе195.

Исторические исследования колонизации Россией Туркестана в конце XIX века зачастую рассматривают данный процесс так, как если бы он разворачивался внутри границ этой новоприсоединенной территории. При ограничении региональными рамками трансграничные аспекты процесса остаются скрытыми. Чтобы увидеть их, мы должны иначе осмыслить российскую колонизацию Центральной Азии – не как процесс, заключенный внутри жестких границ, но скорее, следуя Дэвиду Ладдену, как сложный процесс, испытавший влияние локальных, региональных и глобальных трансформаций, которые происходили внутри изменчивых «имперских контуров пространства» и отражали попытки контролировать человеческие ресурсы и миграции196. Статьи, рассмотренные выше, демонстрируют тесную связь между русскими властями в Ташкенте и Джидде, порожденную массовым перемещением паломников между Туркестаном и Аравией и организованную вокруг него, – сотрудничество с целью колонизации Туркестана и интеграции мусульман в империю.

Непосредственно в Джидде русский консул Левицкий пытался поставить поток паломников под свой контроль и юрисдикцию, помимо прочего заявляя претензии на сеть центральноазиатских текке в этом городе. Как было отмечено выше, суфии из Центральной Азии в прежние века основали эти постоялые дворы по всей Османской империи в помощь паломникам из Туркестана197. Левицкий выявил пять таких текке в Джидде и посетил их все в течение года после своего прибытия в город. В 1893 году в рапорте русскому послу в Константинополе И.А. Иванову он сообщил, что они предназначены «исключительно для русскоподданных и Бухарцев», финансируются русскими подданными и в целом пребывают в ужасающем состоянии. Одно из двух «бухарских текие» – «развалившееся», а османские подданные, владеющие всеми этими текке, в большинстве своем отличаются «крайне ограниченным умственным развитием». Он писал послу: «Ввиду того, что подворья эти приобретены русскоподданными и для русско-же подданных, то само собой разумеется, что с открытием в Джедде русского консульства наблюдение за этими текие должно лежать на консуле»198.

Главный аргумент Левицкого в пользу приобретения текке в Джидде относился к санитарной области. Он настаивал, что в качестве русского консула должен производить «контроль за чистотой подворий, гигиеническими их условиями и пр[очим]» и что он или его секретарь обязаны регулярно посещать эти заведения с целью «ограждения и поддержания здравия русских хаджей»199. Нет причин сомневаться в искренности Левицкого. После 1865 года в Джидде было восемь крупных эпидемий холеры, а Левицкий подал свое предложение в 1893 году, в разгар одной из самых тяжелых. Жертвами эпидемии 1893 года в Аравии стало более 30 тысяч паломников. В том же году эпидемия холеры опустошала Россию. Она началась в Астрахани, и в ней обвиняли вернувшихся из хаджа паломников. Самая смертоносная эпидемия в России XIX века, она погубила 250 тысяч российских подданных по всей империи. В России, как и повсеместно, инфекция поражала преимущественно низшие классы. В их среде циркулировали мифы и легенды о происхождении «страшной гостьи», в частности идея, что ее запустило правительство для истребления бедняков200. Левицкий наверняка знал о страхе русского правительства того времени перед холерой как перед угрозой внутреннему порядку и о роли хаджа в ее распространении.

В 1893 году в Джидде Левицкий своими глазами видел ужасы, описанные другим очевидцем, врачом на османской государственной службе по фамилии Ослханицкий. Он описывал Джидду того года как «огромное кладбище» с полными трупов караван-сараями, мечетями, кофейнями, домами и общественными местами. Городские рабочие и носильщики отказывались хоронить мертвецов. Ослханицкий писал: «Повсюду были смерть и страдание, крики мужчин, женщин и детей, смешанные с ревом верблюдов, – короче говоря, страшная сцена, которая никогда не изгладится из моей памяти». Эпидемия продолжалась целый месяц, и большинство пострадавших были подданными из колоний. Из-за этой эпидемии проблема холеры в Хиджазе вышла на международный уровень и заставила европейские державы настаивать на своем праве прямого вмешательства в вопросы санитарных условий в Джидде, учитывая неспособность османов на их собственной территории ввести в действие международные правила201.

В ответ на опустошительную эпидемию холеры в Аравии и страх перед чумой в Индии европейские державы созвали первую Санитарную конференцию по паломничеству в Мекку. На ней они выработали Парижскую санитарную конвенцию 1894 года, в которой уделили основное внимание холере и предписали более строгий и инвазивный контроль над потоком паломников. Среди этих мер, помимо прочего, были строгие врачебные осмотры в портах отправления паломников и организация нового карантинного пункта на острове Камаран в Красном море с европейским и османским медицинским персоналом из мусульман и немусульман202. Иными словами, эпидемия 1893 года привела к углублению европейского участия в хадже в Аравии и вокруг нее, а также в колониях. Османы, стремясь вернуть себе контроль и власть над массовым потоком паломников и ослабить европейское влияние на хадж, после эпидемии 1893 года приняли ряд собственных мер. Помимо прочего, османский султан Абдулхамид II приказал построить в Мекке постоялый двор для неимущих паломников на 1400 мест203.

Но Левицкий, пытаясь поставить под контроль текке в Джидде, был заинтересован еще и в том, чтобы усилить свой авторитет у паломников из России и получить управление финансовыми и правовыми делами текке. Он стремился устранить барьеры между собой и паломниками, а также оторвать их от иных источников влияния и авторитета. Левицкий писал послу Иванову, что ему нужен свободный доступ в текке для разрешения юридических вопросов о наследстве в случае смерти паломника. Учитывая обстоятельства, османские чиновники старались не пускать его в текке, поскольку боялись потерять свою собственную юрисдикцию в делах о наследстве, которые были для них соблазнительным источником дохода. Левицкий просил Иванова, чтобы тот добился у османского правительства указа для местных чиновников, который запрещал бы им «осуждать» его за посещение текке или препятствовать его доступу туда204.

Иванов не решился на это, опасаясь вызвать раздражение османского правительства. На полях предложения Левицкого карандашом написана резолюция, в которой Иванов отмечает, что османское правительство и так уже противится попыткам России распространить патронат на бухарских паломников. Те формально не были русскими подданными, а подчинялись эмиру Бухары, полунезависимого протектората России, и потому, по мнению османских властей, подпадали под покровительство и власть османского султана-халифа. Иванов предложил Левицкому ждать, когда джиддское консульство «твердо установится на своей легальной почве», а затем оставить на усмотрение самих мусульман, просить ли им помощи консульства205. По реакции Иванова видно, что он предпочитал осторожность принуждению. Похоже также, он верил, что если предложить мусульманским паломникам услуги более высокого качества, то со временем они добровольно пойдут под юрисдикцию джиддского консульства.

В этом эпизоде с текке проявились две главные проблемы, с которыми столкнулись Левицкий и его преемники в попытках поставить под свой контроль поток российских паломников в Аравии. Во-первых, имелась неоднозначность и иногда возникали разногласия в вопросе о том, кто в точности является русским подданным и подлежит дипломатической защите через джиддское консульство. Главную роль здесь играла бухарская эмигрантская община в Аравии. В течение XIX века европейская колонизация мусульманских стран порождала волны мусульманских миграций в османские владения; в частности, бухарцы бежали от российского завоевания Туркестана. Они десятилетиями жили в османских владениях, давно став османскими подданными, и частично осели в Аравии, где занимались торговлей. Но после открытия русского консульства в Джидде некоторые из этих эмигрантов стали являться в консульство, представляться русскими подданными и требовать дипломатической защиты206.

Нет свидетельств, что Левицкий сознательно работал с бухарскими эмигрантами и завлекал их в консульство. Больше похоже на то, что бухарские эмигранты зачастую приходили в консульство по своей инициативе, стремясь приобрести экстерриториальные привилегии российских подданных ради собственных экономических выгод или во избежание преследований по османским законам. Это видно по двум делам с участием османских подданных, сохранившимся в османских архивах. В первом случае, от 1891 года, живший в Аравии бухарец Джелал обратился в русское консульство в Джидде за помощью в освобождении из тюрьмы, будучи арестован османскими властями Аравии за незаконную работорговлю. Во втором – от 1898-го – бухарский торговец Абдуррахман обратился в джиддское консульство с просьбой о получении российского подданства вскоре после того, как у него потребовали уплаты купеческой пошлины за въезд в Джидду с целью торговли207.

Второй проблемой, стоявшей перед Левицким и его преемниками в Аравии, было сопротивление османских властей их попыткам поставить под контроль мусульман-паломников. Европейские консульства появились в Аравии сравнительно недавно и не вызывали симпатий османских властей, которые воспринимали их как часть более общей европейской политики вмешательства в османскую юрисдикцию и подрыва османского контроля над народами империи. Некоторые жаловались, что европейские державы «выдумали» угрозу холеры как предлог для усиления своего присутствия в османской Аравии208. Верно или нет, что русские консулы в Джидде активно призывали бухарских эмигрантов стать русскими подданными, но османские чиновники воспринимали ситуацию именно так и усиливали борьбу против влияния консульства. Некоторые явно считали работу джиддского консульства частью общей стратегии России по подрыву османского авторитета среди подданных. По поводу Джелала хиджазские чиновники отметили, что он имел при себе документы от русского генерального консульства в Константинополе, и пожаловались османскому правительству: генеральный консул «считает всех бухарцев русскими подданными»209.

Борьба османов против влияния джиддского консульства составляла постоянную и раздражающую проблему для Левицкого и осталась таковой для его преемников. Начиная с 1895 года он периодически жаловался в русское посольство в Константинополе, что османские чиновники не позволяют ему разбирать дела о наследстве паломников, отчасти по экономическим соображениям. Такие дела веками принадлежали исключительно юрисдикции османских властей и служили важным источником обогащения как для чиновников на индивидуальном уровне, так и для государственной казны. Османская государственная организация паломничества была грандиозным и дорогостоящим мероприятием и частично финансировалась за счет пошлин с выморочного имущества умерших паломников, а его было много210. У этой борьбы имелись и стратегические причины. С 1880-х годов, когда в Джидде – из-за роста численности паломников и торговцев из колоний в Аравии – стали множиться европейские консульства, османы приняли разнообразные меры по ограничению их контроля над регионом и паломничеством211.

Но Левицкий действовал в рамках своих полномочий, когда стремился решать дела о наследстве и другие правовые вопросы для русских подданных. Обсуждая его жалобы, османские чиновники обнаружили редко цитируемую статью русско-османского торгового соглашения от 1783 года, согласно которому русские дипломаты могли распоряжаться имуществом всех русских подданных, умерших в османских владениях212. У османского правительства не было выбора: оно запретило своим чиновникам в Хиджазе вмешиваться в эти дела. Но запрет не имел особого успеха. В течение всех 1890-х и начала 1900-х годов российские консулы в Джидде не переставали жаловаться на вмешательство османских чиновников в их действия, направленные на поддержку российских паломников, о чем свидетельствуют многочисленные петиции русского посольства османскому правительству213.

Поглощенный этими заботами, Левицкий также усердно занимался сбором сведений и разведкой о хадже для МИДа. Как русскоговорящий человек, мало знакомый с исламом и Аравией, он сильно зависел от агентов-мусульман, состоявших в штате консульства для помощи в такого рода делах. Эти агенты-мусульмане зачастую были русскими подданными, доказавшими свою лояльность и полезность русскому правительству в качестве туземных информаторов и чиновников в мусульманских регионах империи214. Будучи мусульманами, они понимали ритуалы хаджа и, что не менее важно, могли ездить в Мекку и Медину. Знание языков также позволяло им общаться с российскими паломниками, ездившими по региону. Эти агенты-мусульмане, официально служившие в джиддском и других консульствах на маршрутах хаджа клерками, охранниками и переводчиками, фактически играли более масштабную роль, занимаясь разведкой и составляя для правительства детальные отчеты о паломническом потоке215.

Одним из них был Шакирджан Ишаев, татарин-мусульманин, много лет прослуживший в русской администрации Туркестана. Он прибыл в Джидду на службу в консульстве в 1895 году216. Его назначение – еще одно свидетельство роста сотрудничества между властями в Джидде и Ташкенте в области надзора и организации хаджа из Туркестана. Русский посол отметил, что Ишаев был назначен в джиддское консульство благодаря своему «близкому знанию жизни» в Туркестане; это означало, что ему было поручено работать прежде всего с паломниками из этого региона России217. В тесном сотрудничестве с Левицким, Ишаев зазывал паломников в консульство. Он встречал паломников, прибывавших в город из России, говорил с ними на их родных языках и описывал услуги, предоставляемые джиддским консульством. Он уговаривал их оставлять деньги и ценности на безопасное хранение в консульстве, чем вызвал враждебность со стороны османских «гидов» (векилей) в Джидде, которые предлагали ту же услугу за деньги и ревниво оберегали свою потомственную роль на местном рынке хаджа218.

Во время службы в консульстве Ишаев написал ряд исследовательских работ о хадже, Аравии и священных городах Мекке и Медине для российского МИДа. Такие работы заказывали и другие колониальные государства – наиболее известны отчеты Христиана Снук-Хюргронье 1880-х годов для голландской администрации Индонезии, – но Ишаев был первым российским автором, писавшим для царского правительства по личным впечатлениям и наблюдениям219.

В эпоху, когда царское правительство пыталось собрать элементарные сведения о потоке паломников из России – о маршрутах, логистике и существующих мусульманских сетях поддержки, – Ишаев сообщал обильные подробности и давал советы по реорганизации хаджа в российских владениях. Его работы основывались на пространных интервью с российскими паломниками, проезжавшими через Джидду, и на собственном опыте хаджа в 1895 году. В том году Ишаев отправился в паломничество в Мекку из Джидды с женой и четырехлетним сыном. Он описал неприятную поездку из Джидды в Мекку, около 80 километров по изношенной дороге через пустыню, как «убийственно медленную и страшно утомительную», в огромном караване из сотен людей и верблюдов, «кораблей пустыни», причем многие неимущие паломники шли пешком. Жара была невыносима, и Ишаева измучили убогие условия поездки. Не было никаких караван-сараев для отдыха – только примитивные палатки, называемые «кофейнями», через каждые несколько километров; паломники сидели там под тентами и пили чай и кофе по завышенным ценам посреди зловонных куч испражнений людей и животных220.

Возможно, для царского правительства отчеты Ишаева были ценнее всего тем, что выявляли существовавшие в Аравии сети поддержки, на которые опирались российские мусульмане, когда совершали хадж. Ишаев придавал особую важность двум из этих сетей. Во-первых, существовало тесно сплоченное сообщество туркестанских эмигрантов, живших и работавших в Джидде, Мекке и Медине. Оно было относительно невелико, но сильно выросло в предшествовавшие годы. Его составляли семьи, бежавшие от российского вторжения и осевшие в Аравии, и люди, оставшиеся здесь после хаджа из-за отсутствия денег на дорогу домой. Ишаев насчитал в Джидде сорок человек такого рода, содержавших лавки или продававших товары на улицах из корзин и ведер; он также сообщал, что многие живут и в Мекке, где торгуют разными товарами и, кажется, поселились здесь навсегда221. Многие из них зарабатывали на паломниках из Туркестана. Ишаев отмечал, что к этой группе принадлежат худшие «эксплуататоры» туркестанских паломников, поскольку разделяют с ними общие языки и культуры, благодаря чему втираются в доверие к землякам-туркестанцам и обирают их. Стандартным приемом было принять у паломника деньги и ценности на хранение, а потом исчезнуть. Как докладывал Ишаев, он «нажил себе много врагов» тем, что советовал туркестанцам не оставлять ценности у этих людей, а отдавать на хранение в русское консульство в Джидде. Он составил список «более опасных хранителей паломнических денег и вещей из числа наших средне-азиатцев» из трех человек, которых обвинял в краже денег у паломников: Мухаммаджан Мансуров, Кары Махмут и Закир-Эфенди. Он также обвинял их в работе на дискредитацию джиддского консульства в глазах российских паломников. Ишаев жаловался, что в 1895 году, после нападения местных арабов на русского и других европейских консулов, эти трое распространяли «слух», будто депозиты паломников пропали во время нападений и будто Ишаев специально дал паломникам «неудачный, по их мнению, совет»222.

Вторая сеть, отмеченная Ишаевым в его отчетах, – система далилей, древняя организация гидов, контролировавших большую часть паломничества в Аравии. Он детально описал, как функционирует эта система. Далилей назначал шариф Мекки, должность далиля была наследственной и весьма желанной в регионе, который зарабатывал почти исключительно на паломниках. Согласно Ишаеву, системы далилей трудно было избежать: из соображений безопасности и из-за незнания арабского языка и местных обычаев паломники в ходе хаджа в большой степени опирались на помощь гидов. «Официальные далили», как и частнопрактикующие, курсировали вокруг Каабы (главной цели паломничества в Мекку) и искали паломников, чтобы предложить им свои услуги. Шариф Мекки назначал далилей в группы паломников в зависимости от их происхождения и численности приезжих из их региона. Ишаев сообщал, что выходцев из Российской империи и ее протекторатов, Бухары и Хивы, обслуживали в Мекке девятнадцать далилей. Добраться от Джидды до Мекки российским паломникам помогали подчиненные далилей (векили), которых нанимали в Джидде и многие из которых были эмигрантами из Туркестана223.

Ишаев характеризовал систему далилей как коррумпированную и вымогательскую. Он писал: «Если с этого дня паломник, после всех мытарств в Геджасе, вернется на родину живым и здоровым – это его счастье». Он отмечал, что далили имели лицензию на ведение дел о наследстве паломников, умерших в Мекке. Далили должны были сообщать о смерти паломника османским властям и принимать на хранение его вещи и деньги до передачи законным наследникам, но до этого доходило не всегда. Иногда спутники умершего завладевали его имуществом, а иногда деньги оставались в руках далиля224. Ишаев отмечал, что далили гораздо лучше обращаются со знатными паломниками, добывая для них в Мекке все: съемные квартиры, самовары, постельное белье, уголь и одежду. Он знал это по собственному опыту. Главный далиль для россиян, местный араб шестидесяти лет по имени Мухаммад Али Сруджи, встретил Ишаева по прибытии того в Мекку и устроил ему и его семье «очень сердечный прием». Он принес им святую воду из колодца Замзам и кормил в своем доме225.

Из отчетов Ишаева выяснялось, что российские паломники в Аравии при текущем положении дел испытывали многочисленные страдания. Их безжалостно эксплуатировали туркестанские эмигранты и далили, а османское государство было неспособно предоставить адекватные услуги и инфраструктуру для обустройства быстрорастущих толп паломников в Мекке. Но также по отчетам Ишаева видно, что существовавшая система имела свои достоинства и страдали от нее не все паломники. Сруджи предстал в отчете как особенно влиятельная фигура. В качестве главного далиля для «всех татар и киргизов из России» он обладал огромным авторитетом, не в последнюю очередь благодаря тому, что был должностным лицом, отвечавшим за наследственные дела паломников, умерших в Мекке. Он в совершенстве владел русским языком – выучил за два года заключения в туркестанской тюрьме, куда попал за нелегальный въезд в Россию, – и был «очень уважаем» среди российских мусульман226. Имел тесные связи с мусульманами Российской империи. Ишаев сообщал, что Сруджи знает по имени всех богатейших татарских купцов в России и знаком с татарской общиной в Туркестане даже лучше самого Ишаева, который долгие годы был ее членом. Ишаев указывал, что у Сруджи есть «целые томы списков русских мусульман», с которыми тот регулярно переписывается, и что он часто посылает с возвращающимися в Россию паломниками учеников для сбора пожертвований227.

Отчеты Ишаева свидетельствовали о том, что через четыре года после основания джиддского консульства все еще было далеко до утверждения российского влияния и контроля над потоком паломников. В частности, Ишаев отмечал, что российские мусульмане из Туркестана предпочитают совершать «тайное паломничество». Он подразумевал, что множество паломников совершают хадж без паспортов, по неконтролируемым караванным путям, и в основном остаются невидимыми для русских чиновников в империи и за границей. Он обратил внимание на недавний «приток» паломников из Туркестана в Аравию по «тайным» маршрутам и объяснил его недостатком надзора и контроля со стороны русских региональных властей на местах, а также неработающей паспортной регистрацией. Из разговоров с паломниками Ишаев узнал, что хадж контролируют в основном местные духовные авторитеты Туркестана. Он сообщил, что, как правило, туркестанские мусульмане не отправляются в хадж без разрешения и благословения со стороны этих авторитетов. Те выдают отъезжающим паломникам подписанные сертификаты подтверждения хаджа или отправляют их вообще без документов. А паломники перед выездом в Мекку воздают почести этим авторитетам, приглашают их домой и угощают. Многие из паломников бедны и застревают в Аравии без денег, влача «жалкое существование»228.

Архивные документы говорят о том, что Ишаев писал свои отчеты с определенной целью, а именно – помочь новоучрежденной русской администрации в Туркестане, во-первых, понять, что представляет собой хадж, и, во-вторых, выработать политику в этом вопросе. Русский посол в Константинополе Иванов в 1890-х годах внимательно прочел отчеты Ишаева и переслал генерал-губернатору Туркестана А.Б. Вревскому. В них содержалась не только информация о потоке паломников из Туркестана, но и рекомендации для генерал-губернатора, как лучше всего контролировать этот поток и покончить с проблемой «тайного паломничества». Чтобы прекратить «тайные» отъезды в хадж, Иванов в 1895 году передал рекомендацию Ишаева: отсылать беспаспортных туркестанцев домой пароходом через Батуми, а дорожные расходы казны возмещать за счет их родной общины229.

Служившие в консульстве мусульмане-агенты вроде Ишаева изучали хадж и писали рапорты, а консульство давало приют разведчикам и агентам, посланным в Аравию царским правительством для сбора информации. Как и британцы, русские также направляли своих врачей для оценки санитарной ситуации в Мекке и окрестностях, и эти врачи тоже писали рапорты230. В 1897 и 1898 годах правительство послало двух докторов, Д.К. Заболотного и Д.Ф. Соколова, для составления отчета о санитарных условиях на паломнических маршрутах и в Аравии. Заболотный поехал через Индию (популярный маршрут у туркестанцев), а Соколов – через Черное море. Оба сообщали об ужасных условиях на пароходах с российскими паломниками. Заболотный описывал заваленную мусором палубу своего корабля, где паломники дрались друг с другом за место, готовили еду и спали вперемежку с больными. Оба доктора отметили отсутствие медицинской помощи для паломников в Аравии, из-за чего многие болели и умирали от заболеваний231.

Также в 1898 году российский военный министр А.Н. Куропаткин послал в Аравию с секретной разведывательной миссией высокопоставленного мусульманина-офицера, штабс-капитана Абдул-Азиза Давлетшина. В 1880-х годах Давлетшин, татарин и доверенный правительственный посредник, служил в Туркестане разведчиком под командованием Куропаткина и написал подробную работу о местных правовых обычаях232. По итогам операции 1898 года он представил в Военное министерство 145-страничный отчет о Хиджазском регионе и хадже – первый отчет такого рода, написанный русским подданным для русского правительства. Отчет Давлетшина состоял из семи разделов и охватывал множество тем, включая флору и фауну Хиджаза, паломнические маршруты в Хиджазе, климат и валютную систему.

Один раздел давлетшинского отчета назывался «О хадже русских мусульман и о санитарных условиях паломничества». Подобно Ишаеву, Давлетшин сообщил богатые и конкретные подробности о логистике хаджа российских мусульман, основных институтах и лицах, которые организовывали и обслуживали толпы паломников из России, и сведения о самих паломниках – численность, родные места в империи, пол и возраст. Как тюркоязычный мусульманин, Давлетшин мог разговаривать с паломниками на их родных языках и имел доступ в Мекку и Медину. Он собирал информацию в беседах с паломниками, которых сопровождал в Мекку и Медину из Джидды. В его книге также были подробные карты Великой мечети Харам-и-Шариф в Мекке, Великой мечети в Медине и топографическая карта Аравии и главных караванных путей паломников в Мекку и Медину233.

В результате работы джиддского консульства и на основе этих отчетов сложилась географическая концепция российского хаджа, нечто вроде карты, на которую правительство в следующем десятилетии опиралось в своих действиях по организации хаджа и его использованию в своих интересах. Подобно картам, созданным британскими колониальными властями в Индии, эти отчеты формировали такой образ российского хаджа, который претендовал на точность, но фактически многое упускал – в частности, активные неформальные сетевые структуры, которыми многие мусульмане из России по-прежнему пользовались для проезда в Мекку и которые процветали еще долго в XX веке. На эти сети не обращало внимания большинство царских чиновников, занимавшихся картографией.

В 1896 году МВД выпустило компилятивный документ на 32 страницах, озаглавленный «Записка о паломничестве мусульман, значении его и мерах к упорядочению». Он основывался главным образом на отчетах русских консульств в Джидде, Багдаде и Мешхеде. Министерство разослало его всем губернаторам Российской империи и запросило их мнение об этом отчете и предлагаемых в нем мерах234.

В документе 1896 года впервые была нанесена на карту география хаджа из России. Были обозначены три главных маршрута, по которым ездили из России в Аравию, по оценкам, 18–25 тысяч суннитов и шиитов. Первый маршрут шел по суше с Кавказа, через Северную Персию и Месопотамию и затем через пустыню в Аравию. Его предпочитали шииты с Южного Кавказа, поскольку могли по дороге в Мекку посетить шиитские святые места в Кербеле и Неджефе. Второй из главных маршрутов шел по суше из Туркестана, через Афганистан и Индию в Бомбей, где паломники пересаживались на корабли и пересекали Индийский океан. По этому маршруту совершали «тайный» хадж, поскольку он проходил через страны, где Россия не имела консульских форпостов, так что паломники оставались незамеченными. В документе рассказывалось, каким образом преступные организации, работавшие в портах Черного моря, способствовали этому «тайному паломничеству». Третий и самый современный маршрут проходил по железной дороге через Россию к Черному морю, а затем на пароходах через Константинополь и Суэцкий канал в Джидду235.

Паломники не только пользовались тайными путями через Афганистан и Индию, но и отъезжали обычно без паспортов. Это создавало риск эпидемий в империи. В эпоху глобальных эпидемий холеры, в основном связанных с паломничеством в Мекку, нерегулируемый хадж, проходивший, как правило, без надзора и контроля со стороны русских властей, представлял опасность236.

Следуя идее посла Нелидова, высказанной десятилетием раньше, автор отчета предлагал подойти к хаджу прагматически, но в то же время обнаруживал отрицательное отношение к нему. Он завершал:

Россия должна была что-то делать с хаджем. Численность паломников, проходивших через империю, увеличивалась с каждым годом; неуправляемые и неорганизованные толпы вызывали хаос на российских железных дорогах и в черноморских портах. Играли роль также политические интересы и соображения безопасности. Ужасные условия, которые приходилось терпеть мусульманским паломникам, начинали беспокоить правительство и, похоже, ставили под вопрос веротерпимость, провозглашенную в России для ее мусульманского населения.

В стандартных нарративах подчеркивается, что Россия управляла мусульманами посредством насилия, репрессий и ограничений и стремилась изолировать их от зарубежных единоверцев. Но мы видим, что предпринимались усилия достичь той же цели посредством другой, на первый взгляд более позитивной политики – через картографирование схемы мусульманского паломничества в Мекку с целью расширить надзор и регуляторную способность режима в отношении подданных-мусульман (даже находящихся за границей), надежнее вовлечь их в орбиту влияния Российской империи. После провала попыток блокировать хадж Россия попробовала действовать по-новому – поставила целью контролировать и использовать его в качестве механизма интеграции в империю. Эта стратегия развивалась методом проб и ошибок на базе общего восприятия хаджа как части исламского наследия, приобретенного в результате завоевания мусульманских стран, и как структуры, предназначенной для выстраивания новых имперских повесток и путей развития.

Массовые перемещения мусульман из империи за границу и обратно, а также восприятие царскими чиновниками этих перемещений и их потенциального влияния на государственный аппарат и империю имели огромные последствия для России. Хадж как феномен, лежавший на пересечении внешней и внутренней политики России, требовал и был источником новых форм сотрудничества между чиновниками МИДа и МВД в деле оформления контуров политики и имперской повестки.

Массовые миграции трансформировали и расширяли территориальное присутствие России во всем мире, открывая новые арены для российской имперской деятельности и новые пространства, выходившие далеко за пределы формальных границ империи. Они выводили Россию в те части света, где в прошлом она не играла никакой роли. Открывая консульства в помощь паломникам, Россия опиралась на глобальные сети своих мусульманских народов и незаметно расширяла свое влияние и институциональное присутствие в мире. Массовые миграции также реструктурировали российский проект имперского управления, превратив его в трансграничное предприятие, в некоторых случаях требовавшее кооперации и сотрудничества между царскими чиновниками внутри и вне империи.

Далее, при взгляде на хадж видно, как строительство империи в XIX веке выходило за рамки формальных имперских границ России. Миграции в этот период действенно реорганизовали российские государственные структуры, соединили прежде обособленные территории, расширили и укрепили имперские притязания царских чиновников. По миграциям паломников также видно, что при оформлении государственной политики ведущую роль играли локальные и периферийные интересы и что эта политика, как показывает данный пример, не просто спускалась из центра на периферию. Иногда она строилась, исходя из озабоченности по поводу местных традиций или из вопросов, важных для периферийной природной среды, или на основе миграционных схем238.

Историки России по-разному воспринимают то, как государственный аппарат поздней империи управлял исламом, – одни считают, что в основном он пытался «игнорировать» ислам, другие – что фактически институционализировал и поддерживал его. Но в чем ученые согласны, так это в том, что государство опасалось трансграничных связей между российскими мусульманами и их зарубежными единоверцами и пыталось такие связи разорвать. Однако в случае хаджа – а это был главный, с большим отрывом, канал трансимперских мусульманских миграций и коммуникаций – Россия не пыталась полностью блокировать трансграничную мусульманскую мобильность или оборвать связи мусульман с другими странами и народами, хотя первоначально действительно старалась ограничить хадж. На самом деле она пыталась управлять мусульманами посредством этой сети мобильности, используя ее как инструмент внешнего контроля и имперской интеграции. Россия институционализировала хадж и начала его поддерживать, а в ходе этого процесса облегчила перемещение людей и сделала хадж более важной исламской практикой, нежели он был когда-либо для мусульман в этой части света.

Как мы видели, русские власти собрали достаточно много сведений через свои новые консульства, чтобы составить своего рода карту – описание основных итинерариев российских паломников, которое должно было служить основой для будущего управления хаджем. Не менее важно, что царские власти, отслеживая российских паломников за границей и создавая инфраструктуру вдоль их маршрутов в Мекку, по сути расширяли пространство российского империализма, а тем самым и присутствие России в мире.

Нанеся на карту базовую географию хаджа, Россия взялась за его организацию. В 1890-х годах царь Николай II приказал МВД учредить правительственную «монополию» на хадж239. Этот план лежал в общем русле политики режима – контролировать и ставить себе на службу массовые миграции в России и направлять их к выгоде государственного аппарата и империи240. Он свидетельствовал об усилении внутри правительства консенсуса по поводу того, что остановить поток паломников невозможно, что нужно как-то заниматься его регулированием и управлением и что Россия может выиграть от организации паломничества.

Цели России были амбициозны. Правительство желало перенаправить мусульманских паломников с тайных и неконтролируемых маршрутов на санкционированные государством и закрепить за ними официальный итинерарий, исключавший многие популярные остановки по пути, в частности Константинополь, который царские власти воспринимали как центр панисламистской деятельности. Правительство хотело, чтобы паломники регистрировались в джиддском и других русских консульствах в ключевых пунктах за границей. Царские власти рассчитывали, что при поддержке русских железнодорожных и пароходных служащих они в ускоренном темпе провезут мусульманских паломников через Россию до черноморских портов, а оттуда напрямую в Аравию и обратно.

Таким образом, организовать хадж означало в конечном счете сформировать и оптимизировать единственный российский маршрут до Мекки, с тем чтобы мусульмане русского подданства оставались в орбите империи даже за рубежом. Для привлечения паломников на этот маршрут русские власти собирались испытать стратегии, использованные ранее османами и прежними мусульманскими империями при организации их собственных маршрутов хаджа: церемонии, пышные зрелища, экономические стимулы, субсидии на проезд, заведения по дороге, предназначенные для повышения комфорта и безопасности. Иными словами, Россия собиралась поддержать хадж.

Другие европейские державы делали то же самое. К концу XIX века большинство мусульман мира жили в колониях, и все ведущие империи Европы активно поддерживали хадж. Колониальные правительства по всему миру создавали системы поддержки своих паломников вдоль главных маршрутов, соединявших их колонии с Аравией, – консульства, склады продовольствия, постоялые дворы, медицинские пункты и сезонные субсидируемые перевозки на поездах и пароходах. Российский патронат над хаджем строился во многом по примерам других колониальных держав. Царские власти часто высматривали образцы для подражания в идеях и политических практиках других колониальных империй, и МИД иногда предписывал своим консульским чиновникам во французском Алжире и иных местах исследовать политику этих колоний в отношении хаджа и подробно рапортовать о ней241. В то же время Россия явственно заимствовала идеи и модели у османов.

Во многом подобно османам, русское правительство стремилось направить поток паломников из России на один санкционированный маршрут – в основном по экономическим соображениям. В эпоху, когда Россия быстро модернизировалась и старалась увеличить пассажиропоток по своим новым дорогостоящим железнодорожным и пароходным линиям, многие царские чиновники разглядели экономический потенциал хаджа. Они увидели в массовой циркуляции паломников между Россией и Аравией не только возможные угрозы общественному здоровью и стабильности империи, но и пассажиропоток для российских поездов и пароходов, а значит, источник доходов для казны242.

Россия могла бы организовать хадж, просто применив модель, разработанную в 1889 году для русского православного паломничества в Иерусалим, как предлагал один из руководителей МВД243. Царь Александр III официально поддержал Императорское православное палестинское общество (ИППО), созданное в помощь паломникам, направляющимся в Иерусалим. Пользуясь государственным финансированием и публичной поддержкой царской семьи, ИППО организовало систему услуг и учреждений для православных паломников вдоль их маршрутов через российские и османские владения, в том числе странноприимные дома в Одессе и филиалы ИППО во всех частях Российской империи. Центром этой русской православной паломнической инфраструктуры был комплекс зданий, построенных ИППО в Иерусалиме, примыкавший снаружи к старой городской стене. Этот комплекс существует до сих пор и называется Русским подворьем. К нему принадлежат общежития для паломников, больница, трапезная, маленькая церковь и духовная миссия с русским православным клиром244.

Но Россия не последовала этому совету. Многие чиновники решительно протестовали против равного отношения к хаджу и православному паломничеству. Они предупреждали, что если правительство окажет одинаковую помощь мусульманским и православным паломникам, то подаст этим опасный сигнал – будто бы Россия старается поощрять хадж или хуже того: дает преимущество исламу перед православием245. Они боялись реакции православной церкви, которая имела в империи привилегированный статус и служила важнейшим источником институциональной поддержки режима. В то же время они тревожились, что мусульмане могут возмутиться вмешательством государства в хадж как попыткой ограничения их религиозной практики.

Эти заботы и трудности, связанные с хаджем, высвечивают гораздо более серьезную проблему, стоявшую перед Россией: как примирить идентичность России как православного государства, исторически привилегированное положение православной церкви в империи и – с другой стороны – конфессиональное многообразие российского населения, необходимость интегрировать эти разнообразные народы и реально управлять ими? Как извлечь экономические и иные выгоды из хаджа, но так, чтобы это не походило на контроль или вмешательство?

В конечном счете правительство так и не создало и не поддержало какого-либо эквивалента ИППО для мусульманского паломничества и не построило полноценного комплекса зданий для своих паломников в Мекке или поблизости. Самое удивительное, что, как будет показано в этой главе, русское правительство никогда официально не объявляло ни о своей поддержке хаджа, ни о планах по его организации. Эти планы никогда не разрабатывались централизованно каким-либо министерством или учреждением, но проводились в жизнь децентрализованно и полусекретно.

Идея организации санкционированного государством маршрута хаджа была впервые высказана в 1896 году в подробной «Записке о паломничестве мусульман, значении его и мерах к упорядочению» Министерства внутренних дел. В этом документе не только сообщались сведения о том, каким образом мусульмане обычно совершают хадж, и описывались три главных маршрута российских мусульман для поездок в Мекку, но и подчеркивалось, что правительству настоятельно необходимо заняться организацией хаджа – по санитарным, политическим и экономическим соображениям. Для наилучшего достижения этой цели предлагались конкретные меры. Они были разработаны на основе данных, собранных русскими консульствами за границей, в первую очередь в Джидде.

В отчете предлагалось, чтобы Россия перенаправила свой поток паломников на маршрут через Черное море. На самом деле это был не единственный маршрут, а скорее сеть российских железных дорог, сходившихся к главным российским портам на Черном море – Севастополю, Батуми и Одессе. Из этих портов паломники продолжали путь на пароходах в аравийские порты Джидда и Янбу. По оценке русских консульских чиновников, популярность черноморского маршрута среди российских мусульман до 1890-х годов росла, но он все еще привлекал наименьшее число паломников – 2–3 тысячи в год, тогда как караванными путями через Афганистан и Индию ездило вдвое больше, а через Кавказ – почти 15 тысяч246. Современные железнодорожно-пароходные маршруты через Черное море идеально подходили для организации хаджа, как соглашалось большинство царских чиновников, по двум причинам. Во-первых, они пролегали через российские владения и те заграничные пункты, где у России уже имелись консульства, поэтому были бы наиболее легко контролируемы. Во-вторых, перенаправление хаджа на эти маршруты дало бы крайне необходимый пассажиропоток и доход российским железным дорогам и пароходам247.

В документе доказывалось, что организовать хадж настоятельно необходимо по политическим и санитарным соображениям. Власти боялись, что российские мусульмане, оставшись без надзора за границей, подхватят и подрывные политические идеи, и инфекционные заболевания, чем создадут угрозу для внутренней стабильности империи. Царь Николай II был достаточно осведомлен о санитарной угрозе. В 1897 году, прочитав этот отчет, он учредил «Особую комиссию для предупреждения занесения чумной заразы и борьбы с нею в случае ее появления в России» (КОМОЧУМ). Помимо прочего, КОМОЧУМ организовал медицинские обсервационные посты в оживленных черноморских портах и на популярных переходах через российские границы, чтобы изучать инфекции и предотвращать их проникновение в Россию. В том же 1897 году правительство организовало цепь карантинных кордонов из укомплектованных людьми обсервационных постов вдоль южной границы России, длиной почти 300 километров, для перехвата караванов на длинных маршрутах248.

В отчете подчеркивалось и значение экономических стимулов для организации хаджа. Приводилось удивительное заявление: поток паломников из России давал транспортным компаниям 3–5 миллионов рублей годового дохода, и лишь ничтожная доля из них обогащала Россию. Основная часть этих денег утекала за границу, что наносило ущерб внутрироссийской экономике, обогащая иностранные правительства и иностранные пароходные компании, которые доминировали в транспортной системе Черного моря249.

Чтобы привлечь паломников на черноморский маршрут и перехватить транспортные доходы, в отчете предлагалось мобилизовать два крупнейших в России судоходных предприятия: Русское общество пароходства и торговли (РОПиТ) и Добровольный флот (Доброфлот). Оба по-крупному субсидировались государством и крайне дорого ему обходились, отличались неэффективностью и постоянно нуждались в пассажирах. Они были созданы после Крымской войны в основном для развития российской внешней торговли и, в свете послевоенного запрета для России иметь морские вооруженные силы на Черном море, в качестве потенциального вспомогательного военного флота в будущей войне250. Из-за небольшого в сравнении с показателями других европейских держав объема внешней торговли России оба флота проигрывали в глобальной конкуренции за грузы и пассажиров. Несмотря на постоянные вливания щедрых государственных субсидий, тарифы у них были выше, чем у других европейских флотов251.

Главным архитектором этого плана был русский консул в Джидде А. Д. Левицкий. В отчете подробно излагались его идеи по организации хаджа на черноморском маршруте, основанные на непосредственных наблюдениях и многолетнем опыте жизни в Аравии. Он советовал организовать хадж не принуждением, а убеждением, привлекая паломников на намеченные маршруты «дружественными» действиями – обещая и реально обеспечивая повышенное качество услуг и бóльшую безопасность. Время можно было согласовать, выдавая паспорта для хаджа за несколько месяцев до Праздника жертвоприношения (мусульманский праздник, завершающий ритуалы хаджа в Мекке). Левицкий предложил, чтобы правительство заключило договор с одной из российских пароходных компаний о прямых рейсах для паломников в Джидду и обратно. Наконец, он настаивал, что правительство должно нанимать гидов и провожатых для групп паломников «из чиновников мусульман, санитарных врачей и других заслуживающих доверия лиц, хотя бы и не состоящих на государственной службе»252.

Левицкий указывал, что другие европейские державы успешно приняли аналогичные меры, в частности обеспечили своим мусульманским подданным проезд специальными пароходами. Он также ссылался на потенциальные экономические и административные выгоды от этих мер. Предоставляя мусульманам пароходы для совершения хаджа и исполнения их религиозного долга «безопаснее и дешевле», русское правительство могло бы получить и часть доходов от хаджа, которые пока проходят мимо России, и подспорье своим действиям по «надзору» за потоком паломников. Он добавлял, что вдобавок эти меры помогут восстановить веру в добрые помыслы России у местного населения (в Аравии)253.

Для организации российского хаджа в самой Аравии Левицкий предложил МИДу расширить консульский аппарат России в этом регионе, назначив с одобрения османов агентов в Мекку, Медину и Янбу из числа российских мусульман, живших в Хиджазе. Также министерство должно было возмещать дорожные расходы мусульман, застрявших в Хиджазе, за счет пошлины на выдачу паспортов или благотворительных пожертвований отъезжавших мусульман (там застревали многие мусульмане из России, и не все они были бедны и неграмотны). Наконец, оно должно было потребовать у османского правительства обуздать бедуинское население Хиджаза254.

В предложении Левицкого, который по сути призывал русское правительство облегчить и капитализировать мусульманскую мобильность, не было ничего необычного. Этот план оформился в эпоху Сергея Витте, министра финансов России с 1892 по 1903 год, знаменитого своим стремлением быстро индустриализовать Россию во имя ее имперской мощи и выживания. Витте особенно заботился о модернизации и расширении российских железных дорог и пароходных компаний, рассматривая их как инструмент строительства промышленности и развития капитализма, а также укрепления связей между разными регионами империи для содействия экономическому росту и имперскому единству255.

План Левицкого хорошо вписывался в общую виттевскую политику поощрения пассажирских перевозок по новым железным дорогам империи и извлечения выгоды из них. В период, когда Витте занимал должность министра финансов, правительство много инвестировало в строительство и расширение железных дорог, в том числе Транссибирской магистрали. Оно также давало щедрые субсидии на развитие и экспансию пароходного транспорта. В 1894 году Витте предпринял усилия по увеличению пассажиропотока российских железных дорог и пароходных компаний, большинство которых принадлежало государству или сильно зависело от его субсидий. Витте считал, что экономическое процветание империи зависит от мобильности, и подчеркивал острую необходимость нарастить ее, чтобы усилить «экономические и моральные связи между различными географическими областями страны». По российским железным дорогам ездило гораздо меньше пассажиров, чем по железным дорогам других европейских стран. Витте настаивал: для развития промышленности важно, чтобы рабочие передвигались не пешком по земле, а на поездах и приносили бы доход железным дорогам. При Витте российские железные дороги начали предоставлять специальные скидки не только рабочим, но и крестьянам – переселенцам в Сибирь и Центральную Азию и православным паломникам, направляющимся в Иерусалим256.

До сих пор ученые исследовали усилия Витте по расширению российской транспортной сети внутри границ империи и обращали меньше внимания на их существенное влияние за границей. Например, в начале 1900-х годов, когда англо-бурские войны в Южной Африке отвлекли внимание Британии от Персидского залива, Витте решился уговорить Государственный совет профинансировать организацию нового пароходного рейса между Одессой и Басрой на судах РОПиТ. В 1901 году РОПиТ открыло свою «Персидскую линию», обеспечивавшую прямое сообщение между Одессой и Персидским заливом. В то же время МИД открыл новые консульства России в Персидском заливе – в Басре и Бушере, – чтобы способствовать расширению торговли в этом регионе и исследовать возможность строительства российских железных дорог между российской Центральной Азией и Южной Персией257.

Россия так и не построила железных дорог через Персию, но этот план все равно важен – тем, что раскрывает русские имперские замыслы и повестки начала 1900-х годов. Мы привыкли представлять себе Россию около 1900 года как нечто массивное и неподвижное. Это был пик территориальной экспансии империи, и Россия в конечном счете не смогла раздвинуть свои границы еще дальше. Но в умах многих русских чиновников того времени границы империи были скорее нечеткими и временными, чем фиксированными. Россия конкурировала с Британией за влияние в ослабевших османском и персидском государствах и за их территории, и многие царские чиновники размышляли о дальнейшей экспансии в Персию, так же как и в Аравию, которая тоже превращалась в предмет имперского интереса и колониальной коммерции258.

Как свидетельствует создание «Персидской линии», планы Витте использовать железные дороги для развития российской промышленности и достижения стратегических целей не ограничивались границами империи. Неизвестно, участвовал ли Витте непосредственно в разработке плана использовать российский транспорт для организации хаджа, но кажется правдоподобным, что Витте его бы поддержал. План этот не только соответствовал его представлениям о мобильности как о существенном факторе экономического роста империи, но и согласовался с его восприятием неправославных народов России как экономического ресурса. Витте считал необходимым выборочно содействовать – что особенно любопытно в случае российских евреев – ослаблению ограничений их мобильности, социальной и прочей, чтобы они могли участвовать в экономическом развитии империи. Из-за поддержки прав неправославных народов России Витте часто конфликтовал с чиновниками правительства, многие из которых стояли за сохранение привилегий православия в империи и сомневались в политической лояльности неправославных259.

В конце концов царское правительство приняло предложение Левицкого о перенаправлении хаджа на черноморский маршрут. Начиная с 1890-х годов чиновники министерств внутренних дел, торговли и путей сообщения стали разрабатывать планы по привлечению большего числа мусульман-паломников на российские поезда и пароходы. Но как могла бы Россия, будучи православным государством, уговорить своих мусульманских подданных перейти с традиционных караванных путей хаджа на санкционированные государством маршруты? С точки зрения русских чиновников, у них было два варианта. Первый: фактически заставить паломников перейти на черноморские маршруты, заблокировав доступ к альтернативным путям по суше. Многим чиновникам МВД нравилась эта идея; они считали, что так можно будет эффективно предотвратить распространение холеры и других инфекций в империи. Однако российские консулы за границей решительно возражали против такого подхода. Они предупреждали, что он не сработает и даже спровоцирует протесты мусульман. Караванные пути хаджа пересекали плохо охраняемую южную границу России длиной в тысячи километров. Русский консул в Багдаде отмечал то важное обстоятельство, что слабым местом русских во многих отношениях является плохое знание местности и потому приходится действовать осторожно. Русские власти не знали тайных караванных путей в Мекку, а те были многочисленны и хорошо известны мусульманам, передававшим сведения о них изустно. Неформальные мусульманские проводники (чавуши), водившие караваны паломников с Кавказа и из Центральной Азии, прекрасно знали местность и всегда могли проложить новый маршрут, если к тому вынуждали запреты или затруднения вроде политических смут и войн. Багдадский консул России наблюдал это на месте: паломники текли через его город, несмотря на правительственные запреты в годы холерных эпидемий, и зачастую без паспортов260.

Второй вариант был таким: привлекать паломников на черноморские маршруты, улучшая условия для путешественников на поездах и российских пароходах, предлагая повышенное качество услуг и экономически стимулируя такие поездки. Правительство не слишком успешно экспериментировало с этой моделью с 1880-х годов, пытаясь контролировать внутриимперскую крестьянскую миграцию в Сибирь и направлять ее по заданному маршруту261. Русские консулы в Багдаде и Джидде – два главных источника информации о российском хадже за границей – также рекомендовали прибегать к «дружественным мерам», а не заставлять мусульман ездить черноморским маршрутом, сделав его «открытым для паломничества». Они предлагали изменить внутреннюю политику государства, облегчив получение паспортов и введя специальные учреждения, услуги и скидки, чтобы упростить путешествие по этому маршруту и повысить его привлекательность. В докладе МИДу в 1890-х годах они доказывали, что только так Россия может переманить своих мусульманских паломников с караванных путей на контролируемые государством железнодорожные и морские маршруты262. Этот второй вариант возобладал. Начиная с 1890-х годов МВД просило обе судоходные компании разрабатывать новые услуги для паломников, отправлявшихся из российских черноморских портов.

РОПиТ показало пример и в 1899 году начало вывешивать на железнодорожных станциях Кавказа и Центральной Азии плакаты с рекламой новых «комбинированных билетов» для мусульманских паломников, направляющихся в Мекку. Оно продавало их исключительно во время сезона хаджа и предлагало паломникам поездку из родных мест в Аравию и обратно. Эти билеты предоставляли паломникам более удобное, прямое сообщение. «Комбинированность» означала сочетание железнодорожной и морской поездки: билеты продавались по единой ставке на оба транспортных средства, причем расписание поездов согласовывалось со временем ожидания пароходов в черноморских портах. Эти новые билеты были разработаны по образцу подобных же билетов РОПиТ для православных паломников, следующих в Иерусалим. Чтобы обслужить несколько маршрутов, суда РОПиТ по расписанию отправлялись из Батуми, Одессы и Севастополя263.

Служащие РОПиТ питали вполне обоснованные надежды хорошо заработать на перевозке паломников. Уже более десяти лет они возили православных паломников в Иерусалим. РОПиТ организовало сеть агентств в османских владениях, многие – в таких точках пересечения маршрутов в Мекку и Иерусалим, как Константинополь, Измир и Бейрут. Организовать хадж было теоретически проще, чем православное паломничество: он совершался раз в год и в определенное время, отчего был весьма предсказуем, а благодаря его обязательности можно было рассчитывать на постоянно высокую численность паломников. Также РОПиТ продуманно использовало существующие мусульманские структуры, предлагая свои услуги паломникам, и нанимало своими агентами мусульман, зарабатывавших на хадже в российских черноморских портах. Например, в Одессе оно наняло своим представителем городского муллу Сабиржана Сафарова. В качестве главного мусульманского должностного лица в городе Сафаров много лет сотрудничал с иностранными пароходными компаниями, организуя перевозку паломников. Он обладал знаниями и опытом, необходимым РОПиТ для запуска своего сервиса, и, по его словам, имел связи в мусульманских общинах, благодаря чему мог этот сервис рекламировать. РОПиТ наняло Сафарова для привлечения паломников на свои суда, взамен платя ему процент с каждого проданного при его содействии билета264.

Хотя РОПиТ обещало паломникам комфорт и скорость, оно игнорировало множество логистических и культурных проблем. Очевидно, в РОПиТ не могли знать об условиях на территории вдоль железных дорог и как-либо повлиять на них. Но в МВД хорошо знали о трудностях, с которыми сталкивались паломники на железных дорогах, – из докладов, десятилетиями получаемых от губернаторов со всей империи. В министерстве вполне понимали, каковы масштабы хаджа и сколько проблем связано с ним, как и с любой формой массового перемещения людей, особенно бедняков, не имеющих опыта путешествий. Идея МВД привлечь паломников на эти маршруты только с помощью новых услуг РОПиТ была наивной.

В трудах по всемирной истории перемещение хаджа с традиционных караванных путей на железные дороги и пароходы, произошедшее в эпоху модерна, зачастую изображается как внезапное, тотальное и необратимое265. Но в действительности все было не так просто. И с наступлением эпохи модерна поток паломников еще долго продолжал течь по старым караванным путям, нарастая и убывая по множеству причин. В России это во многом было связано с неудобством поездок по российским железным дорогам. Они печально славились беспорядком и дискомфортом, и транскавказские и транскаспийские линии – проложенные через Кавказ и Центральную Азию в 1880-х годах и используемые большинством мусульман-паломников – не составляли исключения.

Для российских мусульман-паломников, которые в огромном большинстве не говорили по-русски, были бедны, неграмотны и впервые в жизни уезжали далеко от дома, путешествие по этим маршрутам бывало исключительно трудным, даже пугающим и опасным. По сообщениям из первых рук складывается общая картина испытаний, выпадавших на долю мусульман-паломников, и специфических трудностей, с которыми те сталкивались – в отличие от паломников православных.

Некоторые мусульманские паломники жаловались на агрессию со стороны «неверных» в ходе поездки через Россию. Один туркестанский паломник в мемуарах о путешествии на поезде из Центральной Азии к Черному морю описал ужасную сцену на вокзале Ростова-на-Дону, где местные русские дразнили паломников за их тюрбаны и публичную молитву на вокзале, и драку с кондуктором, возникшую, когда паломники не смогли объяснить ему, куда направляются. Приехали полицейские и заперли паломников в пустовавшем вокзальном помещении266.

По сообщению знатного перса по имени Хосайн Фарахани, ездившего в Мекку по Закавказской железной дороге в 1885 году, на этой линии было полно воров. Он был одним из тех персов, что начинали ездить в Мекку окольным маршрутом, через Кавказ и Черное море, поддавшись на обещания скорости и комфорта на новых поездах и пароходах. Фарахани привело в шок многое из испытанного им на российской железной дороге через Кавказ. Он жаловался на грубых и пьяных русских, встретившихся ему по дороге из Баку в Батуми. Многое в пути было культурно шокирующим, и Фарахани пришел в ужас от того, насколько не соответствовали железные дороги мусульманским религиозным обычаям и культурным нормам. Вагоны не разделялись по полу пассажиров, и мужчины сидели бок о бок с женщинами, мусульмане – с «неверными». В поезде не было чистой свежей воды для питья и омовений. Фарахани с отвращением писал, что питьевая вода имелась только в одной большой бочке и немусульмане оскверняли ее, зачерпывая оттуда своими грязными кружками267.

Не лучше обстояли дела на Закаспийской линии, военной железной дороге, где служили одни солдаты. По перронам расхаживали страшные, с нагайками казаки для охраны порядка. По сообщению британского наблюдателя Джорджа Добсона, проехавшего по этой линии в 1888 году, их «главной обязанностью», похоже, было орать на мусульман, которые спрыгивали с поезда, чтобы наполнить свои кувшины водой из подземных труб или совершить омовение в станционном фонтане. Тех, кто пропускал мимо ушей команды поторапливаться на поезд, попросту «били по голове»268. Эта линия была построена в основном в пустыне, где нередко случались катастрофические паводки и песчаные бури. Поезда часто опаздывали из-за размытия путей паводками или засорения паровозных двигателей песком. Станции не всегда соседствовали с пунктами следования. Станция Узун-Ада (первоначально конечная точка линии на Каспийском море) неудобно располагалась в 400 метрах от пароходной пристани, так что пассажирам приходилось «брести до платформы по щиколотку в горячем песке»269. Плохо было и с питанием по дороге. На большинстве станций имелись буфеты, принадлежавшие армянам, где продавали теплую сельтерскую воду, лимонад, пиво, вино, ржаной хлеб, вкрутую сваренные яйца и огурцы. Но, как жаловался Добсон, только на шести крупных станциях подавали «хорошо приготовленную сытную пищу». На станции Пески рестораном и кухней служили два вагона, засевшие в песке, с лестницами до дверей270.

Претерпев множество унижений на российских железных дорогах, паломники сталкивались с новыми трудностями по прибытии в Одессу, Севастополь и другие порты. Многие жаловались на новые государственные санитарные учреждения, созданные как будто специально для мусульман. В этих новых заведениях в черноморских портах мусульман подвергали медицинским осмотрам, которые как минимум были унизительны, а в худшем случае приводили к задержке и опозданию на ритуалы хаджа в Мекке. На пристанях Одессы и других черноморских портов мусульманских паломников отделяли от православных и подвергали «дезинфекции», что в разные времена означало разное. Иногда их загоняли в паровую дезинфекционную камеру, отбирали личные вещи и обрабатывали дурнопахнущим дезинфекционным порошком. Иногда грубо и поверхностно обыскивали на пристани перед посадкой на пароход, направлявшийся в Красное море271. От российских мусульман также не укрывалось, что ехавшие рядом с ними православные паломники не подвергаются в российских портах тем же бесцеремонным процедурам досмотра и обыска. Некоторые мусульмане в своих описаниях хаджа с горечью подчеркивали отделение мусульманских паломников от православных на одесской пристани и замечали антимусульманский и дискриминационный оттенок в том, как проводился медицинский осмотр272.

Из рассказов очевидцев начала ХХ века видно, что новые процедуры медицинского осмотра и дезинфекции в российских черноморских портах дезориентировали многих мусульман и причиняли им страдания. Один русский журналист, находившийся в Севастополе во время сезона хаджа, описывал, как полиция выстраивает на набережной в очередь большую толпу негодующих паломников из Центральной Азии для осмотра перед посадкой на судно. Ни один паломник не говорил по-русски, позади ревела судовая сирена, и царил хаос. Всего три врача приходилось почти на 2 тысячи паломников; врачи были измучены и обращались с паломниками грубо, торопясь осмотреть их всех лишь за полтора часа. Осмотр состоял в том, что врачи спрашивали паломников, одного за другим, по-русски: «Как себя чувствуете?» Паломники знали, что из-за любого признака усталости или болезни их могут выдернуть из очереди и не пустить на ожидающее судно. Поэтому больные старались скрыть свою болезнь, другие же отказывались отвечать на вопрос и просто продвигались вперед, а изнуренные врачи позволяли им проскальзывать мимо273. В 1880-х и 1890-х годах тысячи мусульман ездили в Мекку по российским железным дорогам, но многие, напротив, по-прежнему избегали их. И русские чиновники подозревали – без сомнения, справедливо, – что слухи о хаотических сценах вроде вышеописанной распространяются среди мусульман, пугают их и побуждают держаться старых караванных путей.

Если учесть эти проблемы на железных дорогах, неудивительно, что билеты РОПиТ продавались плохо, – с 1899 по 1901 год удавалось реализовать лишь несколько тысяч билетов в год. В конце концов оно оказалось завалено кучами непроданных билетов для паломников274. Председатель РОПиТ позже сказал, что причиной тому была цена комбинированных билетов, казавшаяся покупателям высокой. Все утверждали, что суммарная цена билетов в оба конца была ниже, чем та, которую паломники платили за множество переходов обычного путешествия. Но, по словам председателя, единовременный платеж казался слишком большим и отвращал многих от покупки билета. Несомненно, цена могла иметь важное значение, однако похоже, что культурные факторы и логистические проблемы, описанные выше, также играли ключевую роль. На неуспех продаж явно повлиял и другой фактор, не учтенный РОПиТ. Комбинированные билеты, по которым можно было быстро, без остановок и напрямую проехать с Черного моря на Красное, не соответствовали типичным многоостановочным итинерариям паломничества между Россией и Меккой.

Была и еще одна вероятная причина плохих продаж билетов РОПиТ для паломников в 1899 и начале 1900-х годов. Как ни странно, МВД, поощрявшее РОПиТ заняться перевозкой паломников, в то же время принимало меры, работавшие против новых услуг компании. Каждый год с 1897-го по 1900-й российский министр внутренних дел – сперва И.Л. Горемыкин, затем Д.С. Сипягин – объявлял о запрете хаджа из-за вспышек холеры в Аравии275. Согласно всем свидетельствам, эти запреты не останавливали поток паломников из России, а только заставляли мусульман ездить караванными путями, по которым они могли проскользнуть через границу незамеченными. Вдобавок МИД по сути усилил поддержку паломников на маршруте через Афганистан и Индию, который МВД пыталось перекрыть. В 1900 году МИД открыл русское консульство в Бомбее, чтобы перехватывать туркестанских мусульман, проезжавших через этот порт, и помогать им. Ссылаясь, помимо прочего, на необходимость «защиты» многочисленных паломников из России, ездивших через Бомбей, министерство получило согласие британцев на открытие консульства276. Судя по дипломатическим документам, это учреждение отчасти воспринималось как разведывательный форпост, снабжавший Россию сведениями о том, что происходит на границе российского Туркестана с Британской Индией. В секретных инструкциях МИД предписывал генеральному консулу в Бомбее В.О. Клемму расспрашивать «большое количество мусульман-паломников», прибывавших из российского Туркестана через Афганистан и Северо-Западную Индию, и вербовать среди них «надежных корреспондентов и разведчиков»277. Чиновникам МВД не понравилось открытие бомбейского консульства. Они доказывали, что это подрывает их усилия по централизации хаджа и увеличивает уязвимость империи перед смертоносной холерой. Клемм в ответ защищал консульство как важный стратегический инструмент в продолжавшейся борьбе с британцами в Персии и Центральной Азии278. Он побуждал МИД развивать в Бомбее услуги для следующих через него «наших среднеазиатских паломников», что продемонстрировало бы индийским мусульманам «доброту русского правительства» и способствовало бы привлечению их симпатий. «Всякий “друг” среди населения мусульманской Северной Индии может нам при случае оказаться весьма полезным», – писал Клемм в МИД в 1905 году279.

Это прекрасный пример того, как отсутствие централизованного руководства осложняло деятельность России по организации хаджа, а иногда даже заставляло царских чиновников действовать в противоположных направлениях. На этом примере также видно, что в правительстве существовали внутренние разногласия по вопросу хаджа и что не все министры поддерживали идею его организации. Это не должно удивлять, если вспомнить о нестабильной политической ситуации в России, явными следствиями которой были стремительные перемены в руководстве МВД (в тот период двух министров убили революционеры-террористы, одного в 1902 году, другого в 1904-м).

В то время как РОПиТ отчаянно пыталось найти способы привлечь паломников на свои суда, МВД просило и Добровольный флот разработать свой сервис для паломников. Доброфлот наравне с РОПиТ был одной из ведущих в России морских транспортных компаний. Он был основан в 1870 году на добровольные пожертвования (отсюда название) для развития российской внешней торговли, а позже национализирован правительством. Подчинялся он Морскому министерству и щедро субсидировался властями280. Десятилетиями перевозил пассажиров, в основном колонистов, ссыльных и солдат, на российские дальневосточные территории у Тихого океана. Теперь он тоже искал возможности извлечь доход из перевозки мусульман-паломников281.

Для МВД имело бы смысл заставить РОПиТ и Доброфлот сотрудничать в разработке нового сервиса для паломников. Но по каким-то причинам оно этого не сделало. Доброфлот разрабатывал сервис в непосредственной конкуренции с РОПиТ. В начале 1900-х годов доброфлотские агенты в российских черноморских портах и за границей начали собирать информацию о возможности войти на рынок перевозки паломников, главным образом следя за деятельностью РОПиТ. Согласно распоряжениям Комитета Добровольного флота его агенты в черноморских портах написали ряд отчетов, отвечавших на основные вопросы о маршрутах паломников, о самых популярных у них портах Черного моря, о календаре хаджа, итинерариях паломников, предпочитаемых ими типах судов, типичных пароходных тарифах и т.д.282

Чиновники МИДа активно помогали Доброфлоту разрабатывать сервис для паломников. Министерство предписало русскому послу в Константинополе информировать прибывающих паломников о превосходном качестве услуг, оказываемых на доброфлотских судах, по сути заставляя его работать агентом Доброфлота. А ключевую роль играл российский консул в Джидде В.В. Циммерман. С начала 1900-х годов он непосредственно переписывался с членами Комитета Доброфлота в Петербурге и побуждал их разрабатывать новые услуги для мусульманских паломников из российских черноморских портов. В 1901 году комитет письмом заверил Циммермана, что агенты Доброфлота изучают доступные ему возможности283.

В течение следующего, 1902 года комитет по сообщениям своих агентов в российских черноморских портах составил для себя картину ситуации. Агенты не слишком оптимистично оценивали возможности флота. Они собрали обильные сведения о хадже, обходя порты и опрашивая проезжих паломников, а также разных служащих, связанных с организацией перевозок и других услуг. Агенты выяснили, что в том году через Севастополь и Батуми проехало около 18 тысяч паломников и каждый заплатил 100 рублей за проезд на пароходе. В Севастополе перевозку паломников в основном контролировали османский консул в городе и местные муллы. Агенты отмечали, что для проникновения на этот рынок Доброфлоту пришлось бы сотрудничать с одной местной компанией, уже занимающейся организацией перевозок. Они также предлагали флоту изучить услуги ИППО для православных паломников. Агенты писали, что через Одессу проезжает гораздо меньше паломников, чем через другие два порта (от 800 до 2000 человек в год). В Одессе нет инфраструктуры для поддержки потока паломников, а местный мулла, Сафаров, господствует в этой скромной по масштабу сфере перевозок. Наконец, они отмечали, что Доброфлоту в этом деле пришлось бы выдержать тяжелую конкуренцию с РОПиТ, чьи билеты стоят гораздо дешевле284.

Циммерман продолжал давить на Доброфлот. Он написал ответ Комитету, требуя организовать сервис на замену тому отвратительному сервису, который предоставляло паломникам РОПиТ. Циммерман писал из Джидды, наблюдательного пункта, и, похоже, в своих оценках основывался на прямых контактах и непосредственном наблюдении за паломниками, прибывавшими в Джидду на судах РОПиТ. Циммерман писал, что каждый год через Джидду проезжает не меньше 16 тысяч российских паломников. Большинство из них плывут на судах РОПиТ до Александрии, а затем из Суэца добираются до Джидды египетскими пароходами. По словам Циммермана, РОПиТ позволяло паломникам останавливаться в Константинополе на несколько дней, но ничего не делало для их защиты: их безжалостно обирали жившие в этом городе соотечественники – общины татарских и туркестанских эмигрантов, организованные вокруг охоты на паломников. Суда РОПиТ были плохи: тесны, с негодной вентиляцией, грязны, недостаточно снабжены припасами. Паломники целыми днями ничего не ели. Суда РОПиТ доставляли паломников только до Александрии, где их встречали местные агенты РОПиТ (в Александрии это был местный грек по фамилии Прасинос), сопровождали до вокзала и сажали на поезд Александрия–Суэц. Поездка на поезде была адской: страдая от палящего солнца или проливных дождей, паломники ехали на открытых платформах, причем по 10–15 дней из-за многочисленных остановок. Затем они садились на «грязные, медленные» пароходы Суэц–Джидда. Этим судам постоянно грозило крушение, ведшие их английские капитаны нередко были пьяны. Циммерман писал комитету, что докладывал обо всем этом руководству РОПиТ в Петербурге, но оно ничего не делало для улучшения быта паломников285.

В 1903 году Циммерман потребовал, чтобы Доброфлот принял на себя ведущую роль в организации паломничества российских мусульман. Это было достаточно целесообразно, поскольку флот искал пассажиров для наполнения своих судов. В том году открылась Транссибирская магистраль, и большая часть пассажиропотока флота перетекла на новый железнодорожный маршрут286. И Циммерман, и градоначальник Севастополя указывали на то, что в Севастополе простаивают суда Доброфлота, и побуждали его использовать их для перевозки мусульман-паломников. Комитет флота поддался на эту «агитацию». Он распорядился, чтобы два доброфлотских судна, вернувшиеся порожняком с Дальнего Востока, «Петербург» и «Саратов», взяли паломников на своем обратном пути через Красное море; затем их возвращение совпало бы с окончанием ритуалов хаджа в Аравии, так что время было выбрано верно. Но дело не пошло гладко. На «Саратове» устали ждать паломников в порту Джидды и отбыли без них. «Петербург» взял на борт 2 тысячи человек, а затем начались проблемы. Множество судов скопилось в Эль-Торе на карантине, и «Петербург» задержался; плавание из Джидды в Одессу должно было занять неделю, а заняло три.

В августе 1903 года председатель Комитета Доброфлота контр-адмирал П. Юрьев написал в Морское министерство длинное раздраженное письмо, в котором объяснял, почему флот не может организовать перевозку паломников из России, как предложил джиддский консул. Он писал, что «невозможно изложить всех многочисленных подробностей, препятствующих Добровольному Флоту», и называл лишь главные причины. Они были логистическими и экономическими. Юрьев писал, что комитет «весьма давно… пришел к окончательному заключению о полном несоответствии обычно совершаемых операций флота по перевозке пассажиров и грузов на Дальний Восток с перевозками упоминаемых паломников». Посылать резервные суда, наполненные паломниками, в Красное море было бы «полной несообразностью» с экономической точки зрения: при колоссальных навигационных расходах идти без груза, с одними палубными пассажирами, в оба конца и каждый раз платить около 30 тысяч рублей пошлин за проход через канал, не считая пошлины с каждого пассажира, означало гигантские убытки287. Юрьев обращал внимание на то, что власти всех европейских стран тоже обнаружили, насколько тяжело заработать на перевозке паломников с учетом всех требований и сложностей транспортировки и вдобавок вынужденного санитарного контроля288. Пароходовладельцам приходилось не только платить высокие пошлины за проход через Суэцкий канал и рисковать длительными задержками в карантине, но и испытывать трудности, связанные с привязкой хаджа к определенному времени.

Юрьев утверждал, что из-за логистики хаджа Доброфлот не в состоянии заработать денег на перевозке паломников туда и обратно. Это могли позволить себе лишь пароходы, оперирующие на Красном море: они подбирали паломников в Суэце (куда те приезжали из Александрии поездом), доставляли их в Джидду и оттуда обратно в Россию. Эти пароходы были гораздо больше судов Доброфлота и могли участвовать в местной торговле, пока полтора месяца ждали окончания паломнических ритуалов в Мекке и Медине289. Из письма Юрьева становилось ясно, что Россия находится в невыгодном положении на фоне других империй, особенно Британской, имевшей торговые сети и экономические интересы на Красном море и в окрестностях, благодаря чему для британских судоходных компаний перевозка паломников была не только доступна, но и выгодна.

Другую проблему представлял могущественный синдикат, существовавший в Джидде с 1880-х годов и контролировавший перевозку паломников пароходами. Он не допускал чужаков в эту область290. Юрьев объяснял, что для Доброфлота единственный способ обойти синдикат – перевозить паломников, уже имеющих обратные билеты, как и предложил джиддский консул. Но, по словам Юрьева, флот вряд ли мог организовать столь масштабный проект. Для этого нужно было выпускать и продавать билеты мусульманам по всей огромной империи. Юрьев доказывал, что перевозка паломников потребует специальных пароходов и щедрых правительственных субсидий и правительству придется взять на себя организацию транспортировки паломников на судах Доброфлота291.

Работа по организации хаджа была, очевидно, не по силам одному Доброфлоту или РОПиТ или даже обоим вместе. В 1903 году это признал тогдашний министр внутренних дел В.К. Плеве. В том году он подал в Государственный совет проект, озаглавленный «Временные правила для паломников-мусульман»292. Это был первый официальный проект государственного вмешательства в организацию хаджа. Также это была последняя из министерских инициатив по управлению миграциями в России посредством введения новых законов и политических мер293. Проект предполагал масштабный государственный патронат над хаджем, выражающийся в стимулах, привилегиях и организации услуг.

Плеве был назначен министром внутренних дел в 1902 году, после занятия других ведущих должностей в министерстве, включая должность главы Департамента полиции. По своему служебному опыту он должен был хорошо знать, что хадж является внутренним делом империи. И, несомненно, на его озабоченность организацией хаджа повлияли более общие соображения о стабильности империи и потребностях управления ее разнообразными народами. В 1903 году, когда Плеве предложил новые «Временные правила», случился также Кишиневский погром, один из самых кровавых и разрушительных эпизодов антисемитского насилия в новой российской и еврейской истории – признак усиливающегося антисемитизма в империи. Этот погром выявил распространенную в России нетерпимость в отношении евреев в условиях смуты и революционного насилия в стране. Сипягин, предшественник Плеве, был убит террористом, и самого Плеве скоро ждал такой же конец. В 1904 году в центре Петербурга социалисты-революционеры бросили бомбу в экипаж Плеве и убили его294.

Вероятно, Плеве лучше всего известен репрессиями против радикальных политических групп, сопротивлением либеральным мерам (из-за чего много раз конфликтовал с Витте) и антисемитизмом295. Но в данном случае мы видим, что он пытался упростить для мусульман доступ в Мекку по черноморским маршрутам, по сути облегчить для них пересечение границ и улучшить условия поездок. В предложенных правилах он молчаливо признал, что условия на черноморских маршрутах далеки от совершенства и что необходимо больше стараться для привлечения на эти маршруты мусульманских паломников. Для достижения данной цели Плеве предлагал три меры.

Во-первых, российское государство должно было выдавать бесплатные и легкодоступные паспорта своим мусульманам, желавшим совершить хадж. Это была особая привилегия, которую следовало распространить также на православных паломников, чтобы поощрить их в большем количестве ездить в Иерусалим и делать это легально, при поддержке ИППО. Что касается хаджа, то Плеве рассчитывал прекратить таким образом нелегальное паломничество. Багдадский и джиддский консулы докладывали, что большинство российских паломников путешествуют за границей без паспортов, главным образом потому, что получать их неудобно и дорого296. Законы, принятые в 1840 году и все еще действовавшие, требовали, чтобы мусульманские (как и православные) паломники получали паспорта только в черноморских портах России. Это якобы должно было предотвратить их «блуждания» по империи под видом паломничества. Но такое ограничение, создававшее добавочные бюрократические препоны для паломничества, осложнявшее и замедлявшее поездку, для многих было непосильным и, несомненно, отвращающим от черноморских маршрутов вообще.

Плеве рассчитывал, что, если предоставить право выдачи паспорта для паломников русским чиновникам по всей империи (губернаторам, начальникам областей, градоначальникам и уездным исправникам), это покончит с нелегальным паломничеством и склонит паломников к черноморским маршрутам. Недавно вышло исследование о том, как Россия, подобно другим модернизирующимся государствам, в XIX веке внедряла паспорта как инструмент документирования и полицейского надзора за населением, а также контроля над мобильностью297. На данном примере мы видим, как государство пыталось использовать паспорта в качестве инструмента полицейского надзора за мусульманами-паломниками. Плеве предложил сделать паспорта бесплатными в основном для того, чтобы русские чиновники могли собирать более детальные сведения о структуре российского хаджа. «Временные правила» предписывали русским чиновникам вести подробные журналы со списками мусульман, запросивших паспорта, включая сведения о месте рождения, возрасте, общественном положении и планируемом маршруте до Мекки. Вся эта информация должна была заноситься и в сам паспорт; на его третьей странице имелось место, где чиновнику следовало записать подробный маршрут и список мест, которые владелец паспорта намеревался посетить по дороге. В то же время русским чиновникам полагалось использовать личную встречу с мусульманином, чтобы повлиять на выбор его маршрута. Вместе с паспортом чиновник должен был вручить мусульманину копию «Временных правил» на русском и турецком языках с инструкциями министерства о санитарных правилах, которые следовало соблюдать в поездке, предоставить адреса русских консулов в османских и персидских владениях и сведения о штрафах за нарушение карантинного законодательства298.

Плеве также предлагал привлекать мусульманских лидеров для помощи правительству с организацией хаджа. Россия уже давно кооптировала мусульманских посредников на помощь себе в деле управления мусульманскими народами империи299. В данном случае Плеве предлагал обращаться к российскому мусульманскому духовенству, чтобы оно назначало доверенных руководителей-организаторов паломнических групп. Идея заключалась в том, чтобы концентрировать паломников в большие группы, отъезжающие по расписанию, что упростило бы для государства управление хаджем. В то же время эти мусульманские лидеры должны были помогать обеспечивать легальность совершения хаджа, т.е. чтобы паломники получали паспорта и соблюдали намеченные маршруты. Предложение такой меры интересно тем, что обнаруживает нежелание министерства препоручать хадж и паломников русским чиновникам – в министерстве предпочитали рекрутировать мусульманских лидеров, чтобы придать государственному проекту мусульманский облик. Судя по официальной переписке, у этого плана имелись сложные причины: русские чиновники не хотели ни раздражать мусульман явным вмешательством в их ритуалы, ни тревожить Русскую православную церковь видимым покровительством исламу и мусульманским паломникам.

Наконец, Плеве призывал к усиленному и согласованному участию русских властей по всей империи в организации хаджа. Над этим следовало работать отчасти секретно – опять же во избежание впечатления правительственного вмешательства. Для этого русским губернаторам и подчиненным им чиновникам надлежало организовывать для паломников питание, жилье и медицинскую помощь. Они также должны были координировать свою деятельность друг с другом, пересылая списки паломников чиновникам в других губерниях, чтобы предупредить тех о прибытии паломников и дать время для организации снабжения и услуг. Кроме того, следовало сноситься с железнодорожными властями и предупреждать о надвигающихся толпах300.

План Плеве был смелым, но оставлял неясным конкретный порядок его реализации. Как выявлять мусульманских лидеров? Почему бы они стали исполнять эти обязанности ради государства? И как именно можно заставить паломников ездить по маршрутам, предписанным правительством? Предложенные Плеве правила немедленно вызвали протесты во всех правительственных органах. Члены КОМОЧУМа открыто отвергли их – на том основании, что они стимулировали бы рост потока паломников и усиление угрозы эпидемии в империи301. Министр юстиции со своей стороны утверждал, что эти правила противоречат существующему паспортному законодательству, и потому также отвергал их302.

Самые сильные возражения выдвинул министр иностранных дел России В.Н. Ламздорф. Он заявлял, что предлагаемые Плеве правила равносильны государственной поддержке хаджа и предоставлению особых «привилегий» мусульманам. Ламздорф указывал, что эти меры, по сути направленные на удешевление и упрощение поездок по России посредством специальных услуг, могут создать у мусульман «ложное впечатление», будто правительство желает спонсировать и поощрять хадж. Он также утверждал, что правила Плеве выходят за рамки простых санитарных вопросов и дают мусульманским паломникам привилегии, которыми не обладают даже паломники православные. Выражая тревогу, широко распространенную среди чиновников, если не всеобщую, министр возражал против любых мер, ведущих к росту числа паломников, – из опасений перед ростом «фанатизма» среди российских мусульман. Ссылаясь на клише того времени (судя по всему, мало основанное на эмпирических данных), Ламздорф предупреждал, что хадж радикализует мусульман и они возвращаются в империю враждебными «ко всему русскому» и более склонными к «религиозно-политической обособленности». Вернувшиеся хаджи2 влияют на других мусульман нежелательным, с точки зрения правительства, образом303. Возражения Ламздорфа проливают свет на две проблемы из числа сложнейших, с которыми сталкивались царские чиновники в попытках организовать хадж: они стояли перед необходимостью не уронить при этом престиж и статус православной церкви в империи и боялись, что организация хаджа покажется его поощрением и увеличит поток паломников, а это создаст правительству еще больше проблем.

Неудивительно, что Государственный совет отверг предложение Плеве – на той основе, что мусульманские паломники получат такие же привилегии, какие государство дает православным, и это «явится поощрением мусульманского пелеринажа»304. На самом деле именно этого Плеве старался избежать, когда разрабатывал правила, особенно когда предлагал кооптировать мусульманских лидеров. Действительно, МВД позже описало данное предложение как попытку наделить властью самих мусульман, предоставив им право помощи соплеменникам, а не ввести меры протекции собственно хаджа305. В ответ на отказ Государственного совета Плеве пересмотрел свой проект и вторично подал значительно урезанную версию правил. Госсовет принял их в июне 1903 года306. Эти новые правила примечательны в двух отношениях. Во-первых, в них нет никаких особых привилегий и стимулов для мусульман. Во-вторых, просматривается сдвиг от убеждения к принуждению: государство по сути пыталось диктовать паломникам маршруты и запрещало им ездить караванными путями. Это, в свою очередь, говорит о том, что некоторые чиновники, включая Плеве, начали переходить к другой, принудительной модели организации.

Правила 1903 года, утвержденные Государственным советом, вводили специальные «паломнические паспорта» для мусульман, направлявшихся в Мекку, так же как и для направлявшихся в Месопотамию и Персию (с важными шиитскими святыми местами). Пониженные пошлины не упоминались. Паспорта представляли собой маленькие книжки, куда русские чиновники должны были записывать подробные маршруты следования паломников на основании их сообщений при подаче заявок на паспорт и наклеивать марки, свидетельствующие о прохождении медицинского осмотра на пограничных переходах. Российским губернаторам отныне полагалось выдавать такие паспорта всем мусульманам-паломникам.

Новые правила также накладывали ограничения на паломнические маршруты. Мусульманам-паломникам разрешалось возвращаться в Россию только через черноморские и каспийские порты и пограничные переходы, предписанные МВД; все они были оборудованы медицинскими пунктами для осмотра на предмет заразных болезней перед возвращением паломников в империю. Министр объявил перечень утвержденных пунктов перехода: на Черном море – Феодосийский карантин и Батумская морская врачебно-наблюдательная станция; на Каспийском море – Бакинская морская врачебно-наблюдательная станция; на границе Закаспийской области с Персией – врачебно-наблюдательная станция в Гаудане. Наконец, по новым правилам губернаторы должны были проверять паспорта паломников после возвращения. Тех, у кого не оказалось бы марки пограничной санитарной службы, должны были отправить на медицинский осмотр местные власти307. В ноябре 1903 года Плеве разослал всем губернаторам Российской империи циркуляр, в котором сообщил о новых правилах касательно мусульманского паломничества и предписал применять их308.

Введя новые правила, нацеленные на организацию и документирование хаджа по черноморским маршрутам, Плеве затем вернулся к важному вопросу о транспорте. В конце 1903 года он создал особую комиссию для обсуждения организации перевозок мусульман-паломников в Хиджаз на российских пароходах. Комиссию возглавлял начальник Медицинского департамента МВД, что говорило о внимании к санитарным аспектам паломничества309. Комиссия собралась, и ее члены пришли к согласию по ряду вопросов. Во-первых, меры поддержки со стороны правительства не должны включать принуждение и ограничения. Члены комиссии согласились, что русские власти на местах должны помогать пароходным компаниям рекламировать их услуги и что железнодорожные и пароходные компании должны снова скоординироваться, согласовать свои услуги и обеспечить прямое сообщение. Это опять-таки означало скрытое правительственное вмешательство, при котором транспортные служащие прикрывали собой государственную деятельность по организации хаджа310.

В 1904 году царские чиновники собрались на конференцию, созванную МВД, для выработки планов по организации хаджа. В конференции участвовали представители российских железных дорог, РОПиТ, Доброфлота, министерств торговли и внутренних дел. Участники конференции поставили конкретную цель: направить поток паломников из России на железные дороги и через российские черноморские порты. Чиновники в большинстве соглашались с этой целью, но расходились относительно лучшего способа ее достижения. Из протоколов конференции видно, насколько серьезные разногласия их все еще разделяли их. Участники признавали, что не менее 10 тысяч мусульман каждый год совершают хадж из России. Большинство плывет на турецких, египетских, британских и греческих судах. Царские чиновники жаловались, что морские перевозки паломников «проходят мимо» российских пароходных компаний, точно так же как и перевозка еврейских эмигрантов в Америку311. МВД снова предложило продавать комбинированные билеты. Но многие служащие российских государственных железных дорог выступили против. Они заявили, что это не сработало в 1899 году и что они больше не могут давать никаких скидок (они уже делали скидки для православных паломников, для слепых пассажиров, и не только для них)312. Однако чиновники понимали, что надо делать хоть что-нибудь: в существующей ситуации рыночные цены не привлекают мусульман-паломников на железные дороги и суда РОПиТ.

Правительство ответило на это щедрым финансированием железнодорожных и пароходных компаний с целью субсидировать перевозку паломников. В 1904 году оно ввело тариф для мусульман-паломников, устанавливавший искусственно заниженные цены на билеты на российские поезда и пароходы. Этот тариф не рекламировался широко – несомненно, из тех же опасений перед ответной реакцией, какие были спровоцированы и первоначальным предложением Плеве: поскольку означал тайную государственную поддержку мусульманских паломников.

Один министерский циркуляр от 1904 года, адресованный российским губернаторам, свидетельствует о подробно проработанных и далекоидущих планах относительно перевозок паломников. Он также свидетельствует о том, что МВД объединило силы с Министерством путей сообщения (МПС) для решения многочисленных логистических проблем на железных дорогах. В циркуляре анонсировались особые сезонные перевозки паломников – с добавочным подвижным составом ввиду ожидаемых масс народа. Паломников, которые ехали большими группами через Черное море, следовало перевозить особыми вагонами, отмеченными зеленой надписью «Хиджаз», чтобы было проще их отслеживать. Внутри вагонов должны были висеть расписания и справки, на каких станциях выдают кипяток, – на русском, турецком и персидском языках. Каждый год перед наступлением сезона хаджа российские железные дороги были обязаны подтверждать в МПС свои потребности в добавочном подвижном составе, свою подготовленность и соблюдение правительственных инструкций.

Эти меры дали немедленные и значительные результаты. В 1904 году РОПиТ анонсировало регулярные сезонные перевозки паломников на «Хиджазских пароходах» прямыми рейсами из черноморских портов Севастополь и Батуми в красноморский порт Джидда. РОПиТ также построило в Севастополе на пристани «хаджилар-сарай» – постоялый двор для паломников, оснащенный всем необходимым. Он включал молитвенную комнату, торговую лавку, кухню, спальные помещения и обслуживался специальной железнодорожной линией313. РОПиТ широко рекламировало этот сервис в мусульманских газетах по всей империи и на ярких цветных плакатах, развешанных по железнодорожным станциям в мусульманских регионах и черноморских портах.

Плакат, рекламирующий новый сервис РОПиТ, позволяет понять, что конкретно предлагалось. Этот большой плакат на четырех языках (русском, турецком, персидском и сартском – тюркской lingua franca в Туркестане), напечатанный на тонкой ярко-зеленой бумаге, предназначался к размещению на стене дома (в начале ХХ века развился новый жанр рекламных плакатов, и российские города покрылись разноцветной рекламой и объявлениями). В верхней части был нарисован пароход с развевающимся флагом с полумесяцем и звездой, а поверх него написано на татарском языке XIX века в арабской графике «Хиджазские пароходы» (Һиҗаз вапурлары). Они описывались как «обустроенные для комфорта и удобства почтенных хаджей», специально оформленные и меблированные для соответствия их «традициям». Объявлялось, что в том году (1904/1905) РОПиТ отправит три хиджазских парохода из Севастополя в Хиджаз и обратно и один из Батуми.

Явно отражая стремление адаптироваться к паломническим итинерариям, но также держать паломников под государственным наблюдением и контролем, плакат сообщал, что каждое судно на пять дней остановится в Константинополе. Там паломникам будет позволено оставлять вещи на борту, уходить в город, а вечером возвращаться ночевать на судно. Для разнообразия планов и расписаний РОПиТ предлагало разные услуги на четырех судах: «Царица», «Корнилов», «Юнона» и «Одесса». Два судна совершали рейсы в один конец, два других – в оба конца. Суда отправлялись между 1 и 25 декабря и по дороге останавливались не только в Константинополе, но и в Измире, Бейруте, Яффе, Александрии, Порт-Саиде, Суэце, Янбу и Джидде, подбирая пассажиров на обратном пути из Янбу и Джидды. Плавание из Черного в Красное море занимало около двух с половиной недель, а обратное – лишь 10–12 дней. Плакат сообщал подробные сведения о времени отправления и возвращения и об обратном маршруте: из Янбу и Джидды с остановкой в Эль-Торе и далее в Феодосию. Те, кто хотел бы выехать раньше хиджазского парохода, чтобы провести больше времени в Константинополе, Бейруте, Яффе или Александрии, могли купить в ноябре билет на почтовое судно РОПиТ по цене «паломнического билета», а затем сесть в одном из этих портов на хиджазский пароход и плыть на нем до Хиджаза.

На борту мусульманам предоставлялось множество особых услуг. На судне работал продавец чая и кофе (чайджи-кахведжи), имелись комнаты для омовений. Пять раз в день бесплатно давалась горячая и холодная вода. Также продавалась горячая пища по доступной цене (традиционные блюда: баранина и плов), а кроме того, ихрамы, белые одеяния простого покроя, в которые должны были облачаться паломники для совершения хаджа314. Билет первого класса стоил 250 рублей, второго – 200, а третьего – 100. В каждом классе паломники могли устроиться с комфортом, получая койку, бесплатную холодную и горячую воду, очаг для приготовления еды, разрешение жарить на мангале и место для мытья. Высаживаясь в Джидде, паломники могли оставить багаж и деньги на борту на время совершения хаджа.

Плакат РОПиТ гласил, что «для удобства паломников» «билеты прямого сообщения с Хиджазом» продаются на железнодорожных станциях по всей Российской империи – в Челябинске, Тюмени, Омске, Петропавловске, Томске, Москве, Рязани, Казани, Нижнем Новгороде, Тамбове, Уфе, Самаре, Симбирске, Пензе, Батраках, Перми, Оренбурге и Царицыне, а также на станциях центральноазиатских железных дорог. Обладателям билетов на оба направления предоставлялись специальные вагоны для паломников. Билеты в оба конца продавались с большой скидкой. За дополнительными сведениями паломники могли обратиться в агентство РОПиТ в Севастополе или в редакцию газеты «Переводчик» в Бахчисарае315.

Эта реклама обещала повышенную скорость, комфорт и доступные для паломников цены, но у России были и другие цели. В частности, требовалось пересмотреть итинерарии паломников и не дать им останавливаться по дороге. В рекламе перечислялось несколько остановок, но фактически суда РОПиТ часто миновали Константинополь без остановки, что раздражало многих паломников, желавших посетить святые места и мечети в этом городе. Среди них были иностранцы, которые специально ехали через Россию, чтобы побывать в османской столице, и возмущались тем, что им этого не позволяли. В 1906 году группа кашгарских паломников из империи Цин пожаловалась османскому правительству на то, что российское правительство не позволяет им ездить по выбранным маршрутам, не дает посетить Константинополь и вмешивается в их религиозные ритуалы. Они писали, что ради «умножения преданности и верности халифату» хотели посетить Константинополь по пути в Мекку через Черное море. Но русские чиновники очень старательно собрали паломников из Одессы, Севастополя и других русских портов и послали на пароходах напрямую в Джидду. На обратном пути они останавливались только в Янбу, Джидде и Яффе, где встретили гидов, которых интересовали лишь в качестве пассажиров, а не в качестве религиозных паломников. Агенты русских пароходных компаний в этих портах делали то же самое и ради соблюдения порядка принуждали паломников отправляться напрямую в Севастополь. Кашгарские паломники также сетовали на то, что агенты не позволяют им отдыхать и что люди уже давно жалуются на это. Русский консул, заявляли паломники, безо всяких формальных политических оснований визирует их паспорта и задерживает неделями, так что приходится выпрашивать за воротами посольства, чтобы паспорта наконец вернули316.

В полной мере последствия российских организационных мер проявились во время сезона хаджа 1907/1908 года. Одна русскоязычная газета запечатлела церемонию отправления первого в том году хиджазского парохода, происходившую на пристани Севастополя. Церемонию организовал севастопольский агент РОПиТ А.И. Млинарич. Она началась с мусульманской молитвы под руководством флотского ахунда (исламского служителя) по фамилии Замалетинов и проходила перед хаджилар-сараем317. Кроме Млинарича и Замалетинова, в церемонии участвовали мусульмане и немусульмане, причастные к различным аспектам хаджа: османский консул в Севастополе, местные полицейские и чиновники из штата градоначальника, а также большая группа паломников. По завершении Млинарич пригласил своих сослуживцев на завтрак в местной гостинице, а Замалетинов отвел паломников на постоялый двор на ритуальную трапезу. За несколько дней до того эти паломники при помощи РОПиТ и местных санитарных служащих прошли «дезинфекцию», положенную перед отправлением в Мекку согласно новым международным санитарным правилам. Теперь они ели и отдыхали на постоялом дворе, ожидая следующего парохода в Джидду318.

В Одессе перемены были особенно заметны и радикальны. Благодаря открытию в 1906 году Оренбургско-Ташкентской железной дороги, напрямую соединившей Ташкент с Одессой, в этот город в 1907 году прибыло больше мусульман-паломников, чем когда-либо. В течение трех месяцев в Одессу приехало более 10 тысяч паломников, преимущественно из Центральной Азии319. Возможно, росту их численности способствовала реклама Доброфлота. В июне 1907 года, накануне сезона хаджа, Доброфлот разместил рекламу в главных газетах Центральной Азии, анонсируя свои новые услуги. Той осенью почти все паломники, проезжавшие через Одессу, отправлялись в Аравию на российских пароходах, в основном доброфлотских320.

Следуя примеру РОПиТ, в 1907 году Доброфлот организовал свой собственный прямой рейс в Джидду на хиджазских пароходах, отправлявшихся по большей части из Одессы. Это было сделано главным образом по совету нового русского консула в Джидде, который отметил, что прямого сообщения с Одессой нет, и верно предсказал, что открытие новой, ташкентско-оренбургской линии приведет к наплыву паломников в этот город. Он также сообщал, что Доброфлот пользуется лучшей репутацией среди паломников, а РОПиТ по-прежнему предоставляет им отвратительный сервис321. Помимо прочего, консул жаловался, что капитаны РОПиТ «отказываются принимать на суда… слабых и дряхлых паломников», даже здоровых на вид. Он сообщал, что старым и неимущим паломникам в Джидде приходится очень плохо322.

Доброфлот тщательно спланировал свой новый сервис при помощи местных жителей, работавших на рынке мелких услуг для паломников в Одессе, – пользовался их советами и опирался на их знания и связи. Особенно важную роль играли два человека. Первый – Сафаров, ранее несколько лет служивший РОПиТ в области перевозки паломников. Второй – Петр Гуржи, местный отставной капитан, который много лет проработал в сфере хаджа, фрахтуя для паломников иностранные пароходы. Доброфлот пригласил обоих в Петербург на переговоры с чиновниками по поводу создания нового сервиса для паломников. Во время этого визита Гуржи также вел переговоры с Министерством торговли об организации железнодорожных перевозок паломников. Помимо прочего, Сафаров предложил, чтобы Доброфлот широко рекламировал свои новые услуги в мусульманских газетах по всей империи. Сам он подписал с Доброфлотом договор, согласно которому должен был «распространять среди паломников» информацию о доброфлотских услугах для них. За это флот обещал комиссию в 10% с каждого проданного Сафаровым билета323.

Осенью 1907 года Гуржи предложил свои услуги Доброфлоту, представив подробный план на сезон хаджа того года. План включал продажу билетов на поезда и пароходы, размещение в одесских гостиницах и привлечение максимально возможного числа паломников на суда Доброфлота. Гуржи нанял в сотрудники Сафарова и с разрешения одесского градоначальника И. Н. Толмачёва организовал компанию под названием «Одесская центральная контора по переотправке паломников-мусульман в Джедду, Ямбо и Бейрут через Константинополь»324. Доброфлот принял его предложение. В сотрудничестве с Сафаровым, Толмачёвым, местными владельцами гостиниц, городскими санитарными служащими, Доброфлотом и РОПиТ Гуржи организовал размещение и перевозку более 10 тысяч паломников, отправлявшихся через Одессу той осенью. Его план был отчасти скопирован с османских образцов. Он зарезервировал некоторое число билетов для бедных, ссылаясь на пример султана325. Паломников он разместил в сети дешевых гостиниц в центре города, на полпути между вокзалом и портом: в «Нью-Йорке», «Бельвю», «Национале» и «Страсбурге»326. В этих гостиницах паломников каждый день посещали два врача компании, доктора Чорба и Бальтерон, осматривали их и писали ежедневные отчеты о состоянии их здоровья327. Гуржи организовал группу мусульманских гидов, которые помогали паломникам ориентироваться в городе и сопровождали их на судах в Мекку328. Он также составил список правил и инструкций и разослал его местным официальным лицам, связанным с перевозкой паломников: персидскому и османскому генеральным консулам, начальникам таможни и порта, полицейским чиновникам, одесскому мулле Сафарову и агенту МИДа в Одессе329.

В конце декабря 1907 года, закончив с организацией перевозки паломников того сезона, Гуржи написал Толмачёву финальный отчет о проделанной работе. Он докладывал, что в целом добился больших успехов. Санитарная работа была проведена тщательно, и вспышек холеры не случилось. Его компания зарегистрировала более 10 тысяч паломников и почти всех их отправила судами РОПиТ и Доброфлота (еще 560 отправилось на одном греческом судне). Русские пароходные компании получили почти миллион рублей прибыли. Головная контора Гуржи в Одессе создала филиалы по всей Центральной Азии, в Поволжье, на Кавказе и в Причерноморье. А при помощи Сафарова компания организовала достойные похороны умерших – на городском мусульманском кладбище330.

Но в то же время Гуржи отмечал, что гораздо больше еще предстоит сделать, чтобы подвести хадж под государственный контроль и разобраться со множеством окружающих его проблем и неурядиц. Так, российских кораблей и врачей для обслуживания масс паломников в том году не хватало. Крайне требовалось поселить паломников централизованно, в одном месте, чтобы упростить логистику и сдержать распространение инфекций. Гуржи предлагал создать «паломническо-санитарный хаджиханэ» (постоялый двор) на 3 тысячи человек; его следовало построить в порту, вблизи пристани пароходов, отправлявшихся в Красное море331.

К концу сезона хаджа 1907/1908 года стало ясно, что правительство не справилось ни с прокладкой имперского паломнического маршрута, ни с организацией хаджа. Оно не утвердило своей монополии на транспорт и услуги для паломников, и многие из них по-прежнему ездили альтернативными караванными путями. Неурядицы и проблемы на российских железных дорогах не прекращались. К большому неудовольствию правительства, в начале 1908 года русская пресса описывала завершившийся сезон хаджа как катастрофу во многих отношениях; в частности, в России вспыхнула холера, что усилило страх перед хаджем. Чиновники в российских черноморских портах разработали чрезвычайные меры по организации карантина для мусульман-паломников на случай будущих вспышек. Некоторые обращались в МВД с просьбами закрыть их порты для хаджа332. В газетных статьях особенно подробно описывали трудности российских мусульман на новой, Ташкентско-Оренбургской железной дороге333.

Правительство хорошо знало о постоянных проблемах с хаджем. В 1907 году, еще во время сезона хаджа, российский министр внутренних дел П.А. Столыпин курировал работу над новыми правилами регулирования перевозки мусульман-паломников между империей и Аравией. Правительство было решительнее, чем когда-либо, настроено организовать хадж. В 1905 году в империи разразилась революция, спровоцировавшая повсеместные, хотя и несогласованные восстания против правительства. Царь Николай II был вынужден выпустить Манифест 17 октября, в котором пообещал России широкие гражданские свободы и конституцию, и это стало концом абсолютной монархии. Несмотря на такие уступки, революционные выступления и беспорядки продолжались, и режим тревожился за стабильность империи перед лицом растущего сопротивления. Больше тревог, чем когда-либо раньше, вызывал нерегулируемый феномен хаджа, и государство с обновленной энергией взялось за дело перевода потока паломников на черноморские маршруты.

В связи с этим в 1907 году Столыпин составил и подал в Сенат на утверждение «Правила перевозки на судах паломников-мусульман из Черноморских портов в Геджас и обратно». В них описывались скученность и антисанитарные условия, от которых давно страдали паломники на борту пароходов. Новые правила требовали, чтобы пассажирам предоставлялось достаточно воды и пищи, чистые туалеты (как минимум один туалет на 100 пассажиров, отдельно мужской и отдельно женский), помещение для дезинфекции на борту, полностью оборудованный медпункт; чтобы подпалубное пространство проветривали и регулярно чистили и чтобы на каждого паломника приходилось не менее 1,5 квадратного метра334.

Правила 1907 года не только ввели новые ограничения и требования в отношении судоходных компаний, но и значительно увеличили роль русских чиновников в Одессе в области регулирования хаджа, сделав этот город главным портом отправления мусульман-паломников из России (Феодосия, где уже работала карантинная система, стала портом прибытия) и учредив в нем Портовую паломническую комиссию. В эту комиссию под председательством Толмачёва вошли местные санитарные, торговые и таможенные чиновники и представители российских пароходных компаний. Она отвечала за продажу билетов на суда с мусульманскими паломниками, за обеспечение их медицинского осмотра в порту, инспекцию и сертифицирование пароходов на перевозку паломников и за назначение врачей на эти суда335.

Вероятно, важнее всего в новых правилах было то, что они ограничивали число портов, откуда паломники могли каждый год выезжать из империи. Правила устанавливали, что МВД при согласовании с Министерством торговли должно назначать порты отправления на Черном море и объявлять их в газетах по всей империи за шесть месяцев до начала ритуалов хаджа, так чтобы паломники могли планировать свою поездку336. Правила 1907 года были первым из двух главных мероприятий Столыпина по окончательной организации хаджа в России. Следующим его шагом было назначение руководителя хаджа в империи.

В 1908 году российский министр внутренних дел П.А. Столыпин назначил руководителя хаджа в империи. Это был поворотный пункт в деятельности русского правительства по организации хаджа. Согласно министерскому циркуляру, направленному 53 губернаторам и градоначальникам по всей России, задача для новой должности была устрашающей: «устранить… многие существенные недостатки», связанные с хаджем, и организовать его внутри России. Еще в конце XIX века царь придал организации хаджа государственный приоритет, что привело к изданию новых законов, формированию учреждений и комиссий. Но правительство никогда еще не назначало какого-либо человека или учреждение ответственным за паломничество. Не менее удивительно было то, что Столыпин назначил на эту важную должность мусульманина – уроженца Ташкента по имени Саид Гани Саидазимбаев337.

Столыпин, ведущая политическая фигура в поздней императорской России, с 1906 по 1911 год совмещал должности премьера и министра внутренних дел. Он больше всего известен разгромом революционеров и проведением реформ крестьянского землевладения с целью стабилизации империи после русской революции 1905 года. Он также старался усилить правительственную поддержку неправославных религий России. В этом отношении Столыпин выполнял обещания реформ, данные царем в Манифесте 17 октября в ответ на революцию. Помимо прочего, манифест обещал уравнять статусы религий в империи и учредить законодательный орган (Думу) с многоконфессиональным представительством. В должности премьер-министра Столыпин в 1908 и 1909 годах продвигал широкую программу религиозных реформ, подав в Государственный совет не менее четырнадцати законопроектов, расширявших юридические права российских неправославных общин338.

Позже Столыпин перешел на более консервативные позиции, но в 1908 году входил в когорту царских чиновников, отстаивавших права неправославных подданных как залог выживания и стабильности империи. (В эту группу входил и Сергей Витте, который курировал российскую индустриализацию и был автором Манифеста 17 октября 1905 года.) Столыпин рассчитывал, что поддержка неправославных народов России и забота о них позволит нейтрализовать недовольство и расширить базу поддержки режима. Эта программа часто сталкивала Столыпина с Русской православной церковью, которая воспринимала ее как подтачивание своего привилегированного статуса в империи, и с самим царем, который опирался на церковь как на важнейший источник институциональной поддержки монархии339.

В этом напряженном послереволюционном контексте политической нестабильности и конфликтов вокруг религиозной политики хадж представлял для Столыпина особую проблему. О его игнорировании не могло быть и речи. Неурядицы сезона хаджа 1907/1908 года и вызванный ими у чиновников страх перед санитарными и политическими угрозами для империи – все это сделало потребность в организации хаджа более настоятельной, чем когда-либо. В то же время Столыпин видел, что организация хаджа дала бы России возможность интегрировать 20-миллионное мусульманское население, продемонстрировать политику религиозной терпимости и поддержки ислама и завоевать лояльность мусульман в критический момент. Политические революции в Османской империи и Персии в 1908 году лишь усилили озабоченность царских чиновников лояльностью мусульман. В частности, низвержение османского султана младотурками и пропаганда ими панисламизма и пантюркизма встревожили российских чиновников и повысили их решимость установить государственный контроль над хаджем340. И тем не менее, притом что необходимость решить проблемы хаджа делалась все настоятельнее, наращивать государственную поддержку этого Столыпину становилось все труднее.

Поэтому ему было, несомненно, приятно в начале 1908 года получить от Саидазимбаева амбициозный план организации хаджа. В феврале того года они встретились в кабинете Столыпина; эту встречу организовали мусульманские депутаты Думы341. Вероятно, Столыпину Саидазимбаев показался человеком, с которым можно работать: он в совершенстве владел русским языком, одевался по-европейски, происходил из семьи, тесно связанной с русской администрацией Туркестана, и имел блестящие рекомендации от мусульман в Думе. Саидазимбаев представил себя Столыпину как бескорыстного мусульманина, обеспокоенного страданиями своих единоверцев и болеющего за интересы империи. Он подчеркивал, что правительству крайне необходимо назначить для мусульман «честное руководительство», и предлагал свои услуги в деле реорганизации хаджа в России342.

План Саидазимбаева был всеобъемлющим и охватывал всю территорию империи. Саидазимбаев утверждал, что обладает необходимыми для его реализации связями и опытом, что владеет землями в Одессе и Ташкенте и уже построил там транзитные здания для паломников. Он только что подписал эксклюзивное соглашение с Доброфлотом о транспортировке паломников между Одессой и Джиддой в следующем сезоне хаджа и теперь настаивал, что хадж в России может возглавлять только мусульманин, поскольку большинство паломников необразованны, настороженно относятся к чужакам и «могут довериться руководительству только своего единоверца, вследствие убеждения, что свой не должен, по завету Магомета, обмануть под страхом ответственности перед Пророком». Кроме того, в исламском праве столько запретов и предписаний, что лишь мусульманин способен строго их соблюдать343.

Многое из того, что Саидазимбаев рассказал Столыпину и другим членам русского правительства, было ложью. Он солгал, что владеет землей в Одессе. Ранее он не занимался ни организацией хаджа, ни вообще предприятиями такого масштаба. Не был он и популярен среди мусульман Туркестана. Если бы Столыпин поинтересовался его биографией, связавшись с русскими властями в Туркестане, то обнаружил бы, что за Саидазимбаевым тянется длинный список прогоревших компаний, долгов и исков против него и что он слывет пьяницей, любителем танцев и русских женщин. Столыпин также узнал бы, что в предшествовавшем году Саидазимбаев баллотировался во II Государственную думу, но выборы проиграл344.

Столыпин этого не сделал. Он наивно поверил Саидазимбаеву на слово и понадеялся, что мусульмане будут доверять тому как единоверцу и представителю элиты и последуют его плану. Опрометчивое назначение Саидазимбаева, безо всякого наведения справок о его прошлом, говорит, насколько Столыпин был озабочен растущим недовольством мусульман условиями на паломнических маршрутах через Россию и насколько готов был решить проблемы хаджа, поставив его под контроль государства. История назначения Саидазимбаева главой хаджа и ход реализации его плана в ключевом транзитном пункте – Одессе – свидетельствуют о том, как изменились после 1905 года политические дискуссии о хадже и политика правительства в этой области.

Как я покажу в этой главе, борьба за религиозный порядок в послереволюционной России шла не только внутри Думы. Столыпин не только пытался законодательно оформить религиозное равноправие и удовлетворить нужды и запросы российских неправославных групп в Думе, что хорошо задокументировано, но и экспериментировал с другими, негласными стратегиями. В данном случае он попробовал привлечь самопровозглашенного мусульманского «лидера» к решению проблем хаджа. Столыпин увидел в Саидазимбаеве возможность решить, казалось бы, неразрешимую задачу: окончательно организовать хадж в империи, избежав впечатления прямого правительственного вмешательства, и задобрить мусульман, не обостряя отношений между государством и православной церковью. Но то, что выглядело на бумаге элегантным решением, на практике оказалось неосуществимым. Саидазимбаевский план организации хаджа в конечном счете не достиг успеха, а только спровоцировал всеобщее недовольство, прежде всего у мусульман-паломников. Для них хадж стал главным предметом дискуссий в мусульманской прессе, недавно пережившей бурный рост, и индикатором их статуса как мусульманских подданных.

Пока он не был назначен главой хаджа, Саидазимбаева мало кто знал в России за пределами Туркестана. Впоследствии некоторые жаловались, что Столыпин нанял его исключительно по рекомендации мусульманских депутатов Думы345. Один русский чиновник описывал его как «американский тип» – человека бойкого и предприимчивого. Саидазимбаеву удалось занять эту влиятельную и доходную должность по трем причинам: семейные связи, всеобъемлющий характер его плана и изощренное умение играть на разнообразных мотивах, оживляющих государственный интерес к хаджу346.

Саидазимбаев происходил из мусульманской элиты Туркестана, которую русские сформировали из людей, помогавших им захватить регион в конце XIX века. Его отец, Саид-бай, один из богатейших купцов Ташкента, приветствовал завоевание и служил русской администрации в Туркестане в качестве переводчика и посредника347. В своем сочинении о Туркестане под русским управлением американский дипломат и писатель Юджин Скайлер описал «необычное» положение Саид-бая в этом регионе после завоевания. Русские чиновники считали, что тот имеет «обширное влияние» на местное население, и полагались на него как на доверенного посредника. Но его собственный народ не любил его за вмешательство в чужие дела348. Царь наградил Саид-бая за поддержку и лояльность, даровав ему статус «потомственного почетного гражданина»; это означало особые привилегии, включая освобождение от налогов и воинской обязанности349. Саидазимбаев унаследовал от отца этот титул и статус, а также небольшое состояние и политические связи. Прежде чем взяться за изучение новых возможностей за пределами Туркестана, он занимался семейным бизнесом и пробовал себя в ташкентской местной политике350.

В тот период не один Саидазимбаев подавал правительству свои предложения по организации хаджа, но его амбиции были самыми смелыми351. Он предлагал направить весь поток паломников из России через один порт – Одессу – и исключительно на российских поездах и пароходах. Собирался построить цепочку многофункциональных заведений для паломников вдоль железной дороги Ташкент–Одесса, продавать паломникам единые «прямые» билеты на вокзалах по всей империи, назначать им многоязычных гидов, чтобы те помогали паломникам ориентироваться в русскоговорящих регионах, и всё по сниженным ценам. Жилье и другие услуги должны были предоставляться бесплатно. Заведения следовало построить и в мусульманских, и в немусульманских регионах, в основном вдоль новой железной дороги Ташкент–Оренбург–Одесса, открывшейся в 1906 году. Помимо прочих мест, он обещал построить их в Самаре, Пензе, Харькове, Одессе и назначить заведовать каждым филиалом «доверенное лицо»352.

Во всем мире в начале ХХ века среди массы паломников преобладали неимущие мусульмане, для большинства которых это была первая в жизни дальняя поездка, и Россия не составляла исключения353. Саидазимбаев утверждал, что российские паломники по большей части «необразованны» и служат легкой добычей для хищных посредников и «гидов»; те охотились на паломников вдоль их маршрутов, особенно в российских черноморских портах, где паломники чрезвычайно нуждались во всем. Его внимание к Одессе было своевременным: новая железная дорога Ташкент–Оренбург–Одесса внезапно соединила этот порт напрямую с Центральной Азией, в один день превратив Одессу в главный узел российского хаджа. В городе не было инфраструктуры поддержки потока паломников – многим приходилось спать на улице, и полицию завалили заявлениями о преступлениях. Саидазимбаев предлагал построить свои заведения в Одессе, как и в других местах на паломнических маршрутах, чтобы «спасти» паломников от нечестных людей, удовлетворить различные потребности паломников и справиться с беспорядком и преступностью.

Проект, который Саидазимбаев собирался разослать царским чиновникам по всей империи, рисует тягостную картину страданий мусульман в ходе хаджа через российскую территорию, особенно из Центральной Азии. Трудности преследовали паломников на Ташкентско-Оренбургской железной дороге в сезон хаджа 1907/1908 года. Станции на этой линии зачастую представляли собой не более чем поставленный на землю указатель. Паломники сутками сидели возле путей в ожидании поезда – без пищи, укрытия и воды. Железные дороги не предоставляли требуемого количества дополнительного подвижного состава в сезон хаджа, и поезда были переполнены. Двумя худшими станциями были Пенза и Самара. В этих городах новая Транссибирская магистраль пересекала множество других железнодорожных линий и на посадку в уже заполненные составы собирались большие толпы. В вагоны, рассчитанные на сорок человек, набивалось до шестидесяти; люди лежали на полу, на багажных полках и в переходах между вагонами или были вынуждены стоять. Мужчины и женщины теснились вместе в ужасных условиях на протяжении двух недель. Туалеты в вагонах были грязны, у мусульман не имелось ни воды для ежедневных омовений, ни свободного места для молитвы354.

Особенно тяжелы были пересадки. Большинство мусульман-паломников не говорили по-русски и потому зачастую садились не на те поезда или застревали на станциях далеко от дома, не в состоянии объясниться. От родных мест до Константинополя – всю дорогу через российскую территорию – мусульмане почти не имели доступа к привычной пище и по религиозным соображениям отказывались от мясных блюд, продававшихся на российских вокзалах и станциях по дороге355. Многие голодали. Другие везли в своих мешках полуторамесячный запас пищи; большая часть ее портилась и протухала, наполняя вагоны зловонием и вызывая пищевые отравления356. Всякий раз, как люди заболевали, быстро распространялись инфекции. Сев на пароходы в российских черноморских портах, паломники снова страдали от скученности и нехватки воды и были вынуждены платить безумные деньги за пищу и питье: 50 копеек за сайку и 40 – за чашку чая357.

Для решения проблем на российских железных дорогах Саидазимбаев предлагал совместно с МПС разработать специальные «паломнические вагоны», приспособленные к мусульманским традициям и потребностям. Предполагалось устроить в них раздельные помещения и туалеты для мужчин и женщин, запас воды для ежедневных омовений перед молитвой и место для ежедневных молитв во время поездки. Помимо этого, предполагалось назначить мусульманина-кондуктора для помощи пассажирам. Саидазимбаев собирался также сотрудничать с МПС в управлении сложной логистикой перевозок паломников во время сезонов хаджа и в обеспечении дополнительного подвижного состава358. Он планировал назначить мусульманских гидов на пароходы для помощи паломникам в долгом путешествии, а кроме того, оплачивать некоторое количество билетов на пароходы и распространять бесплатно среди неимущих паломников359.

Полнотой охвата и проработки, упором на комфорт, эффективность и доступность план Саидазимбаева во многом напоминает пакетные туры, изобретенные в конце XIX века легендарным англичанином Томасом Куком, основателем одноименного туристического агентства360. И это не случайное совпадение. Простая и легковоспроизводимая, организационная модель Кука подстегнула рост современной туристической индустрии во всем мире, включая Россию361. Как предприниматель, много ездивший по империи, Саидазимбаев, несомненно, видел рекламу бурно развивавшихся российских туристических компаний и лично знакомился с разнообразными услугами, предлагаемыми в городах и на вокзалах. Возможно, он даже свой план разработал отчасти по образцу Кука, который в конце XIX века в Индии пытался централизовать хадж в рамках одного агентства (это не удалось)362.

Однако план Саидазимбаева имел и важные отличия от обычных пакетных туров. Он был нацелен не только на организацию массовых перемещений людей – в данном случае паломников – и на извлечение прибыли из этих перемещений, но и на то, чтобы гарантировать прохождение паломниками положенных санитарных процедур до отъезда из России. Поэтому заведение, которое Саидазимбаев предлагал построить в Одессе, должно было не только обеспечивать паломников жильем и провизией, но и иметь специальную «паровую камеру», где люди проходили бы обязательную «дезинфекцию» в соответствии с международными санитарными правилами хаджа363. У плана был и благотворительный аспект, поскольку предполагалось бесплатное расселение, а также резервирование некоторого количества бесплатных пароходных билетов для бедняков. В этом смысле план напоминал османскую систему организации хаджа, которая отчасти была нацелена на демонстрацию щедрости и милости султана к его наиболее нуждающимся мусульманским подданным364.

При помощи денег и связей Саидазимбаев заручился поддержкой своего плана и обеспечил себе должность главы хаджа. Он начал у себя на родине, в Ташкенте. Задействовав связи с тамошней русской администрацией, в апреле 1907 года он встретился с ташкентским железнодорожным начальством и запросил земельный надел рядом с главным городским вокзалом. Он предложил сдать ему в аренду землю для строительства «мусульманского вокзала», где селились бы и питались паломники; их становилось все больше, и Ташкент служил транзитным пунктом, куда они прибывали со всего Туркестана, а также из Афганистана и Китая365.

Железнодорожное начальство приняло предложение Саидазимбаева. Ему выделили участок земли в аренду на двадцать лет, и он набросал план двухэтажного многофункционального здания для обслуживания потребностей паломников. Там должны были находиться раздельные, для мужчин и для женщин, залы ожидания, чайхана, лавка с продовольственными и иными товарами, цирюльня, буфет и столовая (для элиты), касса пароходных билетов, помещение для омовений и мечеть в отдельном строении366. Позже Саидазимбаев писал, что его собственный вклад был с его стороны благотворительностью, помощью множеству приезжавших в Ташкент паломников, которые нуждались в жилье и пище, пока ждали поезда367. Однако, будучи предпринимателем, Саидазимбаев, несомненно, имел в виду прежде всего экономические интересы. Это видно по плану здания как центра предоставления всевозможных услуг, нацеленного на удовлетворение всех потребностей паломников – иными словами, на то, чтобы продавать им все необходимое под одной крышей.

Подобно другим большим мировым паломничествам и другим формам циклической массовой мобильности, хадж всегда порождал экономическую активность вдоль главных путей в Мекку, поскольку развивалось производство, нацеленное на удовлетворение многочисленных потребностей паломников в ходе поездки368. В течение многих веков экономика некоторых важных городов на этих маршрутах (например, Дамаска) была полностью основана на сезонном потоке паломников369. Во второй половине XIX века, с подъемом железнодорожного и пароходного сообщения, маршруты хаджа сместились, что породило экономическую активность и коммерческие перспективы в новых местах Российской империи, таких как Ташкент, Харьков и Одесса.

План Саидазимбаева свидетельствует о его личной находчивости и проницательности: он понимал, что с открытием железной дороги Ташкент–Оренбург–Одесса появился новый основной маршрут хаджа через Россию. Этот новый маршрут сулил крупные прибыли, и Саидазимбаев желал монополизировать их, строя вдоль него инфраструктуру. Являясь мусульманином, он, несомненно, был знаком с историей того, как правители мусульманских империй традиционно спонсировали караваны в Мекку по фиксированным и укрепленным маршрутам, преследуя экономические, политические и стратегические цели. Его план был одним из вариантов такой политики: в нем содержался призыв построить всеимперскую инфраструктуру обеспечения безопасности и качественных услуг ради концентрации потока паломников в едином канале. Но одно дело для Саидазимбаева было заручиться поддержкой в Ташкенте, где русские чиновники знали его и доверяли ему. И нечто совсем иное – завоевать доверие русских чиновников в центральном правительстве и других частях империи. Саидазимбаеву удалось блестяще продать свой план благодаря умению от одного лица и в рамках одного проекта обещать все и всем.

В начале 1908 года Саидазимбаев добивался поддержки своего плана в Петербурге. Прекрасно понимая многочисленные интересы, связанные с хаджем в России, и нежелательность явного преследования выгоды от главного мусульманского ритуала, Саидазимбаев осторожно играл на этих разнообразных интересах. Он начал с мусульманских депутатов Государственной думы. В феврале он встретился с небольшой группой бывших и действующих депутатов в петербургском доме Шахайдара Сыртланова, башкира из Уфы, незадолго перед тем депутата II Думы370. Саидазимбаев изложил этой группе свои идеи по организации хаджа и улучшению – с помощью саидазимбаевских заведений – условий поездок паломников через российскую территорию. Один из участников встречи позже вспоминал, что Саидазимбаев описал свою цель как исключительно благородную и благочестивую – защитить паломников от эксплуатации – и что почти всех воодушевила его готовность потратить десятки тысяч рублей на помощь своим единоверцам-мусульманам в совершении хаджа371.

Через мусульманских депутатов Думы Саидазимбаев организовал следующую встречу – с Комитетом Добровольного флота. Как отмечено в главе 3, Доброфлот был одной из двух главных российских судоходных компаний, финансируемых государством. Наряду с РОПиТ он пытался расширить свою деятельность в черноморских портах России, где на рынке перевозок доминировали европейские судоходные предприятия. Обе компании получали крупные субсидии от правительства, которое контролировало их правления. Обе с конца XIX века в разной степени участвовали в перевозке паломников, причем РОПиТ начало первым372.

На этой встрече Саидазимбаев играл на коммерческих интересах Доброфлота, обещая помочь ему войти на привлекательный рынок перевозки паломников на Черном море. Саидазимбаев предлагал эксклюзивную сделку, при которой привлекал бы как можно больше паломников на доброфлотские суда, получая взамен долю с каждого проданного им паломнического билета. Чтобы склонить паломников к выбору судов Доброфлота, а не его конкурентов, Саидазимбаев предлагал установить билетные кассы Доброфлота на вокзалах по всей империи, начиная со строившегося вокзала в Ташкенте. Он также заявлял, что владеет земельным наделом в Одессе, и обещал возвести там большой многофункциональный паломнический комплекс, в котором все паломники могли бы останавливаться на время пребывания в городе373.

Предлагая эту сделку, Саидазимбаев, несомненно, знал о текущих финансовых проблемах Доброфлота и его стремлении пробиться на новые рынки. С открытия в 1903 году Транссибирской магистрали этот флот потерял многие из заказов на перевозку чая, переселенцев, солдат и осужденных между Одессой и Дальним Востоком. Еще больше убытков он потерпел, когда в 1904 году разразилась Русско-японская война и торговля между Одессой и Дальним Востоком замерла374. В поисках новых способов заполнить суда Доброфлот заинтересовался перевозкой паломников, особенно из Одессы, которая тогда только что превратилась в один из главных узлов на их маршрутах375.

Предложение Саидазимбаева сулило Доброфлоту возможность заработать миллионы рублей, монополизировав перевозку паломников с Черного моря и обратно. Саидазимбаев заявлял, что знает необходимые уловки и обладает легитимным статусом, чтобы привлечь паломников на суда Доброфлота. Также он пользовался поддержкой депутатов Думы. Преуменьшая свои собственные финансовые интересы, он подчеркивал, что желает перенаправить прибыль от иностранных судоходных компаний к российскому национальному флоту ради блага империи. Он рассказывал членам комитета, что стремится «упорядочить и удешевить паломничество, ныне жестоко эксплуатируемое дельцами, в особенности иностранцами, в большинстве сомнительной репутации»376.

План Саидазимбаева соответствовал «коммерческой этике» Доброфлота, поэтому комитет подписал с ним эксклюзивный контракт на три года и назначил его генеральным агентом. Доброфлот дал ему обещание в следующие три года запустить специально оборудованные суда для паломников по линии Одесса–Джидда и выплачивать ему 15% с каждого проданного им паломнического билета. Ему также выдали беспроцентный кредит в 50 тысяч рублей на постройку билетной кассы Доброфлота на «Мусульманском вокзале» в Ташкенте. Взамен Саидазимбаев дал слово сотрудничать только с Доброфлотом и устроить его билетные кассы на станциях в мусульманских регионах России377. И наконец, пообещал закончить возведение «железнодорожной станции», каковую якобы строил в Одессе, к сезону хаджа 1908/1909 года, который должен был начаться ранней осенью. В контракте уточнялось, что соглашение носит временный характер: если к сентябрю 1908 года Саидазимбаев не успеет осуществить свои планы, Доброфлот будет вправе расторгнуть контракт378.

Через несколько недель после подписания контракта с Доброфлотом Саидазимбаев в частной беседе представил свой план Столыпину. Описывая перед Столыпиным хадж и необходимость его организации, он прибегнул к политическим и гуманитарным терминам – аналогично тому, как играл на альтруистических и религиозных интересах своих единоверцев-мусульман и на коммерческих интересах Доброфлота. Он играл на столыпинской озабоченности социальным неблагополучием в империи, рисуя плачевную картину стесненных, унизительных и порой опасных условий, в которых паломникам приходится ехать через Россию и из-за которых им не всегда удается соблюсти свои религиозные традиции и ритуалы. В точности воспроизводя подробности из российских газет, Саидазимбаев описывал адские условия на железных дорогах страны в сезон хаджа 1907/1908 года как главную причину недовольства российских мусульман. Они забросили свои старые караванные пути, надеясь добраться до Мекки по железной дороге быстрее и с бóльшим комфортом, но «упованиям паломников… не было суждено осуществиться»379.

Ничто из описанного Саидазимбаевым не стало новостью для Столыпина. Министр внутренних дел, он был главным чиновником, ответственным за поддержание надлежащих условий хаджа внутри страны. Как описано в главе 3, в 1907 году Столыпин попытался ввести государственное регулирование условий плавания на пароходах, подав в Сенат на утверждение «Правила перевозки на судах паломников-мусульман из Черноморских портов в Геджас и обратно»380.

Но правила 1907 года были посвящены в основном вопросам судоходства и не затрагивали многих других. И Саидазимбаев в своем отчете намекал Столыпину, что пренебрежение этими другими вопросами дорого обойдется. Одной из главных тем, поднятых Саидазимбаевым, было общественное здоровье. Он описал дурные условия проживания паломников в Одессе и соответствующие санитарные угрозы городу и империи. Он сообщил, что обстановка в типичной «гостинице» в Одессе представляет собой плодородную почву для инфекций: множество паломников проживают в одной комнате до двух недель без вентиляции, немытые тела лежат на грязных простынях, протухшая пища источает зловоние, люди готовят еду, едят, молятся и спят на том же грязном полу381.

Саидазимбаев также предупреждал, что, если условия поездок через Россию останутся такими же ужасными, паломники начнут возвращаться на свои старые караванные пути382. Он заявлял, что уже ходят слухи о «наградах» от персидского правительства для паломников, проезжающих через Персию, и некоторые паломники возвращаются на эти маршруты383. Данный пункт, несомненно, должен был впечатлить Столыпина. Правительство с конца XIX века старалось побудить российских мусульман ездить санкционированными государством маршрутами – через Россию, по российским железным дорогам. Это делалось и по экономическим мотивам (чтобы направить прибыль от перевозок паломников в государственную казну), и по соображениям безопасности и стабильности империи. Русское правительство никак не могло следить за паломниками на караванных путях через Индию и Персию. Русские чиновники называли такое паломничество «тайным» и старались постепенно покончить с ним, опасаясь, что оно может иметь негативные санитарные и политические последствия для империи384.

В исторических источниках ответ Столыпина на саидазимбаевский план документирован отрывочно. Мы знаем, что Столыпин принял план, ведь он назначил Саидазимбаева главой хаджа и поручил исполнять представленный им проект. Но нигде министр не объяснил полностью своих мотивов. Судя по сохранившимся свидетельствам, Столыпин держал это назначение в секрете, рассматривая как эксперимент, который следовало провести прежде публичного оповещения. В напряженной политической атмосфере того времени это имело смысл.

К 1908 году Столыпин уже в течение двух лет занимал должность премьер-министра и находился под огнем внутриправительственной критики за политику «существенного расширения пределов “религиозных свобод”», соответствующую обещаниям царя в Манифесте 17 октября 1905 года. Подход Столыпина был утилитарным: он считал, что расширение государственной поддержки неправославных религий в России и достижение «полной веротерпимости» во всей стране играют главную роль в обеспечении стабильности империи и сохранении самодержавия385. Столыпинская поддержка религиозной реформы была в конечном счете частью более общей программы – по устранению «причин общественного недовольства» в империи и пресечению роста революционных групп386. Однако многие не соглашались с этой позицией. Реформаторская программа Столыпина вызвала открытый конфликт между государством и православной церковью, которая боролась в Думе против столыпинских мер, опасаясь утратить привилегированный статус в империи. И царя, опасавшегося потерять поддержку со стороны одного из важнейших имперских институтов, все больше тревожили столыпинские планы религиозной реформы387.

Но пренебречь хаджем тоже было бы слишком рискованно для правительства. Саидазимбаев в своем докладе осветил большинство этих рисков. Если правительство будет игнорировать плачевное положение с хаджем и все более громкие просьбы мусульман о помощи, это поставит под сомнение его готовность расширять веротерпимость в России. А ведь таково было одно из главных обещаний в Манифесте 17 октября, и его невыполнение поставило бы под угрозу отношения России с ее мусульманскими народами. В этом контексте столыпинское назначение Саидазимбаева выглядит как попытка усилить поддержку хаджа через опору на одного из доверенных мусульманских подданных – во избежание впечатления прямого государственного вмешательства и дальнейших споров. План следовал вековой традиции России и других европейских империй – привлекать своих мусульманских подданных к управлению и руководству мусульманскими народами388. Для управления хаджем Россия использовала своих мусульманских подданных в роли консулов и разведчиков. Но Саидазимбаев должен был стать больше чем посредником. В его плане ему отводилась роль ответственного за организацию и контроль над всеми аспектами паломничества. И он должен был получить широкие полномочия на всей территории империи. МВД поручило русским губернаторам и градоначальникам по всей империи и местным властям под их началом предоставить Саидазимбаеву «все необходимое содействие» в рамках закона389. Столыпин рассчитывал, что паломники будут «естественным образом» стекаться в саидазимбаевские заведения. Он подчеркивал – паломники должны самостоятельно, в условиях конкуренции выбирать, пользоваться ли этими заведениями, выбирать на основании слухов об их удобстве и дешевизне; принуждать же паломников ими пользоваться нельзя ни при каких обстоятельствах. Возможно, замечательнее всего было то, что Столыпин, похоже, поверил в заявленные Саидазимбаевым благотворительные намерения и впоследствии выражал досаду, когда выяснилось, что настоящие мотивы последнего были в основном экономическими390.

После назначения Саидазимбаев принялся воплощать свой амбициозный план – перед лицом быстро приближающегося сезона хаджа. Паломники начнут собираться в Одессе в сентябре, и ему предстоит много сделать за короткое время. В том году Праздник жертвоприношения, отмечающий окончание хаджа, приходился на пятницу, поэтому ожидалось, что численность паломников превзойдет обычную – достигнет, как предполагал Саидазимбаев, по меньшей мере 15 тысяч человек. В Ташкенте уже строился его «Мусульманский вокзал». В апреле Саидазимбаев съездил в Самару и Пензу для переговоров с местными властями о строительстве аналогичных сооружений391. В начале июня вернулся в Петербург – на встречу с представителями российских железных дорог. На этой встрече, организованной министром путей сообщения, Саидазимбаев уговорил присутствовавших выделить тысячу вагонов третьего класса для перевозки паломников по четырнадцати различным железнодорожным линиям, по которым обычно ездили российские паломники. Он также работал с этими представителями над планом и расписанием прямого («беспересадочного») сообщения для паломников, чтобы ускорить и упорядочить их перевозку392.

В конце июня он прибыл в Одессу и там столкнулся с препятствиями в реализации своего плана. Вопреки тому, что он рассказывал в феврале представителям Доброфлота, у него еще не строилось в Одессе здание для размещения паломников, он даже не владел там землей. Похоже, что на самом деле Саидазимбаев прежде вообще не бывал в Одессе. Он не имел политических связей в этом городе, никто не знал его даже в здешней небольшой мусульманской общине, и, судя по всему, он не был знаком с уже устоявшейся и сложной местной индустрией хаджа. При поддержке Министерства финансов он попытался арендовать участок земли в порту, но это немедленно вызвало несогласие со стороны местных чиновников, потому что они не знали, кто он такой, и потому что уже существовал проект постройки паломнического комплекса393.

Одесский градоначальник И.Н. Толмачёв либо не получил сообщения о назначении Саидазимбаева главой хаджа, либо решил эту новость проигнорировать. Как бы то ни было, в июне 1908 года он был занят тем, что помогал местному предпринимателю и отставному капитану Петру Гуржи строить заведение для паломников в одесском порту. Гуржи был очевидным кандидатом для такого поручения. Уже несколько лет он занимался фрахтом судов для перевозки паломников. В прошлом году в связи с неожиданным наплывом паломников в город Толмачёв поручил ему организовать их расселение и транспортировку. Осенью 1907 года город наполнили более 10 тысяч паломников, больше, чем когда-либо, и все прибыли в течение трех месяцев394. Гуржи удалось почти всех их разместить в городских гостиницах и частных домах, но городским санитарным чиновникам пришлось с трудом отслеживать прибывших, чтобы отправлять на медицинский осмотр. Напомню, что в конце того сезона Гуржи уговорил Толмачёва помочь со строительством специального здания для мусульман-паломников. Он доказывал, что централизация потока паломников, направление его через одно заведение, снизит риск эпидемии холеры в Одессе395.

В середине июня на специальном совещании с местными чиновниками Толмачёв объявил, что город выделяет Гуржи земельный надел в порту для его паломнического комплекса. Этот участок располагался на Старом Карантинном моле, рядом с общественными банями и таможенными складами, а также недалеко от причалов Доброфлота и других судоходных компаний, обслуживавших красноморские линии. Бок о бок с этим наделом была проложена специальная ветка железной дороги, которая обеспечивала прямое сообщение с будущим комплексом396. Участок был выбран явно с учетом санитарных соображений: идея заключалась в том, чтобы отправлять паломников с поездов сразу в этот комплекс, в обход одесского вокзала, и отсюда пересаживать на суда397. Проект соответствовал рекомендации одесских санитарных чиновников, прозвучавшей несколькими годами ранее: «Никто из паломников мусульман, во избежание заноса холеры, в город не должен быть допущен»398. Поддержка Толмачёвым этого плана свидетельствует о том, насколько прочно и он ассоциировал хадж со смертоносной холерой и что он видел в мусульманских паломниках источник инфекций и беспорядков в Одессе.

В течение нескольких дней после этого решения Саидазимбаев задействовал свои связи с Доброфлотом, чтобы похоронить проект Гуржи. Петербургские руководители Доброфлота, стремясь сохранить выгодную сделку с Саидазимбаевым, немедленно телеграфировали Толмачёву. Они убеждали его поддержать экономические интересы Доброфлота – а тем самым и России, – передав землю Саидазимбаеву. Они указывали, что у Гуржи нет контракта ни с одной российской пароходной компанией399. Председатель Комитета Доброфлота А.Г. Нидермиллер написал непосредственно Толмачёву, что Саидазимбаев рекомендован несколькими депутатами Думы и, кажется, имеет альтруистические намерения400. В Одессе управляющий местным доброфлотским филиалом Л.Ф. Компаньон также убеждал Толмачёва поддержать Саидазимбаева: Столыпин, напоминал Компаньон, только что назначил Саидазимбаева главой хаджа, и саидазимбаевский план лучше для России в целом, поскольку охватывает всю империю, тогда как план Гуржи связан с одной Одессой401. Вместе с тем служащие Доброфлота в Одессе еще и обратились к местным представителям Министерства торговли, которому принадлежал спорный участок земли, и стали убеждать их передать землю Саидазимбаеву402.

Тем временем Саидазимбаев попытался продать свой план Толмачёву. В письме на официальном бланке, с перечислением множества своих внушительных титулов («Руководитель паломничеством мусульман из России в Мекку и обратно по назначению Министерства внутренних дел, Генеральный агент Добровольного флота, Потомственный Почетный Гражданин»), Саидазимбаев повторил те же аргументы, которые представлял Столыпину. Он доказывал, что только мусульманин может по-настоящему организовать хадж, ведь для этого требуется знание мусульманской культуры, а мусульмане щепетильны в этом вопросе, к тому же паломники подозревают немусульман во вмешательстве в их религиозную практику403. Он также подчеркнул, что пользуется широкой поддержкой в правительстве как глава хаджа и уникальным образом способен привести в порядок поток паломников404. Его проработанный план, заверял он Толмачёва, решит проблемы железнодорожной и морской транспортировки паломников и в результате хадж «примет должный вид»405.

Спор о паломническом комплексе в Одессе примечателен по нескольким причинам. Он выявляет пределы влияния Столыпина как министра внутренних дел, коль скоро Толмачёв не последовал немедленно приказу министра признать Саидазимбаева главой хаджа и поддержать его. Несомненно, такое случалось и в других частях империи, где местные чиновники имели собственные проблемы и повестки, связанные с проездом паломников через их регионы и города, и могли протестовать против передачи столь важного дела чужаку. Также ясно, что сопротивление одесских чиновников Саидазимбаеву было окрашено антиисламскими настроениями. Гуржи, который увидел в Саидазимбаеве угрозу своему бизнесу, пытался дискредитировать его, апеллируя к стереотипам. Например, именовал «неким Сартом» – русские называли сартами оседлые мусульманские народы Центральной Азии, но в устах Гуржи это звучало не слишком нейтрально, если не оскорбительно. Другие одесские чиновники тоже называли так Саидазимбаева, и ходили слухи, что он добивается земли в порту, чтобы «перепродавать приобретаемые им участки другим лицам»406. Судя по этой реакции, некоторых городских чиновников беспокоил неожиданный приток мусульман в Одессу. Это был один из самых космополитических городов империи, но в нем росла нетерпимость к многочисленному еврейскому населению, и в прошлом он почти не знал мусульман407.

Интересно, что Толмачёв поддался давлению. Он поручил Саидазимбаеву организацию хаджа в Одессе и заставил Гуржи передать тому чертежи паломнического комплекса. Он также приказал Гуржи и его сотрудникам по прошлому сезону хаджа работать на Саидазимбаева408. Но у Толмачёва не было полномочий передавать Саидазимбаеву участок земли в порту. Участок принадлежал Министерству торговли, и переговоры о нем все тянулись. В июле Совет министров в Петербурге еще рассматривал это дело, и было неясно, когда же проблема решится409. Через два месяца первые поезда с паломниками уже должны были отправиться в Одессу, и Саидазимбаеву не терпелось начать приготовления. Из Туркестана уже приходили телеграммы с вопросами, готов ли паломнический комплекс. Они с Толмачёвым решили, что пора найти другое место для его размещения410.

Последующие события и переписка Толмачёва с другими чиновниками МВД проливают свет на то, почему Толмачёв изменил мнение и поддержал Саидазимбаева. При помощи Толмачёва и за крупную сумму в 7,5 тысячи рублей Саидазимбаев арендовал для размещения своего паломнического комплекса «Дом трудолюбия Александра III». Это было большое двухэтажное каменное здание с одноэтажными крыльями, расположенное на Пересыпи, в отдаленном пригороде примерно в 8 километрах от центра Одессы. В конце XIX века правительство возвело это трудоохранное учреждение для размещения и питания безработных рабочих, но теперь оно в основном пустовало411. Саидазимбаев арендовал это здание на период с августа по декабрь, когда ожидался отъезд в хадж, с условием, что в одном из крыльев продолжит работать пекарня412. Здание было не идеальным. Оно размещалось в скромном промышленном районе вдалеке от вокзала и пассажирского порта и не шло ни в какое сравнение с тем двухсоттысячерублевым комплексом на 3 тысячи человек, который Саидазимбаев планировал построить в порту. Здесь, в этом здании, хватало места только на 1400 человек. Ему также требовался обширный ремонт, за который Саидазимбаев немедленно и взялся413.

За следующие два месяца Саидазимбаев преобразовал одесский «Дом трудолюбия» в развитый паломнический комплекс, основываясь на плане Гуржи. Достроенное заведение было запечатлено в подборке фотографий, опубликованной той осенью в «Одесском листке», одной из самых популярных газет города. Двадцать девять фотографий и сопроводительный текст переносили читателя на экскурсию по комплексу: безупречные спальни и хорошо оснащенная аптека, паровая дезинфекционная камера «японской системы», маленькая мечеть, пекарня, чайхана и раздельные, для мужчин и для женщин, больницы с медсестрами в униформе. Фотографии, сделанные снаружи, показывали импровизированные строения с лавками халяльного мясника и цирюльника, юрты во дворе для «киргизских паломников» и открытые очаги для приготовления блюд, привычных паломникам. На нескольких снимках запечатлены толпы бородатых мусульман в тюрбанах и подпоясанных халатах рядом с русскими полицейскими офицерами и городскими чиновниками в шинелях и котелках на церемонии окончания Рамадана, главного мусульманского праздника. В центре этой группы – Саидазимбаев, обозначенный на подписях как «создатель одесского Хаджи-Ханэ» и назначенный МВД руководитель хаджа в России414.

Эта подборка фотографий соответствовала представлениям Столыпина о хадже как о возможности продемонстрировать терпимость правительства к исламу и развить лояльность у мусульманского населения империи, руководствуясь политическими мотивами имперской стабильности. Согласно столыпинскому взгляду на одесский паломнический комплекс как на «убежище, специально приспособленное для нужд и потребностей паломников», тот должен был привлечь паломников своими превосходными качествами. На снимках мы видим чистое, эффективное многофункциональное заведение и довольных мусульман бок о бок с русскими чиновниками415.

Но фотографии из «Одесского листка» не отражали некоторых важных сторон жизни паломнического комплекса. Он был полностью окружен высокой железной оградой, единственный выход был на замке и охранялся сменявшимися караулами. И многие, если не большинство сфотографированных мусульман оказались там, вероятно, не по своей воле. Дело в том, что Толмачёв сделал проживание в комплексе обязательным для всех мусульман-паломников. В августе 1908 года он выпустил «Обязательное постановление», опубликованное в мусульманских газетах по всей империи. Ссылаясь на такую задачу, как «предупреждение возможности занесения этой эпидемии» (холеры), Толмачёв в девяти пунктах перечислил процедуры, которые следовало пройти паломникам во время пребывания в Одессе. Эти строгие и угрожающие инструкции подлежали исполнению лишь при сообщениях о наличии холеры в городе, т.е. в качестве чрезвычайной и превентивной меры по охране здоровья. Согласно им, мусульманам-паломникам разрешалось приезжать только на главный одесский вокзал (в городе было еще два), где на платформе их встречали полицейские и сопровождали непосредственно в паломнический комплекс. Паломникам разрешалось останавливаться только в комплексе, где они должны были проходить «дезинфекцию» и оставаться до отправления парохода. В комплекс не пускали посторонних лиц и нелицензированных агентов, а паломникам не разрешалось гулять по городу. Наказание за нарушение инструкций было суровым: до трех месяцев тюрьмы или штраф в 3 тысячи рублей416.

Столыпин смотрел на хадж прежде всего сквозь призму религиозной реформы и имперской политики, а Толмачёв, как показывают его инструкции, – сквозь призму инфекционной угрозы. С локальной, одесской точки зрения толмачёвское восприятие было оправданным. Холера и другие инфекционные болезни постоянно угрожали этому городу, связанному через свой оживленный торговый порт с ближневосточными и азиатскими странами, откуда, по общему мнению, эти болезни и происходили. К началу ХХ века было известно, что в основе нескольких глобальных эпидемий холеры лежало распространение ее с толпами паломников из Мекки, и это породило всеобщий страх перед паломниками как перед носителями заразы417. Тревожась, что поток паломников может вызвать в городе эпидемию холеры, Толмачёв в начале 1908 года даже попросил МВД закрыть город для паломников. Когда министерство отказало, он решил попытаться ограничить их поток и, похоже, уверился, что план Саидазимбаева позволит справиться с этим лучше всего418.

Решимость Толмачёва сосредоточить паломников в одном комплексе и изолировать от города имела и другую причину. В вопросе хаджа страх Толмачёва перед инфекцией сочетался с его антисемитскими взглядами. Одесса была одним из самых еврейских городов Российской империи. В начале ХХ века евреи составляли треть от 400-тысячного населения города419. Как утверждают исследователи, после революционных событий и социальных потрясений в ходе революции 1905 года в Одессе, включая самый страшный в истории города еврейский погром с 400 жертвами, Толмачёв основную вину за беспорядки возложил на еврейское население города и сделал антисемитизм «городской политикой де-факто»420. Одним из примеров служит поддержка им Саидазимбаева и паломнического комплекса.

В переписке с директором Департамента полиции МВД Н.П. Зуевым Толмачёв отнес неустроенное состояние хаджа в Одессе на счет «большей частью еврейских» агентов и посредников, которые владеют гостиницами, снимают квартиры для паломников и чудовищно эксплуатируют их. Эта эксплуатация начинается на железнодорожных станциях перед самой Одессой, куда они приходят «ловить» паломников и заманивать их в свои заведения в городе, зачастую грабя и оставляя без гроша. Обнищавшие, бездомные люди становились все более серьезной проблемой для городских властей Одессы и «стоили денег правительству». Толмачёв писал Зуеву, что поддержал план Саидазимбаева в попытке «упорядочить» хадж в Одессе. Он писал, что одесские евреи «рвут и мечут» из-за этого плана и новых мер, поскольку приходит конец их мошенническим уловкам и эксплуатации паломников421.

Но, хотя Толмачёв и намеревался навести порядок в хадже, его меры только усилили беспорядок и создали новые проблемы. Его инструкции вызвали протесты со всех сторон. Первыми выступили местные жители, зарабатывавшие на хадже. Одной из них была Ривка Зехцер, деятельница именно такого типа, который Толмачёв рассчитывал выдавить из бизнеса посредством содействия Саидазимбаеву. Зехцер, молодая вдова-еврейка с семью детьми, последние пятнадцать лет содержала свою семью, сдавая комнаты мусульманам-паломникам во время сезона хаджа. В августе она написала Толмачёву, заверяя, что она не «мошенница» и местный мулла Сафаров может удостоверить – она всегда «честно обходилась с богомольцами татарами». Двадцать комнат, сдаваемые ею паломникам, она описала как «светлые, чистые» и просила разрешить ей по-прежнему заниматься этим делом, составляющим «главную поддержку» для ее семьи. Той осенью Зехцер, как и многим другим, запретили сдавать комнаты паломникам422.

Из РОПиТ тоже раздавались жалобы – на то, что эксклюзивная сделка Саидазимбаева с Доброфлотом нечестна и угрожает деловым интересам РОПиТ. Эта компания дольше и успешнее занималась перевозкой пассажиров на Черном море. Она владела в Одессе железными дорогами, участвовала в строительстве насыпной железнодорожной линии в Карантинную гавань и арендовала обширные земельные территории у одесского портового начальства для размещения своих контор, складов и постоянных пристаней для своих судов. Вдобавок у нее был в городе и судостроительный док423. Но в основном РОПиТ занималось перевозкой паломников из Севастополя, где имело хорошо развитую инфраструктуру и большой док. Служащие РОПиТ жаловались, что Саидазимбаев подрывает их деятельность по транспортировке паломников. Он разослал агентов в Харьков и на другие железнодорожные станции в глубине империи, где они мешали агентам РОПиТ, не давая им продавать билеты паломникам и даже приближаться к ним. Чтобы направить паломников в Одессу и на суда Доброфлота, агенты Саидазимбаева лгали о вспышках чумы и холеры в Севастополе, убеждая паломников избегать его в том году424.

Столыпин рассчитывал, что план Саидазимбаева поспособствует росту преданности и лояльности по отношению к империи, но при воплощении в жизнь он только усиливал недовольство. В Петербурге Министерство торговли начало жаловаться в МВД от имени РОПиТ. Толмачёв из Одессы написал возмущенное письмо Зуеву о том, что РОПиТ отказывается сотрудничать с Саидазимбаевым в перевозке паломников и пытается «саботировать» план «упорядочения» хаджа, угрожая построить в Одессе второй, конкурирующий паломнический комплекс425. Тем временем из хаджи-ханэ поступали сообщения о волнениях паломников и нападениях на персонал. Паломники возмущались, что им не позволяют покидать комплекс и заставляют покупать билеты Доброфлота по более высокой цене, чем у других флотов426.

Еще хуже для Столыпина было то, что в октябре и пресса начала критиковать одесский паломнический комплекс. На бумаге, на фотографиях и в глазах некоторых людей он выглядел как прекрасное антисептическое заведение, но в глазах других и выглядел, и функционировал как инструмент подавления и эксплуатации мусульман. Одна из первых статей с критикой саидазимбаевского комплекса вышла в либеральной кадетской газете «Речь», публиковавшейся в Петербурге. Статья под названием «Хаджи-ханэ. Письмо из Одессы» дошла и до русских, и до мусульманских читателей – ее перевели на татарский и опубликовали в главной казанской ежедневной газете «Вакыт». Саидазимбаева и Толмачёва обвиняли в нарушении гражданских прав мусульман. В статье заявлялось, что Толмачёв «использует» угрозу холеры и под предлогом «защиты» Одессы от инфекции загоняет паломников в хаджи-ханэ ради обогащения Саидазимбаева и Доброфлота. Странно, отмечал автор, что подобное учреждение организовано только в Одессе – конечной точке долгого пути многих мусульман через Россию427. В статье предполагалось, что тема хаджа будет прочно ассоциироваться с вопросами о гражданских правах мусульман в России, причем не только среди мусульман, но и среди либерально настроенных русских.

Ожесточеннее всего Саидазимбаева и его паломнический комплекс критиковали мусульманские авторы в тюркоязычных газетах империи. Позже Саидазимбаев отметал эти статьи как измышления завистливых «врагов», намеренных разрушить его план по своим собственным экономическим мотивам, но это выглядит маловероятным428. Одинаковые жалобы встречались во множестве газет, в целом свидетельствуя о том, что российские мусульмане хорошо усвоили идеи религиозной реформы, стали интересоваться вопросами хаджа, относящимися к их гражданским правам как к правам русских подданных, и вполне осмелели, чтобы требовать перемен. По этим публикациям видно, что многие мусульмане восприняли новое средство массовой информации – газеты, распространившиеся по всей империи после революции 1905 года, – как способ высказать свое недовольство и отвергнуть новые меры в отношении хаджа.

Этот момент следует подчеркнуть. Мусульманское представительство в Государственной думе после первого ее созыва, состоявшегося в 1906 году, снижалось, поскольку правительство стало сокращать свои планы и обещания реформ и выдавливать из Думы мусульман и других иноверцев. Во II Думе, 1907 года, было 36 мусульманских депутатов, а к концу года, при созыве III Думы, – только 10. Стандартные нарративы о мусульманской политической деятельности, имевшей место после 1905 года, зачастую ставят в центр узкую группу мусульманской элиты и ее эмиграцию из России, прежде всего в Турцию, где эти деятели развивали пантюркизм и панисламизм (оба проекта не имели успеха)429. Но подавляющее большинство российских мусульман не эмигрировали из империи, и, как показывают дискуссии в мусульманских газетах, после 1905 года мусульмане продолжали бороться в Думе и на страницах популярной печати за расширение своих гражданских прав. Высказываясь против политики и практики саидазимбаевского режима хаджа, навязчивой и основанной, по их мнению, на предрассудках, мусульманские авторы этих газет писали о своей готовности довериться институтам имперской администрации – прежде всего Думе – в деле защиты своих прав «граждан» Российской империи, где гражданские права тогда активно обсуждались и пребывали в стадии становления. Этот пример показывает по меньшей мере, что некоторые мусульмане в эпоху после 1905 года поверили в обещанное Манифестом 17 октября религиозное равенство в стране и стали воображать себя «гражданами в империи с чрезвычайно спорным правовым режимом»430.

Многие мусульманские авторы публикаций в газетах империи сравнивали паломнический комплекс с «тюрьмой» и жаловались, что их заключают туда против их воли. Омар Исхаков, татарский паломник из Астрахани, в октябре писал в «Вакыт» из хаджи-ханэ, что полицейские и жандармы дежурят у ворот комплекса и отпугивают посторонних, крича «Пошли вон!», когда те подходят к воротам431. В другой статье, опубликованной в «Нур», паломники из Центральной Азии описали, как их на одесском вокзале окружили полицейские и жандармы, заставили идти прямо в паломнический комплекс и запретили оттуда выходить. Паломникам удалось сбежать, и они направились в порт купить билеты на пароход, но неожиданно были застигнуты саидазимбаевским агентом – Гуржи. Он следил за ними от хаджи-ханэ и добился, чтобы полицейские силой вернули их обратно в «тюрьму»432.

Паломники сообщали о грубом обращении и высоких ценах в хаджи-ханэ, а не о комфорте и дешевизне. Они жаловались, что комплекс расположен «в одной из плохих местностей г[орода] Одессы» и их набивают туда «как селедок». Внутри маленький чайник чая стоит 40 копеек, в два раза больше против обычной лавки, а мясо продается на 50% дороже рыночной цены. Особенно негодовали паломники из-за того, что в хаджи-ханэ их заставляют покупать билеты Доброфлота, которые в два раза дороже, чем у иностранных судоходных компаний. Агенты внутри комплекса заставляли их покупать билеты туда и обратно, и паломники возмущались этим – как попыткой нажиться на них и захватить монополию в перевозке. Один рассерженный паломник писал: «Если принять во внимание, что ежегодно через Одессу едут около двадцати тысяч паломников, то становятся понятны заботы строителей Хаджи-ханэ». Когда Гуржи сказал, что им нельзя покупать билеты в один конец, «многие до крайности были возмущены этим», начали протестовать, и вспыхнули беспорядки. Прибывшая полиция отвела зачинщика протеста в участок и арестовала еще одиннадцать человек433.

Многие паломники также отмечали очевидные проявления расизма и боязни инфекции в связи с паломническим комплексом и обвиняли русских чиновников в Одессе в дискриминации мусульман. Причина была в том, что они лично наблюдали совершенно иное отношение в городе к православным паломникам. В то время Одесса являлась и центром православного паломничества в Иерусалим – мусульманские паломники часто прибывали в нее теми же поездами, что и православные434. В «Вакыт» один мусульманин-паломник писал, что его православные попутчики «останавливаются где хотят, их не сопровождают жандармы, с них не берут, под предлогом “санитарные расходы”, по 15 руб[лей]». Как и другие, он возмущался отождествлением мусульман-паломников с заболеванием холерой. Лишь только, писал он, чиновники понимают, что человек – паломник, то начинают смотреть на него «как на холерные микробы»435.

Ведущий татарский интеллектуал начала ХХ века Абдюррешид Ибрахим в своих дорожных мемуарах о визите в Одессу в 1908 году выдвигал те же обвинения. Он с возмущением писал, что в порт прибывают суда с «сотнями грязных и неопрятных русских», возвращающихся из Иерусалима, и они свободно сходят с кораблей и направляются в город, тогда как все мусульмане вынуждены проходить карантин в хаджи-ханэ, даже «дворяне» и пассажиры первого класса436. В этом отношении саидазимбаевский план имел непредвиденные последствия для России. Он направил большинство мусульман-паломников через единственный порт – Одессу – и непреднамеренно открыл мусульманам, насколько по-разному обращаются с ними и с православными паломниками, а это спровоцировало новые жалобы на политику дискриминации хаджа. Есть ирония в том, что подход, предназначенный демонстрировать просвещенную аккомодацию к мусульманам империи, резко высветил радикально различное отношение режима к его православным и мусульманским подданным и вызвал всплеск жалоб на несправедливость государства к мусульманам.

Используя газеты, мусульмане старались распространить свои жалобы по поводу одесского хаджи-ханэ и тамошнего обращения с паломниками и отвратить других мусульман от этого комплекса. «Вакыт» опубликовала несколько телеграмм от паломников с мест, например такую в середине октября 1908 года, когда многие отправившиеся в хадж находились в пути к Черному морю:

По этим письмам видно, что мусульмане требовали перемен, мобилизуя своих новых политических представителей во власти. Многие умоляли мусульманских депутатов Думы, чтобы те «услышали голоса паломников» и послали кого-нибудь в Одессу спасать их от Саидазимбаева438. Один автор писал: «Уважаемые члены Государственной Думы! Обратите внимание на положение своих единоверцев… Выручить нас из этого положения [—] долг депутатов. Со слезами в глазах паломники обращаются к вам»439. «Наша просьба пред мусульманской фракцией Государственной Думы: произвести расследование этого грустного дела, освободить несчастных паломников от этой неприятности, вырвать их из рук нескольких эксплоататоров и, таким образом, облегчить положение десятков тысяч паломников»440.

В прессе разгорался полномасштабный скандал, между РОПиТ и Доброфлотом вспыхнул ожесточенный спор, и в ноябре разгневанный Столыпин приказал Толмачёву прекратить применять силу к мусульманам-паломникам в Одессе. Столыпин сделал ему выговор за публикацию инструкций в то время, когда в Одессе не было холеры, и велел отменить их441. Он также запретил Толмачёву загонять паломников на суда Доброфлота и приказал, чтобы им позволили свободно выбирать пароход из числа одобренных Портовой паломнической комиссией442. Толмачёв неохотно отменил свои инструкции и объявил, что паломники могут снова свободно выбирать, где остановиться в городе, но только если жилье прошло инспекцию санитарных условий443. Паломникам также предоставили право выбора пароходов. Однако Толмачёв предупредил Столыпина, что отмена этих мер вернет старые проблемы: если разрешить паломникам селиться, где они пожелают, они будут по-прежнему выбирать жилье подешевле и снова станут жертвами нечистых на руку владельцев гостиниц и агентов иностранных судоходных компаний444.

Но Столыпин был непоколебим. Теперь стало ясно, что назначение Саидазимбаева привело к катастрофе. Помимо проблем в Одессе, поступил рапорт начальника Ташкентской железной дороги о том, что Саидазимбаев не сдержал обещания организовать транзит и транспортировку паломников в специальных «вагонах для хаджа» прямого одесского направления. Паломники не доверяли тем, кто пытался согнать их в особые вагоны, многие отказывались в них ехать, и это создавало хаос и задержки445. Тем временем ташкентское железнодорожное начальство закрыло саидазимбаевский «мусульманский вокзал» через несколько недель после открытия, закрыло по санитарным соображениям – после того, как пять паломников загадочно умерли во сне446. Вероятно, тяжелее всего для Столыпина было узнать, что Саидазимбаев тайно договорился отправлять паломников на египетских пароходах, получив за это огромный аванс, и нарушил свои обещания Столыпину и Доброфлоту перевозить паломников только на русских судах447.

В конце ноября МВД разорвало сотрудничество с Саидазимбаевым. Пятьдесят три губернатора и градоначальника по всей империи получили телеграмму директора Департамента полиции с сообщением, что в словах циркуляра № 29653 содержалась «ошибка» относительно «назначения Саидазимбаева руководителем паломничества» и что циркуляр этот «не может служить к признанию каких-либо особых его полномочий»448. Когда запутавшиеся губернаторы попросили у министерства разъяснений, Столыпин объявил, что Саидазимбаев «руководителем никогда не назначался» – ему обещали «лишь содействие властей в его стараниях предоставить паломникам удобства при их передвижении». Поскольку же стало ясно, что Саидазимбаев «встал на путь наживы», «то в будущую кампанию он должен быть лишен особого покровительства властей»449.

Разрыв с Саидазимбаевым означал конец эксперимента русских властей с учреждением главы хаджа. Правительство не назначило ему никакого преемника. Как и британцы в Индии около десяти лет назад, русское правительство прекратило попытки организовать хадж под централизованным руководством.

Саидазимбаев оставил после себя неоднозначное наследие. Провал его плана организации хаджа создал новые проблемы вокруг паломничества, возможно ухудшив ситуацию для правительства и еще более усложнив эту организационную задачу. Его эксклюзивный контракт с Доброфлотом привел к ожесточенному конфликту между этой компанией и РОПиТ. В 1908 и начале 1909 года министерства внутренних дел и торговли созвали несколько чрезвычайных конференций для улаживания конфликтов и восстановления отношений между тем и другим флотами и заставили их развивать сотрудничество в области организации перевозки паломников. Деспотические меры Саидазимбаева, пытавшегося принудить паломников ездить через Одессу и селиться в хаджи-ханэ, не направили поток в единое русло, как он проектировал, а привели к противоположному результату. На этих конференциях по планированию царские чиновники обеспокоенно докладывали, что мусульмане-паломники возвращаются на свои старые караванные пути через Афганистан, а некоторые и тревожились, что теперь паломников навсегда отпугнули от маршрута через Одессу450.

Возможно, самым неприятным для режима было то, что в период повышенных страхов перед беспорядками и усиления правительственной риторики о равноправии во имя утверждения имперского единства и стабильности план Саидазимбаева способствовал демонстрации неодинакового отношения к мусульманским и православным паломникам и спровоцировал дискуссию в печати по всей империи об оскорбительном и расистском обращении с мусульманами-паломниками в российских черноморских портах. Это, в свою очередь, обострило в правительстве озабоченность тем, что хадж может провоцировать волнения мусульман в империи, и воскресило дебаты о том, каким образом и в какой мере правительство обязано вмешиваться в вопросы хаджа. И тем не менее Саидазимбаев также оставил после себя четкий план организации хаджа и общеимперскую инфраструктуру, которую частично обслуживали мусульманские посредники, найденные и нанятые им в Туркестане и других регионах. Он построил не только паломнический комплекс в Одессе, но и заведения для паломников в Харькове (одном из главных транзитных пунктов на железнодорожных маршрутах хаджа) и Ташкенте и организовал сеть билетных касс в мусульманских регионах империи.

Следующие несколько лет царское правительство усваивало саидазимбаевский план и строило на нем свою политику. Более, чем когда-либо раньше, чиновники соглашались, что хадж необходимо и желательно организовать – не только по санитарным соображениям, но и по политическим, стратегическим и экономическим причинам. Это очевидно, если судить по шквалу статей того времени, отражающих яростные дискуссии и дебаты вокруг хаджа. Например, либералы на страницах «Русского слова», органа кадетской партии, требовали государственной организации хаджа, поскольку это вопрос справедливости и гражданских прав, непосредственно связанный с правительственными обещаниями религиозной свободы и поддержки российских мусульман451.

Консерваторы, со своей стороны, поддерживали организацию по другим причинам. Политик М.О. Меньшиков в «Новом времени», главной газете консервативного крыла Думы, решительно высказывался в пользу идеи государственной поддержки хаджа452. Он утверждал, что изучил горы документов о хадже в России, предоставленных ему «представителями разных сторон», и заявлял, что саидазимбаевская попытка установления «монополии» – важный шаг в правильном направлении, но «далеко не окончательный». В его позиции звучали очевидные националистические и антисемитские ноты: он настаивал на организации хаджа с той целью, чтобы мусульмане были «наконец вырваны из хищных лап Евреев, Греков, Армян и всяких хищников – до турецкой и еще кое-какой полиции включительно». При этом Меньшиков явно не питал особых симпатий и уважения к мусульманам и их священному ритуалу паломничества. Он называл их «темными», а соблюдавших строгие пищевые правила – «фанатиками».

Патронат над хаджем Меньшиков поддерживал прежде всего из экономических и стратегических соображений. Он считал хадж крайне полезным для России и в том и в другом плане и утверждал, что в позиции правительства недавно произошли изменения: выросло число чиновников, находящих, что хадж – полезная для России система и что по вышеназванным соображениям к нему нужно подключиться и установить над ним контроль. Он писал: «До недавнего времени русское правительство относилось враждебно к хаджу. Полагали, что он развивает мусульманский фанатизм и панисламизм… Паломничеству ставились затруднения». Но поскольку «совершенно остановить паломничество нельзя, в последние годы явилась мысль попробовать обратную политику – покровительства ему». Меньшиков отмечал, что патронат обещает правительству и политические, и материальные выгоды. «Дело в том, что… путешествие к священному камню обходится от 300 до 500 рублей, – помножьте на 20.000 – выйдет движущийся десяток миллионов рублей». Кроме того, хадж играет ключевую роль в англо-русском соперничестве в Персии и на более обширном «мусульманском Востоке», поскольку дает России возможность завоевать доверие и дружбу мусульманских соседей. Для прочного мира с соседними «магометанскими империями» необходимо «внушить Исламу, что принципиальной вражды к нему» Россия «не питает». Организуя хадж, она может продемонстрировать «массам народным на Востоке» свою «терпимость и благожелательность» в отношении ислама. Меньшиков отмечал: не менее важно, что у России есть «крайне дорого стоящий Добровольный флот, погибающий за недостатком грузов (именно пассажирских), а тут два десятка тысяч пассажиров!»453 Эту мысль повторяли и правительственные чиновники, которые жаловались, что Россия упускает миллионы доходов от перевозки эмигрантов, и доказывали – она должна «в вопросе о паломниках избежать тех же перспектив для русских арматоров»454.

В последние годы существования империи царское правительство взяло на себя более активную, хотя и негласную роль в качестве патрона хаджа. На межминистерских совещаниях в 1908–1909 годах власти убедили РОПиТ и Доброфлот объединить усилия и сообща организовать сезонные перевозки мусульман-паломников. Этими компаниями совместно было создано новое общество под названием «Объединенное агентство Добровольного флота и РОПиТ», которое стало обеспечивать организованную, субсидируемую перевозку российских мусульман-паломников. Компании разделили потоки: каждая возила паломников по своим маршрутам через три черноморских порта (Севастополь, Батуми и Одессу) в Бейрут и Джидду. В июле 1914 года рекламным объявлением в газете «Терджиман» паломникам предлагалось несколько вариантов маршрута и сообщалось, что пароходные компании имеют лицензии на выдачу паспортов455.

К 1910 году и РОПиТ, и Доброфлот публиковали рекламу своих «Хиджазских пароходов» в мусульманских газетах по всей империи. «Почтенным хаджам» предлагали широкий спектр услуг на борту, скидки на билеты в оба конца и множество вариантов маршрута: РОПиТ осуществляло рейсы из Севастополя или Феодосии в Бейрут, а Доброфлот – между Одессой и Бейрутом, Янбу и Джиддой456. Но очевидно, что Доброфлот пытался избавиться от былой ассоциации его с Саидазимбаевым и искал способов заманить мусульман обратно на свои суда. Внизу рекламного объявления этого флота за 1910 год напечатано мелким шрифтом следующее пояснение: «Саид Гани Саидазимбаев не имеет никакого отношения к услугам Добровольного флота»457.

Русское правительство сохранило одесский паломнический комплекс с его готовым «дезинфекционным» оборудованием, однако не стало принуждать паломников останавливаться там, а разрешило разным частным компаниям конкурировать на рынке услуг для паломников. Пeтр Гуржи вернул контроль над своей компанией, в 1909 году переименовав ее в «Общество для перевозки паломников-мусульман». Это общество рекламировало свои услуги в мусульманских газетах, предлагая проезд на специальных «хиджазских пароходах», продажу билетов в Одессе и других городах империи и размещение в специально назначенных одесских гостиницах по твердым ценам. Вдобавок Гуржи планировал открыть филиал в Ташкенте. Но и его репутацию подмочило сотрудничество с Саидазимбаевым: в 1909 году группа ташкентских мусульман пожаловалась на упомянутое общество ташкентскому генерал-губернатору, утверждая, что Гуржи и его партнеры – известные темные дельцы и в прошлом обирали толпы паломников458.

Имперские чиновники также сохранили и развили саидазимбаевскую модель для координации поездок в оба конца с железнодорожно-пароходными пересадками на российских транспортных средствах. В течение нескольких следующих сезонов хаджа МПС проводило координационную работу с различными российскими железными дорогами для организации добавочного подвижного состава и прямого сообщения во время хаджа. Предлагались специальные «паломнические вагоны», на которых снаружи крепилась табличка с надписью «Хиджаз» крупными зелеными буквами, а внутри – список станций, где паломники могли бесплатно получить горячую воду459.

Развивать саидазимбаевский план в подобном направлении было нелегко, не в последнюю очередь потому, что это делалось децентрализованно. И паломники жаловались, что в пути к ним по-прежнему применяют силу и принуждение. Чтобы паломники продолжали ездить через Черное море на судах Доброфлота, его агенты прибегали ко множеству сомнительных уловок. Доброфлот закрывал конкурирующие компании, многие из которых были созданы мусульманскими предпринимателями на паломнических маршрутах через Россию, когда считал, что они угрожают его бизнесу460. А его агенты продолжали принуждать паломников к покупке доброфлотских билетов. Один туркестанский паломник, совершавший хадж в 1908/1909 году, жаловался на отвратительное обращение со стороны агентов Доброфлота как внутри, так и вне империи. Он описал агентов-хищников, осаждавших толпы паломников в Одессе, Константинополе и даже Дамаске461. Неясно, занимались ли этим агенты по приказу Доброфлота или по собственной инициативе, ради личного обогащения.

Как бы то ни было, ясно, что Россия продолжала политику организации хаджа в децентрализованной манере и что это имело множество непредвиденных последствий. Также ясно, что не все русские чиновники считали удачной идеей организацию хаджа через территорию империи. Как минимум один чиновник, бывший русский консул в Джидде М.Э. Никольский, поднял важный вопрос: с точки зрения русских и иностранных мусульман, какой смысл в том, что их перенаправляют на маршруты, пролегающие по российским владениям, и заставляют совершать священное паломничество через официально немусульманскую страну? В докладе от 1911 года Никольский высказал озабоченность долгосрочными последствиями российской организации хаджа для империи и для восприятия мусульманами своего места внутри нее. Что они видят по дороге, какие впечатления о России приобретают и какие выводы делают из сравнения России с тем, что встречают в османских владениях? Никольский опасался, что поддерживаемый и пропагандируемый государством маршрут через русские и османские территории создает у мусульман-паломников дурное впечатление о России. Они не видят российских «великих городов», отмечал он, а наблюдают только невзрачные железнодорожные станции, где сталкиваются с ворами и бандитами. Он предполагал, что тяжелое и полное притеснений путешествие паломников через Россию лишь усиливает у них хорошее впечатление от Константинополя по прибытии их в османскую столицу462.

Соображения Никольского выглядели весьма разумно, и они иллюстрируют еще один аспект хаджа. Это паломничество было не только религиозным ритуалом, экономическим событием, сетевой структурой, открывавшей для России другие части света, и не только каналом распространения инфекционных заболеваний и опасных панисламистских идей. Хадж был дальним путешествием, в которое в начале ХХ века пускалось все больше российских мусульман, в основном при помощи и поддержке правительства. Они отправлялись в это путешествие в критический момент, когда Россия пыталась интегрировать свои обширные территории и народы и привить им чувство принадлежности к империи. Что они испытывали в этой поездке, что видели из окна вагона, каким образом это путешествие всей жизни меняло их представления не только об исламе, но и о России, империи, к которой они принадлежали? То были открытые и критически важные вопросы, и ими все больше задавались русские чиновники, стремившиеся в начале ХХ века сделать мусульман рocсиянами.

Несмотря на десятилетия экспериментов с разными стратегиями, к 1910 году русским властям все еще не удавалось установить контроль государства над хаджем в империи. К немалому огорчению царских чиновников внутри и вне страны, российские мусульмане прибегали к услугам государства выборочно и эпизодически. Многие в этом долгом путешествии по-прежнему опирались на неформальные мусульманские структуры. И в начале ХХ века многие по-прежнему совершали хадж нелегально, проскальзывая за рубеж без заграничных паспортов и появляясь в русских консульствах лишь тогда, когда встречали затруднения или нуждались в деньгах.

Государственные чиновники отмечали, что мусульманской элите вполне ожидаемо легче избежать спонсируемых государством черноморских маршрутов, чем гораздо более многочисленной бедноте. В докладе, составленном МВД в 1910 году, отмечалось, что состоятельные мусульмане иногда возвращаются в Россию поездами через Центральную Европу – из Константинополя через Вену и Варшаву в Москву или Петербург – в обход регистрации и карантина в черноморских портах. Чиновники не представляли, какова численность таких паломников, но им было неприятно знать, что некоторые паломники по-прежнему ездят альтернативными маршрутами и избегают поля зрения имперских властей463.

Мемуары о хадже подтверждают растущую популярность упомянутого маршрута. В сочинении 1899 года один татарин из Поволжья по имени Хамидулла Альмушев описал свой хадж по железной дороге из Петербурга (где познакомился с богатым покровителем, мусульманским гласным городской думы, который щедро оплатил расходы на паломничество) через Варшаву и Вену в Константинополь, где он сел на пароход до Джидды. В сочинении Альмушева не объясняется причина выбора этого окольного пути. Но в 1899 году русское правительство запретило хадж из-за холеры, а потому, скорее всего, Альмушев выбрал этот маршрут, чтобы поездка не выглядела как мусульманское паломничество и позволила уклониться от строгого пограничного контроля в черноморских портах во время запрета хаджа464. В другом сочинении о хадже, от 1911 года, татарский купец Хасан Акчура (представитель богатой семьи промышленников из Симбирска и родственник знаменитого мусульманского политического лидера Юсуфа Акчуры) поехал по похожему маршруту через Центральную Европу и пароходом через Триест. В случае Акчуры этот более окольный маршрут обусловливался войной и политическими беспорядками в Османской империи: Балканская война была в разгаре, Константинополь – под угрозой, и, несомненно, Акчура хотел избежать его посещения465.

Большинство паломников все еще ездили по черноморским маршрутам. Те обещали повышенную скорость и безопасность против альтернативных сухопутных путей, но по-прежнему разочаровывали паломников во многих отношениях. Русская пресса описывала, в каких ужасных условиях продолжают возить российских мусульман-паломников по черноморско-красноморскому маршруту. В кричащем противоречии с рекламой РОПиТ и Доброфлота, расхваливавшей доступность, комфорт и скорость «хиджазских пароходов», многие из пассажиров этих судов, находясь на борту, сутками не ели, испытывали притеснения в пути и задержки в переполненных карантинах и в целом находили условия своего путешествия убогими466. В Константинополе толпы обнищавших российских и бухарских паломников были постоянной частью городского ландшафта; они попрошайничали и спали на улицах, большинство из них остались без гроша и застряли на обратном пути из Джидды. В 1910 году мэр Константинополя написал османскому министру внутренних дел, что «крайне необходимо» построить странноприимный дом (мисафир-ханэ), дабы убрать их с улиц467.

Разногласия и недопонимания между царскими чиновниками, занятыми в функционировании российской инфраструктуры хаджа, были постоянными и, как казалось, неразрешимыми. В 1913 году царские чиновники все еще созывали межминистерские конференции о том, как организовать хадж «раз и навсегда», а мусульманские депутаты гневно поднимали этот вопрос на заседаниях Думы. Русская пресса сообщала, что вопрос о правительственном руководстве хаджем, впервые поднятый в Думе Столыпиным, с тех пор «завис» в ущерб мусульманам империи468.

Но все-таки это не означает, будто попытки России организовать хадж окончились полным провалом. Вспомним, что правительство имело многообразные причины для своей причастности к хаджу, связанные как с внутренними, так и с внешними процессами. Они не ограничивались санитарными соображениями и не сосредотачивались всецело на контроле потока паломников, а были также связаны со стратегическими повестками. Россия в конечном счете не добилась чаемой правительством «монополии» в хадже, но построенная в движении к этой цели трансимперская инфраструктура сама по себе стала достижением. И она служила ключевой стратегической цели. В контексте глобального имперского соперничества – в частности, между Россией и Британией в Центральной Азии – российская инфраструктура хаджа усиливала присутствие и влияние России в глубинах османских, персидских и центральноазиатских территорий и по сути функционировала как механизм российско-имперской экспансии.

С началом в августе 1914 года Первой мировой войны царское правительство прекратило заниматься хаджем. Война разрушила глобальные коммуникационные сети и миграционные схемы, в том числе прервала поток мусульман-паломников в Мекку. В начале 1900-х годов численность паломников достигла максимума – 300 тысяч человек в год, – но после 1914 года резко снизилась и за время войны почти сошла на нет469. Война также способствовала крушению царского режима в 1917 году и захвату власти в России большевиками во главе с Владимиром Лениным. В течение следующих десяти лет марксисты-большевики консолидировали власть в своих руках и отвоевали бóльшую часть территорий бывшей Российской империи, создав Союз Советских Социалистических Республик (СССР), первое в мире социалистическое государство470.

Можно было бы предположить, что установление советской власти в России привело к закрытию маршрутов хаджа через бывшие царские владения и к прекращению российского участия в хадже. В конце концов, в СССР господствовал коммунистический режим, нацеленный на всемирную социалистическую революцию, и это было первое в истории государство, идеологически приверженное уничтожению религии и насаждению атеизма. Ради десакрализации религиозных институтов и устранения религии из общественной жизни советская власть в 1920-х и 1930-х годах организовала жестокие и разрушительные антирелигиозные кампании. Власти конфисковали и секуляризировали имущество религиозных организаций, преследовали, ссылали и иногда казнили духовных лиц, учили атеизму в советских школах471. Но советская власть не запретила хадж, а заново открыла в конце 1920-х годов старые маршруты в Мекку через российские территории и стала организовывать трансграничные перевозки паломников отныне советскими поездами и пароходами. Советские консулы в Персии, Афганистане и Китае выдавали паспорта мусульманам для совершения хаджа через советскую территорию. Одесса снова стала узлом евразийского хаджа, поскольку паломники опять наполнили этот город – чтобы сесть на советские пароходы джиддского направления. Эти пароходы ранее принадлежали РОПиТ и Доброфлоту, а теперь – Совторгфлоту, вновь созданной компании «Советский торговый флот», и носили такие названия, как «Ильич» и «Коммунист», а не «Царица» и «Иерусалим». А в Джидде, где СССР в 1924 году открыл свое консульство, уже советский консул стал предлагать поддержку и услуги паломникам, проезжающим через этот порт.

Советская поддержка хаджа следовала царской модели и основывалась на паломнической инфраструктуре царской эпохи, но отличалась в одном ключевом аспекте: она была нацелена на транзитных паломников, т.е. на иностранных мусульман, совершавших хадж через советскую территорию, в основном из Персии, Афганистана и Китая. Она не распространялась на советских мусульман, и в конце 1920-х годов советские чиновники боролись за то, чтобы запретить хадж советским мусульманам и изолировать их от транзитных паломников, проезжающих через страну в сезон хаджа.

Как и в царскую эпоху, советская кампания поддержки хаджа формировалась под давлением снизу. В конце 1920-х годов иностранные мусульмане начали просить советское руководство допустить их на старые маршруты, проходящие через Черное море. Но советская власть занялась хаджем и для достижения прагматичных государственных целей – в рамках более общей политики глобального экспорта революции и строительства социализма в СССР. Служащие Совторгфлота и советских наркоматов торговли и иностранных дел, в частности, воспринимали хадж как инструмент распространения социалистической революции в мусульманской Азии и получения иностранной валюты ради финансирования амбициозного сталинского проекта индустриализации, начатой в 1927 году (советский рубль не был конвертируемым на международном рынке). В конце 1920-х годов СССР конкурировал с другими государствами, прежде всего с Британией и Персией, за влияние на глобальный хадж, за контроль над ним и извлечение из него прибыли.

Многое написано о советском наступлении на ислам в Центральной Азии в 1920–1930-х годах, в частности о разрушении мечетей и медресе, преследованиях улемов (религиозной элиты) и о худжуме – кампании против женских покрывал472. Однако, как мы увидим в этой главе, советская власть не только пыталась разрушить мусульманские социальные структуры и устранить ислам из общественной жизни внутри страны, но и негласно способствовала ему в случае иностранных мусульман, поощряя и поддерживая хадж по теперь уже советским маршрутам и по Аравии. Этот парадокс согласуется с более нюансированными современными представлениями о раннесоветской религиозной политике. Новейшие исследования показали, что советские антирелигиозные кампании не были ни тотальными, ни неразборчивыми. Они проводились селективно, и государственные интересы формировали планы и политику в отношении конкретных религий473.

Советская кампания хаджа продолжалась недолго. Она началась в 1926 году и закончилась к 1930-му, когда Великая депрессия снова вызвала резкое снижение глобальной численности паломников. Пусть и быстротечная, кампания хаджа важна тем, что она иллюстрирует глобальные измерения и амбиции раннесоветской политики в отношении ислама. Эта кампания была частью более общего проекта советской культурной дипломатии конца 1920-х годов. Исследователи описали, как советская власть привечала приезжих иностранцев в СССР в 1920-х и начале 1930-х годов и организовывала для них туры по новой стране для культивации положительного имиджа СССР в мире. До сих пор эту историю рассказывали только применительно к Европе и Западу. В межвоенные годы СССР посетили около 100 тысяч иностранцев и среди них – десятки тысяч европейских и американских писателей, художников и ученых, оставивших незабываемые работы о своих впечатлениях от советского эксперимента474. Но гораздо хуже известны восточные аспекты этой истории. Открывая советские маршруты хаджа для иностранных мусульман и организуя для них туры по избранным маршрутам на советских транспортных средствах, советские чиновники стремились представить им жемчужины советской культуры, промышленности и советского общества и тем самым посеять в Азии семена революции. Таким образом, перевозка паломников тоже была частью советского проекта «витрины великого эксперимента»475.

Ленину приписывается призыв повернуться лицом к Азии: поскольку после 1917 года не случилось ожидаемой коммунистической революции в Европе, то в начале 1920-х годов советский режим надеялся завоевать Запад с Востока. Началом этому должно было стать «освобождение» мусульман в Индии и других странах Азии от империалистической власти и принесение им марксистской революции476. Утвердив после продолжительной Гражданской войны свою власть в центральных частях Российской империи, большевики затем поставили целью вернуть себе бывшие царские владения в Центральной Азии.

Центральная Азия, родина миллионов тюрко- и ираноязычных мусульман, служила важным культурным и географическим окном в соседние мусульманские регионы, находившиеся под властью Британии и Китая. СССР рассчитывал сделать из Центральной Азии модель социалистической трансформации для мусульман по всей Евразии, от Константинополя до Китая, в эпоху великих потрясений и политических перемен во всем этом регионе. Советский режим стремился не просто заново покорить Центральную Азию, но принести революцию ее народам, а это предполагало насилие и слом существующих иерархий и социальных структур. С более конвенциональной колониальной точки зрения СССР, кроме того, воспринимал Центральную Азию как важный источник сельскохозяйственной продукции и сырья, необходимых для «строительства социализма» – для коллективизации сельского хозяйства, возведения городов и фабрик и создания современного социалистического государства.

Преимущественно мусульманская и аграрная, Центральная Азия представляла собой уникальный вызов для советской политики экспорта социалистической революции. В регионе глубоко укоренилась власть исламской элиты и практически не было рабочего класса, чтобы поднять его на восстание. Как показал Грегори Масселл, советская власть пыталась решить эту проблему, выработав стратегию, нацеленную на женщин. Основываясь на западных стереотипах об исламе, советские чиновники решили, что центральноазиатские женщины как подавляемый общественный класс – самое слабое звено и больше всех созрели для восстания. Они были сочтены «суррогатом пролетариата», и советские чиновники организовали кампанию, побуждающую женщин сбрасывать покрывала и требовать освобождения. Прибегая к социалистической риторике эгалитаризма и эмансипации для мобилизации центральноазиатских женщин, советская власть стремилась подорвать традиционные исламские иерархии и сломать социальную структуру Туркестана. Эта разрушительная кампания спровоцировала насилие против женщин и слом традиционных иерархий и позволила советской власти установить контроль над регионом к концу 1920-х годов477.

Но советские амбиции в Центральной Азии простирались и за пределы границ бывшей Российской империи. В 1920-х годах СССР вел в регионе вялотекущую войну с британцами, нечто вроде продолжения Большой игры, хотя и с новыми политическими и идеологическими интонациями. В общих чертах эта история хорошо известна. Исследователи описали продолжавшееся в тот период англо-русское соперничество в Центральной Азии с участием британских шпионов, коммунистических революционеров, русских белогвардейцев, мусульманских агентов и китайских милитаристов478. В нем участвовали и мусульманские паломники. Советская власть в своем стремлении проникнуть в «непросвещенные» массы мусульман Азии и «освободить» их от колониального угнетения использовала хадж как имперский механизм влияния и контроля, а также экономической эксплуатации. Для этого она опиралась в основном на консульскую систему, организованную царским правительством вокруг хаджа, включая сеть структур в Северной Персии, Западном Китае, Константинополе и Джидде, и работала через ее посредство.

Интерес советской власти к хаджу зародился в Народном комиссариате иностранных дел (НКИД) и первоначально был сосредоточен на Мекке. Любопытно, что советская власть ценила в Мекке именно то, чего царский режим в ней боялся: она воображала Мекку центром конспиративной политической агитации и антиколониальных заговоров. «Проникнуть в Мекку для нас вопрос первостепенной важности», – писал в 1924 году советский нарком иностранных дел Георгий Чичерин479. Он и другие советские чиновники воспринимали Мекку и в целом Аравию как ключевой пункт советско-британского соперничества в Азии. Они считали Мекку таким местом, где раз в год собирается мусульманская элита со всего мира, и придавали этому городу огромную политическую и стратегическую важность. Они видели в хадже возможность для взращивания лояльности в широких мусульманских кругах и надеялись с его помощью вымостить путь к социалистической революции во всей Азии под советским руководством.

С практической точки зрения ежегодный хадж давал СССР драгоценную возможность собирать разведывательные данные о мусульманской политике всей Евразии и о деятельности его политических соперников, прежде всего британцев. Со времен распада СССР в 1990-х годах, ученые живо дискутировали о том, что Советский Союз, вопреки своей антиимперской риторике и идеологической антипатии к империализму, сам во многих отношениях был империей480. Европейские колониальные власти, со своей стороны, воспринимали деятельность советских представителей в Аравии именно так – по сути как продолжение империалистического соперничества XIX века, как новый вид русского империализма, который имел другие идеологические и политические импликации, но охватывал в основном то же самое географическое пространство. Британские и голландские чиновники в 1920-х годах относились к советскому проникновению в Аравию с тревогой. Они справедливо опасались, что это – центральный пункт советской стратегии подрыва их империй на мусульманском Востоке посредством поощрения антиколониальных движений среди мусульман, собирающихся в Мекке481.

Для проникновения в Мекку и утверждения советского влияния на хадж Чичерин в 1924 году учредил советское генеральное консульство в Джидде. На должность джиддского генерального консула он выбрал Карима Абдрауфовича Хакимова, татарина-мусульманина из Уфы и доверенного большевика. Хакимов вступил в большевистскую партию в 1918 году и служил в Красной армии во время ее вторжения в Центральную Азию. Его ценили в НКИД за лингвистические способности – он говорил по-русски, по-турецки и по-персидски – и посылали за границу открывать консульства в ключевых регионах советско-британского соперничества. Перед Аравией НКИД посылал Хакимова в Персию, где тот служил в Тегеране, Мешхеде и Реште. Назначение Хакимова в Джидду было оправданным с точки зрения чичеринских целей: как мусульманин он имел доступ в священный город Мекку и мог бы служить эмиссаром советского влияния среди мусульман всего мира. В Джидде Хакимов работал рядом с другими мусульманами-большевиками, выступавшими в качестве агентов советской дипломатии в отношениях с саудитским государством, строившимся в Аравии482.

Вскоре после открытия джиддского консульства Хакимов начал получать прошения от иностранных паломников, многие от жителей Китая. На фоне войны между Хусейном и Ибн Саудом, которая началась в 1918 году (в ходе распада Османской империи), в Аравии царило беззаконие и не существовало государственной власти, которая могла бы организовать и защитить паломников от традиционных хищных грабителей, так что паломники снова становились жертвами разбойников и бедуинских налетчиков. Кашгарские паломники из Синьцзяна, ссылаясь на практику досоветской эпохи, стали обращаться к Хакимову с просьбой о дипломатической защите, «как это было в прошлые времена»483. Хакимов разглядел стратегический и экономический потенциал этих прошений. В 1925 году он предложил Чичерину, чтобы советское правительство упростило хадж для мусульман из Китая, Афганистана и Персии. Он доказывал, что, упростив порядок получения визы для мусульман, проезжающих через советскую территорию, можно будет привлечь больше китайских, персидских и афганских мусульман на советские поезда и пароходы от Черного моря до Мекки. И советское консульство могло бы предоставить им защиту, учитывая, что у них нет своих дипломатических представителей в Хиджазе484.

Чичерин получил хакимовское предложение, когда на советское правительство все сильнее давили с просьбами вновь открыть пути в Мекку через СССР. В начале 1926 года НКИД получал прошения от персидских мусульман, чтобы им открыли доступ на старые маршруты – через Черное море и Константинополь. Персы просили разрешения пересекать границу и добираться до Мекки советскими поездами и пароходами485. В то же время советские консульства в Синьцзяне докладывали об аналогичных просьбах китайских мусульман, которые хотели совершать хадж через СССР, а не по своим обычным путям через Индию. Советский маршрут привлекал китайских мусульман тем, что позволял посетить Константинополь, город важных мусульманских мавзолеев, святых мест и, как мы видели, популярную остановку на довоенных маршрутах хаджа. Поездка через СССР была для китайских мусульман и климатически комфортнее: в конце 1920-х годов хадж приходился на летние месяцы, и многие жаловались на тропическую жару в Индии486.

Эти запросы персидских и китайских мусульман не были изолированными или случайно совпавшими по времени эпизодами. Они были связаны с глобальным возрождением хаджа, в основном благодаря политическим переменам в Аравии. Война в ней только что закончилась, и Саудиты провозгласили свое новое государство (в 1932 году они переименовали его в Саудовское королевство)487. Это принесло в Аравию стабильность и привело к возрождению паломничества. В 1926 году саудитское правительство организовало и поставило под надзор хадж, впервые примерно за десятилетие наведя в нем порядок. Результаты сказались немедленно: в 1927 году численность паломников достигла максимума со времен Первой мировой войны, и европейские колониальные державы взяли на себя ответственность за упрощение перевозок между их колониями и Аравией. Они строили новые заведения для паломников в Джидде и окрестностях и соперничали друг с другом за влияние в Аравии и контроль над хаджем488.

Чичерин, готовый вовлечь СССР в это империалистическое соперничество, поддержал хакимовскую идею. В феврале 1926 года он подал на утверждение в Политбюро (высший политический орган Коммунистической партии) расширенное предложение по участию СССР в хадже. В этом проекте Чичерин призывал советское правительство поддерживать и транспортировать иностранных мусульман-паломников, а также посылать в хадж избранных советских мусульман как политических агентов. По сути, он предлагал организовать тайную операцию, используя паломников как прикрытие для политической и революционной агитации. В частности – посылать из СССР в Мекку «влиятельных в мусульманских кварталах личностей», чтобы «проводить там нашу политику… под видом простых паломников». Кроме того, он предлагал «поставить под наш собственный контроль спонтанный порыв мусульманских масс к хаджу» и обеспечить паломников прямым рейсом в Красное море на судах Совторгфлота489.

Многие советские чиновники выступили против чичеринского предложения. В то самое время, когда советская власть устанавливала внутренние границы и боролась за организацию стабильного государственного управления, некоторые местные чиновники жаловались, что хадж через их регионы создает серьезную и пока что неразрешимую санитарную проблему. Некоторые добивались, чтобы государство закрыло старые маршруты или хотя бы ограничило доступ к ним. Другие чиновники выступали против патроната над хаджем по идеологическим основаниям, задавая очевидный вопрос: чем социалистическое государство может оправдать поддержку важного исламского ритуала? Сильнее всех сопротивлялось советское ведомство государственной безопасности (Объединенное государственное политическое управление, ОГПУ), опасавшееся, что в потоке паломников на советскую территорию проникнут шпионы и «саботажники». Оно часто конфликтовало с НКИД по вопросам советской кампании хаджа.

Вопреки массовому сопротивлению, Советское государство приняло этот проект. В 1926 году оно организовало секретную, никогда публично не объявлявшуюся «кампанию хаджа», в рамках которой сотрудничали советские чиновники из множества разных регионов и правительственных ведомств. Кампанию возглавили НКИД и Совторгфлот. В 1926 году НКИД открыл СССР для иностранных мусульман-паломников и уполномочил своих консулов в Персии, Афганистане, Джидде, Константинополе и Синьцзяне выдавать им паспорта. В последующие несколько лет он тесно сотрудничал с Совторгфлотом, поощряя иностранных мусульман ездить в Мекку по советским маршрутам, на советском транспорте и с использованием советских учреждений.

Московская головная контора Совторгфлота связалась со своими филиалами по всему Советскому Союзу и объявила о «возрождении» проекта, начатого царскими пароходными компаниями, по привлечению паломников на российские маршруты хаджа. В документе отмечалось, что с учетом относительной безопасности и удобства этих маршрутов есть все причины ожидать успеха от их восстановления490. Совторгфлот разослал данное сообщение своим агентствам по всему СССР – в Уфу, Семипалатинск, Самару, Батуми, Тбилиси, Нижний Новгород, Оренбург, Ташкент, Астрахань, Баку и Ростов. При этом Совторгфлот получил инструкцию продавать билеты в Джидду только иностранным паломникам. Советским гражданам покупать их запрещалось. Устанавливались цены на заграничные паспорта и поездку в оба конца, включая проезд по железной дороге в Одессу и обратно, проезд на пароходе с питанием, пятидневную остановку в одесском хаджи-ханэ и карантинные пошлины491.

Служащие Совторгфлота говорили о «возрождении» инфраструктуры царской эпохи, но то была скорее реконструкция. СССР унаследовал фундамент этой инфраструктуры – железные дороги, пароходы, сеть иностранных консульств и план организации хаджа, однако во многих отношениях советскую кампанию хаджа приходилось начинать с чистого листа. Более десяти лет российские маршруты были недоступны, и паломники из Персии и других соседних стран выработали новые итинерарии и маршруты в Мекку. Советской власти приходилось разрабатывать стратегию привлечения их в большом числе на старые маршруты. А агентов царской власти, ранее обслуживавших инфраструктуру хаджа, больше не было – всех выкинули с их постов при смене режима в России. Они унесли с собой драгоценный опыт, знание хаджа и разнообразных регионов, через которые проходили теперь уже советские паломнические маршруты. Чтобы обеспечить персоналом инфраструктуру хаджа и организовать паломников, советской власти требовалось найти и рекрутировать новых агентов на местах – от Одессы до Джидды, от Константинополя до Афганистана, от Китая до Персии492.

Мир также радикально изменился с 1914 года. Падение континентальных европейских империй после Первой мировой войны – Османской, Австро-Венгерской, Российской и Германской – привело к разрушению структур, которые ранее поддерживали глобальный империализм и облегчали дальние миграции. В послевоенный период от Балкан до Китая возникли новые национальные государства, а с ними и новые политические границы с современной пограничной стражей, прервавшие глобальные миграционные потоки. Евразийский регион, который включал бывшие российские, османские, персидские и китайские владения и долгое время отличался человеческой мобильностью, после Первой мировой войны оказался фрагментирован, поделен между новыми государствами, установившими контроль над торговлей и миграциями493. Помимо прочего, этот новый порядок в Евразии ставил новые препятствия на пути паломников и заставлял многих искать альтернативные маршруты в Мекку.

Управляющий Черноморской главной конторой Совторгфлота, некий товарищ Лашановецкий, наблюдал из Одессы за происходящим и поднял многие из этих вопросов494. Он предсказал, что советской власти потребуется несколько лет, чтобы привлечь большие массы иностранных паломников на черноморские маршруты. По прикидкам оптимистичных чиновников, в 1927 году воспользоваться судами Совторгфлота могли захотеть 5 тысяч паломников, но Лашановецкий в этом сомневался. Совторгфлоту приходилось идти тем же путем и с теми же трудностями, что и в свое время РОПиТ и Доброфлоту: вначале маленькие группы паломников и работа в убыток, затем формирование репутации через устную передачу слухов, медленное привлечение паломников, и лишь через много лет переход от убытков к прибыли. Лашановецкий отмечал, как сильно изменились к концу 1920-х годов контекст, проблематика и политические цели. В начале 1900-х годов РОПиТ и Доброфлоту требовалось лишь выиграть в экономической конкуренции, а сейчас СССР участвовал еще и в «политической борьбе», в которой его противники не гнушались никакими «пакостями»495.

Привлечение паломников на советские маршруты требовало вдумчивого планирования со стороны Совторгфлота. Государство нуждалось в создании гибкого аппарата с опытными сотрудниками и в серьезной, систематической организации хаджа. В Совторгфлоте не представляли, какого количества паломников им ожидать, но требовалась готовность обслужить максимально возможное их число, и нужно было запланировать к использованию лучшие суда – Лашановецкий предлагал «Курск» и «Лахту» суммарной вместимостью 1850 пассажиров. Он выступал решительно против фрахта иностранных судов для помощи в перевозках. Это нанесло бы удар советской кампании в ее ключевом пункте – «очень хорошо обращаться» с первыми группами паломников, чтобы создать у них позитивное впечатление об СССР и Совторгфлоте, распространить слух об этом среди других паломников и тем самым подогреть их интерес к советским маршрутам и увеличить пассажиропоток. Этого не удалось бы добиться, используя иностранные суда и команды496.

Растет число исследований на тему раннесоветского развития внутреннего туризма как формы культурной дипломатии. Для демонстрации витрины социалистического государства и для завоевания международной поддержки советского коммунизма, в СССР в 1925 году создали Всесоюзное общество культурной связи с заграницей. Предназначенное продвигать позитивный образ СССР в мире, оно, помимо прочего, занималось приемом и сопровождением иностранных гостей Советского Союза, в основном из Западной Европы и США497. При этом, как показал историк Майкл Дэвид-Фокс, у советского туризма имелся и экономический мотив. На фоне сталинской кампании ускоренной индустриализации страны и «строительства социализма» советское правительство все больше воспринимало иностранных туристов в качестве источника крайне необходимой твердой валюты. Развитие советского туризма активизировалось в конце 1920-х годов, когда, в частности, было создано образцовое советское туристическое агентство «Интурист». Это происходило в период «великого перелома» (выражение Сталина), в 1928–1931 годах, отмеченных ускоренным, принудительным, насаждаемым сверху и утопическим порывом к индустриализации. В таком контексте экономические соображения сделались для советского государственного строительства важнее, а культурная дипломатия стала радикальнее. Это породило острые конфликты внутри государственного аппарата – между более прагматичными и, напротив, более идеологизированными деятелями, причем последние в основном выступали против «валютного туризма»498.

До сих пор исследователи советской культурной дипломатии фокусировались на государственной политике обхаживания западных интеллектуалов и западной элиты в 1920-е годы. Но эта дипломатия имела и восточный аспект, в рамках которого нацеливалась не только на интеллектуалов и элиту, что ясно из доклада Лашановецкого и сопутствующей переписки. До того как советское правительство в 1929 году основало «Интурист», а с ним и официальную туристическую индустрию и инфраструктуру, советские чиновники уже работали над восстановлением инфраструктуры поддержки иностранных мусульман-паломников в СССР и на их глобальных маршрутах. Советские чиновники упростили хадж через страну, чтобы заманить в СССР побольше иностранных мусульман – простых людей, в основном неграмотных крестьян – и показать им советскую индустрию, культуру и общество. Как и для царских чиновников, которые патронировали хадж, чтобы создать у иностранных мусульман положительное впечатление о Российской империи, для советской власти тоже на первом месте стоял внешнеполитический аспект. Совторгфлот и НКИД были полны решимости повлиять на итинерарии хаджа зарубежных мусульман и привлечь их в большом количестве на советские маршруты, чтобы заработать на них денег, но также стремились организовать такой маршрут через советскую территорию, который создал бы у паломников хорошее впечатление от СССР.

Советская кампания хаджа всерьез началась в 1927 году, предварив старт сталинской кампании индустриализации и первой пятилетки. «Строительство социализма» в СССР было невероятно дорогостоящим предприятием и, как ни парадоксально, зависело от иностранного капитала и экспертов-капиталистов. Одной из стратегий Советского государства по привлечению иностранного капитала было участие в потенциально прибыльной перевозке паломников; другими были туризм и организация сети государственных валютных магазинов (Торгсин)499. На нескольких совещаниях начиная с 1926 года Совторгфлот выдвигал амбициозные предложения по строительству новых санитарных и гостиничных учреждений на всей советской территории для поддержки иностранного хаджа500. Осенью 1926 года Совторгфлот и НКИД начали реконструкцию инфраструктуры царской эпохи. Ритуалы следующего хаджа должны были начаться в Аравии в июне 1927 года, так что на подготовку оставалось несколько месяцев.

Первым делом Совторгфлот занялся вопросом жилья. В 1926 году он открыл хаджи-ханэ для паломников в Одессе, порту, избранном для централизации паломнического потока. Как и в царский период, паломники могли проехать по железным дорогам напрямую из Центральной Азии в Одессу и там сесть на пароходы Совторгфлота до Джидды. С разрешения водно-санитарного отдела в Одессе Совторгфлот приобрел изолированное здание на бульваре выше одесского порта (по адресу Приморский бульвар, 65) и потратил десятки тысяч рублей на его ремонт. Рабочие оборудовали здание душевыми, добавили паровое отопление, починили крышу и обустроили дезинфекционную комнату для обслуживания ожидаемой массы паломников501. Непонятно, почему Совторгфлот не использовал хаджи-ханэ, созданное Саидазимбаевым для паломников в пригороде Пересыпь в 1908 году. Возможно, с тех пор здание успело получить иное назначение. К тому же место на Приморском бульваре было более подходящим для паломников – всего в пяти минутах спуска по знаменитой Потемкинской лестнице до пассажирской пристани в порту. При таком расположении советским властям было легче изолировать паломников от остального населения города502.

За границами СССР Совторгфлот нанимал иностранных агентов для рекламы своего нового паломнического сервиса и привлечения паломников на свои суда. Осенью и зимой 1926/1927 года служащие Совторгфлота тесно сотрудничали с советскими консулами и представителями торговых агентств за границей в поисках потенциальных агентов, в идеале – богатых мусульманских торговцев, имеющих хорошую репутацию «среди религиозных масс» и связи с местными паломническими сетями. Это повторяло схему, разработанную европейскими колониальными державами в конце XIX века: каждая из них, создавая свою инфраструктуру хаджа, использовала и надстраивала существующие мусульманские паломнические сети и нанимала посредников и агентов, работающих на местных рынках хаджа503.

Воспроизводя дореволюционные модели хаджа, служащие Совторгфлота сосредоточили деятельность по найму агентов на Китае, Персии, Афганистане, Константинополе и Джидде. В поиске и найме мусульманских агентов они опирались на поддержку со стороны советских дипломатов и представителей торговых агентств, а также на их местные связи. Например, в Персии советский посол в Тегеране свел служащих Совторгфлота с неким Халеси-заде, опытным местным посредником по делам хаджа, который знал всех мусульманских агентов, работавших на тамошнем паломническом рынке. Халеси-заде мог бы помогать Совторгфлоту нанимать посредников по всей Персии и упрощать для него привлечение («аквизацию») паломников на широкой основе504.

В Синьцзяне Совторгфлот работал через советскую сеть из четырех консульств, открытых царским режимом в 1880-х годах в рамках русско-британского соперничества в Центральной Азии: в Кашгаре, Урумчи, Кульдже и Чугучаке. Китайский Синьцзян граничил с советской Средней Азией и теперь играл главную роль в советско-британском соперничестве505. В январе 1927 года Совторгфлот послал в Кашгар одного из своих директоров, товарища Суслина, чтобы он в сотрудничестве с советским консульством нанял агентов. Суслин пригласил в советское консульство группу богатых местных мусульман-купцов и попросил их поработать на Совторгфлот. Он предложил им щедрую плату за участие в «перемещении» паломников через советскую территорию, пообещал им поддержку со стороны советского консульства и попросил «агитировать» местных мусульман совершать хадж через СССР, а не через Индию506.

В то же время один из представителей Совторгфлота обратился к двум турецким гражданам в Константинополе – Мухаммаду Мурату Ремзи и Хасану Фахми – и предложил работать на флот. Это были посредники и гиды, действовавшие в Синьцзяне: каждый год они занимались организацией хаджа и сопровождали паломников в Мекку и обратно. Той осенью они возвращались из Мекки и проезжали через этот турецкий город; очевидно, представитель Совторгфлота крутился в толпе прибывших паломников и выловил их как гидов, а тем самым потенциальных сотрудников. Он предложил им плату за то, чтобы по возвращении в Синьцзян они «агитировали» мусульман ездить по советским маршрутам и на судах Совторгфлота, а не через Индию и не на британских пароходах. Они приняли предложение, но с определенными оговорками. По возвращении в Синьцзян они связались с советским консулом и попросили улучшить условия на советских маршрутах507.

В своих переговорах с советским консулом Ремзи и Фахми рассказали о некоторых трудностях, отвращающих многих мусульман от хаджа через СССР. Из этого рассказа стало ясно, как сильно изменились условия на старых маршрутах при советской власти. Первая проблема была связана с валютой. В 1926 году советское правительство издало законы, ограничившие экспорт валюты и ценностей из страны, в рамках своей политики государственного и экономического строительства508. Ремзи и Фахми сообщили, что паломникам разрешается вывозить из СССР эквивалент лишь 300 рублей, чего далеко не хватает для покрытия расходов на хадж – около тысячи рублей в оба конца. Сумма сверх лимита облагалась высоким налогом. Но многие богатые мусульмане, которые планировали надолго остановиться в Мекке или ее окрестностях, брали с собой не менее 50 тысяч рублей золотом. Советское правительство запретило экспорт золота и серебра за границу, разве что в очень малом количестве, – однако в Аравии не принимали ничего, кроме серебра и золота. Для привлечения паломников британское правительство не лимитировало объем золота и серебра, которое они могли провезти в Мекку через Индию. Так же обстояло дело и в царской России, и поэтому каждый год не менее 30 тысяч мусульман из Туркестана, Афганистана и Индии ездили в Мекку через Россию, и царское правительство зарабатывало на этих паломниках миллионы рублей. Ремзи и Фахми добивались, чтобы советское правительство отменило пошлину, взимаемую с паломников за экспорт ценностей, – в конце концов, они вывозили золото и серебро из Китая, а не из СССР, и потому следовало предоставить им свободный проезд.

Также Ремзи и Фахми подняли вопрос об условиях транзита через СССР, которые были тяжелы для паломников. Например, когда они заболевали и были вынуждены остановиться, им приходилось регистрироваться в Иностранном отделе (Инотделе) ОГПУ. Это требовало времени и денег, а в Британской Индии они с такой проблемой не сталкивались. Возникали и вопросы о стоимости поездки, поскольку Совторгфлот своих расценок не афишировал. А ведь паломники часто выбирали между маршрутами через СССР и через Индию, основываясь именно на сравнении цен. Ремзи и Фахми настаивали – все эти сложности необходимо устранить, чтобы Совторгфлот смог «проводить в жизнь» свой план перевозки паломников. А кроме того, побуждали Совторгфлот заняться рекламой и предлагали свою помощь, прося прислать им 50–60 копий рекламного объявления на турецком языке об удобствах поездки в Мекку через Россию – для распространения их по всему Синьцзяну509.

Быстро приближался сезон хаджа 1927 года, и как внутри, так и вне СССР начали нарастать проблемы с планом перевозки паломников. Было непонятно, какие советские учреждения должны платить за ее подготовку, в том числе за постройку новых заведений для паломников по всей советской территории. В апреле Наркомат здравоохранения Казакской Автономной Социалистической Советской Республики (Казахстана) пожаловался в управление Совторгфлота на расходы, которые ему приходилось нести. Недовольство было выражено в ответ на распоряжение построить «обсервационные пункты» в Бахты и Джаркенте, вдоль паломнических караванных путей внутри новых границ Казахстана. Никакого договора с Совторгфлотом Наркомздрав не подписывал, но все же от него требовали оплатить строительство. Хуже того, Наркомздраву дали на строительство лишь два месяца, и он был не в состоянии вовремя его завершить. Обвинив Совторгфлот и в том, что тот ввел его в заблуждение относительно цен на обслуживание паломников, Наркомздрав поднял также вопрос об инфекциях. В письме подчеркивалось, что Наркомздрав не имеет никаких средств защиты от эпидемий, приносимых в страну паломниками, и поэтому «будет вынужден категорически протестовать против транзита паломников в текущем сезоне через пределы Казакстана»510.

Агент Совторгфлота в Афганистане Али Акбар Камалов докладывал о серьезных проблемах по части сотрудничества с советскими властями. Хотя они обещали помогать с организацией перевозки паломников, Камалов обнаружил, что большинство учреждений на сотрудничество не идут. Весной 1927 года он съездил в Ашхабад (ныне – столица Туркменистана) и обнаружил, что только железнодорожные службы подготовились к приему паломников из Персии и Афганистана. Он узнал, что персы не в курсе советской подготовки транспортных средств для хаджа и не имеют понятия, как покупать билеты и по каким маршрутам следовать. Камалов информировал об этом ОГПУ, которое послало его в пограничный город Кушку встретиться с Яхьёй Мамедовым, агентом Совторгфлота в Персии, и согласовать действия. В прошлом военный форпост Российской империи, теперь Кушка являлась самой южной точкой СССР, на границе между недавно созданной Туркменской ССР (Туркменистаном) и Афганистаном. Также это была ближайшая к Афганистану железнодорожная станция: в 1901 году царские власти построили новую ветку, соединившую Кушку с Мервом и Среднеазиатской железной дорогой, в рамках своей политики усиления влияния в Афганистане. Кушка и ее железнодорожная станция располагались на главном маршруте въезда афганцев на советскую территорию511. В Кушке Камалов провел переговоры с местными чиновниками наркоматов здравоохранения и путей сообщения об организации услуг и заведений для паломников. Кроме того, он обнаружил, что местный караван-сарай можно использовать как хаджи-ханэ, где паломники могли бы платить за ночлег всего 50 копеек. Но также он узнал в Кушке от местного начальства, что кампании хаджа в Персии и Афганистане «провалились». Камалов обвинил в этом Сеида Керима, своего сослуживца по Совторгфлоту в Афганистане: тот не смог прорекламировать услуги Совторгфлота и занимался хаджем «индифферентно». Удрученный, Камалов вернулся в Ташкент и сообщил плохие новости местным служащим Совторгфлота512.

Проблемы, о которых сообщил Камалов, в основном были обусловлены плохим взаимодействием и несогласованностью планов между советскими учреждениями, а также между Москвой и новыми республиканскими правительствами. Притом что хадж должен был начаться в мае, по состоянию на март Наркомздрав Туркмении еще не организовал ни запланированных карантинных станций на границе, ни медпунктов для паломников в Кушке и Ашхабаде – потому, что не получил 25 тысяч рублей, выделенных на это Госпланом (государственным комитетом в Москве, ответственным за центральное экономическое планирование)513. В то же время Камалов в своих попытках организовать хадж через советские границы столкнулся с сопротивлением персидского правительства. Весной 1927 года он организовал встречу на пограничной заставе Гаудан (в советском городе близ границы СССР и Персии) между советскими и иностранными чиновниками, занимавшимися кампанией хаджа в Персии, Афганистане и СССР. Мамедов так и не прибыл, и Камалов вскоре узнал почему: персидское правительство отказывало в просьбах о пропуске на советскую территорию, рассчитывая покончить с советской кампанией хаджа514.

В апреле 1927 года ОГПУ сообщило в Совторгфлот, что набор паломников в Персии идет туго. ОГПУ обвиняло в этом Мамедова, тамошнего совторгфлотского агента. Чтобы побудить паломников ездить лишь по советским маршрутам и советским транспортом, Совторгфлот продавал им билет только в оба конца. Многие паломники были недовольны предписанным итинерарием, и многим хотелось возвращаться домой иным маршрутом, посещая разные города и страны. Чтобы показать свою гибкость, Совторгфлот предложил паломникам 30%-ное возмещение стоимости всего билета в том случае, если они решат не использовать его вторую половину. Но Мамедов ошибся и пообещал паломникам 50%. Британцы ухватились за эту ошибку и внушали персам подозрения относительно мотивов СССР, чтобы отвратить их от советских маршрутов.

Однако имелась и более серьезная проблема: Мамедов сообщил, что персидское правительство в 1927 году отказалось выдавать любые паспорта в Мекку. Исследователи утверждают, что, запрещая мусульманам совершать хадж в 1927 году, оно исходило из политических и религиозных причин – опасалось антипатии Саудитов к гетеродоксальному исламу (шиизму) и стремилось защитить своих, преимущественно шиитских, граждан от гонений515. Но документы из советских архивов указывают и на другие важные факторы. Персидское правительство, занятое в конце 1920-х годов своими собственными проектами государственного строительства, воспринимало хадж как канал утечки средств из экономики и тревожилось, что мусульмане вывозят из страны крупные суммы денег. Поскольку хадж обязателен для мусульман, оно не могло формально запретить его, а потому распространяло ложные сведения о том, что саудитское правительство разрушило памятники в Мекке и Медине, и о вспышках холеры и чумы. Какова бы ни была мотивация персидского правительства, Мамедов предсказывал, что не многие персидские паломники в 1927 году воспользуются советским транспортом для хаджа516.

В Афганистане агент Совторгфлота Камалов также не смог привлечь большого числа паломников. ОГПУ обвиняло Совторгфлот. Тот не выделил Камалову требуемых ресурсов для запланированной в Кушке постройки хаджи-ханэ, которое предназначалось для поддержки нуждающихся паломников и перетягивания их на советские маршруты. По-видимому, возникло недопонимание между Камаловым и агентом Совторгфлота в Ташкенте: каждый считал, что строительством хаджи-ханэ должен заниматься другой. Вдобавок Совторгфлот не снизил цену на перевозку – в отличие от британцев, сделавших ее таким образом доступнее для афганцев517. Также выяснилось, что другой агент Совторгфлота в Афганистане, Сеид Керим, ничего не сделал для привлечения паломников. Караванные торговцы, проезжавшие через Кушку, сообщили советским чиновникам, что большинство афганских паломников в этом году направляются в Джидду через Индию, а не через СССР. Было похоже, что Сеид Керим плохо исполнил обязательство по рекламированию услуг Совторгфлота. Он получил стопку плакатов Совторгфлота, но, по-видимому, не разместил ни одного за пределами Герата518.

На основе этой информации Камалов сделал прогноз, что в 1927 году лишь малое число паломников из Персии и Афганистана воспользуется советскими маршрутами. Для афганцев стоимость проезда по железной дороге через советскую территорию и на пароходе была слишком высока. Камалов отметил, что «афганская масса благодаря своей малой культурности, смотрит на все не по качеству или удобству, а на дешевизну»519. Индийский маршрут был для них, несомненно, опаснее: они добирались пешком или верхом до Кандагара, где во множестве гибли на горных перевалах, и затем плыли на пароходах через Индийский океан, где в еще большем количестве гибли от тропической летней жары. Но «мусульманское учение» говорило им, что смерть во время хаджа – «хорошая смерть», поэтому мало кого можно было легко отвратить от этого маршрута. Камалов также отмечал отрицательные последствия строгости итинерария, введенного на советских маршрутах. Для афганцев прямой и быстрый переезд из Кушки в Одессу, предлагаемый Совторгфлотом, был не достоинством, а недостатком их путешествия. Многие афганцы хотели бы останавливаться на своем пути в святилищах и святых местах советской Центральной Азии, а не мчаться через страну на поезде, как того хотели советские власти. В Индии же эти люди могли пользоваться свободой передвижения. Из-за аврального советского планирования привлечение паломников почти сорвалось. Камалов обвинял Сеида Керима: он не только не сделал свою работу, но и саботировал советскую кампанию хаджа520.

В Западном Китае советским чиновникам тоже оказалось трудно привлечь паломников. В Кашгаре британцы организовали «бешеную кампанию», чтобы предотвратить хадж на советском транспорте. Советский торговый представитель в этом регионе, фигурирующий в документах как товарищ Клидзин, докладывал, что китайские власти и богатейшие купцы находятся всецело под влиянием британского консульства и через них оно убеждает паломников ехать в Мекку индийскими маршрутами. Британцы распространяли слухи об ужасах, которые ждут мусульман, если те отправятся через советскую территорию, и «активно» выдавали паспорта в Индию всем, кто желал стать паломником521.

Чтобы переломить ситуацию, Клидзин советовал Совторгфлоту вложить в этот регион деньги. Советские служащие могли бы деньгами подкупить китайских чиновников и установить связь со «средним купечеством», побудив его организовать «широкую общественную кампанию» по стимуляции хаджа через СССР. Такую попытку уже предприняли в отношении купца по имени Ахуб Абдулрасулев, которому хорошо заплатили, чтобы он агитировал мусульман и использовал свои связи с китайскими купцами для давления на китайские власти, заставляя их принимать сторону Советов. Китайские чиновники были податливы на взятки и весьма уступчивы, так что эта стратегия уже принесла некоторый успех, достаточный, чтобы огорчить британцев. Клидзин уговаривал Совторгфлот действовать без промедления, чтобы помочь СССР в его «отчаянной борьбе с англичанами из-за паломничества». Момент подходящий, и если Совторгфлот не будет медлить, то сможет привлечь на советские маршруты несколько тысяч паломников из Кашгара. Клидзин смотрел далеко – он отмечал, что «на Востоке очень большую роль играет личное доверие», и утверждал, что будущие успехи Совторгфлота в перевозке паломников определит то, как будут обращаться с первой в году паломнической группой. С этим прицелом он уговаривал Совторгфлот распорядиться, чтобы советские служащие внутри страны и на пароходах проявляли «заботу» о паломниках. Он также настаивал на решении проблемы с твердой валютой и ценностями и на обнародовании расценок на обратный проезд. Наконец, он убеждал Совторгфлот назначить представителя, чтобы послать директора компании Суслина обратно в Китай для сопровождения паломников в поездке туда и обратно, которая должна была начаться в первых числах мая522. Вопреки всему вышесказанному, советский консул в Кашгаре докладывал, что из-за обменного курса ляна (местной валюты) к рублю, установленного Наркомфином и Госбанком, кашгарские паломники не могут позволить себе покупку билетов Совторгфлота и предпочитают более дешевые британские пароходы из Индии523.

В то же время сам Совторгфлот по мере приближения сезона хаджа пытался справиться со сложными проблемами логистики и расписаний. Служащие обратились в Ближневосточный отдел НКИД с запросом о логистике поездок в новую эпоху британского колониализма и саудитского правления на старых маршрутах. Было непонятно, нужны ли паломникам въездные визы в Хиджаз по прибытии в Джидду или Порт-Саид524. Весной 1927 года служащие Совторгфлота и НКИД усердно работали над тем, чтобы транспортная кампания хаджа достигла успеха. НКИД нашел советских граждан, знавших многие языки, на которых говорили паломники, и послал в Одессу работать у паломников гидами. Совторгфлот сотрудничал с железными дорогами, поставляя им гидов-переводчиков на паломнические поезда – для помощи паломникам в течение недельной поездки на поезде из Центральной Азии на Черное море525.

Мотивы Совторгфлота были в основном экономическими, но чиновники НКИД делали крупную ставку на политический потенциал советского патроната над хаджем. Это ясно из рапорта служащего НКИД по фамилии Назарев, работавшего в Кушке. В рапорте, отправленном в НКИД в марте 1927 года, Назарев блестяще проанализировал, что означает хадж для афганцев и как они чувствуют свою обязанность описать для соотечественников увиденное и испытанное в ходе долгого путешествия. Он доказывал, что поездка через СССР – это возможность продемонстрировать афганцам советскую государственную структуру, культурные и промышленные достижения и «права всех национальностей». Но и предупреждал, что, помогая им совершить хадж через советскую територию, нужно быть осторожными и не переборщить с пропагандой – вместо этого следует позволить афганским паломникам самостоятельно открыть для себя советскую жизнь и заинтересоваться ею. Он побуждал правительство субсидировать заведения для паломников и обеспечить их обильным питанием во время поездки через СССР, которое они могли бы сравнить с питанием у себя на родине526.

Также Назарев предложил, чтобы Советское государство осторожно постаралось перенаправить маршруты иностранных мусульман в СССР, действуя больше убеждением, чем принуждением. Идея состояла в том, чтобы удовлетворить потребности паломников в посещении святых мест Центральной Азии и в то же время показать им советскую жизнь во всем ее великолепии. Он писал:

Назарев подводил итог:

Советская кампания хаджа в 1927 году прошла плохо, но не совсем провально: Совторгфлот перевез из Одессы в Джидду 1200 паломников, большей частью из Западного Китая528. И все же это было гораздо меньше прогнозированных 5 тысяч, и Совторгфлот потерял деньги на этих перевозках, потому что паломникам они были не по карману. Председатель Совторгфлота товарищ Иванов подсчитал, что флот потерял 34 рубля на каждом паломнике, и написал в Наркомфин просьбу покрыть убытки529.

Многие мусульмане жаловались в Совторгфлот на тяжелые испытания. Условия на советских железных дорогах были ужасны, даже убийственны. Паломникам обещали вагоны второго класса, но вместо этого им пришлось ехать в товарных вагонах, без полок. Вагоны были переполнены, и паломникам приходилось спать целой кучей на полу. В поездах не было воды для питья и совершения омовений. В вагонах не было приставных лестниц, отчего при посадке и высадке многим пожилым паломникам приходилось трудно. Вдобавок большинство паломников никогда прежде не ездили на поездах и потому залезали и слезали во время движения. Имело место ужасное происшествие, когда один старик соскользнул под поезд и колесами ему отрезало обе ноги530. Терялся багаж. Коробки и чемоданы кашгарских паломников застряли на таможне в Одессе и прибыли в Кашгар с опозданием, да к тому же в негодном состоянии – разломанные коробки со стертыми именами и с гнилыми финиками внутри531.

Советские чиновники плохо планировали и плохо взаимодействовали друг с другом. Это неудивительно. Кампания хаджа велась на фоне внутреннего хаоса и потрясений, связанных с приближением сталинской первой пятилетки, которая включала принудительную коллективизацию сельского хозяйства и ускоренное строительство новых городов и заводов по всей стране. Советские чиновники, поглощенные этими грандиозными задачами в период, когда советские внутренние границы и учреждения еще только формировались, тем летом слишком запаздывали, чтобы успешно координировать свои действия и сотрудничать в организации перемещения транзитных паломников через страну.

Возможно, самой серьезной проблемой было противодействие других стран советскому участию в хадже. Осенью 1927 года Иванов жаловался в НКИД на «колоссальные трудности», с которыми китайские паломники из Синьцзяна столкнулись во время хаджа через Одессу. Китайские власти и британские пароходные компании сделали все возможное, чтобы отвратить паломников от путешествия через советскую территорию. Пароходные компании убедили китайские власти не выдавать паспортов для проезда по СССР, а чтобы завлечь паломников на индийские маршруты и британские суда сделали 50%-ную скидку. Ради конкуренции с этими компаниями Совторгфлоту пришлось снизить свои расценки, но британские суда по-прежнему намного превосходили совторгфлотские с точки зрения комфорта, услуг и инфраструктуры532.

Кроме того, чиновники Наркомфина обнаружили, что паломники нелегально вывозят ценности из страны. В августе сотрудники Валютного управления Наркомфина написали жалобу в Совторгфлот. Когда кашгарские паломники регистрировали и депонировали свои рубли в Одессе, служащие обнаружили у них в больших количествах драгоценные металлы и камни, купленные на рубли во время поездки через СССР. Управление предписало Совторгфлоту, чтобы тот напомнил своим агентам в Китае о советских законах касательно валюты и ценностей, а те информировали бы паломников: вывозить из СССР советские рубли, а также купленные на них внутри страны золото и другие «ценности в твердой валюте» незаконно. И те, кто ехал через СССР по транзитным визам, не имели права обменивать рубли на твердую валюту или драгоценные металлы. Управление предложило, чтобы паломников предупреждали не брать советских денег в большем количестве, чем они смогут потратить внутри СССР533. Некоторые советские чиновники начали выражать озабоченность тем, что хадж скорее вызовет утечку твердовалютных ценностей из страны, чем станет источником обогащения.

Сезон хаджа 1927 года выявил сложности, связанные с перевозкой паломников, и грандиозность задачи – организовать эту перевозку из трех соседних стран через советскую территорию. Он также обнаружил потенциальные риски – экономические, идеологические, санитарные и другие, – связанные с советским участием в хадже. На этом этапе Советское государство могло бы отказаться от плана транспортировки паломников. Однако оно направило на нее еще больше ресурсов.

Несомненно, главную роль здесь играли политические соображения. Несмотря на все проблемы, о которых докладывали в сезон хаджа 1927 года, были и свидетельства того, что советская стратегия работает, что мусульмане возвращаются на родину с положительными впечатлениями об СССР. Например, в Синьцзяне китайский генерал-губернатор Ян Цзэнсинь после 1927 года усилил меры по недопущению мусульман на советские маршруты. Советские консулы в этом регионе ссылались в своих рапортах на политические и идеологические соображения со стороны китайцев. Паломники в 1927 году возвращались с «благоприятными» впечатлениями о поездке через СССР. Генерал-губернатор опасался, что их знакомство с «новыми веяниями» в Стране Советов приведет к крушению старого порядка в Синьцзяне. Его тревожил не только СССР: он опасался и знакомства мусульман с политическими идеями в республиканской Турции. Он пытался полностью покончить с хаджем, привлекая местное мусульманское духовенство, чтобы оно отговаривало мусульман от паломничества, и угрожая, что оно тоже проиграет, если мусульмане в Синьцзяне отойдут от «истинной веры»534.

В знак одобрения плана советского участия в хадже советское правительство выпустило в апреле 1928 года новый закон: «О перевозке морем паломников-мусульман из портов Союза ССР в порты Геджаса и обратно». Этот закон, утвержденный Советом народных комиссаров (высшим органом исполнительной власти в СССР), предписывал, чтобы перевозка паломников из советских портов осуществлялась Совторгфлотом на его собственных судах и на зафрахтованных им иностранных, а также на других судах под флагами других стран, заключивших соглашения с советским правительством535. Этот закон свидетельствует о возросшем спросе иностранных паломников на доступ к советским маршрутам, портам и транспорту и о том, что советское правительство желало монополизировать перевозку паломников из своих портов. Совнарком явно рассчитывал на прибыль государству от хаджа: он постановил, чтобы вся валютная выручка Совторгфлота от перевозки паломников поступала в государственную казну. Он отвел драгоценные ресурсы в рублях на организацию услуг Совторгфлота, выделив из своего резервного фонда субсидию в 330 тысяч рублей на покрытие убытков от перевозки536.

В 1928 году НКИД расширил поддержку для паломников в Аравии. В том году новоназначенный советский генеральный консул в Джидде, казах из Коканда Н.Т. Тюрякулов, организовал советскую станцию медицинской помощи паломникам. Он заверил советское правительство, что она будет полезна в стратегическом и политическом отношениях. Он писал в Москву, в НКИД: «В таком пункте, как Геджас, куда ежегодно стекаются десятки тысяч людей со всех концов мусульманского мира, наша медицинская работа будет иметь огромное значение для борьбы за СССР»537.

При поддержке со стороны НКИД и Наркомата путей сообщения Совторгфлот в 1928 году организовал регулярное сообщение для паломников между Одессой и Джиддой. Он разослал по советским посольствам и консульствам инструкции по рекламированию его нового сервиса и запросил оценки ожидаемого количества паломников, чтобы строить планы в соответствии с ними538. В том же году он выработал «Указания о порядке перевозки паломников в Джедду и обратно». Похоже, что этот документ писался по образцу планов, разработанных РОПиТ и Доброфлотом, и он дает ясное представление о том, как Совторгфлот планировал организовать перевозку паломников.

«Указания» состоят из восьми разделов, посвященных расчетам времени, расписаниям пароходов, стоимости поездок, перевозке ценностей, перевозке религиозных объектов, перевозке багажа, жилью в Одессе и паспортам. По расписанию хадж должен был начаться 23 мая 1928 года. Все паломники, едущие судами Совторгфлота, должны были следовать одним маршрутом – из Одессы в Джидду, и для удобства паломников пароходы должны были отходить из Одессы в четыре разных дня в марте, апреле и мае. Они должны были возвращаться из Джидды в Одессу также в четыре разных дня в июне и июле, предоставляя паломникам достаточно времени для совершения ритуалов в Мекке и посещения Медины (это обычно занимало от трех до четырех недель), а некоторым давая и дополнительное время в священных местах – для обучения или посещения родственников. Поездка из Джидды в Одессу длилась десять дней, и паломникам предоставлялся выбор билетов первого, второго и третьего класса с оплатой в долларах США или местной твердой валюте. Паломникам разрешалось провозить деньги и ценности в неограниченном количестве: следовало задокументировать их и предъявить документы на таможне. Возвращающимся паломникам разрешалось ввозить из Мекки в СССР религиозные объекты и сувениры в следующих количествах на человека: 25 сосудов святой воды, 13,6 килограмма фиников, 200 нитей четок, два пояса, два тюрбана и два коврика. Паломникам разрешалось транзитом провозить через СССР неограниченное количество единиц багажа; на пароходах они могли провозить до 81,6 килограмма багажа бесплатно. В Одессе они могли бесплатно останавливаться в хаджи-ханэ. Каждому паломнику требовалось иметь при себе паспорт539.

Чтобы в 1928 году привлечь на свои суда больше паломников, Совторгфлот разместил рекламу в газетах Персии и Китая, а также разослал тысячи листовок своим агентам в этих странах и Афганистане для раздачи местным мусульманам. В рекламных объявлениях, изданных на местных языках, изображались мусульмане, молящиеся у Каабы в Мекке, а ниже помещалось расписание рейсов Совторгфлота из Одессы в Джидду. Рекламная кампания Совторгфлота имела большой успех. В 1928 и 1929 годах многие тысячи паломников отправились в Мекку и обратно советскими маршрутами и судами Совторгфлота. Совнарком, довольный результатами сезона хаджа 1928 года, выделил Совторгфлоту субсидию и на сезон 1929 года, чтобы помочь ему расширить «паломнические операции». Занимавшиеся этим чиновники ссылались на экономические выгоды, отмечая: хадж принес «значительный приток в СССР иностранной валюты, что вполне координируется с задачами валютной политики Союза»540.

Однако по мере роста потока паломников через советскую территорию множились логистические проблемы, и советские чиновники все больше тревожились о политических и идеологических последствиях этого проекта. Они занялись хаджем, рассчитывая впечатлить иностранных мусульман и возбудить в них интерес к социализму, но к 1926 году многие беспокоились, что эффект окажется противоположным. В многочисленных рапортах сообщалось о дурном обращении советских властей с паломниками во время поездки через СССР. НКИД жаловался, что советские пограничники высмеивают и унижают паломников, когда те въезжают на советскую территорию. Например, в Иркештаме, пропускном пункте на советско-китайской границе, не было здания таможни и советские пограничники заставляли китайских паломников раздеваться на снегу для досмотра их имущества541. И, согласно всем отчетам, перевозка паломников в эти годы стала хуже, чем раньше. Тщательная организация транспорта, описанная в инструкциях Совторгфлота, существовала только на бумаге. Дезорганизация, скверное взаимодействие и планирование были обычны для сезонов 1928–1929 годов и делали условия на советских маршрутах ужасающими для многих паломников.

Чиновник НКИД, наблюдавший за происходящим в 1928 году в портах Баку и Батуми – на Каспийском и Черном морях соответственно, – пришел в ужас. Оба этих порта лежали на путях из Персии к Черному морю. И до последней минуты местные служащие Совторгфлота не представляли, какого количества паломников им ожидать. В середине апреля служащие в Батуми узнали, что к ним едут не менее 3 тысяч паломников и, значит, времени для надлежащей подготовки не хватает. Результаты были катастрофическими. Ориентируясь на крикливую газетную рекламу Совторгфлота, персидские паломники предвкушали первоклассные удобства, а обнаружили хаос и убожество. Некоторые служащие Совторгфлота отказывались помогать паломникам, потому что не были проинформированы о проекте или потому что саботировали его. Когда в конторе Совторгфлота в Баку появились более 200 персидских паломников, тамошний руководитель товарищ Слуцкий сказал, что не заинтересован «в выгодах от паломников», и отказался впустить их, опасаясь, что они заражены «инфекционными болезнями»542.

У служащих Совторгфлота не было ни планов по приему персидских паломников в Баку и Батуми, ни знания местных условий, ни связей, необходимых, чтобы быстро организовать дело. В Баку местные служащие заталкивали паломников в товарные вагоны взамен обещанных пассажирских. В этом городе не было специально оборудованных хаджи-ханэ: паломников препровождали на пустующие таможенные склады. Проезд по железной дороге из Баку в Батуми не был бесплатным, как обещала реклама. В Батуми паломники рассчитывали быстро отправиться пароходом в Одессу, но их задержали на две недели. Затем произошла накладка с портом отправления. Совторгфлот послал паломников в бессмысленный рейс из Батуми в Одессу, а потом назад в Батуми – настоящий пункт отправления совторгфлотских пароходов в Джидду. Паломники были измучены, раздражены и волновались, что пропустят время совершения ритуалов в Мекке. Чиновник НКИД был вне себя от гнева: он грозил Совторгфлоту потенциальными «скандалами», которые мог повлечь этот провал, особенно учитывая, что на борту пароходов было несколько «крупных фигур»543. На бакинском вокзале разразился безобразный скандал между служащими Совторгфлота и персидским консулом в городе – из-за убогих условий перевозки. Консул, ставший свидетелем того, как персидских паломников сажают в товарные вагоны для лошадей, обругал совторгфлотских служащих, а те тщетно пытались объяснить, что паломники сами предпочли эти вагоны третьего класса более дорогим. Вагонов не хватало, и пришлось вмешаться местному отделению ОГПУ, чтобы заполучить дополнительный подвижной состав544.

Совторгфлоту также не удалось монополизировать перевозку персидских паломников через СССР посредством гарантии, что все покупают билеты на его суда в оба конца. Эта неудача создала проблемы для многих советских чиновников, особенно в ОГПУ, которое выступало против перемещения иностранцев через советскую территорию без сопровождения. Чиновники НКИД сообщили, что в Батуми появилось много «диких» паломников – числом больше тысячи – с одними лишь транзитными визами от советского консульства в Табризе. Они не говорят по-русски, не имеют ни билетов на пароходы, ни планов поездки и почти не имеют денег. Этого не должно было случиться. Между Совторгфлотом и НКИД существовало соглашение о том, что консулы и послы за границей выдают транзитные визы только тем мусульманам, у кого есть билеты Совторгфлота. Но скверное взаимодействие разрушило этот продуманный план: дальнейшее расследование показало, что советский консул в Табризе не получил этого приказа и выдал мусульманам сотни транзитных виз545. Совторгфлот не мог заниматься всеми этими людьми: они нуждались в жилье, помощи с визами и карантинными процедурами, а также в переводчиках для сопровождения. К досаде НКИД, вмешался местный филиал Красного Полумесяца (мусульманской версии Красного Креста) и помог расселить и накормить паломников. Их сотрудники оказались опытнее и смогли лучше удовлетворить нужды паломников, чем служащие Совторгфлота546.

Сервис на судах Совторгфлота был отвратителен. Обеспокоенное тем, какие условия встречают паломников на борту, руководство компании в 1929 году направило в Батуми на пароходе «Ильич» главу своего пассажирского отдела, товарища Тараяна. Тараян в критическом отчете описал плохое взаимодействие между служащими Совторгфлота, грубое обращение с паломниками и особо подчеркнул «недисциплинированность» судовой команды. Он был потрясен дурным обращением команды с двумя международными карантинными представителями, которые поднялись на борт в Самсуне для наблюдения за санитарными процедурами. Не было ни простыней, ни одеял, и они попросили выдать им их. Раздраженный помощник капитана спустился в их каюту и гневно ткнул пальцем в сторону паровых труб. Он сказал, что идет тепло и одеяла не нужны; представителям пришлось спать в одежде547.

Затем разразился «скандал со стаканом». Руководство Совторгфлота пригласило на борт «Ильича» делегацию почетных гостей и паломников из Йемена в рамках советской политики налаживания дипломатических и торговых связей с йеменским правителем. Вопреки приказу принять гостей по-царски, команда «Ильича» обращалась с ними недостойно. Делегация поднялась на борт в 11 утра, но не получала ни еды, ни питья до 8 вечера. Гости попросили по стакану воды, и им пришлось долго ждать. В конце концов в их каюту явился рабочий из кают-компании и брякнул на стол единственный стакан, раздраженно заявив, что «не обязан работать после 9 вечера!». На следующий день один из судовых механиков пришел в их каюту вымогать деньги, а когда они отказались платить, стал выкрикивать ругательства. К счастью, вмешался другой пассажир – советский писатель; он сделал выговор команде и оказал дружескую поддержку делегации. Тараян с сожалением рапортовал, что виновные члены команды состоят в Коммунистической партии548. Это был один из множества эпизодов, которые беспокоили советских чиновников и заставляли опасаться неблагоприятных последствий кампании хаджа.

К 1929 году между советскими чиновниками усилились разногласия по поводу идеологических и политических последствий советского участия в транспортировке паломников. ОГПУ давно протестовало против этого проекта, но теперь и НКИД начал выражать сомнения в некоторых применяемых стратегиях и тревогу в связи с их долгосрочными последствиями. Чиновники комиссариата выступали против привлечения и найма Совторгфлотом иностранных мулл и имамов в качестве посредников. Одно дело было работать с коммерсантами, и другое – напрямую с религиозными авторитетами. НКИД просил Совторгфлот прекратить подобную практику, но тот противился этому – представители религиозной элиты были источником бесценных связей с иностранными мусульманскими общинами, а также служили для флота прекрасными посредниками549.

Совторгфлотская реклама услуг по перевозке паломников тоже вызывала конфликты с НКИД. В 1928 году комиссариат отказался помогать Совторгфлоту в получении разрешения на печатание плакатов, потому что в них использовалась религиозная символика. Чиновникам не нравилось изображение религиозных ритуалов у Каабы, и они хотели поменять его. НКИД хотел, чтобы Совторгфлот вообще отказался от религиозных изображений. Признавая, что СССР пытается привлечь паломников на советские маршруты, комиссариат все же требовал избегать «агитации» за расширение масштабов паломничества, особенно агитации религиозного содержания. Также НКИД отмечал, что персидское правительство никоим образом не желает роста паломничества и может возражать против рекламы религиозного характера550. Он призывал Совторгфлот поменять рекламу и адресовать ее мусульманам, едущим в другие места – в Константинополь, Египет и Аравию. «Общая установка должна быть такова, что мы стараемся привлечь на наши рейсы персидских пассажиров, а не только паломников»551. К 1929 году противостояние рекламе Совторгфлота стало всеобщим. Впервые Главлит (центральное советское цензурное учреждение, ведавшее всей печатью) отказал в разрешении печатать совторгфлотские плакаты. Служащие Совторгфлота были расстроены. Они справедливо указывали, что такое противостояние срывает подготовку к кампании хаджа этого года, и неожиданное сопротивление смутило их. В прошлом году с разрешения Главлита было отпечатано 5 тысяч экземпляров совторгфлотских брошюр для распространения во «всех зарубежных восточных странах»552.

В этих конфликтах проявляется дилемма, вставшая перед советской властью в связи с перевозкой паломников. Одно дело было поощрять туристические поездки в СССР, и другое – способствовать хаджу. Облегчая и поддерживая совершение одного из главных исламских ритуалов, советская власть фактически помогала мусульманам соблюдать требования их религии. По мере роста потока паломников через советскую территорию эта поддержка становилась заметнее для советского населения. Советские чиновники тревожились по поводу внутренних последствий, особенно среди граждан-мусульман. В 1928 году сотрудники ОГПУ с тревогой отметили увеличение числа заявлений от советских граждан о желании посетить Мекку. В том году ОГПУ получило заявления на выдачу паломнических паспортов от мусульман со всего СССР – из Центральной Азии, Поволжья, с Алтая и Дальнего Востока. Оно предоставило паспорта шестидесяти гражданам, и Совторгфлот продал им билеты. В то же время он быстро поднял расценки для «внутренних» паломников, рассчитывая отвадить их и гарантировать на будущее, что количество паломничеств советских граждан будет минимальным553.

Было нелегко изолировать советских граждан от транзитных паломников, учитывая большую численность последних и разнообразие их маршрутов. Толпы паломников из Афганистана пересекали границу пешком и верхом. Местные жители встречали их на пограничных железнодорожных станциях, таких как Кушка. Они продавали паломникам еду и покупали у них различные товары, в том числе лошадей. Таким образом, хадж порождал нелегальную экономическую деятельность, которая оставалась вне государственного контроля554. Для решения этой проблемы ОГПУ в 1928 году предложило направить поток паломников из Афганистана и Китая в Центральную Азию по определенному маршруту, построив вдоль него инфраструктуру, включая чайханы и постоялые дворы. Совторгфлот заключил соглашение с Наркоматом путей сообщения о том, чтобы держать в резерве пассажирские вагоны, где это необходимо, а именно на станциях Карасу, Бишкек, Семипалатинск, Ашхабад, Баку и Джульфа. Также он пытался организовать государственную «скупку» паломничьих лошадей. Для сопровождения паломников из пограничных регионов в Одессу должны были назначаться гиды; в Одессе паломники должны были направляться напрямую в хаджи-ханэ и оттуда – на ожидающие суда Совторгфлота. Смысл был в том, чтобы поддерживать паломников в непрерывном движении, благодаря чему «нежелательные элементы» прекратят собираться в этих пограничных районах и заниматься нелегальной экономической деятельностью555.

Советская кампания хаджа резко прекратилась в 1930 году, в соответствии с глобальными тенденциями. По всей видимости, советское участие в хадже закончилось с началом Великой депрессии и с вызванным ею радикальным снижением численности паломников по всему миру. Нет свидетельств тому, что советская власть когда-либо еще пыталась организовать кампанию хаджа в глобальном масштабе. Это также соответствует ксенофобии и изоляционизму сталинского режима в 1930-е годы. Некоторые ведущие архитекторы советской кампании хаджа, включая Хакимова и Тюрякулова, погибли в ходе сталинских репрессий 1930-х годов.

В этой главе я описала участие Советского Союза в межвоенной колониальной истории, куда его, как правило, не включает историография: в истории глобальной борьбы за влияние на хадж в рамках более общей борьбы идеологий ХХ века – коммунизма, империализма и национализма556. Я также демонстрирую другой, не менее удивительный факт: хотя историю советской глобальной мощи обычно начинают с 1945 года (когда из-за деколонизации и ускоренных форм глобализации открылись новые связи и возможности для глобальной экспансии советского социализма), ее фундамент отчасти закладывался в межвоенный период – на основе унаследованных сетей человеческой мобильности и глобальных структур, построенных царским правительством вокруг них557.

В XXI веке в результате глобальных событий и процессов хадж снова стал европейским и российским феноменом. С 1980-х годов крупномасштабная мусульманская иммиграция в Западную Европу и коллапс коммунизма в Восточной Европе превратили ислам в самую быстрорастущую религию Евразии, а старые колониальные державы опять занялись мусульманским паломничеством. Почти 100 тысяч европейских и российских мусульман ежегодно совершают паломничество в Мекку, и их численность с каждым годом растет – параллельно с уверенным ростом мусульманских общин в Европе, который в последние годы питается потоком беженцев от войны в Сирии. Европейские правительства для поддержки своих граждан, совершающих хадж, создали новые учреждения и службы, в частности медицинские пункты в Мекке и вокруг нее, и организовали скидки на рейсы национальных авиакомпаний для паломников в сезон хаджа. Многие европейские аэропорты ныне служат узлами глобальной сети хаджа: в дни, предшествующие назначенному времени ритуалов хаджа в Аравии, толпы закутанных в покрывала мусульманских паломников молятся перед выходами на посадку на рейсы в Джидду.

В 2007 году, ссылаясь на запреты советской эпохи и высокий спрос на участие в хадже, российский президент Владимир Путин убедил саудовское правительство увеличить квоту на численность паломников из России с 20 до 26 тысяч в год558. Это было крупное дипломатическое достижение. Сегодня в хадже участвуют до 3 миллионов мусульман в год – число, которое искусственно поддерживается на низком уровне посредством системы квот, введенной саудовцами в 1980-х годах для контроля над теснящимися толпами. Спрос намного превосходит дозволенное количество мест, и хадж – важная тема в дипломатических отношениях Саудовской Аравии: она регулярно получает от стран с мусульманским большинством запросы на увеличение квоты и почти никогда не удовлетворяет их. Во многих странах есть длинные списки ожидающих, и мусульмане зачастую годами ждут возможности совершить паломничество559.

Российское правительство при Путине не только сделало хадж темой дипломатических переговоров с саудовцами, но и учредило в 2000-х годах новые субсидии и государственное агентство для поддержки хаджа. Ныне российские мусульмане со скидками летают рейсами государственной авиакомпании «Аэрофлот» в Джидду в сезон хаджа. Правительственный Совет по хаджу предлагает паломникам помощь в оформлении виз и транспортировке. Те, кто следит за этой политикой, доказывают, что мотивы Путина в основном обусловлены вопросами безопасности и экономики, такими как контроль над российскими мусульманами, уступки в их адрес, налаживание связей с Саудовской Аравией, где у России есть растущие экономические интересы560.

Само по себе сотрудничество Путина с саудовским правительством по вопросам хаджа выглядит противоречащим тесным связям российского президента с руководством Русской православной церкви и тому образу России, который он часто стремится пропагандировать, – как страны, глубоко укорененной в восточных православных традициях. Но то, что Путин политически использует Русскую православную церковь и в то же время занимается хаджем, в действительности вполне соответствует колониальному прошлому России. В наши дни, как и в конце XIX века, Россия – многоэтничное и многоконфессиональное государство. Даже после распада Советского Союза на пятнадцать независимых государств в 1991 году – шесть из них с мусульманским большинством – Россия остается родиной для крупных мусульманских народов. В одной только Москве, столице России, живет 2 миллиона мусульман, благодаря чему этот город имеет самое большое в Европе мусульманское население. С количественной точки зрения ислам занимает в современной России по сути то же место, что и в поздней Российской империи: мусульмане – крупнейшее религиозное меньшинство, второе после православных. Около 20 миллионов российских граждан идентифицируют себя как мусульмане, составляя около 15% населения России.

Усилия Путина по расширению доступа в Мекку для российских граждан свидетельствуют о возрождении ислама в постсоветской России, а с ним и государственных стратегий по управлению исламом и интеграции мусульман. Зная об этом или нет, Путин опирается на традиции и политику в отношении хаджа, выработанную больше века назад, при царском режиме, в том числе на ту инфраструктуру царской эпохи, на базе которой СССР в ХХ веке строил систему своего глобального влияния и которая в наше время поддерживает российскую политическую мощь на Ближнем Востоке.

Россия в XIX веке поставила хадж себе на службу, используя его как механизм имперской интеграции и экспансии. В противоположность ортодоксальным академическим взглядам на Россию и другие европейские державы в конце XIX века, я доказываю, что Россия не только боялась ислама в его глобальном измерении – как угрозы для империи – и не только пыталась сдерживать и контролировать его в своих колониях. Напротив, царская Россия строила свою державу отчасти с помощью глобальных исламских сетей, прокладывая новые пути империи вдоль маршрутов хаджа, соединявших царскую Россию с Аравией.

В наше время эта история особенно резонансна. Как и в начале ХХ века, правительства воспринимают миграцию и иммиграцию в качестве обоюдоострого оружия. Миграция представляет собой как угрозу – основанную на страхах и высокой тревожности по поводу терроризма, экстремизма и инфекций, – так и потенциал, основанный на экономическом ореоле глобализации. В глобальном плане страхи перед миграцией, вероятно, особенно сильно связаны с исламом, в котором многие на Западе видят агрессивную, фанатичную религию, сущностно несовместимую с западной демократией и прогрессивными социальными ценностями.

В современную эпоху глобализации термин «мусульманский мир» не имеет особого смысла: в прошлом веке ускорившиеся модели миграции и иммиграции оторвали мусульман от их исторических корней в таких масштабах, в каких это никогда не происходило прежде. Мусульмане сегодня живут по всему миру; видимо, особенно ненадежно их положение в Европе, где десятилетиями нарастают антиисламские настроения, отражая европейские экономические проблемы и общее смутное недовольство новым статусом Европы как цели стремления иммигрантов – после столетий, когда она была источником эмиграции.

В конце XIX века Россия тоже боролась за то, чтобы примирить свою историческую православно-имперскую идентичность с реальностью своего внутреннего разнообразия, со своими многолюдными, все более мобильными мусульманскими народами, лояльными, как она опасалась, соседнему османскому султану, сопернику царя. Эта борьба смыкалась вокруг важной темы хаджа. Чиновники дискутировали о том, как к нему относиться. Многие русские чиновники по множеству причин старались ограничить хадж. Но как его ограничить, чтобы это не выглядело вмешательством в мусульманскую религиозную практику и нарушением свободы вероисповедания мусульман? Россия пыталась поддерживать хадж, и это обещало ей больший доступ к мусульманским общинам и контроль над паломничеством, – но и у такого подхода были проблемы. Патронат не должен был поощрять хадж и увеличивать численность паломников, однако приводил именно к этому. И в связи с патронатом вставали более общие вопросы – об идентичности и легитимности России и об учреждениях, служивших опорой имперской стабильности. Как Россия, будучи православным государством, могла оправдать поддержку важного исламского ритуала? И как могла усилить патронат, не раздражая Русской православной церкви и не теряя ее критически важной институциональной поддержки в адрес режима?

Многие из этих вопросов и сегодня встают перед европейскими и российскими властями, стремящимися управлять хаджем и принять его как часть своей меняющейся национальной культуры. Это скорее не новые вопросы, а старые, укорененные в европейском колониальном прошлом и вышедшие на первый план для европейских держав во время первой волны глобализации в конце XIX века.

Роль России в истории хаджа колониальной эпохи долгое время не привлекала внимания. В данной книге раскрывается эта амбивалентная и мультивалентная роль, а также дополнительные сложности, связанные со спецификой российского случая, и тем самым она расширяет наши представления об истории ислама и Европы. Книга напоминает, что современные дискуссии об исламе в Европе имеют глубокие исторические корни и что наше современное восприятие во многом окрашено стереотипами и предрассудками, сложившимися в конце XIX века. Например, Россия и другие европейские державы в конце XIX – начале ХХ века опасались, что Мекка служит центром тайных, конспиративных антиколониальных интриг. Но в Мекке никогда не замышлялось никаких крупных антиколониальных восстаний. И, судя по собственным сообщениям некоторых панисламистских мыслителей, они были сильно разочарованы политической индифферентностью паломников, когда те пребывали в Мекке. Например, Абдюррешид Ибрахим, один из ведущих панисламистских интеллектуалов из России, жаловался на простых благочестивых мусульман, встреченных им в Мекке, и на свою неспособность вовлечь их в политическую дискуссию561.

Нам еще предстоит увидеть, как Россия и Европа адаптируются к своей новой роли центров глобального хаджа. В этой книге я реконструирую ранее скрытую историю, из которой ясно, что отношение русских властей к исламу было гораздо более амбивалентным. Книга возвращает в историческую науку оптимизм многих царских чиновников относительно того, что унаследованный Россией исламский институт хаджа несет не только опасности, но и возможности и его можно не подавлять, а сделать частью российской традиции.

После долгой работы над этой книгой мне приятно поблагодарить множество людей, помогавших ей появиться на свет. В первую очередь я благодарю Лору Энгельштейн (Laura Engelstein) и Стивена Коткина (Stephen Kotkin) из Принстонского университета – за многолетнюю, исключительно важную поддержку. И Лора, и Стив внушали мне, что необходимо выражаться ясно и точно, избегать жаргона, несогласованностей и претенциозности. Спасибо им за это. Они настаивали, что Россию необходимо воспринимать в связи с другими странами мира. С такой точки зрения русская история оказалась гораздо интереснее, и это глубоко повлияло на мой образ мыслей. То, как Лора посвящала себя своим студентам, вошло в легенды, и я должна поблагодарить ее за время, которое она посвятила мне, читая мои черновики и помогая развернуть аргументацию при личном общении, по телефону и электронной почте. Я также благодарю Сюзанн Маршан (Suzanne Marchand) и Кристин Стэнселл (Christine Stansell), моих соучениц и знакомых по Принстону. Они оказывали мне существенную помощь и моральную поддержку во время докторантуры и после. Я начала изучать русскую историю студенткой Брауновского университета, где мне посчастливилось учиться вместе с Пэт Херлихи (Pat Herlihy) и Томом Глисоном (Tom Gleason). Спасибо им обоим за поддержку и вдохновение.

За спонсирование этой работы я благодарна множеству учреждений. В Принстоне я получала щедрое финансирование от исторического факультета (Department of History), Центра по изучению религии (Center for the Study of Religion), Центра трансрегиональных исследований (Center for Trans-Regional Study) и Университетского комитета по исследованиям в области гуманитарных и общественных наук (University Committee on Research in the Humanities and Social Sciences). Стипендия от Американского совета учителей русского языка (American Council of Teachers of Russian, ACTR) помогала мне работать над диссертацией в России. Институт Гарримана при Колумбийском университете (Harriman Institute at Columbia University) поддержал этот проект, предоставив мне постдокторскую стипендию, что позволило написать первые главы. Гранты от Американской исторической ассоциации (American Historical Association), Национального совета по евразийским и восточноевропейским исследованиям (National Council for Eurasian and East European Research) и Совета по международным исследованиям и обмену (International Research and Exchange Board) профинансировали мои научные командировки в Россию, Украину и Грузию. Стипендия от Национального фонда поддержки гуманитарных наук (National Endowment for the Humanities) позволила мне год заниматься исследованием и написанием книги, а грант от Американской ассоциации женщин с университетским образованием (American Association of University Women) дал возможность оплатить уход за ребенком и летний отдых в лагере, так что я смогла посвятить книге все свое время.

Мне помогла исключительная любезность моих коллег, которые приглашали меня представить эту работу в их учебных заведениях, читали черновики глав и делились драгоценными источниками и архивными данными. Дуг Нортроп (Doug Northrop) с энтузиазмом оказал решающую поддержку этому проекту на ранней стадии. Спасибо ему за приглашение поделиться моими идеями в рамках курса по миграции в Мичиганском университете. Джон Рэндольф (John Randolph) и Юджин Аврутин (Eugene Avrutin) включили меня в список своей замечательной конференции по мобильности в России, и этот опыт помог мне увидеть хадж как часть ее истории. Джон любезно прочитал черновик второй главы, и его содержательные комментарии помогли мне глубже проработать мои идеи. Аллен Франк (Allen Frank) потратил время, чтобы ответить на мои вопросы по старотатарскому языку и помочь с транслитерацией. Боб Круз (Bob Crews) оказал интеллектуальную поддержку и давал добрые советы в течение всей моей работы над этой книгой. Пол Верт (Paul Werth) заслуживает особого упоминания: он указал мне на тбилисские архивы как на богатый источник сведений о хадже и поделился с трудом добытыми документами из этого архива, чтобы помочь мне начать работу. Пэт Херлихи поделилась своим несравненным знанием Одессы и своими контактами в этом городе и прочла многочисленные черновики четвертой главы. Мустафа Туна (Mustafa Tuna) прислал мне копии мемуаров о хадже, которые собрал для своей собственной работы, а Беньямин Шенк (Benjamin Schenk) поделился драгоценными списками документов, хранящихся в РГИА, по паломникам и железным дорогам. Норихиро Наганава (Norihiro Naganawa) любезно позволил мне сослаться на его великолепную неопубликованную работу по раннему советскому участию в хадже. Питер Холквист (Peter Holquist) также поделился источниками и проявил большой интерес к проекту. Фантастически талантливый Халит Дюндар Акарджа (Halit Dündar Akarca) помог мне с чтением турецкоязычных рукописей и газет; без его помощи я не смогла бы воспользоваться этими важными источниками. Благодаря первоклассной редактуре Памелы Хааг (Pamela Haag) эта книга приняла ту форму, к которой я стремилась. В России исламовед Ефим Резван помог мне локализовать изображенное на фотографиях из Кунсткамеры и поделился своими знаниями о хадже. В Одессе один из лучших краеведов города, Олег Губарь, помог мне отследить источники, которые я сама никогда не нашла бы. Также я должна поблагодарить моих замечательных помощников в Одессе, Санкт-Петербурге и Стамбуле: Викторию Мудрую, Евгения Гришина и Джейду Юксель (Ceyda Yüksel).

Билл Нельсон (Bill Nelson) создал прекрасные карты для этой книги. А моя коллега из Коннектикутского колледжа Беверли Чомяк (Beverly Chomiak) любезно потратила много часов, помогая мне создавать черновики карт с помощью программ ГИС. Спасибо им обоим. Я глубоко признательна Роджеру Хэйдону (Roger Haydon) из издательства Корнелльского университета за приобретение прав на эту книгу и за те терпение, превосходные редакторские советы и юмор, с которыми он сопровождал меня в процессе издания. Я не могла бы пожелать себе лучшего редактора. Также я искренне благодарю сотрудников Корнелльского университета Мэриан Роджерс (Marian Rogers) – за выдающуюся работу по вычитке рукописи, Сюзан Барнетт (Susan Barnett) – за помощь с подготовкой копии и Сару Фергюсон (Sara Ferguson) – за подчистку окончательного варианта рукописи.

Друзья поддерживали меня в течение десяти лет, пока я писала эту книгу. Я особенно благодарна Деборе Коул (Deborah Cole), Жасмин Дарзник (Jasmin Darznik), Пэт Херлихи, Кэролин Сайедж (Caroleen Sayej), Кипу Шуберту (Kip Schubert), Крис Стэнселл (Chris Stansell), Дункану Уотсону (Duncan Watson) и Ханне Виленц (Hannah Wilentz). Мне повезло, что летом 2006 года в Принстоне Шайра Робинсон (Shira Robinson) поселилась по соседству со мной. У меня не было подруги лучше нее. Она больше, чем кто-либо еще, помогла мне закончить эту книгу, и я всегда буду ей благодарна. По другой счастливой случайности я воссоединилась со своей старой писательской группой в Скайпе. Спасибо Денверу Брансману (Denver Brunsman), Брендану Кейну (Brendan Kane) и Тьерри Ригоне (Thierry Rigogne) за чтение черновых вариантов глав, хорошие советы о том, как завершить книгу, и привнесение в писательский процесс здорового чувства абсурда.

Я благодарю сотрудников Коннектикутского колледжа Эбби ван Слик (Abby van Slyck), Джоан Крайслер (Joan Chrisler), Джули Ривкин (Julie Rivkin) и Сару Квин (Sarah Queen) за необходимую мне поддержку, одобрение и хорошие советы. Благодарю декана Дэвида Кэнтона (David Canton) за поддержку и Нэнси Левандовски (Nancy Lewandowski) за помощь в сборе документов на занятие постоянной должности. Спасибо также моей коллеге Шитал Чабрии (Sheetal Chhabria): эту книгу улучшили наши продолжительные дискуссии о миграциях и глобальной истории. Особая благодарность – Эмили Эйлуорд (Emily Aylward), богине межбиблиотечного обмена в этом колледже: для моего проекта оказалась решающей ее помощь в добыче источников.

В те десять лет, пока я занималась исследовательской работой и писала эту книгу, я также вынашивала, рожала, выкармливала и растила двух моих дочерей, Беатрис и Мэри. Я счастлива быть их матерью. Благодаря им моя жизнь чудесна. Я никогда не смогла бы написать эту книгу без помощи, оказанной моему мужу и мне в заботе о Беа и Мэри. Я благодарна команде профессионалов в Принстоне, Сиракьюсе и Нью-Лондоне, которые заботились о наших дочерях, пока мы работали и учились. Спасибо Лоре Хилл (Laura Hill), Мейми Рок (Mamie Rock), Бетт Зиембе (Bette Ziemba), Фарете Алик (Fahreta Alic), Эми Эрнандес (Amy Hernandez), Аннетт Фитч (Annette Fitch), Кейти О’Коннор (Katie O’Connor), Беатрис Де-Митт (Beatrice DeMitte), Лайзе Олдрич (Lisa Aldrich), Деборе Голуб (Deborah Golub), Бренде Кутюр (Brenda Couture), Линдсей Лилли (Lindsay Lilly), Лени Мак-Гарри (Leny McGarry), Джеффри Стоуну (Jeffrey Stone), Тиффани Хаббард (Tiffany Hubbard), Мишель Вильямс (Michelle Williams), Лиз Томпсон (Liz Thompson), Лори Хеберт (Lori Hebert), Джули Прайк (Julie Pryke), Пэм Чаплин (Pam Chaplin), Мэри Гернхард (Mary Gernhard), Челси Денхэм (Chelsea Denham), Патрисии Мак-Илвин (Patricia McIlveen), Хилари Голембески (Hilary Golembeski), Сюзанн Мэттесон (Suzanne Matteson), Аманде Падуа (Amanda Padua), Карен Литтелл (Karen Littell), Эйприл Жак (April Jacques), Лайзе Грей (Lisa Gray), Венди Пэкхем (Wendi Packham) и Эми Биван (Amy Bevan). Моя мать ездила со мной по Соединенным Штатам и ухаживала за Беа, пока я выступала на конференциях, и помогала ухаживать за ней во время моих долгих исследовательских командировок за границу. Родители моего мужа, Вивиан и Питер Барнетт (Vivian and Peter Barnett), в течение недели занимались Беа, что позволило мне съездить на конференцию в Японию, и несчетное множество раз оказывали активную помощь. Моя сестра Мэгги (Maggie) присматривала за пятимесячной Мэри в моем гостиничном номере в Кембридже, благодаря чему я смогла участвовать в великолепном двухдневном семинаре, и еще много раз помогала ухаживать за моими детьми. Спасибо им всем.

Благодарю И.Х. за Свет и Любовь. Благодарю мою сестру Мэгги, брата Тута (Tut) и их прекрасные семьи. Мне очень не хватает моего брата Мэтью (Matthew); жаль, что он не может отпраздновать со мной выход этой книги. Спасибо Алексу Барнетту (Alex Barnett) за то, что женился на мне, любит меня и поддерживает в столь многом. Мои мать и отец, Реджина С. Кейн (Regina S. Kane) и Уильям Ф.Кс. Кейн (William F.X. Kane), всегда любили и поддерживали меня. Эта книга посвящена им.

АВПРИ – Архив внешней политики Российской империи (Москва, Россия)

AКАКА – акты, собранные Кавказской археографической комиссией: В 12-ти т. / Архив Главного управления наместника кавказского; под общ. ред. А.Д. Берже. Тифлис: Типография Главного управления наместника кавказского, 1866–1904

ДАОО – Державний архів Одеської області (Одесса, Украина)

ИВ РАН – Санкт-Петребургский филиал Института востоковедения Российской академии наук [ныне – Институт восточных рукописей Российской академии наук, ИВР РАН] (Санкт-Петербург, Россия)

РГАВМФ – Российский государственный архив Военно-морского флота (Санкт-Петербург, Россия)

РГАЭ – Российский государственный архив экономики (Москва, Россия)

РГИА – Российский государственный исторический архив (Санкт-Петербург, Россия)

УНЦ РАН – Уфимский научный центр (ныне – Уфимский федеральный исследовательский центр, УФИЦ) Российской академии наук, Отдел рукописей (Уфа, Россия)

BOA – Başbakanlık Osmanlı Arşivi (Стамбул, Турция)

SSSA – Sakartvelos Sakhelmtsipo Saistorio Arkivi (Тбилиси, Грузия)

А.К. Казикумухские и Кюринские ханы // Сборник сведений о кавказских горцах. Тифлис, 1869. Вып. 2. С. 1–39.

Адамов А. Ирак арабский: Бассорский вилайет в его прошлом и настоящем. СПб.: Типография Главного управления уделов, 1912.

Альмушев Х. Хадж-наме: Книга о хадже. Нижний Новгород: Изд-во НИМ «Махинур», 2006.

Арапов Д.Ю. (сост.). Императорская Россия и мусульманский мир (конец XVIII – начало ХХ в.): Сборник статей. М.: Наталис, 2006.

Арапов Д.Ю. Первый российский указ о паломничестве в Мекку // Россия в Средние века и Новое время: Сборник статей к 70-летию чл.-корр. РАН Л.В. Милова. М.: РОССПЭН, 1999.

Безобразов П.В. (ред.). Материалы для биографии епископа Порфирия Успенского. СПб.: Типография В.Ф. Киршбаума, 1910. Т. 2.

Васильев А.Д. Паломники из России у шиитских святынь Ирака. Конец XIX века // Восточный архив. 2013. Т. 1. № 27. С. 9–17.

Вах К.А., Житенёв С.Ю., Лисовой Н.Н. (сост.). Россия в Святой Земле: к 130-летию сотрудничества Императорского Православного Палестинского Общества с народами Ближнего Востока: Каталог международной юбилейной выставки. М.: Индрик, 2012.

Вигилев А.Н. История отечественной почты. М.: Связь, 1977. Т. 1.

Воробьёва И.А. Русские миссии в Святой земле в 1847–1917 годах. М.: Институт востоковедения РАН, 2001.

Головань В. Некрополь Одессы: первое одесское кладбище. Одесса: Фотосинтетика, 1999.

Григорьев С.Е. Российские паломники в святых городах Аравии в конце XIX – начале XX в. // Дьяков Н.Н. (ред.). Историография и источниковедение истории стран Азии и Африки. СПб.: Изд-во С.-Петербургского университета, 1999. С. 88–110.

Давлетшин А. Отчет капитана Давлетшина по командировке в Туркестанский край и степные области, для ознакомления с деятельностью народных судов. СПб.: Типография М. М. Стасюлевича, 1901.

Давлетшин А. Отчет штабс-капитана Давлетшина о командировке в Хиджаз. СПб.: Военная типография, 1899.

Движение горцев Северо-Восточного Кавказа в 20–50 гг. XIX века: Сборник документов. Махачкала: Дагестанское книжное изд-во, 1959.

Докладная записка генерал-майора генерального штаба Е.И. Чирикова о возможности наступления англичан из Индии на Среднюю Азию и мерах противодействия этому со стороны России // Русско-индийские отношения в XIX в.: Сборник архивных документов и материалов. М.: Восточная литература, 1997.

Документы внешней политики СССР. М.: Госполитиздат, 1963. Т. 7.

Заболотный Д.К. Отчет о командировке в Джедду. СПб.: Типография В. Киршбаума, 1897.

Записки П.А. Столыпина по мусульманскому вопросу, 1911 г. // Арапов Д.Ю. (сост.). Императорская Россия и мусульманский мир (конец XVIII – начало ХХ в.): Сборник статей. М.: Наталис, 2006.

Иловайский С.И. Исторический очерк пятидесятилетия Русского общества пароходства и торговли. Одесса: Типография Акционерного Южнорусского общества печатного дела, 1907.

Ишаев Ш. Мекка – священный город мусульман // Среднеазиатский вестник. 1896. Ноябрь. Ч. 1. С. 60–81; Декабрь. Ч. 2. С. 45–83.

К. Хакимов – первый советский полпред в Саудовской Аравии // Эхо веков. 1995. Май. С. 154–159.

Кирилов И.К. Цветущее состояние Всероссийского государства. М.: Наука, 1977.

Кроянкер Д. (ред.). Русское подворье: навстречу 2000 году. От русского паломнического центра к центру городской жизни. Иерусалим: Изд-во Иерусалимского муниципалитета, 1997 (на иврите).

Круз Р. За пророка и царя. Ислам и империя в России и Центральной Азии. М.: Новое литературное обозрение, 2020.

Лисовой Н.Н. (сост.). Россия в Святой Земле: Документы и материалы. В 2 т. М.: Международные отношения, 2000.

Лисовой Н.Н. Русское духовное и политическое присутствие в Святой Земле и на Ближнем Востоке в XIX – начале XX в. М.: Индрик, 2006.

Литвинов В.П. Внерегиональное паломничество мусульман Туркестана (эпоха нового времени). Елец: ЕГУ им. И.А. Бунина, 2006.

Мансуров Т.А. Полпред Назир Тюрякулов. М.: Молодая гвардия, 2004.

Масонов Е.А. Ш.М. Ибрагимов – друг Ч.Ч. Валиханова // Вестник АН Казахской ССР. 1964. № 9. С. 53–60.

Меньшиков М.О. Уважение к исламу // Новое время. 1908. 25 ноября.

Милибанд С.Д. Востоковеды России, XX – начало XXI века: Библиографический словарь: В 2 кн. М.: Восточная литература РАН, 2008.

Мусульмане-паломники // Русское слово. 1908. 7 марта.

Назир Тюрякулов – полпред СССР в Королевстве Саудовская Аравия: письма, дневники, отчеты (1928–1935). М.: Русский раритет, 2000.

Не-моряк. За что Русское общество пароходства и торговли желает получить 22 миллиона рублей? Одесса: Типография «Одесские новости», 1910.

Никольский М.Э. Паломничество мусульман в Мекку // Исторический вестник. 1911. Апрель—май. Т. 124. С 603–638.

О мусульманских паломниках, совершавших хадж в 1894 году // Turkistan wilayatining gazeti. 1895. 12 мая.

Об образовании генерального консульства России в Бомбее // Дипломатический вестник. 2000. 1 марта. С. 81–85.

Осокина Е.А. Золото для индустриализации: Торгсин. М.: РОССПЭН, 2009.

Остроумов Н.П. Сарты: этнографические материалы. Ташкент: Типография газеты «Среднеазиатская жизнь», 1908.

Паломники мусульмане // Одесские новости. 1913. 24 июля – 6 августа. № 9082.

Письмо министра иностранных дел России М.Н. Муравьёва послу России в Лондоне Е.Е. Стаалю // Дипломатический вестник. 2020. 1 марта.

Поггенполь М. Очерк возникновения и деятельности Добровольного флота за время XXV-ти летнего его существования. СПб.: Типография А. Бенке, 1903.

Правила перевозки на судах паломников-мусульман из Черноморских портов в Геджас и обратно. СПб.: Первая центральная восточная электропечатня, 1908.

(На татарском языке) Рихләтел-Мәрҗәни // Фахреддинов Р. (ред.). Болгар вә Казан Төрекләре. Казан: Татарстан китап нәшрияты, 1997. С. 130–150.

Русско-индийские отношения в 1900–1917 гг.: Сборник архивных материалов. М.: Восточная литература, 1999.

С паломниками до Джедды и обратно // Turkistan wilayatining gazeti. 1914. 2 февраля. С. 1–2.

(На татарском языке) Саяhатнама, Астрахан губернасы Красный Яр уезы Сайид карйасының ал-хаҗҗ ал-hарамайн Эр Али Рәhимбердиев ал-Карагачының хаҗҗ сафарында курганлары. Астрахань: Умеров и Ко, 1911.

Сибгатуллина А.Т. «Дело» Саидазимбаева – руководителя мусульманского паломнического движения в России // Научный Татарстан. 2009. № 1. С. 76–89.

Сибгатуллина А.Т. Контакты тюрок-мусульман Российской и Османской империй на рубеже XIX–XX вв. М.: Исток, 2010.

Смилянская И.М. К.М. Базили – российский дипломат и историк Сирии // Очерки по истории русского востоковедения. М.: Изд-во восточной литературы, АН СССР, 1959. Сб. IV. С. 52–78.

Советский дипломат Н.Т. Тюрякулов // Эхо веков. 1997. № 3/4.

Соколов Д.Ф. О паломничестве мусульман в Мекку: из «Отчета принцу Ольденбургскому по командировке в г. Джедду». СПб.: Типография Стасюлевича, 1901.

СССР и арабские страны 1917–1960 гг.: Документы и материалы. М.: Госполитиздат, 1961.

Султанов С.-Г., хаджи. Священная область мусульман в Аравии (из воспоминаний паломника) // Землеведение. 1901. Кн. 1–2. С. 85–144.

Татарский шамаиль: слово и образ. М.: Марджани, 2009.

Токаревич К.М., Грекова Т.И. По следам минувших эпидемий. Л.: Лениздат, 1986.

Усманов М.А. Записки Исмаила Бекмухамедова о его путешествии в Индию // Кулагина Л.М. (ред.). Ближний и Средний Восток: История, экономика. Сборник статей. М.: Наука, 1967. С. 88–103.

(На татарском языке) Фәhреддин Р. (ред.). Исмаил сайаhаты. Казань: Лито-типография И.Н. Харитонова, 1903.

Хевролина В.М. Российский дипломат граф Николай Павлович Игнатьев. М.: Институт российской истории РАН, 2004.

Чернуха В.Г. Паспорт в России, 1719–1917. СПб.: Лики России, 2007.

Чириков Е.И. Обзор действий Международной Демаркационной Комиссии на Турецко-Персидской границе // Гамазов М.А. (ред.). Путевой журнал Е.И. Чирикова, русского комиссара-посредника по турецко-персидскому разграничению, 1849–1852. СПб., 1875.

Шенк Ф.Б. Imperial inter-rail: Влияние межнационального и межимперского восприятия и соперничества на политику железнодорожного строительства в царской России // Ауст М., Вульпиус Р., Миллер А.И. (ред.). Imperium inter pares: Роль трансферов в истории Российской империи (1700–1917). М.: Новое литературное обозрение, 2010.

Карта 1. Российская империя и соседние страны около 1900 года

Карта 2. Главные российские маршруты хаджа в конце XIX – начале XX века

Карта 3. Маршрут хаджа казикумухского каравана, 1839–1841 годы

Карта 4. Изменение маршрутов хаджа из Центральной Азии, 1880–1910-е годы

Карта 5. Маршрут хаджа через русскую территорию персидского подданного Хосайна Фарахани, 1885–1886 годы

Карта 6. Маршруты хаджа Альмушева (1899) и Акчуры (1911) через Центральную Европу

I.1. Центральноазиатские паломники на Хиджазской железной дороге в османской Аравии. Обратите внимание на самовар с заварочным чайником у ног мужчины. 1909 год. (Библиотека Конгресса США. Отдел гравюр и фотографий. LC-M32-A-357.)

I.2. Паломники молятся на палубе парохода. Начало 1900-х годов. (Библиотека Конгресса США. Отдел гравюр и фотографий. LC-M34-A-355.)

I.3. Шамаиль казанского производства отражает растущий интерес к Мекке и хаджу среди российских мусульман. Он изображает гору Арафат недалеко от Мекки. Подпись на старотатарском языке арабским письмом рассказывает о религиозном значении этого места. Начало 1900-х годов. (Татарский шамаиль: слово и образ. М.: Марджани, 2009.)

I.4. Шамаиль с изображением новой Хиджазской железной дороги, соединившей Дамаск с Мединой. Османское правительство построило эту дорогу на деньги, собранные с мусульман всего мира. Российские мусульмане были в числе жертвователей, и русский генеральный консул в Константинополе помогал передавать пожертвования османам. Казань, 1909 год. (Татарский шамаиль: слово и образ. М.: Марджани, 2009.)

1.1. Глава паломнического каравана с махмалем (церемониальным паланкином, представляющим власть османского султана) и османскими чиновниками. Дамаск, около 1908 года. (Музей антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН, Санкт-Петербург.)

1.2. Проход османского паломнического каравана через Дамаск. Начало 1900-х годов (Музей антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН, Санкт-Петербург.)

2.1. Репродукция шамаиля с изображениями стоянок на пути хаджа, по которому двигались многие паломники из России в начале ХХ века. Показаны четыре города, расположенные в то время в Османской империи, и их священные для мусульман места. По часовой стрелке, начиная с левого верхнего угла: Медина, Мекка, Дамаск и Иерусалим. Подписи на старотатарском относятся к гробницам, святилищам и достопримечательностям. Казань, начало 1900-х годов. (Татарский шамаиль: слово и образ. М.: Марджани, 2009.)

2.2. Первые страницы мемуаров о хадже, написанных татарами-мусульманами из Поволжско-Уральского региона. На этих страницах они описывают отъезд из родной деревни близ Волги в 1886 году и путешествие на поезде и пароходе в Одессу и Стамбул, где они, остановившись на несколько дней, посещали исламские гробницы и святилища и любовались великолепной мечетью Айя-София (Святой Софией). (Санкт-Петербургский филиал Института востоковедения РАН (ныне Институт восточных рукописей РАН). А1522.)

2.3. Паломники из Центральной Азии у гробницы Абу Айюба аль-Ансари (близкого соратника пророка Мухаммада) в Константинополе. Османская столица была полна величественных каменных мечетей, исламских гробниц и святилищ. Многие паломники из России и Центральной Азии включали их в свои итинерарии, охватывавшие множество святых мест. Начало 1900-х годов. (Hac, Kutsal Yolculuk. Istanbul: Denizler Kitabevi, 2014.)

Эта небольшая репродукция, отпечатанная в Казани в начале 1900-х годов, изображает Мекку, Медину и главные святые места в данных городах и вокруг них. (Татарский шамаиль: слово и образ. М.: Марджани, 2009.)

3.1. Вокзал в Мерве на Закаспийской железной дороге. 1899 год. (The New York Public Library, Astor, Lenox, and Tilden Foundations. General Research Division.)

3.2. Станция Геок-тепе на Закаспийской железной дороге. 1899 год. (The New York Public Library, Astor, Lenox, and Tilden Foundations. General Research Division.)

3.3. Одесса, вид на Карантинную гавань. Начало 1900-х годов. (Коллекция автора.)

3.4. Два центральноазиатских паломника на одесском вокзале. 1913 год. (Одесские новости. 23 октября 1913 г.)

3.5. Паломнический паспорт. Выпущен МВД в 1903 году для мусульман, совершающих хадж в Мекку. На пяти языках: русском, французском, персидском, татарском и османско-турецком. 1923 г. (kasanof.livejournal.com.),

3.6. Реклама РОПиТ в главной газете Туркестана, предлагающая паломникам услуги «Хиджазских пароходов» в Севастополе. 1910 год. (Turkistan wilayatining gazeti. 11 сентября 1910 г.)

3.7. Реклама РОПиТ в главной газете Туркестана, предлагающая «почтенным хаджи́» услуги на борту «Хиджазских пароходов», отходящих из Севастополя. 1910 год. (Turkistan wilayatining gazeti. 8 cентября 1910 г.)

3.8. Реклама «Хиджазских пароходов» Добровольного флота. В тексте описываются удобства на борту для мусульман: обилие воды, наличие кухонь и мест на палубе для жарки на мангалах. 1910 год. (Turkistan wilayatining gazeti. 19 августа 1910 г.)

3.9. Самаркандский вокзал, конец сезона хаджа, около 1900 года. Толпы родственников и друзей собрались на перроне встречать поезд с хаджи, возвращающимися из Мекки. (Hac, Kutsal Yolculuk. Istanbul: Denizler Kitabevi, 2014.)

4.1. Саид Гани Саидазимбаев. Обратите внимание на множество русских медалей у него на груди, демонстрирующих его принадлежность к элите и положение доверенного посредника русской администрации в Туркестане. Начало 1900-х годов. (www.medalirus.ru.)

4.2, 4.3, 4.4, 4.5. Фотографии из одесской русскоязычной газеты с видами хаджи-ханэ, построенного в городе Саидазимбаевым для размещения массы паломников. 1908 год. (Одесский листок. 21 ноября 1908 г.)

4.3

4.4

4.5

4.6. Паломники с русскими медицинскими работниками и чиновниками на ступенях хаджи-ханэ в Одессе. 1913 год. (Одесские новости. 17 августа 1913 г.)

4.7. Совместная реклама Доброфлота и РОПиТ, предлагающая пароходные перевозки в предстоящем паломничестве в Мекку. 1912 год. (Turkistan wilayatining gazeti. 18 сентября 1911 г.)

4.8. Станция Златоуст, вид на горы и железную дорогу. Станция лежит на главном железнодорожном маршруте мусульман-паломников из Центральной Азии в Одессу. Начало 1900-х годов. (Библиотека Конгресса США. Отдел гравюр и фотографий. Коллекция Прокудина-Горского. LC-DIG-prokc-20533.)

4.9. Башкир-стрелочник позирует на фоне путей Транссибирской магистрали недалеко от города Усть-Катав, к востоку от Уфы. Начало 1900-х годов. (Библиотека Конгресса США. Отдел гравюр и фотографий. Коллекция Прокудина-Горского. LC-DIG-prokc-20617.)

5.1. Открытка 1930 года с фотографией паломников из Центральной Азии, гуляющих по Эминёню в Стамбуле. Вероятно, они прибыли в город на судах Совторгфлота. (Hac, Kutsal Yolculuk. Istanbul: Denizler Kitabevi, 2014.)

Русский посол в Турции Н.В. Чарыков и его заключение по «мусульманскому вопросу», 1911 г. // Арапов Д.Ю. (сост.). Императорская Россия и мусульманский мир (конец XVIII – начало ХХ в.): Сборник статей. М.: Наталис, 2006. С. 360. Чарыков с самого начала играл ключевую роль в организации этой системы, сперва как агент-основатель Русского политического агентства в Бухаре в 1880-х годах, где отвечал за выпуск русских паспортов для бухарских паломников, а затем как русский посол в Константинополе в начале 1900-х годов.

Crews R. For Prophet and Tsar: Islam and Empire in Russia and Central Asia. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2006. P. 1–14 (см. на русском: Круз Р. За пророка и царя. Ислам и империя в России и Центральной Азии. М.: Новое литературное обозрение, 2020. С. 8–21); Edgar L.A. Tribal Nation: The Making of Soviet Turkmenistan. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2004. P. 18.

Арапов Д.Ю. Первый российский указ о паломничестве в Мекку // Россия в Средние века и Новое время: Сборник статей к 70-летию чл.-корр. РАН Л.В. Милова. М.: РОССПЭН, 1999. С. 299.

Amrith S.S. Migration and Diaspora in Modern Asia. Cambridge: Cambridge University Press, 2011. P. 65–66.

Российский государственный исторический архив [далее – РГИА]. Ф. 821. Оп. 8. Д. 1196. Л. 74–75.

В США это пренебрежение во многом проистекало из правительственного финансирования исследований в данной области. Такие исследования начались в американских университетах после Второй мировой войны и антиисторически отделяли Россию/СССР от Ближнего Востока, рассматривая их как два обособленных и не связанных между собой региона. Именно в этот период американские ученые стали ассоциировать ислам лишь с арабоязычным миром. См.: Lockman Z. Contending Visions of the Middle East: The History and Politics of Orientalism. Cambridge: Cambridge University Press, 2004. P. 121–147. Напротив, в послевоенной Франции некоторые видные историки изучали мусульманские «национальности», находившиеся под управлением СССР, и иногда проводили параллели между советскими мусульманами и другими мусульманскими народами под колониальным управлением. См., например: Bennigsen A. Colonization and Decolonization in the Soviet Union // Journal of Contemporary History. 1969. Vol. 4. No. 1. P. 141–152; Bennigsen A.A., Wimbush  S.E. Muslim National Communism in the Soviet Union: A Revolutionary Strategy for the Colonial World. Chicago: University of Chicago Press, 1980.

Khalid A. Islam after Communism: Religion and Politics in Central Asia. Berkeley, CA: University of California Press, 2007. P. 2–4. Исламоведение существовало при советском режиме как область полевых исследований и даже выросло между 1960-ми и 1980-ми годами, когда в Москве были организованы новые научные центры. Но большинство советских исламоведов были специалистами по зарубежному исламу. См.: Mikoulski D. The Study of Islam in Russia and the former Soviet Union: An Overview // Nanji A. (ed.). Mapping Islamic Studies: Genealogy, Continuity and Change. Berlin: W. de Gruyter, 1997. P. 95–107; Милибанд С.Д. Востоковеды России, XX – начало XXI века: Библиографический словарь: В 2-х кн. М.: Восточная литература РАН, 2008.

Kappeler A., Simon G., Brunner G. (eds.). Muslim Communities Reemerge: Historical Perspectives on Nationality, Politics, and Opposition in the Former Soviet Union and Yugoslavia. Durham, NC: Duke University Press, 1994.

Два ведущих историка российского ислама, Адиб Халид и Роберт Круз, в своих работах использовали совершенно разные подходы. Халид в своей первой книге спорит со стандартным описанием Центральной Азии как колониальных задворков Российской империи и стремится переопределить ее историю как часть динамичной глобальной истории ислама и модерна. См.: Khalid A. The Politics of Muslim Cultural Reform: Jadidism in Central Asia. Berkeley: University of California Press, 1998. P. xiv–xv. Круз, напротив, подчеркивает действенное «приручение» ислама Россией в эпоху модерна и помещает ислам и мусульман в центр истории российского империестроительства. См.: Crews R. For Prophet and Tsar (Круз Р. За пророка и царя). О мусульманах в советской и постсоветской Центральной Азии см.: Khalid A. Islam after Communism.

Это учреждение, созданное в конце XVIII века, сначала называлось Уфимским духовным магометанского закона собранием, а позже было переименовано в Оренбургское магометанское духовное собрание. См.: Crews R. For Prophet and Tsar. P. 55 (Круз Р. За пророка и царя. С. 65).

Crews R. For Prophet and Tsar. P. 2–3 (Круз Р. За пророка и царя. С. 9–10).

См. критику аргументов Круза: Tuna M. Imperial Russia’s Muslims: Islam, Empire, and European Modernity, 1788–1914. Cambridge: Cambridge University Press, 2015. P. 9; Werth P.W. The Tsar’s Foreign Faiths: Toleration and the Fate of Religious Freedom in Imperial Russia. Oxford: Oxford University Press, 2014. P. 9.

Motadel D. (ed.). Islam and the European Empires. Oxford: Oxford University Press, 2014. P. 1.

Wolfe M. (ed.). One Thousand Roads to Mecca: Ten Centuries of Travelers Writing about the Muslim Pilgrimage. New York: Grove Press, 1997. P. 191–195; Osterhammel J. The Transformation of the World: A Global History of the Nineteenth Century. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2014. P. 164.

О романе Конрада и реальных событиях в его основе см.: Gilsenan M. And You, What Are You Doing Here? // London Review of Books. 2006 (19 October). Vol. 28. No. 20.

Brower D. Russian Roads to Mecca: Religious Tolerance and Muslim Pilgrimage in the Russian Empire // Slavic Review. 1996. Vol. 55. No 3. P. 567. О глубокой подозрительности хаджа в глазах государственных властей и об их стремлении контролировать и ограничивать его см.: Crews R. For Prophet and Tsar. P. 71–74 (Круз Р. За пророка и царя. С. 81–84); Khalid A. The Politics of Muslim Cultural Reform. P. 52–54; Morrison A.S. Russian Rule in Samarkand, 1868–1910: A Comparison with British India. Oxford: Oxford University Press, 2008. P. 63–64.

Faroqhi S. Pilgrims and Sultans: The Hajj under the Ottomans. London: I.B. Tauris, 1994.

Osterhammel J. The Transformation of the World. P. 164.

О крестьянской миграции в России конца XIX века как о части процессов урбанизации, роста рабочего класса и внутренней колонизации см.: Anderson B.A. Internal Migration during Modernization in Late Nineteenth-Century Russia. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1980; Alpern Engel B. Between the Fields and the City. Cambridge: Cambridge University Press, 1996; Johnson R. Peasant and Proletarian: The Working Class of Moscow in the Late Nineteenth Century. New Brunswick, NJ: Rutgers University Press, 1979; Sunderland W. Taming the Wild Field: Colonization and Empire on the Russian Steppe. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2004. См. также избранные статьи в кн.: Breyfogle N.B., Schrader A., Sunderland W. (eds.). Peopling the Russian Periphery: Borderland Colonization in Eurasian History. London: Routledge, 2007; а кроме того: Moon D. Peasant Migration, the Abolition of Serfdom, and the Internal Passport System in the Russian Empire, c. 1800–1914 // Eltis D. (ed.). Coerced and Free Migration: Global Perspectives. Stanford, CA: Stanford University Press, 2002. P. 349.

Литература из других областей и дисциплин, написанная на тему мусульманских миграций в России и СССР, обширна и многоязычна. Над этой темой работает целая группа ученых из многих стран, прежде всего из Европы, бывшего СССР, Японии и Турции. См., например: Frank A.J. Islamic Historiography and «Bulghar» Identity among the Tatars and Bashkirs of Russia. Leiden: Brill, 1998; Kemper M. Khalidiyya Networks in Daghestan and the Question of Jihad // Die Welt des Islams. 2002. Bd. 42. Nr. 1. S. 41–71; Komatsu H., Obiya C., Schoeberlein J. (eds.). Migration in Central Asia: Its History and Current Problems. Osaka: Japan Center for Area Studies, National Museum of Ethnology, 2000.

А вот блестящая попытка написать историю, преодолевающую (и подрывающую) ложную определенность формальных государственных границ: Carter P. The Road to Botany Bay: An Exploration of Landscape and History. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1987. См. также: Lewis M.W., Wigen K.E. The Myth of Continents: A Critique of Metageography. Berkeley: University of California Press, 1997.

См. великолепное новое исследование, продвигающее границы Российской империи в нетерриториальные пространства океана: Jones R.T. Empire of Extinction: Russians and the North Pacific’s Strange Beasts of the Sea. New York: Oxford University Press, 2014. Необычайно инновационный нарратив русской истории через биографию одного человека, до некоторой степени выходящий за официальные границы России, см. в работе: Sunderland W. The Baron’s Cloak: A History of the Russian Empire in War and Revolution. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2014. См. также: Lewis M.W., Wigen K.E. The Myth of Continents. P. 1–19.

Harvey D. Space as a Keyword // Castree N., Gregory D. (eds). David Harvey: A Critical Reader. Malden, MA: Wiley-Blackwell, 2006. P. 70–93.

Султанов С.-Г., хаджи. Священная область мусульман в Аравии (из воспоминаний паломника) // Землеведение. 1901. Кн. 1–2. С. 139.

Саяhатнама, Астрахан губернасы Красный Яр уезы Сайид карйасының ал-хаҗҗ ал-hарамайн Эр Әли Рәhимбердиев ал-Карагачының хаҗҗ сафарында курганлары. Астрахань: Умеров и Ко, 1911. С. 6.

О голландском «Бюро хаджа» в Джидде см.: Bianchi R.R. Guests of God: Pilgrimage and Politics in the Islamic World. Oxford: Oxford University Press, 2004. О европейских медицинских учреждениях и персонале: Long D.E. The Hajj Today: A Survey of the Contemporary Pilgrimage to Makkah. Albany: State University of New York Press, 1979. О британском вице-консуле в Джидде – докторе Абдуррезаке, мусульманине из Британской Индии, см.: Başbakanlık Osmanlı Arşivi [далее – BOA]. Fon: Y.A.HUS. Dosya: 252. Gömlek: 40. Vesika 1 (13 октября 1891 г.).

Papas A. Following Abdurresid Ibrahim: A Tatar Globetrotter on the Way to Mecca // Papas A., Welsford T., Zarcone T. (eds.). Central Asian Pilgrims: Hajj Routes and Pious Visits between Central Asia and the Hijaz. Berlin: K. Schwarz, 2012.

См., например: Petersen A. The Medieval and Ottoman Hajj Route in Jordan: An Archaeological and Historical Study. Oxford: Oxbow Books, 2012.

Головань В. Некрополь Одессы: первое одесское кладбище. Одесса: Фотосинтетика, 1999.

Baron N., Gatrell P. Population Displacement, State-Building, and Social Identity in the Lands of the Former Russian Empire // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2003 (Winter). Vol. 4. No. 1. P. 52–53.

Ludden D. Presidential Address: Maps in the Minds and Mobility of Asia // Journal of Asian Studies. 2003 (November). Vol. 62. No. 4. P. 1062.

Об имперских паломнических караванах, спонсируемых османами в XIX веке, см.: Faroqhi S. Pilgrims and Sultans; Peters F.E. The Hajj: Pilgrimage to Mecca. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1995. P. 147–162; Rafeq A.-K. Damascus and the Pilgrim Caravan // Fawaz L.T., Bayly C.A. (eds.). Modernity and Culture: From the Mediterranean to the Indian Ocean. New York: Columbia University Press, 2002. P. 130–143.

Sakartvelos Sakhelmtsipo Saistorio Arkivi [далее – SSSA]. Ф. 11. Оп. 1. Д. 1957. Подданные России, как и других европейских империй, обладали на османской территории экстерриториальными правами и дипломатической защитой в соответствии с русско-османскими договорами конца XVIII века.

Faroqhi S. Pilgrims and Sultans. P. 45. Рассказ очевидца о том, как османские чиновники в Дамаске в середине XVIII века распоряжались (и в том числе несправедливо) имуществом умерших паломников, см. в мемуарах русского подданного Исмаила Бекмухамедова: Фәhреддин Р. (ред.). Исмаил сайаhаты. Казань: Лито-типография И.Н. Харитонова, 1903. С. 28–29.

SSSA. Ф. 11. Оп. 1. Д. 1957.

Сравнительный анализ русской и португальской экспансии в районы маршрутов хаджа, начавшейся в XVI веке, см. в работе: Farooqi N.R. Moguls, Ottomans, and Pilgrims: Protecting the Routes to Mecca in the Sixteenth and Seventeenth Centuries // International History Review. 1988 (May). Vol. 10. No. 2. P. 198–220. См. также: Pearson M.N. Pilgrimage to Mecca: The Indian Experience, 1500–1800. Princeton, NJ: Markus Wiener Publishers, 1996.

Khodarkovsky M. Russia’s Steppe Frontier: The Making of a Colonial Empire, 1500–1800. Bloomington: Indiana University Press, 2002. P. 115–117 (см. на русском: Ходарковский М. Степные рубежи России. Как создавалась колониальная империя. 1500–1800. М.: Новое литературное обозрение, 2019).

Об исторической географии евразийских маршрутов хаджа см.: Григорьев С.Е. Российские паломники в святых городах Аравии в конце XIX – начале XX в. // Дьяков Н.Н. (ред.). Историография и источниковедение истории стран Азии и Африки. СПб.: Изд-во С.-Петербургского университета, 1999. С. 88–110; McChesney R.D. The Central Asian Hajj-Pilgrimage in the Time of the Early Modern Empires // Mazzaoui M. (ed.). Safavid Iran and Her Neighbors. Salt Lake City: University of Utah Press, 2003. P. 129–156; Papas A., Welsford T., Zarcone T. (eds.). Central Asian Pilgrims. См. также: Note of a Pilgrimage Undertaken by an Usbek and His Two Sons from Khokend or Kokan, in Tartary, through Russia &c. to Mecca // Journal of the Asiatic Society of Bengal. 1834. No. 3. P. 379–382.

О государственных запретах хаджа и попытках «отвратить» мусульман от него см., например: SSSA. Ф. 4. Оп. 8. Д. 61; Ф. 8. Оп. 1. Д. 256.

Об этом процессе в России см.: Crews R. For Prophet and Tsar (Круз Р. За пророка и царя).

О поддержке Россией православного паломничества в Иерусалим см.: Hopwood D. The Russian Presence in Syria and Palestine, 1843–1914: Church and Politics in the Near East. Oxford: Clarendon Press, 1969; Лисовой Н.Н. Русское духовное и политическое присутствие в Святой Земле и на Ближнем Востоке в XIX – начале XX в. М.: Индрик, 2006; Stavrou T.G. Russian Interests in Palestine, 1882–1914: A Study of Religious and Educational Enterprise. Thessaloniki: Institute for Balkan Studies, 1963.

Jersild A. Orientalism and Empire: North Caucasus Mountain People and the Georgian Frontier, 1845–1917. Montreal: McGill-Queen’s University Press, 2002; Khodarkovsky M. Bitter Choices: Loyalty and Betrayal in the Russian Conquest of the North Caucasus. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2011 (см. на русском: Ходарковский М. Горький выбор. Верность и предательство в эпоху российского завоевания Северного Кавказа. М.: Новое литературное обозрение, 2016); Breyfogle N.B. Heretics and Colonizers: Forging Russia’s Empire in the South Caucasus. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2005.

Арапов Д.Ю. Первый российский указ о паломничестве в Мекку. С. 298. Примеры организации и субсидирования МИДом путешествий высокопоставленных иностранных мусульман в Мекку через русские земли см., например, в: Архив внешней политики Российской империи [далее – АВПРИ]. Ф. 161, II-15. Оп. 58. Д. 4; SSSA. Ф. 11. Оп. 1. Д. 41.

АВПРИ. Ф. 161/4. Оп. 729 (1/2). Д. 35; Акты, собранные Кавказской археографической комиссией [далее – АКАК]: В 12 т. / Архив Главного управления наместника кавказского; под общ. ред. А.Д. Берже. Тифлис: Типография Главного управления наместника кавказского, 1866–1904. Т. IV. Ч. 1. С. 713–714; Khodarkovsky M. Bitter Choices. P. 19, 70–73.

АВПРИ. Ф. 161/4. Оп. 729 (1/2). Д. 35; АКАК. Т. VI. Ч. 1. С. 712–714.

АКАК. Т. VI. Ч. 1. С. 714.

АВПРИ. Ф. 161, II-15. Оп. 58. Д. 4; Ф. 161/4. Оп. 729 (1/2). Д. 35. Л. 7; АКАК. Т. VI. Ч. 1. С. 717.

АКАК. Т. VI. Ч. 1. С. 715–716, 779.

АКАК. Т. VI. Ч. 2. С. 83.

Голландские колониальные чиновники в Индонезии пытались ограничить хадж, выпустив в 1825 году резолюцию, по которой паломник должен был иметь паспорт и заплатить непомерный налог. В ответ мусульмане поменяли маршруты, чтобы избегать голландских чиновников и ездить в Мекку без паспортов. В 1852 году колониальные чиновники развернулись на 180 градусов: отменили налог на хадж и стали выдавать паспорта бесплатно, чтобы побудить паломников вернуться на маршруты, отслеживаемые государством, подсчитывать количество этих людей и регулировать хадж. См.: Vredenbregt J. The Haddj: Some of Its Features and Functions in Indonesia // Bildragan voor Taal-, Land-, en Volkenkunde. 1962. Vol. 118. No. 1. P. 98–100. Аналогично французские колониальные чиновники в Западной Африке в начале 1850-х годов субсидировали хадж для избранных «друзей колониального режима» – в рамках более общей политики кооптации мусульманской элиты и «империализма с толерантным лицом». См.: Robinson D. Paths of Accommodation: Muslim Societies and French Colonial Authorities in Senegal and Mauritania, 1880–1920. Athens, OH: Ohio University Press, 2000. P. 75, 77.

АКАК. Т. VI. Ч. 1. С. 715–716.

Там же.

Khodarkosvky M. Bitter Choices. P. 70; King C. The Ghost of Freedom: A History of the Caucasus. Oxford: Oxford University Press, 2008. P. 45–46, 49.

Freitag U. The City and the Stranger: Jeddah in the Nineteenth Century // Freitag U., Fuhrmann M., Lafi N., Riedler F. (eds). The City in the Ottoman Empire: Migration and the Making of Urban Modernity. London: Routledge, 2011. P. 220.

Masters B. Aleppo: The Ottoman Empire’s Caravan City // Eldem E., Goffman D., Masters B. (eds). The Ottoman City between East and West: Aleppo, Izmir, and Istanbul. Cambridge: Cambridge University Press, 1999. P. 17–78; Owen R. The Middle East in the World Economy, 1800–1914. London: I.B. Tauris, 2005. P. 85–87.

См. стандартный рассказ о «восточном вопросе»: Anderson M.S. The Eastern Question, 1774–1923: A Study in International Relations. London: Macmillan, 1966.

Lieven D. Empire: The Russian Empire and Its Rivals. New Haven, CT: Yale University Press, 2000. P. 152 (см. на русском: Ливен Д. Российская империя и ее враги с XVI века до наших дней. М.: Европа, 2007); Maʹoz M. Ottoman Reform in Syria and Palestine, 1840–1861: The Impact of the Tanzimat on Politics and Society. Oxford: Clarendon Press, 1968. P. 216; Смилянская И.М. К.М. Базили – российский дипломат и историк Сирии // Очерки по истории русского востоковедения. М.: Изд-во восточной литературы, АН СССР, 1959. Сб. IV. С. 63.

АВПРИ. Ф. 313. Оп. 823. Д. 3; Kane E.M. Pilgrims, Holy Places, and the Multi-Confessional Empire: Russian Policy toward the Ottoman Empire under Tsar Nicholas I, 1825–1855. PhD diss. Princeton University, 2005. P. 63.

В последние годы правительство России стало подчеркивать ее «исторические» православные связи с Ближним Востоком, отчасти для обоснованности притязаний на ценные владения царской эпохи в Израиле. Соответственно, возродились научные исследования русского православного паломничества в Святую землю. См., например: Лисовой Н.Н. (сост.). Россия в Святой Земле: Документы и материалы. В 2 т. М.: Международные отношения, 2000; Вах К.А., Житенёв С.Ю., Лисовой Н.Н. (сост.). Россия в Святой Земле: к 130-летию сотрудничества Императорского Православного Палестинского Общества с народами Ближнего Востока: Каталог международной юбилейной выставки. М.: Индрик, 2012; Воробьёва И.А. Русские миссии в Святой земле в 1847–1917 годах. М.: Институт востоковедения РАН, 2001. О Русском подворье в Иерусалиме см.: Schiller E. (ed.). The Heritage of the Holy Land: A Rare Collection of Photographs from the Russian Compound, 1905–1910. Jerusalem: Arie Publishing House, 1982; Кроянкер Д. (ред.). Русское подворье: навстречу 2000 году. От русского паломнического центра к центру городской жизни. Иерусалим: Изд-во Иерусалимского муниципалитета, 1997 (на иврите).

АВПРИ. Ф. 313. Оп. 87. Д. 57; Безобразов П.В. (ред.). Материалы для биографии епископа Порфирия Успенского. СПб.: Типография В.Ф. Киршбаума, 1910. Т. 2. С. 451; Kane E.M. Pilgrims, Holy Places, and the Multi-Confessional Empire. P. 175. См. также: Ginat S. The Jewish Settlement in Palestine in the 19th Century // Carmel A., Schafer P., Ben-Artzi Y. (eds.). The Jewish Settlement in Palestine, 634–1881. Wiesbaden: L. Reichert, 1990. P. 166–167; Hyamson A.M. (ed.). The British Consulate in Jerusalem in Relation to the Jews of Palestine, 1883–1914. New York: AMS Press, 1975. Pt. 1.

Petersen A. The Medieval and Ottoman Hajj Route in Jordan. P. 10, 20; см. также работы, указанные выше – в примечании 32.

Faroqhi S. Pilgrims and Sultans. P. 9.

Сурре были древней традицией хаджа, введенной Аббасидами в VIII веке. Об истории этого института см.: Atalar M. Osmanlı Devletinde Surre-i Hümayûn ve Surre Alayları. Ankara: Diyanet İşleri Başkanlığı, 1991; Faroqhi S. Pilgrims and Sultans. P. 54–58; Peters F.E. The Hajj. P. 267–269; Wasti S.T. The Ottoman Ceremony of the Royal Purse // Middle Eastern Studies. 2005 (March). Vol. 41. No. 2. P. 193–200.

Petersen A. The Medieval and Ottoman Hajj Route in Jordan. P. 52–54.

Barbir K. Ottoman Rule in Damascus, 1708–1758. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1980. P. 133–142; Faroqhi S. Pilgrims and Sultans. P. 6–9; Peters F.E. The Hajj. P. 160–161, 269; Petersen A. The Medieval and Ottoman Hajj Route in Jordan. P. 52–54; Rafeq A.-K. New Light on the Transportation of the Damascene Pilgrimage during the Ottoman Period // Islamic and Middle Eastern Societies: A Festschrift in Honor of Professor Wadie Jwaideh. Brattleboro, VT: Amana Books, 1987. P. 129, 131.

Ségur Dupeyron P. de. La Syrie et les Bedouins sous l’administration turque // Revue des deux mondes. 1855. March 15. P. 348.

Rafeq A.-K. Damascus and the Pilgrim Caravan. P. 134–135; Peters F.E. The Hajj. P. 147–149.

Rafeq A.-K. Damascus and the Pilgrim Caravan. P. 132.

Faroqhi S. Pilgrims and Sultans. P. 54–73; Tresse R. Le pèlerinage syrien aux villes saintes de l’Islam. Paris: Imprimerie Chaumette, 1937. P. 49–50, 82.

Rafeq A.-K. Damascus and the Pilgrim Caravan. P. 132, 138; Records of the Hajj: A Documentary History of the Pilgrimage to Mecca. Cambridge: Archive Editions, 1993. Vol. 4. P. 503, 512.

Rafeq A.-K. Damascus and the Pilgrim Caravan.

Тысячи мусульман бежали от французов после завоевания ими Алжира в 1830 году и поселились на османской территории, в том числе в Дамаске, где занялись торговлей и приняли османское подданство. В 1840-х годах, когда французская консульская система распространилась на Дамаск, некоторые стали объявлять себя французскими подданными, чтобы воспользоваться соответствующими экстрерриториальными привилегиями, включая консульскую защиту при паломничестве в Мекку. См.: Bardin P. Algériens et tunisiens dans l’empire ottoman de 1848 à 1914. Paris: Éditions du Centre National de la Recherche Scientifique, 1979. См. также: Popoff A. La question des lieux saints de Jérusalem dans la correspondance diplomatique russe du XIXme siècle. St. Petersburg: Impr. Russo-Française, 1910. Pt. 1. P. 350, 354–355.

АВПРИ. Ф. 208. Оп. 819. Д. 413.

См., например: SSSA. Ф. 11. Оп. 1. Д. 888.

А.К. Казикумухские и Кюринские ханы // Сборник сведений о кавказских горцах. Тифлис, 1869. Вып. 2. С. 1–39. О Казикумухском ханстве см. также: Khodarkovsky M. Bitter Choices. P. 40, 54, 93.

АВПРИ. Ф. 208. Оп. 819. Д. 413. Л. 43.

Там же; АВПРИ. Ф. 180. Оп. 517/I. Д. 734. Л. 38–40.

АВПРИ. Ф. 180. Оп. 517/I. Д. 734. Л. 206–206 об.

Там же. Л. 202.

Там же. Ф. 208. Оп. 819. Д. 413.

О «капитуляциях» см.: Groot A.H. de. The Historical Development of the Capitulatory Regime in the Ottoman Middle East from the Fifteenth to the Nineteenth Centuries // Oriente moderno. 2003. Vol. 83. No. 3. P. 575–604; İnalcık H. Imtiyazat // Encyclopedia of Islam. New ed. Leiden: Brill, 1971. Vol. 3. Col. 1179a – 1189b. См. также: Лисовой Н.Н. (сост.). Россия в Святой Земле. Т. 1. С. 7.

Masters B. The Treaties of Erzurum (1823 and 1848) and the Changing Status of Iranians in the Ottoman Empire // Iranian Studies. 1991. Vol. 24 (1). P. 6.

АВПРИ. Ф. 208. Оп. 819. Д. 413.

Там же. Ф. 180. Оп. 517/I. Д. 734. Л. 38–40.

Смилянская И.М. К.М. Базили. С. 58.

SSSA. Ф. 11. Оп. 1. Д. 888; Рапорт командующего войсками на Кавказской линии и в Черномории Ген.-Адъют. Нейдгардту о действиях Гаджи-Магомеда на Северо-Западном Кавказе // Движение горцев Северо-Восточного Кавказа в 20–50 гг. XIX века: Сборник документов. Махачкала: Дагестанское книжное изд-во, 1959. С. 448.

АВПРИ. Ф. 180. Оп. 517/I. Д. 739. Л. 143 об.

АВПРИ. Ф. 180. Оп. 517/I. Д. 739. Л. 142–142 об.

SSSA. Ф. 5. Оп. 1. Д. 424. Л. 50 об. – 51.

АВПРИ. Ф. 180. Оп. 517/I. Д. 739. Л. 69 об. – 70.

SSSA. Ф. 11. Оп. 1. Д. 1351.

SSSA. Ф. 11. Оп. 1. Д. 1351.

Rhinelander A.L.H. Prince Michael Vorontsov: Viceroy to the Tsar. Montreal: McGill-Queen’s University Press, 1990; АВПРИ. Ф. 161. Оп. 12/3. Д. 14; SSSA. Ф. 4. Оп. 8. Д. 61; Ф. 5. Оп. 1. Д. 424.

SSSA. Ф. 5. Оп. 1. Д. 424.

АВПРИ. Ф. 161. Оп. 12/3. Д. 14.

SSSA. Ф. 4. Оп. 8. Д. 61.

Kappeler A. The Russian Empire: A Multiethnic History. London: Routledge, 2001. P. 177, 183–185 (см. на русском: Каппелер А. Россия – многонациональная империя. Возникновение, история, распад. М.: Традиция; Прогресс-Традиция; 2000); SSSA. Ф. 4. Оп. 8. Д. 61.

АВПРИ. Ф. 180. Оп. 517/I. Д. 739. О катастрофе каравана 1846 года см. также: Records of the Hajj. Vol. 4. P. 482. В том же 1846 году имела место вспышка холеры в Мекке, погубившая 15 тысяч человек. См.: http://www.ph.ucla.edu/epi/Snow/pandemic1846-63.html.

АВПРИ. Ф. 180. Оп. 517/I. Д. 739.

Там же. Ф. 208. Оп. 819. Д. 421. Л. 62–64, 68–69; SSSA. Ф. 11. Оп. 1. Д. 2792; Д. 1586. Л. 1–24.

АВПРИ. Ф. 180. Оп. 517/I. Д. 739. Л. 217–218 об.

Faroqhi S. Pilgrims and Sultans. P. 45.

SSSA. Ф. 11. Оп. 1. Д. 1957. Л. 7–7 об.

Там же. Л. 19–21 об.

SSSA. Ф. 11. Оп. 1. Д. 1957. Л. 7–8, 25–26.

Там же. Д. 2369. Л. 3–3 об.

Там же. Д. 1957. Л. 3–5.

Там же. Л. 8–11.

Popoff A. La question des lieux saints. P. 350, 354–355.

Докладная записка генерал-майора генерального штаба Е.И. Чирикова о возможности наступления англичан из Индии на Среднюю Азию и мерах противодействия этому со стороны России // Русско-индийские отношения в XIX в.: Сборник архивных документов и материалов. М.: Восточная литература, 1997. С. 93.

SSSA. Ф. 11. Оп. 1. Д. 2369. Л. 1–2.

Там же. Д. 1957. Л. 1–14 об.

Там же. Л. 4–5; Ф. 8. Оп. 1. Д. 256. Л. 11.

SSSA. Ф. 11. Оп. 1. Д. 2369; Ф. 4. Оп. 8. Д. 61.

SSSA. Ф. 11. Оп. 1. Д. 2369. Л. 8–11.

Games A. Migration and the Origins of the English Atlantic World. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2001; Eadem. The Web of Empire: English Cosmopolitanism in an Age of Expansion, 1560–1660. Oxford: Oxford University Press, 2008; Metcalf Th.R. Imperial Connections: India in the Indian Ocean Arena, 1860–1920. Berkeley: University of California Press, 2007. О миграциях и национальных государствах см. также: Sammartino A.H. The Impossible Border: Germany and the East, 1918–1922. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2010.

Crews R. For Prophet and Tsar. P. 13 (Круз Р. За пророка и царя. С. 20).

Schenk F.B. «This New Means of Transportation Will Make Unstable People Even More Unstable»: Railways and Geographic Mobility in Tsarist Russia // Randolph J., Avrutin E.M. (eds.). Russia in Motion: Cultures of Human Mobility since 1850. Urbana: University of Illinois Press, 2012. P. 218–234; Spring D.W. Railways and Economic Development in Turkestan before 1917 // Symons L.J., White C. (eds.). Russian Transport: An Historical and Geographical Survey. London: G. Bell, 1975. P. 46–74; Wheeler W.E. The Control of Land Routes: Railways in Central Asia // Journal of the Royal Central Asian Society. 1934. Vol. 21. P. 585–608. О том, как современный транспорт «оживил» старые модели паломничества в Азии в начале ХХ века, см.: Amrith S.S. Migration and Diaspora in Modern Asia. P. 57–58.

Farmayan H., Daniel E.L. (eds. and transl.). A Shiʿite Pilgrimage to Mecca, 1885–1886: The Safar-nameh of Mirza Mohammad Hosayn Farahani. Austin: University of Texas Press, 1990. P. 184.

О том, сколько русских православных паломников отправлялось в Иерусалим, см.: Dixon S. Nationalism versus Internationalism: Russian Orthodoxy in Nineteenth-Century Palestine // Greene A., Viaene V. (eds.). Religious Internationals in the Modern World: Globalization and Faith Communities since 1750. New York: Palgrave Macmillan, 2012. P. 139–162.

В работе Джона Рэндольфа о дорогах в России эпохи раннего модерна и о ямской системе можно найти блестящие наблюдения того, как царское государство концептуализировало обширные пространства России в терминах итинерариев. См.: Randolph J.W. The Singing Coachman or, The Road and Russia’s Ethnographic Invention in Early Modern Time // Journal of Early Modern History. 2007. Vol. 11. No. 1–2. P. 32–61. О сложившейся в империи XVIII века практике рассматривать российские дороги как систему станций см.: Кирилов И.К. Цветущее состояние Всероссийского государства. М.: Наука, 1977; Вигилев А.Н. История отечественной почты. М.: Связь, 1977. Т. 1.

Россия открыла консульство в Багдаде в 1880 году, а вскоре и вице-консульство в соседней Кербеле, святом месте для шиитских паломников. В 1889 году было открыто консульство в Мешхеде, также центре шиитского паломничества, в 1891 году в Джидде, а в 1900-м – в Бомбее. Все они участвовали в отслеживании хаджа из России, предоставляли услуги паломникам и отчитывались в МИДе об их перемещениях. Об основании консульства в Бомбее в связи с организацией хаджа см.: Русско-индийские отношения в 1900–1917 гг.: Сборник архивных материалов. М.: Восточная литература, 1999. С. 30; Об образовании генерального консульства России в Бомбее // Дипломатический вестник. 2000. 1 марта. С. 81–85.

Кербела, место погребения имама-мученика VII века, Хусейна (ныне в Ираке), является одним из самых почитаемых святых мест для шиитов, наряду с Меккой и Мединой. В конце XIX века Кербела привлекала к себе все больше мусульманских паломников с Южного Кавказа, как и Мешхед и Неджеф, важные шиитские святые места, расположенные ныне в Иране и Ираке соответственно. Об интересе царского государства к шиитскому паломничеству и его документировании в начале ХХ века см.: Васильев А.Д. Паломники из России у шиитских святынь Ирака. Конец XIX века // Восточный архив. 2013. Т. 1. № 27. С. 9–17.

См., например: Baron N. New Spatial Histories of Twentieth-Century Russia and the Soviet Union: Surveying the Landscape // Jahrbücher für Geshchichte Osteuropas. 2007. Bd. 55. H. 3. S. 374–401; Baron N., Gatrell P. Population Displacement, State-Building, and Social Identity in the Lands of the Former Russian Empire, 1917–1923 // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2003 (Winter). Vol. 4. No. 1. P. 51–100; Bassin M. Imperial Visions: Nationalist Imagination and Geographical Expansion in the Russian Far East, 1840–1865. Cambridge: Cambridge University Press, 1999; Bassin M., Ely C., Stockdale M.K. (eds.). Space, Place, and Power in Modern Russia: Essays in the New Spatial History. DeKalb: Northern Illinois University Press, 2010. См. также прорывной геоинформационный проект «Imperiia: Mapping the Russian Empire» историка Келли О’Нил (http://worldmap.harvard.edu/maps/886).

Исключение составляет прекрасная работа Майкла Лаффана: Laffan M. Islamic Nationhood and Colonial Indonesia: The Umma below the Winds. London: Routledge, 2003. Антропологи, изучающие паломничество, отмечают, что в работах по паломническим традициям видна устойчивая тенденция сосредотачиваться на достижении паломниками святых мест, упуская из виду важные вопросы о «передвижении». См. введение к работе: Coleman S., Eade J. (eds.). Reframing Pilgrimage: Cultures in Motion. London; New York: Routledge, 2004. P. 8.

Подробный рассказ о бюрократических процедурах и практических аспектах хаджа в XXI веке см. в кн.: Hammoudi A. A Season in Mecca: Narrative of a Pilgrimage. New York: Hill and Wang, 2006.

См., например: Саяhатнама, Астрахан губернасы Красный Яр уезы Сайид; Санкт-Петербургский филиал Института востоковедения [далее – ИВ (ныне Институт восточных рукописей)] РАН. A1522: Аввали хаддж ал-харамайн. Ал-хаддж сигри сабил катиб хаджи ал-харамайн Аййуб Бикан салис ал-хадджи Губайдуллах бин Арали катиб сани Абу-л-Гази бин Байнаки.

Metcalf B.D. The Pilgrimage Remembered: South Asian Accounts of the Hajj // Eickelman D.F., Piscatori J. (eds.). Muslim Travellers: Pilgrimage, Migration, and the Religious Imagination. Berkeley: University of California Press, 1990. P. 86–87. Об Ибн Баттуте см.: Dunn R.E. The Adventures of Ibn Battuta: A Muslim Traveller of the 14th Century. Berkeley: University of California Press, 2005.

Несколько рассказов о хадже было опубликовано после падения коммунистического режима – в рамках возрождения ислама и хаджа в бывшем СССР. См., например: Альмушев Х. Хадж-наме: Книга о хадже. Нижний Новгород: Изд-во НИМ «Махинур», 2006.

Фәhреддин Р. (ред.). Исмаил сайаhаты. Об этом тексте см. также: Kemper M. Von Orenburg nach Indien und Mekka: Ismails Reisebuch als Genremischung // Усманова Д., Гилязов И. (ред.). Источники и исследования по истории татарского народа: Материалы к учебным курсам. В честь юбилея академика АН РТ М.А. Усманова. Казань: Изд-во КГУ, 2006. С. 318–330; Усманов М.А. Записки Исмаила Бекмухамедова о его путешествии в Индию // Кулагина Л.М. (ред.). Ближний и Средний Восток: История, экономика. Сборник статей. М.: Наука, 1967. С. 88–103.

Kemper M. Von Orenburg nach Indien und Mekka. S. 323.

Фәhреддин Р. (ред.). Исмаил сайаhаты. C. 11.

Там же. С. 7–12.

Там же. С. 12.

Фәhреддин Р. (ред.). Исмаил сайаhаты. С. 8, 27–29.

Султанов С.-Г., хаджи. Священная область мусульман в Аравии. С. 85–144; ИВ РАН. A1522: Evveli hac el-harameyn. С. 1–2.

Рихләтел-Мәрҗәни // Фахреддинов Р. (ред.). Болгар вә Казан Төрекләре. Казан: Татарстан китап нәшрияты, 1997. С. 130–150.

Peters F.E. The Hajj. P. 266–315.

Литература по колониальным наукам и имперским завоеваниям огромна. См, например: Cohn B.S. Colonialism and Its Forms of Knowledge: The British in India. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1996. P. ix; Dirks N.B. (ed.). Colonialism and Culture. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1992; Hirsch F. Empire of Nations: Ethnographic Knowledge and the Making of the Soviet Union. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2005. P. 146. О картографии как об имперской технологии см.: Edney M.H. Mapping an Empire: The Geographical Construction of British India, 1765–1843. Chicago: University of Chicago Press, 1990; Mundy B. Mapping New Spain: Indigenous Cartography and the Maps of the Relaciones Geograficas. Chicago: University of Chicago Press, 1996.

Я отмечаю и провожу это разграничение под влиянием теории пространства, предложенной географом Дэвидом Харви, особенно под влиянием его деления пространства на три категории (абсолютное, относительное и реляционное). См.: Harvey D. Space as a Keyword. P. 70–93.

Чернуха В.Г. Паспорт в России, 1719–1917. СПб.: Лики России, 2007. C. 257.

О приказе 1865 года см.: Державний архів Одеської області [далее – ДАОО]. Ф. 1. Оп. 174. Д. 7. Л. 1–3.

Long D.E. The Hajj Today. P. 69.

Long D.E. The Hajj Today. P. 72–73; Peters F.E. The Hajj. Р. 301–305.

ДАОО. Ф. 1. Оп. 174. Д. 7. Л. 54–55.

В 1859 году российское правительство, основываясь на сведениях о сотрудничестве крымских татар с османами в ходе Крымской войны, способствовало (с некоторой степенью принуждения) их миграции, вызвав массовый исход около 100 тысяч крымских татар в Османскую империю. В том же году царское правительство передумало, обеспокоившись отрицательными последствиями эмиграции для экономического и сельскохозяйственного развития региона. В 1860 году оно издало противоположный приказ, предписав чиновникам прекратить выдачу паспортов крымским татарам и вместо этого поощрять их к отказу от переселения. Но ущерб был нанесен. Крымские татары перестали доверять правительству, а регион потерял большую часть своего продуктивного населения. См.: Fisher A.W. The Crimean Tatars. Stanford, CA: Hoover Institution Press, 1978. P. 89, 93. См. также: Meyer J.H. Immigration, Return, and the Politics of Citizenship: Russian Muslims in the Ottoman Empire, 1860–1914 // International Journal of Middle East Studies. 2007 (February). Vol. 39. No. 1. P. 15–32.

О том, насколько просто евреи-мигранты в России приобретали фальшивые паспорта, см.: Avrutin E.M. Jews and the Imperial State: Identification Politics in Tsarist Russia. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2010. P. 127–130. О такой проблеме, как продажные чиновники, выдававшие незаконные паспорта за скромную взятку, см.: ДАОО. Ф. 1. Оп. 249. Д. 468.

ДАОО. Ф. 1. Оп. 174. Д. 7. Л. 17–20 об., 21–22 об.; Ф. 1. Оп. 249. Д. 468.

Faroqhi S. Pilgrims and Sultans. P. 139–142. Роберт Мак-Чесни признает, что некоторые выходцы из Центральной Азии ездили в Мекку через Константинополь, но спорит с Фароки и другими, утверждающими, что в XVI и XVII веках паломники из Центральной Азии предпочитали этот «северный» маршрут. См.: McChesney R.D. The Central Asian Hajj-Pilgrimage. P. 132–135.

Algar H. Tariqat and Tariq: Central Asian Naqshbandis on the Roads to the Haramayn // Papas A., Welsford T., Zarcone T. (eds.). Central Asian Pilgrims. P. 76–95. См. также: Can L. Connecting People: A Central Asian Sufi Network in Turn-of-the-Century Istanbul // Modern Asian Studies. 2012. Vol. 46. No. 2. P. 373–401; Smith G.M. The Özbek Tekkes of Istanbul // Der Islam. 1980. Vol. 57. No. 1. P. 130–139; Сибгатуллина А.Т. Контакты тюрок-мусульман Российской и Османской империй на рубеже XIX–XX вв. М.: Исток, 2010. С. 89–99.

См., например, три книги мемуаров о хадже – от 1899, 1909 и 1911 годов соответственно: Альмушев Х. Хадж-наме; Саяхатнама, Астрахан губернасы Красный Яр уезы Сайид; Уфимский научный центр [далее – УНЦ (ныне Уфимский федеральный исследовательский центр)] РАН. Отдел рукописей. Ф. 7: Махаммед Хасан Акчура таржемайхале.

SSSA. Ф. 5. Оп. 1. Д. 3305.

Records of the Hajj. Vol. 4. P. 331.

Boyer P. L’administration française et la règlementation du pèlerinage à la Mècque (1830–1894) // Revue d’histoire maghrébine. 1977 (July). No. 9. P. 277.

Records of the Hajj. Vol. 4. P. 185.

Boyer P. L’administration française. P. 277.

О попытках европейских империй аккомодировать ислам см., например: Robinson D. Paths of Accommodation. См. также разные статьи в сборнике: Motadel D. (ed.). Islam and the European Empires.

Roff W.R. Sanitation and Security: The Imperial Powers and the Nineteenth-Century Hajj // Arabian Studies. 1982. No. 6. P. 146.

Согласно запискам русских чиновников с Северного Кавказа, множество мусульман из Дагестана совершали паломничество в Мекку; большинство из них были бедны и путешествовали пешком – через Восточную Анатолию и Дамаск. По мере расширения российской консульской сети в Восточной Анатолии, все больше недовольных паломников являлись в консульства просить денег. Им давали взаймы немного, от 5 до 10 рублей на человека, но расходы накапливались. См.: SSSA. Ф. 5. Оп. 1. Д. 424. Л. 50 об. – 51.

См.: Там же. О законодательстве 1857 года см. статью 477 «Устава о паспортах» в кн.: Свод законов Российской империи. СПб., 1857. Т. 14. С. 102. В этом пункте Лорис-Меликов, похоже, ошибся. В опубликованных изданиях нет такого закона в пользу мусульманских паломников. Его ошибка свидетельствует о запутанности паспортного законодательства и об общей несогласованности имперской паспортной политики, которую царь Александр II без особого успеха пытался прояснить и кодифицировать. См.: Чернуха В.Г. Паспорт в России. С. 98–99.

АВПРИ. Ф. 161. Оп. 12/3. Д. 14; SSSA. Ф. 8. Оп. 1. Д. 256; Ф. 5. Оп. 1. Д. 424.

Rogger H. Jewish Policies and Right-Wing Politics in Russia. Berkeley: University of California Press, 1986. P. 58. Новая работа о дипломатической карьере Игнатьева: Хевролина В.М. Российский дипломат граф Николай Павлович Игнатьев. М.: Институт российской истории РАН, 2004.

ДАОО. Ф. 1. Оп. 174. Д. 7.

SSSA. Ф. 5. Оп. 1. Д. 1396. Л. 1.

Там же.

ДАОО. Ф. 1. Оп. 174. Д. 7. Л. 48–48 об., 24 об.

Там же.

Там же.

Brower D. Russian Roads to Mecca. P. 570.

Brower D. Russian Roads to Mecca. P. 569–570.

ДАОО. Ф. 1. Оп. 174. Д. 7. Л. 45 об.

Там же. Л. 30–30 об.

Там же. Л. 42 об.

Там же. Л. 51 об.

Klier J.D. The Pogrom Paradigm in Russian History // Klier J.D., Lambroza S. (eds.). Pogroms: Anti-Jewish Violence in Modern Russian History. Cambridge: Cambridge University Press, 2004. P. 20–26.

РГИА. Ф. 821. Оп. 8. Д. 1174. Л. 20, 55, 57 об.

РГИА. Ф. 821. Оп. 8. Д. 1174. Л. 20, 55, 57 об.

Там же. Этот рост был прямым следствием распространения российской железнодорожной сети на Кавказ и Центральную Азию. В 1880-х годах открылись линии в Закавказье и Закаспии – первые железные дороги в этих регионах, построенные в основном для военных и экономических нужд России. Они сделали хадж еще более доступным и увеличили численность мусульман, выезжавших из этих регионов через российские территории и дальше через Черное море, Константинополь и Джидду. О строительстве Закаспийской железной дороги в 1880-х годах с целью «укрепить позиции России в Центральной Азии» в рамках участия Российской империи в Большой игре см.: Шенк Ф.Б. Imperial Inter-Rail: Влияние межнационального и межимперского восприятия и соперничества на политику железнодорожного строительства в царской России // Ауст М., Вульпиус Р., Миллер А.И. (ред.). Imperium inter pares: Роль трансферов в истории Российской империи (1700–1917). М.: Новое литературное обозрение, 2010. С. 366.

РГИА. Ф. 821. Оп. 8. Д. 1174.

Eickelman D.F., Piscatori J. (eds.). Muslim Travellers. P. xii–xv. См. также: Laffan M. Islamic Nationhood and Colonial Indonesia.

РГИА. Ф. 821. Оп. 8. Д. 1174. Л. 70–70 об.

Там же.

BOA. Fon: Y.A.HUS. Dosya: 252. Gömlek: 40. Vesika: 1; Fon: I.MMS. Dosya: 116. Gömlek: 4980. Vesika: 1–4.

Gömlek: 4980. Vesika: 1–4.

Deringil S. The Well-Protected Domains: Ideology and the Legitimation of Power in the Ottoman Empire, 1876–1909. London: I.B. Tauris, 1999. P. 56.

Тюркоязычная вкладка под названием «Turkistaning gazeti» печаталась в составе русскоязычной газеты «Туркестанские ведомости», первой газеты региона, публиковавшейся канцелярией наместника с 1870 года. В 1883 году начала выходить два раза в неделю независимая тюркоязычная газета «Turkistan wilayatining gazeti» тиражом в 500–600 экземпляров. См.: Масонов Е.А. Ш.М. Ибрагимов – друг Ч.Ч. Валиханова // Вестник АН Казахской ССР. 1964. № 9. С. 53–60; Остроумов Н.П. Сарты: этнографические материалы. Ташкент: Типография газеты «Среднеазиатская жизнь», 1908. С. 156.

Crews R. For Prophet and Tsar. P. 224, 227–229, 231 (Круз Р. За пророка и царя. С. 239, 243–245, 248); Масонов Е.А. Ш.М. Ибрагимов. C. 53–54.

BOA. Fon: Y.A.HUS. Dosya: 252. Gömlek: 41. Vesika 1–3.

Ишаев Ш. Мекка – священный город мусульман // Среднеазиатский вестник. 1896. Ноябрь. Ч. 1. С. 62.

РГИА. Ф. 821. Оп. 8. Д. 1202. Неясно, почему русское правительство больше никогда не назначало мусульман консулами в Джидде. Возможно, одной из причин было недовольство османов назначением Ибрагимова и желание части чиновников МИДа обеспечить сотрудничество с местными османскими чиновниками и спокойную работу консульства. Но также возможно, что другой причиной было сопротивление русских чиновников этой идее: многие сомневались в лояльности российских мусульман и выступали против их назначения на важные должности в русских заграничных консульствах, особенно в османских владениях.

Khalid A. The Politics of Muslim Cultural Reform. P. 86–88. См. также: Bennigsen A., Lemercier-Quelquejay C. La presse et le mouvement national chez les musulmans de Russie avant 1920. Paris: Mouton, 1964.

Crews R. For Prophet and Tsar. P. 241–292 (Круз Р. За пророка и царя. С. 257–310).

Руководство для российских консульств в Турции относительно русских подданных, отправляющихся на поклонение в Мекку // Туркестанская туземная газета. 1892. 21 марта. № 11 (цит. по: Литвинов В.П. Внерегиональное паломничество мусульман Туркестана (эпоха нового времени). Елец: ЕГУ им. И.А. Бунина, 2006. С. 163); Извлечение из специального Устава о паломничестве в Хеджаз в течение 1892 года // Туркестанская туземная газета. 1892. 30 марта. № 12 (цит. по: Литвинов В.П. Внерегиональное паломничество. С. 163).

О мусульманских паломниках, совершавших хадж в 1894 году // Turkistan wilayatining gazeti. 1895. 12 мая. С. 3.

Там же.

Ludden D. The Process of Empire: Frontiers and Borderlands // Bang P.F., Bayly C.A. (eds.). Tributary Empires in Global History. London: Palgrave Macmillan, 2011. P. 146–147.

О туркестанских текке в османских владениях см.: Algar H. Tariqat and Tariq. P. 76–95; Can L. Connecting People. P. 373–401; Smith G.M. The Özbek Tekkes of Istanbul. P. 130–139; Сибгатуллина А.Т. Контакты тюрок-мусульман Российской и Османской империй. C. 89–99.

АВПРИ. Ф. 180. Оп. 517/2. Д. 5301. Л. 2–3.

АВПРИ. Ф. 180. Оп. 517/2. Д. 5301. Л. 2–3; Sarıyıldız G. II. Abdülhamidʹin Fakir Hacılar için Mekkeʹde İnşa Ettirdiği Misafirhane // Tarih Enstitüsü Dergisi. 1994. Vol. 14. P. 134, 141.

Peters F.E. The Hajj. P. 301–302. Об эпидемии холеры в России в 1892–1893 годах см.: Frieden N.A. The Russian Cholera Epidemic, 1892–93 and Medical Professionalization // Journal of Social History. 1977. No. 10. P. 538–599, 546; Henze C.E. Disease, Health Care, and Government in Late Imperial Russia: Life and Death on the Volga, 1823–1914. New York: Routledge, 2011. P. 51.

Peters F.E. The Hajj. P. 303–304.

Long D.E. The Hajj Today. P. 72–73.

Sarıyıldız G. II. Abdülhamidʹin Fakir Hacılar için Mekkeʹde İnşa Ettirdiği Misafirhane. P. 134, 141.

АВПРИ. Ф. 180. Оп. 517/2. Д. 5301. Л. 2–3.

Там же.

После французского завоевания в 1830 году Алжира появилась и алжирская эмигрантская община в Дамаске. По мере усиления французского консульского присутствия в Сирии с 1830-х годов, некоторые эмигранты стали претендовать на французское подданство – из-за правовых и экономических выгод, которые несло дипломатическое покровительство со стороны Франции. См.: Bardin P. Algériens et tunisiens dans l’empire ottoman.

BOA. Fon: HR.HM.IŞO. Dosya: 177. Gömlek: 34; Fon: DH.MKT. Dosya: 2287. Gömlek: 65.

Sakır M., Kavak A., Sarıyıldız G. (eds.). Halife II. Abdülhamidʹin hac siyaseti: Dr. M. Sakir Beyʹin hatıraları. Istanbul: Timaş yayınları, 2009. P. 11–12.

BOA. Fon: HR.HMŞ.IŞO. Dosya: 177. Gömlek: 34.

Faroqhi S. Pilgrims and Sultans. P. 45.

Peters F.E. The Hajj. P. 272–273.

См. статью 8 «Конвенции о торговле и навигации с Россией» от 1783 года (Convention de commerce et de navigation avec la Russie, 1783): Noradounghian G. (ed.). Recueil d’actes internationaux de l’Empire Ottoman: traités, conventions, arrangements, déclarations, protocoles, procés-verbaux, firmans, bérats, lettres patentes et autres documents rélatifs au droit public extérieur de la Turquie. Paris: Librairie Cotillon, 1897. Vol. 1. P. 354.

BOA. Fon: BEO. Dosya: 1643. Gömlek: 123165. Vesika 1–23; Fon: DH.MKT. Dosya: 694. Gömlek: 11. Vesika: 1–4; Fon: I.HR. Dosya: 383. Gömlek: 1321/M-10.

В 1902 году как минимум один из охранников русского консульства в Джидде был мусульманином из Ташкента. См.: АВПРИ. Ф. 180. Оп. 517/2. Д. 5303. Л. 51.

Там же.

Об Ишаеве см.: Togan A.Z.V. Bugünkü Türkili (Türkistan) ve Yakın Tarihi. Istanbul: Enderun Kitabevi, 1981. P. 269, 274.

АВПРИ. Ф. 180. Оп. 517/2. Д. 5303. Л. 51.

Ишаев Ш. Мекка – священный город мусульман // Среднеазиатский вестник. 1896. Декабрь. Ч. 2. С. 69.

Snouck Hurgronje C. Mekka in the Latter Part of the 19th Century. Leiden: Brill, 2007.

Ишаев Ш. Мекка – священный город мусульман. Ч. 1. С. 72–74; Ч. 2. С. 69–71.

Там же. Ч. 1. С. 61; Ч. 2. С. 50.

Ишаев Ш. Мекка – священный город мусульман. Ч. 2. С. 82.

Там же. С. 68.

Там же. С. 66–69.

Там же. Ч. 1. С. 73.

Там же. С. 79.

Ишаев Ш. Мекка – священный город мусульман. Ч. 1. С. 74.

АВПРИ. Ф. 180. Оп. 517/2. Д. 5301. Л. 4–5.

Там же.

Там же. Л. 12–13.

Заболотный Д.К. Отчет о командировке в Джедду. СПб.: Типография В. Киршбаума, 1897; Соколов Д.Ф. О паломничестве мусульман в Мекку: из «Отчета принцу Ольденбургскому по командировке в г. Джедду». СПб.: Типография Стасюлевича, 1901.

В итоге вышла книга: Давлетшин А. Отчет капитана Давлетшина по командировке в Туркестанский край и степные области, для ознакомления с деятельностью народных судов. СПб.: Типография М.М. Стасюлевича, 1901. См. также: Marshall A. The Russian General Staff and Asia, 1860–1917. New York: Routledge, 2006. P. 65.

Давлетшин А. Отчет штабс-капитана Давлетшина о командировке в Хиджаз. СПб.: Военная типография, 1899.

РГИА. Ф. 821. Оп. 8. Д. 1174. Л. 127–142 об.

Там же. Л. 129 об. – 130.

РГИА. Ф. 821. Оп. 8. Д. 1174. Л. 129 об.

Там же. Л. 135 об. – 136.

Bassin M. Imperial Visions; Baron N. New Spatial Histories. S. 379–380, 382.

РГИА. Ф. 821. Оп. 8. Д. 1202.

Steinwedel C. Resettling People, Unsettling the Empire: Migration and the Challenge of Governance, 1861–1917 // Breyfogle N.B., Schrader A., Sunderland W. (eds.). Peopling the Russian Periphery. P. 130; Treadgold D.W. The Great Siberian Migration: Government and Peasant in Resettlement from Emancipation to the First World War. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1957.

См., например: SSSA. Ф. 11. Оп. 1. Д. 2369. Л. 3–5.

РГИА. Ф. 821. Оп. 8. Д. 1174. Л. 143–143 об.

Там же.

Русские консульства в Константинополе, Яффе, Измире, Бейруте и повсеместно на маршрутах православных паломников через османскую территорию предоставляли им важнейшие правовые, транспортные и финансовые услуги и помогали добраться до Иерусалима и обратно. Об инфраструктуре ИППО, построенной для поддержки и организации православного паломничества в Иерусалим, см.: Stavrou T.G. Russian Interests in Palestine.

РГИА. Ф. 821. Оп. 8. Д. 1202.

По оценке российских консулов, через Кавказ ездило 12–15 тысяч мусульман (в основном шиитов), 4–7 тысяч отправлялись из Центральной Азии через Афганистан и Индию и 2–3 тысячи выбирали черноморский маршрут. См.: РГИА. Ф. 821. Оп. 8. Д. 1174. Л. 127–133 об.

Там же. Л. 138 об. – 140 об.

Там же. Д. 1202. Л. 123 об. – 124 об. О КОМОЧУМе см.: Токаревич К.М., Грекова Т.И. По следам минувших эпидемий. Л.: Лениздат, 1986. О карантинном кордоне см.: Tchalenko J. Images from the Endgame: Persia through a Russian Lens, 1901–1914. London: SAQI, 2006. P. 36–37.

РГИА. Ф. 821. Оп. 8. Д. 1174. Л. 134.

Не-моряк. За что Русское общество пароходства и торговли желает получить 22 миллиона рублей? Одесса: Типография «Одесские новости», 1910.

РОПиТ было основано императорским указом в 1856 году по инициативе великого князя Константина Николаевича. Оно стало крупнейшей судоходной компанией России. Добровольный флот был по существу не компанией, а пароходной линией, финансируемой государством. Он был учрежден в 1879 году на пожертвования в 6 миллионов рублей, собранные группой русских патриотов, куда входили писатель-славянофил Иван Аксаков и филантроп Тимофей Морозов, член одной из самых выдающихся семей промышленников в России. В 1883 году правительство национализировало Добровольный флот и передало его Морскому министерству. См.: Owen T.C. Dilemmas of Russian Capitalism: Fedor Chizhov and Corporate Enterprise in the Railroad Age. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2005. P. 136, 155. См. также: Mosse W.E. Russia and the Levant, 1856–1862: Grand Duke Constantine and the Russian Steam Navigation Company // Journal of Modern History. 1954. Vol. 24. P. 39–48. См. указ о создании Добровольного флота: Полное собрание законов Российской империи. Собрание третье. СПб., 1905. Т. XXIII: 1903. Отделение I. № 22767. С. 360. См. также: Иловайский С.И. Исторический очерк пятидесятилетия Русского общества пароходства и торговли. Одесса: Типография Акционерного Южнорусского общества печатного дела, 1907; Поггенполь М. Очерк возникновения и деятельности Добровольного флота за время XXV-ти летнего его существования. СПб.: Типография А. Бенке, 1903. С. 113; Sorenson T.C. The End of the Volunteer Fleet: Some Evidence on the Scope of Pobedonostsev’s Power in Russia // Slavic Review. 1975 (March). Vol. 34. No. 1. P. 131–137.

РГИА. Ф. 821. Оп. 8. Д. 1174. Л. 140.

Там же. Л. 138 об. – 140 об.

Там же. Л. 140 об.

Laue T.H. von. Sergei Witte and the Industrialization of Russia. New York: Columbia University Press, 1963. P. 5–7.

1 декабря 1894 года Витте ввел новый закон, значительно удешевивший дальние железнодорожные поездки. Последствия были грандиозными: пассажиропоток на дальние расстояния взлетел, количество проданных билетов третьего класса с 1894 по 1912 год выросло вчетверо (с 42,5 до 163,1 миллиона). См.: Schenk F.B. «This New Means of Transportation Will Make Unstable People Even More Unstable». P. 224–225.

О создании «Персидской линии» РОПиТ см.: Адамов А. Ирак арабский: Бассорский вилайет в его прошлом и настоящем. СПб.: Типография Главного управления уделов, 1912. С. 475; Полное собрание законов Российской империи. Собрание третье.Т. XXIII. Отделение I. № 22767. С. 360; Rezvan E. Russian Ships in the Gulf, 1899–1903. London: Garnet Publishing & Ithaca Press, 1993.

Rezvan E. Russian Ships in the Gulf.

Hosking G. Russia: People and Empire. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1997. P. 392–393 (см. на русском: Хоскинг Дж. Россия: народ и империя. Смоленск: Русич, 2001); Werth P.W. The Tsar’s Foreign Faiths. P. 203.

РГИА. Ф. 821. Оп. 8. Д. 1174.

Treadgold D.W. The Great Siberian Migration. P. 67–81.

РГИА. Ф. 821. Оп. 8. Д. 1174.

Это была не первая попытка РОПиТ заняться перевозкой паломников. В 1880-х годах оно начало рекламировать пароходные рейсы специально для мусульманских паломников в «Терджимане» (по-русски – «Переводчике»), первой в империи тюркоязычной газете для мусульман, публиковавшейся в Бахчисарае (Крым). Но эта реклама печаталась спорадически, и российские железные дороги не особенно помогали РОПиТ координировать расписания поездов и пароходов для упрощения поездок. Большинство мусульман по-прежнему отплывало из российских черноморских портов иностранными пароходами, которые были дешевле. См. об этом: Tuna M. Imperial Russia’s Muslims. P. 182.

РГИА. Ф. 98. Оп. 2. Д. 285.

См., например: Bayly C.A. The Birth of the Modern World, 1780–1914: Global Connections and Comparisons. Oxford: Blackwell Publishing, 2004. P. 354–355.

Ziyodov S. The Hajjnamas of the Manuscript Collection of the Oriental Institute of Uzbekistan (mid-19th to early 20th сenturies) // Papas A., Welsford T., Zarcone T. (eds.). Central Asian Pilgrims. P. 228–229; Tosheva S. The Pilgrimage Books of Central Asia: Routes and Impressions (19th and early 20th сenturies) // Op. cit. P. 242.

Farmayan H., Daniel E.T. (eds. and transl.). A Shiʿite Pilgrimage to Mecca. P. 74.

Dobson G. Russia’s Railway Advance into Central Asia. London: W.H. Allen & Co., 1890. P. 150–152.

Ibid. P. 112, 121–123.

Dobson G. Russia’s Railway Advance into Central Asia. P. 180–181.

С паломниками до Джедды и обратно // Turkistan wilayatining gazeti. 1914. 2 февраля. С. 1–2.

Papas A. Following Abdurresid Ibrahim. P. 207; Ibrahim A. Un Tatar au Japon: Voyage en Asie (1908–1910). Paris: Sindbad-Actes Sud, 2004. P. 233.

С паломниками до Джедды и обратно. С. 1–2.

РГИА. Ф. 821. Оп. 8. Д. 1202.

АВПРИ. Ф. 180. Оп. 517/2. Д. 5301. Л. 15.

Письмо министра иностранных дел России М.Н. Муравьёва послу России в Лондоне Е.Е. Стаалю // Дипломатический вестник. 2020. 1 марта. С. 82.

Инструкция Министерства иностранных дел Генеральному консулу в Бомбее В.О. фон Клемму о направлениях его работы в Индии // Русско-индийские отношения в 1900–1917 гг. С. 29–30.

Там же.

Донесение Генерального консула в Бомбее В.О. фон Клемма директору Первого департамента МИД Н.Г. Гартвигу о передвижении среднеазиатских паломников из Мекки на родину через Бомбей и возникших в связи с этим проблемах // Там же. С. 191–193.

Thompstone S. Tsarist Russia’s Investment in Transport // Journal of Transport History. 1998 (March). Vol. 3. No. 19/1. P. 61–62.

Thompstone S. Tsarist Russia’s Investment in Transport.

РГИА. Ф. 98. Оп. 2. Д. 285.

Там же.

Там же. Л. 118, 28.

Российский государственный архив Военно-морского флота [далее – РГАВМФ]. Ф. 417. Оп. 1. Д. 2757.

Herlihy P. Odessa: A History, 1794–1914. Cambridge, MA: Harvard Ukrainian Research Institute, 1986. P. 107, 203; Thompstone S. Tsarist Russia’s Investment in Transport. P. 63; РГАВМФ. Ф. 417. Оп. 1. Д. 2757. Л. 3 об.

РГИА. Ф. 98. Оп. 2. Д. 285. Л. 307–309.

О проблемах, с которыми сталкивались европейские судоходные компании, пытаясь заработать на перевозке мусульман-паломников в эпоху модерна, см.: Miller M.B. Pilgrims’ Progress: The Business of the Hajj // Past & Present. 2006 (May). No. 191. P. 189–228. См. также: Idem. Europe and the Maritime World: A Twentieth-Century History. Cambridge: Cambridge University Press, 2012. P. 123–124.

РГИА. Ф. 98. Оп. 2. Д. 285.

Records of the Hajj. Vol. 4. P. 340–342.

РГИА. Ф. 98. Оп. 2. Д. 285; РГАВМФ. Ф. 417. Оп. 1. Д. 2757.

До 1906 года, когда Россия стала конституционной монархией с парламентом (Думой), Государственный cовет служил законодательным совещательным органом при царе и состоял из его доверенных чиновников. Совет занимался рассмотрением законопроектов.

Например, в 1881 году тогдашний министр внутренних дел, Н.П. Игнатьев выпустил «Временные правила» относительно крестьянской миграции, имевшие много общего с этими новыми предложенными правилами мусульманского паломничества. См.: Treadgold D.W. The Great Siberian Migration. P. 76.

Д.С. Сипягин занимал должность министра внутренних дел недолго, с 1900 по 1902 год. Его предшественником был И.Л. Горемыкин (1895–1899). См.: Laue T.H. von. Sergei Witte and the Industrialization of Russia. P. 202–203.

Judge E.H. Plehve: Repression and Reform in Imperial Russia, 1902–1904. Syracuse, NY: Syracuse University Press, 1983; Rogger H. Jewish Policies and Right-Wing Politics.

РГИА. Ф. 821. Оп. 8. Д. 1174.

Чернуха В.Г. Паспорт в России. См. также: Avrutin E.M. Jews and the Imperial State; Lohr E. Russian Citizenship: From Empire to Soviet Union. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2012 (см. на русском: Лор Э. Российское гражданство: от империи к Советскому Союзу. М.: Новое литературное обозрение, 2017).

РГИА. Ф. 821. Оп. 8. Д. 1202. Л. 133–136 об.

Crews R.D. The Russian Worlds of Islam // Motadel D. (ed.). Islam and the European Empires. P. 40.

РГИА. Ф. 821. Оп. 8. Д. 1202. Л. 133–136 об.

Там же. Л. 136 об.

Там же. Л. 137 об.

Там же. Л. 137 об. – 138 об.

Там же. Л. 23 об. – 24.

РГИА. Ф. 821. Оп. 8. Д. 1202. Л. 53.

В Государственный совет, принявший свое решение в июне 1903 года, этот проект был передан Комитетом министров.

Временные правила для паломников-мусульман // Собрание законодательства Российской империи. 1903. Т. XIV. Устав о паспортах, приложение к ст. 187 (http://rus-sky.com/history/library/vol.14/vol.14.1.htm).

РГИА. Ф. 821. Оп. 8. Д. 1196. Л. 1–1 об.

Там же. Д. 1202. Л. 144–144 об.

Там же. Л. 145 об. – 146.

РГИА. Ф. 821. Оп. 8. Д. 1202. Л. 149–149 об.

Там же. Л. 146–147.

Крымский вестник. 1907. 19 сентября. № 208. Описание севастопольского хаджилар-сарая РОПиТ см. в: РГИА. Ф. 273. Оп. 10. Ч. 1. Д. 253. Л. 1–2.

ДАОО. Ф. 2. Оп. 3. Д. 3391. Л. 128–128 об.

РГИА. Ф. 98. Оп. 2. Д. 285. Л. 382.

BOA. Fon: Y.PRK.AZJ. Dosya: 51. Gömlek: 71.

Ахунды (или ахуны) имели несколько двусмысленный статус в мусульманских общинах поздней Российской империи. Аллен Франк доказывал, что в российском контексте этот титул в XVII веке обозначал юриста высокого ранга, но постепенно утратил к концу XIX века престиж и авторитет. См. обсуждение менявшегося смысла этого титула: Frank A.J. Muslim Religious Institutions in Imperial Russia: The Islamic World of Novouzensk District and the Kazakh Inner Horde, 1780–1910. Leiden: Brill, 2001. P. 109–111.

Крымский вестник. 1907. 19 сентября. № 208.

ДАОО. Ф. 2. Оп. 3. Д. 3391. Л. 92–94 об.

РГИА. Ф. 98. Оп. 2. Д. 287. Л. 44.

Там же. Ф. 821. Оп. 8. Д. 1202. Л. 197–200.

Там же. Л. 180–180 об.

ДАОО. Ф. 2. Оп. 3. Д. 3391. Л. 42.

Там же. Л. 1–2, 222 об.

Там же. Л. 56–61.

Там же. Л. 40.

Там же. Л. 40, 46.

Там же. Л. 51–52.

Там же. Л. 44.

Там же. Л. 40 об. – 42, 51–52.

ДАОО. Ф. 2. Оп. 3. Д. 3391.

Там же. Л. 100.

Там же. См., например: Мусульмане-паломники // Русское слово. 1908. 7 марта; РГИА. Ф. 821. Оп. 8. Д. 1196. Л. 8.

Правила перевозки на судах паломников-мусульман из Черноморских портов в Геджас и обратно. СПб.: Первая центральная восточная электропечатня, 1908.

ДАОО. Ф. 2. Оп. 3. Д. 3391. Л. 128–129 об.

ДАОО. Ф. 2. Оп. 3. Д. 3391. Л. 187–188.

ДАОО. Ф. 2. Оп. 3. Д. 3391. Л. 64.

Waldron P. Religious Toleration in Late Imperial Russia // Crisp O., Edmondson L. (eds.). Civil Rights in Imperial Russia. Oxford: Clarendon Press, 1989. P. 112–113.

Schapiro L. Stolypin // Cracraft J. (ed.). Major Problems in the History of Imperial Russia. Lexington, MA: D.C. Heath, 1994. P. 615; Waldron. Religious Toleration in Late Imperial Russia. P. 107–108, 112. См. также: Ascher A. P.A. Stolypin: The Search for Stability in Late Imperial Russia. Stanford, CA: Stanford University Press, 2001.

Werth P.W. The Tsar’s Foreign Faiths. P. 253. См. также: Campbell E. The Muslim Question in Late Imperial Russia // Burbank J., Hagen M. von, Remnev A. (eds.). Russian Empire: Space, People, Power, 1700–1930. Bloomington: Indiana University Press, 2007. P. 320–347.

Мусульмане составляли небольшое и постепенно убывающее меньшинство в Думе; их процент целенаправленно регулировался царским режимом, который старался не допускать к выборам определенных кандидатов и со временем снижал их общую численность. В Первой Думе, 1906 года, было 25 мусульманских представителей (из общего числа 496); во Второй, 1907 года, – 36 (из 517); в Третьей, 1907–1912 годов, – 10 (из 487); и в Четвертой, 1912–1917 годов, – всего 7 (из 444). См.: Werth P.W. The Tsar’s Foreign Faiths. P. 225.

ДАОО. Ф. 2. Оп. 3. Д. 3391. Л. 78.

Там же. Л. 78–78 об.

РГИА. Ф. 821. Оп. 8. Д. 1196. Л. 55–62 об.

Там же. Д. 1202. Л. 50 об.

Меньшиков М.О. Уважение к исламу // Новое время. 1908. 25 ноября.

Brower D. Turkestan and the Fate of the Russian Empire. London: RoutledgeCurzon, 2003. P. 74–75; Khalid A. The Politics of Muslim Cultural Reform. P. 67–68; Togan A.Z.V. Bugünkü Türkili (Türkistan) ve Yakın Tarihi. P. 272–273.

Schuyler E. Turkistan: Notes of a Journey in Russian Turkistan, Khokand, Bukhara, and Kuldja. New York: Scribner, Armstrong & Co, 1876. Vol. 1. P. 97–98, 157–158.

Wirtschafter E.K. Social Identity in Imperial Russia. DeKalb: Northern Illinois University Press, 1997.

Khalid A. The Politics of Muslim Cultural Reform. P. 67–68.

ДАОО. Ф. 2. Оп. 3. Д. 3391. Л. 40 об. – 42, 257–258.

Там же. Л. 78 об. – 79 об.

Roff W.R. Sanitation and Security. P. 143–160; см. также: Peters F.E. The Hajj. P. 266–315.

ДАОО. Ф. 2. Оп. 3. Д. 3391. Л. 77. См. отзывы русской прессы: Русское слово. 1908. Март (РГИА. Ф. 821. Оп. 8. Д. 1196. Л. 8); Старый Туркестанец. Паломничество в Мекку // Голос правды. 1908. 24 января. № 708 (цит. в: Сибгатуллина А.Т. Контакты тюрок-мусульман Российской и Османской империй. С. 30).

ДАОО. Ф. 2. Оп. 3. Д. 3391. Л. 77.

Там же. Л. 76 об.

Там же. Л. 77.

Там же. Л. 79–79 об.

Там же. Л. 79 об. – 80.

Brendon P. Thomas Cook: 150 Years of Popular Tourism. London: M. Secker and Warburg, 1991. P. 110; Swinglehurst E. Cook’s Tours: The Story of Popular Travel. Poole, Dorset, UK: Blandford Press, 1982.

McReynolds L. The Prerevolutionary Russian Tourist: Commercialization in the Nineteenth Century // Gorsuch A.E., Koenker D.P. (eds.). Turizm: The Russian and East European Tourist under Capitalism and Socialism. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2006. P. 26.

В 1885 году британские колониальные власти в Индии наняли Томаса Кука для организации хаджа из центрального офиса в Бомбее, но остались недовольны результатами и в 1893 году уволили его. См.: Roff W.R. Sanitation and Security. P. 152; The Mecca Pilgrimage: Appointment by the Government of India of Thos. Cook and Son as Agents for the Control of the Movements of Mahomedan Pilgrims from All Parts of India to Jeddah for Mecca, Medina, etc., and Back. London: Printed for Private Circulation, 1886; Swinglehurst E. Cook’s Tours. P. 80–82; Brendon P. Thomas Cook. P. 205–210.

Long D.E. The Hajj Today.

Faroqhi S., McGowan B., Quataert D., Pamuk S. (eds.). An Economic and Social History of the Ottoman Empire. Cambridge: Cambridge University Press, 1997. Vol. 2: 1600–1914. P. 612.

ДАОО. Ф. 2. Оп. 3. Д. 3391. Л. 273–284.

Там же. Л. 276.

Там же. Л. 273–284.

Виктор и Эдит Тёрнер отметили это в основополагающей статье 1978 года о паломничестве как о предмете научного изучения: Turner V., Turner E. Pilgrimage as a Liminoid Phenomenon // Turner V., Turner E. (eds.). Image and Pilgrimage in Christian Culture: Anthropological Perspectives. New York: Columbia University Press, 1978. P. 25. Но ученые не торопятся исследовать экономические аспекты паломничества.

Об экономике Дамаска, главного узла караванных путей в Мекку, экономика которого веками почти полностью основывалась на хадже, см.: Rafeq A.-K. Damascus and the Pilgrim Caravan. P. 130–143.

См. выше примечание 341 о Думах между 1906 и 1917 годами. См.: Usmanova D.M. The Activity of the Muslim Faction of the State Duma and Its Significance in the Formation of a Political Culture among the Muslim Peoples of Russia (1906–1917) // Kügelgen A. von, Kemper M., Frank A.J. (eds.). Muslim Culture in Russia and Central Asia from the 18th to the Early 20th Centuries. Berlin: K. Schwarz, 1998. Vol. 2. P. 429.

РГИА. Ф. 821. Оп. 8. Д. 1196. Л. 17–17 об.

Иловайский С.И. Исторический очерк пятидесятилетия Русского общества пароходства и торговли; Поггенполь М. Очерк возникновения и деятельности Добровольного флота.

ДАОО. Ф. 2. Оп. 3. Д. 3391. Л. 83–85, 95 об.

Herlihy P. Odessa: A History. P. 107, 203; Thompstone S. Tsarist Russia’s Investment in Transport. P. 63; РГАВМФ. Ф. 417. Оп. 1. Д. 2757. Л. 3 об.

ДАОО. Ф. 2. Оп. 3. Д. 3391. Л. 40 об. – 42.

Там же. Л. 95 об.

Там же. Л. 83–85.

Там же.

ДАОО. Ф. 2. Оп. 3. Д. 3391. Л. 76.

Правила перевозки на судах паломников-мусульман из Черноморских портов в Геджас и обратно; ДАОО. Ф. 2. Оп. 3. Д. 3391. Л. 128–129 об.

ДАОО. Ф. 2. Оп. 3. Д. 3391. Л. 78.

Там же. Л. 78–81.

Там же. Л. 76–82.

РГИА. Ф. 821. Оп. 8. Д. 1196.

Записки П.А. Столыпина по мусульманскому вопросу, 1911 г. // Арапов Д.Ю. (сост.). Императорская Россия и мусульманский мир. С. 314.

Schapiro L. Stolypin. P. 615.

Waldron P. Religious Toleration in Late Imperial Russia. P. 117.

См., например: Crews R. For Prophet and Tsar. P. 10–11 (Круз Р. За пророка и царя. С. 17–18).

ДАОО. Ф. 2. Оп. 3. Д. 3391. Л. 64.

Там же. Л. 204–205.

Там же. Л. 92–92 об.

Там же. Л. 64, 82, 79–79 об., 274 об., 80 об., 276.

ДАОО. Ф. 2. Оп. 3. Д. 3391. Л. 62, 71.

Сибгатуллина А.Т. Контакты тюрок-мусульман Российской и Османской империй. С. 30; ДАОО. Ф. 2. Оп. 3. Д. 3471. Л. 5, 7, 12; Ф. 2. Оп. 3. Д. 3391. Л. 40 об. – 42.

ДАОО. Ф. 2. Оп. 3. Д. 3391. Л. 56–61.

Там же. Л. 81 об.

Там же. Л. 87 об.

Там же. Л. 88 об.

Там же. Л. 74.

Там же. Л. 95–96.

ДАОО. Ф. 2. Оп. 3. Д. 3391. Л. 91–91 об.

Там же. Л. 125–125 об.

Там же. Л. 78 об.

Там же. Л. 76–85.

Там же. Л. 80 об. – 81.

Там же. Л. 62, 71.

Weinberg R. The Revolution of 1905 in Odessa: Blood on the Steps. Bloomington: Indiana University Press, 1993; Zipperstein S. The Jews of Odessa: A Cultural History. Stanford, CA: Stanford University Press, 1987.

ДАОО. Ф. 2. Оп. 3. Д. 3391. Л. 270 об. – 272.

Там же. Л. 104–106.

Там же.

Эти учреждения создавались в городах империи начиная с 1890-х годов – для решения растущей проблемы городской безработицы и предупреждения конфликтов с рабочими. См.: Lindenmeyr A. Poverty Is Not a Vice: Charity, Society, and the State in Imperial Russia. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1996. P. 168–195.

ДАОО. Ф. 2. Оп. 3. Д. 3391. Л. 276 об. Вначале он обещал уложиться в 4 тысячи рублей, но позже отчитался, что потратил 7,5 тысячи. См.: Там же. Л. 110.

Там же. Л. 110, 270 об.

Одесский листок. 1908. 21 ноября. № 270. Об одесских газетах начала ХХ века см.: Sylvester R.P. Tales of Old Odessa: Crime and Civility in a City of Thieves. DeKalb: Northern Illinois University Press, 2005. P. 5–8.

ДАОО. Ф. 2. Оп. 3. Д. 3391. Л. 204–204 об.

Полный текст правил см. в работе: Сибгатуллина А.Т. «Дело» Саидазимбаева – руководителя мусульманского паломнического движения в России // Научный Татарстан. 2009. № 1. С. 86–87.

Peters F.E. The Hajj. P. 267–315.

ДАОО. Ф. 2. Оп. 3. Д. 3391. Л. 100.

Zipperstein S.J. Urban Legend // The New Republic. 2011. February 1.

Sylvester R.P. Tales of Old Odessa. P. 22; Weinberg R. Workers, Pogroms, and the 1905 Revolution in Odessa // Russian Review. 1987 (January). Vol. 46. No. 1. P. 53–75.

ДАОО. Ф. 2. Оп. 3. Д. 3391. Л. 148–149 об.

ДАОО. Ф. 2. Оп. 3. Д. 3391. Л. 121–122.

Иловайский С.И. Исторический очерк пятидесятилетия Русского общества пароходства и торговли.

РГИА. Ф. 821. Оп. 8. Д. 1202. Л. 172 об.

ДАОО. Ф. 2. Оп. 3. Д. 3391. Л. 148 об.

РГИА. Ф. 821. Оп. 8. Д. 1202. Л. 171 об.

Хаджи-ханэ. Письмо из Одессы // Речь. 1908. 12 октября. № 244 (цит. по: Сибгатуллина А.Т. «Дело» Саидазимбаева. С. 82).

ДАОО. Ф. 2. Оп. 3. Д. 3391.

См., например: Meyer J.H. Turks across Empires: Marketing Muslim Identity in the Russo-Ottoman Borderlands, 1856–1914. New York: Oxford University Press, 2014.

Crews R.D. The Russian Worlds of Islam. P. 38.

РГИА. Ф. 821. Оп. 8. Д. 1196. Л. 21 об. – 22.

Там же. Л. 18–18 об., 24–24 об.

РГИА. Ф. 821. Оп. 8. Д. 1196.

Об Одессе как об узловом пункте русского православного паломничества в Иерусалим см.: Chrissidis N. The Athonization of Pious Travel: Shielded Shrines, Shady Deals, and Pilgrimage Logistics in Late Nineteenth-Century Odessa // Modern Greek Studies Yearbook. 2012/2013. Vol. 28/29. P. 169–191. См. также: Herlihy P. Odessa: Memories. Seattle: University of Washington Press, 2003. P. 3–37.

РГИА. Ф. 821. Оп. 8. Д. 1196.

Papas A. Following Abdurresid Ibrahim. P. 207; Ibrahim A. Un Tatar au Japon.

РГИА. Ф. 821. Оп. 8. Д. 1196. Л. 25.

Там же. Л. 21 об. – 22.

РГИА. Ф. 821. Оп. 8. Д. 1196. Л. 18–18 об., 24–24 об.

Там же. Л. 24–24 об.

ДАОО. Ф. 2. Оп. 3. Д. 3391. Л. 204–204 об.

Там же. Л. 204–205.

Там же. Л. 176–176 об.

Там же. Л. 176 об., 206.

Сибгатуллина А.Т. «Дело» Саидазимбаева. С. 83.

Там же. С. 80.

ДАОО. Ф. 2. Оп. 3. Д. 3391. Л. 204–205, 202 об.

РГИА. Ф. 821. Оп. 8. Д. 1202. Л. 175.

Там же. Л. 173 об.

РГИА. Ф. 821. Оп. 8. Д. 1202. Л. 10.

Русское слово. 1908. Март; РГИА. Ф. 821. Оп. 8. Д. 1196. Л. 8.

Меньшиков М.О. Уважение к исламу.

Меньшиков М.О. Уважение к исламу.

РГИА. Ф. 821. Оп. 8. Д. 1202. Л. 38 об.

Терджиман. 1914. 18 июля.

Turkistan wilayatining gazeti. 1911. 22 сентября.

Там же. 1910. 19 августа.

РГИА. Ф. 821. Оп. 8. Д. 1196. Л. 55–62 об.

Там же. Ф. 273. Оп. 10. Д. 330. Л. 30–31.

К сведению наших мусульманских паломников // Turkistan wilayatining gazeti. 1911. 10 апреля.

См. мемуары Муллы Алима о хадже: Turkistan wilayatining gazeti. 1910. 7 марта. С. 1–2.

Никольский М.Э. Паломничество мусульман в Мекку // Исторический вестник. 1911. Апрель – май. Т. 124. С. 621–622.

РГИА. Ф. 821. Оп. 8. Д. 1202. Л. 118 об.

Альмушев Х. Хадж-наме.

УНЦ РАН. Ф. 7. Оп. 1. Д. 14 (Махаммед Хасан Акчура таржемайхале). В контексте Балканских войн болгарские войска дошли в ноябре 1912 года до пригородов Константинополя. См.: Reynolds M.A. Shattering Empires: The Clash and Collapse of the Ottoman and Russian Empires, 1908–1918. Cambridge: Cambridge University Press, 2011. P. 35.

С паломниками до Джедды и обратно. С. 1–2.

BOA. Fon: DH.ID. Dosya: 77. Gömlek: 9.

Паломники мусульмане // Одесские новости. 1913. 24 июля – 6 августа. № 9082. С. 2.

Bose S. A Hundred Horizons: The Indian Ocean in the Age of Global Empire. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2006. P. 202–204; Peters F.E. The Hajj. P. 316–352.

После Второй мировой войны, в период своего максимального территориального расширения, СССР охватывал все земли бывшей Российской империи на 1914 год, кроме Польши и Финляндии.

О советских антирелигиозных кампаниях см.: Husband W.B. «Godless Communists»: Atheism and Society in Soviet Russia, 1917–1932. DeKalb: University of Illinois Press, 2000; Peris D. Storming the Heavens: The Soviet League of the Militant Godless. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1998. См. также: Smolkin-Rothrock V. «The Confession of an Atheist Who Became a Scholar of Religion»: Nikolai Semenovich Gordienko’s Last Interview // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2014 (Summer). Vol. 15. No. 3. P. 597–620.

См.: Massell G.J. The Surrogate Proletariat: Moslem Women and Revolutionary Strategies in Soviet Central Asia, 1919–1929. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1974; Northrop D. Veiled Empire: Gender and Power in Stalinist Central Asia. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2004. См. также: Keller S. To Moscow, Not Mecca: The Soviet Campaign against Islam in Central Asia, 1917–1941. Westport, CT: Praeger Publishers, 2001; Khalid A. Islam after Communism.

Антрополог Кэтрин Уоннер (Воннер) проводит различие между Советским государством и Коммунистической партией в их отношении к религии. Она доказывает, что Советское государство занимало в целом нейтральную позицию в вопросе религиозных организаций и практики (например, никогда официально не запрещало религий), а Коммунистическая партия была к ним решительно враждебна. См. ее введение: Wanner C. (ed.). State Secularism and Lived Religion in Soviet Russia and Ukraine. New York: Oxford University Press, 2012. P. 12. Этот парадокс, в свою очередь, указывает на критически важный разрыв между теорией и практикой в случае раннесоветской религиозной политики: коммунистический проект был фундаментально враждебен религии, но Советское государство могло быть и прагматичным.

См.: David-Fox M. Showcasing the Great Experiment: Cultural Diplomacy and Western Visitors to the Soviet Union, 1921–1941. Oxford: Oxford University Press, 2012 (см. на русском: Дэвид-Фокс М. Витрины великого эксперимента. Культурная дипломатия Советского Союза и его западные гости, 1921–1941 годы. М., 2015); Margulies S.R. The Pilgrimage to Russia: The Soviet Union and the Treatment of Foreigners, 1924–1937. Madison: University of Wisconsin Press, 1968; Heeke M. Reisen zu den Sowjets: Der ausländiche Tourismus in Russland, 1921–1941. Münster: LIT, 2003.

Выражение М. Дэвида-Фокса (David-Fox M. Showcasing the Great Experiment).

Hopkirk P. Setting the East Ablaze: Lenin’s Dream of an Empire in Asia. London: J. Murray Publishers, 2006; Florinsky M.T. World Revolution and Soviet Foreign Policy // Political Science Quarterly. 1932. Vol. 47. No. 2 (June). Р. 204–233; McLane Ch.B. The Evolution of Soviet Eastern Policy: 1917-1928 // Soviet Strategies in Southeast Asia: An Exploration of Eastern Policy under Lenin and Stalin. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1966. Р. 3–79.

Massell G.J. The Surrogate Proletariat.

См., например: Forbes A.D.W. Warlords and Muslims in Chinese Central Asia: A Political History of Republican Sinkiang, 1911–1949. Cambridge: Cambridge University Press, 1986. P. 66; Nyman L.-E. Great Britain and Chinese, Russian, and Japanese Interests in Sinkiang, 1918–1934. Stockholm: Esselte Studium, 1977. P. 68–72; Jacobson J. When the Soviet Union Entered World Politics. Berkeley: University of California Press, 1994.

Jacobson J. When the Soviet Union Entered World Politics. P. 181.

Об СССР как о самоосознанной антиимпериалистической империи см.: Hirsch F. Empire of Nations.

Baldry J. Soviet Relations with Saudi Arabia and the Yemen, 1917–1938 // Middle Eastern Studies. 1984 (January). Vol. 20. No. 1. P. 58. О мусульманских антиколониальных националистических лидерах 1920-х годов, считавших Мекку форумом для распространения своих идей и свержения империи, см.: Jalal A. Partisans of Allah: Jihad in South Asia. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2008. P. 221.

К. Хакимов – первый советский полпред в Саудовской Аравии // Эхо веков. 1995. Май. С. 154–159.

Там же.

Там же.

ДАОО. Ф. R-1965. Оп. 6. Д. 66, 65.

ДАОО. Ф. R-1965. Оп. 6. Д. 85. Л. 33–34.

СССР и арабские страны 1917–1960 гг.: Документы и материалы. М.: Госполитиздат, 1961. С. 60; Документы внешней политики СССР. М.: Госполитиздат, 1963. Т. 7. С. 215; Baldry J. Soviet Relations with Saudi Arabia and Yemen. P. 58–60. Вместе с Хакимовым служил также Н.Т. Тюрякулов, казах из Коканда, тоже вступивший в большевистскую партию в 1918 году. Он занимал пост советского генерального консула в Джидде с 1928 по 1935 год. См.: Назир Тюрякулов – полпред СССР в Королевстве Саудовская Аравия: письма, дневники, отчеты (1928–1935). М.: Русский раритет, 2000; Мансуров Т.А. Полпред Назир Тюрякулов. М.: Молодая гвардия, 2004; Hayit B. Turkestan im XX Jahrhundert. Darmstadt: C.W. Leske Verlag, 1956. S. 184, 227, 306, 314–315.

Bose S. A Hundred Horizons. P. 204.

Jacobson J. When the Soviet Union Entered World Politics. P. 181.

Российский государственный архив экономики [далее – РГАЭ]. Ф. 7795. Оп. 1. Д. 262. Л. 2–6. Цит. по: Naganawa N. The Red Sea Becoming Red? The Bolsheviks’ Commercial Enterprise in the Hijaz and Yemen, 1924–1938. 2013 (рукопись).

РГАЭ. Ф. 7795. Оп. 1. Д. 260. Л. 6–6 об. Цит. по: Naganawa N. The Red Sea Becoming Red?

ДАОО. Ф. R-1965. Оп. 6. Д. 85. Л. 49–50.

Amrith S.S. Crossing the Bay of Bengal: The Furies of Nature and the Fortunes of Migrants. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2013. P. 3.

ДАОО. Ф. R-1965. Оп. 6. Д. 85. Л. 49–50.

ДАОО. Ф. R-1965. Оп. 6. Д. 85. Л. 47 об.

Там же.

David-Fox M. Showcasing the Great Experiment. P. 5.

Ibid. P. 175–177.

Salmon S. Marketing Socialism: Inturist in the Late 1950s and Early 1960s // Gorsuch A.E., Koenker D.P. (eds.). Turizm. P. 189. О Торгсине (Всесоюзном объединении по торговле с иностранцами на территории СССР) см.: Осокина Е.А. Золото для индустриализации: Торгсин. М.: РОССПЭН, 2009.

ДАОО. Ф. R-1965. Оп. 6. Д. 66. Л. 5–5 об.

Там же. Д. 136. Л. 5, 25.

Там же. Л. 25.

Miller M.B. Pilgrims’ Progress. P. 189–228.

ДАОО. Ф. R-1965. Оп. 6. Д. 86. Л. 2–4.

Forbes A.D.W. Warlords and Muslims in Chinese Central Asia. P. 66; Nyman L.-E. Great Britain and Chinese, Russian, and Japanese Interests. P. 68–72.

ДАОО. Ф. R-1965. Оп. 6. Д. 85. Л. 25–28.

Там же.

Там же. Л. 43–46.

ДАОО. Ф. R-1965. Оп. 6. Д. 85. Л. 3 об.

Там же. Д. 85. Л. 24 об.

Там же.

ДАОО. Ф. R-1965. Оп. 6. Д. 85. Л. 6–7.

Там же. Л. 11–12.

Там же.

Long D.E. The Hajj Today. P. 109.

ДАОО. Ф. R-1965. Оп. 6. Д. 86. Л. 55–56; Д. 85. Л. 35.

Там же. Д. 85. Л. 35, 40.

ДАОО. Ф. R-1965. Оп. 6. Д. 86. Л. 15.

Там же.

Там же.

Там же. Д. 85. Л. 25–30.

ДАОО. Ф. R-1965. Оп. 6. Д. 85. Л. 28–29.

Там же. Л. 14–15.

Там же. Л. 21–22.

Там же. Д. 86. Л. 29–30.

Там же. Л. 27.

ДАОО. Ф. R-1965. Оп. 6. Д. 86. Л. 27–28.

Там ж. Д. 85. Л. 14–15.

Там же. Л. 18–19.

Там же. Л. 12–13.

Там же. Д. 110. Л. 28–37.

Там же. Д. 85. Л. 14–15.

ДАОО. Ф. R-1965. Оп. 6. Д. 86. Л. 18–19.

Там же. Д. 110. Л. 46–47.

См. статью 248, «О перевозке морем паломников-мусульман из портов Союза ССР в порты Геджаса и обратно», в кн.: Собрание законов и распоряжений рабоче-крестьянского правительства Союза Советских Социалистических Республик. 1928. № 27. С. 537.

ДАОО. Ф. R-1965. Оп. 6. Д. 110. Л. 3.

Советский дипломат Н.Т. Тюрякулов // Эхо веков. 1997. № 3/4 (http://www.archive.gov.tatarstan.ru/magazine/go/anonymous/main/?path=mg:/numbers/1997_3_4/05/4/), цит. в работе: Naganawa N. The Red Sea Becoming Red? P. 13. См. сравнение советской и европейских медицинских миссий в Аравии: Thomas M. Managing the Hajj: Indian Pilgrim Traffic, Public Health, and Transportation in Arabia, 1918–1930 // Otte T.G., Neilson K. (eds.). Railways and International Politics: Paths of Empire, 1848–1945. London: Routledge, 2006. P. 173–191.

ДАОО. Ф. R-1965. Оп. 6. Д. 110. Л. 42.

Там же. Д. 113. Л. 7.

Там же. Д. 143. Л. 4.

ДАОО. Ф. R-1965. Оп. 6. Д. 110. Л. 51–54.

Там же. Л. 28–37.

Там же. Д. 113. Л. 8–10.

Там же. Д. 110. Л. 28–37.

ДАОО. Ф. R-1965. Оп. 6. Д. 110. Л. 28–37.

Там же. Д. 113. Л. 9–10.

Там же. Д. 110. Л. 17–27.

Там же. Л. 11–15.

Там же. Д. 143. Л. 5; Д. 136. Л. 7.

ДАОО. Ф. R-1965. Оп. 6. Д. 136. Л. 2.

Там же. Л. 19.

Там же. Д. 110. Л. 4–5.

Там же. Л. 51–54.

Там же.

Там же. Л. 51–54.

О межвоенном колониальном хадже см., например: Alexanderson K. «A Dark State of Affairs»: Hajj Networks, Pan-Islamism, and Dutch Colonial Surveillance during the Interwar Period // Journal of Social History. 2014 (June). Vol. 7. No. 4. P. 1021–1041.

См., например, сайт замечательного нового междисциплинарного исследовательского проекта «Социализм становится глобальным». Он конвенционально ограничен периодом после Второй мировой войны (1945–1989). Проект стремится осветить связи и обмены, одушевлявшие то, что можно было бы назвать глобальным социалистическим миром, и интегрировать историю этого мира в нарративы глобализации конца ХХ века (http://socialismgoesglobal.exeter.ac.uk). См. также: Kotkin S., Elleman B.A. (eds.). Mongolia in the Twentieth Century: Landlocked Cosmopolitanism. New York; London: M.E. Sharpe, 1999. В этой книге авторы оспаривают идею о 1945 годе как о дате начала глобальной экспансии социализма: они напоминают нам, что первым советским государством-сателлитом была Монголия, основанная в 1921 году.

Schwirtz M. Putin Opens Mecca Path for Muslims // New York Times. 2007. December 17.

Саудовская квота позволяет каждой стране посылать тысячу паломников на миллион жителей. См.: Bianchi R.R. Guests of God. P. 51–53.

Schwirtz M. Putin Opens Mecca Path for Muslims.

Ibrahim A. Un Tatar au Japon.