В соавтор. с М. Айзенком 1989 г.

Один из повторяющихся образов нашего времени — образ человека, подвергшегося нападению и зовущего на помощь в центре огромного равнодушного города: его крики остаются неуслышанными, очевидцы продолжают заниматься своими делами, не делая ровным счетом ничего, чтобы прийти ему на помощь. Это вопиющее безразличие используется в качестве свидетельства равнодушного и апатичного отношения, которое порождают в большинстве своих обитателей современные большие города.

Несомненно, есть немало реальных происшествий, которые служат подтверждением этой мрачной картины. Знаменитый пример — случай с Китти Дженовезе, которую зарезали в одном из деловых районов Нью-Йорка — Квинсе, когда она возвращалась с работы домой в 3 часа дня. Несмотря на то что было 38 свидетелей, которые не просто видели, но наблюдали за убийством из своих окон, никто из них не вмешался. Только один человек хоть что-то предпринял, позвонив в полицию, но даже на этот шаг он пошел только после того, как посоветовался с другом, живущим в другой части города.

После того как эта наводящая ужас история появилась на страницах «Нью-Йорк таймс», последовали гневные письма читателей; некоторые из них требовали опубликовать имена очевидцев этого убийства с тем, чтобы их можно было подвергнуть заслуженному ими общественному порицанию. Различные известные психиатры попытались объяснить апатичное отношение очевидцев. Более интересным, чем сами объяснения, был тот факт, что они практически не имели ничего общего. Доктор Джордж Сербан утверждал следующее: «Это атмосфера Нью-Йорка, атмосфера несправедливости. Ощущение, что вы навлечете на себя несчастье, если проявите активность, и не важно, что вы сделаете, вы будете страдать». Доктор Ральф С. Бэней полагал, что апатичность наблюдателей была вызвана смешением фантазии и реальности, смешением, порожденным нескончаемым потоком насилия на телевидении: «Мы преуменьшаем урон, который несут мозгу эти аккумулированные образы… они были оглушены, парализованы, загипнотизированы от возбуждения. Увлечены разворачивающейся на их глазах драмой, действием и в то же время не вполне уверены в том, что все это происходило в действительности». Возможно, наблюдатели ожидали, что объявится Бэтмен и решит проблему!

В другом происшествии в Нью-Йорке, на этот раз в Бронксе, была изнасилована и избита телефонистка, находившаяся одна в офисе. На короткое время она вырвалась из рук насильника и выбежала, голая и окровавленная, на улицу, крича о помощи. Примерно 40 человек наблюдали средь бела дня, как насильник пытался затащить свою жертву внутрь. Никто из них не пришел ей на помощь, несмотря на ее крики. Ее спасли два полицейских, которые случайно проходили мимо.

Был еще случай с Эндрю Мормиллом, семнадцатилетним юношей, которого пырнули ножом, когда он ехал домой в метро в Манхэттене. Несмотря на то что нападавшие тут же вышли из вагона, никто из находившихся в вагоне одиннадцати человек не попытался оказать помощь юноше, пока тот истекал кровью. На этом убийстве был основан сюжет полнометражного художественного фильма «Происшествие». Контрольный эксперимент: распыление ответственности

Джон Дарли и Бибб Латане из Нью-Йоркского университета заинтересовались случаем с Китти Дженовезе. Была ли очевидная апатия, продемонстрированная свидетелями происшествия, вполне тем, чем она казалась? Они указали, что хотя предположение о том, что чем больше людей является очевидцами происшествия, тем выше вероятность того, что жертве придут на помощь, кажется разумным, в данном случае оно оказалось совершенно неверным. При таком количестве очевидцев ведь кто-то должен же был прийти девушке на помощь?

Дарли и Латане пришли к парадоксальному выводу, что жертва может находиться в более благоприятном положении, когда имеется всего лишь один очевидец, чем когда есть несколько очевидцев. В такой ситуации ответственность за оказание помощи жертве ложится исключительно на одного человека, а не распыляется среди многих. Другими словами, когда имеется много свидетелей преступления или происшествия, происходит распыление ответственности. Возможная вина за неоказание помощи также распределяется. Каждый человек в этой ситуации несет на себе только небольшую долю вины.

Дарли и Латане подвергли проверке свои идеи в серии экспериментов, в которых экспериментатор объяснял, что он пытается выяснить характер тех личных проблем, с которыми сталкиваются студенты вузов в стрессовых условиях городской жизни. Для того чтобы избавить студентов от смущения при обсуждении личных проблем перед незнакомыми людьми, им сказали, что они сохранят анонимность и будут помещены в разных комнатах. Экспериментатор сообщил им, что он не будет слушать их разговоры, поскольку присутствие постороннего слушателя могло оказать сковывающее влияние. Общение должно было протекать с помощью микрофонов и наушников. Каждый раз участников эксперимента заставляли думать, что в обсуждении принимает участие один, два, три или шесть человек. На самом деле в каждом «разговоре» был только один реальный участник — все остальные «участники» были представлены магнитофонными записями.

Будущая «жертва» высказывался первым, сказав, что ему трудно дается привыкание к Нью-Йорку и академическим требованиям. С некоторым смущением в голосе он упомянул, что подвержен припадкам, особенно во время напряженных занятий или сдачи экзаменов. Затем о своих проблемах высказались все остальные «участники», после чего снова заговорил «жертва». Он говорил громко и бессвязно, закончив, запинаясь, следующим образом: «У меня, кажется, начинается припадок. Мне нужна помощь, нужна помощь, помощь (задыхающимся голосом)… Я умираю, я… умираю… помогите… у меня припа… (звуки затрудненного дыхания, тишина)».

Исследователи хотели выяснить, кинутся ли участники эксперимента на помощь студенту, у которого, по всей видимости, начался эпилептический припадок. Из тех участников, которые считали, что они были единственным человеком, кто знал о том, что у «жертвы» начался эпилептический припадок, каждый вышел из комнаты и сообщил о случившемся. В свою очередь, из тех, кто считал, что призывы жертвы о помощи слышали также четыре других участника, только 62 процента отреагировали незамедлительно. Поскольку каждый участник эксперимента слушал одну и ту же пленку с записью, очевидно, что произошло распыление ответственности.

Конечно, все это представляет больше академический интерес с точки зрения жертвы. Ей все равно, кто поможет ей, главное, чтобы кто-нибудь помог. Для нее главный вопрос — выше ли ее шансы на получение помощи, скажем, при пяти свидетелях, чем при одном. В исследовании Дарли и Латане шансы «жертвы» на получение помощи в течение 45 секунд после начала припадка равнялись примерно 50 процентам при единственном свидетеле и 0 процентов при пяти свидетелях. Другими словами, более вероятно, что помощь придет, и более быстро, когда имеется только один очевидец.

Другое интересное наблюдение, сделанное Дарли и Латане, касалось понимания участниками эксперимента тех факторов, которые определяли, реагировали ли они на призывы о помощи или нет. Участники, которые считали, что помимо них свидетелями припадка были еще четыре человека, и говорили, что они осознавали этот факт, когда случился эпилептический припадок, согласно заявляли, что это не оказало никакого влияния на их поведение.

Дарли и Латане также рассмотрели поведение тех участников, которые не проявили активности и не сообщили о случившемся. Несмотря на стереотипное представление о таких людях, они ни в коем случае не были «апатичными». Большинство из них поинтересовалось у экспериментатора, как чувствует себя жертва и оказали ли ему помощь. Многие проявляли различные признаки нервозности (дрожащие руки, вспотевшие ладони) и в действительности казались более эмоционально возбужденными, чем участники, которые сообщили о случившемся. Судя по всему, они решили не вмешиваться, но пребывали в неприятном состоянии нерешительности.

Конечно, количество очевидцев ни в коем случае не является единственным фактором, который определяет, окажут ли жертве помощь или нет. Как указали Дарли и Латане, реагирование на экстремальную ситуацию включает несколько этапов. Во-первых, происшествие должно быть замечено и истолковано. Процесс интерпретации крайне важен, так как многие ситуации подобного рода могут быть истолкованы по-разному: у мужчины, лежащего в канаве, может быть сердечный удар или он может быть сильно пьян. В свете выбранной интерпретации очевидцу необходимо решить, в чем состоит его обязанность, какого рода помощь требуется от него. Затем он должен действовать согласно принятому решению.

Латане и Дарли вполне справедливо утверждали, что процесс интерпретации особенно важен. Экстремальные ситуации редки, и большинство из нас плохо готовы к тому, чтобы распознавать их или реагировать на них. Итак, какого рода информацию мы используем для того, чтобы прояснить ситуацию? В большинстве случаев мы ориентируемся на других людей. Если они выглядят обеспокоенными, значит, это экстремальная ситуация. Если они остаются спокойными и невозмутимыми, случившееся можно спокойно игнорировать.

Для подтверждения влияния социальных факторов Латане и Дарли провели простой эксперимент, в котором две девушки играли в мяч в зале ожидания железнодорожного вокзала в Нью-Йорке. Когда мяч бросался соучастнице эксперимента, она либо с энтузиазмом присоединялась к игре, либо обвиняла девушек в том, что они ведут себя по-детски и поступают опасно, и тотчас отталкивала от себя мяч. Если соучастница реагировала негативно, никто из тех, кто находился в зале ожидания, не присоединялся к игре; но если соучастница присоединялась к игре, так же поступали 86 процентов всех присутствовавших людей. Более того, в последнем случае люди подходили из отдаленных концов зала ожидания, чтобы присоединиться к играющим, и главной проблемой девушек было, как поскорее закончить игру!

Значение социального влияния на решение очевидцев оказать или не оказать помощь было продемонстрировано в другом исследовании, на этот раз проводившемся в Принстонском университете Джоном Дарли и его коллегами. Всех участников попросили сделать некоторые рисунки и поместили либо в комнату поодиночке, либо вместе с другим участником. Участники сидели либо лицом, либо спиной друг к другу. В то время как они рисовали, рабочий в соседней комнате опрокинул на себя какой-то тяжелый щит, который упал с оглушительным звуком. Вслед за этим последовали вскрик «Моя нога!» и громкие стоны. Девяносто процентов участников, которые находились в комнате в одиночестве, бросились на помощь к рабочему, 80 процентов пар участников, сидевших лицом к лицу, отреагировали на грохот, но только 20 процентов пар участников, сидевших спиной к спине, попытались прийти на помощь.

Почему такая огромная разница между парами, которые сидели лицом к лицу и спиной к спине? Почему расположение, не позволявшее видеть лицо другого, имело столь существенное значение? Ответом может быть то, что интерпретация неоднозначного события, такого, как звук падения, подвергается значительному воздействию со стороны реакций других людей. При расположении лицом к лицу каждый участник мог видеть встревоженную реакцию другого, что усиливало интерпретацию случившегося как действительного происшествия. Практически все участники, сидевшие лицом к лицу, выражали своим поведением тревогу по поводу звука падения, но только половина сидевших спиной к спине интерпретировали падение в таком же ключе. Таким образом, поведение других очевидцев крайне важно и может оказывать самое разное воздействие. Не раз отмечались случаи массовой паники, иногда с катастрофическими последствиями. Обвал фондового рынка в октябре 1987 года как раз такой случай. С другой стороны, если кто-то из членов группы показывает своим пассивным и незаинтересованным поведением, что происшедшее не является чрезвычайным событием, реакция остальной группы может быть подавлена.

Негативные последствия социального влияния были исследованы Латане и Дарли в другом эксперименте, в котором участники столкнулись с неоднозначной, но потенциально опасной ситуацией (в комнату, где находились участники эксперимента, через небольшое вентиляционное отверстие подавался дым). Они оказывались в этой ситуации в одиночестве, с двумя другими участниками или с двумя помощниками Латане и Дарли, которые получили инструкцию посмотреть на дым, пожать плечами, а затем полностью игнорировать его.

Семьдесят пять процентов участников, находившихся в одиночестве, вышли из комнаты, чтобы сообщить о возможной аварийной ситуации, в отличие от 10 процентов тех, кто находился в компании сообщников исследователей, игнорировавших опасность. Как указал много лет назад автор комедий и профессор Гарвардского университета Том Лерер, люди скорее умрут, чем выставят себя дураками! Очевидно, что именно невозмутимое поведение двух соучастников подавляло реакцию участников эксперимента, так как о дыме чаще сообщалось в том случае, когда в комнате присутствовали три настоящих участника, каждый из которых усиливал опасения другого.

Словом, может быть небезопасно полагаться на старую пословицу, гласящую, что «безопасность в количестве»[3]. Если при происшествии присутствуют несколько очевидцев, они могут быть менее расположены, чем один-единственный очевидец, предпринять какие-либо меры. Это может быть следствием того, что каждый из них не чувствует, что именно он обязан вмешаться, или следствием того, что пассивное и сдержанное поведение других очевидцев указывает на отсутствие чрезвычайных обстоятельств, требующих экстренных мер. Нежелание принимать на себя ответственность или ее распыление в толпе кажется более выраженным среди женщин, чем среди мужчин, возможно, вследствие культурной традиции, по которой женщины предоставляют мужчинам брать на себя инициативу в экстремальных ситуациях.

Бибб Латане и его коллеги также просили людей хлопать в ладоши или кричать как можно громче либо поодиночке, либо в небольших группах разного количества, и обнаружили, что звук двенадцати хлопающих ладоней даже в три раза не громче звука двух ладоней. Та же самая картина наблюдалась и тогда, когда люди кричали. Они сделали вывод, что это — свидетельство того же поведения, которое демонстрируют группы очевидцев, а именно свидетельство перекладывания ответственности друг на друга.

Существуют ли обстоятельства, при которых присутствие других очевидцев может скорее способствовать, чем препятствовать прямому вмешательству? Возможно, желание снискать одобрение со стороны окружающих может иногда побудить очевидца прийти на помощь? В эксперименте, организованном для того, чтобы изучить этот вопрос, участников заставили думать, что четыре других человека, участвующих в эксперименте, будут либо знать, либо не знать о том, как они реагировали на звуки, свидетельствовавшие о яростной борьбе между еще одним участником и «грабителем», — инцидент завершился тем, что грабитель «улизнул» вместе с магнитофоном другого участника. Из тех свидетелей, которые считали, что об их реакции не будут знать другие, 39 процентов пришли на помощь, в отличие от 74 процентов тех, которые думали, что находятся под наблюдением. Таким образом, присутствие других очевидцев может иметь как положительные, так и негативные последствия. Кроме того, многие из участников, которые полагали, что за их поведением наблюдают, заявили, что сознание этого в действительности помешало им прийти на помощь, что демонстрирует интересное расхождение между их действительным поведением и внутренними ощущениями.

Итак, присутствие других очевидцев может также делать более вероятным то, что люди окажут помощь в экстремальной ситуации, но только в том случае, если ситуация будет интерпретирована как таковая. Леонард Бикман подтвердил фактически, организовав эксперимент, в котором участники слышали звук, по всей вероятности, упавшего книжного шкафа на другого участника, сопровождавшийся криком. Когда сообщник экспериментатора интерпретировал звук падения и крик как экстремальную ситуацию, «очевидец» предлагал свою помощь гораздо быстрее, чем когда соучастник заявлял, что беспокоиться не о чем. Как и ожидалось, интерпретация происшествия соучастником влияла на поведение «очевидца», изменяя его собственную интерпретацию: 93 процента свидетелей, которые слышали опасения помощника экспериментатора о характере того, что произошло, полагали, что жертва пострадала, в сравнении с всего лишь 54 процентами тех, кому сказали, что ничего страшного не произошло.

Большинство либерально настроенных людей и тех, кто мыслит понятиями равноправия, хотели бы думать, что всем людям будет оказываться помощь в экстремальной ситуации, однако имеющиеся факты свидетельствуют о том, что очевидцы и свидетели довольно избирательны в своих решениях, кому помогать. Один из моментов, который мог иметь значение в случае с Китти Дженовезе, — это то, что несколько очевидцев полагали, что происходившее было «любовной ссорой», а большинство людей в таких обстоятельствах инстинктивно предпочитают не вмешиваться. С целью дальнейшего исследования этого вопроса Ланс Скотланд и Маргарет Стро из Пенсильванского университета инсценировали яростную ссору и потасовку между мужчиной и женщиной в присутствии или в пределах слышимости очевидцев. Женщина начинала кричать и умолять: «Отстань от меня!» Для того чтобы наблюдавшие сцену люди могли установить характер «отношений» между этими двумя, женщина кричала либо: «Я не знаю вас!», либо: «Почему я только вышла за тебя!».

Огромное влияние на реакцию наблюдателей оказывали предполагаемые отношения между нападающим и жертвой: 65 процентов очевидцев вмешивались, когда считали, что речь идет о незнакомых друг с другом людях, но только 19 процентов поступали так, когда думали, что потасовка происходит между супругами. Очевидцы явно верили, что наблюдают настоящую драку, так как 30 процентов наблюдавших за сценой женщин настолько испугались за собственную безопасность, что закрыли дверь своей комнаты, выключили свет и даже заперли дверь!

Есть, вероятно, несколько причин, почему меньше людей пришли на помощь в случае драки между супругами. Во-первых, они считали, что замужняя женщина, вероятно, будет смущена заступничеством постороннего человека, в то время как женщина, подвергшаяся нападению незнакомого человека, не будет. Во-вторых, они полагали, что женщина, подвергшаяся нападению незнакомого человека, будет в большей степени нуждаться в помощи, чем женщина, ставшая жертвой своего мужа. И наконец, они посчитали, что мужчина с большей вероятностью применит силу ко всякому, кто вмешается, если объектом его нападения является его собственная жена.

Данные, опубликованные Администрацией по содействию в обеспечении правопорядка Соединенных Штатов, показывают, что 60 процентов нападений совершается по отношению к совершенно незнакомым людям. Однако когда Скотланд и Стро демонстрировали видеозаписи яростной потасовки между мужчиной и женщиной, только один человек из тридцати правильно угадал, что эти двое были незнакомыми друг другу людьми. Подавляющее большинство предположило, что между ними существовали близкие отношения. Интересно, что печатаемые в газетах интервью с очевидцами реальных происшествий такого рода подтверждают то, что наблюдатели обычно полагают, что мужчины избивают свою вторую половину. Одним словом, акты насилия с меньшей вероятностью побудят вмешаться окружающих в больших городах, чем в маленьких. Существует меньшая вероятность, что в большом городе отношения между двумя дерущимися людьми известны окружающим, а следовательно, более вероятно, что они будут неправильно истолкованы.

Другая причина, почему очевидцы неохотно вмешиваются в драку между людьми, которые, по их предположению, являются мужем и женой, — то, что они считают, справедливо или нет, что отчасти женщина сама может быть виновата в происходящем. Как правило, мы испытываем большее сочувствие к тем жертвам, которых мы считаем невиновными, чем к тем, которые, как нам кажется, «сами напросились». Пьяный бузотер в баре, задирающий окружающих, а затем сбитый кем-либо с ног, остается лежать на полу.

Ирвинг Пилиэвин и его коллеги исследовали этот феномен, инсценировав несколько происшествий в нью-йоркском метро. Мужчина, игравший роль жертвы, шел неуверенной походкой, а затем падал на пол, лицом вверх. Иногда он держал в руке черную палочку и производил впечатление трезвого человека, а иногда от него исходил запах алкоголя, а в руках он держал бутылку со спиртным, завернутую в бумажный пакет. Ему оказывали меньше помощи, когда он был «пьяным», чем когда он был «больным», вероятно, по той причине, что на самих пьяных возлагают вину за их состояние, а также потому, что оказание помощи человеку, от которого разит алкоголем, которого может вырвать или который может начать вас оскорблять, обходится дорогой ценой. Впрочем, стоит оказаться на месте одному доброму самаритянину, предлагающему свою помощь, как обычно быстро находятся еще несколько помощников, и кажется неважным в этом случае, пьян человек или болен.

В экстремальной ситуации наблюдатели вынуждены быстро принимать решение на основе довольно скудной информации. Впрочем, кое-что очевидно сразу — это расовая принадлежность жертвы, и разумно предположить, что этот момент играет свою роль в том, оказывают ли очевидцы помощь или делают вид, что ничего не замечают. Самуэль Гартнер из университета штата Делавэр выдвинул интересную теорию о том, что большинство белых в Соединенных Штатах предпочитают не думать о себе как о людях, которые проигнорировали бы крики негра о помощи, если бы исключительно от них зависело оказание помощи. Однако, утверждает он, если бы ситуация давала им возможность как-то оправдать свое предубеждение, то оно, пусть и не в очень большой степени, повлияло бы на их решение.

Гартнер исследовал эту гипотезу, устроив так, что несколько разных белых женщин становились свидетелями падения башни из стульев на кричащую девушку, которая была либо черной, либо белой. Свидетели были либо в одиночестве, либо вместе со спокойным, невозмутимым соучастником экспериментатора. Все женщины, ставшие единственными свидетелями происшествия, пришли на помощь жертве. Ее расовая принадлежность не оказала влияния на их действия. Однако 90 процентов тех, кто был вместе с невозмутимым соучастником, протянули руку помощи белой жертве, но только 30 процентов из них помогли черной жертве. В последнем случае у них была возможность оправдать свое предубеждение против черной жертвы хотя бы тем, что происшествие не было серьезным, или тем, что не только они были свидетелями этого происшествия. Кстати сказать, как в этом исследовании, так и в других, люди, выражавшие в анкетах взгляды, лишенные предубеждений, вели себя столь же пристрастным образом, как и те, кто признавался в том, что имеют предубеждения.

Итак, особенности жертвы имеют значение для определения того, окажут ли ей помощь. Помимо уже упомянутых факторов — расовой принадлежности, предполагаемых отношений между нападающим и жертвой, предполагаемой вины жертвы в своем несчастье, — имеется еще фактор физической привлекательности жертвы, который также необходимо принимать во внимание. Жертва с привлекательной внешностью имеет больше шансов получить помощь, чем жертва с уродливым родимым пятном на лице.

Почему же характеристики жертвы имеют столь важное значение? Согласно одной теории, наблюдатель решает, вмешиваться или нет, на основе «цены», связанной с оказанием помощи (возможное физическое насилие, словесные оскорбления, смущение) или связанной с ее неоказанием (чувство вины, порицания со стороны окружающих), и «награды», получаемой в результате оказания помощи (чувство удовлетворения, похвала со стороны жертвы и окружающих) или в результате ее неоказания (продолжение своих занятий). В этом хрупком равновесии цена будет высока, если жертва производит неприятное и отталкивающее впечатление. В другом эксперименте было обнаружено, что если «жертва» падала в метро, шансы на получение помощи были ниже и помощь оказывалась не так быстро, когда изо рта «жертвы» капала «кровь» (пищевой краситель красного цвета), несмотря на то что «жертва», очевидно, нуждалась в помощи. Вероятно, цена оказания помощи окровавленной «жертве» выше, поскольку большинство прохожих и наблюдателей имеет врожденный страх перед кровью.

Однако из всех факторов, которые, как было обнаружено, влияют на готовность окружающих прийти на помощь жертве, ни один не имеет столь сильного действия, как двойственность ситуации или отсутствие такой двойственности. Если очевидно, что кто-то крайне нуждается в помощи, соображения такого рода, как расовая принадлежность жертвы, перекладывание ответственности на других и социальное влияние, имеют сравнительно небольшое действие — почти каждый быстро и не задумываясь бросается оказать посильную помощь.

Рассел Кларк и Ларри Уорд из университета штата Флорида провели эксперимент, в котором свидетели либо слышали, как упал и кричал в агонии электрик, либо просто слышали, как он упал, но не кричал. В первом случае, в ситуации однозначно экстремальной, каждая группа участников эксперимента независимо от того, были ли они в одиночестве, в парах или в группах из пяти человек, оказала помощь пострадавшему. Другими словами, не было никакого признака распыления ответственности. Если было неясно, было ли событие чрезвычайным происшествием или нет, как во втором случае, вероятность оказания помощи составила только одну треть. Характерно, что очевидцы в группах не реагировали вовсе в неоднозначных ситуациях.

Неоднозначность ситуации играет столь существенную роль в том, что если наблюдатель интерпретирует двойственную ситуацию как не являющуюся в действительности происшествием, то ему уже очень трудно решиться на какие-либо действия и взять на себя ответственность. Иначе говоря, жертва должна производить на очевидцев совершенно убедительное впечатление и не оставлять у них сомнений в том, что она действительно нуждается в их помощи.

Один из главных выводов многочисленных исследований, упомянутых в этой главе, состоит в том, что представление об апатичном наблюдателе совершенно не соответствует действительности. Во многих ситуациях почти все наблюдатели сделают все возможное, чтобы оказать помощь человеку, пострадавшему в результате несчастного случая или очевидно нуждающемуся в помощи.

Проблема определения того, является ли ситуация экстремальной и требующей вмешательства или нет и что необходимо предпринять, оказывается сложной для нас потому, что большинство из нас лишено опыта такого рода. Несомненно, что общество снабжает нас некоторыми правилами на этот счет, но многие из них противоречивы. «Как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними»[4] резко противоречит такому высказыванию, как: «Не суй свой нос в чужие дела» или более поэтичному библейскому: «Хватает пса за уши, кто, проходя мимо, вмешивается в чужую ссору»[5].

Наблюдатель обычно не знаком ни с жертвой, ни с нападающим и не имеет времени на то, чтобы выяснить что-либо о них. Он должен реагировать на основе скорее вероятности, чем определенности, и потому он полагается на поведение других свидетелей и «убедительность» жертвы в качестве руководства к действию. Его проблема усугубляется нервозностью, которая делает его более неуклюжим и медленным, чем обычно.

В действительности очевидцы и свидетели, вероятно, в большей степени заслуживают похвалу, чем критику. В большинстве случаев они удивительно хорошо справляются с неприятными, сложными и быстро меняющимися ситуациями.

Одним из самых скандально известных экспериментов в истории психологии, получившим широкую известность благодаря своим сенсационным результатам и тому, как он был устроен, была попытка выяснить, как именно и почему пребывание в тюрьме становится таким суровым испытанием для личности. Очевидно, что в тюремной системе в западных странах немало недостатков. Растущее количество тюремных бунтов — наглядное тому подтверждение.

Однако прежде чем что-либо реформировать, необходимо сперва правильно обозначить проблемы. При этом нужно учитывать по крайней мере три основных составляющих тюремной системы: охранников (или тюремщиков), самих заключенных и тюремную организацию и условия. Можем ли возложить вину за нынешнее состояние дел в тюремной системе на тюремщиков? Мы знаем, что люди несколько агрессивного или садистского склада нередко выбирают себе работу тюремщика. Вторая возможность — это то, что заключенные, по определению настроенные антисоциально, сами создают невыносимую для нормального человеческого существования атмосферу, какими бы ни были условия. Третья возможность — это то, что сама тюрьма, ее здание, условия содержания в камерах, отсутствие возможности для уединения и негибкая административная система оказываются определяющими.

Любой из этих факторов (или все эти факторы вместе) вполне может быть причиной бед, но доказать это крайне трудно. Какую лепту могут внести психологи в понимание изъянов тюремной системы? Филипу Зимбардо из Стэнфордского университета пришла оригинальная идея провести эксперимент, специально предназначенный для исследования пороков тюремной системы. Многочисленные критики обвинили его и его коллег в том, что они перешли допустимую границу в своей погоне за знаниями, однако до начала самого эксперимента они не могли бы предсказать его результатов. Эксперимент Зимбардо — один из самых известных, некоторые сказали бы — скандально известных экспериментов в анналах психологии.

Филип Зимбардо и его коллеги из Стэнфордского университета — Крейг Хейни, Курт Бэнкс и Дэвид Джафф — захотели определить причины дегуманизации, которая в столь больших масштабах наблюдается в тюрьмах. Что будет в том случае, если удалось бы убедить обычных граждан выступить в роли заключенных и тюремных надзирателей в экспериментальной тюрьме, которая бы во всем походила на настоящую тюрьму? Если бы экспериментальная тюрьма не дала картины ненависти и отчуждения настоящей тюрьмы, это бы позволяло говорить, что главными составляющими нетерпимой атмосферы, свойственной настоящим тюрьмам, являются индивидуальные особенности тюремных надзирателей или заключенных, или тех и других одновременно. С другой стороны, если бы в экспериментальной тюрьме наблюдалось поведение, очень сходное с тем, которое характерно для настоящей тюрьмы, это дало бы основания считать, что определяющим фактором в создании атмосферы нетерпимости и вражды является тюремное окружение.

Эксперимент начался 14 августа 1971 года в Пало-Альто в штате Калифорния. Тишину спокойного воскресного утра нарушил вой сирен полицейских машин, когда полиция провела «облаву» на участвовавших в эксперименте студентов, забирая их прямо из дома. Всем «подозреваемым» предъявили обвинение в уголовном преступлении, сообщили об их конституционных правах, поставили их лицом к машине с заведенными за голову руками, обыскали, надели на них наручники и с соблюдением обычных мер отвезли в полицейский участок. Вся операция была проведена столь реалистично благодаря содействию, оказанному полицейским управлением Пало-Альто, что встревоженная мать одного из студентов восемнадцати лет, арестованного за вооруженное ограбление, воскликнула: «Я чувствовала, что мой сын в чем-то замешан».

В полицейском участке с каждого «подозреваемого» сняли отпечатки пальцев и заполнили на него полицейское досье. Затем его поместили в камеру временного содержания. Спустя некоторое время в тот же день всех «подозреваемых» с завязанными глазами доставили в Стэнфордскую окружную тюрьму, где их раздели догола, обыскали, подвергли дезинсекции и выдали им тюремную одежду, постельное белье и необходимые принадлежности. Одежда состояла из длинной холщовой рубашки свободного покроя с идентификационным номером на груди и на спине, никакого нижнего белья, легкая цепь с замком на щиколотке, резиновые сандалии и шапочка, сделанная из нейлонового чулка.

Главный тюремный надзиратель собрал всех заключенных вместе и сообщил им о 16-ти основных правилах поведения «заключенного», начав с того, что «заключенные должны обращаться к надзирателям «господин начальник», а закончил тем, что «несоблюдение какого-либо из указанных правил наказуемо».

«Надзирателям» было еще раньше сказано, что их задача состоит в том, чтобы «поддерживать в разумных пределах порядок внутри тюрьмы, необходимый для ее нормального функционирования». Им дали минимальные инструкции относительно того, как они должны вести себя, за исключением запрета на применение физического насилия. От «заключенных» их легко было отличить по их униформе, состоявшей из рубашки и брюк цвета хаки, свистка, полицейской дубинки и зеркальных солнцезащитных очков.

«Надзиратели» и «заключенные» были отобраны из числа 75 человек, откликнувшихся на объявление в газете, которое предлагало добровольцам мужского пола принять участие в психологическом исследовании «тюремной жизни» за 15 долларов в день в течение двухнедельного периода. 10 «заключенных» и 11 «надзирателей», принявших участие в эксперименте, были в числе тех откликнувшихся на объявление людей, которых оценили как наиболее уравновешенных (физически и психически), как наиболее зрелых и наименее склонных к антисоциальному поведению. Большинство из них были студентами из небогатых семей.

«Надзиратели» и «заключенные» должны были жить в стенах Стэнфордской окружной тюрьмы, которая находилась в подвальном помещении здания психологического факультета Стэнфордского университета. Условия в экспериментальной тюрьме были сознательно сделаны как можно более суровыми. В ней было три небольшие камеры (9 на 6 футов), по три заключенных в каждой. Как и в настоящей тюрьме, окна были забраны решетками, а помимо «надзирателей» там были еще «главный надзиратель, директор тюрьмы (Зимбардо), комиссия по досрочному освобождению и комитет по наказаниям». Все участники согласились участвовать в эксперименте, несмотря на то что им было сказано, что те, кто будет играть «заключенных», могут испытать большие неудобства и столкнуться с ущемлением некоторых своих основных прав во время заключения.

События, происходившие в экспериментальной тюрьме, оказались столь неприятными и потенциально столь опасными, что эксперимент пришлось прекратить уже через шесть дней после его начала. Уже через два дня в тюрьме вспыхнуло насилие и разгорелся бунт. «Заключенные» срывали с себя одежду и идентификационные номера, выкрикивали ругательства в адрес «надзирателей» и баррикадировались в своих камерах. «Надзиратели» жестоко подавили бунт с использованием огнетушителей, превратили права «заключенных» в «привилегии», настраивали «заключенных» друг против друга и систематически устраивали демонстрацию своей власти. У одного из «заключенных» уже через день после начала эксперимента проявились столь очевидные симптомы нервного расстройства (бессвязная речь, непроизвольные вскрики и плач), что его пришлось выпустить.

На третий день по тюрьме распространился слух о готовящемся массовом побеге. Это побудило «директора» и «надзирателей» принять разнообразные репрессивные и предупредительные меры. На четвертый день еще два «заключенных» были выпущены на свободу ввиду появления симптомов сильного эмоционального расстройства; третий «заключенный» был освобожден после того, как все его тело покрылось сыпью психосоматического характера. Со временем некоторые из «надзирателей», похоже, стали получать большое удовольствие от демонстрации власти и садистского поведения. Интересно, что применение силы, демонстрация власти и проявление насилия со стороны «надзирателей» с каждым днем постепенно усиливались, несмотря на то что сопротивление «заключенных» ослабевало, а потом почти и вовсе прекратилось. По ходу эксперимента «надзиратели» также стали все больше прибегать к косвенным проявлениям своей власти, например, постукивать дубинкой по руке или по предметам, ходить враскачку или с вызывающим видом. Наоборот, «заключенные» начали сутулиться и прятать глаза.

К прекращению эксперимента, судя по всему, привело замечание, сделанное Кристиной Маслаш, невестой Зимбардо. Она пришла в тюрьму, чтобы помочь в проведении собеседования с «заключенными». Находясь в стенах тюрьмы, она стала свидетелем того, как «заключенных» с завязанными глазами строем вели в туалет. Мисс Маслаш расплакалась и воскликнула: «Это ужасно, как вы поступаете с этими мальчиками!» Естественно, что сердце Зимбардо смягчилось при этих словах, и на следующее утро эксперимент был официально остановлен.

Возможно, самыми яркими отчетами о том, каково было принимать участие в таком эксперименте, были дневниковые записи непосредственных его участников. Перед началом эксперимента один из «надзирателей» написал в своем дневнике, что он пацифист и настолько не склонен к проявлению насилия, что не может представить себя в роли человека, который жестоко обращается с другим живым существом. На третий день он, судя по всему, уже испытывал огромное удовольствие от возможности манипулировать другими людьми. Перед тем как допустить к «заключенным» посетителей, он предупреждал «заключенных», чтобы те не жаловались, если не хотят, чтобы посещение закончилось раньше срока. По его собственным словам, ему чрезвычайно понравилось чувствовать почти полный контроль надо всем, что говорилось и делалось.

На пятый день возникли проблемы, так как новый «заключенный» отказывался есть свою сосиску. Об этом моменте в дневнике «надзирателя» сказано: «Мы бросаем его в карцер и заставляем держать в каждой руке по сосиске… Мы решаем сыграть на солидарности заключенных и сказать новенькому, что все остальные будут лишены посетителей, если он не съест свой обед… Я прохожу мимо двери карцера и ударяю в нее своей дубинкой… Я очень зол на этого заключенного за то беспокойство и те проблемы, которые он причиняет остальным. Я решил силой заставить его есть, но он отказывается есть. Я вылил ему суп на лицо… Я ненавидел себя за то, что я заставляю его есть, но еще больше я ненавидел его за то, что он отказывается есть».

Как мы уже отмечали, в ходе эксперимента «надзиратели» становились все более грубыми и агрессивными и игнорировали запрет на использование физического воздействия. Однако Зимбардо и его коллеги сообщали, что в поведении «надзирателей» были различия и, по их мнению, только около одной трети «надзирателей» столь последовательно демонстрировали враждебность и агрессивность, что их поведение можно описать как садистическое.

С другой стороны, «заключенные» становились со временем все более пассивными и впадали в состояние депрессии и апатии. Возможно, причина этого заключалась в том, что они начинали понимать, что они мало могут повлиять на положение дел. Как гласит старая пословица: «Какая польза от того, что ты будешь биться головой об стену?»

Несмотря на свое преждевременное завершение, эксперимент Зимбардо показал, что ситуации насилия и нетерпимости, характерные для атмосферы тюрьмы, могут возникать даже тогда, когда в качестве тюремных надзирателей и заключенных выступают нормальные законопослушные граждане. Наблюдавшаяся в Стэнфордском эксперименте дегуманизация едва ли может быть приписана «преступным склонностям» тех, кто принимал в нем участие. Наиболее естественным объяснением в данном случае является то, что главным образом в поведении участников эксперимента повинна сама обстановка тюрьмы. По собственным словам Зимбардо, его исследование вскрыло «способность социальных институтов заставлять добропорядочных людей совершать дурные поступки».

Но насколько экспериментальная тюрьма похожа на настоящую тюрьму? Свидетельства тех, кто не понаслышке знает о том, что такое настоящая тюрьма, не дают ясной картины. Заключенные, содержащиеся в наиболее строго охраняемом крыле исправительной тюрьмы Род-Айленда, заявили, что реакция заключенных экспериментальной тюрьмы напомнила им крайне эмоциональную и нервозную реакцию многих заключенных, впервые попавших в тюрьму. Замечание одного бывшего заключенного проливает некоторый свет на пассивность и апатичность заключенных: «Единственный способ поладить с начальниками — это уйти в себя, и физически тоже — в буквальном смысле сделаться как можно меньше. Это еще один способ, каким они отнимают у тебя человеческие права. Они хотят, чтобы ты и дышал незаметно».

Помощник начальника тюрьмы в Сан-Квентине в своем интервью по телевидению отнесся, как и можно было ожидать, скептически к эксперименту Зимбардо. Когда его спросили, имеет ли эксперимент значимость для тюремной системы, он ответил, что эксперимент несостоятелен, пристрастен и методологически порочен, однако свое суждение он основывал на краткой статье, прочитанной им в газете. Как следствие, Зимбардо было отказано в праве посетить одну из калифорнийских тюрем начальником управления исправительных учреждений. Это решение дает основания предполагать, по крайней мере людям, не склонным к прекраснодушию, что власти испугались, потому что Зимбардо оказался прав.

Наиболее мощной атаке Зимбардо подвергся со стороны бостонских психологов Али Бануазизи и Саймака Мохаведи, которые настаивали, что участники Стэнфордского эксперимента не находились в социальной ситуации, которая по своему значению была бы тождественна пребыванию в настоящей тюрьме; все, что их просили делать, — это играть роль надзирателей и заключенных, а поскольку у них были стереотипные представления о том, как ведут себя надзиратели и заключенные в условиях реальной тюрьмы, они просто-напросто стали копировать эти стереотипы в своем собственном поведении. Интересно отметить в этой связи, что большинство надзирателей, когда их спрашивали об их агрессивном поведении, заявляли, что они «просто играли роль» сурового надзирателя.

Бануазизи и Мохаведи проверили некоторые из этих идей, попросив людей заполнить анкету с серией вопросов, которые шли после описания Стэнфордского эксперимента. 81 процент ответивших на вопросы вполне точно определили, что пытался доказать экспериментатор; один из респондентов, например, написал: «Он считает, что в тюрьмах мучают и унижают».

Подавляющее большинство респондентов (90 процентов) предсказало, что надзиратели экспериментальной тюрьмы будут демонстрировать агрессивность, враждебность и нетерпимость. Столь полное согласие позволяет предположить, что люди разделяют схожие стереотипы представления о поведении тюремных надзирателей. Меньшее согласие наблюдалось в отношении вероятного поведения заключенных в эксперименте. Приблизительно 30 процентов полагали, что заключенные будут демонстрировать признаки бунта и неповиновения, другие 30 процентов предсказывали, что они будут выказывать пассивность и послушание, а большинство остальных опрошенных считали, что заключенные будут демонстрировать признаки и того, и другого поведения.

Таким образом, как показывают данные, надзиратели в эксперименте могли просто притворяться, следуя стереотипному представлению об агрессивном, жестоком тюремном надзирателе, и «по-настоящему» не были теми, кого они играли. Однако не столь понятно, можно ли с такой же легкостью отнести поведение заключенных в эксперименте на счет стереотипного представления. В отношении поведения заключенных нет каких-то широко распространенных стереотипных представлений.

Несомненно, верно, что поведенческие установки, продемонстрированные теми, кто принял участие в ролевой игре, отражают немало различных вещей, в том числе то, как участнику эксперимента хотелось бы вести себя, что представляется ему социально значимым, и то, что он воспринимает как ожидания экспериментатора. В этом отношении Бануазизи и Мохаведи были правы, когда критиковали Зимбардо за предположение, что результаты его эксперимента можно объяснить достаточно просто. Однако их собственное объяснение результатов эксперимента также не было полностью адекватным. Были ли пассивность, депрессия, беспомощность, нервные расстройства со стороны заключенных всего лишь замечательной игрой, предназначенной для того, чтобы угодить экспериментатору? Даже если можно симулировать сильное эмоциональное расстройство, то психосоматическую сыпь, скорее всего, нет.

Наиболее сильным свидетельством против того, что участники эксперимента Зимбардо просто «играли» культурно обозначенные роли, является то, что крайние формы эти роли приобрели в основном к концу эксперимента. Если Бануазизи и Мохаведи правы, то почему стереотипное поведение не проявилось в своем законченном варианте в самом начале? Кроме того, проявления физического насилия и демонстрация власти имели гораздо больший размах, чем следовало бы ожидать при обычной ролевой игре. В то время как играют по большей части в присутствии аудитории, Зимбардо обнаружил, что надзиратели с большим удовольствием демонстрировали свою власть над заключенными как раз тогда, когда оставались с заключенным один на один или находились вне досягаемости записывающего оборудования.

Пристальное изучение сведений, собранных Зимбардо, дает основание предполагать, что на ранних стадиях эксперимента, несомненно, присутствовал некоторый элемент игры, при этом стереотипные представления помогали участникам определиться в своем поведении. Однако стоит заметить, что и настоящие тюремные надзиратели или охранники тоже, вероятно, «играют» на первых порах. По ходу же эксперимента его участники все больше входили в назначенную им роль, все меньше прилагая сознательных усилий при этом.

Более всего в Стэнфордском эксперименте людей беспокоила моральная сторона дела, а именно можно ли было подвергать участников эксперимента таким испытаниям. Действительно, можно ли оправдать исследование, в котором четырех участников пришлось отпустить на волю ввиду «крайней депрессии, расстройства мыслительной деятельности, приступов плача и ярости»? Разумно ли было экспериментатору стоять в стороне и наблюдать за тем, как надзиратели заставляли заключенных чистить туалеты голыми руками, поливали их из огнетушителей и заставляли их отжиматься от пола, иногда даже вместе с надзирателем, стоящим у них на спине?

Профессор Хэррис Савин из Пенсильванского университета, например, охарактеризовал экспериментальную тюрьму как «ад» и сравнил Зимбардо с продавцами подержанных автомобилей и им подобными, «чьи роли искушают их вести себя настолько вопиющим образом, насколько позволяет закон». Заключил он следующим образом: «Профессора, которые в погоне за академическими наградами и профессиональными достижениями обманывают, унижают и третируют своих студентов, подрывают атмосферу взаимного доверия и интеллектуальной честности, без которой — как мы любим говорить посторонним, которые вмешиваются в наши дела, — не смогут процветать ни образование, ни исследовательская наука».

В ответ на критику Зимбардо заявил, что психологическое исследование морально оправдано, если приобретения — в виде новых знаний, например, — превосходят убытки. Он настаивал, что понесенные участниками «убытки» ограничились рамками эксперимента и не отразились на их психике. Чтобы удостовериться в этом, участникам эксперимента рассылались анкеты спустя несколько недель после эксперимента, спустя несколько месяцев, а затем с интервалом в несколько лет. Для того чтобы попытаться свести к минимуму негативные последствия эксперимента, были проведены сеансы психологической коррекции, на которых были прояснены моральные конфликты, вызванные ходом эксперимента.

Зимбардо признался, что во время эксперимента участники испытали немало неприятных эпизодов, но указал на то, что все участники эксперимента подписали официальную бумагу, в которой говорится, что они дают «информированное согласие» на участие в эксперименте и знают о том, что в ходе эксперимента они столкнутся с нарушениями их гражданских прав и с ограничением их свободы. Он также заметил, что любой профессиональный психолог, сомневающийся в моральности проведения эксперимента, мог подать жалобу в комитет по этике Американской ассоциации психологов. В действительности в течение двух лет с того момента, как был проведен эксперимент, в комитет поступил только один запрос, и то от самого Зимбардо!

Если говорить о положительных моментах эксперимента, то большинство его участников признались, что они узнали много ценного о себе. Некоторые из участников высказали желание посвятить часть своих летних каникул работе в местных тюрьмах, и большинство стали сторонниками реформирования системы исправительных учреждений. Другим положительным моментом исследования было влияние, которое оно оказало на общество в целом. Например, группа граждан использовала результаты исследования в суде, где они выступали против строительства большой новой тюрьмы в графстве Контра-Коста в Калифорнии в пользу небольших тюрем, тесно связанных с жизнью населенного пункта, в котором они располагаются.

Моральная позиция, занятая Зимбардо, — это позиция, согласно которой цель оправдывает средства, а исследование оценивается с точки зрения баланса пользы и вреда. Эта позиция согласуется с мнением большинства психологов, она была выражена в следующих словах комитета по этике Американской ассоциации психологов: «Общий этический вопрос всегда заключается в том, имеются ли негативные последствия, затрагивающие достоинство и здоровье участников эксперимента, которые не оправдывает ценность исследования». Но даже в этом случае мы сталкиваемся с трудностями.

Во-первых, можно, конечно, оправдать исследование на основе вероятной пользы и вреда, но мы не всегда знаем, какие последствия ожидают нас уже после завершения эксперимента. Зимбардо заявляет, что высокая цена его эксперимента с точки зрения проявлений насилия и вражды удивила его. Однако еще раньше под наблюдением Зимбардо в Стэнфордском университете был проведен тот же самый эксперимент, но в меньшем масштабе, с теми же тревожными результатами.

Во-вторых, оценка потерь и приобретений исследования одного человека может не совпадать с оценкой другого человека. Многие люди не согласились бы с Зимбардо, заявив, что страдания участников эксперимента не могут быть оправданы ценностью приобретенных данных.

Иммануил Кант и другие мыслители утверждали, что цель не оправдывает средства. В независимости от последствий моральный принцип не должен иметь исключений. Однако слепое следование таким принципам может иметь крайне негативные последствия. Если сумасшедший с пистолетом в руке спрашивает вас, где находится ваша мать, так как он хочет застрелить ее, скажете ли вы ему это ради соблюдения принципа всегда говорить только правду? Такая моральная позиция мало кого привлекает.

Несмотря на всю критику, Стэнфордский эксперимент дал поразительные результаты, требующие серьезного осмысления. Чем же все-таки определяется столь губительное влияние тюремной системы на моральное состояние и поведение заключенных? По утверждению Зимбардо, немаловажным фактором является то, что в тюрьмах всячески насаждается анонимность. Всех заключенных одевают в стандартную одежду, одинаково стригут и кормят одинаковой пищей из одинаковой посуды в одинаковое время. Разумеется, что личность заключенного оказывается в осаде.

Однако наиболее важным фактором Зимбардо считал структуру власти в тюрьмах: «Власть является наиболее важной переменной в социальной психологии и наиболее неучтенной… Великое открытие американского бихевиоризма, а именно, что реакции, получающие подкрепление, учащаются, — только техническое примечание к главному вопросу о том, кто управляет процессом подкрепления».

Внутри тюремной системы власть осуществляют тюремные надзиратели. Они требуют от заключенных соблюдения всех правил, но они не вознаграждают их за послушание. Однако если заключенные не соблюдают правила, это замечается и за этим следует наказание. Поэтому в лучшем случае, на что может рассчитывать заключенный, это то, что надзиратели будут вести себя предсказуемо, что даст ему возможность вести себя таким образом, который позволит ему избежать наказания. Когда заключенных спрашивают, что отличает хорошего надзирателя, большинство отвечает, что они предпочитают надзирателей, которые действуют по уставу и не делают исключений.

Возможно, тот факт, что заключенные мало имеют возможностей влиять на свое окружение или получать вознаграждения за хорошее поведение, и обладает решающим значением. Лабораторные исследования продемонстрировали, что подобные обстоятельства порождают состояние апатии, известное как состояние «осознаваемой безнадежности», которое, по-видимому, имеет много общего с пассивностью и апатичностью заключенных в эксперименте Зимбардо. Возможно, заключенные легче бы примирились со своей участью, если бы они получали похвалу и вознаграждения за соблюдение тюремных правил, чем в том случае, когда их наказывают за неповиновение. Подобный подход использован с некоторым успехом в опытах тюремного поощрения.

Филип Зимбардо организовал экспериментальную тюрьму, чтобы исследовать изъяны тюремной системы. Он выяснил, что обычные, законопослушные граждане, оказавшись в роли тюремных надзирателей, начали вести себя жестоким и социально неприемлемым образом по отношению к другим таким же законопослушным и нормальным гражданам, которые играли роль заключенных. Это позволило предположить, что в ужасах тюремной жизни скорее повинна обстановка тюрьмы и организация тюремной власти, чем садистские наклонности надзирателей или антисоциальные наклонности заключенных. Выяснилось также, что система тюремной власти требует от надзирателей наказывать заключенных за несоблюдение тюремных правил, а заключенные не имеют сколько-нибудь существенного влияния на собственное окружение. Однако исследование Зимбардо по-настоящему не опровергло альтернативные объяснения, и есть основания полагать, что преступники действительно отличаются от обычных людей.

Помимо того, что Стэнфордский эксперимент дал новые сведения о тюремной системе, он также поставил важные морально-этические вопросы. По мнению Зимбардо, исследование должно оцениваться исходя из того, перевешивает ли полученная польза причиненный вред. В исследовании, в котором вред исчисляется несколькими днями унижений и страданий для некоторых из участников, польза должна в таком случае быть действительно очень существенной. Многие люди считают, что исследование Зимбардо — тот случай, когда причиненный вред намного превосходит гипотетическую пользу, и что его следовало прекратить в самом начале или не проводить вовсе.

В большинстве западных стран наблюдается в последние годы заметное увеличение числа особо жестоких преступлений, изнасилований и других преступлений на сексуальной почве. Не важно, как подходить к анализу этих данных, факт увеличения реален и требует своего объяснения. Многие люди возлагают вину на средства массовой информации, настаивая на том, что чрезмерное насилие и порнография, тиражируемые средствами массовой информации, оказывают пагубное влияние на молодое поколение и на тех, кто восприимчив к информации такого рода. Является ли простым совпадением тот факт, что за последние 30 лет также увеличилось число сцен насилия, демонстрируемых по телевидению, и количество ничем не прикрытой и откровенной эротики в видеофильмах и порнографических журналах? По всей видимости, все-таки существует временная связь между усилением влияния секса и насилия в средствах массовой информации и увеличением числа особо жестоких преступлений и изнасилований, но является ли одно причиной другого?

В печати приводится огромное количество случаев, которые указывают на существование такой связи. Вот один из страшных примеров такого рода, в котором четырнадцатилетняя девушка подверглась нападению и была изнасилована двумя подростками пятнадцатилетнего возраста и одним четырнадцати лет. Девушка подрабатывала няней и возвращалась домой около 11 часов вечера. Пара, с ребенком которой она сидела, подвезла ее в тот вечер до улицы, на которой она жила. Когда она направлялась к дому, около нее затормозила красная спортивная машина — она была угнана в тот же самый день с улицы неподалеку. В ней сидели три парня, которые девушке были неизвестны. Они предложили подвезти ее, но она отказалась.

Все трое последовали за ней в многоэтажный дом, где они напали на нее. Один из них толкнул ее в темный угол и велел ей снять с себя брюки, а другой достал нож. Они начали приставать к ней, но их прервал сердитый жилец, который стал кричать на них. Тогда они оттащили девушку подальше от дома и бросили ее на землю позади дерева около реки. Один из них сказал: «Если ты не разденешься, то мы тебя утопим».

Напуганная девушка подчинилась, и все трое изнасиловали ее. Затем поочередно они снова и снова насиловали девушку. Они совершали также «и другие отвратительные сексуальные действия». Один подросток избил девушку, потому что она заплакала, когда ей велели выполнить сексуальное требование. Несколько минут спустя на место прибыли трое мужчин тридцатилетнего возраста. Поначалу они наблюдали за тем, как подростки насилуют девушку, затем присоединились к ним. По словам девушки, они были друзьями одного из подростков. В какой-то момент подростки и мужчины все вместе насиловали девушку. Когда мужчины ушли, подростки снова изнасиловали девушку. После чего двое из них помочились на нее. Потом все трое ушли, пригрозив, что сломают ей шею, если она кому-нибудь скажет.

Девушка, вся истерзанная и в грязи, кое-как прикрылась одеждой и пошла в квартиру своей подруге, из которой была вызвана полиция. Женщина-врач, которая осматривала девушку, обнаружила синяки, следы зубов и царапины на теле девушки, но не смогла осмотреть ее как следует, поскольку любое прикосновение причиняло девушке сильную боль. Троих подростков нашли, и все трое признались в совершении изнасилования. Во всех их объемных показаниях не было ни единого слова раскаяния или сострадания к девушке.

То, что эта ужасная история имеет отношение к теме данной главы, следует из слов помощника прокурора, который заявил: «В доме главаря шайки было обнаружено огромное количество порнографических журналов, в некоторых иллюстрировались как раз те акты сексуального насилия, которые были совершены против девушки». Это позволяет говорить, но, разумеется, не доказывает, что эта порнографическая литература была, по крайней мере отчасти, ответственна за совершенное преступление. Даже тот факт, что можно процитировать множество подобных случаев, в которых сексуальное насилие является точной копией того, что насильник прочитал в книге или увидел на видео или по телевидению, не дает такого доказательства. Однако подобные случаи вызывают настоятельную потребность в исследовании этой темы. Нельзя игнорировать здесь вероятность причинно-следственной связи.

Те, кто настаивает, что имеются причинно-следственные отношения между средствами массовой информации и жестокими преступлениями, часто используют в качестве основного аргумента рекламу. Если телевидение, газеты и журналы способны с успехом убеждать тысячи людей покупать такой-то товар, просто показывая, как другие люди покупают его и наслаждаются своим приобретением, то почему бы многим людям не следовать примеру, когда им показывают людей, которые ведут себя жестоким или сексуально агрессивным образом и, очевидно, получают от этого наслаждение? Почему рекламодатели получают огромные деньги, рекламируя свои товары в средствах массовой информации, если это не стимулирует интереса покупателей к их товарам?

Это сильный аргумент, но логически несостоятельный. Большинство рекламируемых товаров нужны людям в любом случае, например автомобили, холодильники и стиральные машины. Несомненно, что они не нуждаются столь же сильно в извращенных или связанных с насилием формах секса. Большинство рекламных объявлений и роликов сообщают людям о том, какая компания производит нужные им товары или предлагает нужные им услуги или где их можно приобрести. Демонстрация насилия и разнузданных сексуальных сцен может дать людям представление о существовании определенных форм поведения, но это совсем другое дело.

Другая «причинная» аргументация выглядит так. Телевидение дает нам представление об обществе и показывает нам, как люди ведут себя в различных ситуациях. Подростки имитируют поведенческие модели, которые им демонстрируются, и вот таким образом они учатся реагировать на ситуации, с которыми никогда не сталкивались до этого. Родители, учителя, звезды эстрады, старшие братья или сестры, школьные товарищи, книги, журналы и телевидение — все это является источником поведенческих моделей. Так что если подросткам свободно демонстрируется насилие или жестокость и разнузданный или грубый секс, то они могут привыкнуть считать такое поведение нормальным и социально одобряемым. Действительно, у такой аргументации есть сильные доводы, которые трудно оспаривать.

Разумеется, телевидение, видеофильмы, порнографические журналы — не единственный и даже не основной источник негативных влияний на общество. Очень сложно доказать, что существует причинная связь между средствами массовой информации и повышением уровня насилия в обществе, поскольку нельзя не учитывать влияния и множества других факторов.

Нельзя также говорить и о том, что сцены насилия и секса оказывают одинаковое влияние на всех людей. Скорее следует говорить о том, что отдельные люди — число их предположительно не столь велико — подвержены влиянию образов насилия в достаточной степени, чтобы превращать мысли в действие. Но не будем поддаваться иллюзии и считать, что это незначительная проблема, так как только незначительный процент населения подвержен влиянию телевидения, видео или порнографических журналов. В 1952 году в Соединенных Штатах в дорожных авариях погибло всего лишь 0,024 процента населения страны, однако в стране с такими размерами, как Соединенные Штаты, это означает, что с жизнью расстались 34 794 человека. И небольшой процент может увеличивать и без того большое число убийств, изнасилований и других жестоких преступлений.

В последние 40 с небольшим лет было проведено немало экспериментальных исследований, которые пытались установить связь между проявлениями насилия в жизни и картинами насилия в средствах массовой информации или доказать отсутствие таковой. Прежде чем мы рассмотрим полученные результаты, следует напомнить о возможности предвзятых установок в таких исследованиях. Во многих случаях были вовлечены сильные финансовые интересы, которые едва ли способствуют беспристрастности при интерпретации результатов, а в некоторых случаях данные, полученные в результате честно проведенных исследований, были принесены в жертву групповым интересам. В комиссии, образованной при президенте США для изучения влияния сцен насилия и секса в средствах массовой информации, крупные телевизионные компании сумели воспрепятствовать назначению в комиссию двух очень уважаемых психологов, которые считались экспертами в данном вопросе, и заменили их людьми, благосклонными к телевизионной индустрии. В результате комиссия состояла в основном из неспециалистов, которые, кроме того, представляли определенные интересы. Заключение комиссии было не то чтобы неверным, но было выражено в такой осторожной и сдержанной манере, что подчас производило неверное впечатление. Например, в докладе комиссии о телевизионном насилии говорилось, что телевизионное насилие оказывает пагубное влияние, но это заключение было облечено в столь туманные выражения и выражалось с таким количеством оговорок, что многие газеты поняли это так, что комиссия вынесла телевидению оправдательный приговор. Таким образом, всякий, кто хотел выяснить, каковы же были выводы комиссии, должен был полагаться на (неточную) интерпретацию журналистов, основанную на (пристрастном) заключении, написанном предубежденными неспециалистами, неспособными понять многотомные, написанные сугубо научным языком доклады психологов, которые в действительности проводили исследования!

В недавно выпущенной книге, озаглавленной как «Секс, насилие и средства массовой информации», Г. Айзенк и Д. К. Б. Ниас рассмотрели все доклады комиссии и подытожили их выводы и заключения, однако они столкнулись с огромными трудностями при получении этих докладов в комиссии, что явно противоречит заявлениям о том, что каждый может ознакомиться с результатами исследований!

Другая проблема в том, что заинтересованные стороны нередко говорят неспециалисту, что данные «противоречивы», что «ничего нельзя доказать» и что «требуются дополнительные исследования», прежде чем делать какие-либо заключения и принимать меры. Конечно, можно критиковать отдельное исследование, но когда разные исследователи, используя разные методы, разных людей и разные стимулы, приходят к одинаковым выводам, тогда к этим выводам следует отнестись серьезно. Работа Ньютона по гравитации подвергалась критике при его жизни и не сумела решить проблему трех небесных тел (отношения между солнцем, луной и землей), тем не менее серьезная наука не может отказаться от его выводов. Идеальных исследований не существует, но это не означает, что из лучших исследований нельзя извлечь надежных и доказательных выводов.

Частая и крайне враждебная критика экспериментальных исследований, проводимых в области средств массовой информации и насилия, заслуживает особого упоминания. Один из авторов этой книги однажды был вызван в качестве эксперта в Королевскую комиссию при британском правительстве, рассматривающую проблему возможных негативных последствий сцен насилия и разнузданного секса в средствах массовой информации. Комиссию возглавлял не кто-нибудь, а профессор философии, и в нее входило немало известных людей, но ни одного ученого и тем более психолога. Вполне очевидно, что комиссия не могла иметь представление об огромной литературе по данной теме, не в состоянии была понять ее и едва ли могла прийти к каким-либо профессиональным заключениям, повторяя тем самым пример большинства других Королевских комиссий!

Когда членам комиссии было сообщено об экспериментальных исследованиях, которые были проведены в данной области, они заявили, что лабораторные эксперименты (в которых, к примеру, испытуемым демонстрировали телевизионные фильмы или видеофильмы со сценами крайнего насилия или разнузданного секса) были «искусственными» и что нельзя судить по ним о поведении в реальной жизни. С тем же успехом они могли бы заявить, что Галилей, катавший шары по наклонной плоскости, ставил свои опыты в «искусственных» условиях и его результаты неприменимы к реальному миру! Они допускали распространенную ошибку, считая, что лабораторные исследования, проводимые в искусственно созданных условиях, дают всего лишь случайные результаты. В действительности это не так.

Обычно лабораторные опыты ставятся с целью проверить теории: на основе теории выдвигается гипотеза, а затем эту гипотезу проверяют в лабораторных условиях. Если опыт подтверждает выдвинутое предположение, положение теории укрепляется; если этого не происходит, положение теории может пошатнуться и, возможно, от теории даже придется отказаться. Важна именно проверка теории. Никто не пытается переносить выводы, сделанные в лаборатории, на реальный мир.

Предположим, что наш эксперимент заключается в том, чтобы продемонстрировать нескольким людям видеофильмы, в которых содержатся сцены типичного изнасилования, и проверить взгляды участников эксперимента на женщин до и после просмотра фильмов. В таких экспериментах обычно выясняется, что эти взгляды меняются в направлении большей жестокости: после просмотра сцен изнасилования больше участников склонны считать, что женщинам нравится, когда их рассматривают в качестве сексуальных объектов, и что когда они говорят «нет», они в действительности говорят «да», или же такие взгляды усиливаются. Налицо смещение в сторону более выраженного мужского шовинизма, явный отход от социально принятого взгляда, что женщины имеют право принимать или отвергать сексуальные предложения. Какого рода теория проверяется таким экспериментом?

Психологи — сторонники бихевиоризма разработали очень эффективную методику лечения пациентов, страдающих фобиями и другими проявлениями тревожности, заключающуюся в повышении порога чувствительности. Снижения тревожности добиваются путем сочетания провоцирующих страх ситуации или предмета, представленных в сравнительно более мягкой форме, с положительным стимулом (печенье, шоколадка и т. п.) при расслабленном состоянии пациента. Так, если женщина испытывает сильную боязнь перед кошками, ее сначала учат расслабляться, а затем, когда она находится в спокойном и расслабленном состоянии, ей показывают картинку с изображением котенка. Картинка вызывает у женщины некоторый страх, но не настолько сильный, чтобы вывести ее из расслабленного состояния, подкрепляемого положительным стимулом в виде печенья или плитки шоколада; на этом этапе уже удается добиться некоторой нечувствительности к страху. Постепенно воздействие негативного стимула усиливают (переходя от котенка к кошке и от картинок к реальному объекту), но делают это очень осторожно, чтобы вызываемое в этом случае беспокойство и страх всегда были слабее приятных эмоций, вызываемых состоянием расслабленности и положительным стимулом. Снова и снова психологи демонстрируют, что постепенное повышение порога чувствительности способно излечивать даже самые сильные фобии и невротические расстройства в сравнительно короткий промежуток времени. Процесс представляет собой выработку нового условного рефлекса на основе старого или замену одного рефлекса другим, когда стимул, который раньше вызывал страх и беспокойство, теперь начинает ассоциироваться с положительными эмоциями.

Применяя теорию замены рефлексов к эксперименту, в котором испытуемым демонстрировались видеопленки со сценами изнасилования, нужно ожидать, что нормальные социальные реакции ужаса и отвращения будут подменены другими под действием образов на экране, если зрители находятся в расслабленном состоянии, сидят в удобных креслах и потягивают спиртное или курят сигарету. Такую картину предсказывает теория, и когда предсказание проверено в лаборатории, она оказывается верной. Тогда мы можем говорить, что теория укрепила свои позиции. В действительности теория замены рефлексов подкреплена сотнями лабораторных экспериментов, проведенных в разных контекстах, потому здесь не может быть речи о том, что обобщения делаются на основе одного-единственного эксперимента. Эта теория применяется и вне лаборатории для лечения разных видов невротических расстройств и с большим успехом. Так что от результатов лабораторных экспериментов нельзя просто так отмахнуться.

Можно ли предсказать, кто именно предрасположен к совершению актов насилия по отношению к женщинам под влиянием сцен насилия в средствах массовой информации? В книге «Секс и личность человека» главный автор этой книги показал, что существует довольно тесная связь между личностью человека и сексуальными установками, взглядами и поведением. Экстраверты, как правило, раньше начинают половую жизнь, чем интроверты, они также чаще занимаются сексом, имеют больше партнеров и используют больший набор поз. У них также более продолжительная любовная игра, чем у интровертов, и более разнообразное сексуальное поведение вне половых отношений. С другой стороны, люди, имеющие высокие показатели на второй важной оси координат личности (невротизм — уравновешенность), ведут себя отличным образом. Поскольку они столь переменчивы в своих эмоциях и поскольку они реагируют со страхом и беспокойством даже на вполне безобидные ситуации (в эту категорию необходимо включить социальные контакты в целом и сексуальные контакты в частности), то более вероятно, что секс будет вызывать у них беспокойство, более вероятно, что они будут испытывать отвращение к некоторым сторонам секса и, следовательно, более вероятно, что у них будет меньше сексуальных партнеров и меньше сексуальных контактов, чем у их более уравновешенных сверстников. Это особенно справедливо в отношении тех, кто не состоит в браке.

Наибольший интерес в связи с проблемой изнасилования имеет психотизм, третья важная ось координат личности. Люди, имеющие высокие показатели на этой шкале, демонстрируют такие черты, как агрессивность, холодность, эгоцентризм, импульсивность и ригидность мышления, и ведут себя антисоциальным образом, проявляя жестокость. Многочисленные исследования показали, что психотизм тесно связан с преступными наклонностями и психопатией. Что же касается сексуального поведения, для людей с высоким уровнем психотизма характерны неразборчивость в связях, любопытство, враждебность и ненасытность, а также интенсивная сексуальная жизнь до брака. Следовательно, можно предсказать, что люди, совершающие изнасилование, будут личностями с высоким уровнем психотизма, а также можно предсказать, что люди, неповинные в каком-либо преступлении, но имеющие высокий уровень психотизма, будут интересоваться порнографией, демонстрирующей насилие по отношению к женщинам, будут склонны к применению силы по отношению к женщинам, а также будут позволять себе акты насилия время от времени.

В очень значимом эксперименте Варне, Маламут и Чек протестировали большую группу студентов на предмет личностных характеристик и разнообразных аспектов сексуальности — сексуальные знания, установки, мысли, поведение в жизни. Особое внимание было уделено тем видам установок, мыслей и поведения, которые ассоциируются с высоким уровнем психотизма. Было обнаружено, что у испытуемых с высоким уровнем психотизма сексуальные отношения в меньшей степени мотивировались потребностью в выражении любви и привязанности; у них также чаще были мысли, связанные с применением силы в сексуальных отношениях; им меньше нравились мысли о более типичных сексуальных отношениях, чем о принуждении других к сексуальным действиям.

Отвечая на вопрос, позволили бы они себе осуждаемое обществом сексуальное поведение, если бы у них была возможность остаться безнаказанными, испытуемые с высоким уровнем психотизма одобрили изнасилование — принуждение женщины к сексуальным действиям против ее воли, — а также садомазохизм. Когда их спросили об их намерениях в отношении противоположного пола, испытуемые с высоким уровнем психотизма отвергли намерения иметь половую связь и орально-генитальный контакт, но одобрили групповой секс и принуждение женщины к сексуальным действиям против ее воли. Что касается пристрастия к порнографии, испытуемые с высоким уровнем психотизма сообщали о меньшем пристрастии, чем испытуемые с низким уровнем психотизма, за исключением тех порнографических материалов, которые демонстрируют использование силы. Выясняется еще раз, что традиционные сексуальные отношения в целом не вызывают в них приятных эмоций, однако такие эмоции вызывают сексуальные отношения, связанные с принуждением.

Держа в уме эти результаты, Варне и его коллеги продолжили проверку гипотезы о том, что личности с высокими показателями психотизма испытывают большее сексуальное возбуждение, чем личности с низкими показателями психотизма, от материалов, изображающих сексуальное насилие. Сексуальное возбуждение измерялось двумя способами — отчет испытуемого и эрекция полового члена (фиксируемая с помощью термометра). Использовавшийся в качестве стимула сексуальный материал состоял из записанных на пленку различных версий рассказа длиною примерно в 1000 слов. Всего было четыре версии рассказа, с насилием или без него (наличие согласия со стороны женщины или его отсутствие) и с причинением боли или без него. Результаты, как и ожидалось, получились очень характерными. Испытуемые с низкими показателями психотизма испытывали большее возбуждение, когда в рассказе не было насилия и причинения боли, а испытуемые с высоким уровнем психотизма — при предъявлении версии, в которой было насилие. Это было справедливо как в том случае, когда испытуемые давали собственный отчет, так и в том, когда возбуждение фиксировалось физиологически. Таким образом, имеется очевидная связь между подверженностью влиянию порнографических материалов с изображением насилия и сильными сексуальными реакциями на такой материал.

Высокие показатели по шкале психотизма и шизофрении регулярно выявлялись в исследованиях личностных характеристик у осужденных насильников. Таких людей обычно описывают как враждебно настроенных, раздражительных, непредсказуемых и импульсивных субъектов, которые избегают эмоциональной привязанности, демонстрируют неадекватную оценку социальных ситуаций и плохую ориентацию в них и часто сталкиваются с проблемами несоблюдения закона. Таким образом, личностный портрет действительного насильника очень близко соответствует портрету потенциального насильника, охарактеризованному выше.

Другие исследования показали, что при предъявлении порнографических материалов, демонстрирующих использование силы по отношению к женщинам, мужчины с таким типом личности становятся более агрессивными в своем поведении. Их поведенческие установки в отношении к женщинам меняются в направлении большей жестокости. Полевые и лабораторные исследования в целом приходят к сходному заключению.

Для того чтобы такое заключение было абсолютно научным, его следует неоднократно проверить, но, поскольку было бы варварством постоянно демонстрировать личностям с высокими показателями психотизма видеопленки со сценами изнасилования, рискуя значительно увеличить количество совершаемых изнасилований, мы должны удовлетвориться менее прямыми свидетельствами.

В более широком контексте следует процитировать здесь заключение, к которому пришли Айзенк и Ниас после рассмотрения всех эмпирических свидетельств зависимости насилия в жизни от демонстрации насилия в средствах массовой информации: «Наше основное заключение состоит в том, что данные прямо указывают на то, что сцены насилия и секса в средствах массовой информации влияют на установки и поведение людей; что это влияние неоднородно и зависит от деталей демонстрируемого материала и особенностей личности человека и что рекомендации к действию определяются исключительно системой ценности личности. Сцены насилия, демонстрируемые на телевидении, в кино или в театре, способны вызывать к жизни как те акты агрессии, которые являются новыми для спектра реакций человека, так и уже установившиеся поведенческие стереотипы. Порнография также оказывает влияние на многих людей, но это влияние, очевидно, гораздо более неоднородно. Неоднородность реакций связана с такими факторами, как пол человека или его личностные характеристики; определенное значение имеют также факторы среды. Большая неоднородность установок и реакций делает почти невозможным дать универсальные рекомендации, пригодные для всех; компромиссы неизбежны, а компромисс не удовлетворяет никого. Наши рекомендации, с которыми, конечно же, можно спорить и не соглашаться в той части, в которой позволяют факты, предполагают более тщательное изучение изображений насилия в средствах массовой информации, а также некоторые ограничения в сфере порнографии, но ни в коем случае не эротики… Больше нельзя говорить, что данные неоднозначны или слишком противоречивы, чтобы делать какие-либо определенные выводы; данные как раз однозначны и совершенно недвусмысленны…»

Часто заявляют, что любые попытки контроля над средствами массовой информации влекут за собой цензуру и, следовательно, запрет на свободу слова и свободу выражения. Мы сами являемся приверженными сторонниками свободы слова, но нас этот аргумент не убеждает. Вполне справедливо, что запрещено законом подстрекательство к расовому насилию. Если бы в Веймарской республике в тот период, когда «Штюрмер» публиковал свои выпады против евреев, существовали такие законы, мало кто захотел бы выступать против них под предлогом защиты свободы слова. Почему же тогда мы должны иначе относиться к неприкрытому и явно эффективному подстрекательству к насилию над женщинами? Свобода — да, распущенность — нет. Подстрекательство к насилию любого рода несовместимо с основанным на соблюдении законов демократическим государством и не может быть оправдано под предлогом защиты свободы слова или свободы выражения.

Конечно, необходимо провести еще немало честных и добросовестных исследований, но мы сомневаемся, что конечный результат будет намного отличаться от того, который получен на основе уже проведенных работ. И самое важное, нельзя позволить заинтересованным сторонам мутить воду своими утверждениями о том, что результаты противоречивы, методы неадекватны или заключения спорны. Слишком много людей согласны в своем мнении относительно природы такой критики и уверены в надежности хорошо подкрепленных теорий, чтобы подвергать сомнению главные выводы. Общество отвергнет их дорогой для себя ценой.

Одна из первых попыток выйти за узкие границы лабораторных исследований в надежде на новые открытия была предпринята в самом конце прошлого века немецким психологом Хуго Мюнстербергом. Он заинтересовался тем, насколько психология приложима к даче показаний в суде, и именно его работа впервые вскрыла то, что свидетельские показания зачастую оказываются очень ненадежными. Мюнстерберга беспокоила возможность того, что невинные люди получают тюремный срок исключительно на основе показаний одного или нескольких свидетелей, которых могла подвести память.

Несколько случаев, очевидно, ошибочного опознания были рассмотрены недавно в британском телевизионном сериале «Несовершенное правосудие». В некоторых из этих случаев было убедительно продемонстрировано, что невинные люди были посажены за решетку из-за неточных свидетельских показаний.

Несколько удивляет, если принять во внимание неоценимое значение проделанной работы, что плоды изучения психологами сложностей, сопряженных с показаниями свидетелей, оказали очень мало влияния на критерии рассмотрения свидетельских показаний в качестве доказательств. Мы считаем, что психологи могли бы оказать неоценимую помощь. Как бы то ни было, в своем докладе о свидетельских показаниях в судебных слушаниях, опубликованном в 1976 году, Девлин рассматривал то, насколько психологические исследования проливают свет на такие проблемы: «Нам было продемонстрировано, что между академическими исследованиями возможностей человеческого интеллекта и требованиями судебной практики существует пропасть и что еще не достигнут тот этап, когда заключения психологических исследований достаточно широко приняты в обществе или приспособлены к потребностям судебной системы, чтобы они стали основанием для изменений судебной практики». Даже сегодня судебная система продолжает приводить аргументы из доклада Девлина.

Давайте рассмотрим природу процессов восприятия и памяти, которые являются основой свидетельских показаний. Принято думать, что восприятие и память представляют собой процессы копирования, другими словами, что человеческий мозг обращается с богатством чувственной информации, поступающей в него из внешнего мира, так же, как магнитофоны и кинокамеры, которые выдают записи звуков и визуальных событий, способные сохраняться в неизменном виде максимально длительное время. Потому неспособность свидетеля припомнить детали произошедшего могут относить на счет его нежелания или недостаточных усилий. Вероятно, не будет преувеличением сказать, что это взгляд многих, если не большинства тех, кто работает в судебной сфере.

Однако большинство психологов считает, что крайне ошибочно рассматривать восприятие и память как простые копии внешнего мира. Они склонны рассматривать восприятие как активный и творческий процесс, зависящий не только от идущей из внешнего мира информации, но и личностных установок, убеждений и мотивов.

Наиболее очевидное следствие этой теории заключается в том, что нередко вероятны систематические, хотя и не сознательные, искажения восприятия. На бытовом уровне представление о том, что люди часто видят то, что хотят увидеть, а не то, что происходит в действительности, может находить подтверждение каждую субботу во время футбольного матча. Назначение пенальти в пользу одной команды воспринимается как справедливое и оправданное болельщиками этой команды, но как вопиющая несправедливость болельщиками другой команды. В рефери видят либо замечательного судью, либо недоноска, заслуживающего того, чтобы его отправили «на мыло»!

Элизабет Лофтус и Джон Пальмер из Вашингтонского университета захотели выяснить, может ли память свидетелей также подвергаться искажениям информацией, получаемой после происшествия или преступления. Чтобы исследовать этот вопрос, они провели два эксперимента. В первом эксперименте испытуемым показывали семь разных фильмов, в каждом из которых демонстрировалась дорожно-транспортная авария, а затем предлагали ответить на несколько вопросов о каждом из происшествий. Те, кому был задан вопрос: «С какой скоростью ехали машины, когда они врезались друг в друга?», — регулярно оценивали скорость машин как более высокую, чем те, кому задавался тот же вопрос, но с заменой слова «врезались» словами «столкнулись», «соприкоснулись», «ударились» или «наехали». В самом деле, в среднем скорость оценивалась примерно на 10 миль в час выше, когда использовалось слово «врезались», чем когда использовалось слово «соприкоснулись». Реальная же скорость движения машин почти не имела никакого значения для оценки скорости. Средняя оценка составляла 38 миль в час, когда машины сталкивались со скоростью в 40 миль в час, и 38 миль в час, когда машины сталкивались со скоростью 20 миль в час!

Эти результаты ясно показывают, что наша память на события довольно неустойчива и подвержена искажениям. Еще более убедительные свидетельства этому были получены во втором эксперименте, в котором испытуемые просматривали короткую видеозапись дорожной аварии с участием нескольких машин. В этом фильме первая машина выезжала на встречную полосу, что заставило резко затормозить ехавшие ей навстречу машины, а это привело к столкновению пяти машин. В конце фильма испытуемые отвечали на несколько вопросов об этом происшествии. Один из вопросов звучал либо: «Примерно с какой скоростью ехали машины, когда они врезались друг в друга?», либо: «Примерно с какой скоростью ехали машины, когда они ударились друг о друга?» Как и в первоначальном эксперименте, средняя оценка скорости была выше у тех, кто отвечал на вопрос, включавший слово «врезались», чем у тех, кому задавался вопрос со словом «ударились».

Спустя неделю снова отвечали на несколько вопросов о том же самом происшествии, но без повторного просмотра фильма. Один из вопросов звучал так: «Вы видели разбитое стекло?» Из тех, кто за неделю до этого отвечал на вопрос, содержавший слово «врезались», 32 процента ответили утвердительно; только 14 процентов тех, кто отвечал на вопрос, включавший слово «ударились», ответили, что видели разбитое стекло. Поскольку в действительности никакого разбитого стекла не было в происшествии, можно заключить: довольно тонкие нюансы формулировки вопросов могут привести к тому, что свидетели «запомнят» подробности, которых на самом деле не было.

Как Лофтус и Пальмер объясняли эти результаты? Они объясняли это тем, что в основном память свидетеля имеет дело с двумя видами информации, когда он наблюдает сложное событие вроде происшествия или преступления. Первый вид — это информация, получаемая при восприятии самого события, второй — это внешняя информация, которая входит в память свидетеля впоследствии. По прошествии времени информация из этих двух источников интегрируется в такой степени, что невозможно сказать, из какого источника происходит та или иная подробность. И вместо двух видов информации у нас оказывается одна однородная «память».

Разумеется, что люди, работающие в судебной системе, знают о некоторых из проблем, связанных с формулировкой вопросов, задаваемых свидетелям. Вопросы, которые по своей форме либо по своему содержанию подсказывают свидетелю желаемый ответ или «наводят» его на нужный ответ, называют в суде «наводящими вопросами». В большинстве стран приняты законы, запрещающие такого рода вопросы. В Соединенных Штатах, к примеру, эти законы объединены в сборнике судебных решений Верховного суда от 1973 года.

Но несмотря на такие меры предосторожности, по-прежнему существует очевидная опасность того, что сохранившаяся в хрупкой памяти свидетеля картина события будет систематически искажаться разговорами с другими свидетелями либо полицейским допросом еще задолго до начала судебных слушаний. Внешне незначительные изменения в формулировке вопросов могут оказывать значительное влияние. Возьмем, к примеру, другой эксперимент, проведенный Элизабет Лофтус и Гвидо Дзанни. На этот раз в фильме показывалось небольшое столкновение между мужчиной, выезжавшим задним ходом из узкого прохода между машинами на автостоянке около магазина, и женщиной-пешеходом, которая несла в руке большую сумку с продуктами. После просмотра испытуемых просили ответить на вопросы относительно предметов, которых не было в фильме. Те, кому задавались вопросы, которые явным образом указывали на присутствие данных предметов в фильме («Вы заметили бутылку?»), в три раза чаще отвечали утвердительно, чем те, кому эти же вопросы задавались в менее определенной форме («Вы заметили какую-нибудь бутылку?»).

В своей последующей исследовательской работе Элизабет Лофтус изучала явление, известное как «неосознанный перенос». Оно наблюдается в тех случаях, когда человека, увиденного за выполнением одного действия, путают с человеком, увиденным за выполнением другого действия. В одном реально произошедшем случае продавца билетов на железнодорожной станции ограбили, угрожая пистолетом. Впоследствии среди подозреваемых он опознал в качестве преступника моряка, но у моряка было твердое алиби.

Позднее выяснилось, что этот моряк покупал у этого человека три раза билеты незадолго до ограбления. Другими словами, продавец билетов ошибочно заключил, что раз лицо моряка ему знакомо, значит, он имеет отношение к ограблению, в то время как в действительности он лишь имел отношение к покупке у него билетов.

В одном из экспериментов, специально посвященных изучению неосознанного переноса, Лофтус предъявляла испытуемым записанный на пленке рассказ о шести студентах колледжа, каждого из которых представляли с помощью наводящего вопроса в соответствующий момент рассказа. Повествование развивалось следующим образом: «Стив Кент схватил тяжелое пресс-папье и бросил его в Фишера, нанеся тому удар по затылку; одним из свидетелей произошедшего был Роберт Диркс». Диркс был представлен с небольшой коричневой шляпой на голове. Примерно через час участников эксперимента спрашивали: «После того как парень в шляпе бросил пресс-папье в Фишера, он убежал?» — либо задавали тот же вопрос, но опуская слова «в шляпе».

Три дня спустя испытуемые попытались выбрать виновного среди шести студентов, представленных слайдами. Пятьдесят восемь процентов тех, кому до этого задавался наводящий вопрос (подразумевавший, что описанный поступок совершил человек в шляпе), выбрали настоящего виновного (Стива Кента); 24 процента выбрали человека в шляпе. Восемьдесят процентов тех, кому был задан честный вопрос, правильно опознали виновного, и только 6 процентов выбрали человека в шляпе. Вывод, следующий из этого эксперимента, не может не вызывать тревоги: наводящие вопросы довольно легко могут подтолкнуть свидетеля к тому, чтобы обвинить невинного человека в том, чего он не совершал.

То, что восприятие сложного события вроде преступления может быть подвержено влиянию имеющихся у свидетеля знаний и опыта, равно как и его установок, убеждений, ожиданий и мотивов, было ясно продемонстрировано в 20-х годах Гордоном Оллпортом из Гарвардского университета. Он попросил испытуемых взглянуть на рисунок, изображавший нескольких людей в вагоне подземки. Рисунок включал чернокожего человека и белого человека, стоящих рядом друг с другом. Несмотря на тот факт, что именно белый человек держал в руках бритву, почти 50 процентов испытуемых сказали, что они увидели чернокожего человека, держащего в руках бритву. В то время бритва рассматривалась многими белыми американцами как стереотипный символ насилия чернокожих. По-видимому, именно это распространенное предубеждение и вызвало искажение памяти о событии.

Очевидный вывод, следовавший из исследования Оллпорта, состоял в том, что люди склонны видеть то, что они ожидают увидеть. К настоящему времени это было продемонстрировано уже много раз. Два видных американских исследователя, Джером С. Брунер и Лео Постман из Гарвардского университета, показывали испытуемым колоду игральных карт в течение нескольких секунд, а затем просили их сообщить, сколько пиковых тузов они увидели. Большинство людей сказали, что они видели три туза «пик». На самом деле в колоде было пять тузов, но два из них были красного цвета. И в этом случае прошлый опыт исказил процесс восприятия.

Имеются ли другие причины, кроме искажающего влияния прошлого опыта и предубеждений, считать, что свидетели нередко превратно воспринимают события? На первый взгляд кажется, что нет. В конце концов, люди с поразительной памятью на визуальные события нередко фигурируют в лабораторных исследованиях. В одном американском исследовании было обнаружено, что испытуемые могли распознавать 90 процентов фотографий с изображениями незнакомых полотен, мест и событий из огромного набора в 2500 фотографий, показанных в течение всего нескольких секунд каждая. Даже когда испытуемым предъявляли 10 000 фотографий, по-прежнему правильно опознавалось 86 процентов фотографий.

Но в отличие от этих лабораторных исследований инсценируемые события, когда актеры разыгрывают кражу кошелька, нападение на человека и так далее, порой дают очень тревожную картину памяти наблюдателей. Почему наблюдается столь большое различие в результатах? Ответ заключается в том, что совершенно различны обстоятельства. Испытуемые в лаборатории знают, что искать, знают, что будет предъявлено. Свидетели преступления оказываются застигнутыми врасплох и нередко по вполне естественным причинам больше озабочены своей собственной безопасностью, чем запоминанием номерного знака машины грабителей.

Часто из виду выпускается то, что люди склонны обращать больше внимания на те аспекты события или особенности человека, которые они находят интересными. В повседневной жизни женщины всегда замечают, если какие-то детали наряда другой женщины не сочетаются между собой или если у женщины накладные ресницы, в то время как мужчины замечают, встречая по пути мистера Смита, что он купил новую машину или газонокосилку. Питер Пауэрс из Вашингтонского университета исследовал этот феномен. Испытуемым продемонстрировали слайды, на которых мужчина и женщина шли по автостоянке и замечали двух людей, которые, видимо, дрались друг с другом. Мужчина бросался, чтобы остановить потасовку, а женщина бежала к телефону, чтобы вызвать помощь. Женщины-испытуемые более точно, чем мужчины, припоминали детали того, как выглядела женщина и что она делала, в то время как мужчины-испытуемые точнее описывали мужчину и стоявшую рядом с ним машину.

Влияние страха на память было исследовано на основе изучения показаний свидетелей, записанных полицейскими спустя несколько минут после прибытия на место происшествия. Типичные показания передают общее впечатление о преступнике, но лишены таких специфических черт, как цвет волос или глаз. В целом полицейским удается получить менее подробные описания в связи с более страшными преступлениями (изнасилование, физическое нападение), чем в связи с другими преступлениями (кража). Независимо от вида преступления жертвы, не пострадавшие физически, дают более подробные описания преступников, чем физически пострадавшие жертвы.

Нередко говорится, что представители другой расы «выглядят на одно лицо», и отчасти этому находится свое подтверждение. Белые свидетели с гораздо большей точностью опознают белые лица, чем чернокожие. Однако чернокожие свидетели демонстрируют равную точность при опознании и белых, и чернокожих лиц. Разумеется, верно также и то, что представителей некоторых рас легче запомнить из-за их яркого отличия от остальных. В действительности именно необычные черты лица мы запоминаем лучше всего.

Разумно предположить, что свидетели будут обращать меньше внимания на тривиальные преступления, чем на серьезные преступления. В одном эксперименте на глазах очевидцев была инсценирована кража вещи; одни считали, что ее стоимость не превышает 1 фунта, другие считали, что она стоит около 25 фунтов. Пятьдесят шесть процентов тех, кто считал, что украденная вещь стоила 25 фунтов, правильно указали человека на фотографии, помещенной среди шести фотографий разных людей, по сравнению с 19 процентами тех, кто считал, что вещь сравнительно недорогая. Однако свидетели, видевшие кражу дорогой вещи, продемонстрировали худшее припоминание различных физических характеристик вора, чем те, кто считал, что они видели кражу недорогой вещи. Когда очевидцы считают, что совершается серьезное преступление, они обращают свое внимание на какой-то один визуальный аспект преступления (то есть на черты лица преступника). Таким образом, вероятно, несправедлива попытка лишить ценности все показания свидетеля во время перекрестного допроса путем демонстрации уязвимости его памяти.

Решающая проверка свидетельских показаний — это когда свидетель сталкивается лицом к лицу с подозреваемым, вживую во время процедуры опознания либо среди набора фотографий или полицейских снимков. Важно, чтобы люди, включенные в число опознаваемых или фигурирующие на фотографиях, имели общее сходство с подозреваемым. Если хорошо известно, что преступник — белый и очень высокого роста, абсурдно проводить опознание, помещая высокого белого мужчину в ряд с несколькими низкорослыми чернокожими.

Есть несколько реальных примеров такого пристрастного отношения. Вспомним дело черной активистки Анджелы Дэвис в 60-х годах. Набор из девяти фотографий, использовавшийся для проведения опознания, включал три фотографии обвиняемой, снятой на митинге, два полицейских снимка других женщин с табличками на груди, на которых были указаны их имена, фотографию 55-летней женщины и так далее.

Любой свидетель тотчас мог бы отбраковать большинство из этих девяти фотографий как смехотворный выбор. Вероятность выбора одной из фотографий Анджелы Дэвис, таким образом, составляла по меньшей мере 75 процентов!

По мнению Роберта Бакхаута, одно из проявлений пристрастности при использовании полицейских снимков — это косвенный намек на то, что свидетели обязаны выбрать подозреваемого. Другими словами, существует социальное давление, заставляющее «сотрудничать» с полицией. Бакхаут инсценировал акт физического насилия на территории студенческого городка Калифорнийского университета, в котором расстроенный студент «напал» на профессора на глазах у 141 свидетеля. Другой человек того же возраста, что и студент, присутствовал при этом. После происшествия свидетелей попросили выбрать фотографию напавшего студента среди шести фотографий; в беспристрастном случае использовались одинаковые фотографии всех подозреваемых, в то время как в предвзятом случае нападавший в отличие от всех был снят в профиль и с хмурым выражением лица. Инструкции, которые давались при этом свидетелям, были либо беспристрастными («Вы узнаете кого-нибудь из этих людей?»), либо пристрастными («Виновный на одной из этих фотографий»).

Оба проявления пристрастности отношения оказали влияние на результаты опознания. Больше свидетелей выбрали фотографию виновного при пристрастном, чем беспристрастном отношении со стороны тех, кто проводил опознание, и они также были более уверены, что выбрали именно того человека. Сочетание предвзятых фотографий и предвзятых инструкций привело к тому, что более 60 процентов выбрали виновного. Только 40 процентов правильно опознали виновного при непредвзятой процедуре опознания.

Очевидно, что не может не беспокоить, что то, как проводится процедура опознания, может оказывать столь сильное влияние на кажущуюся точность, с которой свидетели помнят события. Также беспокоит то, что 25 процентов всех свидетелей происшествия (включая подвергшегося нападению профессора) ошибочно опознали в качестве нападавшего невинного наблюдателя, чья фотография также была включена в набор фотографий для опознания (подозреваемый номер 2).

В своих дальнейших исследованиях Бакхаут очень ясно показал, что свидетели обычно готовы опознать кого-нибудь, возможно, потому, что они чувствуют, что в противном случае они впустую потратили бы чье-то время. Пятьдесят два студента стали свидетелями кражи кошелька в аудитории, а затем участвовали в двух процедурах «живого» опознания. Во время одного дознания среди опознаваемых находился вор, а во время другого — человек, похожий на него. Восемьдесят процентов свидетелей выбрали подозреваемого, хотя большинство из них — ошибочно. Четырнадцать свидетелей правильно опознали виновного во время одной процедуры, но половина из них не остановились на этом и опознали человека, который был похож на виновного, во время второй процедуры опознания. Еще семь свидетелей выбрали только человека, похожего на виновного, 18 выбрали невиновного человека, который даже не был похож на виновного, а три свидетеля пошли еще дальше и выбрали двух невиновных людей, ни тот, ни другой из которых не был похож на виновного.

Одна из проблем, связанная с опознанием по полицейским снимкам, заключается в том, что мы склонны помнить какую-то информацию лучше, чем другую. Например, всем нам знакома ситуация, когда мы чувствуем, что уже видели человека, но не можем вспомнить где. Это обычно случается, когда мы привыкли видеть человека в одной обстановке, а затем видим его в другом окружении. Звезды экрана, посещающие магазины, или глава крупной компании, посещающий квартал публичных домов, дают нам яркие примеры этого феномена. В другом эксперименте студентам предъявляли 25 фотографий людей, снятых в одной комнате, а спустя два часа — еще 25 фотографий, сделанных в комнате, полностью отличавшейся от первой. В последующем тесте лица на фотографиях были правильно опознаны в 96 процентах случаев, но большинство испытуемых не смогли более или менее точно вспомнить, в какой комнате они видели эти лица. Эта неспособность припоминать обстоятельства, при которых видели лицо, может обернуться особенно серьезными проблемами, если свидетель преступления встречал одного из подозреваемых при других обстоятельствах.

На результаты опознания по полицейским снимкам также оказывается влияние, если подозреваемые выглядят так, как они выглядели в момент преступления. В одном британском исследовании был правильно опознан 91 процент лиц, когда для опознания эти лица предъявлялись в том же виде, как и при ознакомлении. Однако результаты правильного опознания снизились до 82 процентов, когда были изменены поза и выражение лица, и упали до 45 процентов, когда была проведена маскировка лиц (добавление или устранение бороды или очков, изменение прически). Ясно, что преступники, прибегающие к использованию накладной бороды и темных очков, обладают интуитивным знанием принципов психологии человека.

Полиция часто использует «живое» опознание в добавление к фотокарточкам, чтобы получить надежный результат. При этом, однако, могут случаться очень неприятные казусы. В одном исследовании было инсценировано преступление, после чего свидетелям показали набор фотографий, а затем провели «живое» опознание. Главным результатом эксперимента оказалось то, что любой человек, увиденный на одной из фотографий, рисковал быть опознанным в качестве преступника во время процедуры «живого» опознания! «Преступники» опознавались 65 процентами свидетелей, если они были на одной из фотографий, но только 51 процентом, если свидетели видели их впервые во время процедуры опознания. Невинные люди, увиденные раньше на одной из предъявленных фотографий, были ошибочно опознаны во время процедуры опознания в качестве преступников в 20 процентах случаев по сравнению с 8 процентами, когда их не видели до этого на фотографии. Ясно, что столь высокий процент ошибочного опознания (20 процентов) гораздо выше, чем могла бы себе позволить любая разумная система правосудия.

Наконец, еще одна потенциальная проблема — это проблема неосознанной (или сознательной) предвзятости, вызванной действиями полицейских при проведении процедуры опознания (как с помощью фотографий, так и «вживую»). Если полицейский знает, кто является главным подозреваемым, он может сообщить это знание свидетелю посредством тонких изменений выражений лица, когда свидетель смотрит на этого человека. Давно уже выяснено, что такого рода пристрастие влияет на поведение крыс. Студенты, которым сообщали, что им дали умных крыс, обнаруживали, что их крысы пробегают через лабиринты быстрее, чем крысы других студентов, которым было сказано, что им дали глупых крыс, при том что крыс выбирали случайным образом. Вполне вероятно, что люди даже более восприимчивы, чем крысы, к намекам человека, проводящего эксперимент.

Многие психологи, изучавшие свидетельские показания и обнаружившие, что они могут быть очень ненадежными, отмечали, что большое доверие со стороны суда к показаниям свидетелей очень опасно. Однако если бы мы отказались от свидетельских показаний вообще, оказалось бы невозможно невиновному человеку доказать свое алиби.

Психологи также склонны считать — не приводя при этом убедительных доказательств, — что судьи и присяжные слишком полагаются на показания свидетелей. В действительности есть основания считать, что свидетельские показания не столь ненадежны, как полагают психологи. В целом ряде аспектов инсценированные преступления существенно отличаются от реальных преступлений. Участники экспериментов почти всегда знают, что «преступление» было инсценировано, к тому времени, как начинается процедура опознания, а потому, вероятно, не столь озабочены тем, что могут указать на невиновного человека. В реальной жизни преступники нередко имеют отличительные черты, но в экспериментальных исследованиях ученые часто предпринимают все меры предосторожности, чтобы «преступник» не имел отличающих его черт. Наконец, в то время как полиция обычно сосредотачивает свое внимание на тех свидетелях, которые заявляют, что, вероятно, смогут опознать преступника, исследователи почти всегда просят принять участие в процедуре опознания всех свидетелей. Все эти отличия могут означать, что свидетели преступлений в реальной жизни не столь склонны к допущению ошибок, как иногда думают.

Хотя, вероятно, нет никакой возможности заставить свидетелей обращать больше внимания на важные подробности во время совершения преступления, возможно улучшение их способности припоминать важную информацию с помощью гипноза. При расследовании одного из преступлений полицейское управление Калифорнии подвергло гипнозу 55-летнего водителя школьного автобуса, который был захвачен, а находившиеся в нем 26 детей взяты в заложники. Когда водитель отвечал на вопросы полиции вскоре после происшествия, он вспомнил очень мало о грузовиках, в которые погрузили детей трое преступников, спрятавших затем детей в каком-то подземном укрытии. Однако под гипнозом он смог дать полиции очень важную информацию в виде последних пяти букв и цифр номерного знака одного из грузовиков.

Гипноз довольно широко используется израильской полицией. В какой-то год они провели 17 арестов на основе свидетельств, полученных под гипнозом. Еще не вполне понятно, почему гипноз позволяет добиваться такого успеха. Впрочем, в обычных условиях мы всегда посвящаем часть нашего внимания (так называемое «свободное внимание») тому, чтобы обследовать окружающую нас обстановку в поисках возможных источников важной информации. Под гипнозом же люди перестают обследовать окружающую обстановку, оставляя все свое внимание для решения требуемой задачи (то есть восстановления подробностей преступления).

Главным направлением повышения надежности свидетельских показаний должно быть предупреждение систематического искажения информации, которой изначально обладает свидетель, последующими событиями. Полицейский допрос должен быть совершенно нейтральным и не должен внушать свидетелю косвенным или прямым образом, что такие-то события действительно имели место. При проведении процедуры опознания, как с помощью фотографий, так и «вживую», человек, отвечающий за проведение опознания, не должен располагать какими-либо сведениями о данном деле; это поможет устранить какую-либо предвзятость. Свидетелям следует настойчиво повторять, что они должны опознавать человека только в том случае, если они уверены, что это именно тот человек; свидетели не должны ощущать никакого давления во время процедуры опознания и не должны чувствовать, что они обязаны кого-нибудь опознать. Наконец, защита должна иметь доступ к видеозаписи процедуры опознания либо к тем фотографиям, которые предъявлялись свидетелю, с тем чтобы она могла убедиться в том, что процедура опознания была проведена беспристрастно.

Главная причина психологических исследований свидетельских показаний — выяснение условий, при которых такие показания могут быть надежными. Многие психологи, однако, склонны совершенно отказывать свидетельским показаниям в какой-либо ценности. В действительности свидетельские показания способны давать суду крайне важную информацию, но важно понимать хрупкую природу человеческой памяти. Простой допрос свидетеля, если его не проводить с крайней осторожностью, может вызвать сильнейшие искажения в памяти свидетеля и тем самым практически сделать его показания бесполезными. Точно так же и процедуры опознания должны проводиться совершенно беспристрастным образом, если мы желаем избежать дальнейших искажений памяти свидетеля. Если судебная система станет прислушиваться к психологам и если будут приниматься все разумные меры предосторожности для предупреждения таких искажений, тогда свидетельские показания могли бы стать гораздо более надежным источником доказательств в суде.

С тех пор как в 1859 году Чарлз Дарвин опубликовал свою теорию эволюции и установил, что люди происходят от низших видов, всем занимающимся науками о человеке приходится принимать в расчет животных предков хомо сапиенса, но не более, чем известному американскому нейрофизиологу П. Д. Макклину. Человеческий мозг отчетливо делится на три части — когда мозг препарируют, их можно увидеть невооруженным глазом, — каждая из которых эволюционировала в разное время нашей долгой человеческой и животной истории. Макклин называет человеческий мозг «триадой», или трехсоставным мозгом.

В основании находится ствол мозга и нижняя его часть, которую Макклин называет «рептильным мозгом». Это наиболее древняя часть нашего мозга с точки зрения эволюции (архикортекс, или старая кора), которую мы унаследовали от древних пресмыкающихся. Над ним располагается, прикрывая его, палеокортекс (древняя кора), или лимбическая система, мозговая структура, сформировавшаяся позже и управляющая выражением эмоций. Над этими двумя структурами, прикрывая их, располагается неокортекс (новая кора), серое вещество, которое в первую очередь отличает нас от наших животных родственников. Именно неокортекс позволяет нам логически рассуждать, пользоваться языком и выходить за тесные границы биологической эволюции. Мы наследуем больше, чем гены, — мы наследуем также культуру. Конечно, эти три части нашего мозга сообщаются между собой, но все они имеют свои самостоятельные функции, и никакая попытка объяснения человеческой природы не может быть успешной без учета этих различий.

Развитие неокортекса сделало возможным совместное функционирование логического мышления и языка, но поскольку они происходят из «отдельной», развившейся позже структуры, логическое мышление и язык имеют незначительную власть над лимбической системой палеокортекса и эмоциями, которыми она управляет. Однако лимбическая система также обладает языком, но это язык павловских рефлексов. Большинство людей наверняка знакомо со знаменитым экспериментом Павлова, в котором он приучил собак вырабатывать слюну на звук колокольчика, подкрепляя это едой; после нескольких таких подкреплений собаки стали вырабатывать слюну на звук колокольчика даже в том случае, когда за этим не следовала еда. О важном значении эксперимента Павлова нередко забывают. Эксперимент был важен тем, что он показал — эмоции и физические реакции могут вырабатываться одинаковым способом. Именно это делает теорию условных рефлексов столь важной для управления человеческим поведением, в особенности для исправления преступников. В действительности можно даже говорить о том, что адекватная теория преступности, подобно адекватной теории невроза, в значительной степени определяется экспериментами Павлова по выработке условных рефлексов. Но давайте сначала кратко упомянем две альтернативные теории, ни одна из которых, по нашему глубокому убеждению, в действительности не объясняет природы преступного поведения.

Социологическая теория связывает преступность с такими факторами, как бедность, несправедливое распределение экономических благ, капитализм, плохие жилищные условия и так далее. В последние 40 лет эти факторы становятся слабее в большинстве европейских стран и в Соединенных Штатах. В то же время наблюдается снижение общего богатства тех 10 процентов населения, находящихся на вершине социальной лестницы. В Европе и Соединенных Штатах наблюдается более справедливое распределение экономических благ, лучшие жилищные условия и более высокий уровень жизни. Если исходить из социологической теории, тогда преступность должна была бы снизиться. В действительности же факты красноречиво свидетельствуют об ее увеличении, а в некоторых случаях даже о многократном. Очевидно, что это опровергает представление о том, что причиной преступлений являются плохие экономические условия. Теории, претендующие на истинное объяснение причин, должны точно прогнозировать последствия.

Психоаналитическая теория рассматривает преступное поведение как подвид невротического поведения, вызываемый детскими комплексами и излечимый с помощью психоаналитических сеансов. Мы упомянем только два исследования, которые противоречат этой гипотезе. В первом исследовании большая группа юных потенциальных преступников в Бостоне, штат Массачусетс, была наобум разделена на две группы. Экспериментальная группа получала психоаналитическое лечение и консультирование, а контрольная группа не получала такого лечения. Надежды связывались с тем, что психоаналитические сеансы окажут профилактическое действие. Однако после того как спустя 30 лет подвели окончательные итоги, все оказалось совершенно не так, как предсказывала теория. Полученные результаты говорили в пользу контрольной группы: группа, прошедшая курс психоаналитического лечения, совершила больше преступлений, чем контрольная группа.

Сходным образом поступили в тюрьме в Грендоне в Англии, в которой решили проводить курс психотерапии заключенных в психоаналитических традициях. Затем сравнили уровень рецидивизма в Грендоне с уровнем рецидивизма в типичной тюрьме старого типа (в Оксфорде). Уровень рецидивизма был совершенно одинаковым как в группе, проходившей психоаналитическое лечение, так и в контрольной группе. И имеется еще немало таких свидетельств, говорящих о том, что психоаналитическая интерпретация преступности не отвечает действительности, а психоаналитическое лечение бесполезно для изменения поведения преступника.

Рефлекторная теория преступности, однако, гораздо лучше согласуется с фактами. Из соображений краткости мы изложили теорию гораздо более догматично, чем нам бы хотелось, а для ознакомления с подробным ее изложением мы отсылаем читателя к книге Г. Айзенка «Преступление и личность». Первое, что нужно заметить, — это то, что моральное поведение не является результатом рациональных решений и мало управляется рассудком.

Это, разумеется, только пример теории совести. Накоплен огромный экспериментальный материал, который указывает на то, что эта теория, по крайней мере, на правильном направлении. Это предполагает две вещи. Первое — то, что причина огромного увеличения уровня преступности после Второй мировой войны, возможно, состоит в том, что общая атмосфера вседозволенности в последние 40 лет сократила число таких событий в жизни детей, которые способствуют формированию совести. Другими словами, объем социального воздействия значительно уменьшился. Это автоматически ослабило совесть ребенка и сделало его гораздо менее устойчивым в моральном отношении, чем были его довоенные сверстники. Здесь также имеется богатый эмпирический материал, подкрепляющий эту гипотезу. По-видимому, нет сомнений, что школы, проповедующие больший либерализм, имеют более высокие показатели преступности среди учеников, чем школы, в которых исповедуют более традиционные и строгие принципы воспитания детей. У нас нет места для того, чтобы приводить здесь все эксперименты и исследования в поддержку этого взгляда.

Второе — то, что теорию совести можно использовать для исправления преступников, будь то дети, молодые люди или взрослые. Она указывает способы, которыми можно добиться изменения их поведения с тем, чтобы они стали нормальными человеческими существами с нормальной совестью. Здесь требуется не психоаналитическое лечение несуществующих комплексов и неврозов, не апелляция к разуму и «лучшей природе» преступников. Необходимо просто восполнить упущенные при их воспитании возможности, а именно требуется необходимое количество событий, вызывающих формирование социально положительных условных реакций.

Существует много способов, которыми можно добиться выработки новых рефлексов взамен старых, и один из них — «символические накопления». Это понятие было впервые введено английским специалистом по исправительным учреждениям, чья работа была выполнена столетие тому назад, — Маконоки с острова Норфолк. Остров Норфолк являлся в то время исправительной колонией у берегов Австралии, куда ссылались все наиболее опасные преступники Англии. Когда Маконоки прибыл туда, он обнаружил, что обращение с заключенными было бесчеловечным и жестоким. Никакого перевоспитывающего влияния исправительная колония не оказывала, напротив, имела устойчиво высокие показатели рецидивизма.

Маконоки ввел систему очков, которые заключенные могли получить, упорно работая, воздерживаясь от драк и общим примерным поведением; наказанием являлось отбирание очков. Довольно скоро влияние нового порядка стало очень заметным. Заключенные начали вести себя гораздо лучше, чем раньше, когда их жестоко наказывали. Столь же заметно было влияние новой системы на рецидивизм. По всеобщим утверждениям (даже критиков), Маконоки, очевидно, удалось внушить своим заключенным представление о социально приемлемом поведении, которому они следовали и по выходе из заключения. К сожалению, его усилиям по преобразованию тюремной системы постоянно чинились препоны и наконец был положен конец министерством внутренних дел Великобритании, который в конце концов освободил его от занимаемой должности.

В более близкие к нам времена подобный метод исправления преступников был испробован на многих разных группах, главным образом на несовершеннолетних преступниках, американскими психологами. Разумеется, пока трудно говорить о результатах с полной уверенностью, поскольку потребуются еще многие годы наблюдений, чтобы узнать, насколько успешными были эти попытки. Как бы то ни было, уже сейчас можно говорить о том, что подобные методы при правильном применении могут снижать уровень рецидивизма у юных преступников примерно на 50 процентов в течение более трех лет после освобождения из тюрьмы. Это, конечно, далеко от полного успеха, но если бы количество заключенных во всех тюрьмах и исправительных колониях удалось бы сократить наполовину, одна экономия денежных средств уже оправдала бы все предприятие.

В последнее время исследователи предпочитают не проводить подобные опыты в таких учреждениях, как исправительные колонии или тюрьмы, по той простой причине, что в учреждениях группы сверстников демонстрируют активное неприятие каких-либо воспитательных попыток по отношению к ним. В такой обстановке все попытки по перевоспитанию только усиливают и закрепляют криминальные наклонности заключенных. По-видимому, нет сомнений в огромных плюсах процесса снятия институциональных ограничений. Это к тому же гораздо дешевле. В нескольких экспериментах, проведенных в Соединенных Штатах, было обнаружено, что новые психологические методы исправления преступников, применяемые вне стен исправительных учреждений, не только стоят всего лишь одну треть от стоимости традиционных мер перевоспитания, но и оказываются гораздо более эффективными с точки зрения профилактики рецидивизма. Несмотря на это, европейские страны не проявляют большого интереса к этим инновациям.

Мы не хотим преувеличивать достигнутые в этой области исследований успехи. Возможно, что разработанные методы применимы не ко всем типам заключенных. Возможно, методы, показавшие себя эффективными в Америке, окажутся малоэффективными в Великобритании или Германии. Мы, однако, предлагаем, чтобы небольшие пробные эксперименты такого рода теперь были проведены с подходящими правонарушителями, в особенности несовершеннолетними, чтобы проверить эти методы и посмотреть, в какой мере достижения наших американских коллег мы можем использовать и в других странах.

В картине преступности, которую мы нарисовали, отсутствуют некоторые важные черты. Первая из них связана с проблемой личности. Мы нередко считаем, что для преступников характерны определенные черты личности, и теперь имеются убедительные свидетельства в поддержку этого взгляда.

Во-вторых, разные люди имеют разные предрасположения с точки зрения формирования условных рефлексов. Павлов наблюдал это на собаках. У одних собак связь между колокольчиком и слюноотделением формировалась уже после нескольких подкреплений, в то время как для других требовалось 100, 200 или даже 300 подкреплений, прежде чем формировался соответствующий условный рефлекс.

Теория указывает, а многие эксперименты демонстрируют, что у интровертов условные рефлексы формируются гораздо быстрее, чем у экстравертов. Люди, отличающиеся общительностью, импульсивностью, легкомысленностью и несдержанностью в своем поведении, с большим трудом поддаются такому воспитанию.

Диаграмма 2 показывает результаты эксперимента, проведенного с целью выявления таких различий между интровертами и экстравертами, и иллюстрирует заметную разницу между ними. Эксперимент использовал мигательный рефлекс, то есть реакцию века, на струю воздуха, направленную на роговицу. Испытуемые надевали защитные очки, в которых было проделано отверстие, соединенное при помощи резинового шланга с внешним источником воздуха; затем на роговицу направляли через шланг струю воздуха. Условным стимулом являлся тон, менявшийся в наушниках, а эксперимент состоял в измерении миганий в ответ на тон. Вначале не было никакой реакции, но когда тон несколько раз подкреплялся струей воздуха, испытуемый постепенно начинал реагировать опусканием века (опускание века в этом случае не является произвольной реакцией; произвольные реакции гораздо медленнее, чем условные, и тем самым могут быть отчетливо дифференцированы от них).

Судя по всему, интроверты заметно быстрее обучаются мигать, чем экстраверты. Другими словами, у них быстрее формируется условный рефлекс. Следовательно, можно ожидать, что экстраверты труднее поддаются такому обучению и в других отношениях, а значит, при прочих равных, в большей степени предрасположены к антисоциальному поведению. Имеются многочисленные исследования, подтверждающие это, которые демонстрируют одинаковые результаты в отношении школьников, молодых людей и взрослых.

Теперь хорошо установлено, что изменения личности, рассматриваемые здесь, глубоко укорены в генетической конституции человека, при этом генетические факторы отвечают примерно за три четверти всех индивидуальных особенностей, в то время как факторы среды отвечают примерно за одну треть. Это красноречиво говорит о том, что преступные наклонности, как и умственные способности, имеют генетический компонент, и действительно факты полностью подтверждают такой взгляд.

Один из источников фактического материала — исследования близнецов (однояйцевых и двуяйцевых). В экспериментах такого рода психологи отправляются в тюрьмы и читают там дела всех заключенных с целью выяснить, есть ли среди них близнецы. Затем они разыскивают другого близнеца, чтобы выяснить, является ли он однояйцевым или двуяйцевым близнецом и привлекался ли он к уголовной ответственности. Поскольку в случае однояйцевых близнецов имеется 100-процентная общность наследственности, в отличие в среднем от всего лишь 50 процентов для двуяйцевых близнецов, от однояйцевых близнецов можно было бы ожидать большего «согласия», чем от двуяйцевых близнецов, если корни преступного поведения уходят в наследственность. Теперь мы имеем более десятка таких исследований, проведенных в разных странах. И общий вывод этих исследований говорит о том, что однояйцевые близнецы примерно в четыре раза чаще демонстрируют «согласие», чем двуяйцевые близнецы. Таким образом, если один из близнецов преступник, вероятность того, что и другой близнец тоже преступник, в четыре раза выше, если он однояйцевый, а не двуяйцевый близнец.

Другим источником фактических свидетельств являются исследования приемных детей. Дети, усыновляемые в раннем детстве, получают свой генетический багаж от своих биологических родителей, а среду от своих приемных родителей. Что из двух сильнее в определении криминальных или некриминальных черт, когда они вырастают? И в этом случае, если судить по проведенным в нескольких странах исследованиям, можно сказать, что генетический компонент гораздо более важный. Приемные дети склонны вести себя во многом так же, как и их биологические родители, а не так, как воспитывали их приемные родители. Здесь можно увидеть, что среда и воспитание обладают меньшим влиянием, чем наследственность, однако оба фактора важны и оба играют свою роль в формировании антисоциального поведения. Мы особенно подчеркиваем здесь значение генетических факторов потому, что в последние 50 лет наблюдается тенденция усиливать значение среды и умалять значение генов.

Теперь мы можем понять, почему попытки изменить криминальные наклонности, повлиять на мотивы и поведение преступников и убедить их стать законопослушными гражданами редко когда увенчивались успехом. Существует сильный генетический фактор, действующий на уровне довольно примитивной части нашего мозга (палеокортекса), которая говорит на языке, совершенно отличном от языка рассудочного мышления, который понимает неокортекс (новая кора). Вот почему рациональный подход — апеллирование к разуму и чувству социальной ответственности — так часто терпел неудачу, как потерпели неудачи социологический метод и психоаналитический подход. Если мы хотим добиться успеха, нам придется научиться разговаривать на языке палеокортекса (древней коры) и понять, как применить законы формирования условных рефлексов к проблемам, которые ставит перед нами преступность.

Это крайне сложная задача, но начало уже положено и успех, хотя и ограниченный, уже достигнут. Мы хотим подчеркнуть здесь один важный момент, который часто превратно толкуют. Люди склонны делать поспешный вывод, что теория формирования условных рефлексов, которую мы описали, оправдывает суровые и дикие исправительные меры. Это не так. Очень много известно о влиянии наказания, и самое важное из этого то, что суровое наказание усиливает эмоциональную реакцию врожденного характера преступника и только усугубляет ситуацию. Вспомните, что в эксперименте Соломона со щенками наказание — легкий шлепок свернутой газетой — было очень мягким, столь мягким, что едва ли может рассматриваться наказанием. Только когда используются сравнительно мягкие наказания или вознаграждения при тщательном наблюдении специалистов, достигается желанный эффект. Теория воспитания путем формирования условных рефлексов не оправдывает грубого и жестокого обращения с преступниками, но она и не оправдывает слишком мягкого с ними обращения.

Интерес и практическое значение может представлять еще один вывод эксперимента Соломона со щенками. Формирование у щенков сильной совести с использованием условных рефлексов шло гораздо успешнее, если в роли экспериментатора выступал человек, который до эксперимента кормил их и ухаживал за ними. Другими словами, наличие эмоциональной связи между человеком и животным делало процесс формирования условных рефлексов более эффективным. Это говорит о том, что воспитание совести у детей должно быть скорее задачей родителей, чем кого-либо еще, а наказание должно применяться только на общем фоне любви и эмоционального контакта с ребенком, если мы хотим добиться желанного результата.

С точки зрения профилактики преступности очень важно, чтобы это хорошо понимали все родители. В наш век вседозволенности многие родители увиливают от своей обязанности передать социальное послание нашей культуры своим детям. Только если мы сможем перевоспитать родителей и заставим их признать и выполнять эту свою обязанность, мы сможем предотвратить еще большую деградацию нашей цивилизации.

Советуя родителям, учителям и другим наделенным властью людям необходимость воспитывать у детей совесть путем формирования определенных условных рефлексов, важно держать в голове еще один вывод из эксперимента Соломона.

Он обнаружил, что чрезвычайно важное значение имело время, выбираемое для шлепка газетой. Если шлепок приходился на тот момент, когда щенок пытался приблизиться к вареной конине и до того, как он начинал есть, он оказывал сдерживающее воздействие. В результате щенки переставали пытаться съесть мясо, а этого и пытались добиться во время формирования «совести». Однако если шлепок отпускался позже, после того как они начали есть мясо, результат оказывался совершенно другим. Оставленные без присмотра, щенки приближались к мясу и ели его, но потом у них наблюдались отчетливые признаки испытываемого чувства вины (они избегали экспериментатора, забивались в углы и в целом вели себя так, словно понимали, что провинились). Таким образом, не вовремя примененное наказание или неправильное использование условных рефлексов может, судя по всему, приводить не столько к предупреждению антисоциального поведения, сколько к чувству вины, а это, разумеется, не тот результат, к которому следует стремиться. Совершенно бессмысленно заставлять людей чувствовать себя виноватыми после того, как ими совершен проступок или преступление. Целью в первую очередь должно быть предупреждение, профилактика антисоциального поведения, недопущение того, чтобы этот проступок или это преступление были совершены.

Есть еще одна черта личности, которая чрезвычайно важна в связи с антисоциальным поведением и преступностью. Эта черта имеет прямое отношение к психопатическому поведению и характеризуется прежде всего такими особенностями поведения, как эгоцентризм, злобность, агрессивность и эгоистичность; такой тип поведения связан с отсутствием сочувствия и внимания к другим людям, их проблемам, заботам и потребностям, и стремлением удовлетворять свои собственные желания и потребности, не считаясь с другими. Установлено, что эта черта, которую можно было бы назвать «ригидностью» или «косностью» мышления, также наследуется. Можно предположить, что она связана с такой характеристикой, как «мужественность» — у мужчин эта черта наблюдается гораздо чаще, чем у женщин. Это хорошо согласуется с тем, что большинство преступлений совершается мужчинами, что мужчины демонстрируют гораздо больше агрессивности в своем поведении, чем женщины, а также проявляют гораздо большую социальную бесчувственность. Вероятно, ригидное поведение причинным образом связано с выработкой тестостерона в организме (мужского полового гормона). В крайнем своем выражении ригидность мышления ведет к психопатическому поведению и даже психическим расстройствам (главным образом к шизофрении).

Ригидность мышления имеет непосредственное отношение к особенно жестоким преступлениям. Разбой, сексуальное насилие и убийство очень часто связаны с этой чертой личности. А как раз преступления, связанные с насилием, наиболее разрушительны для общества, и именно их число растет быстрее, чем число любых других преступлений, особенно на Западе. Судя по всему, и здесь главным фактором является царящая в обществе атмосфера вседозволенности.

Ригидность мышления также важна с терапевтической точки зрения, поскольку неоднократно было продемонстрировано, что люди с ригидным типом личности гораздо менее восприимчивы к психотерапевтическому и — в действительности — любому другому методу лечения. Можно даже сказать, что степень, в которой поведение человека поддается изменению с помощью того или другого вида социального воздействия, определяется главным образом степенью ригидности мышления данного человека; чем более ригидным он является, тем труднее изменить его поведение или перевоспитать его. Единственный известный способ воздействия на ригидного человека — это воздействие на него с помощью «символических накоплений» (программ перевоспитания с использованием условных рефлексов), или фенотиазинов, или других подобных препаратов, которые временно снижают его ригидность и делают его восприимчивым к лечению. К сожалению, фенотиазины оказывают феминизирующий эффект — у мужчин, длительное время принимающих этот препарат, начинает расти грудь и так далее.

Оправданно ли использование препаратов с целью снижения ригидности заключенного с тем, чтобы сделать его более восприимчивым к курсу психотерапевтического лечения или перевоспитанию с использованием условных рефлексов, — это вопрос морали, который мы не можем обсуждать здесь. Этот вопрос необходимо оставить специалистам в области морали и политикам. В данном случае мы видим свою задачу в том, чтобы изложить факты, а не давать рекомендации.

И последний момент. Было бы большим упрощением считать, что преступники образуют однородную группу или что можно говорить о них обобщенно. В своих исследованиях мы обнаружили, что целый ряд преступлений может совершаться людьми с разными структурами личности. Как мы уже сказали, заключенные с высокой степенью ригидности гораздо более склонны к совершению тяжких преступлений, сопряженных с насилием. Однако убийство в семье — наиболее распространенный вид убийства на Западе, за исключением Америки, — обычно связано с интровертностью. Потенциальные убийцы в этом случае, как правило, достаточно мягкие, интровертированные люди, которые копят в себе ненависть и злобу, пока не происходит взрыв, приводящий к убийству. Напротив, мошенники, втирающиеся к другим в доверие, крайне экстравертированны, но отличаются низким уровнем невротизма и ригидности. Это тоже вполне объяснимо, поскольку в этом случае преступникам очень важно производить хорошее впечатление, а отклонения в поведении, ассоциирующиеся с невротизмом и ригидностью, отпугивали бы их жертв.

Метод исправления всегда должен определяться личностью преступника, а это означает, что ни один из рассмотренных здесь методов не может подходить для всех преступников. Общие границы очерчены довольно ясно, однако необходимо еще провести немало детальных исследований, чтобы выяснить, какие методы наилучшим образом подходят для разных типов личности. Помимо особенностей личности при выборе метода большое значение могут иметь возраст и пол преступника.

Впрочем, все имеющиеся на данный момент факты свидетельствуют о том, что традиционные методы практически не дают никакого эффекта, в то же время современная психология дает надежду на то, что могут быть разработаны эффективные методы изменения установок и поведения в направлении, благоприятствующем выживанию общества. Реабилитация преступников не является утопической мечтой или невыполнимой задачей, в наших силах решить эту задачу.

Покойный Ганс Ю. Айзенк (Hans J. Eysenck and Gudjonsson, 1989) был убежден, что социологическая теория может мало помочь пониманию и искоренению преступности. «Во многих случаях мы не соглашаемся с различными социологическими теориями, которые стали так популярны после Второй мировой войны; мы убеждены, что в своей основе эти теории ошибочны и противоречат истине» (Eysenck and Gudjonsson, 1989, p. 1). Айзенк утверждал, что психологические знания дают ключевые ответы и обеспечивают стратегию для предотвращения преступного поведения. «Мы верим, что психология является основной дисциплиной, которая лежит в основе любых успехов, каких мы можем достичь в предотвращении преступления и перевоспитании преступников» (Eysenck and Gudjonsson, 1989, p. 9). Айзенк не только говорил, что вопрос о преступности разрешим психологическими методами, но и считал, что неврологические особенности личности являются одним из основных факторов, обусловливающих антисоциальное и преступное поведение.

Айзенк (1977) предполагал, что преступное поведение является результатом взаимодействия между определенными условиями окружения и свойствами нервной системы. Он был уверен, что обстоятельная теория преступности должна включать обследование нейрофизиологической структуры и изучение социальной истории каждого человека. Утверждения о том, что преступления вызывают социальные условия, такие как бедность, плохое образование или безработица, так же неточны, как наследственные и биологические объяснения. Преступление нельзя понять только в свете наследственности, но его нельзя объяснить и одними условиями окружения. В своей работе 1973 года (р. 171) Айзенк также предположил, что различные комбинации нейробиологических, личностных факторов и факторов окружения вызывают различные типы преступления (Eysenck & Eysenck, 1970). Такая точка зрения означает, что некоторые личности более восприимчивы к определенным преступлениям, чем другие, — тема, к которой мы вскоре вернемся.

В отличие от большинства современных теорий преступности, в теории Айзенка большое внимание уделяется генетической предрасположенности к антисоциальному и преступному поведению. Айзенк (1996, р. 146) утверждал: «Генетические причины играют важную роль в антисоциальном и преступном поведении. Этот простой факт больше не вызывает сомнения». Важно отметить, что автор теории не считал, что люди рождаются преступниками, скорее, он полагал, что некоторые люди появляются на свет со свойствами нервной системы, значительно отличающимися от свойств нервной системы обычных людей и влияющими на их способности соответствовать социальным ожиданиям и правилам. «Ни само преступление, ни склонность к нему не являются врожденными; это определенные особенности центральной и периферийной нервной системы, которые реагируют на окружающую обстановку, воспитание и другие факторы окружения и повышают вероятность того, что данный человек поведет себя определенным антисоциальным образом» (Eysenck & Gudjonsson, 1989, p. 7). Айзенк выделил особые черты центральной и периферийной нервной системы, от которых зависят особенности личности в целом. Функции нервной системы каждого человека могут быть такими же уникальными, как и личностные характеристики. Рассуждая далее, мы могли бы утверждать, что обладатели некоторых типов нервной системы, похоже, склонны к преступной деятельности из-за своей реактивности, восприимчивости и возбудимости.

На основании опытных работ и статистического анализа Айзенк доказывает, что личности свойственны четыре фактора высшего порядка: один из них — общий интеллект «g» (general intelligence — общее умственное развитие), три остальных фактора это факторы темперамента, а именно экстраверсия (extraversion), нейротизм (neuroticisin) и психотизм (psychoticism). Айзенк был уверен, что фактор способностей влияет на склонность к преступности, но роль его менее важна, чем роль факторов темперамента. Он писал: «Мы можем сделать вывод, что умственное развитие влияет на проявления преступности, но его влияние, возможно, слабее, чем можно было ожидать» (Eysenck and Gudjonsson, 1989, p. 50). Большая часть исследований о преступлении и личности была связана с экстраверсией и нейротизмом, которые составляли основу концепции Айзенка. Айзенк не принимал по внимание психотизм до тех пор, пока ему не потребовалось истолковать некоторые тины поведения, которые невозможно было исчерпывающе объяснить экстраверсией или нейротизмом.

Как и экстраверсия, нейротизм является важным аспектом изучения связи между типом личности и преступлением. Это состояние, называемое иногда эмоциональностью, отражает врожденную биологическую предрасположенность к тем или иным физиологическим реакциям на стрессовую ситуацию. В основном нейротизм связан с силой эмоциональных реакций. Считается, что он проявляется у людей так же часто, как экстраверсия, с 16 % отклонением выше или ниже от среднего стандарта.

Человек с высоким уровнем нейротизма сильно и длительно реагирует на стресс. Фактически даже при слабом стрессе человек может впасть в уныние, стать раздражительным, обидчивым и тревожным; он может жаловаться на различные физические недомогания — головную боль, боль в спине или проблемы пищеварения. Такие люди обычно переживают стресс слишком сильно, и им трудно вернуться к нормальному, спокойному состоянию. Очень эмоциональные люди тоже склонны к невротическим состояниям, например к фобиям и навязчивым идеям. Их антиподы, стоящие на противоположном конце континуума, эмоционально стабильны и ведут себя спокойно и уравновешенно. В стрессовой ситуации и при сильных волнениях они хорошо владеют собой и адекватно реагируют на критические ситуации. Исследователи, проверяющие теорию Айзенка, относят высокоэмоциональных индивидов к невротикам, а их антиподов к стабильным личностям.

Нейрофизиологические основы нейротизма-стабильности. Тогда как оценка экстраверсии-интроверсии связана с центральной нервной системой, континуум нейротизма-стабильности связан с вегетативной нервной системой, которую можно разделить на симпатическую и парасимпатическую нервные системы. Симпатическая система активизирует организм в критических ситуациях: повышается сердечный ритм, учащается дыхание, расширяются зрачки, усиливается потоотделение. Парасимпатическая система является противовесом для симпатической; она возвращает организм к нормальному уровню возбуждения. По Айзенку, различия в эмоциональности обусловлены разной чувствительностью этих подразделений нервной системы, находящихся под контролем так называемого висцерального мозга или лимбической системы.

Дополнительно к сложной организации нейронной цепи лимбическая система включает неврологические структуры, такие как гиппокамп, миндалевидное тело, перегородка и гипоталамус. Большая часть контроля над автономной нервной системой приходится на гипоталамус, который является основным механизмом эмоциональности.

Считается, что у невротиков необычайно чувствительная лимбическая система, поэтому эмоциональное возбуждение у них возникает быстро и надолго. (Употребляемый в тексте термин «невротик» не следует смешивать с невротической квалификацией психических расстройств.) Теоретически это можно представить так: симпатическая система невротика быстро активизируется, тогда как его парасимпатическая система не успевает уравновесить это состояние. Стабильные, флегматичные люди могут обладать симпатической нервной системой со слабой активностью и, наоборот, сверхактивной парасимпатической.

Хотя активизация вегетативной нервной системы, по-видимому, вызывает общее возбужденное состояние у всех, есть основание считать, что каждый человек реагирует на стресс по-своему. Некоторые напрягают мышцы шеи, лба или спины; другие более тяжело дышат, у кого-то учащается сердцебиение. Специфичность реакции может быть причиной различных форм невротического поведения человека при реагировании на стресс. Некоторые жалуются на головные боли, другие — на проблемы пищеварения или на боли в спине. (Разумеется, мы не предполагаем, что все, у кого болит спина, являются невротиками.)

Не установлено никакого нейрофизиологического механизма, который объяснил бы такое свойство личности, как психотизм. Это понятие было сформулировано Айзенком позднее, чем остальные ключевые понятия его концепции. Айзенк (1996) предположил, что высокое содержание мужского гормона тестостерона в сочетании с низким уровнем фермента окиси моноамина и нейротрансмиттера серотонина может играть значительную роль в формировании психотизма.

Психотизм представляется похожим на обычную психопатию. С точки зрения поведения, отличительными признаками «психотиков» являются жестокость, социальное равнодушие, низкая эмоциональность, пренебрежение к страху, беспокойное поведение, неприязнь к другим и тяга к необычному. Такие люди враждебно настроены к окружающим, им нравится дурачить и высмеивать других. Важно различать «психотиков» в понимании Айзенка и психически больных, которые потеряли связь с реальностью в клиническом смысле. Хотя в последнее время этот признак у клиницистов не в почете, в литературе часто именно он представляется решающим критерием для определения этой разницы.

Определение психотизма по Айзенку не заслужило такого же интереса у исследователей, как экстраверсия и нейротизм. Однако Айзенк предполагает, что психотизм, так же как и экстраверсия и нейротизм, может оказаться отличительным свойством преступников. Он предполагает, что психотизм будет особенно заметен в основном у закоренелых преступников, осужденных за насильственные преступления (1983). Более того, в отличие от нейротизма, психотизм играет важную роль на всех этапах развития — от детства до юности и взрослой жизни.

До сих пор мы только определили характеристики личности по Айзенку и выделили физиологические механизмы, которые отвечают за нейротизм и экстраверсию. Все это, однако, не объясняет, почему невротикам, экстравертам и психотикам легче стать преступниками. Причина заключается в некоторых принципах, к которым мы теперь и обратимся.

Основной темой настоящей работы является мысль о том, что преступному поведению можно научиться. Традиционно психологи описывают три основных типа научения: классическое, или павловское, обусловливание, оперантное, или инструментальное, обусловливание и социальное научение. Важно более внимательно рассмотреть эти процессы, если мы хотим понять, почему некоторые люди связываются с преступлениями.

Читатель, знакомый с основами психологии, вспомнит известные опыты И. П. Павлова с собаками, которых научили выделять слюну при звуке звонка. Павлов открыл, что соединение нейтрального стимула (в данном случае это звонок) со значимым стимулом (например, пища) приводило к тому, что в конце концов собака училась связывать звонок с пищей. Как мы узнаем, что собака научилась этому? Мы узнаем это по тому, что она начинает выделять слюну просто при звонке, тогда как такая реакция бывает у животных на пищу. Научение реагировать на нейтральный стимул (звонок), который ассоциируется с другим стимулом, уже вызывающим реакцию, называется классическим, или павловским, обусловливанием. При классическом обусловливании животные (или люди) не контролируют ситуацию даже тогда, когда что-то происходит непосредственно с ними самими. Животное «вынуждено» отвечать. Звонок зазвенит, а вскоре появится пища, независимо от того, что делает животное. В предвкушении этого животное начинает выделять слюну без всякого усилия со стороны. Подобное научение происходит не из-за какой-либо награды или выгоды, а просто из-за ассоциации между звонком и пищей.

Оперантное научение (или инструментальное обусловливание) связано с совершенно другим процессом. Обучаемый должен что-то предпринять, чтобы получить от окружения какую-либо награду или, в некоторых случаях, избежать наказания. Формирование оперантного обусловливания заключается в научении определенной последовательности поведения: если вы что-то делаете, то существует некоторая вероятность того, что произойдет какое-либо поощрительное событие (или, по крайней мере, найдется возможность избежать наказания). Ребенок может научиться, например, тому, что один из родителей может дать ему конфету, чтобы успокоить вспышку гнева, а от второго этого не получишь. Ребенок привыкает капризничать в присутствии отца, но не позволяет себе этого при матери (или наоборот).

После подробного рассмотрения теории преступности Айзенка возникает вопрос о том, существует ли исследование, подтверждающее эту теорию. Теория преступности Айзенка предполагает, что преступники в массе своей демонстрируют низкий уровень возбуждения коры головного мозга (экстраверсия), высокие уровни вегетативного (симпатического) возбуждения (нейротизм), большую жестокость (психотизм). Айзенк выдвигает мысль о том, что преступники получают самые высокие оценки по шкалам Е, N и Р в «Личностном опроснике Айзенка», и эти оценки не просто соотносятся с преступлением — они прямо с ним связаны.

Некоторые исследователи поддерживают гипотезу Айзенка, но многие работы опровергают ее. Хотя может показаться, что некоторые исследования опровергают теорию, на самом деле их результаты вовсе не обязательно говорят о том, что Айзенк не прав. Авторы работ, результаты которых не способны подтвердить некоторые разделы теории, считают, что теорию следует модифицировать, учитывая новые данные, которые дают тщательно проведенные эксперименты. Теория в целом может оставаться многообещающей и полезной.

Пассингам (Passingham, 1972) проанализировал всю литературу о теории Айзенка, опубликованную до 1972 года, и обнаружил изъяны в постановке большинства экспериментов. Он отмечал, что лишь в немногих работах использовался должный контроль для сравнения преступников и невиновных. Контрольная группа, конечно, должна быть подобрана как можно более адекватно экспериментальной по всем релевантным параметрам (т. е. социальная принадлежность, экономические и культурные данные, умственное развитие). Без адекватной контрольной группы невозможно сделать многозначительные сравнения и обоснованные заключения. Предположим, к примеру, что мы планируем провести эксперимент с целью определить, действительно ли личности преступников разительно отличаются от личностей законопослушных граждан: предположим также, что контрольная группа состоит из студентов колледжа. Если мы выявим значительные различия, то сможем сделать вывод, что преступники отличаются от студентов. Но тип студента с большой вероятностью изначально отличается от типа преступника по многим важным параметрам, например по классовой принадлежности. Так как студенты колледжа, как правило, принадлежат к среднему или высшему классу, а изучаемые преступники обычно не из этих классов, результаты могут отражать различия между социальными классами, а вовсе не обязательно различия между личностью преступника и законопослушного гражданина. Поэтому группа, состоящая из студентов, не может считаться адекватной контрольной группой.

Пассингам обнаружил также, что большинство исследователей, разъясняющих теорию Айзенка, не выделяло подгруппы преступников. Они просто отбирали заключенных разного типа, составляли опросники, проводили сравнения и делали выводы на основе ответов контрольной группы, зачастую плохо подобранной. Заключенные являются заключенными по целому ряду причин и из-за целого ряда нарушений. Айзенк признавал это, когда отмечал (1971, р. 289), что «похоже, не все преступления в одинаково высокой степени соотносятся с экстраверсией» и что «некоторые преступники, например рецидивисты типа старый каторжник, в полной мере не обладают социальными навыками, необходимыми для устройства жизни вне тюрьмы, и могут проявлять черты характера, свойственные интровертам». Действительно, многие убийцы и сексуальные насильники в значительной степени проявляют черты интровертов. Поэтому недостаточно того, что исследователи изучают категории преступников, чтобы определить, действительно ли определенные личности соотносятся с определенными преступлениями. В своем обзоре Фаррингтон, Байрон и Ле Блан (Farrington, Biron and LeBlanc, 1982) указывают, что с некоторыми из вышеупомянутых сложностей удается справиться, но многие еще остаются.

В целом уверенность Айзенка в том, что лица преступного и антисоциального поведения должны занять по шкале экстраверсии более высокое место, четко не подтверждается (Passingham, 1972; Allsopp, 1976; Feldman, 1977; Farrington, Biron and LeBlanc, 1982). Результаты особенно противоречивы для взрослых преступников-мужчин и для несовершеннолетних правонарушителей обоих полов. Тогда как в некоторых работах (например: Price, 1968; Buikhuisen and Hemmel, 1972) сообщается о высоких показателях шкалы экстраверсии для этих двух групп, в других исследованиях представляются свидетельства того, что их показатели даже ниже, чем у обычного населения (см., например: Hoghughi and Forrest, 1970; Cochrane, 1974). Некоторые авторы не обнаружили разницы между заключенными и правонарушителями по сравнению с контрольными группами (например, Little, 1963; Burgess, 1972). В других исследованиях было выявлено, что показатели шкалы Е у насильников по сравнению с преступниками другого профиля очень высоки (Gossop and Kristjansson, 1974). При исследованиях, в которых разделялись характерные черты экстраверсии, отражающие импульсивность, от тех, которые отражают общительность, выявилось, что показатели взрослых заключенных мужского пола по импульсивности были выше, чем у невиновных мужчин, но аналогичные показатели по общительности оказались ниже, чем у невиновных. Это может отражать ошибочную постановку вопроса об общительности применительно к заключенным: пребывание в исправительном заведении не способствует общительности.

Берман и Пейсли (Berman and Paisey, 1984) изучали соотношение антисоциального поведения и личности у осужденных американских подростков мужского пола. Испытуемые были разделены на 2 группы: 30 подростков, обвиненных в изнасиловании или в разбойном нападении, были названы насильственной группой, а другие 30 подростков, обвиненные в имущественных преступлениях без нападения на жертву, — ненасильственной группой. Эти подростки содержались в Центре предварительного заключения для несовершеннолетних преступников округа Дейд (Майами, штат Флорида) в ожидании приговора. Все они были англоязычными белыми. Насильственная группа при сравнении с ненасильственной показала значительно более высокие результаты по всем трем разделам шкалы личности Айзенка — Р, Е и N, особенно по разделу Р.

В работе испанских исследователей Сильвы, Марторелла и Клементе (Silva, Martorell and Clemente, 1986) сравнивались показатели по «Личностному опроснику Айзенка для юношей» у 42 несовершеннолетних преступников мужского пола, содержавшихся в исправительном заведении, и соответствующие показатели 102 законопослушных мальчиков-подростков. Авторы обнаружили, что показатели по шкалам Р и N были значительно выше в группе обвиненных. Однако вопреки тому, что предполагал Айзенк, показатели шкалы Е были значительно выше у невиновных. В Лондоне Лейн (Lane, 1987) сравнивал «60 учеников, которым были предъявлены обвинения», с «60-ю учениками, которым не было предъявлено обвинение». У преступной группы были выше показатели по шкале Р, тогда как у законопослушных школьников показатели были выше по шкале N. В обеих группах были одинаковые показатели по шкале Е. Лейн несколько неохотно признает: «Экстраверсия…, которая долго являлась главной темой в теории о расстройствах поведения и преступности, к настоящему времени не способна сохранять главенствующее положение» (р. 805). Более того, показатели по нейротизму были прямо противоположны тому, что предсказывал Айзенк: они оказались выше в группе законопослушных, чем в группе преступников. Лейн заключает: «Решить проблему разногласий можно путем перенесения обсуждения из узкой обусловленной модели в более широкую многофакторную и интерактивную область, которая связывает индивидуальные различия с поведенческим и социологическим анализом».

В вышеупомянутой работе были использованы официальные данные, сравнивающие показатели «Личностного опросника Айзенка» по осужденным правонарушителям с данными по законопослушным гражданам, или показатели одной группы осужденных с показателями другой группы. В некоторых работах не использовали данные о преступниках, официально признанных таковыми, а выводили сведения о преступлениях среди населения в целом по данным, представленным информантами в опросниках. Наиболее известным среди подобных опросников в Великобритании является «Шкала антисоциального поведения» (Antisocial Behavior Scale), разработанная Гибсоном (Gibson, 1967) и переработанная впоследствии Оллсоппом и Фельдманом (Allsopp and Feldman, 1976). Однако те работы, в которых использовалась «Шкала антисоциального поведения», также не подтверждали теории преступности Айзенка. Джеймисон (Jameson, 1980), изучая 1282 учеников средней школы (13–16 лет) из Лондона и его окрестностей, выявил явную корреляцию между лично заявленным антисоциальным поведением и показателями шкалы Р, но корреляция с показателями шкалы N и Е оказалась незначительной или слабой соответственно. Пауэлл и Стюарт (Powell and Stewart, 1983) также изучали английских учеников средней и начальной школы и тоже обнаружили, что лично объявленное антисоциальное поведение сильно связано с показателями по шкале Р, слабо — по шкале Е и незначительно — по шкале N. Подобные результаты сообщаются в работе Rushton and Chrisjohn (1981), в которой изучались канадские студенты.

Результаты исследований, изучающих связь нейротизма и преступного или антисоциального поведения, ясны: связь не подтверждается. Более того, связь между экстраверсией и антисоциальным поведением подтверждается слабо, однако умеренная связь между психотизмом и склонностью к преступлениям все же есть. То, что данные шкалы Е не смогли веско подтвердить гипотезу Айзенка, может отражать слабость его аргумента о том, что большинство преступников являются недостаточно обусловленными. Несмотря на то, что у многих может быть «нечистая совесть», точка зрения слабого обусловливания кажется стишком ограниченной. Точнее было бы предположить, что одни преступники совершали проступки из-за слабой обусловленности, другие потому, что считали антисоциальное поведение одним из немногих возможных путей чего-то добиться, а у третьих это было вызвано сочетанием обеих названных или каких-то еще причин. Многие оказываются за решеткой не из-за того, что не могут соотносить факт правонарушения с чувством вины или тревожности. Скорее, они попадают в тюрьму за различные преступления, совершенные по разным причинам в разных социальных ситуациях. Так как шкала Е, которая отражает обусловленность, не способна отвечать за все вышеперечисленное, то требуются дополнительные исследования подгрупп заключенных.

В работе Bartol and Holanchock (1979) «Личностный опросник Айзенка» применялся при обследовании 398 заключенных в тюрьме особого режима в штате Нью-Йорк. 62 % изучаемых были афроамериканцы, 30 % американцы испанского происхождения и 7 % — белые. Исследуемые преступники были разделены на шесть групп в соответствии с приговором: убийство, тяжкие преступления с попыткой убийства, изнасилование и сексуальное домогательство, воровство, кражи со взломом, преступления, связанные с наркотиками. Если заключенный совершал преступления различных категорий, его причисляли к группе наиболее серьезных преступников. Контрольная группа включала посетителей в приемных бюро по найму преимущественно в негритянских и испанских кварталах Нью-Йорка. Авторы отобрали 187 мужчин, которые согласились ответить на вопросы «Личностного опросника Айзенка». Контрольная группа соответствовала группе преступников по всем показателям: по возрасту, расе, социально-экономическому положению и профессиональным занятиям.

Во всех шести группах преступников показатели шкалы Е были ниже, чем в контрольной группе, но между подгруппами преступников различия в показателях были весьма значительны. Сексуальные преступники оказались наиболее интровертными, за ними следовали грабители-взломщики. У воров наиболее сильно проявлялась экстраверсия.

Хотя приведенная выше работа продемонстрировала действенность «Личностного опросника Айзенка» для того, чтобы провести различия в данной конкретной группе преступников, предположение Айзенка об экстраверсии она не подтвердила. Причин для этого было много, но основной оказался культурологический фактор. Заключенные в данном исследовании в основном были из негритянских и испанских кварталов Нью-Йорка, и многие из них были осуждены за насилие. Айзенк же в основном изучал заключенных белых европейцев, осужденных в большинстве случаев за имущественные преступления. Это наблюдение подчеркивает необходимость учитывать культурные факторы при изучении разнородных представителей преступного мира.

Фаррингтон, Байрон и Ле Блан (1982) нашли некоторое подтверждение теории Айзенка о преступности в своем обзоре литературы, который включал и их собственное исследование антисоциальных личностей Лондона и Монреаля. «Мы пришли к заключению, что кажется маловероятным, чтобы в настоящее время теория Айзенка, разработанные им шкалы для оценки личности или его статьи часто использовались для объяснения правонарушений» (р. 196).

Мы не должны, однако, легко отказываться от теории Айзенка. Авторы достаточно многих работ обращаются к этой теории, чтобы подтвердить свои предположения или выяснить, почему те или иные результаты сомнительны. Связаны ли подобные результаты с разными культурными факторами, разницей в подборе групп для исследования — как групп преступников, так и контрольных групп, — или же причина в выборе вопросов для личностных опросников? Шкала Р также некоторым образом помогает при исследовании как правонарушителей, которым предъявлены обвинения, так и тех, кто лично сообщал о своем преступлении. Эти данные дают основания предполагать, что те люди, которые связаны с антисоциальными или преступными действиями, обычно лишены чувствительности, они агрессивны, импульсивны, жестокосердны, эгоцентричны. Понятно, что этому свойству личности следует посвятить еще много исследований.

Хотя теория Айзенка сейчас почти забыта, в этой работе мы посвятили ей значительное внимание по трем причинам. Во-первых, потому, что эта теория дает исчерпывающую информацию о роли генетики в антисоциальном поведении. Нам предстоит еще многое узнать из этого опыта, и, возможно, некоторые видоизменения укрепят объяснительные возможности теории. Во-вторых, теория Айзенка признает взаимодействие окружения — особенно через классическое обусловливание — с особыми свойствами нервной системы. Особенно важно то, что Айзенк обращает внимание на индивидуальные особенности в нервной системе и рассматривает их как биологическую основу личности в целом (Nebylitsyn and Gray, 1972). В криминологии нельзя не учитывать наличия биологических факторов в антисоциальном поведении, даже если эти факторы являются причиной такого поведения лишь у небольшого процента людей. Однако если рассматривать теорию с такой точки зрения, то получается, что избирательное внимание Айзенка к классическому обусловливанию как главному объяснению преступности и его нежелание учитывать другие формы когнитивного процесса и процесса научения может оказаться слабым звеном его теории. Гордон Траслер (Gordon Trader, 1987) отмечает, что и сама концепция обусловленности чревата трудностями и вызывает много споров у современных психологов. Существует даже значительная полемика о значении самого термина, а экспериментальные данные, имеющие целью подтвердить концепцию, сомнительны и противоречивы. И все-таки теория Айзенка уникальна, так как она представляет одну из немногих попыток со стороны психологов сформировать общую, универсальную теорию криминального поведения.

Понимая, что преступление, как любое другое поведение человека, происходит в результате взаимодействия наследственности, нейрофизиологии и факторов окружения, в данной главе мы рассмотрели изучение темы генетических и биологических свойств личностей, ставших преступниками. Чезаре Ломброзо, пионер в области генетико-биологической криминологии, утверждал, что существуют «прирожденные преступники», физически отличающиеся от обычных людей и имеющие склонность к антисоциальным поступкам. Теория Ломброзо неоднократно пересматривалась, но в ее основной версии сохранилась идея о врожденных криминальных наклонностях, по крайней мере у некоторых преступников. Вскоре теорию Ломброзо забыли, но она породила другие теории, в которых утверждалось, что факторов для проявления преступления может быть больше, чем только социальные факторы или факторы окружения.

Позднее теоретики изучали отношение телосложения (Кречмер) или типов телосложения (Шелдон) к преступлению. Их исследования и другие работы подтвердили связь этих факторов с преступлением, но сомнительная методология часто мешала определить, является ли эта связь причинной. Остается неизвестным, до какой степени могут влиять на преступное поведение физические свойства, определяемые генетически.

Изучение генетического фактора проводилось также в работах о близнецах и приемных детях. В целом экспериментальные работы выявили высокий процент конкордантности у идентичных близнецов, замешанных в преступлениях, что в некоторой степени подтверждает генетическую предрасположенность.

Однояйцевые близнецы, даже разлученные при рождении, одинаково проявляют себя в преступных действиях. На тему об усыновлении написано мало работ, прежде всего из-за недоступности фактов. Исследователи в этой области, которые говорят, что их работы поддерживают генетическую точку зрения, напоминают о том, что окружение может стимулировать или подавлять любую врожденную наклонность.

Айзенк предложил теорию о преступлении в виде взаимодействующих сил, рассматривая его как результат воздействия условий окружения (прежде всего через классическое обусловливание) на врожденные свойства нервной системы Суть теории Айзенка заключается в том, что у индивидов с определенным типом нервной системы (интроверты) быстрее вырабатывается обусловленность, то есть они с большей готовностью осваиваются с общественной моралью, чем люди с другими типами нервной системы (экстраверты и амбиверты). Иными словами, интроверты связывают проступок с осуждением гораздо быстрее, чем это делают другие. Некоторые могли бы сказать, что интроверты более совестливы, больше тревожатся перед совершением проступков и сильнее чувствуют себя виновными после их свершения. Однако, эта быстрая ассоциативная и рефлекторная способность может также означать, что интроверты скорее способны проявлять отклоняющееся сексуальное поведение.

Айзенк предполагал, что нейротизм и эмоциональность усиливают привычки, которые в некоторых случаях могут быть антисоциальными. У индивидов с высокой эмоциональностью быстрее вырабатываются антисоциальные привычки, чем у тех, у кого низкая эмоциональность. Психотизм, свойство, которое не удостоилось достаточного внимания исследователей, возможно, связан с некоторыми чертами психопатов и преступников-рецидивистов.

Ясно, что положения Айзенка нуждаются в значительном пересмотре и усовершенствовании. В современном виде теория имеет недостатки, которые могут оказаться для нее фатальными. Самым явным слабым звеном теории является то, что она опирается на классическое обусловливание, исключая при этом когнитивные факторы и социальное научение. Несмотря на названные проблемы, работа Айзенка представляет собой обширную теорию преступности, которая поддается проверке и продолжает стимулировать исследования в разных странах.

В заключении к главе следует обратить внимание на один момент. Приписывание основной роли в возникновении криминального поведения различным неврологическим нарушениям и функционированию нервной системы очень упрощено. В то время как биопсихологические и нейрофизиологические факторы действительно могут играть некоторую роль в формировании преступного поведения, очень вероятно, что преступное — особенно связанное с насилием — поведение развивается в результате сложного взаимодействия этих факторов с другими, не менее значительными факторами, относящимися к социальному окружению. Тем не менее во многих современных исследованиях затрагивается вопрос о соотношении «насилие и мозг».

Количество свидетельств долгой истории человеческой агрессии и насилия просто огромно. Последние пять тысяч шестьсот лет письменной истории человечества включают 14 600 войн, т. е. средняя цифра составит более 2,6 войн каждый год (Baron, 1983; Montagu, 1976). Некоторые авторы доказывают, что агрессия, будучи по своей функции инструментальной, помогает выживанию человека. Из многовекового опыта люди научились тому, что агрессивное поведение позволяет получить материальные блага, землю, богатство; защитить собственность и семью, завоевать престиж, статус и власть. На самом деле мы могли бы задуматься о том, что, может быть, человечество смогло выжить благодаря агрессии.

В этой книге агрессии посвящена целая глава, поскольку она — основная составляющая насильственного поведения. Более того, исследуя агрессию, психологи внесли существенный вклад в понимание насилия и преступности. Является ли человеческая агрессия инстинктивной, биологически обусловленной или усваиваемой в процессе научения, или же она является неким комбинированным вариантом этих характеристик? Если агрессия порождается врожденными, биологическими механизмами, то методы контроля, редуцирования или устранения агрессивного поведения будут значительно отличаться от методов, которые могут быть использованы в том случае, если она является продуктом научения.

Различные взгляды на человеческую природу четко представлены в работах теоретиков и специалистов-исследователей. Некоторые из них полагают, что агрессивное поведение в основном имеет физиологическое и генетически обусловленное происхождение, представляя собой наследие нашего эволюционного прошлого. Эта физиологическая, генетическая концепция подкрепляется внушительной массой данных о том, что объяснения человеческой агрессии можно найти в животном мире. С другой стороны, сторонники теории научения утверждают, что хотя некоторые виды животных могут быть генетически запрограммированы на агрессивное поведение, люди научаются быть агрессивными у своего социального окружения. Сторонники данного подхода тоже предлагают убедительные свидетельства в пользу своей теории. Есть и исследователи, которые занимают двойственную позицию, принимая и отвергая некоторые аспекты двух других подходов.

Если агрессия и насилие являются встроенным генетически запрограммированным аспектом человеческой природы, мы, по мнению Бэрона (Baron, 1983), вынуждены прийти к исключению. Мы должны организовывать среду и общество таким образом, чтобы противодействовать насилию, например незамедлительно применяя аверсивные воздействия (наказания) при каждом по проявлении. А в лучшем случае, оставляя пока в стороне этические и правовые соображения, мы могли рассчитывать на психохирургию, имплантацию в мозг электродов и фармакологический контроль — все эффективные методы редуцирования, если не полного устранения насилия.

Если, с другой стороны, мы считаем, что агрессия представляет собой результат научения и зависит от широкого ряда ситуационных, социальных, средовых переменных, то можно быть более оптимистичными. Агрессия не является неизбежным аспектом человеческой жизни. Определив факторы, решающие главную роль в ее формировании и сохранении, мы будем в состоянии изменять человеческое поведение, манипулируя этими факторами. Существуют, разумеется, как позитивные, так и негативные аспекты человеческой агрессии. Многим людям, которые занимаются соревновательными видами спорта, спортивной охотой, находятся на военной службе, работают в правоохранительных органах и т. д., приходится проявлять агрессию в социально приемлемых формах, и это способствует повышению их качества жизни. В этой главе мы концентрируемся на негативных аспектах агрессии.

Согласно наиболее распространенной трактовке, агрессия у животных отражает биологически запрограммированные в генах механизмы, предназначенные для сохранения вида. У людей с их чрезвычайно развитой и усложненной корой головного мозга важнейшее значение имеют мышление, ассоциации, убеждения и научения, которые становятся основными детерминантами поведения. Теоретики расходятся в оценках того, в какой степени генетическое программирование обусловливает человеческое поведение. Люди агрессивны и склонны к насилию постольку, поскольку животные инстинкты продолжают определять их агрессивное поведение? И если у нас аверсивные побуждения, как считают некоторые ученые, продуцируются подкорковыми структурами мозга (расположенными в «старом» мозге), возможно ли их каким-то образом изменять? Если нет, то каким образом предотвратить нападение людей друг на друга или убийства? С другой стороны, внутривидовые различия в степени агрессивности свидетельствуют о том, что влияние генетической предрасположенности или биологическая запрограммированность агрессии на человеческое поведение, в лучшем случае, минимальны. После определения агрессии мы вернемся к рассмотрению этих точек зрения.

Задача определения человеческой агрессии чрезвычайно сложна, и это уже давно поняли социальные психологи. Если кто-то наносит кому-то сильный удар в живот — будет это примером агрессии или нет? А если кто-то наносит легкий удар, в шутку? Согласится ли каждый с утверждением о том, что футбол или бокс — проявления агрессии? Если кто-то подчеркнуто игнорирует заданный вопрос, это считать агрессией или нет? А если кто-то распространяет злостную сплетню? Если грабитель врывается и наш дом, а вы хватаете свое заржавевшее ружье, прицеливаетесь в налетчика и нажимаете спусковой крючок, будет ли ваше действие актом агрессии? А если ружье не выстрелит? Если кто-то сидит на пороге и мешает вам пройти, это агрессия или нет?

Некоторые социальные психологи определяют агрессию как намеренное стремление причинить другому лицу вред, физический или социальный ущерб или, в некоторых случаях, уничтожить объект нападения. Такое определение можно считать адекватным, но оно имеет ограничения. Игнорирование заданного вопроса или нежелание разговаривать не вполне соответствует этому определению, поскольку здесь отсутствует активное стремление причинить кому-то вред, как и в том случае, когда некий субъект мешает другому человеку войти в дом, хотя и не причиняет ему видимого вреда. Большинство психологов включили бы эти два случая в особую категорию агрессивных реакций и назвали бы такое поведение пассивно-агрессивным, так как они в общем интерпретируются как агрессивные по намерению, хотя подобного рода агрессия является непрямой и пассивной.

Сколь бы ни было интересно пассивно-агрессивное поведение само по себе, в общем оно не является релевантным при обсуждении проблем преступности, так как в этом случае нас интересует такой тип агрессии, который выражается прямо в насильственном или антисоциальном поведении. Мы можем расширить понятие, предположив, что в приведенном примере сидящий на пороге нарушает право владения, и тогда его можно обвинить в агрессивных намерениях.

В общем, однако, агрессивное поведение, на котором мы концентрируемся в этой главе, не относится к пассивно-аффективному типу.

Стремясь концептуализировать разнообразие проявлений человеческой агрессии, Buss (1971) разработал ее классификацию, основываясь на мотивации агрессора. Вы можете легко обнаружить исключения и пересечение категорий в схеме Басса, но это лишь показывает, насколько трудно четко разграничить различные виды агрессивного поведения. Она также являет собой пример одной из многих связанных с определениями дилемм, которые затрудняют социальным психологам изучение агрессии.

Прежде чем попытаться сформулировать удовлетворительное определение агрессии, полезно выделить два ее типа: враждебную (или экспрессивную) и инструментальную агрессию, деление, впервые предложенное Фешбахом (Feshbach, 1964). Эти два типа различаются целями, или вознаграждениями, которые получает агрессор при их достижении. Внешняя (или экспрессивная) агрессия, которой мы в основном будем заниматься в этой главе, это акты агрессии, совершаемые в ответ на вызывающие гнев аверсивные стимулы и воздействия, такие как оскорбления, физические атаки или личные неудачи. Цель агрессора заставить жертву страдать (причинить жертве страдание). Большая часть убийств, изнасилований и других насильственных преступлений, направленных на причинение вреда жертве, вызываются враждебной агрессией. Поведение агрессора в таких случаях характеризуется интенсивной и бурно протекающей эмоцией гнева, определяемой как состояние возбуждения, вызываемое определенными стимулами, особенно связанными с атакой со стороны других и фрустрациями. В состоянии гнева, вызванного экономическим положением, безработный стреляет в случайно проезжавшего в этот момент мотоциклиста и чувствует удовлетворение от того, что «удачно» отомстил обществу.

Инструментальная агрессия порождается обычно конкуренцией или желанием заполучить какой-либо объект или статус, которым обладает кто-то другой, драгоценности, деньги, территорию. Агрессор стремится завладеть желаемым объектом любой ценой. С инструментальной агрессией обычно связаны грабежи, кражи со взломом, хищения и разного рода преступления, характерные для «белых воротничков». Очевидная цель грабителей — завладеть ценными объектами. Как правило, при этом отсутствует намерение причинить жертве страдание, боль. Однако когда кто-то становится препятствием на пути грабителя к цели, он чувствует себя вынужденным напасть на этого человека, иначе он рискует не достичь желаемой цели. Хороший пример инструментальной агрессии — хладнокровное, рассчитанное убийство, совершаемое наемным киллером.

Бандура (Bandura, 1973) обращает внимание на то, что в большинстве определений агрессии предполагается, что она касается только поведения и интенций агрессора.

Психологи-бихевиористы и социологи более полувека спорили о том, рождается ли человек агрессивным и склонным к насилию или же он приходит на свет свободным от агрессивных тенденций. Этот спор, будучи частью более широкой контроверзы относительно проблемы природы и воспитания, захватывает все направления мысли, объектом изучения которых является человеческое поведение. Согласно первому подходу, люди запрограммированы на агрессивное поведение, предназначенное защищать себя, свою семью и свою территорию. Согласно второму подходу, люди становятся агрессивными, усваивая в обществе агрессивные модели и способы поведения. В данном разделе мы начнем с обсуждения инстинктивистских и биологических подходов и далее будем переходить к концепциям, ориентированным преимущественно на процессы научения.

Теоретики психоаналитической ориентации считают, что люди по самой своей природе всегда склонны к реализации агрессивных побуждений. Зигмунд Фрейд, отец психоанализа и врач по образованию, был убежден, что у человека с самого рождения идет накопление энергии, которая должна быть рассеяна или канализирована, прежде чем достигнет опасного уровня. Эта концепция получила название психодинамической или гидравлической модели, по аналогии с замкнутым сосудом, в котором нарастающее давление воздуха или пара может привести к взрыву. Если давление в резервуаре — человеческой психике — нарастает и нарастает, может произойти «взрыв», вспышка ярости и, как следствие, совершается акт насилия. Согласно традиционному фрейдистскому подходу, люди, склонные к бурным проявлениям ярости, «взрываются» от чрезмерного давления агрессивной энергии.

Фрейд считал, что насилие во всех его формах является результатом разряда этой агрессивной энергии. Внутренняя энергия аккумулируется до опасного уровня, если люди не располагают возможностью адекватной разрядки посредством так называемого катарсиса (катарсис одно из важнейших понятий психоаналитической психотерапии). Катарсис может осуществляться посредством реального поведения (например, игра в футбол) или косвенным путем (в ходе наблюдения за игрой футболистов). Сторонники фрейдистского психоаналитического подхода предсказывают, что дети, которые участвуют в школьных спортивных состязаниях или с азартом наблюдают за ними, будут менее агрессивными по сравнению с теми детьми, которые не участвуют в них и не наблюдают за ними в качестве азартных зрителей. Последователи Фрейда также полагают, что люди, склонные к совершению насильственных преступлений (враждебной агрессии), не имели достаточных возможностей «выпустить пар» и удерживать свою агрессивную энергию на контролируемом уровне.

Согласно психоаналитической точке зрения, для того чтобы иметь возможность контролировать насильственную преступность, необходимо обеспечить людей многочисленными, но адекватными каналами для катарсиса (например, адекватные условия для развлечений). Таким образом, как предполагается, дети и взрослые научаются распылять агрессию социально одобряемыми, адекватными способами. Психотерапия представляет один из каналов, по которому осуществляется катарсис под руководством терапевта.

Этология — наука, изучающая поведение животных в естественной среде обитания и сопоставляющая его с поведением человека. В середине 60-х годов ряд этологов опубликовали книги и статьи, посвященные агрессии, которые вызвали интерес и привлекли внимание широкой общественности. Особенно популярными стали книги К. Лоренца «Агрессия» (Lorentz, 1966), П. Ардри «Территориальный императив» (Ardrey, 1966) и Д. Моррис «Голая обезьяна» (Morris, 1967). Лоренц был главным представителем этологии в ее связи с агрессией.

Лауреат Нобелевской премии по биологии Лоренц считал, что агрессия наследуемый инстинкт как у животных, так и у человека. Его главное назначение — защищать «огороженную» территорию, территорию, которая обеспечивает достаточно пищи, питья и пространства для двигательной активности и воспроизводства. Если в это пространство вторгается нарушитель, полагает Лоренц, инстинктивной или генетически запрограммированной реакцией является атака нарушителя или, по крайней мере, выраженно агрессивное поведение, предотвращающее продолжение вторжения. Тенденция атаковать нарушителя пространства обозначается как территориальность. Лоренц утверждает, что это врожденное качество, результат длительного, сложного процесса эволюции. Это врожденное агрессивное поведение по отношению к членам своего вида животных (внутривидовая агрессия) предотвращает перенаселенность и обеспечивает возможности спаривания наиболее сильных и лучших для получения потомства.

Чем более опасное «оружие» приобретает животное в ходе эволюционного процесса (например, зубы, когти, размер, сила), тем более сильными становятся механизмы сдерживания, препятствующие слишком опасным атакам против членов собственного вида. Такие врожденные запрограммированные механизмы сдерживания, полагает Лоренц, являются способом обеспечения выживания видов, так как постоянные внутривидовые сражения в конце концов привели бы к уничтожению видов. Внутривидовая агрессия осуществляется, таким образом, не путем действительных сражений, но посредством разного рода проявлений силы и превосходства, таких как оскаливание зубов, демонстрация размеров или пышной расцветки. Подобные демонстрации обозначаются термином «ритуализованная агрессия». Посредством сложной системы коммуникации, еще не вполне понятной ученым, животные передают сигналы, соответственно которым более сильное, доминирующее животное обычно становится победителем. Проигравшее животное сигнализирует о своем поражении разного рода примирительными формами поведения, такими как переворачивание на спину (характерное для щенков), опускание хвоста или головы, издавание криков, выражающих признание поражения. Более слабое животное затем оставляет территорию более сильному.

Какое отношение все это имеет к человеческой агрессии? Лоренц и другие этологи считают, что прежде чем пытаться понять человеческую агрессию, важно понять агрессию у животных, так как люди — часть животного мира и их поведение, вероятно, следует многим из его основных принципов. Другими словами, этологи принимают точку зрения Дарвина — «различие в степени». Efran и Cheyne (1974), например, из своих наблюдений за вторжением в личное пространство людей сделали вывод о том, что «человеческое общество может функционировать посредством механизмов, которые не настолько уникально человеческие, как это обычно принято думать» (р. 225).

Лоренц, однако, поднимает другой вопрос, который может иметь большее значение для понимания криминального поведения. Он утверждает, что люди обогнали эволюционный процесс сдерживания агрессии. Вместо развития естественных видов оружия и предназначенной для сохранения вида ритуализованной агрессии люди изобрели технологическое оружие. Таким образом, он и многие другие этологи полагают, что они знают, по крайней мере, частичный ответ на вопрос, почему люди бессмысленно калечат и убивают членов собственного вида: у них не развилась способность переключаться на необходимое для сохранения вида поведение типа ритуализованной агрессии. Вместо этого, благодаря замечательной способности научения, у них развились способности уничтожать.

Этологический подход вызывает живой интерес, но он не получил подкрепления в исследованиях человеческой агрессии (Bandura, 1983; Zillmann, 1983; Montagu, 1973). Зоологи, биологи и психологи пытались применить идеи Лоренца к пониманию поведения человека, но без особых успехов. Одна из проблем состоит в том, что дологическая позиция основывается главным образом на аналогии между животным и человеком. Лоренц приводит, например, в качестве доказательства то, что европейский серый гусь (Greylag) поразительно похож на представителей вида Eloino sapiens (Berkowitz, 1973). Однако человеческий мозг делает нас уж слишком непохожими на европейского серого гуся и вряд ли допускает возможность принимать инстинкты в качестве фактора, определяющего наше поведение. Исследователям предстоит еще описать разнообразие инстинктивного или инвариантного генетически запрограммированного поведения человека. Помимо того, «способность контролировать свои мысли, мотивацию и поведение является отличительной человеческой характеристикой» (Bandura, 1989, р. 1175).

Этологи также не могут интерпретировать множество существующих научных исследований, которые проверяли их концепцию и нашли ее недостаточно доказательной. Эта любопытная реакция или отсутствие таковой подрывает валидность представленных этологами данных в целом. Некоторые критики характеризовали теоретизирование этологов как «наукообразную дезинформацию» (Leach, 1973). В настоящее время, таким образом, существует немного свидетельств, поддерживающих взгляд на человека как существо прирожденно опасное и жестокое или управляемое инстинктами.

В 1939 году, в год смерти Фрейда, группа психологов Йельского университета выдвинула гипотезу о том, что агрессия является прямым следствием фрустрации (Dollard, Miller, Mowrer & Sears, 1939). Согласно утверждению Долларда и его коллег, люди, подвергающиеся фрустрации, депривации, разозленные, находящиеся в ситуациях, связанных с угрозой, будут вести себя агрессивно, так как агрессия — это естественная, почти автоматическая реакция на фрустрирующие воздействия. Более того, люди, ведущие себя агрессивно, это люди фрустрированные, депривированные, раздраженные или чувствующие себя в опасности. «Агрессия всегда является следствием фрустрации» (Dollard et al., 1939, p. 1).

Благодаря простоте и важным следствиям, гипотеза «фрустрация — агрессия» стимулировала множество последователей и вызвала многочисленные критические выступления. Психологи констатировали, что не только не просто решить, в чем состоит фрустрация, но и определить, каким образом точно ее измерить. Исследователи также установили, что агрессия куда более сложный феномен, чем думали Доллард и его коллеги. Фрустрация не всегда ведет к агрессии, а агрессивное поведение не всегда является следствием фрустрации. Эксперименты показали, что люди реагируют на фрустрацию по-разному. Некоторые действительно реагируют агрессией, но другие проявляют широкий диапазон способов реагирования.

Вслед за Леонардом Берковицем (Berkowitz, 1962, 1969, 1973), исследователи начали предлагать современную, пересмотренную версию гипотезы «фрустрация — агрессия». Согласно Берковицу, фрустрация увеличивает вероятность того, что индивид будет испытывать состояние гнева и затем действовать агрессивно (агрессия при этом определяется как поведение, целью которого является причинение вреда или ущерба, нанесение повреждений или уничтожение вещей или людей). Короче говоря, фрустрация облегчает осуществление агрессивных действий. Поведение может быть открытым (физическим или вербальным) или неявным (желание чьей-то смерти). Гнев, однако, не единственная потенциально агрессивная эмоция. Аверсивные ощущения, такие как боль, или приятные состояния, например сексуальное возбуждение, также могут вести к агрессивному поведению (Berkowitz, 1973). Мы вскоре еще вернемся к этому вопросу.

Важным компонентом ревизованной гипотезы «фрустрация — агрессия» является понятие предвосхищаемых целей или ожиданий. Когда поведение, направленное на достижение конкретной цели, блокируется, результатом обычно бывает фрустрация. Таким образом, индивид должен был представлять себе достижение цели или определенного существенного успеха. Просто недоступность тех или иных благ не обязательно будет вызывать фрустрацию. Люди, живущие в условиях депривации, могут не испытывать фрустрации, если у них нет ожиданий чего-то лучшего. «Люди из бедных слоев общества, которые никогда не мечтали о том, чтобы иметь автомобили, стиральные машины или новые дома, не испытывают фрустрации из-за того, что они лишены всего этого; они становятся фрустрированными только тогда, когда у них появляется надежда» (Berkowitz, 1969, р. 15).

Агрессия, считает Берковиц, это только одна из возможных реакций на фрустрацию. Индивид может усвоить другие способы реагирования, такие как замыкание в себе, ничегонеделание или попытки изменить ситуацию путем компромисса. Формулируя свою концепцию, Берковиц не только акцентирует значение научения, но и подчеркивает роль индивидуальных различий в том, как люди реагируют на фрустрирующие ситуации.

Ревизованная гипотеза «фрустрация — агрессия», таким образом, предполагает следующую последовательность составляющих: 1) индивид блокируется в достижении ожидаемой цели; 2) возникает состояние фрустрации, порождающее чувство гнева; и 3) гнев предрасполагает или вызывает готовность к агрессивному поведению. Совершит ли фрустрированный индивид агрессивные действия, будет зависеть частично от его или ее истории научения, интерпретации события и индивидуального способа реагирования на фрустрацию. Это будет, однако, зависеть также и от присутствия в окружении «запускающих» агрессию стимулов.

Берковиц отмечает, что наличие во внешнем окружении (или во внутренней «ситуации», представленной мыслями) агрессивных стимулов увеличивает вероятность агрессивного реагирования. Оружие хороший пример таких стимулов. Большинство людей в нашем обществе ассоциируют огнестрельное оружие с агрессией. Берковиц (1983) уподобляет оружие обусловленному стимулу, вызывающему агрессивные ассоциации и облегчающему открытую агрессию. Оружие, даже если оно не используется, с большей вероятностью порождает агрессивные действия, чем нейтральные объекты. «Одно лишь восприятие оружия может вызвать идеи, образы и экспрессивные реакции, которые были связаны с агрессией в прошлом…» (Berkowitz, 1983, р. 124).

В одном из экспериментов, проведенном с целью проверить эту гипотезу (Berkowitz & Le Page, 1967), испытуемые, разгневанные молодые люди, чаще совершали агрессивные действия при наличии в поле зрения оружия, чем испытуемые, в поле зрения которых вместо оружия находились ракетки для бадминтона. Полученные в этом эксперименте результаты позволяют предполагать, что вид оружия (такого, например, которое могут иметь при себе офицеры полиции) может фактически у некоторых людей не подавлять, а скорее, облегчать агрессивные реакции.

Полученные Берковицем и Лепажем результаты породили множество дискуссий по поводу того, действительно ли оружие может провоцировать агрессивное поведение. В ряде исследований делались попытки воспроизвести эти результаты, но они не подтвердили существование эффекта оружия (Penrod, 1983). Некоторые исследователи пришли к выводу, что многие испытуемые, участвующие в подобных экспериментах, догадываются о цели исследования, и это искажает получаемые результаты. Однако обстоятельный анализ многочисленных исследований по данному вопросу позволяет делать вывод, что существуют веские доказательства того, что эффект оружия действительно существует (Carlson, Магсне-Newhall & Miller, 1990). Карлсон и его коллеги заключают: «Связанные с агрессией предметы, находящиеся в поле зрения испытуемого во время эксперимента, способствуют агрессивному реагированию. Этот эффект оказывается особенно выраженным, если испытуемые, перед тем как увидеть такие предметы, переживают состояние негативного возбуждения» (р. 632). Эффект оружия был обнаружен также и в исследованиях, проведенных в других странах, включая Бельгию, Грецию, Италию и Швецию (Berkowitz, 1994).

Следует упомянуть, что «запускающие» агрессию стимулы не обязательно должны быть явно «агрессивными» по своему виду (например, ружье, нож, бомба), но могут быть и по видимости нейтральными. Это значит, что достаточно только ассоциации стимула или объекта с аверсивными событиями или их определенно неприятного значения для индивида, чтобы интенсифицировать агрессивные реакции. Даже некоторые виды музыки могут способствовать агрессивному поведению (Bogers & Ketcher, 1973).

Berkowitz (1983) подчеркивал два важных составляющих уравнения «фрустрация — агрессия». Во-первых, агрессивное поведение зависит от того, в какой степени человек воспринимает фрустрирующие действия другого лица как намеренные. Во-вторых, агрессия зависит от того, в какой степени фрустрация переживается как аверсивное состояние. Согласно Берковицу, люди впадают в гнев и становятся агрессивными, когда на пути к достижению желаемой цели возникает препятствие и если при этом они думают, что это препятствие намеренно создается кем-то или этот некто намеренно стремится им навредить. «Они с большей вероятностью будут вести себя агрессивно, когда кто-то препятствует им в достижении цели, если считают действия фрустратора намеренными и несправедливыми, нежели в том случае, когда эти действия воспринимаются ими как ненамеренные или не направленные против них лично» (Berkowitz, 1989, р. 68). Таким образом, в игру вступает самоконтроль, и люди сдерживаются, если считают, что никто намеренно не стремился причинить им зло, или если они не расценивают действия фрустратора как незаконные. С другой стороны, люди испытывают чувство гнева и проявляют агрессию, если считают, что с ними поступили несправедливо, или думают, что подвергались атаке, направленной против них лично.

Берковиц также утверждает, что депривации и фрустрации порождают негативный аффект, эмоциональное состояние, которое люди обычно стремятся ослабить или устранить. Кроме того, неожиданное препятствие с большей вероятностью может спровоцировать агрессивную реакцию, чем предвидимый барьер на пути к цели, потому что первое обычно бывает много более неприятным. То есть оно порождает более сильный негативный аффект.

В его переформулированном варианте гипотезы «фрустрация — агрессия» Берковиц акцентирует значение когнитивных факторов. Теперь эта гипотеза получила название «когнитивно-ассоциативная модель». Она описывается следующим образом. На ранних стадиях аверсивное событие порождает негативный аффект. Этот негативный аффект может быть следствием физической боли или психологического дискомфорта. С физическим страданием как аверсивным воздействием все ясно, но психологический дискомфорт требует некоторого уточнения. Словесное оскорбление может служить хорошим примером. Хотя физическая боль при этом отсутствует, личные оскорбления или унизительные комментарии порождают гнев, депрессию или печаль — все это негативные аффекты практически у любого человека. Неприятные чувства или негативные аффекты затем продуцируют, вероятно, почти автоматически разнообразные чувства, мысли и воспоминания, ассоциированные с тенденциями к бегству (страх) или борьбе (гнев). На этой ранней стадии опосредующие когнитивные процессы имеют незначительное влияние, помимо непосредственной оценки ситуации как аверсивной. Некоторые люди могут реагировать быстро на основе этих инициальных эмоций без сознательного обдумывания, и при этом иногда совершая насильственные действия. На последующих стадиях, однако, в действие могут включаться когнитивные процессы, оказывая существенное влияние на эмоциональные реакции и психические состояния, возникающие вслед за инициальными, автоматическими действиями. Эти когнитивные процессы опосредуют и реализуют оценку хода событий. На последних стадиях находящийся в состоянии возбуждения человек осуществляет каузальные атрибуции относительно неприятных событий, думает о природе своих чувств и, возможно, пытается контролировать свои эмоции и действия.

Берковиц подчеркивает, что любое неприятное чувство или возбуждение может вызвать агрессивную или даже связанную с насилием реакцию. Человек в состоянии депрессии может убить свою семью, или фрустрированный подросток может в ярости наброситься на человека, наделенного властью.

Зильманн (Zillmann, 1988) предложил теорию, объясняющую процесс генерализации физиологического возбуждения с одной ситуации на другую. Получившая название «теория переноса возбуждения», эта концепция основывается на том допущении, что физиологическое возбуждение, чем бы оно ни было выражено, не исчезает моментально, но угасает лишь постепенно. Например, у человека, разозленного или расстроенного из-за критической оценки выполненной работы, сохраняется некоторое остаточное возбуждение еще и тогда, когда вечером он приходит к себе домой. Если дома случается что-нибудь не очень приятное, такой человек способен «выйти из себя» и взорваться из-за пустякового домашнего инцидента. Таким образом, комбинация предсуществующего возбуждения и гнева, вызванного домашним инцидентом, может увеличить вероятность агрессивного поведения. Перенос возбуждения от одной ситуации к другой оказывается наиболее вероятным, когда индивид не осознает, что у него сохраняется некоторое возбуждение от предыдущей ситуации в новой ситуации, не связанной с первой.

Агрессивное вождение, или дорожная агрессия, хорошо иллюстрирует рассмотренную выше теорию переноса возбуждения. Агрессивное вождение определяется как такое поведение, когда рассерженный, нетерпеливый или возбужденный автомобилист намеренно причиняет вред или убивает или же пытается причинить вред или убить другого автомобилиста, пассажира или прохожего в результате происшедшего во время движения спора, ссоры, перебранки (Mizell, 1995). Дорожная ярость — другой термин, обозначающий агрессивное вождение. Этим термином обозначаются крайние акты агрессии, являющиеся прямым результатом ссоры между водителями (Joint, 1995). В последние годы агрессивное вождение, или дорожная ярость, приобретает все большие масштабы и становится все более опасным феноменом. Как можно заключить из имеющихся отчетов за 1996 год, в Вашингтоне и его окрестностях агрессивные водители представляли даже большую угрозу для других водителей, чем водители в состоянии алкогольного опьянения. По имеющимся оценкам, ежегодно в среднем свыше 1500 мужчин, женщин и детей получают увечья или погибают в результате агрессивного вождения или дорожной ярости.

Исследования показывают, что большинство агрессивных водителей — это молодые мужчины с криминальным прошлым или такие, у которых имеются проблемы с наркотиками или алкоголем (Mizell, 1995). Однако агрессивные водители встречаются среди представителей любых социальных групп, независимо от социально-экономического уровня или рода занятий. Также и знаменитости не являются исключением. «В Калифорнии обладатель „Оскара“ Джек Николсон решил, что водитель „Мерседеса“ его „подрезал“. Пятидесятисемилетний актер вышел в момент остановки на красный свет из машины и нанес битой для гольфа несколько ударов по лобовому стеклу и крыше „Мерседеса“» (Mizell, 1995, р. 5).

Обычно агрессивные водители используют огнестрельное оружие (37 %) или в качестве оружия — свой собственный автомобиль (35 %). В качестве оружия применяются также монтировки, ручки от домкрата, бейсбольные биты, защитные пульверизаторы, кулаки и ноги. Mizell (1995, р. 8) пишет: «Хотя событие, спровоцировавшее инцидент, может быть тривиальным, в любом случае существует некоторый „резервуар“ гнева, враждебности или фрустрации, которые „выплескиваются“ под его воздействием». Однажды водитель подвергся атаке из-за того, что не смог выключить противоугонную сигнализацию на своем взятом напрокат джипе.

Семейные скандалы также часто являются причиной агрессивного вождения, когда взбешенные супруги или любовники разряжают свой гнев на автостраде. Не являются редкими случаи, когда в состоянии гнева водители используют свой автомобиль, атакуя стражей порядка и их машины. Гендерные различия в агрессивном вождении не столь значительны, как можно было бы ожидать. По данным одного обзора, 54 % женщин признавались в агрессивном вождении, в то время как у мужчин эта цифра составила 64 % (Joint, 1995). В этом обзоре по сообщениям респондентов наиболее частым проявлением дорожной ярости было несоблюдение дистанции (то, что называется «висеть на хвосте») — 62 %. Следующими по частоте проявления были: ослепленные светом фар (59 %), непристойные жесты (48 %), намеренное загораживание проезда (21 %) и словесные оскорбления (16 %).

Причиной дорожной ярости чаще всего оказывается неправильное понимание происходящего одним из водителей и восприятие и интерпретация его поведения другим водителем как агрессивного, аверсивного или направленного лично против него. По всей видимости, главным фактором, определяющим дорожную ярость, является фрустрация, порождающая эмоциональное возбуждение, которое нарушает нормальные процессы когнитивного регулирования поведения. В большинстве случаев дорожной ярости агрессивный водитель находится в состоянии уже сформировавшейся готовности к агрессивным или насильственным действиям, обусловленной каким-то инцидентом, случившимся до того, как водитель оказался за рулем автомобиля. Ссора с любовницей, неприятности на работе, финансовые трудности и множество других предшествующих событий могли вызвать состояние возбуждения. Стимулом, который «запускает» агрессивное поведение, как мог бы аргументировать Берковиц, согласно своей когнитивно-неоассоциативной модели, является раздражающее поведение другого водителя. Доступным оружием является собственный автомобиль. Таким образом, имеются в наличии необходимые компоненты для «запуска» агрессивного поведения: негативный аффект и соответствующий стимул.

Почему некоторые люди в состоянии фрустрации ведут себя агрессивно, в то время как другие изменяют свою тактику, замыкаются в себе или как будто бы сохраняют спокойствие. Главным фактором, определяющим эти различия, является опыт предшествующего научения. Человек — существо, необычайно способное к научению, и сохраняет усвоенные паттерны поведения, даже если они были усвоены случайно. Этот процесс научения начинается в раннем детстве. Дети усваивают многие формы поведения, просто наблюдая за действиями родителей и других авторитетных лиц в своем окружении, т. е. посредством процесса, который мы назвали моделированием, или обсервационным наблюдением. Таким образом, различные паттерны поведения часто усваиваются ребенком через моделирование, или подражание другим людям, реальным лицам из своего окружения или воображаемым персонажам (Bandura, 1973а). Действительно, имеющиеся исследования показывают, что с наибольшей эффективностью научение агрессии происходит при условиях, когда ребенок: 1) имеет много возможностей наблюдения агрессии, 2) получает подкрепление за его или ее собственную агрессию или 3) часто оказывается объектом агрессии (Huesman, 1988).

Вообразим себе, что отец Гарри возвращается домой после жаркого дня, в течение которого ему не удалось достичь каких-либо заметных успехов (фрустрация). В почтовом ящике он находит официальное письмо из ИНС. Он вскрывает конверт, быть может, мысленно уже произнося пока еще не слишком крепкие ругательства, и узнает, что ИНС подозревает его в обмане правительства на несколько сотен долларов, хотя ему прекрасно известно, что никакого обмана он не совершал (следующая фрустрация). Его приглашают на аудиторскую проверку (еще одна фрустрация). Прочитав об этом, он бьет кулаком по столу и кричит: «Черт бы побрал!» или выкрикивает что-нибудь более колоритное и пинает ближайший стул (как раз настолько сильно, чтобы не повредить свою ногу, ибо научился, что можно сделать себе больно, из опыта прошлых подобных эпизодов). Отец не знал, что все это наблюдал его сынишка Гарри. Несколько часов спустя, когда рушится башня из кубиков, малыш стучит кулаком, пинает стул и выкрикивает: «Черт бы побрал!»

Когда имитативное поведение ребенка подкрепляется или вознаграждается похвалой или одобрением, исходящим от авторитетных людей, вероятность того, что подобное поведение будет повторяться в дальнейшем, увеличивается. Есть подтверждения тому, что в Америке родители (сознательно или не отдавая себе в том отчета) поощряют или подкрепляют агрессивное поведение своих детей, особенно сыновей. Например, поведение Гарри могло бы быть подкреплено, если бы отец или мать обратили на него свое внимание: «Каков герой, а!» или просто засмеялись — в следующий раз пинок мог бы получить не стул, а, скажем, кошка. В нашем обществе немало таких «Гарри», от которых ожидают или которых вознаграждают за агрессивное поведение. Дети научаются тому, что те, кто агрессивен и при этом достигает успеха, часто получает вознаграждение в виде статуса, престижа, более привлекательных игрушек или материальных благ.

Бандура выделяет три основных типа моделей: члены семьи, члены субкультуры и символические модели, демонстрируемые масс-медиа. Члены семьи, особенно родители, могут быть весьма влиятельными моделями до начала ранней юности. Начиная с ранней юности, модели из числа сверстников обычно становятся доминирующими. Не приходится удивляться, что чаще всего агрессия наблюдается в сообществах и группах, которые изобилуют агрессивными моделями, а способность самоутверждаться посредством драки рассматривается как весьма ценное качество (Bandura, 1989; Joint, 1968; Wolfgang & Ferracuti, 1967).

Масс-медиа, включая телевидение, кино, журналы, газеты и книги, изобилуют символическими моделями. Телевидение буквально заполняет жизнь ребенка, даже совсем маленького, и демонстрирует сотни потенциально мощных агрессивных и совершающих насильственные действия моделей в самых разных формах, начиная от утренних субботних мультфильмов и кончая порнофильмами по кабельному телевидению. Вопрос о том, насколько велико влияние этих моделей на детей, вызывает много дискуссий, и мы к нему еще вернемся дальше в этой главе.

Поскольку родители являются сильно действующими моделями, есть все основания ожидать, что у агрессивных или антисоциальных родителей такими же будут дети — агрессивными или антисоциальными. В классическом исследовании Сирса, Маккоби и Левина (Sears, Maccoby & Levin, 1957) интервьюировали 400 матерей детей детсадовского возраста на предмет применяемых ими методов дисциплинирования, их отношения к агрессивности детей и выражению детьми агрессивности по отношению к сверстникам, братьям, сестрам и родителям. Одним из главных выводов, сделанных на основании этого исследования, был вывод о том, что физические наказания, применяемые родителями, связаны с агрессивностью детей. Эта связь была особенно выраженной в тех случаях, когда физические методы дисциплинирования применялись наряду с высокой нетерпимостью в отношении проявляемой детьми агрессивности. Полученные в этом исследовании результаты подтверждаются данными других исследователей, которые показали, что дошкольники играли более агрессивно, когда за ними наблюдал попустительствующий взрослый, по сравнению с теми детьми, за игрой которых никто из взрослых не наблюдал (Siegel & Kolin, 1959).

Бандура (Bandura, 1973) убедительно доказывает, что агрессивное поведение можно более правильно понимать, успешно модифицировать, если использовать принципы научения, подобные тем, что рассматривались ранее. По мере того как психологи больше узнают о человеческом поведении, многие из них начинают соглашаться с позицией Бандуры.

Теория социального научения предполагает, что результаты агрессивного поведения усваиваются через наблюдение агрессивных моделей или на основе прямого опыта; затем агрессивные действия постепенно «совершенствуются» и закрепляются в результате получаемых подкреплений. Следовательно, люди могут усваивать агрессивные паттерны поведения, но редко их применять, если они не имеют функциональной ценности или не поощряются значимыми лицами из их социального окружения. Концепция социального научения признает, что биологические структуры могут ограничивать типы агрессивных реакций, которые могут быть усвоены, и что генетические факторы влияют на быстроту научения (Bandura, 1973а). Биология, однако, не программирует специфическое агрессивное поведение индивида. Разные способы поведения усваиваются через наблюдение, намеренное или случайное; они совершенствуются в ходе подкрепляемой практики.

Следует также добавить, что простая демонстрация модели не гарантирует того, что наблюдатель будет действовать в дальнейшем так же агрессивно, как действовала модель. Во-первых, разнообразные условия могут препятствовать обсервационному научению. Между людьми существуют большие индивидуальные различия в их способности к научению через наблюдение. Некоторые люди не умеют подмечать существенные черты в поведении людей, или у них может быть слабая символическая и визуальная память. Или же они могут не желать имитировать поведение модели. Бандура считает также, что важным компонентом обсервационного научения может быть мотивация к воспроизведению того, что человек наблюдал. Он отмечает, что массовый убийца, например, может заимствовать идею из описаний массовых убийств, совершенных кем-то другим. Эта идея, как и само описание массового убийства, может занимать центральное место в его сознании длительное время после того, как оно было забыто всеми другими. Такой человек продолжает думать о преступлении и мысленно проигрывать брутальный сценарий до тех пор, пока при благоприятных обстоятельствах он не осуществит его в реальном убийстве.

Другое ограничение обсервационного научения связано с тем, что происходит с наблюдаемой моделью. Если модель получает выговор или наказание во время или непосредственно после агрессивного эпизода, аналогичное поведение наблюдавшего, вероятно, будет подавляться. Поведение «плохого» парня нельзя оставлять безнаказанным, если мы не хотим поощрять антисоциальное поведение демонстрацией развлекательных телевизионных программ.

Условием закрепления и поддержания агрессивного поведения является его периодическое подкрепление. Согласно теории социального научения, агрессия сохраняется в результате инструментального научения. На инициальной стадии научения важно наблюдение, но на последующих стадиях существенную роль играет подкрепление. Подкрепление может быть позитивным, когда индивид получает материальные или социальные вознаграждения, или негативным, если оно позволяет человеку изменить или избавиться от аверсивных действий. Если агрессивное действие приносит вознаграждение любым из этих способов, индивид с большой вероятностью будет продолжать эти действия. Подросток, измученный безжалостными насмешками из-за его необычного имени, может наброситься на обидчиков с кулаками, чтобы прекратить эти издевательства. Агрессивное поведение увенчается успехом, это будет негативное подкрепление, но оно все равно будет вознаграждением. Агрессия может также обеспечить индивиду чувство контроля над ситуацией, если раньше дела обстояли не так, как ему или ей хотелось. Психологическое подкрепление, создаваемое чувством контроля, является чрезвычайно действенным фактором, влияющим на поведение.

Недавно разработанные когнитивные модели научения агрессии предполагают, что хотя научение играет важную роль в формировании агрессивного поведения, не менее важны также когнитивные способности индивида и усвоенные им стратегии переработки информации. Две главные когнитивные модели были разработаны в последнее время. Одна из них предложена Роуэллом Хезманом и его коллегами (Huesmann & al., 1997) и получила название «модель когнитивных сценариев» (cognitiv scripts model). Другая модель, разработанная Кеннетом Доджем (Dodge, 1986; Dodgi & Coie, 1987), обозначается как модель враждебной атрибуции (hostile attribution model). Согласно Хезману, социальное поведение в общем и агрессивное в частности определяется в основном когнитивным сценарием, усвоенным в процессе накопления повседневного опыта и хранящимся в памяти. «Сценарий отражает предполагаемые события, которые могут произойти в окружающей среде, и „предписывает“, как следует реагировать на эти события, а также предусматривает вероятные результаты наших действий» (Huesmann, 1988, р. 15). Каждый сценарий отличается от любого другого и является уникальным для каждого индивида, но, однажды сформировавшись, сценарии становятся устойчивыми к изменениям и могут сохраняться до зрелого возраста и далее. Для того чтобы сценарий сохранялся, его необходимо время от времени репетировать. В ходе практического использования сценарий не только кодируется, закрепляется в памяти, но и все с большей и большей легкостью используется, когда человек сталкивается с реальной проблемой. Кроме того, «оценка человеком уместности или адекватности сценария играет важную роль в определении того, какие сценарии сохраняются в памяти, а также того, какие сценарии актуализируются и продолжают использоваться» (Huesmann, 1988, р. 19). Процесс оценивания включает уверенность индивида в отношении предвосхищаемых результатов реализации сценария, оцениваемую им степень собственной способности исполнения сценария и то, в какой степени сценарий рассматривается как конгруэнтный с внутренними стандартами саморегуляции индивида. Сценарии, которые неконгруэнтны или нарушают наши внутренние стандарты, вряд ли будут сохраняться в памяти и использоваться. Индивид, противодействующие агрессии внутренние стандарты которого интегрированы слабо, или человек, убежденный в том, что агрессивность это нормальный способ действий, с большой вероятностью будет инкорпорировать сценарий агрессивного поведения. Агрессивный ребенок, например, способен провоцировать агрессивные реакции других людей, подтверждающие его или ее представления об агрессивности человеческой природы, в результате чего начинается циркулярный процесс взаимодействия причины и следствия.

Кеннет Додж и его коллеги выявили, что для крайне агрессивных детей характерна предрасположенность к враждебно-предубежденным аттрибуциям. То есть дети, склонные к насильственным действиям, чаще интерпретируют неоднозначные действия как враждебные и угрожающие, чем их менее агрессивные сверстники (Dodge, 1993). Они часто усматривают агрессию и насилие там, где на самом деле ничего такого не происходит. Исследования неизменно показывают, что склонные к насильственным действиям подростки «обычно определяют социальные проблемы враждебным образом, усваивают разные цели, находят немного дополнительных фактов и мало результативных решений». Аналогично Серин и Престон (Serin & Preston, 2001, р. 259) заключают: «Для агрессивных подростков характерны дефицитарность навыков решения социальных проблем и множество убеждений в поддержку агрессии. Особенно выделяется их склонность определять проблемы враждебным образом, осваивать враждебные цели и стремиться найти больше надежной информации, меньше генерировать альтернативных решений, меньше предвосхищать последствия агрессивных решений и выбирать менее эффективные решения».

Рональд Блэкберн (Blackburn, 1998) также сообщает данные исследования, на основании которых можно предполагать, что повторяющиеся правонарушения, совершаемые взрослыми, представляют попытки контролировать социальное окружение, воспринимаемое как враждебное и угрожающее. Блэкберн предполагает, что крайне криминальные правонарушители отличаются резко выраженным враждебно-доминирующим стилем взаимодействия с окружающим миром. Иначе говоря, часто повторяющееся криминальное поведение данного индивида отражает не столько просто дефицитарность сознания (как предполагал Айзенк) или самоконтроля (как считает Хиршу), сколько постоянное стремление контролировать и доминировать над другими в социальном окружении.

Согласно Блэкберну, хроническая криминальность может объясниться как «стремление сохранить статус или контроль над социальным окружением, от которого человек чувствует себя отчужденным» (Blackburn, 1988, р. 174). Хорошо отрепетированный когнитивный сценарий упорного, пожизненного правонарушителя, следовательно, отражает стремление индивида доминировать, часто враждебным образом, над социальным окружением, которое воспринимается им как враждебное.

Агрессия является простым, прямым способом разрешения конфликтов. Если что-то происходит не так, как хотелось бы вам, воздействие на социальное окружение с помощью угроз и враждебных действий может быть использовано как самый прямой (хотя и не обязательно самый эффективный в конечном счете) способ конфронтации с вашими обидчиками. С другой стороны, просоциальные решения и альтернативные неагрессивные сценарии представляют менее прямые и более сложные, по сравнению с агрессивными, решения. По существу, их использование представляется более затруднительным. Теоретически когнитивно более «простой» индивид будет более склонен к упрощенным и прямым решениям проблем. Помимо того, поскольку просоциальные решения более сложные и не так легко осуществимы, они требуют эффективных социальных навыков. Однако овладевание социальными навыками требует времени, а необходимые для их формирования подкрепления весьма неоднородны. Агрессивное поведение, с другой стороны, часто обеспечивает агрессору немедленное подкрепление и, следовательно, с большей вероятностью закрепляется и сохраняется в его арсенале стратегий непосредственных решений конфликтных ситуаций. На основе результатов двадцатидвухлетнего лонгитюдного исследования Huesmann (1984) пришел к выводу, что низкие интеллектуальность, компетентность и слабые социальные навыки повышают вероятность того, что ребенок, в основном, будет усваивать более агрессивные способы разрешения конфликтов. Например, данные исследований неоднократно подтверждали тот факт, что подростки, совершавшие серьезные сексуальные преступления, отличаются значительным дефицитом социальной компетентности, например, неадекватными социальными навыками, а также слабыми связями и изоляцией от сверстников (Righthand & Welch, 2001). Кроме того, имеются свидетельства, говорящие о том, что сформировавшийся агрессивный стиль поведения оказывается устойчивым и проявляется в разных ситуациях и в разное время и будет предпочтительным стилем данного индивида в течение взрослого периода его жизни. Но связь между ограниченной интеллектуальной компетентностью и агрессивным поведением не является простой и однонаправленной. Эта связь, по-видимому, скорее имеет интерактивный характер. Агрессивное поведение может интерферировать с позитивными социальными интеракциями с учителями и сверстниками, необходимыми для интеллектуального и социального развития, создавая непрерывную последовательность взаимовлияющих событий: агрессивное поведение влияет на социальное окружение, а социальное окружение, в свою очередь, — на агрессивное поведение.

Дольф Зиллманн (Zillmann, 1988) выдвигает похожий вариант теории когнитивных сценариев, но он, подобно Берковицу, акцентирует значение физиологического возбуждения и его взаимодействия с когнитивными процессами. Зиллманн соглашается с Хэббом (1955, р. 249) по поводу того, что возбуждение — «это энергетизатор, но не „менеджер“, двигатель, но не механизм управления». Когнитивные процессы направляют и регулируют энергетизирующие эффекты гнева, страха или фрустрации. Как хорошо известно из наблюдения агрессии у животных и человека, индивид, обнаружив угрозу своей безопасности и благополучию, может либо драться, либо спасаться бегством. «Распознавание опасности» незамедлительно вызывает состояние физиологического возбуждения, подготавливающее организм к борьбе или бегству. Распознавание опасности, напоминает нам Зиллманн, может быть непосредственным, а реакция рефлекторной. Что происходит дальше, также в большей степени зависит от когнитивных процессов, особенно у человека. Это верно в случаях, когда включаются когнитивные сценарии. Если возбуждение умеренное, индивид, обладающий адекватными навыками и хорошо интегрированными стандартами просоциальных ценностей, по всей вероятности, будет следовать неагрессивному сценарию, хотя вначале он мог испытывать чувство гнева или страха. Однако очень высокие уровни возбуждения интерферируют со сложными когнитивными процессами, которые опосредуют активизацию нашего внутреннего кодекса поведения и обеспечивают нам возможность оценить намерение других и смягчающие обстоятельства (Zillmann, 1988). Вспомните какую-либо крайне стрессовую или опасную ситуацию, в которую, возможно, вам пришлось когда-то попасть, и вы оцените, насколько трудно при этом сохранить ясность мышления. Или вспомните случай, когда вы испытали сильнейший гнев и говорили или делали что-то такое, чего вы вовсе не собирались делать или говорить. При высоких уровнях возбуждения наши когнитивные процессы, по-видимому, суживаются и становятся более ограниченными, временами практически выключаются. Обычно при столь высоких уровнях возбуждения мы прибегаем к прочно сформировавшимся навыкам, управляющим и доминирующим в нашем поведении. По существу, мы становимся «импульсивными» и, в общем, бездумно действующими, а когнитивные процессы, которые могли бы ослабить враждебность или агрессивность, значительно редуцируются. Однако если мы практиковали или репетировали решения проблем посредством ненасильственных или неагрессивных способов поведения, такие способы поведения с большей вероятностью могут стать навыками, к которым мы будем прибегать во всех случаях сильного стресса, страха и высокого уровня возбуждения.

Рольф Лебер и Магда Штутхамер-Лебер (Loeber & Stouthamer-Loeber, 1988) рекомендовали исследователям не забывать о том, что агрессивные действия бывают как открытые, или явные, так и скрытые. Согласно Леберу и Штутхамер-Лебер, эти две формы агрессии различаются: 1) паттернами поведения, 2) эмоциями, 3) когнитивными процессами и 4) развитием. В поведенческом плане открытая агрессия обычно предполагает прямое столкновение с жертвой и причинение физического вреда или угроз такового. Скрытая агрессия, с другой стороны, не предполагает прямого столкновения, но выражается в сокрытии, обмане, распространении сплетен и т. д. Во многих случаях открытая агрессия с возрастом ослабевает, в то время как скрытая усиливается (Loeber, Lahey & Thomas, 1991; Stanger, Achenbach & Verhulsl, 1997). Однако у детей с серьезными формами открытой агрессии (насильственные действия) наблюдается тенденция к усилению с возрастом их агрессивности, и такие дети, вырастая и становясь взрослыми, часто совершают как насильственные преступления, так и преступления, связанные с собственностью (Loeber & Stouthamer-Loeber, 1998).

В эмоциональном аспекте гнев обычно является важным ингредиентом в большинстве открытых актов агрессии, в то время как для скрытой агрессии характерны более нейтральные эмоции. Насильственные действия обычно сопровождаются высокими уровнями возбуждения, вызванного чувством гнева. Скрытые действия, с другой стороны, такие как мошенничество, воровство, растрата казенных денег и всякого рода профессиональные преступления, чаще всего бывают менее эмоциональными.

Когнитивные процессы также различаются в случаях скрытой и открытой агрессии. Как мы уже объяснили в этой главе, для агрессивных и склонных к насилию субъектов характерна когнитивная дефицитарность, которая затрудняет им поиск и реализацию неагрессивных способов разрешения межличностных конфликтов и споров. Для скрытых агрессоров характерны также враждебные атрибутивные предубежденности, которые способствуют ориентации когнитивных процессов на реализацию насильственных способов поведения. Люди, которые пользуются скрытой агрессией как предпочитаемой стратегией, не проявляют выраженной когнитивной дефицитарности при решении межличностных проблем и не проявляют враждебной атрибутивной предубежденности. «Вместо этого постулируется, что большинство скрытых актов агрессии облегчается специфическими когнитивными способностями, такими как способность планирования (например, умение находить или выбрать подходящие ситуации, прежде чем совершить кражу), особый интерес к товарам широкого потребления и собственности и умение ловко лгать, чтобы избежать разоблачения» (Loeber & Stouthamer-Loeber, 1988, р. 250). Профессиональные преступления, например такие, как кража собственности своей компании, незаконное использование информации или программного обеспечения, часто совершаются после тщательного планирования и с большой предусмотрительностью. Преступления, совершаемые с использованием компьютеров, так называемые киберпреступления, также являют собой хороший пример скрытой агрессии.

В плане развития или формирования отмечается, что открытая агрессия наблюдается довольно рано, особенно у мальчиков, как это можно ясно видеть, например, в случаях упорных пожизненных правонарушителей. Однако Лебер и Штутхамер-Лебер предполагают, что формирование открытого агрессивного поведения необязательно идет параллельно усвоению скрытых агрессивных действий. Вместо этого «некоторые дети никогда не были социализированы родителями таким образом, чтобы быть честными и уважать собственность других людей. Как правило, это характерно для безразличных к своим детям родителей или родителей, не обладающих четко выраженной и твердой моральной позицией в отношении этих вопросов». Честность и уважение к собственности других людей внушаются наставлениями родителей и формируются также через подражание действием просоциальных моделей, которые они предлагают своим детям. Некоторые скрытые агрессивные действия, особенно ложь, могут формироваться также в качестве хорошо выученной стратегии, которая служит тому, чтобы минимизировать шансы разоблачения и наказания.

Хотя мальчики с возрастом начинают все чаше и чаще проявлять открытую агрессию и вступать в прямую конфронтацию с окружающими, вопрос о том, действительно ли они более агрессивны, чем девочки, остается еще открытым. Из работ современных психологов когнитивного направления следует, что многое определяется различиями в том, как осуществляется процесс социализации у мальчиков и у девочек. Теоретики социального научения давно уже отмечали тот факт, что девочки «социализируются» иначе, чем мальчики, и, как следствие, учатся не проявлять открытой агрессии. Энн Кэмпбелл (Campbell, 1993, р. 19) утверждает, что «мальчики не просто более агрессивны, чем девочки; они проявляют свою агрессивность по-другому». Согласно Кэмпбелл, мальчики и девочки рождаются потенциально равно агрессивными, но девочки социализируются таким образом, чтобы не быть открыто агрессивными, в то время как мальчиков поощряют именно быть открыто агрессивными, уметь постоять за себя. Лебер и Штутхамер-Лебер (Loeber & Stouthamer-Loeber, 1988, р. 253) на основании обзора исследований делают вывод о том, что «в общем, гендерные различия в агрессивности у маленьких детей документально не подтверждаются». Они отмечают, что только в период от трех до пяти лет начинают проявляться гендерные различия, а именно мальчики больше проявляют открытую агрессию, чем девочки. Открытая агрессия становится особенно доминирующей у мальчиков, начиная с младшего школьного возраста и далее. Мальчики научаются быть жесткими, не плакать, задирать других и физически защищаться. Однако исследователи (например: Bjorkgvist, Lagerspetz & Kankianinen, 1992; Cairnsetal,1989) также обнаружили, что девочки и женщины склонны использовать более скрытые, косвенные и вербальные формы агрессии, такие как, например, клевета и остракизм. Другие исследователи показали, что женщины используют агрессию отношений (relational aggression), например бойкот, злобные сплетни и тайный сговор, направленный на разрушение чьих-то дружеских отношений (Crick, 1995; Crick & Grotpeter, 1995; Loeber & Stouthamer-Loeber, 1998).

В заключение отметим, что среди исследователей в последнее время все большее признание находит идея о том, что гендерные различия в агрессивности обусловлены не просто биологически, но в основном определяются культуральными факторами и процессом социализации, который способствует различным видам агрессии. Особенности социального окружения отражаются в когнитивных сценариях и агрессивных стратегиях, используемых индивидом в тех или иных ситуациях. Какой сценарий или какая стратегия будет использована, зависит от имеющихся в конкретной ситуации ключевых сигналов.

С позицией этологов тесно связан подход, сторонники которого рассматривают агрессию как результат чрезмерной густонаселенности или, другими словами, нахождения в условиях перенаселенности. В зонах с высокой концентрацией проживающих личное пространство постоянно нарушается. Крупные города с огромным населением, непрерывным потоком транспорта и множеством многоквартирных домов переполнены людьми, постоянно нарушающими личное пространство и территорию. Может ли такая сверхнаселенность быть основным фактором, обусловливающим насильственные преступления, а возможно, и преступления против личной собственности?

Джон Б. Кэлоун (Calhoun, 1961, 1962) провел серию интересных исследований с домашними крысами и на основе полученных результатов счел возможным провести аналогию между крысами и людьми. Сначала он обеспечил для крыс возможности свободно размножаться в ограниченном пространстве с достаточным количеством пищи и воды. В конце концов колонии крыс стали сверхнаселенными до такой степени, что грызуны начали демонстрировать аномальное поведение.

В норме крысы-самцы находят одну или несколько самок, строят гнездо вместе с ними, производят и выращивают потомство. Имея возможность свободного перемещения, они редко проявляют интерес к чужим гнездам. В условиях перенаселенности в эксперименте Кэлоуна, однако, крысы-самцы не занимались постройкой гнезд и не были способны защищать их от банд самцов-«мародеров». «Мародерствующие» самцы проникали в чужие гнезда, атаковали самок и разрывали все на куски. Самки были настолько измучены и запуганы этими мародерами, что утрачивали способность заботиться о своих отпрысках. Мародерствующими становились те крысы, которые не могли построить собственного гнезда из-за отсутствия места. Они усваивали образ жизни, который сводился к нападениям на других самцов и самок, к физическим и сексуальным атакам.

Кэлоун обнаружил также группу «делинквентных подростков» — самцов и самок, не имеющих гнезд, которые были обычно слишком слабыми, чтобы защищать себя или находить партнера или партнершу для спаривания. Эти крысята собирались в большие группы и целыми днями слонялись по клетке, спали, затевали драки, нападали на других крыс, находящихся поблизости. Довольно быстро крысиное сообщество деградировало, а его численность резко снизилась. Исследования Кэлоуна были воспроизведены другими учеными с использованием других животных, и полученные результаты, в общем, были схожими.

Возможно ли проводить аналогию между крысами и человеком? Данные исследований влияния перенаселенности на поведение человека далеко не однозначны. В настоящее время нет доказательств связи между перенаселенностью и преступностью среди людей, но некоторые данные, свидетельствующие о связи между перенаселенностью и агрессией, существуют.

Некоторые исследователи экспериментировали с людьми, создавая условия скученности и варьируя при этом температуру помещения (Griffin & Veitch, 1971). В общем, по мере увеличения количества людей и повышения температуры у испытуемых возникали негативные чувства по отношению друг к другу. Другие исследования (Freedman, Levy, Buchman & Price, 1972) выявили гендерные различия в реагировании на скученность. В группах, состоящих из лиц только мужского пола, и в условиях большой скученности испытуемые вели себя более агрессивно и враждебно по сравнению с испытуемыми, которые находились в нормальных условиях. Обратная картина наблюдалась у лиц женского пола. В смешанных группах гендерные различия не наблюдались. Полученные данные дают основания предполагать, что мужчины ощущают дискомфорт и становятся враждебными в ситуациях, где присутствуют только лица мужского пола и находясь при этом в условиях скученности, в то время как женщины в подобных условиях склонны быть более миролюбивыми и дружелюбными. Однако эти же результаты допускают и другие истолкования. Мюллер (Muller, 1983), например, считает, что данные, полученные Фридманом, свидетельствуют о том, что мужчины в условиях низкой скученности на самом деле были менее склонными к соперничеству и менее агрессивными и лишь немного более обвиняющими других, чем женщины. Вопрос о гендерных различиях в агрессивном поведении в связи с перенаселенностью или скученностью еще далек от разрешения.

Фридман (Freedman, 1975) выполнил ряд корреляционных исследований в разных регионах США и не обнаружил связи между плотностью населения и преступлениями, связанными с насилием, такими как убийства, изнасилования и разбойные нападения. Когда же были учтены социально-экономические факторы и другие релевантные переменные, оказалось, что частота насильственных преступлений снижалась пропорционально увеличению плотности населения. Фридман объясняет полученный результат большим числом потенциальных свидетелей в густонаселенных регионах.

Таким образом, в исследованиях плотности населения не было получено достаточно ясного подтверждения связи между густонаселенностью и агрессией (Muller, 1983; Harries, 1989; Kirmcyer, 1978). Хотя фактор скученности может играть значительную роль в порождении агрессивного поведения у животных, в человеческом обществе положение дел куда более сложное. В общем, имеющиеся данные по этому вопросу не могут служить доказательством того, что густонаселенность оказывает значительное влияние на преступность. Однако существуют некоторые предварительные свидетельства, говорящие за то, что фактор скученности в домашних условиях может играть определенную роль в порождении агрессии и преступности (Mueller, 1983; Gove, Hughes & Gallc, 1977; Roncek, 1975).

98 % американских семей имеют, по крайней мере, один телевизионный приемник (Американская психологическая ассоциация, 1993). К шестнадцати годам среднестатистический ребенок уже провел перед экраном телевизора больше времени, чем в школьном классе, и, вероятно, успел посмотреть свыше тринадцати тысяч сцен убийства (Walter & Malamud, 1975).

Четыре сцены насилия, демонстрируемые на экранах телевидения, приходятся на одну сцену, изображающую выражение чувств любви и нежности. Проводившееся в течение трех лет (1994–1997) четырьмя университетами исследование насилия, демонстрируемого американским телевидением, выявило, что 90 % телевизионных фильмов включают сцены насилия. Было обнаружено, что чаще всего насилие изображается в фильмах, идущих по подписному телевидению (85 % по ведущему каналу и 59 % по основному), в то время как меньше сцен насилия демонстрируется в программах PBS (18 %). В течение трех лет исследования почти 40 % сцен насилия, показываемых по телевидению, инициировались «хорошими» персонажами, которые, по всей вероятности, воспринимаются как аттрактивные ролевые модели. 67 % программ изображали насилие в юмористическом контексте. В общем, исследование показало, что в большинстве случаев сцены насилия производят сильнейшее впечатление, а долгосрочные негативные последствия насильственного поведения изображаются весьма редко. Почти все сцены насилия не содержат ни сожаления о содеянном, ни критической оценки, ни наказания, ни эмоциональных реакций преступников. В общем, как выяснилось, процент телевизионных программ, содержащих сцены насилия, остался неизменным за трехлетний период, в течение которого проводилось исследование. По одной из имеющихся оценок, среднестатистический американский ребенок ко времени достижения юношеского возраста успевает посмотреть по телевидению более ста тысяч эпизодов насилия и около двадцати тысяч убийств (Myers, 1996).

В другом обзоре было обнаружено, что в сводках новостей репортажи о насилии против женщин и детей используются не для воспитательных целей, а скорее для того, чтобы впечатлять и развлекать (НМА, 1990). Что касается предпочитаемых видеоигр, то оказалось, что наибольшей популярностью пользуются «фэнтези»-игры с насилием и другие «человеческие» игры с насилием (Funk & Buchman, 1996). В этом же исследовании было установлено, что число девочек, играющих в игры с насилием, равняется числу мальчиков. Излюбленными играми девочек чаще оказываются «фэнтези»-игры, в то время как мальчики предпочитают «человеческие» игры с насилием.

Не приходится удивляться тому, что многих тревожит насилие, представляемое в масс-медиа, у многих вызывает беспокойство и озабоченность и что у многих социальных ученых вызывает большой интерес его возможная связь с насилием в нашем обществе. Вопрос о влиянии насилия, демонстрируемого посредством масс-медиа, на уровень реального насилия в обществе был в центре внимания нескольких общественных комиссий и докладов, целью которых было повлиять на социальную политику (Wood, Wond & Chachcre, 1991). В общем, результаты многочисленных экспериментальных исследований показали, что насилие, демонстрируемое на телеэкранах, оказывает особенно большое влияние на частоту и тип агрессивного поведения взрослых и некоторых детей, особенно детей с повышенной восприимчивостью. Связь между насилием, демонстрируемым на телеэкранах, и реальной агрессией оказывается особенно выраженной в случаях подростков, которые идентифицируют себя с агрессивными персонажами, которых они видят по телевидению, и детей с трудностями в отношениях со сверстниками (Eron & Huesman, 1986). Помимо прочего, существует, по-видимому, также и корреляция между насилием, изображаемым в печатной продукции, включая порнографическую литературу, и реальными преступлениями с применением насилия. Однако исследователи на данный момент не установили причинной связи. Фридман (Freedman, 1988, р. 158), например, напоминает о том, что имеющиеся эмпирические данные не могут служить достаточным доказательством причинной связи между насилием на телеэкранах и реальной агрессией. Давайте рассмотрим некоторые исследования более подробно.

В классическом исследовании Бандуры (Bandura, 1965) 66 детей дошкольного возраста, разделенные на группы, смотрели один из трех пятиминутных фильмов. В каждом из фильмов взрослый мужчина вел себя крайне агрессивно, атакуя физически и словесно большую надувную куклу Бо-Бо. В одной группе дети наблюдали, как этот человек за свое агрессивное поведение получил вознаграждение в виде сладостей и лимонада. Дети второй группы были свидетелями того, как агрессор за свое поведение подвергался наказаниям, физическим и словесным. Третья группа наблюдала ситуацию, в которой модель не получала ни наказания, ни вознаграждения.

После просмотра фильма дети получали возможность в течение десяти минут играть в соседней комнате, где было много разных игрушек, среди которых была и кукла Бо-Бо. В группе, наблюдавшей поведение модели, которая за свои действия получила вознаграждения, дети проявили больше агрессии, чем дети из двух других групп. Кроме того, мальчики были более агрессивными, чем девочки. Дети из группы, которая наблюдала за поведением модели, подвергавшейся наказанием, проявили наименьшую агрессивность в игровой комнате.

Дальнейшие исследования Бандуры, которые включали и разные варианты вышеописанного основного эксперимента, неизменно демонстрировали этот эффект моделирования, кроме того, многочисленные исследования других авторов не только воспроизвели результаты, полученные Бандурой, но и подтвердили предположение о том, что насилие, представляемое посредством масс-медиа, может оказать большое влияние на совершение насильственных действий во многих ситуациях в реальной жизни (Baron, 1977). Было высказано предположение о том, что даже репортажи о происшествиях, связанных с совершением насилия, могут иметь эффект заражения или эффект подражания, порождая у некоторых людей тенденцию подражать или копировать действия, демонстрируемые в развлекательных программах или сводках новостей. Эффект заражения, как полагают, имеет место, когда показываемые на экране действия тех или иных субъектов оцениваются определенным индивидом как привлекательные и имитируются ими. Например, изобретательное ограбление банка, драматизированное посредством телевидения, может быть имитировано кем-то из телезрителей. Эффект заражения, однако, не ограничивается только воздействием телевизионных моделей. Например, в исследовании Джойнер (Joiner, 1994) было продемонстрировано, как заразительной может быть депрессия студента колледжа. Студент в состоянии депрессии может понизить настроение своих друзей, членов семьи и других лиц, контактирующих с ним и пытающихся ему помочь.

Трагической иллюстрацией эффекта подражания могут послужить серии школьных расстрелов, которые начались в 1997 году. В октябре этого года в городе Пирл, штат Миссисипи, подросток, после того как убил ножом свою мать, ворвался в школьное здание и открыл беспорядочную стрельбу, убив двух одноклассников и ранив еще семерых. Менее двух месяцев спустя в городе Уэст-Падьюка, штат Кентукки, четырнадцатилетний подросток открыл огонь по группе учащихся, убив двух школьников и ранив пятерых. Этот инцидент вызвал огромный резонанс и в течение нескольких недель широко обсуждался в средствах массовой информации. Несколько месяцев спустя, 24 марта 1998 года в городе Джонсборо, штат Арканзас, двое подростков, одиннадцати и тринадцати лет, вооруженные семью пистолетами и тремя винтовками, открыли стрельбу по своим одноклассникам, собравшимся в школьном дворе, убив двух девочек и учительницу и ранив еще десятерых. Из пятнадцати убитых или раненых только один был мальчик, из чего следует, что юные убийцы специально стреляли в девочек.

После трагедии в Джонсборо и ровно через месяц убийство было совершено в Эдинборо, штат Пенсильвания, когда четырнадцатилетний подросток открыл стрельбу во время школьных танцев и застрелил учительницу. Вслед за этим аналогичный трагический инцидент менее месяца спустя произошел в Файетвилле, штат Теннесси, в результате которого был убит один учащийся средней школы. Неделю спустя пятнадцатилетний подросток в городе Спринпрелд, штат Орегон, ворвался в школьный кафетерий. Прежде чем отправиться в школу, он застрелил также своих родителей. Менее чем через две недели после этого события, 15 июня 1998 года, четырнадцатилетний учащийся, вооруженный 32-калиберным полуавтоматическим пистолетом, открыл стрельбу в вестибюле школьного здания, ранив тренера по волейболу и его помощника. Все эти юные преступники отличались повышенным интересом к оружию, были из проблемных семей, знали во всех подробностях предыдущие случаи школьных расстрелов и проявляли особенно большой интерес к насилию, демонстрируемому с телеэкранов. 20 апреля 1999 года двое подростков, Эрик Харрис и Дилан Клибальд, в Литльтонс, штат Колорадо, ворвались в школьное здание, убили тринадцать человек и еще многих ранили, после чего покончили с собой. Оба подростка числились аутсайдерами, проявляли чрезмерный интерес к насилию, показываемому по телевидению, выражаемому через музыку, и насилию в видеоиграх.

Демонстрация насилия через масс-медиа не ведет, разумеется, автоматически к агрессии. Некоторые субъекты более чувствительны, чем другие. Дети из семей с низким уровнем дохода, по-видимому, испытывают большее влияние, чем дети из среднего класса (Eisenhower, 1969); не вполне ясно, объясняется ли это только восприятием насилия как таковым или же кроме этого действуют и другие факторы. Данные некоторых исследований показывают, что позитивные родительские модели, по-видимому, могут успешно противодействовать влиянию телевизионных моделей, демонстрирующих насилие (Chaffe & Me Leod, 1971; Goldstein, 1975). Помимо того, телевизионное насилие, по всей вероятности, оказывает значительно меньшее влияние на семьи, в которых родители не используют агрессивное поведение как средство разрешения проблем (Chaffe & Me Leod, 1971)

Согласно результатам проведенных исследований, агрессивные дети, по сравнению с неагрессивными, больше смотрят телевизионных передач со сценами насилия, больше идентифицируют себя с персонажами, совершающими насильственные действия, и более склонны считать, что наблюдаемое ими насилие отражает реальную жизнь (Lefkowitz, Eron, Walter & Huesman, 1977; Huesman, 1988; Huesman & Eron, 1986). Означает ли это, что их агрессивный стиль поведения формируется через влияние масс-медиа? Ответ не вполне ясен. Берковиц (Berkowitz, 1970) считает, что люди, которые для реализации своих потребностей в основном полагаются на агрессивные действия, более подвержены влиянию насилия, демонстрируемого через масс-медиа, чем те люди, которые обычно не склонны к насильственным способам разрешения проблем. Исследования также показали, что крайне агрессивных подростков особенно сильно привлекает насилие, изображаемое в развлекательных программах (Berkowitz, 1970; Eron, 1963; Halloren, Brown & Chaney, 1969).

Регулярный просмотр телевизионных передач, изображающих насилие, может вызывать у зрителей привыкание к насилию, а также формировать у них искаженное представление о мире. «Запойные» телезрители реагируют на сцены насилия с меньшим физиологическим возбуждением по сравнению с людьми, которые меньше времени проводят перед телеэкраном, из чего можно предположить, что многократное созерцание сцен насилия приводит к десенсибилизации по отношению к насилию (Cline, Croft & Courrier, 1973; Thomas, 1988). Кроме того, телевизионные программы изобилуют злодеями и бессовестными персонажами, образами, которые могут у зрителей, слишком много времени проводящих перед телеэкраном, создать пессимистическую картину мира. Имеются данные, свидетельствующие о том, что «запойные» телезрители, по сравнению с «нормальными», отличаются большей подозрительностью по отношению к другим людям и склонны переоценивать вероятность того, что они могут стать жертвами преступления (Gerbner & Cross, 1976).

Блэк и Бивен (Black & Bevan, 1992) сообщают данные исследования, говорящие о том, что кино может оказывать большее влияние на агрессивное поведение, чем телевидение. Они аргументируют свою точку зрения, ссылаясь на то, что телевизионные программы прерываются рекламой, телезрители во время их просмотра разговаривают, выходят из комнаты, читают, и вообще их внимание отвлекается на друзей, членов семьи и т. п. В кинотеатре фильм демонстрируется в темноте, в присутствии многих незнакомых людей, без перерывов и в условиях полной концентрации внимания зрителей. Следовательно, изображение насилия на киноэкране должно быть более реалистичным, более захватывающим и прочнее фиксироваться в памяти, по сравнению с его демонстрацией на телевизионном экране. Блэк и Бивен нашли, что взрослые (как мужчины, так и женщины), которые смотрели фильмы со сценами насилия, были более агрессивными, чем те, кто смотрел без таковых, хотя их агрессивность, вероятно, довольно быстро «распылялась» после ухода из кинотеатра.

В своем весьма обстоятельном обзоре литературы Вуд и его коллеги (Wood et al., 1991, р. 380) делают следующее заключение:

«Наши результаты показывают, что демонстрация насилия посредством масс-медиа повышает вероятность агрессивности детей и подростков при взаимодействии с незнакомыми, соучениками и друзьями. Наши данные нельзя не принимать во внимание, как представляющие искусственные экспериментальные конструкции, поскольку исследования, включенные в наш обзор, оценивали демонстрацию агрессии средствами масс-медиа в таком виде, как она естественно проявляется в свободном социальном взаимодействии».

Однако Вуд и его коллеги делают оговорку по поводу того, что эти исследования фокусировались на кратковременных эффектах масс-медиа, поскольку исследователи оценивали агрессивное поведение непосредственно сразу же после просмотра фильма. Долговременные эффекты влияния насилия, демонстрируемого посредством масс-медиа, остаются, в общем, еще неизученными. Однако после проведения свыше трех тысяч исследований, посвященных влиянию насилия и агрессии, изображаемых средствами масс-медиа, представляется вполне убедительным вывод о том, что демонстрация насилия на теле- и киноэкранах усиливает агрессивные тенденции как у детей, так и у взрослых.

До настоящего момента мы утверждали, что агрессия, в основном, представляет собой способ поведения, усвоенный в результате научения. Хотя на агрессию и может влиять ряд переменных — температура, фрустрация, ситуационные сигналы — люди совершают агрессивные действия, потому что они научились тому, что агрессия приносит пользу. Теория социального научения постулирует, что агрессивное поведение, в основном, усваивается через моделирование и фиксируется посредством различных форм подкрепления, особенно социального подкрепления. Однако мы еще не уделяли внимания другому параметру, жертве агрессии. Нередко бывает так, что конкретное агрессивное действие провоцируется или стимулируется поведением индивида, который в конечном счете становится жертвой. Например, все дело начинается с жаркого спора, а заканчивается ссорой, переходящей в драку, — процесс, который называется эскалацией.

В обзоре исследований, проведенном Бэроном (Baron, 1977), было показано, что большинство людей реагируют на провокацию, пытаясь отплатить той же монетой (например: Taylor, 1967; Epstein & Taylor, 1967; Hendrick & Taylor, 1971; O’Leary & Dengcrink, 1973). Более того, ответная реакция приближается по интенсивности к вызвавшей ее провокации. Зачинщик далее реагирует усилением провоцирующих действий. Таким образом, словесные атаки часто ведут к попыткам физического возмездия и насилия. Отсюда следует, что в некоторых случаях совершения преступлений жертва играет активную роль в эскалации действий преступника.

Понятие эскалации хорошо вписывается в концепцию социального научения. То есть мы влияем на наше окружение, и социальное окружение, в свою очередь, влияет на нас. В любом интерперсональном контакте имеет место взаимодействие участвующих лиц. Многие инциденты с насилием происходят между членами семей или между лицами, которые знакомы друг с другом. Исследования часто обнаруживают эскалацию гнева и возбуждения среди участников инцидентов, нередко заканчивающуюся серьезными увечьями или даже смертью.

Хотя большая часть агрессивных действий представляет результат сформировавшегося путем научения способа реагирования на те или иные ситуации, некоторые теоретики и исследователи агрессии настаивают на том, что значительную роль в ее детерминации играют физиологические факторы. В последние годы отношения между физиологией и агрессией широко обсуждались в связи с так называемым предменструальным синдромом, проблемой фармакологического лечения сексуальных преступников и предполагаемой связью определенных психических и физических нарушений (шизофрения, эпилепсия) с насильственными преступлениями. В то время как существуют данные, свидетельствующие о выраженной связи между агрессией и физиологическими переменными у некоторых видов животных, подобные данные, касающиеся человека, значительно менее убедительны.

Имеются экспериментальные факты, говорящие о том, что нервная и эндокринная системы у животных играют значительную роль в детерминации их агрессивного поведения. Эндокринная система выделяет гормоны в кровь или лимфу. Различие действия мужских и женских гормонов связывают с различиями в тенденции к агрессивному поведению. Таким образом, мужской гормон тестостерон, как полагают исследователи, повышает готовность к агрессивному реагированию как у самцов, так и у самок (Moyer, 1971; Goldman, 1977). У животных женский гормон прогестерон, введенный с целью коррекции гормонального дисбаланса, может ослабить симптомы раздражительности и напряженности. Существуют некоторые данные, свидетельствующие о том, что женщины, с целью предупреждения беременности принимающие таблетки, содержащие прогестерон, демонстрируют меньшую раздражительность, враждебность по сравнению с теми, которые таких таблеток не принимают (Hamburg, Moos & Yalom, 1968).

Некоторые исследователи считают, что различные гормональные эффекты могут частично объяснять, почему подавляющее большинство насильственных преступлений совершается не женщинами, а мужчинами. Помимо этого было установлено, что связь между скоростью секреции тестостерона и уровнем явной враждебности хорошо выражена у молодых мужчин, но не у старых (Goldman, 1977). Эта связь особенно заметна у юношей, совершавших нападения на людей или попытки убийства. Тестостерон может выделяться в больших количествах у молодых мужчин, чем у мужчин более старшего возраста. Мы, однако, подчеркиваем, что научение, социальные ожидания и когнитивные процессы играют крайне значительную роль в любой статистике, показывающей гендерные различия в криминальном поведении.

Здесь будет уместно обсудить предменструальный синдром (ПМС) — комплекс физиологических и психологических изменений, происходящих перед менструацией, обычно за 4–7 дней до ее начала. Хотя ведутся активные дебаты по поводу того, насколько значимы предменструальные симптомы и насколько они распространены, чтобы их можно было диагностировать как синдром. Эти изменения могут включать опухание конечностей и грудей, утомляемость и головные боли. С другой стороны, некоторые исследователи сообщили также и о позитивных симптомах, связанных с ПМС, таких как повышение креативности и физической энергии.

Исследователи считают, что предменструальные симптомы связаны с изменениями в гормональном балансе между эстрогеном и прогестероном (Моуег, 1976; Tasto & Jnsel, 1977). Во время предовуляционной фазы (от начала цикла до четырнадцатого дня) прогестерон доминирует относительно эстрогена, и это доминирование достигает максимального уровня приблизительно на четырнадцатый день (овуляция), когда уровень эстрогена начинает расти и в конечном счете становится доминирующим. Понижение уровня прогестерона ассоциируется с высокой степенью риска суицида, особенно насильственного суицида (Wetzee, Me Clure & Reich, 1971), госпитализацией, связанной с депрессией и шизофренией (Tasto & Jnsel, 1977), и совершением преступлений женщинами (Dalton, 1964; Moyer, 1971). Поскольку физиологические изменения предположительно могут оказывать сильное влияние на поведение, они с успехом использовалось защитой в судебных процессах в Англии.

Возражения против того, чтобы связывать ПМС и женское криминальное поведение, вполне понятны. Во-первых, имеется слишком мало согласия относительно того, существует ли данный синдром на самом деле. Во-вторых, если бы общество согласилось использовать ПМС для вынесения оправдательных приговоров даже в какой-то части преступлений, совершенных женщинами, это могло бы иметь весьма серьезные социальные последствия. По каким критериям следовало бы определять подверженность женщины влиянию ПМС, и можно ли полагаться на показания женщин относительно их состояния в течение предменструального периода? Хотя может показаться, что значимость этих вопросов преувеличивается, они совершенно уместны, если учесть, что в течение значительной части своей жизни некоторые женщины оказываются во власти своей биологии.

Связь между предменструальным синдромом и насильственными преступлениями еще должна быть убедительно подтверждена. Первое широко цитированное исследование по данной теме было проведено Мортоном и его коллегами (Morton, Addison, Addison, Hunt & Sallivan, 1953). Цель исследования состояла в том, чтобы оценить эффективность различных методов обращения с заключенными-женщинами, применяемых для облегчения их предменструального напряжения. Мортон помимо прочего упоминает о том, что 62 % его выборки, состоящей из 249 женщин, совершили преступления, связанные с насилием (убийства, непреднамеренные убийства и нападения на людей), во время предменструальной недели. Другие 17 % из той же выборки совершили насильственные преступления в период менструации. Однако это исследование страдает многими методологическими недостатками, вследствие чего полученные данные вызывают большие сомнения. Проценты преступлений были указаны для периода, состоящего из четырех фаз (предменструальная неделя, средняя часть цикла, менструация и конечная фаза), но длительность этих фаз не учитывалась (Homey, 1978). Помимо этого не были приведены данные статистического анализа и ничего не сообщалось о методах сбора данных (Homey, 1978). И наконец, необходимо отметить, что данные Мортона никому другому не удалось воспроизвести.

В другом исследовании Дальтон (Dalton, 1961) интервьюировала 156 только что осужденных и находящихся в английских тюрьмах женщин. По ее данным, 22 % из этой выборки совершили преступления во время предменструальной фазы цикла, а другие 26 % во время менструации. Ее метод определения этих процентов основывался исключительно на ретроспективных воспоминаниях самих женщин об их менструальном цикле. Далее, Дальтон разделила менструальный цикл на 7 четырехдневных частей с периодом менструации от первого дня до четвертого и предменструальным периодом — от двадцать пятого до двадцать восьмого.

В этом исследовании, однако, мы можем видеть ряд серьезных проблем. Во-первых, преступления в этом случае относились не к разряду насильственных, но скорее имели экономический характер (магазинные кражи, кражи со взломом, растрата казенных денег, подделка документов, проституция). Во-вторых, полагаться на разовые оценки, полученные по самоотчетам респондентов об их менструальных циклах, чревато возможными ошибками, особенно ввиду того, что женщины обычно не могут точно вспомнить свои менструальные циклы (McFarland, Ross & De Courvill, 1988). В-третьих, не у всех женщин бывают регулярные двадцативосьмидневные циклы. Следовательно, разделение циклов на семь четырехдневных периодов представляется весьма сомнительной процедурой.

Недавние исследования также показали, что негативные эмоции (раздражение, чувство одиночества, депрессия и т. д.) не обязательно усиливаются во время предменструальной и менструальной фаз у большинства женщин. Например, Мак-Фарланд, Росс и де Курвиль (McFarland, Ross & De Courville, 1989) исследовали связь между представлениями женщин о менструальном дистрессе и их воспоминаниями о физическом дискомфорте и эмоциональных состояниях, сопровождающих цикл. Испытуемые ежедневно заполняли вопросник, в котором они оценивали свои эмоциональные состояния и физические симптомы на протяжении цикла. Затем их просили вспомнить свои ответы по вопроснику во время менструации. Воспоминания женщин не только не отличались точностью, но помимо этого, как оказалось, они соответствовали их представлениям о менструальном дистрессе. «Чем больше женщина верила в существование менструального дистресса, тем больше она в своих воспоминаниях преувеличивала негативный характер своих симптомов во время последнего периода» (р. 552). Сходные наблюдения были сделаны П. Като и Д. Рубле (Kato & Ruble, 1992), показывающими, что интенсивность негативных эмоций, переживаемых во время менструальной фазы, таких как напряженность, раздражительность, депрессия, эмоциональная лабильность и тревожность, остается вопросом, открытым для дискуссий. Исследование Догерти (Dougherty et al., 1998) не обнаружило свидетельств, подтверждающих связь между менструальным циклом и агрессивностью в двух группах женщин, различающихся по тяжести предменструальных симптомов, оцениваемых по их самоотчетам.

Таким образом, в настоящее время не существует доказательств того, что эмоции и настроения, предположительно сопровождающие ПМС, провоцируют или способствуют криминальному поведению. Фактически, крайне сомнительно, возникают ли вообще выраженные или интенсивные негативные настроения во время предменструальной и менструальной фаз у большинства женщин, вопреки тому, что утверждает «ходячая мудрость». В своем тщательном обзоре литературы Харри и Балкер (Harry & Balcer, 1987, р. 318) утверждают: «Вопреки наблюдающемуся значительному интересу к этой теме, мы считаем, что научного подтверждения связи между любой из фаз менструального цикла и криминальным поведением не существует». В криминальной юстиции и юридических системах все еще продолжаются дебаты о том, должны ли гормональный баланс и дисбаланс служить оправданием криминального поведения или, по крайней мере, смягчать ответственность (Carney & Williams, 1983), или же им вообще нет необходимости придавать значение. Хотя некоторые исследователи настаивают на том, что общество должно принимать ПМС как существенный фактор, который следует учитывать при защите во время судебных процессов по насильственным преступлениям (то есть как состояние, освобождающее женщину от моральной ответственности), другие считают, что такой подход подрывает завоевание женщин в борьбе за экономическое, социальное и политическое равенство.

Еще один спорный вопрос, связанный с физиологией агрессии, — это вопрос о лечении преступников, совершающих насильственные преступления. Хотя лечение в широком смысле этого слова может означать психотерапию или психоанализ, в узком смысле оно приобретает чисто медицинскую коннотацию. Лицам, совершающим насильственные преступления, вводятся препараты, притупляющие их ощущения или противодействующие чрезмерной активности стимулирующих агрессию гормонов. В более крайних случаях они могут быть подвергнуты психохирургии или кастрации. Первая из этих двух процедур модифицирует центры агрессии мозга; вторая состоит в удалении тестикул, которые содержат тестостерон, тем самым прекращается их функционирование.

Существуют довольно убедительные свидетельства того, что кастрация снижает агрессивность животных. В немногих случаях кастрация заключенных, осужденных за сексуальные преступления, приводила к существенному снижению их агрессивности. Вас может удивить тот факт, что насильственная кастрация в США была узаконенной вплоть до 60-х годов XX века. Например, в Сан-Диего было проведено свыше 370 «добровольных» операций двусторонней орхидектомии (удаление обоих тестикул) у сексуальных преступников с психическими нарушениями «на юридическом основании» (Reiss, 1977).

Более распространенным является лечение препаратами, имитирующими химический состав и действие сексуальных гормонов. Например, медроксипрогестерон (Depo-Provera), который химически подобен женскому гормону прогестерону, по всей видимости, является высокоэффективным препаратом, снижающим уровень тестостерона (Moyer, 1976). Пониженный уровень стимулирующего агрессию мужского гормона тестерона, по-видимому, снижает тенденцию к сексуальной активности Depo-Provera, следовательно, подавляет эксцессивное и импульсивное сексуальное агрессивное поведение сексуальных преступников. Существуют некоторые данные, свидетельствующие в поддержку этого предположения. Блюмер и Мижон (Blumer & Migeon, 1973), например, нашли, что введение высоких доз Depo-Provera успешно редуцировало сексуальное возбуждение и потребность предаваться сексуальным «девиациям». Однако необходимо еще провести много исследований, прежде чем могут быть сделаны обоснованные рекомендации к использованию подобных средств. Помимо того, использование препаратов подобно психохирургии поднимает многочисленные юридические вопросы, многие из которых до сих пор не рассматривались судебными органами.

В недавних исследованиях в области нейропсихологии была получена дополнительная информация об агрессивном поведении. Технологический прогресс и совершенствование инструментария обеспечили нейропсихологам возможности изучения потенциального влияния молекулярных компонентов, особенно так называемых нейротрапемиттеров на фасилитацию (facilinftion) или подавление (inhibiting) агрессии. Нейротрансмиттеры на биохимическом уровне непосредственно задействованы в передаче нервных импульсов. Без них коммуникация в нервной системе млекопитающих была бы невозможной. Исследователи установили, что некоторые из этих нейротрансмиттеров — а именно норэнинефрин, ацетилхолин и серотонин могут оказывать значительное влияние на кортикальные и субкортикальные механизмы, ответственные за агрессию и насилие. Однако ни один из них в отдельности не возбуждает и не подавляет агрессию.

Недавно проведенные исследования дают основание предполагать, что нейротрансмиттер серотонин может играть наиболее значительную роль в порождении агрессии и насилия. В частности, у многих субъектов, ведущих себя агрессивно или совершающих насильственные преступления, обнаруживается ненормально низкий уровень серотонина (Rosenzweig, Leiman & Breedlove, 1999; Bear, Connors, & Paradiso, 1996). Поскольку серотонин трудно измерить непосредственно, обычно применяемая процедура состоит в измерении концентрации этой субстанции в цереброспинальной жидкости.

Большинство исследований было проведено не на людях, а на животных. В одном из них, например, было обнаружено, что концентрация серотонина у агрессивных резусов была ниже нормального для этого вида обезьян (Higleyctal, 1992). В другом исследовании у ручных серебристых лис и лабораторных крыс были выявлены более высокие уровни серотонина, чем у их диких сородичей (Pihl & Peterson, 1993; Popova, Voitenko, Kulikov & Augustinovich, 1991).

В отношении людей Пиль и Петерсон (Pihl & Peterson, 1993, р. 114) утверждают: «Пониженный уровень серотонина связан с повышенной подверженностью депрессии, повышенным риском насильственного суицида, склонностью к агрессивному и импульсивному поведению и злоупотреблению алкоголем как у лиц с психическими отклонениями, так и у людей, не выходящих за рамки нормальности».

Например, Манн, Аранго и Ундервуд (Mann, Arango & Underwood, 1990) в своем обзоре литературы нашли, что у жертв суицида, как правило, обнаруживается пониженный уровень серотонина. Серотонин, по-видимому, играет значительную роль в детерминации некоторых форм депрессии, о чем может свидетельствовать относительный успех применения новых антидепрессантов, таких как прозак и золофт, которые поддерживают высокие уровни этой субстанции в различных частях мозга. Некоторые предварительные и еще не вполне доказанные данные говорят о том, что лица, которые проявляют жестокость после принятия алкоголя (Virkkuncn & Linnoila, 1993), а также дети, которые любят мучить животных (Kruesi, 1979; Kruesi et ah., 1990), по-видимому, отличаются ненормально низкой концентрацией серотонина. Другие исследования свидетельствуют о том, что низкие уровни серотонина в мозге стимулируют импульсивные формы агрессивного или насильственного поведения (Kruesi & Jacobsen, 1997).

Если нейротрансмиттеры влияют на агрессивное поведение, то было бы целесообразно определить возможности контролирования агрессии с помощью лекарственных препаратов. Нейротрансмиттеры чрезвычайно чувствительны к воздействию таких препаратов. Однако поскольку они являются основными субстанциями, влияющими на всякое поведение, любое изменение их уровней в нервной системе, по всей вероятности, будет влиять на большой диапазон поведенческих проявлений и эмоциональных состояний, а не только на то поведение, которое исследователи хотели бы контролировать. Таким образом, хотя мы и не можем игнорировать значительные возможности контролирования и редуцирования агрессии с помощью лекарственных препаратов, однако при этом должны учитываться их периферические эффекты.

Некоторые нейрофизиологи концентрируют свои исследования на попытках идентифицировать центры агрессии мозга. Предполагается, что если удается локализовать структуры мозга, контролирующие или усиливающие агрессивное, или насильственное поведение, то им можно будет управлять. Современные исследования показывают, что если центр агрессии существует, то, скорее всего, он находится в той части ствола мозга, которая получила название лимбической системы и которая состоит из группы сложных мозговых структур и нервных волокон. Более конкретно, небольшая миндалевидная группа нервных клеток, расположенная в стволе мозга и называемая миндалевидным телом, а также еще одна структура мозга, а именно височные доли, оказались в центре научных исследований. Сегодня, однако, мы еще слишком мало знаем о том, как работает наш мозг, и не знаем, где локализованы поведенческие центры (Chorover, 1980).

Изучая связь между агрессией и центрами мозга, исследователи обычно используют стереотаксическую методику, с которой многие связывают большие возможности контролирования агрессии. Через маленькие отверстия, проделанные в черепной коробке, в мозг вводятся электроды, через которые осуществляется электронная стимуляция тех или иных его центров. Исследователи могут также вводить в мозг тончайшие стеклянные трубочки (канюли), через которые возможно химически стимулировать отдельные участки мозга. Имплантированные в мозг и прикрепленные к черепной коробке электроды позволяют не только осуществлять воздействие электрическими импульсами, но и дистанционное управление по радио. Эта процедура беспроволочной коммуникации получила название телеметрии. Внешняя часть электрода достаточно мала, чтобы ее было не видно под волосами. Боли во время проведения этой процедуры субъект не чувствует.

Через электроды подаются электрические импульсы, стимулирующие те или иные структуры мозга (или разрушающие их в случае необходимости воздействием высокочастотного переменного тока) Таким способом агрессивное или насильственное поведение может стимулироваться или подавляться, в зависимости от того, какой эффект имеет стимуляция определенных центров — возбуждающий (фасилитация) или подавляющий. Если электрические импульсы подаются в центры фасилитации, субъект, по всей вероятности, будет вести себя агрессивно, если в центры ингибиции — он будет вести себя спокойно.

Как результат вышеупомянутых исследований, теперь у исследователей имеется возможность имплантировать электроды в специфические участки мозга и отслеживать паттерны мозговых волн с помощью компьютера, даже если субъект находится на некотором расстоянии от лаборатории. Когда у данного конкретного индивида появляется конфигурация мозговых волн, которая, как известно, связана с его насильственным поведением, компьютер активирует электрическую стимуляцию соответствующего центра.

Насилие можно контролировать также посредством перманентных изменений тканей мозга хирургическими, электрическими или химическими средствами (все вместе получившими название психохирургии). Хирургические операции повреждения височных долей мозга были проведены у нескольких заключенных в Калифорнии (Valenstein, 1973). Японский нейрохирург Хиротаро Нарабайаси сообщает об успешном проведении операции миндалевидного тела у пациентов с агрессивным, неконтролируемым, деструктивным и насильственным поведением. Около 68 % его пациентов стали значительно менее агрессивными и менее склонными к насильственному поведению (Valenstein, 1973).

Каковы социальные последствия этих научных достижений? Некоторые исследователи утверждают, что мы должны контролировать антисоциальные элементы в нашем обществе любыми эффективными биохимическими, электрическими или хирургическими средствами, если это необходимо. В начале 1970-х годов тогдашний президент Американской психологической ассоциации Кеннет В. Кларк призывал своих коллег к наиболее полному использованию этих достижений в биологических исследованиях, которые он называл психотехнологией. Полагая, что ни один человек не совершал бы преступных действий, если бы «не был побуждаем к их совершению теми или иными внутренними, биохимическими, или внешними, Социальными, силами или некоторой комбинацией тех и других» (1971, р. 105в), Кларк сделал следующий комментарий:

«Значение эффективной психотехнологии для контроля криминального поведения и устранения моральной дефективности, которая порождает преступность, вполне понятно. Таким образом, представляется оправданным с моральной и рациональной точки зрения использование компульсивных преступников в качестве испытуемых в поисках точных форм вмешательства и морального контроля человеческого поведения».

Кларк также полагал, что мировые лидеры сами должны подвергаться наиболее совершенным формам психотехнологического и биохимического вмешательства, с тем чтобы их потенциальные агрессивные, враждебные импульсы могли находиться под контролем. Это было бы оправдано, так как послужило бы цели предотвращения массового уничтожения цивилизации.

После этого широко цитировавшегося заявления Кларка немногие психологи ратовали за столь радикальные интервенции, хотя методы биохимического воздействия и хирургические техники оперирования мозга (психохирургия) становятся все более и более совершенными. Если бы предложения Кларка стали осуществляться в широких масштабах, то связанные с ними медицинские, правовые, моральные и этические проблемы оказались бы чрезвычайно сложными, а поставленные вопросы остались бы неразрешенными. Кто должен решать, какие методы применительно к кому следует использовать? Кого необходимо принудительно подвергать психохирургии, а кого убедить в ее необходимости? Каковы конституционные права субъектов? Хотя некоторые судебные органы уже начали искать ответы на те или иные из этих вопросов применительно к институционализованным индивидам, остается еще много неразрешенных вопросов, выходящих за рамки данного текста.

Кроме того, биологическое редуцирование агрессивного поведения, несомненно, повлияло бы также и на социально желательные формы поведения. Существуют научные данные, говорящие о том, что биологическое манипулирование мозгом может оказать значительное влияние на эмоциональное, когнитивное и интеллектуальное функционирование. Нейронные сети в центральной нервной системе не функционируют изолированно. По имеющимся оценкам, человеческий мозг содержит от 10 до 13 миллиардов нервных клеток (нейронов), цепочки взаимосвязей между которыми образуют самую сложную интеркоммуникативную связь в известной нам вселенной. Каждая нервная клетка или нейрон может играть некоторую роль в детерминации поведения. Ученые говорят о зонах или структурах мозга, которые могут обусловливать некоторые виды поведения, но им известно, что каждая из этих зон содержит множество нейронов и поддерживающих клеток, которые вносят свой вклад в разнообразие функций. Таким образом, хирургические, электрические или химические воздействия с целью повлиять на агрессию могут в то же время случайно повлиять и на другие формы поведения, изменение которых не вызывается никакой необходимостью.

Рутинные посмертные исследования хронически антисоциальных, склонных к насильственным действиям субъектов обычно не выявляют заметных повреждений или злокачественных образований в лимбической системе или в других частях нервной системы (Godman, 1977). Это не означает необходимого отсутствия физиологической анормальности. Инструменты, используемые при посмертном анализе, могут не быть достаточно совершенными и точными для того, чтобы обнаружить их. С другой стороны, насильственное поведение индивида могло быть обусловлено скорее биохимическими субстанциями трансмиттеров, нежели каким-либо злокачественным образованием или повреждением нейронных структур. В некоторых случаях, однако, были обнаружены симптомы серьезных заболеваний мозга. Например, такие симптомы были выявлены у Ричарда Спека, убившего в Чикаго пятерых студентов (Valenstein, 1973). У Чарльза Уитмена, который застрелил прохожего с крыши университетского здания, при вскрытии была обнаружена большая опухоль в области миндалевидного тела (Mark & Ervin, 1979). Но даже и в этих случаях остается неясным, повлияли ли эти патологические изменения мозга непосредственно на насильственные действия Спека и Уитмена.

Кроме того, представляется крайне маловероятным, чтобы большинство преступников в нашем обществе страдало патологией или выраженной дисфункцией мозга. Небольшая часть преступлений может быть совершена лицами, страдающими теми или иными заболеваниями мозга, но такие заболевания не объясняют большую часть агрессии в нашем обществе.

Аномальные паттерны мозговых волн встречаются более часто. У значительного числа заключенных, совершивших насильственные преступления, были обнаружены такие паттерны. Вы можете вспомнить, что одна из категорий аномальных паттернов мозговых волн, низковолновая активность, особенно характерна для области височных долей мозга. По оценкам Хэйра (Hare, 1970), у 2 % общей популяции обнаруживается этот феномен, в то время как среди осужденных за убийство доля лиц с подобным паттерном составляет 8,2 %, а среди агрессивных психопатов 14 %. Другой тип аномальной мозговой активности, позитивная пиковая активность, наблюдается у менее 2 % общей популяции. Однако по имеющимся оценкам, такой паттерн мозговой активности наблюдается у 20–40 % субъектов, отличающихся импульсивным, агрессивным и деструктивным поведением (Hare, 1970). Деструктивные и насильственные реакции могут быть вызваны относительно слабыми провоцирующими воздействиями, но их результатом могут оказаться серьезные преступления против собственности, а также наносимые жертвам увечья или их смерть. Являются ли аномальные мозговые волны причиной насильственного поведения? Или же насильственное поведение становится причиной аномальных мозговых волн? Дать однозначный ответ на этот вопрос невозможно. На настоящий момент исследования паттернов мозговых волн выявили лишь корреляции, которые не означают причинно-следственной связи. Имеющиеся в настоящее время научные данные свидетельствуют о том, что некоторые формы патологии мозга или дисфункции обнаруживаются у очень небольшого процента лиц, для которых характерно насильственное поведение, и ни о чем более.

Некоторые из ранних исследователей полагали, что криминальное поведение и предрасположенность к насильственным действиям обусловлены наследственностью. Наиболее знаменитым сторонником этой позиции является Ломброзо, который был убежден, что «криминальный» тип можно идентифицировать посредством специфических физических характеристик, таких как асимметричность головы и челюстей, низкий лоб, оттопыренные уши и кустистые, сходящиеся брови.

Более современные исследования отношения между генетикой и криминальностью были сфокусированы на так называемом хромосомном XYY-синдроме. Стимулом для этих исследований послужило открытие Джакоба и его сотрудников (Jacob, Brunton, Melville, Bittain & McCleremont, 1965), которые выявили значимую связь лишней Y-хромосомы у лиц мужского пола с триадой характеристик — высокий рост, отставание в умственном развитии и необычайно высокий уровень агрессивности. После опубликования результатов этого исследования некоторые специалисты приняли гипотезу о том, что XYY-хромосомная аномалия тесно связана с насильственной преступностью у лиц мужского пола.

Хромосомы — цепочки генетической субстанции, известной как ДНК, которая содержит наследственный код, определяющий рост и продуцирование каждой живой клетки в организме. Хромосомы контролируют физические свойства, такие как, например, цвет глаз и волос или рост человека, а также могут оказывать значительное влияние на его темперамент и многие психологические предиспозиции. Например, хромосомы могут обусловливать предрасположенность к депрессии. В норме каждая клетка в человеческом теле содержит 46 хромосом, или 23 пары хромосом. Одна из них определяет пол человека и все его половые характеристики. Одной из хромосом в каждой паре является Х-хромосома, но другой может быть либо Х-, либо Y-хромосома, в зависимости от пола индивида. Они получили свое название по их виду под микроскопом. Каждая клетка нормальной женщины содержит две Х-хромосомы, в то время как каждая клетка нормального мужчины Х-хромосому и Y-хромосому. В некоторых случаях, однако, наблюдается генетическая аномалия у лиц мужского пола, состоящая в том, что две Y-хромосомы соединяются с одной Х-хромосомой — отсюда феномен XYY. Вместо обычных сорока шести хромосом получается сорок семь.

Основные характеристики, связанные с наличием лишней Y-хромосомы, включают необычайно высокий рост, вспышки насильственной агрессии и низкий уровень интеллекта — хотя существует и немало исключений. Характерными являются также крупные прыщи или рубцы от прыщей.

У ряда знаменитых убийц, по-видимому, имела место XYY-аномалия. Одним из них был Роберт Петер Тайт, который был осужден за то, что избил до смерти семидесятисемилетнюю женщину (Fox, 1971). XYY-феномен был обнаружен у него после суда, но это не помешало приведению приговора в исполнение. XYY-генотип впервые был использован в качестве основания для защиты в 1968 году во время суда над Дэниэлом Хьюгоном в Париже. Хьюгона судили за зверское убийство немолодой женщины-проститутки. Будучи осужденным, он получил, однако, лишь семь лет тюремного заключения. Все же осталось неясным, принял ли суд во внимание XYY-аномалию в качестве смягчающего обстоятельства при вынесении приговора (Fox, 1971). В США не было случаев успешного использования судебной защитой XYY-феномена. «Большой злой Джон» Фарли, гигант 6 футов и 8 дюймов роста, весивший 240 фунтов, который в 1969 году изувечил и убил женщину, был осужден, несмотря на его протесты и ссылки на свое психическое заболевание, обусловленное хромосомным дисбалансом. Наконец, у Ричарда Спека, убившего нескольких студентов, имелись некоторые физические особенности, связанные с XY-феноменом. После вынесения приговора специалисты исследовали его хромосомную структуру. Хотя опубликованные результаты вызвали в то время немало разногласий и разночтений, все-таки эксперты пришли к заключению, что генетическая структура Спека не была аномальной.

Хотя XYY-феномен не использовался судебной защитой, однако в некоторых из проведенных исследований были получены эмпирические данные, подтверждающие его связь с преступностью. До настоящего времени, однако, не было получено свидетельств того, что насилие и XYY-феномен идут рука об руку. На основании обстоятельного обзора мировой литературы Джарвик, Клодин и Мацуяма (Jarvik, Klodin & Matsuyama, 1973) пришли к выводу, что число лиц с XYY-синдромом составляет 0,11–0,14 % от общей популяции, среди психически больных людей с этим синдромом значительно больше — от 0,13 до 0,20 %. Однако в криминальной популяции, по данным Jarvik, XYY-феномен встречается в 1,9 % случаев. В работе Jarvik проанализирована информация, полученная в двадцати шести исследованиях, включающих 5066 криминальных субъектов. Число лиц с XYY-синдромом, составляющее 1,9 %, представляет, однако, лишь очень малую часть осужденных и только незначительную долю насилия в нашем обществе. В другом исследовании заключенные с XYY-аномалией, как выяснилось, совершили меньше насильственных преступлений, чем заключенные из группы с «нормальной» конфигурацией хромосом (Price & Whatmore, 1967). Подавляющее большинство заключенных с XYY-синдромом были осуждены за преступления против собственности.

С 1889 по 1970 год в США состоялось всего лишь пятнадцать судебных процессов, на которых эпилепсия была использована защитой подсудимых, которые обвинялись в совершении преднамеренного или неумышленного убийства и других насильственных антисоциальных действий (Delgado-Escueta, Mattson & King, 1981). Однако в 1970-х годах исследователи в области медицины предположили, что между эпилепсией и насильственным поведением существует причинная связь (Goldstein, 1974; Pincus, 1980). Следствием этой предполагаемой связи явились поспешные решения в плане пониженной ответственности и использования психического заболевания защитой, начиная с 1977 года. Предполагаем, что лица, страдающие этим заболеванием, склонны к неконтролируемым вспышкам насилия и деструктивности. Однако имеющиеся данные исследований не подтверждают какой-либо связи между насильственным поведением и эпилепсией в общем и психомоторной эпилепсией в частности (Valenstein, 1973; Blumer, 1976).

Хотя гневное, раздражительное поведение в интервалах между приступами обычно бывает характерно для лиц, страдающих хронической височной эпилепсией, они редко причиняют физический ущерб другим людям (Blumer, 1976). В редких случаях насильственные действия могут совершаться во время состояний спутанного сознания, которое наступает непосредственно после эпилептического припадка, если индивид был спровоцирован. Во время такой кратковременной яростной атаки индивид, по-видимому, утрачивает самоконтроль и может даже уничтожить что-нибудь из мебели или какие-либо другие вещи или ударить кого-то из членов семьи. Действительные физические повреждения причиняются нечасто, и криминальные действия совершаются редко. Более того, остается не ясным, совершается ли агрессия вследствие самого припадка, по причине связанного с ним повреждения мозга, которое часто сопровождается психомоторной судорожной активностью, или же независимо от самого припадка (Hetberg & Fenwick, 1988). Имеющиеся свидетельства (например, Wong, Lumsden, Fenton & Fenwick, 1994) указывают на то, что если насильственные действия совершаются во время припадка, то они, вероятно, обусловлены устойчивым долговременным паттерном реагирования индивида и не связаны непосредственно с самим припадком.

В этой главе мы рассмотрели основные психологические подходы к агрессии и насилию. Ответы на вопрос о том, что может быть сделано в плане редуцирования агрессии и насильственных преступлений, основываются, в конечном счете, на нашем понимании природы человека. Если считать, что агрессия является врожденной и представляет часть нашего эволюционного наследия, как полагают сторонники психоаналитического и этологического подхода, то приходится делать вывод о том, что агрессия — неизбежная часть нашей жизни и мало что может быть сделано для того, чтобы изменить этот базовый ингредиент человеческой природы. Ключи к редуцированию агрессии следует искать в поведении животных. Если же, с другой стороны, мы полагаем, что человеческая агрессия является приобретенной, то ключевыми становятся принципы человеческого научения и мышления, и в таком случае допускается возможность изменять усвоенное поведение с целью улучшения человеческого рода. Это различение между двумя точками зрения было несколько упрощенным, но большинство современных теорий агрессии относится к одному из этих двух направлений. В настоящий момент подход с точки зрения научения находит значительно больше эмпирических подтверждений, чем концепция врожденной агрессии. Когнитивные факторы особенно важны для объяснения человеческой агрессии.

Однако по мере публикации все новых и новых исследований концепция научения становится все более сложной, и должны учитываться дополнительные факторы. Во-первых, как утверждает Берковиц (Berkovitz, 1989), физиологическое возбуждение играет главную роль в агрессивном и насильственном поведении. Высокие уровни возбуждения в определенных ситуациях, по-видимому, облегчают агрессивное поведение. Возбуждение крайнего уровня, по-видимому, интерферирует с нашим самоосознанием и внутренним самоконтролем, делая нас более подверженными воздействиям среды и обусловливая бездумное или привычное поведение. В связи с этим возникают серьезные вопросы относительно значимости высшей меры наказания или пожизненного заключения как средств сдерживания насильственных преступлений.

В этой главе рассматривались также различные типы агрессивного поведения. Открытые и скрытые формы агрессии должны приниматься во внимание при любом обсуждении преступности. Открытые агрессоры чаще совершают как насильственные преступления, так и преступления против собственности (экономические), в то время как скрытые агрессоры более склонны совершать преступления против собственности, особенно связанные с профессиональной деятельностью. И хотя традиционная «мудрость» гласит, что мальчики более склонны к агрессивному поведению, имеющиеся данные говорят о том, что и девочки с не меньшей вероятностью могут совершать разного рода агрессивные действия.

Ситуационные и нейрофизиологические факторы также могут оказывать значительные влияния на агрессивное поведение. Агрессивные стимулы, толпа, загрязненная атмосфера, температура, запахи и патология центральной нервной системы — все это может способствовать проявлению агрессии и насильственному поведению. Сторонники концепции социального научения также отмечают, что масс-медиа и демонстрируемые ими модели играют немалую роль в формировании наших установок, ценностей и общих впечатлений относительно насилия. Установки, убеждения и мысли начинают все больше выступать в качестве когнитивных процессов, играющих ведущую роль в объяснении криминального поведения. Оперантное и классическое обусловливание сохраняют свою значимость, но они оказываются неадекватными при объяснении многих сложных и запуганных случаев криминального поведения.

Мы заканчиваем главу коротким и емким высказыванием Роуэлла Хуэсманна, который на основании проведенного им обзора литературы заключает: «Ни один каузальный фактор сам по себе не объясняет больше, чем малую долю индивидуальных различий» (1997, р. 70). Он спешит добавить, однако, что «раннее научение и социализация играют ключевую роль в развитии привычной агрессии» (1997, р. 70).

Если учесть, что телевизионные новости и развлекательные программы — довольно точные барометры заинтересованности публики, становится очевидным, что насилие и убийство — одна из самых интересных тем: как и секс, она хорошо продается. Обычно, чем изощреннее, чудовищнее и гнуснее убийство, тем больше о нем пишут в газетах, выпускают книг, снимают телевизионных сериалов и фильмов. Среди самых популярных преступлений — неординарные серийные убийства и так называемые убийства без явного мотива. Между тем в масштабе страны убийства составляют всего 1–2 % особо опасных преступлений, о которых сообщает ФБР и другие источники официальной статистики. В 1999 году в США произошло 15 533 убийства (ФБР, 2000). Если взять процентное соотношение всех типов преступлений, то на убийства придется всего 0,2 % общего количества правонарушений. Кроме того, в подавляющем большинстве убийств очень мало таинственного и совсем нет интриги. Чаще всего убийства совершают разгневанные друзья или приятели жертвы, супруги и знакомые.

Непропорционально большое внимание, уделяемое в прессе убийствам, можно объяснить по-разному. С одной стороны, в качестве параллели можно привести привлекательность всего оккультного, таинственного и мрачного. Мы с интересом смотрим и читаем научную фантастику, смотрим фильмы ужасов и читаем истории про дома с привидениями. Пожалуй, мы нуждаемся в некоторой доле возбуждения и страха, иначе наша жизнь будет слишком уж простой и скучной. Психологи давно поняли, что новизна вызывает возбуждение, волнение и прерывает однообразие и монотонность жизни (Berlyne, 1960). Потребность человека в стимуляции — которая, у некоторых людей (экстравертов) больше, чем у других (интровертов), — отчасти объясняет привлекательность «американских горок», прыжков с парашютом, автомобильных гонок, прыжков на «тарзанках» и азартных игр. Люди того же экстравертного типа любят смотреть фильмы про вампиров, оборотней, маньяков или про пыточные камеры, а для некоторых людей, не желающих непосредственно сталкиваться с такого рода раздражителями, это служит источником косвенного удовольствия. Так или иначе все это придает жизни пикантность.

То, что убийства хорошо продаются, легко объяснить. Человек от природы любопытен и испытывает интерес к исследованиям, а изучение чего-то нового всегда волнует и возбуждает. Проявляя любопытство, человек или животное преследует одну цель — приспособиться к окружающей среде (Butler, 1954). Человек или животное изучает новую ситуацию, чтобы удовлетворить свое любопытство, теоретически считающееся имманентной психологической потребностью, и в процессе получения информации приспосабливается к новой ситуации. Любопытство к убийствам подготавливает нас к возможности того, что подобное могло бы случиться и с нами. Когда мы читаем о разных и, по всей видимости, иррациональных убийствах, это помогает нам идентифицировать сигнал опасности. Информация о подобных случаях может научить нас распознавать, кто убивает, а кто оказывается убитым и при каких обстоятельствах.

Однако если мы постоянно видим жестокость и убийства, то «приобретаем иммунитет» к ужасам. Многие авторы, пишущие на социальные темы, выдвигали убедительные аргументы в пользу того, что западная цивилизация пресытилась жестокостями и бесчеловечным поведением. Постоянные криминальные репортажи и детективные истории в средствах массовой информации делают человека нечутким к страданиям, при этом такие репортажи и передачи своим частым появлением создают впечатление того, что убийство и жестокость — нормальное и вполне обычное жизненное явление, и зрителю кажется, что убийства в действительности происходят часто. Этот феномен социальные психологи назвали эвристическим наличием (availability heuristic). Эвристика описывает когнитивные приемы, с помощью которых человек может быстро делать рациональные выводы об окружающем мире. Когда в новостях показывают красочные и пугающие репортажи о насильственных преступлениях, вполне вероятно, что человек запомнит наиболее яркие детали и будет в дальнейшем сверяться с ними. Когда человек впоследствии думает о насилии, то вспоминает наиболее яркие и страшные картины, и его страх перед жестокостью усиливается, а в сознании сам инцидент приобретает новый угрожающий масштаб.

В этой главе мы не будем детально рассуждать о том, почему нас привлекают рассказы об убийстве и жестокости, и не станем рассматривать последствия длительного воздействия криминальных репортажей. Мы поговорим об особо опасных преступниках. Наши размышления о преступности пригодятся нам, если мы рассмотрим человека как часть общества, которое испытывает неумеренную потребность в стимуляции и стремится узнать побольше о деталях преступления. Когда такой человек нечувствителен к страданиям и начинает сам стремиться к возбуждению, мучая и убивая, то в обществе возникает еще одна социальная проблема. Психология, как мы увидим в этой главе, предлагает некоторые варианты понимания и разрешения этой проблемы.

Определив основные термины, мы исследуем ситуативные факторы и факторы личностной предрасположенности, которые всегда имеют место, если речь идет об убийстве и преступном нападении, и начнем с данных, собранных социологами. Мы должны подчеркнуть, что приводим статистические данные лишь для того, чтобы дать представление о распространенности и социологических коррелятах преступлений, связанных с насилием. Затем мы более подробно опишем насилие в семье.

До сих пор в нашей книге теоретические темы рассматривались поверхностно и без привязки к конкретным преступлениям. Начиная с этой главы, мы свяжем описанные ранее теории и концепции с конкретными проявлениями преступного поведения.

В соответствии с цифрами, постоянно подтверждающимися в социологической литературе по криминологии, в подавляющем большинстве убийств, произошедших в США, так или иначе замешаны афроамериканцы. Такой паттерн наблюдается в течение многих десятилетий. Вольфганг (Wolfgang, 1958, 1961) изучил 588 убийств, о которых сообщалось в Филадельфии с 1948 по 1952 год, и обнаружил, что около 73 % преступников и 75 % жертв были афроамериканцами. Более того, в 94 % всех указанных случаев афроамериканцы убивали афроамериканцев или белые убивали белых; все это указывает на то, что большинство убийств носило внутрирасовый характер. Слово внутрирасовый означает, что преступники совершают преступления против людей своей собственной расы; тогда как межрасовый означает, что преступники совершают преступления против представителей другой расы. Последние данные показывают, что с 1999 года эта тенденция по-прежнему сохраняется: 93 % жертв-афроамериканцев убили афроамериканцы, а 83 % жертв-белых погибло от рук белых преступников (ФБР, 2000).

Как отмечалось в начале этого раздела, многочисленные исследования за прошедшие три десятилетия последовательно говорят о преобладании среди преступников афроамериканцев и о внутрирасовой природе убийства. Большинство этих исследований посвящено разным географическим областям, в особенности городам. По результатам общенационального исследования, Ридел, Зан и Мок (Riedel, Zahn and Mock, 1985) сообщают, что по-прежнему по меньшей мере в 50 % всех убийств преступниками являются афроамериканцы и что в целом убийства, как правило, бывают внутрирасовыми.

Ричард Блок в течение десяти лет проводил исследование преступности в Чикаго между 1965 и 1974 годами (Block, 1977) и обнаружил, что количество убийств возросло более чем в два раза, а расовое распределение изменилось очень незначительно. В 1965 году 78 % всех преступников и 72 % жертв убийств составляли афроамериканцы; в 1974 году эти цифры составляли 78 и 70 % соответственно. В 1965 году 90 % жертв убийств и преступников были представителями одной и той же расы; для сравнения, в 1974 году уровень внутрирасовых инцидентов составлял 88 %.

Афроамериканцы составляют около 12 % населения США, при этом на их долю приходится свыше 50 % арестов за преступления, связанные с насилием. Около 50 % арестованных за убийство и около 40 % арестованных за жестокое нападение афроамериканцы (ФБР, 2000). В целом около 40 % заключенных местных тюрем и около 50 % заключенных государственных и федеральных тюрем — афроамериканцы. Выходцы из Латинской Америки составляют около 6 % населения США, и на них приходится около 12 % всех арестов за жестокие преступления. Тем не менее испаноамериканцы составляют только около 1 % арестованных за убийства. Кроме того, выходцы из Латинской Америки составляют лишь около 7 % заключенных в тюрьмах штатов и федеральных тюрем.

В настоящее время убийство является основной причиной смерти афроамериканцев как мужчин, так и женщин — в возрасте от 15 до 34 лет (Hammond and Yung, 1993; Humphrey and Palmer, 1987). Наибольшей опасности подвергаются афроамериканцы с низким социально-экономическим статусом, живущие в центрах больших городов. Данные последних лет (ФБР, 2000) указывают, что в национальном масштабе мужчины-афроамериканцы имеют 1 из 40 шансов стать жертвой убийства. Вероятность белых мужчин оказаться в такой же ситуации составляет 1 из 280. Афроамериканские женщины имеют 1 из 199 шансов стать жертвой убийства, а у белых женщин вероятность стать жертвой составляет 1 из 794.

Очевидно, эти цифры отражают различного рода социальное неравенство, в том числе неравенство возможностей, всяческие формы расизма, дискриминацию в тюрьмах. Например, схожий паттерн существует у канадских и американских индейцев. В то время как канадские индейцы составляют только 3–3,5 % всего населения в Канале, их доля среди заключенных в тюрьмах страны 9 % (Hartnagel, 1987). В прериях и северных районах, где население канадских индейцев выше, они составляют свыше 40 % населения тюрем и пенитенциарных заведений. В таблице дано неравенство в расовом и этническом распределении в местных изоляторах временного содержания (не тюрьмах) США, хотя в таблице не разграничиваются категории преступлений. Важный аспект таблицы — пропорция представителей различных расовых и этнических групп, оказавшихся за решеткой, на 100 000 жителей этой группы, живущих в США. Видно, что афроамериканцев среди заключенных непропорционально много, за ними следуют испаноамериканцы и американские индейцы.

Уровень убийств среди американских индейцев (потомков индейцев, эскимосов или алеутов) вдвое превышает показатели по убийствам среди белых, но не так высок, как у афроамериканцев (Bachman, 1992). В социологической литературе встречается много объяснений неравномерного представительства рас в статистике преступности. Бахман в своем исследовании обнаружила интересную закономерность: среди американцев самый высокий уровень самоубийств наблюдается у американских индейцев, а самый низкий — у афроамериканцев. Бахман считает, что американские индейцы живут в субкультуре, которая терпимо относится как к внешним формам насилия (убийства), так и к внутренним (суицид). Следует отметить, что среди американских индейцев и количество жертв насильственных преступлений намного выше, чем в других американских расовых и этнических подгруппах, он превышает средний уровень по стране более чем в два раза (Greenfeld and Smith, 1999). Более того, индейцы американского происхождения чаще, чем представители других рас, претерпевают насилие со стороны представителей чужой расы (межрасовое насилие) (Chaiken, 1999).

Между убийствами и гендерными характеристиками существует устойчивая взаимозависимость. Вольфганг (Wolfgang, 1958) отмечал, что 82 % убийц и 76 % жертв в его филадельфийской выборке составляли мужчины. В частности, количество убийц на 100 000 человек составляло 41,7 для афроамериканских мужчин, 9,3 для афроамериканских женщин, 3,4 для белых мужчин и всего 0,4 для белых женщин. Обратите внимание, как фактор расы в значительной степени сочетается с гендерным фактором: в группе афроамериканцев-мужчин уровень убийств намного выше. В таблице отражены жертвы убийств в 1999 году и дается их распределение по полу и расе.

Данные 1999 года также отмечали, что 94 % жертв-чернокожих были убиты чернокожими преступниками и 85 % белых жертв были убиты белыми преступниками (ФБР, 2000).

Данные отчетов UCR показывают, что в число арестованных за убийство за год входят около 90 % мужчин и 10 % женщин (ФБР, 2000). Исследования в Хьюстоне (Покот, 1965), Чикаго (Voss and Hepburn, 1968; Block, 1977), Атланте (Minford et al., 1976), Северной Каролине (Humphrey and Palmer, 1987), в Манси, штат Индиана (Hewitt, 1988), Великобритании (Gibson and Klein, 1961), Израиле (Landau, Drapkin and Arad, 1974), в девяти различных американских городах (Zahn and Rickie, 1986) и в США в целом (ФБР, 2000) по-прежнему подтверждают, что мужчин-убийц в процентном соотношении гораздо больше, чем женщин-убийц. Более того, разнятся и ситуации убийств, и жертвы женщин-убийц и мужчин-убийц.

Национальная статистика из всех источников с однообразной регулярностью продолжает указывать на тот факт, что около половины всех арестованных за жестокое преступление — молодые люди в возрасте 20–29 лет. Молодые люди также чаще становятся жертвами. Например, число убийств среди молодежи (в возрасте 15–24 лет) возросло за прошедшие три десятилетия на 300 %; убийство стало второй (после смерти от несчастного случая) главной причиной смерти среди молодых людей (Lore and Schultz, 1993).

В США средний возраст убийц — около 29 лет (Riedel, Zahn and Mock, 1985). Самый высокий уровень преступности приходится на молодых афроамериканских мужчин в возрасте от 18 до 22 лет (ФБР, 2000).

Большинство преступных биографий оказываются короткими: как правило, они обрываются между поздним отрочеством и ранней зрелостью (у тех детей, чье преступное развитие ограничивается подростковым возрастом). Тем не менее некоторые подростки в дальнейшем встают на путь преступного развития и совершают ряд мелких и серьезных преступлений, уже выйдя из возраста ранней зрелости (группа детей, следующих по пути преступного развития на протяжении всей жизни).

Криминалисты давно выдвигали предположения о том, что преступления, в том числе и особо опасные, совершаются главным образом среди представителей низших социально-экономических классов. Последние исследования (см., например: Williams, 1984; Smith and Bennett, 1985; Bailey, 1984; Blau and Blau, 1982; Hawkins, 1985) также подтверждают гипотезу о том, что насилие связано с низким социальным статусом или с экономической и социальной дискриминацией.

Титтл (Tittle and Villemcz, 1977; Tittle, 1983) в своих исследованиях и комментариях оспаривает теорию и эмпирические исследования, базирующиеся на классовых различиях в уровне преступности. Титтл отмечает, что криминалисты разрабатывали свои теории и проводили исследования, опираясь на необоснованные заключения о низших слоях общества. Титтл проанализировал 35 исследований, основанных на данных анкетирования, и пришли к выводу, что предполагаемая связь между социальным классом и преступностью — миф.

Другие криминологи считают, что отвергать такую взаимосвязь преждевременно. Брейтуэйт (Braithwaite, 1981) проанализировал свыше сотни исследований и не согласился с заключениями Титтла, найдя аргументы в поддержку того, что представители низшего класса совершают больше преступлений, чем представители других классов. Эллиотт, Эйджтон и Хейзинга, проанализировав данные опросов молодежи, указали, насколько важно разграничить серьезные преступления против людей и собственности и несерьезные проступки. Они отметили, что молодые представители низших слоев общества чаще совершают серьезные преступления или оказываются их участниками, чем другие молодые люди.

Торнберри и Фарнуорт (Thornberry and Farnworth, 1982) предлагают ориентироваться не на социальный класс, а на социальный статус (social status). Социальный статус самого человека, как они считают, связан с преступной деятельностью сильнее, чем социальный класс его семьи. Используя данные исследования коэффициента рождаемости, они обнаружили мало классовых различий в преступной деятельности молодежи. Тем не менее люди с низким социальным статусом, став взрослыми, принимали участие в преступной деятельности значительно чаще.

В настоящее время взаимосвязь между социально-экономической позицией в обществе и жестоким поведением взрослого (за исключением беловоротничковых или профессиональных преступлений) представляется несомненной, однако остается неясным, что именно эта взаимосвязь означает. Взаимосвязь между преступлением и бедностью сложна и в ней задействованы тысячи самых разных факторов.

До последнего десятилетия работы ученых и психологов последовательно указывали на то, что по крайней мере в 2/3 всех случаев убийств преступник и жертва были хорошо друг с другом знакомы (Wolfgang, 1958; Bullock, 1955; Svalastoga, 1956; Driver, 1961; Hepburn and Voss, 1970; Wong and Singer, 1973). По данным Вольфганга, жертва и преступник не знали друг друга лишь приблизительно в 14 % случаев. В чикагском исследовании Хепберн и Восс (Hepburn and Voss, 1970) приводили данные, согласно которым процент случаев, когда убийца и жертва были не знакомы между собой, оказался чуть выше — 19 %.

Недавняя статистика UCR (ФБР, 2000) показывает, что приблизительно половина жертв убийц в 1999 году были или в родстве с преступником (14 %), или знакомы с ним (34 %). 12 % преступников считались незнакомыми людьми.

Чаще всего убивают при помощи пистолета или ножа, однако такой выбор подвержен некоторому влиянию пола, расы, географических факторов и пр. Например, в Филадельфии в начале 1950-х годов жертву чаще всего закалывали ножом (Wolfgang, 1958), тогда как в Чикаго в 1960-е годы и в начале 1970-х в жертву обычно стреляли (Hepburn and Voss, 1970; Block, 1977). Позднее в Чикаго количество убийств, совершаемых из огнестрельного оружия, возросло почти в три раза (Block, 1977). При этом число смертей от других видов оружия увеличилось незначительно.

Данные по стране показывают, что огнестрельное оружие использовалось более чем в 69 % случаев всех убийств между 1993 и 1997 годами (Zawitz and Strom, 2000), а ножи использовались менее чем в 10 % случаев (ФБР, 2000). В 81 % всех убийств с применением огнестрельного оружия применялось легкое огнестрельное оружие, в 6 % случаев — дробовики, в 5 % — винтовки и в 7 % — неустановленное огнестрельное оружие. Более того, в 1998 году в перестрелках были ранены 400 полицейских офицеров, 58 офицеров полиции были убиты во время схваток с преступниками (Zawitz and Strom, 2000).

В 1994 году 44 миллиона американцев владели 192 миллионами единиц огнестрельного оружия; 65 миллионов единиц составляло легкое огнестрельное оружие (Cook and Ludwig, 1997) и еще 12,5 миллионов единиц огнестрельного оружия было приобретено между мартом 1994 и ноябрем 1998 года (Управление судебной статистики, 1999). Хотя в Америке продается достаточно оружия, чтобы снабдить им всех взрослых американцев, в действительности оружием владеют только 25 % взрослых. 74 % владельцев оружия обладают одной или двумя единицами оружия. Больше всего оружия разных видов в Америке имеется у образованных людей, закончивших колледж и живущих в сельских областях и небольших городах (Cook and Ludwig, 1997). Около 14 миллионов взрослых (приблизительно 1/3 владельцев оружия) имеют его при себе для самозащиты. 2/3 тех, кто держит оружие под рукой, хранят его в автомобилях, а остальные носят с собой.

В исследованиях постоянно фигурируют и некоторые другие факторы, связанные с насильственными преступлениями.

Факторы времени. Убийства одинаково распределяются по всем 12 месяцам в году, хотя в праздники (в декабре и январе) наблюдается небольшое увеличение числа убийств, и чуть больше убийств происходит в летние месяцы. Праздники — это время, когда многие семьи собираются вместе, чтобы их отметить, и тогда межличностное напряжение и потребление алкоголя достигает максимального уровня. Чаще всего убийства происходят в выходные, особенно между 8 часами вечера в субботу и 2 часами дня в воскресенье (Wolfgang, 1958; Hepburn and Voss, 1970; Block, 1977).

Опрометчивое поведение жертв. Вольфганг также обнаружил, что около 26 % случаев убийств были спровоцированы опрометчивостью жертв, то есть жертва сама в значительной степени была виновата в своей гибели. Хепберн и Восс (1970) обнаружили, что около 38 % убийств в Чикаго, по всей видимости, были спровоцированы жертвой. Исследования действительно предполагают, что мотивы убийства преступника зачастую базируются на пустячных ссорах и домашних скандалах, в которых оба участника проявляли сильную агрессию. Вспомните феномен эскалации, описанный в предыдущей главе, когда мы отмечали, что некоторые люди стремятся отомстить за нанесенные им оскорбления и удары. Более того, словесные перебранки часто переходят в физические драки. Если не учитывать контекст, в котором они происходят, факторы опрометчивого жестокого поведения часто прискорбно тривиальны. Однако статистика преступлений из-за опрометчивости жертв меняется, так как происходит все больше убийств, жертвами которых оказываются незнакомые преступнику люди.

Алкоголь. Он постоянно фигурирует как фактор, связанный с убийством. Вольфганг сообщает, что почти в 2/3 случаев или жертва, или преступник, или и те и другие пили перед убийством спиртные напитки.

Конечно, физическому нападению посвящено не так много исследований и публикаций, как убийству, и оно не так сильно привлекает внимание общественности. И все же физическое нападение при отягчающих обстоятельствах — самый серьезный тип преступления, связанного с насилием; на его долю приходится свыше 60 % особо опасных преступлений. В среднем ежегодно происходит приблизительно миллион случаев физического нападения и свыше шестисот тысяч простых нападений. В 1999 году в США на каждые 100 000 человек приходилось 336,1 жертв физического нападения; по сравнению с 1990 годом это число снизилось на 21 %. В 1999 году самый высокий уровень физических нападений при отягчающих обстоятельствах наблюдался в июле, а самый низкий в феврале: примерно семь из каждой тысячи жертв — жертвы простого нападения. Более того, каждый год людям наносится около 240 000 несмертельных огнестрельных ранений и на каждое смертельное ранение приходится от 4 до 6 опасных, но не смертельных ранений (ФБР, 2000).

Около 40 % арестованных за убийство, физическое нападение при отягчающих обстоятельствах или простое нападение составляют афроамериканцы. Как и убийства, нападения в подавляющем большинстве случаев происходят между представителями одной расы (Dunn, 1976; Block, 1977; ФБР, 2000).

Жертва и преступник знают друг друга или состоят в родстве по крайней мере в 50 % случаев нападения (данные Министерства юстиции США, 1988, 1989; ФБР, 1997). Как и можно было ожидать, огнестрельное оружие при нападении используется значительно реже, чем при убийстве. В своем чикагском исследовании Блок (Block, 1977) обнаружил, что во время нападения чаще всего использовались руки, кулаки или ноги. Данн (1976) обнаружил схожие результаты в проекте, осуществленном в округе Вестчестер, штат Нью-Йорк. В 1996 году 34 % физических нападений были совершены тупыми предметами или опасным оружием (ФБР, 1997). Оружие наподобие рук, кулаков или ног использовалось в 26 % нападений, огнестрельное оружие — в 22 % случаев, а ножи или режущие инструменты — в 18 % случаев.

Около половины арестованных за нападение были молодые люди. Подавляющее большинство составляли преступники моложе 25 лет. Кроме того, мужчины по числу арестов за нападения превосходят женщин в пропорции 7 к 1. Из 15,4 миллиона студентов колледжей в 1995 году около полутора миллионов были замешаны в особо опасных преступлениях (Greenfeld, 1998). Физическое нападение при отягчающих обстоятельствах — самая распространенная форма преступлений, связанных с насилием, в кампусах колледжей; оно составляет 28 % всех преступлений, за ним следуют грабеж (12 %) и изнасилования (9 %) (Seymour, 2000). Около 87 % насильственных преступлений, совершаемых студентами колледжей, происходят вне кампуса. Около 1/3 связанных с насилием столкновений с участием студентов колледжей происходили в состоянии алкогольного опьянения.

Насилие в семье (его еще называют домашним насилием) — это любое нападение, избиение и сексуальные оскорбления или преступление, которое приводит к ранению или смерти члена семьи от рук другого человека, проживающего совместно с ним (Wallace and Seymour, 2001). Более того, насилие в семье это «постоянно подрывающее силы переживание в доме физического, психологического или сексуального оскорбления, связанного с усилением изоляции от внешнего мира и ограничением личной свободы и доступа к средствам жизни» (Wallace and Seymour, 2001, ch. 10, p. 4). Приблизительно одно из каждых пяти убийств и непредумышленных убийств в США включает убийство одного члена семьи другим, а большинство убийств (приблизительно 50 % такого рода преступлений) — убийство супруга или супруги. Схожая статистика была также приведена в Канаде (Silverman and Mulkhergee, 1987). Убийства в семье составляют около 45 % всех убийств в Англии и Уэльсе (Home Office, 1986; d’Orban and O’Connor, 1989). Плохо исследовано такое насилие в семье, после которого происходит расширенное самоубийство, когда члены семьи убивают других родственников и затем кончают с собой. Одна из причин такого невнимания заключается в том, что убийства с последующим самоубийством происходят относительно редко, на них приходится менее 2 % всех убийств. Как постоянно показывают исследования, высокая пропорция убийств с последующими самоубийствами (как правило, намного больше 50 %) включает убийство супругов или зачастую бывших супругов.

Исследование случаев насилия в семьях афроамериканцев во многом оказалось далеким от реальности (Plass, 1993). Факты, однако, показывают, что насилие в афроамериканской семье схоже с насилием в белых семьях, за исключением того, что уровень его в семьях афроамериканцев значительно выше. «Как и в случаях всех типов убийства, афроамериканцы становятся жертвами насилия от рук членов семьи гораздо чаше, чем представители всех других групп в США» (Mercy and Sulzman, 1989). Приблизительно в 7 % случаев преступников арестовывают за простые нападения или нападения на членов семьи при отягчающих обстоятельствах (Министерство юстиции США, 1989). Хотя такую официальную статистику, к сожалению, нельзя считать полной, в ней четко просматривается значительная доля семейного насилия.

В 1962 году, когда опубликовали статью «Синдром жестокого обращения с ребенком», началась новая эра в исследованиях на тему семейного насилия. В этой статье приводились свидетельства того, что у детей, которых, по всей видимости, систематически избивали родители, обнаруживались повторяющиеся множественные переломы костей. Эта статья способствовала тому, что постепенно обнаружились серьезные нарушения в воспитании и насилие в отношении детей. Конечно, причиной того, что общество и ученые стали по-новому смотреть на жестокость в отношении детей, стала не только эта статья. В 1960-х годах резко возросло массовое и влиятельное движение за благополучие детей, и это движение привлекло внимание публики и профессионалов к положению детей, с которыми жестоко обращаются или воспитанием которых пренебрегают.

В начале 1970-х годов движение женщин оказало очень серьезное влияние на выявление фактов избиения жен и вскоре после этого привлекло внимание к насилию в браке. Движение, начавшееся в русле борьбы за права женщин, вскоре получило поддержку как проблема законодательства и правопорядка (Pleck, 1989). Женское движение привело к тому, что в правительстве приняли новые законодательные акты, ужесточавшие наказания за избиение женщин, расширились гражданские методы борьбы с жестоким обращением с женщинами, и в результате женщинам-жертвам стало легче выдвигать обвинения против нападающих (Pleck, 1989). В 1980-е годы общество признало существование некоторых других типов семейного насилия — от насилия над братьями и сестрами до насилия взрослых детей по отношению к пожилым родителям, — и эти нарушения стали изучать на практике. Итак, насилие в семье — это жестокое обращение супруга или сексуального партнера, насилие в отношении ребенка, братьев и сестер, оскорбление пожилых членов семьи и насилие детей по отношению к родителям. В настоящее время лучше всего изучена область жестокого обращения с детьми, в этой сфере появились серьезные теоретические разработки и проведено множество новых исследований (Finkelhor and Lewis, 1988). Проблема жестокого обращения с детьми широко обсуждалась в прессе. Национальные опросы показали, что в 1976 году только 10 % всего населения страны считали жестокое обращение с детьми серьезной проблемой, однако уже в 1983 году так думали уже свыше 90 % населения (Wolfe, 1985).

Тем не менее, несмотря на общественный интерес и озабоченность темой насилия в семье, мы по-прежнему очень мало о нем знаем. Систематические исследования насилия в семье — тема новая и зачастую недостаточно разработанная учеными. Даже определения, термины и понятия здесь чрезвычайно расплывчаты, двусмысленны и применяются непоследовательно, так что данные исследований не всегда можно сравнить, обобщить и опираться на них в дальнейшем (Weis, 1989). Например, неясно, что мы должны понимать под насилием в семье. Остается непонятным, нужно ли считать насилием словесные угрозы, крик, оскорбления, агрессивные жесты, запугивания или избиение или только серьезные физические формы насилия — удары, ножевые ранения, стычки, стрельбу и поджоги. Исследования, проводившиеся в 1960-х и 1970-х годах, например, показали, что от 84 до 97 % всех родителей так или иначе применяли в процессе воспитания детей физическое наказание (Gelles, 1982). Конечно, мы не можем сделать вывод о том, что 90 % американских родителей в это время жестоко обращались со своими детьми. Скорее, такой высокий показатель уровня телесных наказаний был вызван укоренившимся традиционным представлением о том, что редкое применение физического наказания полезно для воспитания ребенка. Хотя эта традиция в наше время меняется и родители нечасто наказывают детей физически или не наказывают их вообще, все же остается много противоречий во взглядах: например, можно ли считать родительские шлепки и подзатыльники насилием или нет.

Также неясно, чем термин «насилие» отличается от оскорбления, плохого обращения, пренебрежения, эмоциональной и социальной депривации. Как отмечал Жилье (Gelles, 1982), термин «синдром жестокого обращения с ребенком» (battered child syndrome) быстро сменился терминами «насилие над детьми», «пренебрежение воспитанием детей» и «плохое обращение с детьми». Кемпе и его помощники определяли жестокое обращение с детьми только как физическое насилие, однако сюда относятся и другие виды поведения и проступков родителей и воспитателей. Более того, остается неясным, каких родственников и близких людей нужно включить в список, когда мы говорим о насилии в семье. Нужно ли причислять к членам семьи любовников, близких друзей супругов, дальних родственников, бывших и разведенных супругов? Итак, при изучении насилия в семье возникают проблемы с терминологией, так как термины определяются по-разному и зачастую нечетко — например, в выборку включаются разные члены семьи, — и поэтому трудно сравнить данные различных исследований и сделать достоверные выводы. Кроме того, каждое исследование собирает данные из разных источников и часто применяет различные процедуры и методологию для классификации и анализа данных.

Для наших целей мы разделим все вопросы, связанные с насилием в семье, на четыре основные группы:

1. Насколько распространено насилие в семьях?

2. Каковы самые распространенные характеристики (или корреляты) преступника и жертвы?

3. Есть ли существенные различия между насилием в семье и другими видами насилия (например, уличным насилием)?

4. В чем причины семейного насилия?

Мы проанализируем исследования в этих четырех областях с учетом уже упомянутых нами основных трудностей определения, выборки и методологии.

Необычный, но серьезный тип насилия над детьми называется синдром Мюнхгаузена (Munchausen syndrome). Синдром Мюнхгаузена — это форма насилия над детьми, при которой один из родителей (обычно мать) или оба родителя постоянно и часто показывают ребенка врачу, при этом фальсифицируя симптомы или непосредственно создавая их (Murray, 1997). Синдром Мюнхгаузена сам по себе — хроническое и упорное стремление к медицинскому лечению некоего сочетания симптомов, при этом взрослый или фальсифицирует эти симптомы, или сознательно причиняет ребенку вред (Murray, 1997). Случаи синдрома Мюнхгаузена обнаруживаются в семьях всех социально-экономических уровней (Pearl, 1995), а жертвы чаще всего — дети от младенцев до восьми лет (Jones et al., 1986). Жертвами могут оказаться дети как мужского, так и женского пола. В большинстве случаев (около 98 % всех случаев) преступные родители — матери, а отец зачастую даже не знает, что происходит. Среди жертв, по-видимому, нет гендерных предпочтений, так как дети мужского и женского пола представлены в равном количестве.

Очень часто преступная мать хорошо разбирается в медицине, может выдумать симптомы и уже имеет опыт симуляции болезней, а может быть, и сама профессионал в медицине. Кроме того, мать в таких случаях, как правило, очень внимательна к ребенку и неохотно расстается с ним на время медицинского осмотра или лечения. Еще один важный симптом синдрома Мюнхгаузена — ситуация, когда ребенок болеет, не реагируя на лекарства, или его болезнь приобретает форму хронической, становится постоянной, загадочной и необъяснимой. Еще один симптом синдрома Мюнхгаузена проявляется в серии физических или лабораторных данных, которые очень необычны, не соответствуют медицинской истории и физически или клинически невозможны. В крайних случаях бывает, что кто-то из родителей заставляет ребенка голодать, отец или мать душит ребенка, наносят вагинальные или ректальные повреждения, чтобы вызвать кровотечение, иногда родители добавляют жир в стул ребенка, чтобы анализы показали патологию, или мать время от времени добавляет свою кровь в мочу ребенка или вводит ему внутривенно в кровь какое-то вещество перед анализом в лаборатории (Murray, 1997; Pearl, 1995). Крайние формы подобного насилия, конечно, ведут к серьезной травме или даже смерти. К сожалению, распространенность или частота синдрома Мюнгхаузена в наше время неизвестны, вероятно, это происходит из-за того, что трудно распознать сфабрикованные болезни и отличить их от настоящих.

Насилие между братьями и сестрами считается самой распространенной формой внутрисемейного насилия, но мы знаем о ней очень мало (Gelles, 1982; Ohlin and Tonry, 1989). В то время как профессионалы признают существование внутрисемейного насилия родителя по отношению к ребенку или супруга по отношению к супруге, они по-прежнему с трудом замечают наличие насилия и жестокости в отношениях братьев и сестер. Штейнмец (Steinmctz, 1981) указывает, что 2/3 братьев и сестер-подростков в выборках семей, которые она изучала, применяли для разрешения конфликтов физическое насилие. В семьях, где были только сыновья, вспышки насилия происходили чаще, чем в семьях, где были только дочери (Straus, Gelles and Steinmetz, 1980). Считается, что в США трое детей на тысячу каждый год применяли нож или пистолет против брата или сестры (Gelles, 1982). Жертвы более крайних форм насилия между братьями и сестрами, как правило, — младшие братья и сестры. Например, Ференбах и коллеги сообщали, что свыше 40 % жертв подросткового насилия — младшие братья и сестры, обычно моложе двенадцати лет.

Согласно последней статистике, по крайней мере в половине всех полных семей процветает агрессия (Hotaling and Straus, 1989). Это те семьи, которые характеризуются постоянным повторением внутрисемейной физической агрессии и насилия. Дети бьют друг друга, супруги бьют друг друга, родители бьют детей, а старшие дети — родителей. Наблюдения ученых подтверждают, что насилие, становясь основным паттерном межличностных отношений, мешает адаптации в окружающем мире и устанавливает ложные цели. Мужчины в семьях, где дети и жены подвергаются насилию, по сравнению с мужчинами из неагрессивных семей, в пять раз больше склонны агрессивно вести себя вне семьи. Аналогичный паттерн характерен и для женщин из агрессивных семей, хотя в несколько меньшей степени. Насилие между братьями и сестрами особенно распространено в тех семьях, где постоянно происходит избиение детей и супругов, что ведет к более агрессивному поведению мальчиков (Hotaling and Straus, 1989). Более того, дети из агрессивных семей чрезвычайно часто проявляют насилие вне семьи (Hotaling and Straus, 1989). Эти дети также более склонны к кражам, у них чаще возникают трудности в школе, их чаще задерживает полиция (Hotaling and Straus, 1989). Поскольку подавляющее большинство исследований на эту тему корреляционные, невозможно определить основную причину этого явления. Трудно сказать, что является главным в этом хитросплетении взаимосвязанных переменных. Однако совершенно ясно, что члены агрессивных семей проявляют насилие и бывают асоциальны в различных ситуациях — и по отношению к своим домочадцам, и по отношению к обществу в целом. Они могут демонстрировать такие поведенческие паттерны в течение всей жизни.

Иногда в учебной и популярной литературе встречаются утверждения, что и агрессивные родители, и агрессивные супруги были в детстве жертвами семейного насилия (Megargee, 1982). Исследователи предполагают, что преступники, проявляющие наиболее жестокие формы насилия, подвергались в детстве более тяжелой физической и психологической агрессии по сравнению с обычными преступниками (Hamalainen and Haapasalo, 1996). Человек становится агрессивным, поскольку сам подвергался агрессии, — на таком мнении основана гипотеза о порочном круге насилия. Однако последствия совершаемой над детьми физической агрессии не столь просты и очевидны, как хотят нас убедить в этом многие публикации (Garbarino, 1989). Работы, подтверждающие гипотезу порочного круга насилия, редко опираются на эмпирические данные (Gelles, 1982; Pagelov, 1989). Когда эти данные приводятся на основании даже небольшого числа практических случаев, то корреляции оказываются маргинальными или, в лучшем случае, умеренными. Большинство публикаций, однако, страдают от эффекта «Буки и Бяки». Эффект «Буки и Бяки» (woozle effect) — термин, который впервые появился в сказке о Винни-Пухе, а затем был одобрен и принят Хотоном (Hougton, 1979): он выражает тенденцию авторов одного исследования использовать данные или выводы другого исследования без учета характерной проблематики и необходимых методологических ограничений первого исследования (Gelles, 1982). Например, проводится исследование признаний мужей, которые избивают своих жен (суд обязал их посетить специальный семинар для агрессивных мужей, проводимый в городе Эпле, штат Висконсин). Многие из этих людей, возможно опасаясь социальных санкций и юридического преследования и надеясь сгладить свою вину, заявляют, что они были жертвами насилия в детстве. Поскольку в исследовании не использовались контрольные группы (неагрессивные мужья), а рассматриваемые примеры были нерепрезентативными (все судебные дела рассматривались в пределах одного географического и культурного ареала), исследователи делают весьма сдержанные и предварительные выводы, подчеркивая ограниченную обоснованность своих результатов. Эффект «Буки и Бяки» возникает, когда другие авторы или исследователи, не принимая в расчет ограниченности полученных результатов, используют эти весьма фрагментарные и предварительные работы в качестве окончательного доказательства, подтверждающего гипотезу порочного круга насилия.

Иными словами, порочный круг насилия и дальнейшие последствия агрессии и отсутствия заботы родителей в детстве не имеют достаточных документальных подтверждений, а разнообразие форм человеческого бытия не предполагает простых причин наследственных отношений между дурным обращением, которому человек подвергался в детстве, и его последующим поведением (Garbarino, 1989). Во многих случаях избиение родителями детей имеет совершенно другие последствия. Многие жертвы насилия в детстве осознают его большую психологическую и социальную цену и поэтому становятся менее склонны к агрессивным действиям в семье, чем их супруги, не подвергавшиеся в детстве семейному насилию. Гарбарино (Garbarino, 1989, р. 222), например, пишет: «Многие люди, возможно большинство, ставшие в детстве жертвами семейной агрессии, тяжело переживают ее и не повторяют эти паттерны в воспитании собственных детей».

Другое традиционное убеждение заключается в том, что избиваемые жены позволяют себя избивать (Frieze and Browne, 1989). Другие полагают, что жертвы супружеской агрессии — это мазохисты, сознательно и бессознательно вызывающие по отношению к себе акты насилия (Megargee, 1982). Хотя те же люди считают жен, которых бьют мужья, личностями с низкой самооценкой, очень пассивными, зависимыми от мужей, забитыми женщинами, для которых сохранение брака важнее их собственной безопасности (Megargee, 1982).

Избивающие своих жен мужья описываются как чрезвычайно властные и беспричинно ревнивые люди, относящиеся к своим супругам как к собственности, которой домогаются другие мужчины. Такое описание позволяет другим авторам сделать предположение о неадекватности, некомпетентности и низкой самооценке таких агрессивных мужей, видящих во всем угрозу своему мужскому началу (маскулинности). Кристин Рэш исследовала 155 супружеских убийств во Флориде, произошедших с 1980 по 1986 год. Она смогла определить несколько мотивов этих убийств: наиболее частым оказался мотив, связанный с собственническим инстинктом. Вот список этих мотивов в процентном отношении:

• Собственнический инстинкт 48,9 %

• Самозащита 15,5 %

• Насилие со стороны жертвы 2,6 %

• Невозможность найти аргументы в споре 20,7 %

• Другие мотивы 9,7 %

• Неизвестные мотивы 7,7 %

Агрессия в состоянии алкогольного опьянения также часто включается в клиническую картину. Мужчины, проявлявшие насилие по отношению к своим детям, оценивались психологами как некомпетентные, несдержанные личности, тяготящиеся ролью родителей и испытывающие фрустрацию от нее. Специалисты считали, что насилие одновременно по отношению к жене и к ребенку иррационально, экспрессивно, вызвано фрустрацией и чрезвычайной злобой. Некоторые профессионалы предполагали, что уличное насилие в основном является рациональным и инструментальным, в то время как семейное насилие в основном иррационально и экспрессивно (Megargee, 1982; Hotaling and Straus, 1989).

Эмпирические подтверждения этих описаний скудны, сомнительны и бессвязны. Одни исследования обнаруживают подтверждения таких корреляций, другие — нет. Несмотря на то что делались некоторые попытки определить психологические типы подвергающихся насилию жен и детей (Megargee, 1982), по-видимому, четких психологических типов агрессоров и терпящих агрессию людей не существует и, кажется, нет очевидных данных для типологии психологических характеристик как жертв агрессии, так и агрессоров. Однако результаты последних исследований по типологии кажутся перспективными: они могут помочь предотвращать насилие и преодолевать его последствия. В обширном обзоре научной литературы по этому вопросу Хольцворт-Монро и Стюарт определили три основных типа мужей, проявляющих насилие: агрессоры первого типа совершают насилие в отношении только членов семьи; агрессоры второго типа страдают от эмоциональных проблем и из-за этого проявляют агрессию к членам семьи; агрессоры третьего типа вообще агрессивны в отношении всех окружающих, а не только членов своей семьи. Первый тип по сравнению с двумя другими наиболее распространен и наименее агрессивен. Люди, принадлежащие к этому типу, склонны раскаиваться в своих поступках. Это в основном неадекватные, пассивные мужчины, зависимые от окружающих. Ко второму типу относятся депрессивные, неадекватные, эмоционально непостоянные личности, обнаруживающие патопсихологические симптомы и признаки расстройства личности. Третий тип составляют антисоциальные личности, склонные к криминалу и насилию во всех ситуациях. Они предрасположены к злоупотреблению алкоголем и агрессивны практически по отношению ко всем. Они также склонны совершать серьезные акты насилия по отношению к своим супругам.

Исследования демографических переменных пока непоследовательны и не позволяют сделать никаких выводов (Weis, 1989; Hotaling and Straus, 1989). Подвергающиеся агрессии жены и дети рассматриваются в социально-экономическом, религиозном и этническом контекстах. Даже современные гендерные исследования не обнаруживают четкой тенденции, различающей мужскую и женскую агрессию по отношению к супругам, детям или родителям.

Злоупотребление алкоголем и наркотиками, по-видимому, стимулирует семейное насилие, но не является его причиной. Агрессивные мужчины, имеющие проблемы с алкоголем и наркотиками, склонны к насилию по отношению к своим партнерам и в пьяном, и в трезвом состоянии. Однако сильно пьющие агрессивные мужья по сравнению с агрессивными мужьями, не имеющими проблем с алкоголем и наркотиками, совершают насилие и серьезные преступления по отношению к своим партнершам чаще (Frieze and Browne, 1989). Аналогичные паттерны наблюдаются у мужчин, агрессивных по отношению к своим детям. Многие используют алкоголь как оправдательный фактор, позволяющий им уменьшить вину за насилие и антисоциальные поступки и избежать юридических санкций в полной мере. Бэбкок, Вальц, Якобсон и Готтман (Babcock, Waltz, Jacobson and Gottman, 1993) в одном весьма перспективном исследовании изучали взаимоотношение супружеской власти, межличностных стратегий и коммуникативных навыков для прогнозирования супружеского насилия. Они утверждают, что мужья, не способные достичь своих целей путем переговоров или вообще с помощью коммуникативных навыков, более склонны прибегать к физической агрессии — толчкам, пощечинам, избиению, — чтобы достичь своих целей. Это особенно характерно для тех случаев, когда жены вербально более компетентны, более образованны или имеют лучшую работу, чем их мужья. Например, недавние исследования предполагают, что жены, имеющие работу, более высокую по статусу, чем у их мужей, испытывают большую опасность подвергнуться насилию по сравнению с женами, профессионально равными своим мужьям (Hornung, McCullough and Sugimoto, 1981). Когда мужчина унижен многочисленными разногласиями о разделении семейной власти, единственно эффективным возражением для него может стать физическая агрессия. Исследование Бэбкока и его коллег (Babcock et al., 1993, р. 47) показывает, что «…низкий коммуникативный уровень, разница в образовании и самостоятельные властные решения, принимаемые женой… связаны с мужской агрессией по отношению к супруге». Более того, мужья, агрессивные по отношению к своим женам, часто находятся в таких супружеских взаимоотношениях, когда требования мужа наталкиваются на отчужденность жены (т. е. стремление защититься, пассивное бездействие, «непробиваемость» или отказ разговаривать с супругом). Исследователи интерпретируют паттерн отчужденности как признак силы (у супруги есть ресурсы, которые нужны ее партнеру), а требование — как признак слабой позиции (супруг добивается чего-то, что есть у его партнерши).

Исследователи подчеркивают важность изучения взаимодействия в супружеских отношениях для более полного понимания семейного насилия.

Если в семье один раз возникли насильственные отношения или совершен акт агрессии, то он может повториться (Frieze and Browne, 1989). Впоследствии, при отсутствии соответствующего противодействия, случаи насилия могут становиться более частыми и жестокими. Более того, эмоциональные реакции и психологические травмы у жертвы, возникающие по прошествии времени после случая семейного насилия, решительно отличаются от реакций и психологических травм, полученных в результате насилия со стороны незнакомых людей. Прежде чем представить окончательные выводы, необходимо более глубоко изучить агрессию вне семейной жизни.

Насилие и злоупотребления по отношению к старикам похожи на жестокое обращение с детьми, но с одним существенным исключением: встречается еще и финансовая эксплуатация (Pagelow, 1989). Типичным объектом такого насилия становится белая женщина семидесяти пяти — восьмидесяти пяти лет, малообеспеченная, протестантка, страдающая от какой-либо формы физического или психического заболевания (Pagelow, 1989). Только 5 % стариков помещаются в специальные клиники или дома престарелых, хотя у 85 % наличествует по крайней мере одно хроническое заболевание (Hudson, 1986). Большинство живет дома. Насилие по отношению к старикам совершают преимущественно люди, испытывающие недостаток средств, чувствующие себя обманутыми и, возможно, злоупотребляющие алкоголем и наркотиками. 2/3 из них — это старшие сыновья или дочери жертв в возрасте сорока лет или старше. Вторую по величине категорию людей, совершающих насилие, составляют супруги. Мужчины чаще совершают над стариками физическое насилие, а женщины психологическое или пренебрегают заботой о них. Однако и мужчины, и женщины склонны к финансовой эксплуатации стариков. Чаще всего психологические формы насилия сочетаются с физическим насилием и жестоким обращением (Pagelow, 1989).

Как замечалось ранее, некоторые клиницисты и авторы предполагают, что семейное насилие сильно отличается от обычного или уличного насилия и поэтому может изучаться отдельно от него (Megargee, 1982). Физическое насилие против детей и супругов представляет собой «особые» случаи насилия, и для их объяснения нужны теории семейных отношений. Насилие над женами совершается в состоянии психологического дистресса, оно иррационально. Как отмечалось выше, насилие над детьми описывается как некомпетентное и необдуманное поведение людей, не способных справиться с воспитанием детей и ожидающих от них чего-то нереального. Аналогично супружескому, насилие по отношению к детям также по своей природе чрезвычайно асоционально и иррационально. Напротив, уличные преступники используют насилие преимущественно обдуманно и рационально, чтобы получить что-то, например материальную выгоду, статус или другие социальные подкрепления. Уличное насилие совершается с определенной целью, в то время как семейное осуществляется озлобленными людьми без видимой цели.

Эмпирические доказательства различий между уличным и семейным насилием слабы и сомнительны. Большинство исследований на эту тему лишены систематичности и серьезной методологии (Hotaling and Straus, 1989). Однако имеющиеся у нас факты убедительно свидетельствуют о том, что этиология агрессивного поведения одинакова и для уличного, и для семейного насилия. Агрессивные люди склонны проявлять насилие и в своей семье, и вне ее, пытаясь таким образом достичь своих целей в самых разных жизненных ситуациях.

Термин «синдром жестокого обращения с женщиной» (battered woman syndrome) был введен и объяснен психологом Ленорой Уокер (Lenore Walker, 1979), которая специализируется на изучении семейного насилия. Уокер выделила ряд поведенческих черт и эмоциональных признаков, которые, как она полагает, возникают у женщин, подвергавшихся в течение длительного времени физическому и психологическому насилию со стороны доминирующего мужчины. Важнейшими составляющими этого синдрома являются низкая самооценка, депрессия и беспомощность.

Исследование семейного насилия обнаружило, что подавляющее большинство избиваемых женщин либо сохраняют насильственные отношения, либо разрывают их, либо убивают своего обидчика. Крайне редко насильственные отношения улучшаются. Незначительное меньшинство избиваемых женщин убивают своего обидчика. Хотя свидетельства синдрома жестокого обращения с женщиной принимались во внимание в судебных процессах над женщинами-убийцами (Schuller and Vidmar, 1992), они редко приводили к их оправданию (Browne, 1987; Ewing, 1990).

В настоящее время существуют серьезные сомнения в обоснованности, достоверности и практической полезности диагноза «синдром жестокого обращения с женщиной» (Bartol and Bartol, 1994). Это понятие представляет большую проблему, потому что профессионалы-психологи и юристы часто рассматривают этот симптом как отражение определенного психического или поведенческого расстройства. При этом у женщин, подвергающихся жестокому обращению, в поведении часто выявляются паттерны, отражающие навыки адаптации к опасным и угрожающим жизни ситуациям и выживания в них.

Насилие в семье признается серьезной проблемой нашего общества, но до 1980-х годов в научной литературе не было данных о том, какой именно эффект оказывает семейное насилие на детей. Детей, подвергшихся насилию со стороны взрослых домочадцев, обычно называли «немыми», «забытыми» и «безвольными» жертвами домашнего насилия. Сначала таких детей рассматривали просто как «свидетелей» или «очевидцев», но недавние исследования обнаружили, что такие дети являются не только прямыми жертвами насилия, но и страдают от его последствий.

Дети переживают домашнее насилие в разнообразных ситуациях. Чаще всего они видят или слышат его проявления, но только этим их вовлечение в домашнее насилие не ограничивается. В случае прямого участия они могут попытаться вмешаться в происходящее или позвонить в службу спасения 911 (Edleson, 1999). В других случаях детей берут в заложники, чтобы заставить мать вернуться, могут использовать в качестве живого щита либо заставляют детей участвовать в насилии или принуждают их шпионить за матерью, выясняя, чем она занимается (Ganley and Schecter, 1996).

Переживания последствий насилия могут быть также травматичны для детей (Edleson, 1999). Например, ребенок может видеть физические повреждения на теле матери, возможно нуждающейся в медицинской помощи, замечать ее эмоциональное состояние (страх, депрессию, стресс). Мать могут разлучить с ребенком, поместив ее в приют для избиваемых женщин, чтобы предотвратить дальнейшее насилие. Последствия насилия могут включать в себя отлучение отца от семьи после вмешательства полиции. В некоторых случаях ребенка помещают в детский приют, что также действует на него угнетающе.

Количество детей, ежегодно подвергающихся домашнему насилию в США, точно неизвестно. Страус (Straus, 1991, р. 98) подсчитал, что «по крайней мере каждый третий американец становился свидетелем насилия между родителями, а большинству приходилось видеть его неоднократно». Этот подсчет основывается на общенациональном исследовании Страуса и Геллеса (Straus and Gelles, 1990), в котором обнаружилось, что 30 % родителей, признавшихся, что в их доме бывали случаи насилия, сообщили, что их дети стали свидетелями как минимум одного такого инцидента в течение их брака.

Исследования также обнаружили, что от 13 до 27 % взрослых в детстве были свидетелями физического насилия между родителями (Forrstrom-Cohen and Rosenbaum, 1985). Данные полицейской статистики пяти крупных американских городов свидетельствуют, что дети оказывались непосредственно вовлеченными в инциденты домашнего насилия в 27 % случаев (Fantuzzo et al., 1997). Фантуццо и его коллеги обнаружили также, что чаще вовлекаются в домашнее насилие младшие дети в семье. В другом исследовании (Silvern et al., 1995) выяснилось, что проявление домашнего насилия может быть даже более распространенным среди некоторых групп населения. Как показал Силверн, 118 (41,1 %) из 287 опрошенных студенток колледжей и 85 (32,2 %) из 263 студентов колледжей были свидетелями случаев насилия одного из своих родителей по отношению к другому.

Объяснение того, как насилие воздействует на ребенка, должно включать ряд уже существующих факторов риска. Возраст ребенка, характер насилия и степень его жестокости, социально-экономическое положение семьи, особенности участия родителей в насилии — все это должно приниматься в расчет.

Больше всего внимания исследователи уделяли поведенческим и эмоциональным функциям ребенка. Прежде всего в этих работах сообщается о том, что у ребенка, вовлеченного в домашнее насилие, больше по сравнению с другими детьми поведенческих и эмоциональных проблем. Например, исследования, применяющие тесты детского поведения (Child Behavior Checklist) (Achenback and Edelbrock, 1983), и соответствующие измерительные шкалы, обнаружили, что дети, ставшие свидетелями домашнего насилия, становятся более агрессивными и антисоциальными, боязливыми и подавленными (Fantuzzo et ah, 1991; Hughes, 1988; Hughes, Parkinson and Vargo, 1989), такие лети по сравнению с другими детьми проявляют меньше социальной компетенции и межличностных навыков общения (Adamson and Thompson, 1998; Hughes, 1988; Fantuzzo et ah, 1991). Более агрессивное и антисоциальное поведение часто определяют как «экстернальное» (externalized внешнее, направленное вовне), а боязливое и подавленное как «интернальное» (internalized внутреннее, направленное внутрь) (Carlson, 1991; Edleson, 1999; Stagg, Wills and Howell, 1989).

Было также показано, что домашнее насилие оказывает чрезвычайно негативное воздействие на эмоциональное здоровье ребенка и на общую адаптацию. И мальчики и девочки из семей, где практикуется супружеское насилие, становятся более депрессивными и агрессивными (McClosky, Figueredo and Koss, 1995; WoIf, Jaffc and Zak, 1985), а самооценка у них по сравнению с другими детьми занижена. Кроме того, такие дети часто обнаруживают страх, депрессию, травматические симптомы и проблемы с темпераментом (Hughes, 1988; Maker, Keminelmeier and Peterson, 1998).

Домашнее насилие воздействует также на среднесрочные и долгосрочные когнитивные функции детей, влияет на психологические установки относительно насилия и решения конфликтных ситуаций в собственной жизни. Многие исследователи делают вывод, что домашнее насилие создает у детей психологические установки, оправдывающие их собственное насилие при решении различных проблем, и приводит к фрустрации. Например, Спаккарелли, Коэтсворт и Боуден (Spaccarelli, Coatsworth and Bowden, 1995) подтвердили это, показав, что из 213 опрошенных подростков-мальчиков, осужденных за насилие, мальчики, бывшие свидетелями домашнего насилия, были более склонны описывать свою точку зрения, говоря, что «агрессивные действия укрепляют репутацию или имидж» (р. 173). Карлсон (Carlson, 1991) сообщает также, что из 101 опрошенного подростка мальчики, наблюдавшие домашнее насилие, значительно чаще оправдывали агрессию, чем девочки-свидетели домашнего насилия.

Итак, эмпирические данные показывают, что вовлечение детей в домашнее насилие — серьезная и часто встречающаяся проблема. Такое насилие воздействует на детей косвенно, через родительские отношения, и напрямую, влияя на их поведенческую, эмоциональную, когнитивную, психологическую и социальную адаптацию.

В этом разделе мы рассмотрим убийство детей, когда человек преднамеренно убивает ребенка или младенца и смерть наступает не в результате несчастного случая, явившегося следствием плохого обращения или небрежности. Подсчитано, что ежегодно родители или другие дети преднамеренно убивают от 1200 до 1500 детей (Emery and Fauniann-Billings, 1998). Убийство детей явление нередкое, оно все больше и больше распространяется по всему земному шару и особенно характерно для мест проживания беднейших слоев, расовых меньшинств и для крупных городов (Baron, 1993). Большая часть убийств детей совершается родителями ребенка.

Хотя термин инфантицид (infanticid) буквально означает убийство несовершеннолетнего, он стал синонимом убийства ребенка родителем. Несколько лет назад Резник (Resnick, 1970) рекомендовал разделить убийство детей на две категории: неонатицид (neonaticide) — убийство новорожденного в первые двадцать четыре часа после рождения, и филицид (filicide) — убийство ребенка, прожившего более суток. Новорожденные, младенцы и дети в возрасте от года до четырех лет более уязвимы для убийства, чем дети в возрасте от пяти до девяти лет (Reiss and Roth, 1993). Количество убийств детей в возрасте до пяти лет возрастало с 1976 по 1995 год и убывало с 1996 года. Из всех детей в возрасте до пяти лет, погибших насильственной смертью с 1976 по 1999 год, 31 % детей убиты отцом, 30 % — матерью, 23 % — знакомыми мужчинами, 13 % — другими родственниками и 3 % — незнакомыми людьми (Управление судебной статистики, 2001) (Bureau of Justice Statistics, 2001) Из детей, убитых кем-то, кроме родителей, 82 % убиты мужчинами. Большинство убитых детей — мальчики.

Традиционно женщины, убившие своих детей, рассматривались судебной системой и психиатрами как страдающие от тяжелых эмоциональных проблем. Судебная система признавала их душевнобольными, а психиатры называли психотиками. Согласно Ане Вилжински (Ania Wilczynski, 1991, 1997), если женщина не сумасшедшая, она, в таком случае, морально порочна, бессердечна или не способна любить. В Англии и Уэльсе такие женщины до сих пор признаются либо сумасшедшими, либо безнравственными. Общество ждет от матери прежде всего проявлений любви к своим детям, заботы о них, самоотверженности и способности их защитить (Wilczynski, 1991). Любое отклонение от этого стереотипа приводит к заключению о том, что женщина либо психически больна и нуждается в проявлении к ней сочувствия, либо, напротив, глубоко безнравственна и жестока и потому заслуживает сурового наказания.

Однако общепринятая точка зрения уголовной судебной системы в Англии (а возможно, и в Северной Америке) заключается в том, что она признает женщин, убивающих своих детей, «сумасшедшими» и «невменяемыми», а мужчин, убивающих своих детей, «преступными» и «вменяемыми» (Wilczynski, 1997). Любопытно, что в 1938 году Англия приняла Закон об инфантициде (Infanticide Act), основывающийся прежде всего на представлении, что мать, убившая своего ребенка, скорее всего психически больна. До сих пор английские суды продолжают, основываясь на статьях Закона об инфантициде, выносить вердикты, исходя из предпосылки, что мать, убивающая своего ребенка, психически больна. Крайне редко выносится приговор об убийстве или непредумышленном убийстве.

Развитие теории требует продуманных и правильно проведенных исследований. В отсутствие проверенной опытом теории и глубокого изучения предмета возникают многочисленные спекуляции и необоснованные трактовки, лишенные эмпирических доказательств. Именно такая ситуация складывается в изучении семейного насилия. Геллес и Страус (Gelles and Straus, 1979), например, смогли выявить пятнадцать различных теорий, пытающихся объяснить семейное насилие. Вейс (Weis, 1989, р. 123) замечает, что «для этой области знаний, за редким исключением, характерны описательные работы со слабо подтвержденными гипотезами, неубедительными причинными моделями и незначительными попытками создать проверенную опытом теорию, обобщающую различные типы семейного насилия».

Систематическое изучение семейного насилия началось достаточно недавно. Поэтому в нем много разрозненных исследований и нет обобщающей теории, как это бывает с молодыми науками. Кроме того, семья сложный объект для исследований, поскольку она является комплексной социальной системой, включающей в себя множество ролей. Семья представляет собой частную социальную группу, в которой взаимодействие и поведение ее членов невидимо для постороннего наблюдателя. Социальные взаимодействия по сравнению с другими взаимодействиями более интенсивны, эмоциональны и логичны (Weis, 1989). К тому же влияние семьи осуществляется не только в одном направлении, оно разнонаправленно. Этот процесс можно определить как взаимовлияние (Bartol and Bartol, 1998). Например, в то время как родители влияют на развитие ребенка, ребенок оказывает воздействие на их супружеские отношения, дружеские связи и даже на уровень удовлетворенности работой. Взаимовлияние означает, что социальное окружение влияет на индивидуума, который, в свою очередь, оказывает воздействие на социальное окружение. Поэтому достичь успеха в продвижении наших знаний о семейном насилии могут те теории, которые рассматривают межличностное взаимодействие в динамике семейных отношений.

Хотя теории семейного насилия еще слабо развиты, мы уже можем исследовать эффективность некоторых процедур и стратегий по снижению семейного насилия. К сожалению, существует крайне мало систематических оценок эффективности отдельных стратегий в борьбе с семейным насилием (Elliot, 1989).

Одним из наиболее интересных исследований стал эксперимент по изучению семейного насилия в Миннесоте: в нем изучалась эффективность действий полиции при супружеской агрессии (Sherman and Berk, 1984). Офицеры полиции, принимавшие участие в этом проекте, регулировали супружеские конфликты одним из трех способов: арест, отделение супругов друг от друга либо консультация или посредничество в примирении враждующих сторон. Выяснение эффективности этих способов через шесть месяцев показало, что самым действенным полицейским вмешательством, сокращающим преступную семейную агрессию, является арест. Однако исследование имело серьезные методологические проблемы, разрушающие внутреннюю и внешнюю обоснованность выводов. Более того, есть несколько свидетельств, что воздействие ареста продолжается на протяжении относительно короткого периода времени (от восьми до двенадцати месяцев), а затем агрессия возвращается на свой прежний уровень (Elliot, 1989).

Эффективность санкций правоприменения (судебное преследование, заключение в тюрьму или присуждение условного срока) в предотвращении последующего семейного насилия пока сомнительна. Без ответа остается также много вопросов по поводу эффективности общественных служб и помощи жертвам семейного насилия.

Большинство современных работ и комментариев посвящено проблеме сокращения насилия над женами. Фаган (Fagan, 1989) выдвигает гипотезу о том, что значительная часть самоподдержки и самопомощи, получаемой мужчинами при избиении своих жен, происходит от устоявшегося культурного стереотипа, который предполагает, что мужчина должен доминировать и показывать, кто в доме хозяин. Такое ожидаемое доминирование достигается и удерживается простым «мужским» способом с помощью физической агрессии, а если надо, то и с помощью насилия. Мужчины получают подкрепление, испытывая удовлетворенность при установлении физического доминирования. Такое доминирование сопровождается положительным социальным статусом, который поддерживают мужские группы и мужская субкультура. Соответственно, мужчины, присоединяющиеся к этой субкультуре, социализируются, вместе пьют, вместе участвуют в типично мужских развлечениях, в основном исключающих присутствие их жен. Мужская субкультура обеспечивает соответствующее окружение, которое поддерживает и порождает традиционное мужское господство в отношениях с женщиной, хотя это господство повсеместно приводит к насилию. Постоянные контакты мужа исключительно с мужской субкультурой сочетаются с усиливающейся изоляцией жены, что сопровождается иногда более жестокими формами совершаемого над женой насилия (Bowker, 1983; Fagan, 1989). Очевидно, чем глубже погружен мужчина в такую субкультуру, тем он более склонен избивать свою жену.

Насколько некоторые женщины поддерживают идею такого традиционного мужского господства, неизвестно, однако чтобы глубже понять динамику взаимоотношений, очень важно знать, в какой мере женщины внешне или внутренне принимают систему этих предубеждений. Это не означает, что субкультура, поддерживающая мужское господство в браке, обязательно оправдывает насилие, направленное на установление мужского доминирования. Между тем исследования показывают, что многие мужья, избивающие своих жен, изолируют их социально, получая значительную поддержку и одобрение от своего дружеского окружения. Такая картина вполне обычна для сельской местности, где можно видеть, как жена и дети физически изолированы, в то время как муж проводит время за охотой, рыбалкой и выпивкой со своими друзьями.

Действенный способ прервать порочный круг плохого обращения с женой — это изменить систему ценностей мужа и его круг друзей, которые поддерживают или, по крайней мере, извиняют физическое господство мужчины в семейных отношениях. Эту стратегию нелегко осуществить во многих агрессивных поведенческих паттернах. Мужья, плохо обращающиеся с женами, имеют длительный жизненный опыт усвоения и подкрепления своей системы ценностей и, вероятно, в течение жизни многократно получали от субкультуры поддержку своих агрессивных действий по отношению к женщинам. «Развязаться с субкультурой — не то же самое, что оставить мир наркотиков и алкоголя» (Fagan, 1989, р. 408).

Начальная мотивация изменения поведенческого паттерна плохого обращения с женой часто требует создания ряда ситуаций, в которых плата за агрессию перевешивает получаемые от нее выгоды. Законные санкции — один из способов установления таких ситуаций, однако многие агрессивные мужья понимают, что эти санкции неопасны и недейственны. Однако серьезные попытки уголовной судебной системы подвергнуть некоторых мужей законным санкциям (арест, уголовный надзор, тюремное заключение и т. п.) могут доказать свою эффективность очень нескоро. Важно заметить, что один лишь арест или другое событие вряд ли вызовет у мужа, агрессивного по отношению к жене, желание измениться: скорее, он придет к необходимости изменить свои поведенческие паттерны после ряда серьезных неприятных событий наподобие суровых санкций закона, сочетающихся с социальными санкциями, исходящими от общества (публичное разоблачение, визиты представителей общественности), и с эмоциональным воздействием жертвы (сообщение о плохом обращении авторитетным людям, уход из дома, отдельное проживание, угроза развода).

Однако более жестокое и длительное насилие остановить гораздо труднее, несмотря на формальные внешние вмешательства, правовые или какие-либо иные (Fagan, 1989). Правовые и социальные санкции, применяющиеся к агрессивному супругу, могут оказывать воздействие в менее сложных и жестоких случаях. Правовые санкции, в зависимости от их характера и строгости, в серьезных ситуациях оказываются не только неэффективными, но и могут даже привести к эскалации насилия. Поэтому социальные, правовые и эмоциональные санкции могут быть эффективны при воздействии только на тех, кто не имеет длительного опыта в совершении повторяющихся актов тяжелого насилия.

Как мы увидим, есть только один способ заставить человека принять решение о прекращении насилия. Это не значит, что можно заставить человека избегать агрессивных поступков. Исследования убедительно демонстрируют, что сформировать положительное поведение гораздо сложнее, чем просто остановить негативное поведение.

В этой главе мы сосредоточились на специфических видах агрессии. Содержание предыдущих глав было более обобщенным, так как мы описывали главные теоретические направления в изучении преступности. В этой главе мы рассказали об основных социологических данных о насилии и подвели итог клиническим и эмпирическим исследованиям насилия в семье.

Социологические и официальные данные показывают, что убийства случаются реже, чем прочие насильственные преступления. В США насильственные преступления совершают в основном молодые мужчины, социальное окружение которых в явном или скрытом виде одобряет насилие в решении конфликтов. Повсеместно в преступлениях используется огнестрельное оружие (особенно пистолеты). Больше всего в статистике насильственной преступности представлены некоторые меньшинства: афроамериканцы и испаноамериканцы в США и индейцы в Канаде. Чаще всего жертвы и преступники являются членами одной семьи, друзьями или знакомыми. Хотя агрессия встречается чаще, чем убийство, она, особенно в жестокой форме, имеет схожие с ним признаки.

Изучение семейного насилия постоянно расширяется, поэтому мы посвятили этой теме отдельную главу. Семейное насилие — сложное явление, включающее в себя агрессию по отношению к детям, старикам, супругам, братьям и сестрам и родителям. Такая агрессия имеет несколько форм — физическую, психологическую и сексуальную. Семейное насилие исследуется в расовых, этнических и социально-экономических группах. Особенно уязвимы для жестокого обращения и семейного насилия дети: они легко могут стать жертвами физической агрессии и сексуальной эксплуатации, наносящими физические, эмоциональные и психологические травмы с тяжелыми и длительными последствиями. Женщины намного чаще мужчин становятся объектами супружеского насилия, преследования и дурного обращения. Случаи физических травм и смертей в результате семейного насилия часто упоминаются в работах и клинических исследованиях на другие темы, связанные с личностными, семейными и социальными проблемами. Наиболее важным при разговоре о семейном насилии и плохом обращении с родственниками становится виктимологический аспект, который необходим для полного понимания преступлений, связанных с насилием; эта сторона исследований как нельзя лучше указывает на тот факт, что семья для многих уже не является «тихой гаванью». Для несовершеннолетних преступников, совершающих насильственные и сексуальные преступления, главными факторами оказываются нестабильность и насилие в семье (Righthand and Welch, 2001). Во многих работах делается вывод о том, что дети, подвергавшиеся агрессии и плохому обращению, испытывают трудности в общении. Они плохо распознают чужие эмоции, с трудом понимают чужую точку зрения и менее приятны для окружающих (Knight and Prentky, 1993). Многие неисправимые преступники росли в семьях, где царили плохое обращение с родственниками, агрессия и насилие.

Задачей этой главы будет более детальное рассмотрение предумышленного убийства (или убийства как преступления), в том числе некоторых методов, которые обычно использует следствие для идентификации преступников. Мы рассмотрим различные виды криминальных убийств, в том числе серийные убийства, садистские убийства на сексуальной почве, массовые убийства, убийства в результате фальсификации продуктов и убийства на рабочем месте. Мы рассмотрим также достоверность многочисленных сообщений о том, что в так называемых сатанистских сектах регулярно практикуются человеческие жертвоприношения и пытки. Хотя убийства, о которых пойдет речь в этой главе, случаются относительно редко, социальный и эмоциональный резонанс, который они вызывают в ближайшем окружении и в обществе в целом, весьма значителен. Страх и террор, который они порождают, могут изменить образ жизни тысяч людей. Кроме того, убийства широко освещаются в печати. При этом достоверной может считаться лишь часть публикаций, многим из них не хватает четкого понимания связанных с преступлением психосоциальных аспектов. Поэтому важно уделить некоторое внимание тому, что мы знаем и чего не знаем об этих знаменитых преступлениях. Наконец, мы закончим главу обсуждением некоторых новых психологических теорий и исследований, которые пытаются объяснить современный уровень преступности.

Как пишет Джон Дуглас, существует три важные особенности поведения преступника, следы которых можно обнаружить на месте преступления: 1) modus operandi (почерк, образ действия), 2) личная отметка или сигнатура (подпись) и 3) инсценировка. Modus operandi (МО) — это типичный набор действий и приемов, с помощью которых преступник добивается успешного совершения преступления. Это стереотип поведения, усваиваемый преступником по мере накопления опыта в совершении преступлений. Тем не менее, поскольку преступники зачастую неоднократно меняют почерк, пока не остановятся, избрав самый подходящий, следователи могут совершить грубую ошибку, если при установлении связи между преступлениями будут придавать МО слишком большое значение (Douglas and Munn, 1992с).

Все, что не является необходимым для совершения преступления, принято называть личной отметкой или «подписью» (сигнатурой). Например, серийный преступник может от преступления к преступлению совершать одни и те же, почти ритуальные, действия, оставлять необычные «пометки», которые не являются необходимыми для совершения преступлений. Личной отметкой могут считаться некоторые предметы, которые преступник оставляет на месте преступления или, наоборот, уносит с собой, а также какие-либо символические действия, например роспись на стене. При совершении убийства личной отметкой может считаться необычное положение тела жертвы или нанесение определенного увечья. В очень редких случаях преступник обливает половые органы жертвы бензином и поджигает жертву, здание или автомобиль, пытаясь уничтожить любые доказательства сексуального характера нападения. Эти действия также можно отнести к личной отметке. «Подписью» могут также считаться стереотипные способы обращения с жертвой, которые применяют серийные насильники (Douglas and Munn, 1992b). Нередко считается, что личная подпись связана с уникальными особенностями мышления преступника и в этом смысле может быть более важна для следователя, чем МО.

Инсценировка — это намеренное изменение места совершения преступления до прибытия полиции. Как отмечают Дуглас и Манн (Douglas and Munn, 1992а), инсценировка обычно применяется по одной из двух причин: либо чтобы направить следствие по ложному пути и вывести из-под подозрения определенного человека, либо чтобы защитить жертву или семью жертвы. Инсценировка часто делается тем, кто каким-то образом связан с жертвой или состоит с ней в родстве. Например, инсценировку, устраиваемую членами семьи с намерением защитить жертву, можно наблюдать при различных несчастных случаях, связанных с аутоэротизмом. Термин «аутоэротизм», введенный Хейвлоком Эллисом (Havelock Ellis), обозначает действия, приводящие к самовозбуждению и самоудовлетворению сексуального желания. В некоторых случаях такие действия могут приводить к смерти жертвы, например к самоудушению или самоповешению. Дуглас и Манн (1992а) приводят данные, что приблизительно в 1/3 несчастных случаев, связанных с аутоэротизмом, жертва обнажена, а еще в 1/3 случаев жертва переодета в одежду противоположного пола. В этих ситуациях друзья погибшего или члены его семьи могут изменить картину места преступления, чтобы представить жертву в более «презентабельном» виде. В некоторых случаях они могут даже инсценировать убийство.

В отдельных ситуациях преступник может попытаться «аннулировать» содеянное (undoing), то есть совершать на месте преступления определенные действия, стремясь психологически «отменить» убийство. Например, преступник может помыть и одеть жертву или перенести ее в постель, аккуратно положив голову на подушку и накрыв тело одеялом. Такой стереотип поведения обычно характерен для преступников, которые теряют рассудок от смерти жертвы. В таких случаях преступник зачастую очень близко связан с жертвой. В других случаях преступник может попытаться изуродовать жертву, чтобы затруднить ее опознание, например разбить до неузнаваемости лицо. Некоторые преступники прибегают к более наивным способам изменения облика жертвы, например накрыв ей чем-нибудь лицо или положив жертву лицом вниз.

Место совершения преступления также может характеризоваться как организованное, неорганизованное или смешанного типа. Организованное место преступления несет на себе признаки планирования преступления и преднамеренности действий преступника. На месте совершения преступления могут быть обнаружены улики, указывающие на то, что преступник осуществлял контроль над его действиями и действиями жертвы. Во многих случаях преступники увозят жертву далеко от места похищения, а после совершения убийства переносят в другое место труп. Кроме того, при совершении запланированного преступления преступник обычно подбирает себе жертву по определенным личным критериям. Например, пресловутый серийный убийца Тед Банди выбирал молодых привлекательных женщин, которые внешне были очень похожи друг на друга. Ему также удавалось без осложнений похищать этих женщин из людных мест, например с пляжей, из университетских городков и лыжных домиков, что указывало на детальное планирование и преднамеренность действий (Douglas, Ressler, Burgess and Hartman, 1986).

Следственный анализ преступления (САП) (также называемый анализом места преступления) — попытка выдвижения гипотезы о личности преступника на основании анализа места преступления, информации о жертве и знания деталей ранее совершенных преступлении (Knight, Warren, Reboussin and Solev, 1998). По существу, это является формой ретроклассификации или классификации, которая касается уже совершенного преступления (Douglas, Burgess, Burgess and Ressler, 1992). Для следственного анализа преступления применялись различные названия и обозначения, включая профилирование, психологическое профилирование, профилирование криминального поведения, следственное профилирование, профилирование места преступления и анализ места преступления. Хомант и Кеннеди (Homant and Kennedy, 1998) предлагают подразделять профилирование места преступления на четыре частично перекрывающиеся категории:

1) психологическое профилирование,

2) составление профиля преступника,

3) географическое профилирование и

4) предположительный анализ смерти.

По мнению этих авторов, психологическое профилирование должно составлять основу стратегии интервьюирования и тестирования подозреваемых и должно быть нацелено на то, чтобы определить, соответствуют ли их личностные особенности стандартным характеристикам преступников, которые базируются на результатах исследований. Например, интервьюирование и тестирование подозреваемого может проводиться с целью определить, вписывается ли он в эмпирически сложившуюся типологию преступника. Как считают Хомант и Кеннеди, составление профиля преступника по своему подходу является строго эмпирическим методом классификации. Такое профилирование требует накопления большого количества эмпирических данных и их систематического анализа, направленного на выявление типовых характеристик поведения и личности преступника. Из этих данных часто вырисовывается «профиль», который характеризует некоторый тип преступников.

«Следственное профилирование лучше рассматривать как стратегию, позволяющую следственным органам сузить круг поиска и выработать обоснованные предположения относительно личности виновного» (Douglas et al., 1992, р. 21). У других исследователей можно прочитать, что «психологический профиль фокусирует внимание на людях, обладающих личностными чертами, которые сходны с чертами уже известных преступников, совершавших подобные преступления раньше» (Pinizzotto and Finkel, 1990, р. 215). Короче говоря, криминальное профилирование представляет собой попытку идентифицировать демографические переменные, место проживания и стереотипы поведения преступника, основываясь на характеристиках преступников, которые совершали подобные преступления в прошлом.

Преступления против личности часто считаются следствием импульсивных, совершаемых без подготовки и непредсказуемых действий людей, доведенных до невменяемого состояния. Согласно такой точке зрения, человек, который наносит тяжкие повреждения другому человеку, а иногда и убивает его, действует импульсивно, вымещая зло на жертве без заранее обдуманной или запланированной стратегии. Безусловно, такая точка зрения отчасти свидетельствует в пользу усиления контроля над продажей огнестрельного оружия. Если бы оружие не было настолько доступным, преступники бы не ранили и не убивали своих жертв, по крайней мере не могли бы делать это с такой легкостью. Мы также видели, что одновременно с существенными достижениями в технологии производства скорострельного и автоматического оружия и увеличением его доступности за последние десять лет значительно возросло количество невинных людей, погибших от рук массовых убийц. Однако достижения технологии и доступность оружия — это всего лишь одна из причин.

Некоторые теоретики полагают, что люди с определенными особенностями личности или характера при определенных обстоятельствах более склонны реагировать агрессивно. В книге «Человеческая агрессия» (Violent Men) Ханс Точ (Toch, 1969) утверждает, что самые кровавые происшествия могут быть следствием осуществления хорошо усвоенных, сознательно продуманных стратегий, построенных на насилии, которые кажутся некоторым людям эффективными при разрешении межличностных конфликтов. Таким образом, насилие это не просто импульсивное действие человека; это действие совершается человеком, который привык в определенных ситуациях реагировать агрессивно. Точ считает, что, исследовав биографии агрессивных людей, мы обнаружим удивительное сходство в их подходах к межличностным отношениям. Вероятно, они еще с детских лет усвоили, что агрессия помогает им добиться желаемого. Они эффективно применяли агрессивные реакции, чтобы получать позитивное или негативное подкрепление. С помощью насилия они добивались того, чего хотели, или избегали неприятных ситуаций.

Точ утверждает, что оскорбления и покушения на репутацию и статус человека — главная причина возникновения привычки к агрессивному поведению. Удар по чувству собственного достоинства человека, который не обладает достаточными (например, вербальными) навыками разрешения споров и конфликтов, может способствовать вспышке агрессивности. Это особенно справедливо, если в среде, в которой этот человек воспитан, принято разрешать споры при помощи физической силы.

Подобным образом рассуждает и Берковиц (Berkowitz), который выдвигает гипотезу, что люди иногда агрессивно реагируют не потому, что предвосхищают успех или неудачу от своих действий, а потому, что «ситуационные стимулы вызывают такие ответные действия, которые они привыкли совершать или которые общеприняты для данных условий» (Berkowitz, 1970, р. 140). Это значит, что у людей образовалась условно-рефлекторная агрессивная реакция (а точнее, классический условный рефлекс), выработанная в ходе предшествующего опыта поведения в подобных ситуациях. В некоторых случаях, согласно Берковицу, мощные стимулы окружения, по сути, вызывают импульсное поведение. В подобных условиях «мышление» человека становится сильно упрощенным, «бездумно» реагирующим на стимулы хорошо заученным способом. Таким образом, некоторые люди «впадают» в ярость, импульсно и автоматически реагируя на отрицательные переживания, вызванные отрицательными или вредными стимулами. Отрицательными или вредными стимулами может быть все что угодно, начиная от «несимпатичного» лица и кончая физическим насилием со стороны другого человека. Однако человек вряд ли будет действовать агрессивно, если не поступал так в подобных ситуациях в прошлом.

Аналогичную точку зрения выражает Зилльман (Zillman, 1979, 1983), который убежден, что познавательные и мыслительные процессы в состоянии сильного эмоционального возбуждения сильно нарушаются. В подобном состоянии, например в гневе, — человек, который обычно обдумывает свое поведение, начинает действовать, не задумываясь, в соответствии со сложившимися у него стереотипами. Поэтому в состоянии очень сильного эмоционального расстройства недружелюбные или агрессивные действия, скорее всего, переходят в разряд «импульсных» (данный термин Зилльман ассоциирует с силой привычки). Действия становятся настолько привычными, что не требуют ни времени, ни усилий для обдумывания. Другими словами, действия производят впечатление «бессмысленных». Следовательно, импульсивное поведение не является чем-то необычным, не свойственным поведению человека: оно отражает привычные способы реагирования, которые человек, скорее всего, отверг бы в состоянии более низкого возбуждения или в нормальных условиях.

И Точ, и Берковиц, и Зилльман считают, что многие люди, переживая сильные эмоциональные реактивные состояния, не способны учитывать последствия своих агрессивных действий. Сильное возбуждение блокирует когнитивную обработку информации настолько, что человек вообще не в состоянии обдумывать свои действия. Окружение и релевантные внешние стимулы подавляют внутренние опосредующие процессы, которые ослаблены чрезвычайно высоким уровнем возбуждения. Конечно, хотя эта концепция «возбуждения» объясняет наиболее часто встречающиеся и обычные случаи насилия, происходящие в большинстве обществ, многие серийные и массовые убийцы, как мы узнали из этой главы, более склонны обдумывать и просчитывать свои убийства. Эти преступники, совершающие не одно убийство, любят фантазировать, мечтать и мысленно репетировать свое преступление перед фактическим его совершением.

Одной из самых эвристических гипотез о происхождении насилия было объяснение, предложенное Эдвином Мегарджи (Megargee, 1966), который выделил в агрессивной популяции два полярных типа личности: лица с заниженным самоконтролем и лица с чрезмерным самоконтролем. Личность с заниженным самоконтролем имеет недостаточно механизмов, сдерживающих агрессивное поведение, и при наличии малейшего повода или провокации совершает агрессивные действия. Агрессия является для таких людей стереотипом поведения, который становится обычной реакцией, если они расстроены или рассержены.

И наоборот, личность с завышенным самоконтролем имеет хорошо развитые механизмы сдерживания агрессивного поведения и неукоснительно пользуется ими даже перед лицом провокации. Этот человек хорошо усвоил (или у него сформировался условный рефлекс) последствия агрессивного поведения (реальные, воображаемые или подразумеваемые). Человек с высоким самоконтролем — это социализированная или, возможно, сверхсоциализированная личность, которая с готовностью ассоциирует нарушения социальных нравов и правил, продиктованных другими людьми, с потенциальным и последствиями в виде наказания. Он даже чаще других твердит: «Если я нарушу правила, меня накажут». Вспоминая дихотомию Айзенка, мы могли бы утверждать, что интроверт во многом напоминает личность с высоким самоконтролем, тогда как экстраверт демонстрирует черты личности с низким самоконтролем.

Однако, по мнению Мегарджи, может случиться так, что в результате фрустрации или провокации даже обладающий высоким уровнем самоконтроля человек окажется выбит из колеи. Если такое происходит, то он может сорваться и повести себя агрессивно, возможно даже превосходя уровень агрессивности, демонстрируемый человеком с низким самоконтролем. Поэтому в соответствии с типологией, основанной на уровне самоконтроля, самые зверские и неожиданные убийства часто совершаются сдержанными, ограничивающими себя лицами. Также оказывается, что многочисленные массовые убийства семей совершаются членами семей, характеризуемыми высоким уровнем самоконтроля. Так, соседи, друзья и родственники были потрясены убийством, которое совершил «хороший, тихий, воспитанный мальчик»:

«В этот четверг, сразу после похорон трех девочек, 16-летнему мальчику-хористу, которого считали „чудо-ребенком“, было предъявлено обвинение в том, что он заколол их до смерти.

Тела девочек были найдены в понедельник, лицом вниз в ручье в глухом лесу, примерно в четверти мили от домов.

По словам члена медицинской комиссии штата, у двух девочек было примерно по 40 ножевых ранений, а у третьей — восемь Смертоносным оружием, как полагают, был охотничий нож» (Тот Stuckey Associated Press release, October 14, 1977).

Чтобы эмпирически проверить гипотезу Мегарджи, Блэкберн (Blackburn, 1968) разделил группу опасных преступников на экстремально жестоких и умеренно жестоких. Экстремально жестокими (assaultive) считались те, кого обвиняли в убийстве, непредумышленном убийстве или в покушении на жизнь. Умеренно жестокими считались те преступники, которые намеренно нанесли своей жертве тяжкие телесные повреждения или пытались их нанести. По результатам личностного тестирования экстремально жестокие преступники оказались существенно более интровертированными, конформными, обладали более развитым самоконтролем и проявляли меньше недружелюбия, чем умеренно жестокие. Кроме того, их экстремально агрессивные действия происходили только в ответ на продолжительные или повторные провокации (реальные или воображаемые).

В другом исследовании (Tupin, Mahar and Smith, 1973) было установлено, что у осужденных убийц, имеющих за плечами опыт ряда насильственных преступлений, в детстве намного чаще случались приступы гиперактивности, драки, истерики и другие признаки, свойственные экстравертам, чем у сопоставимой группы убийц, не имеющих предшествующего криминального опыта. В других клинических исследованиях было установлено, что среди людей, совершивших «непредвиденные убийства» (не имевших на момент совершения убийства криминального опыта), встречались интроверты и лица, мучимые чувством неполноценности, одиночества и разочарования (например: Weiss, Lamberti and Blackburn, 1960; Blackburn, Weiss and Lamberti, 1960). Все эти признаки характерны для лиц с развитым самоконтролем.

Ли, Зимбардо и Бертолф (Lee, Zimbardo and Bertholf, 1977) приводят данные ограниченного, но подходящего к данному случаю обследования небольшой группы из девятнадцати убийц. Десять из них были отнесены в разряд «непредвиденных убийц», поскольку в их биографии ранее не было зарегистрировано никаких других преступлений, тогда как девять оставшихся оценивались как закоренелые преступники, арестовывавшиеся ранее за насильственные действия. Обе группы были обследованы с помощью Стэнфордского опросника на выявление застенчивости (Stanford Shyness Survey) и Миннесотского многопрофильного личностного опросника (MMPI). По Стэнфордскому опроснику у восьми из десяти людей, совершивших непредвиденные убийства, была выявлена «застенчивость», тогда как среди девяти закоренелых преступников застенчивым оказался только один. Согласно результатам MMPI, в группе лиц, совершивших непредвиденные убийства, выявилась тенденция к значительно более сильному самоконтролю и пассивности, чем в группе закоренелых преступников, для которой характерной оказалась тенденция к недостаточному самоконтролю и большей самоуверенности.

Эти результаты вкупе с результатами других наблюдений привели исследователей к выводу, что люди, которые привыкли чрезмерно контролировать свое поведение, способны при несрабатывании «внутренних ограничителей» на более экстремальные насильственные действия, чем те, кто контролирует свое поведение не так строго.

В настоящее время собраны некоторые доказательства, позволяющие предполагать, что лица, совершающие преступления против личности, могут по своим качествам попадать в разные места континуума «низкий самоконтроль — высокий самоконтроль» с максимумами на полярных концах континуума. Можно выдвинуть гипотезу, что среди преступников с низким уровнем самоконтроля большую часть составят «привычные» преступники. Преступники с чрезмерным самоконтролем, которые обычно не имеют за плечами криминального опыта, чаше всего совершают лишь одно импульсивное преступление, но чрезвычайно тяжкое, возможно со смертельным исходом.

Однако факты, полученные в самое последнее время, говорят в пользу того, что и недостаток, и избыток самоконтроля так же часто встречаются среди людей, не совершавших насильственные преступления, как и в популяции преступников (Henderson, 1983). Этот может означать, что схема Мегарджи оказывается при объяснении различных типов насилия не настолько полезной, как первоначально ожидалось. Кроме того, параметр степени самоконтроля совсем не учитывает роли ситуационных параметров. Например, люди, которые ведут себя пассивно и неуверенно, чаще испытывают сильную фрустрацию и оказываются в различных ситуациях, в которых они ощущают угрозу, опасность и бессилие. Ли, Зимбардо и Бертолф (Lee, Zimbardo and Bertholf, 1977) пытались соотнести этот недостаток социальных и вербальных навыков с поведением «непредсказуемых убийц», которые обычно являются стеснительными людьми без навыков межличностного общения, необходимых для самоутверждения в социальных условиях. Тем не менее большинство стеснительных людей не станут совершать «непредвиденные убийства».

Когда людям не хватает навыков и стратегий, чтобы изменить по крайней мере некоторые из своих социальных ситуаций, это, как правило, порождает чувство беспомощности. Это чувство, в свою очередь, вызывает один из двух вариантов ответа: наступление (атака) или уход (изоляция). Реакция по типу ухода, как пишет Мартин Селигман (Seligman, 1975), часто называется реактивной депрессией или выученной беспомощностью. Человек чувствует, что ничего нельзя сделать, чтобы изменить это затруднительное положение, так зачем же беспокоиться? Подобным образом реагируют на жизненные обстоятельства нищие, опустившиеся люди, утратившие надежду на улучшение своей жизни.

С другой стороны, альтернатива заключается в том, чтобы напасть, наброситься в отчаянии, особенно если человек верит, что такая реакция может улучшить обстоятельства его жизни. Люди, совершившие «непредвиденные убийства», которые жили пассивно и кого всю жизнь третировали, возможно, прибегли к последней и решительной попытке изменить то, что с ними происходит. Их смертоносное насилие может быть шагом отчаяния, попыткой получить немедленный контроль над своей судьбой без учета последствий таких действий. В связи с этим можно было бы задать интересный вопрос: какой вариант ответа в безнадежных, по всей видимости, условиях является более адаптивным — оставаться в состоянии депрессии и безнадежности, покончить жизнь самоубийством или совершить какое-либо насилие в отчаянной попытке изменить положение?

Тема импульсивного поведения подвела нас к необходимости рассмотреть то, что некоторыми представителями теории социального научения и когнитивных теорий называется механизмами саморегуляции. Психологические исследования показывают, что эти механизмы могут быть чрезвычайно важным фактором в проявлении насильственного поведения. Многочисленные исследования показывают, что применение различных коррекционных подходов, которые улучшают работу системы саморегуляции у агрессивных людей, действительно оказывается наиболее перспективной стратегией сокращения насилия (Serin and Preston, 2001). Согласно теории социального научения (например, Bandura, 1983) и социальной теории познания (Bandura, 1986, 1989), мы способны осуществлять значительный когнитивный контроль над нашим поведением. Когнитивные способности дают нам возможность выйти за пределы настоящего и думать о будущем и прошлом даже при отсутствии непосредственных сигналов окружающей среды. Эта способность абстрактного мышления позволяет нам управлять собственным поведением, думая о возможных последствиях. Однако обстоятельства иногда ослабляют когнитивный контроль и облегчают импульсивные действия. Поэтому при известных условиях наши действия скорее подчинены внешним стимулам, чем механизмам познавательной саморегуляции.

Процесс саморегуляции предполагает развитие и совершенствование познавательных структур и понятий, которые являются продуктом научения. Как уже говорилось, мир, каким мы его знаем, базируется на наших когнитивных структурах, которые представляют собой неспецифические, но упорядоченные репрезентации предшествующего опыта. Некоторые люди обладают большим количеством структур, чем другие, а некоторые отклоняются от того, что большинство людей считает «правильными» структурами мира и человеческой природы. Люди, усвоившие много разнообразных и сложных структур, способны оценивать поведение более тонко, чем люди, обладающие немногочисленными и грубыми структурами. Например, человек с большим арсеналом сложных концепций будет менее склонен считать убийцу просто «больным» или «зверем», но сможет увидеть в нем личность, обладающую множеством различных убеждений и мотивов.

При нормальных обстоятельствах мы воспринимаем, интерпретируем, сравниваем и действуем на основе этих структур, к которым мы обращаемся как к своим личным нормам (стандартам). Если нам не нравится то, что мы делаем, мы можем изменить наше поведение, выровнять его или попытаться прекратить о нем думать. Мы можем также вознаграждать и наказывать себя за то или иное поведение. Самонаказание выражается в чувстве вины или раскаяния от последствий, которые мы считаем не соответствующими нашим стандартам. Однако в большинстве случаев мы предпочитаем наказанию самоподкрепление, поэтому ведем себя так, как предписывают наши когнитивные структуры. Мы предвосхищаем чувство вины, которое испытаем за неправильные действия, и поэтому сдерживаем себя. «Реакция предвосхищения самоосуждения за нарушение личных норм обычно служит средством самосдерживания против предосудительных действий» (Bandura, 1983, р. 30). Поэтому каждый из нас разрабатывает свои персональные стандарты или кодексы поведения, которые поддерживаются самоподкреплением или самонаказанием, равно как и внешними подкреплениями и наказаниями.

Наши стандарты могут строиться на расхожих суждениях, что «в семье не без урода», или «люди в массе своей глупы и жестоки», или «вернейший путь к успеху это побеспокоиться о себе самом». Люди, которые усвоили правило «сначала себе» и убеждены, что жесткая конкуренция и агрессия — лучшие стратегии для достижения успеха, могут обнаружить, что агрессия, даже насильственное поведение является источником самоподкрепления и гордости (Toch, 1977). В экстремальных случаях у людей, ставящих на первое место личные интересы, не оказывается внутренних стандартов, которые удержали бы их от агрессии и насильственного поведения. Их внутренние стандарты человеческих отношений изначально оправдывают жестокие действия.

Стандарты не ограничиваются только личностью, они могут быть характеристиками культур или общества в целом. Отдельные культуры, субкультуры или группы стараются привить своим членам определенные этические и моральные нормы поведения. В этой связи мы могли бы задаться вопросом, до какой степени в американском обществе культивируется ненасильственное поведение.

Соотнося все это специально с агрессией и насилием, мы можем видеть, что личные и групповые стандарты диктуют многое в нашем поведении. Если чья-либо философия выражается суждением «жизнь — копейка» и если для такого человека действовать, не считаясь ни с чьими интересами, это норма, то насилие может стать образом жизни. Поэтому некоторые люди являются жестокими и агрессивными не обязательно для того, чтобы получить вознаграждение внешнего окружения, а постольку, поскольку агрессивность отражает их внутренние стандарты и усвоенное представление о человеческой природе. Другие люди, возможно большинство, усвоили стандарты и сформировали познавательные структуры, которые не освобождают их от ответственности за негуманное или предосудительное поведение.

До некоторой степени мы упростили теорию механизмов саморегуляции, чтобы познакомить читателя с некоторыми из ее понятий. Саморегуляция не обязательно срабатывает во всех ситуациях, иначе как бы мы могли объяснить деструктивное и предосудительное поведение, совершаемое явно приличными и нравственными людьми на протяжении многих столетий во имя религиозных принципов и идей справедливости? Что может оправдать (если вообще что-либо может) преднамеренную, запланированную крупномасштабную агрессию, например бомбардировку или войну? А как насчет терроризма во имя некоего высшего принципа? Как мы объясним насилие толпы, в которой хорошие на вид люди оказываются во власти эмоций или настроений толпы? Почему саморегулирующие механизмы не действуют тогда, когда они так необходимы?

Социальная теория научения объясняет часть из этих явлений, выдвигая гипотезу, что в некоторых обстоятельствах саморегуляторные процессы выключаются из поведения. «С точки зрения теории социального научения, добродетельные люди совершают действия, заслуживающие осуждения, вследствие процессов, отключающих оценочные самореакции на такое поведение…» (Bandura, 1983, р. 31). Возможно, что такое отключение имеет место и при импульсных вспышках агрессии. Как пишут Берковиц (Berkowitz, 1983) и Зилльман (Zillman, 1983), высокие уровни эмоционального возбуждения уводят наше внимание от механизмов внутреннего контроля. Например, в состоянии крайнего раздражения мы часто говорим и делаем вещи, о которых позже сожалеем. Мы чувствуем подавленность, полное раскаяние и чувство вины, и нам жаль, что мы не можем вернуть наши слова и действия. Если бы мы тщательно взвесили и оценили последствия нашего поведения, мы, вероятно, действовали бы по-другому. Но в пылу эмоций наша система саморегулирования со всеми ее стандартами и ценностями так и осталась незадействованной. Однако по мере взросления мы, как правило, на опыте учимся уделять более пристальное внимание внутренним механизмам контроля и совершаем все меньше импульсных действий. Эта «вызревающая» особенность может частично служить объяснением того факта, что чем старше человек, тем ниже у него показатели импульсивной агрессивности.

Для профилактики агрессивного поведения самыми действенными, скорее всего, оказываются такие техники, которые направлены на снижение возбуждения, обучение навыкам межличностного взаимодействия и коррекцию неэффективных когнитивных схем (Serin and Preston, 2001). Исследования раз за разом демонстрируют, что в сознании агрессивных преступников (как подростков, так и взрослых) преобладает собрание иррациональных убеждений и неблагоприятных ложных атрибуций и, как правило, неконтролируемое озлобление. Наглядным примером иррациональных убеждений является убеждение насильников в том, что женщины хотят быть изнасилованными.

Тем не менее, несмотря на наличие внутренних норм (стандартов), которые должны удерживать нас от насилия или нанесения вреда окружающим, все мы можем иногда причинять кому-либо вред или даже совершать насильственные действия. Когда это происходит, мы используем целый ряд способов, чтобы убедить себя в «правильности» нашего поведения. Мы можем, например, успокаивать себя, рассуждая, что при известных обстоятельствах некоторым людям необходимо преподать урок. Можно нашлепать провинившегося ребенка, можно наказать испытуемого в эксперименте электрическим током, убийца может быть наказан органами правосудия. Проблематичная логика этих рассуждений становится очевидной, если на них посмотреть с другой стороны. С точки зрения политического террориста, насильственные действия оправданны, если они совершаются во имя чего-то более важного, например освобождения общества от тирана. Поэтому в идеале следовало бы очень конкретно определять условия, при которых физическую агрессию и насилие можно оправдать (например, во имя сохранения жизни другого человека).

Частично мы можем также нейтрализовать свои внутренние стандарты рассуждениями наподобие «все так делают, многие даже хуже, чем я» или «большинство людей скрывают свои доходы, чтобы не платить подоходный налог; это часть игры». Конечно, такая точка зрения уместна для соучастников корпоративного или должностного преступления. Кроме того, как было показано в главе, посвященной преступности несовершеннолетних, некоторые группы нейтрализуют свое преступное поведение (придают ему ореол романтизма), удаляя из него атрибут «вредности». «Плохое» поведение может и в самом деле поднять авторитет человека в группе.

Другой способ, которым мы можем нейтрализовать наши внутренние стандарты, особенно те, которые направлены против насилия, это убеждение в том, что некоторые лица не заслуживают звания людей, они больше похожи на животных. Этот подход прекрасно работает, если мы допускаем разделение людей на высших и низших по природе. Другими словами, мы можем дегуманизировать (лишить права называться людьми) тех, кто совершает жестокие и отвратительные убийства, в действительности видя в них скорее животных, чем людей. Многие оправдывают высшую меру наказания на том основании, что некоторые преступники не люди. Дегуманизация помогает объяснить многочисленные случаи линчевания афроамериканцев в американской истории и отношение к евреям в нацистской Германии. Во время войны мы дегуманизируем врага, используя уничижительные эпитеты. Однако дегуманизация, как и оправдание «правоты» насилия, также имеет обратную сторону. Так, массовый или серийный убийца или человек, который постоянно ведет себя агрессивно, как мы видели, относится к своим жертвам как к объектам, лишенным человеческих качеств. Преступник не чувствует большого раскаяния за любое причиненное страдание и не озабочен упреждающим самонаказанием. Однако исследования показали, что по мере того как жертвы приобретают в глазах преступника индивидуальность и человеческий облик, вести себя безжалостно по отношению к ним становится все труднее (Bandura, Underwood and Fromson, 1975). Другими словами, если противник знакомится со своей потенциальной жертвой, то вероятность того, что он будет действовать жестоко, существенно снижается. Эго представляется особенно справедливым для преступлений, в которых убийство жертвы не является главной целью.

Наконец, мы также можем выключить наши внутренние стандарты из системы контроля над поведением, когда нам велят делать что-либо предосудительное именем законной власти. Когда кто-то, обладающий законной властью, приказывает нам что-либо делать, мы в некотором смысле освобождены от персональной ответственности за свои поступки, даже если они противоречат нашим личным стандартам. Исследование повиновения Милгрэма — прекрасный тому пример.

В целом формирующаяся у нас система саморегулирования не остается инвариантной и не действует автоматически; она динамична и способна воспринимать опыт и приспосабливаться к обстоятельствам. Кроме того, многие события оцениваются неоднозначно и плохо подходят под наши уже готовые когнитивные шаблоны. В этих условиях мы скорее будем искать подсказку извне. Однако значение системы саморегулирования заключается в ее тенденции вести наше поведение в том направлении, которое мы считаем правильным в конкретных условиях. Чем больше мы доверяем нашим внутренним стандартам, тем менее склонны будем полагаться на внешние источники даже в состоянии стресса или в трудной ситуации. Это означает, что лучшие внутренние стандарты те, которые мы разработали сами, а не те, которые учреждены или отстаиваются внешней группой, поскольку мы входим в нее только ради удобства или приличия.

Интересно, что женщины более склонны считать агрессию сбоем механизмов саморегуляции, чем мужчины (Campbell, Muncer and Coyle, 1992). Женщинам агрессивное поведение «…представляется неспособностью человека твердо придерживаться стандартов поведения, которые они (и другие) установили для себя, и, следовательно, они относятся к нему негативно» (Campbell et al., 1992, р. 98). Мужчины, наоборот, скорее видят в агрессии средство подчинить себе окружающих и доминировать над ними и поэтому расценивают активное поведение как более положительное.

К счастью, у большинства людей сформированы такие внутренние стандарты, которые осуждают беспричинное нанесение вреда другому человеку. Поэтому огромное большинство людей не ведут себя агрессивно, и происходит это все-таки не только потому, что у них выработались классические условные рефлексы. Причина скорее в том, что они усвоили ту систему ценностей, в соответствии с которой вредить другому человеку неправильно, по крайней мере без основательной на то причины. Конечно, тенденция человека оправдывать свое поведение, аргумент «правого дела» — часто неотделим от самых отвратительных проявлений жестокости в человеческой истории. Мы оправдываем крупномасштабное организованное насилие (войны), утверждая, что нужно защитить себя, свою семью и образ жизни от недостойных называться людьми врагов.

Следующий раздел посвящен поведению толпы и тому, что случается с механизмами саморегуляции обычно спокойных людей, захваченных обезумевшей толпой. По всей видимости, толпа часто отнимает у человека его личность и, следовательно, его обычную веру в свои внутренние нормы поведения. Некоторые крайне жестокие действия совершались не отдельными людьми, а возбужденными группами, особенно большими. Физические нападения, которые происходят в бунтующей толпе или на демонстрациях, спровоцированные расистами линчевания или избиения, групповые изнасилования и публичное забрасывание камнями — все это примеры насилия толпы.

Социологи стали проявлять интерес к изучению мощного влияния толпы на индивидуальное поведение с начала 1900-х годов. Влияние толпы обычно исследовалось в русле изучения коллективного поведения, к которому относили бунты, групповые изнасилования, панику, линчевания, демонстрации и революции. В нашей книге мы будем касаться коллективного поведения только в той мере, в которой оно оказывает влияние на возникновение и поддержание насилия.

Одним из первых теоретиков коллективного поведения был Густав Ле Бон (Gustave LeBon), чья работа 1896 года «Толпа» («The Crowd») считается классическим исследованием групп. Поскольку его взгляды были окрашены в цвета Французской революции, Ле Бон не был слишком любезен при описании индивидуального поведения, которое подвергалось влиянию толпы. Он утверждал, что люди в толпе подобны стаду животных, их легко спровоцировать на что-либо или запугать. Ле Бон полагал, что люди, обычно не склонные к насилию и являющиеся законопослушными гражданами, способны проявлять различные виды насилия, нетерпимости и жестокости, которые свойственны лишь самым примитивным дикарям. Человек, оказавшийся в толпе, теряет чувствительность и способность рассуждать и полностью подчиняет собственное мнение настроению толпы. Коллективное мышление является опасно жестоким и разрушительным для людей и имущества. Согласно Ле Бону, под его влиянием даже образованные люди становятся примитивными и иррациональными. По существу, Ле Бон заявлял, что действия любого человека в толпе переходят под контроль «спинномозговых» рефлексов, а не коры головного мозга.

Большинству из нас доводилось видеть действия «обезумевшей» толпы, призывающей к уничтожению какой-либо политической или социальной структуры или реальной организации либо к немедленному совершению «правосудия» над человеком или группой. В различных описаниях действия толпы часто уподобляются лесному пожару, который, начавшись с небольшого очага, разрастается и быстро становится неуправляемым. Однако поскольку действия реальной толпы — объективные процессы, которые возникают спонтанно, то их трудно сделать предметом систематического научного исследования. Поэтому природа происходящих в толпе процессов до сих пор остается до конца непонятой. Некоторые социальные психологи (например: Zimbardo, 1970; Diener, 1980) предпринимали попытку лабораторного изучения насильственных действий, происходящих в толпе или группе, делая это обычно путем создания примерно тех же самых условий, которые могли бы вызвать агрессию. Они установили, что если проявления агрессии не останавливать, она, скорее всего, приведет к насилию. Очевидно, что исследователи должны были останавливаться задолго до возникновения факта некого насилия, поэтому то, что должно было бы произойти, остается гипотезой. Попытка воспроизведения того или иного события в лабораторных условиях называется моделированием (имитацией).

Зимбардо (Zimbardo, 1970) считает, что деиндивидуализация может быть объяснением многих тенденций, толкающих людей к совершению антисоциальных насильственных действий. Деиндивидуализация сопровождается ослаблением чувства собственной индивидуальности, идентифицируемости и личной ответственности. Кроме того, в толпе понижается порог обычно сдерживаемого поведения. Другими словами, люди чувствуют себя безымянными, менее ответственными за свое поведение и менее сдержанными какими бы то ни было рамками. Согласно Зимбардо, эти условия провоцируют антиобщественное поведение, связанное с проявлениями эгоизма, жадности, враждебности, вожделения, жестокости и деструктивности.

В одном широкоизвестном эксперименте Зимбардо управлял двумя переменными: ощущением анонимности и отношением к жертве. Он в случайном порядке разделил студенток колледжа на две группы: деиндивидуализированную и «идентифицируемую». Испытуемые в деиндивидуализированной группе надевали бесформенные белые лабораторные халаты и шапочки и работали в слабо освещенном помещении. Экспериментаторы не называли их по именам. Участники идентифицируемых групп, напротив, не чувствовали себя безымянными. Они имели большие бирки с именами, приветствовали друг друга по имени, работали в хорошо освещенных условиях и носили свою собственную одежду без лабораторных халатов или шапочек.

Испытуемым говорили, что проект предназначен для изучения эмпатии. Реальная цель, разумеется, состояла в том, чтобы изучить отношения между деиндивидуализацией и агрессией. Каждый испытуемый прослушивал пятиминутное, записанное на пленку интервью между его будущей «жертвой» и экспериментатором. Некоторые «жертвы» изображались как добрые, искренние, честные люди, в то время как другие изображались неприятными, эгоцентричными, самовлюбленными и излишне разборчивыми. После каждого интервью испытуемым позволяли ударить током тех интервьюируемых, которых они слышали на ленте. Им разрешали наблюдать реакцию своих жертв через одностороннее зеркало. Агрессивное поведение испытуемых измерялось продолжительностью болезненного электрического удара. «Жертвы», которые в действительности не получали никакого улара, обучались корчиться, извиваться и гримасничать.

Теперь напомним, что Зимбардо манипулировал двумя переменными: анонимность (утрата личной идентичности) и характеристики жертвы (сопутствующие стимулы). Таким образом, некоторые испытуемые действовали полностью анонимно, другие были хорошо идентифицируемы. Часть жертв выглядела привлекательно и внушала симпатию, другие были неприятными. Зимбардо полагал, что члены деиндивидуализированной группы будут давать более продолжительные электрические удары из-за диффузии ответственности и потери личной идентичности. Он также выдвигал гипотезу, что воспринимаемые качества жертвы никак не будут влиять на продолжительность удара током (будут нерелевантными), потому что сильное возбуждение, переживаемое в состоянии деиндивидуализации, будет интерферировать со способностью проводить различия между жертвами. Можно рассуждать и по-другому: душевное волнение и обусловленное этим волнением возбуждение, порожденное возможностью наказывать кого-то без угрозы каких-либо последствий, препятствовало бы способности дифференцированно оценивать адресата (человека, который получает удар током).

Проверялась также одна дополнительная гипотеза. Зимбардо предсказывал, что испытуемые в деиндивидуализированной группе будут по мере продолжения эксперимента давать более длительные удары током. Он полагал, что возможность наказывать без того, чтобы нести за это ответственность, будет возбуждать человека и прибавлять ему значимости в собственных глазах (что Зимбардо назвал «эмоциональной проприоцептивной обратной связью»). Зимбардо предсказывал, что по мере продвижения эксперимента члены деиндивидуализированной группы будут сильнее наказывать своих жертв, применяя более продолжительные удары. Короче говоря, человек обнаруживает, что совершая антиобщественные поступки, каждый раз он чувствует себя «настолько комфортно», что поведение становится привычным и подкрепляет само себя в интенсивности (силе) и частоте.

Результаты эксперимента подтвердили все три гипотезы. Члены деиндивидуализированной группы применяли к своим жертвам вдвое более продолжительные удары током, чем члены идентифицируемой группы. Кроме того, деиндивидуализированная группа применяла одинаковые уровни наказания независимо от особенностей личности жертвы. И наконец, эта группа увеличивала продолжительность удара током по мере продвижения эксперимента. Зимбардо пришел к заключению, что «в условиях, в которых участники группы действовали анонимно (деиндивидуализированно), эти обычно добрые, воспитанные студентки наказывали током других студенток почти всегда, когда им представлялась такая возможность, иногда настолько сильно, насколько им позволяли, и не имело никакого значения то, что студентка-жертва в действительности была хорошей девушкой, которая не заслуживала наказания» (Zimbardo, 1970, р. 170).

В сущности, Зимбардо доказывает, что деиндивидуализированная агрессия не контролируется социальным окружением; она не зависит ни от ситуации, ни от характеристик жертвы. То есть сильное возбуждение, вызванное волнением толпы, уменьшает как способность человека к самоанализу, так и его способность различить внешние стимулы, например характеристики жертвы. Участник больше не опирался на механизмы саморегуляции и становился «слепым» к таким стимулам, как страдание жертвы или дискомфорт. Агрессор теряет индивидуальность и подчиняется коллективному мнению толпы; он перестает чувствовать сострадание и учитывать обстоятельства. Жертва может заявлять о своей невиновности, просить пощады, плакать или кричать, но эти стимулы не будут оказывать на поведение толпы никакого действия. Даже авторитетный и сильный руководитель может оказаться неспособным остановить насилие, едва лишь индивидуальность участников подчинится настроению толпы.

Схема эксперимента Зимбардо, так же как и план Милгрэма, сильно критиковалась за обман испытуемых и спорное применение ударов электрического тока (хотя и имитируемых), а также за сосредоточение на отрицательных аспектах человеческого поведения. В некотором смысле этот тип экспериментов предполагает форму психологической провокации: действительно ли люди действовали бы таким способом, если бы их не вынуждал экспериментатор? По поводу таких экспериментов Национальный институт душевного здоровья Американской психологической ассоциации, а также ряд других организаций приняли этические рекомендации, которые применяются при финансировании и одобрении программ исследования. Поэтому эксперименты, подобные экспериментам Зимбардо, вряд ли будут повторены. Однако их возможные выводы нельзя игнорировать.

Динер (Diener, 1980) не соглашается с положениями теории деиндивидуализации Зимбардо, утверждая, что деиндивидуализированное поведение зависит от ситуационных факторов или характеристик жертвы. Он полагает, что нормальное саморегулируемое поведение человека подавляется необычной и захватывающей активностью толпы и что это подавленное индивидуальное самосознание создает внутреннее состояние деиндивидуализированности. Поскольку человеку не удается придерживаться собственных стандартов адекватного поведения, он становится более чувствительным к сигналам окружения (Prentice-Dunn and Rogers, 1982, 1983). Люди сообщают, что в толпе они действительно в значительной степени утрачивают индивидуальную идентичность, концентрируются исключительно на текущем моменте и не думают о будущем. При этом у них существенно меняется мышление и эмоции (Prentice-Dunn and Rogers, 1983). Они меньше замечают свои мысли, настроение, физическое самочувствие и многие другие внутренние процессы. Представьте себе спортсмена, захваченного волнением игры, который продолжает играть даже после получения тяжелой травмы. После игры спортсмен мог бы сказать о своей поврежденной руке: «Я не чувствовал, что это так серьезно!»

Согласно Динеру, поскольку деиндивидуализированные члены группы не обращают внимания на свои внутренние процессы, включая возможности саморегуляции, при выборе направления и поведения они больше ориентируются на сигналы окружения. Таким образом, когда из толпы воспринимаются сигналы агрессии и насилия, эти люди будут участвовать в насильственных действиях с гораздо большей вероятностью, чем в обычных условиях. Точка зрения Динера состоит в том, что если жертва действий толпы каким-то образом могла бы быть «гуманизирована» (наделена человеческими качествами), толпа могла бы остановить свою агрессию. Другими словами, внимание преступника должно быть направлено на жертву, а не на агрессивные действия, совершаемые другими участниками событий. Динер также полагает, что людей, поддавшихся влиянию толпы, можно заставить обратить более пристальное внимание на их внутренние нормы регулирования. Его гипотеза нуждается в проверке в ходе дальнейших исследований. Разумеется, на вопрос о том, смогут ли плач и просьбы жертвы во время нападения реально изменить поведение толпы, едва ли можно ответить с помощью лабораторного исследования.

Более того, поскольку теории Зимбардо и Динера основываются на лабораторных исследованиях, мы не можем сделать окончательный вывод о том, что они справедливы и применительно к реальной ситуации. Однако они дают правдоподобные объяснения насильственному поведению толпы.

В этой главе объектом нашего внимания были отдельные виды предумышленных убийств. Мы также рассматривали некоторые следственные методы и криминальное профилирование, применяемые при идентификации преступников, в частности серийных преступников. В начале главы мы уделили некоторое внимание множественным убийствам (убийствам нескольких людей в течение ограниченного периода времени). Хотя подобные преступления чрезвычайно редки, социальное и эмоциональное воздействие, которое они оказывают на ближайшее окружение (и общество вообще), весьма значительны. Мы рассмотрели эмпирические данные и мнения профессионалов, касающиеся серийных, массовых убийств и убийств без разбора (spree).

Мы также подробно рассмотрели такое явление, как сатанистские секты, а также удивительно распространенное в нашем обществе убеждение, что в этих сектах совершается значительное количество преступных ритуальных действий и человеческих жертвоприношений. Исследования и эмпирические наблюдения не дали никаких доказательств утверждений некоторых групп, что эти секты систематически предаются подобным деяниям.

Следующая часть главы была посвящена психологическому объяснению насилия вообще. Это значит, что исследуя подавляющее большинство насильственных преступлений, мы видим в них очень мало таинственного или интригующего. Серийные и массовые убийства, безусловно, не являются ординарными, повседневными случаями проявления насилия. С психологической точки зрения можно выделить три главные проблемы, связанные с повседневным насилием:

1) самоконтроль, осуществляемый с помощью механизмов саморегуляции, 2) эмоциональное возбуждение и 3) индивидуальные ориентиры для управления поведением, которые могут быть или внутренними, или внешними. Насилие чаще всего совершается тогда, когда люди находятся в состоянии очень сильного эмоционального возбуждения, особенно в ярости. Сильное возбуждение, по-видимому, блокирует способность человека следовать внутренним нормам поведения и заниматься самоанализом вообще. Кроме того, сильное возбуждение, вероятно, притупляет у людей чувство ответственности за собственные действия. Они часто заявляют: «Я не знаю, что на меня нашло» или «Я не мог ничего с этим поделать». Короче говоря, сильное возбуждение делает людей более склонными к «бессмысленному» поведению и отдает их во власть внешних стимулов или событий.

Механизмы саморегуляции развиваются в процессе социализации через формирование субъективных представлений о правильности и адекватности тех или иных действий. В нормальном состоянии механизмы саморегуляции управляют поведением путем обеспечения когнитивных образцов подобающего в определенной ситуации поведения. Воздействие возбуждения на механизмы саморегуляции представляется особенно важным для объяснения случаев уличной или домашней агрессии, в которых насилие является спонтанным, взрывным и часто используется как способ урегулирования личностных конфликтов.

Системы личностных конструктов очень похожи на процессы саморегуляции, но в данном контексте они имеют отношение к способности человека оправдывать поведение или оценивать его как нейтральное независимо от того, насколько оно достойно порицания. С помощью саморегуляции осуществляется управление поведением; система конструктов дает возможность человеку не только исполнить действие, но и справиться с психологическими последствиями этого действия. Люди с их непростыми когнитивными построениями имеют странную особенность оценивать свои действия как нейтральные, игнорировать их, минимизировать, рационализировать и недооценивать. Мы имеем широкие возможности «выключать» наши убеждения и наши внутренние стандарты на время совершения тех или иных действий. Бандура (Bandura, 1983) перечислил шесть распространенных способов «выключения», которые мы используем для оправдания собственного предосудительного антиобщественного поведения. Поучительно рассмотреть каждую из этих стратегий.

Во-первых, люди обычно не совершают антиобщественных поступков, пока не найдут аргументов, подтверждающих правильность или этичность их действий. Предосудительные действия могут быть представлены как благородные через перестройку когнитивных структур. Так, обеспокоенный отец, считающий, что он должен уберечь свою семью от мирового зла, убивает своих детей, жену, а затем и себя. В сущности, он перестроил свою систему конструктов так, чтобы она соответствовала тому, что, по его убеждению, он должен был делать при подобных обстоятельствах. Другой пример: молодой человек, который обладает твердыми нравственными принципами и считает убийство недопустимым, добровольно идет на войну, чтобы защитить свою страну. На первый взгляд может показаться, что эти два примера не имеют между собой ничего общего. Однако оба они представляют образцы когнитивного реструктурирования.

Второй способ «выключения» моральных стандартов связан с первым и состоит в том, что человек пытается заставить себя считать свои агрессивные действия тривиальными и вовсе не такими уж ужасными по сравнению с тем, что делают другие. На войне мы убеждаем себя, что злодеяния, совершенные врагом, гораздо страшнее, чем все сделанное нами. Насильник может убеждать себя, что в изнасиловании нет ничего действительно страшного, поскольку никакого «реального» физического вреда жертве не причинено.

Третья стратегия опирается на могущество языка. Одним из достижений человеческого интеллекта является могучая сила слова; слова позволяют нам оправдывать наши действия с относительной легкостью. Мы используем эвфемизмы, чтобы нейтрализовать наше предосудительное поведение. Например, в своих рассуждениях человек может использовать такие слова, как «нейтрализовать» и «пришлепнуть», вместо «убить» и «застрелить». Эвфемизмы имеют меньшую моральную нагрузку и меньше подрывают нравственные устои человека. В главе, посвященной преступности несовершеннолетних, мы отмечали, что молодежные субкультуры используют различные эвфемизмы для нейтрализации оценки своих антиобщественных действий.

Четвертая стратегия, которая наиболее распространена при групповой агрессии, выражается в диффузии ответственности. Вот рассуждения, которые лучше всего иллюстрируют этот прием: «Я только выполнял приказы», «Я делал как все» или «Руководство решило, что в интересах дела (или компании) следует продолжить выпуск продукции, несмотря на определенную ее опасность для здоровья людей». Эти утверждения направлены на то, чтобы переложить ответственность за собственные действия на других людей или на внешние обстоятельства.

Пятая стратегия состоит в том, чтобы просто не думать о последствиях своих действий. При этой стратегии люди убеждают себя, что последствия не имеют большого значения. Они, напротив, стараются отвлечь себя от последствий насильственных действий. Например, пилот бомбардировщика или человек, нажимающий на кнопку, который применяет смертоносное химическое оружие против гражданского населения, не только выполняет приказы (диффузия ответственности), но, вероятно, не позволяет себе даже думать о той трагедии, которая должна произойти.

Наконец, шестой способ состоит в том, чтобы дегуманизировать жертву: «Она была шлюха и получила по заслугам», «Он был подлецом». Врагов обзывают «фрицами», «духами» или «комми» или сравнивают их с гнусными животными. Дегуманизация лишает жертву или предполагаемую жертву человеческих качеств. Как указывает Бандура (Bandura, 1983, с. 32), «многие обстоятельства современной жизни способствуют дегуманизации. Бюрократизация, автоматизация, урбанизация и высокая социальная мобильность привели к анонимности и безликости человеческого общения». Эти безличные, дегуманизированные аспекты жизни способствуют насилию и позволяют спокойно с ним уживаться.

Во многих культурах сексуальное поведение связано с моральными кодексами, табу, нормативными ожиданиями, религиозными запретами, мифами и разного рода ненаучными заключениями. Смелый шаг, предпринятый в Соединенных Штатах Альбертом Кинси (Kinsey) и его коллегами, опубликовавшими результаты своих научных наблюдений, которые были проведены в Институте сексуальных исследований, позволил развеять многочисленные мифы и исправить многие ошибочные представления о сексе. Однако многие все еще придерживаются устаревших представлений, особенно в отношении лиц с сексуальными отклонениями, к которым общество относится весьма нетерпимо. Кроме того, общество часто не делает различий между типами сексуальных нарушений. «Извращенцы», которые демонстрируют прохожим свою наготу или подглядывают за ничего не подозревающими женщинами, когда те раздеваются, вызывают у общества страх, отвращение и гнев в той же мере, что и насильники или растлители малолетних. Часто общественность требует строгого и быстрого судебного преследования лиц с нетрадиционным сексуальным поведением, которые считаются ненормальными, одержимыми дьяволом или попросту животными, управляемыми какими-то внутренними зловещими силами; считается, что общество нуждается в защите от таких людей.

Лица, совершающие сексуальные преступления, часто рассматриваются как однородная группа людей. Исследования показывают, однако, что они широко различаются как по периодичности (частоте) и видам сексуальных действий, которые они совершают, так и по многим личностным признакам — по возрасту, образованию, особенностям характера, расе, религиозной принадлежности, убеждениям, установкам и навыкам межличностного общения (Knight, Rosenberg and Schneider, 1985). He существует никакого единого профиля, который охватывал бы большинство сексуальных преступников. Сами преступления у разных преступников также имеют заметные отличительные особенности, в том числе время и место совершения преступления, пол и возраст жертвы, тщательность планирования преступления и степень принуждения, используемого или предполагаемого (Knight, Rosenberg and Schneider, 1985).

Удивительно, что от 20 до 30 % всех изнасилований и от 30 до 50 % случаев растления малолетних совершают очень молодые мужчины (Becker and Johnson, 2001). При этом 70 % молодых людей, совершающих сексуальные преступления, проживают в семьях, в которых есть оба родителя, большинство учатся в школе и получают удовлетворительные оценки и лишь очень немногие страдают от серьезных психических расстройств (Becker and Johnson, 2001). Есть также немало свидетельств того, что юноши предпубертатного возраста, возможно, совершают сексуальные преступления значительно чаще, чем обычно предполагается. В некоторых исследованиях сообщалось о случаях сексуальной агрессии даже у детей трех-четырех лет (Araji, 1997). Кроме того, есть данные, свидетельствующие о том, что сексуальную агрессию по отношению к другим детям проявляют на удивление многие девочки предпубертатного возраста и что действия этих девочек часто не менее агрессивны, чем действия мальчиков (Araji, 1997). Жертвами этих столь юных «преступников» обычно становятся очень маленькие дети (в среднем от четырех до семи лет), чаще всего девочки и, как правило, близкие родственники, друзья или знакомые (Righthand and Welch, 2001).

Причины сексуальных преступлений совсем не просты и вовсе неочевидны. По мере накопления систематических знаний становится ясно, что такое поведение зависит от многочисленных и взаимосвязанных факторов. Влияние оказывают и усвоенный опыт, и когнитивные ожидания и убеждения, и условные рефлексы, и стимулы окружения и непредвиденные подкрепления (как поощрения, так и наказания). В этой главе мы рассмотрим главные результаты исследований возможных причин таких преступлений, как изнасилования, растление малолетних и эксгибиционизм. Мы также обсудим феномен фетишизма, который иногда ведет к криминальной деятельности несовершеннолетних.

В некоторых исследованиях (например, Revitch and Schlesinger, 1988) утверждается, что многие сексуальные преступники не склонны к насилию или физической жестокости, а скорее являются людьми робкими, застенчивыми и социально неразвитыми. Хотя, возможно, такая характеристика и справедлива для большей части педофилов, однако она неверна для насильников, чьи нападения часто отличаются особой жестокостью. Их сексуальная агрессия может быть разделена, по крайней мере, на две главные категории: инструментальная и экспрессивная. Инструментальная сексуальная агрессия состоит в том, что сексуальный преступник использует столько принуждения, сколько необходимо, чтобы добиться от жертвы согласия. При экспрессивной сексуальной агрессии главная цель преступника состоит в том, чтобы причинить жертве вред как в физическом, так и в психологическом отношении. В некоторых случаях экспрессивная агрессия «эротизирована», то есть преступник сексуально возбуждается, совершая акт физического или психологического издевательства.

Независимо от характеристик сексуального преступника, его мотивов и метода нападения или принуждения, социальный и психологический ущерб, наносимый жертвам и их семьям, не поддается измерению и часто является разрушительным. Опрос 3132 семей, проводившийся в рамках изучения Эпидемиологической области Лос-Анджелеса (ЕСА), очень хорошо это иллюстрирует. Исследователи обнаружили, что более 13 % всех опрошенных как минимум однажды в жизни были жертвами сексуального нападения (Burnam, Stein, Golding, Siegel, Sorenson, Forsythe and Telles, 1988; Sorenson, Stein, Siegel, Golding and Burnam, 1987; Siegel, Sorenson, Golding, Burnam and Stein, 1987). 2/3 подвергавшихся сексуальным нападениям испытуемых сообщили о двух или о большем количестве нападений. Кроме того, женщины сообщали о том, что подвергались сексуальным нападениям в течение жизни чаще (16,7 %), чем мужчины (9,4 %). 13 % всех жертв впервые подверглись нападению в возрасте от шести до десяти лет, 19 % — от одиннадцати до пятнадцати, 34 % — от шестнадцати до двадцати и 15 % — от двадцати одного года до двадцати пяти лет. Последствия сексуального нападения для жертв проявлялись в существенно более высоком риске возникновения в будущем тяжелой саморазрушительной депрессии, наркомании, многочисленных страхов и парализующей тревоги, а также разнообразных серьезных межличностных проблем. В целом исследование показало, что у жертв сексуального нападения — как у мужчин, так и у женщин — серьезные психологические проблемы развивались в два — четыре раза чаще, чем у тех, кто сексуальному нападению не подвергался. В этой главе в центре внимания будут два вида сексуальных преступлений, которые больше всего беспокоят общество и являются наиболее трагическими для жертв, — изнасилование и растление малолетних (педофилия). Другие сексуальные отклонения, которые могут вести к преступной деятельности, мы обсудим кратко.

Прежде чем переходить к основной теме главы, важно понять, что в течение последнего десятилетия были приняты некоторые разделы важнейших законов, которые сильно повлияли на то, как федеральное правительство и правительства отдельных штатов относятся к сексуальным преступникам. Данные последних исследований показывают, что по всей стране одновременно находятся на лечении, в заключении или под контролем исправительных учреждений 234 000 сексуальных преступников (Chaiken, 1998b). За последние годы было совершено несколько жестоких актов насилия, жертвами которых были молодые беззащитные люди, причем преступники, хотя и были осуждены, смогли избежать тюремного заключения. Эти инциденты стати причиной значительных изменений в законодательствах штатов и в федеральном законодательстве, предназначенных для предотвращения подобных преступлений. Многое в современном законодательстве, касающемся сексуальных преступлений, основывается на всестороннем Законе о предотвращении тяжких преступлений и правоприменительной деятельности (Violent Crime Control and Law Enforcement Act) 1994 года. Этот законодательный акт был положен в основу стратегии, которой Министерство юстиции США следовало последние десять лет в отношении тяжких преступлений и особенно тяжких сексуальных преступлений; по-видимому, он повлияет на политику этого ведомства и на многие годы вперед. Прежде всего мы кратко опишем три закона, имеющих прямое отношение к теме этой главы.

В течение последнего десятилетия американский Конгресс принял три статута, которые совместно предписывают штатам ужесточать процедуры, применяемые в отношении сексуальных преступников: 1) Закон Джейкоба Веттерлинга о преступлениях против детей и регистрации сексуальных преступников (Jacob Wetterling Crimes against Children and Sexually Violent Offender Registration Act) (принят в 1994 году), 2) федеральная версия Закона Меган (Megan’s Law) (принята в 1996 году) и 3) Закон о преследовании и идентификации сексуального преступника по делу Пэм Личнер (Pam Lychner Sexual Offender Tracking and Identification Act) (также принят в 1996 году). Все три статута предписывают штатам учреждать программы регистрации, чтобы местные правоприменительные органы и должностные лица знали местонахождение сексуальных преступников, вышедших на свободу на их территории и попавших в их юрисдикцию, и программы уведомления, которые предусматривают предупреждение общественности о живущих поблизости сексуальных преступниках (Chaiken, 1998b).

Закон Джейкоба Веттерлинга предписывает штатам обязывать лиц, осужденных за растление малолетних и сексуальные насильственные преступления, уведомлять правоприменительные органы о своем местонахождении в течение десяти лет после выхода на свободу из тюрьмы, окончания срока условного заключения или срока общественного надзора. Время обязательного уведомления может быть продлено, если преступник был признан «сексуальным маньяком». Закон поощряет штаты принимать системы регистрации для осужденных за растление детей и тяжкие сексуальные преступления. Закон был назван по имени одиннадцатилетнего Джейкоба Веттерлинга из городка Сент-Джозеф, штат Миннесота, который в 1989 году был похищен человеком в маске под угрозой оружия. Мальчика так и не нашли.

Второй законодательный акт, известный как «Закон Меган», требует, чтобы штаты доводили регистрационную информацию до сведения общественности, если это необходимо для общественной безопасности. Это требование часто называют «принудительным уведомлением общественности». Если Закон Веттерлинга не требует, чтобы общественности сообщали о выходе сексуальных преступников на свободу, то в соответствии с Законом Меган предусмотрено обязательное уведомление местной общины. Закон Меган был назван так по имени семилетней Меган Капка (Капка) из Гамильтон Сквер, штат Нью-Джерси; в 1994 году дважды судимый педофил, живущий в доме напротив, напал на нее, изнасиловал и убил.

Закон Личнер дополнил Закон о предотвращении тяжких преступлений и правоприменительной деятельности 1994 года требованием накапливать информацию о преступниках в общенациональной базе данных. Задача создания такой базы данных возложена на ФБР. Кроме того, этой организации было поручено вести регистрацию сексуальных преступников и обеспечивать оповещение о них общественности в тех штатах, которые не могут осуществлять «минимально достаточные» программы своими силами. В основном Закон Личнер устанавливает более строгие требования к регистрации сексуальных преступников, живущих в данном сообществе. В соответствии с этим законом преступники, признанные наиболее опасными для общества, должны становиться на учет по месту жительства, куда бы они ни переезжали. Закон Личнер был назван по имени хьюстонского агента по недвижимости Пам Личнер. Дважды судимый уголовник подкараулил Пам и напал на нее, когда она шла показывать клиентам свободный дом. К счастью, поблизости случайно оказался ее муж, и жизнь Пам была спасена. В июле 1996 года Пам Личнер и две ее дочери трагически погибли при взрыве самолета авиакомпании TWA вблизи побережья Лонг-Айленд, штат Нью-Йорк.

В качестве части Закона о предотвращении тяжких преступлений и правоприменительной деятельности от 1994 года Конгресс принял также Закон о насилии против женщин (YAWA), в котором посредством многочисленных юридических реформ был воплощен современный подход к домашнему насилию и сексуальным нападениям. Этот закон положил начало первой значительной попытке федеральных властей обратить внимание на насилие против женщин. Кроме всего прочего YAWA расширил закон о праве жертв изнасилования не сообщать сведения конфиденциального характера, чтобы защитить их от оскорбительных расспросов относительно их частной сексуальной жизни. Две дополнительные федеральные законодательные инициативы расширили область применения Закона о предотвращении тяжких преступлений и правоприменительной деятельности 1994 года. Одна из инициатив не позволяет американским гражданам или постоянно проживающим в США лицам путешествовать из штата в штат или в другие страны с намерением совершать сексуальные действия с несовершеннолетними, запрещенные федеральным законодательством Соединенных Штатов. Этот закон часто упоминается как закон о преступлениях, связанных с «детским сексуальным туризмом». Вторая инициатива, вступившая в силу в 1996 году, известна как Закон о предотвращении детской порнографии. В соответствии с этим законом незаконно покупать или скачивать из Интернета любые компьютерные изображения детей, совершающих откровенно сексуальные действия.

Определения изнасилования значительно различаются в зависимости от штата; во многих штатах в уголовных статутах вместо термина «изнасилование» применяется термин «сексуальное нападение». Согласно Министерству юстиции США, изнасилование — это «незаконное сексуальное сношение с женщиной, осуществляемое с применением силы или без добровольного юридического или фактического согласия» (U.S. Department of Justice, 1988, р. 2). В UCR изнасилование определяется несколько иначе: изнасилование с применением физической силы отделено от статутного изнасилования (незаконной половой связи с лицом, не достигшим совершеннолетия) или изнасилования с помощью обмана. Изнасилование с применением физической силы — это «вступление в половую связь с женщиной насильственно и против ее желания» (Данные ФБР, 2000, р. 24). К этой категории относятся нападения и попытки совершить изнасилование с применением физической силы или с угрозой применения силы. Статутное изнасилование без применения физической силы в эту категорию не входит. Статутное изнасилование — это вступление в половую связь с девочкой (женщиной, не достигшей установленного законом возраста), совершаемое с ее согласия или без него. Ограниченность прежних определений заключалась в том, что они распространялись только на женщин.

Основанием для установления факта статутного изнасилования является возраст жертвы — установленный законом крайний срок, ниже которого девочка считается не достигшей зрелости, чтобы добровольно вступать в половую связь или понимать ее последствия. Возрастные пределы изменяются в зависимости от штата, но в большинстве установлены пределы в шестнадцать или восемнадцать лет. Таким образом, если взрослый мужчина вступает в сексуальные отношения с несовершеннолетней женщиной, он может быть осужден за статутное изнасилование.

Изнасилование путем обмана — это сексуальные отношения с взрослой женщиной, совершаемые с ее согласия, полученного обманным путем. Чаще всего примером такого преступления служит изнасилование, совершаемое психотерапевтом, который вступает в сексуальное общение с пациенткой под видом лечения.

Среди всего населения многие (включая самих жертв) не определяют сексуальные нападения как изнасилования, если насильником не является незнакомый человек. Таким образом, если женщина становится жертвой сексуального нападения со стороны мужа или любовника, она может не сообщить об этом инциденте. Чиновники системы правосудия, как и широкая общественность в целом, часто считают изнасилования, совершаемые брачным партнером или любовником жертвы, несущественными, поскольку по сравнению с изнасилованиями, совершаемыми незнакомыми людьми, такие случаи очень редки или являются для жертвы не столь травмирующими в психологическом отношении. Обвинители в судах, например, признают, что неохотно берутся вести дела, связанные с изнасилованиями на свиданиях, опасаясь, что присяжные не поверят, что муж или любовник могут подвергнуть женщину насилию (Kilpatrick, Saunders and Verorien, 1988). Однако как показал опрос населения, проведенный Килпатриком и его коллегами (Kilpatrick et al., 1988), испытуемые, которые были жертвами изнасилований, идентифицировали в качестве насильников своих мужей в 24 % случаев и любовников в 17 % случаев. Эти данные свидетельствуют о том, что более 40 % всех изнасилований были совершены мужьями или близкими знакомыми. Эта весьма внушительная статистика часто не учитывалась в официальных отчетах по количеству изнасилований.

Изнасилование это прежде всего преступление против молодежи. В Национальном исследовании положения женщин (Tjaden and Thoennes, 1998) приводятся следующие статистические данные относительно возраста жертв:

• 29 % всех изнасилований с применением силы произошли тогда, когда жертве было менее одиннадцати лет;

• 32 % произошли тогда, когда жертве было от одиннадцати до семнадцати лет;

• 22 % произошли между восемнадцатью и двадцатью четырьмя годами;

• 7 % произошли между двадцатью пятью и двадцатью девятью годами;

• 6 % произошли тогда, когда жертве было более двадцати девяти лет.

Использование алкоголя и других стимулирующих веществ для насильников обычно. Употребление наркотиков, как правило, имело место и в биографии насильника, и во время совершения преступления. Примерно от 42 до 90 % осужденных насильников признают, что во время сексуального нападения они были под влиянием стимулирующих веществ, и от 58 до 90 % употребляли наркотические вещества длительно (Marques and Nelson, 1989; Pithers, Beal, Armstrong and Petty, 1989).

Килпатрик, Уэлли и Эдмундс (Kilpatrick, Whalley and Edmunds, 2000, p. 12) приводят убедительное доказательство того, что большая часть насильников — интимные партнеры, а отнюдь не незнакомые люди. Они приводят следующую информацию о взрослых женщинах, ставших жертвами изнасилований, полученную в ходе Национального исследования положения женщин. Оказалось, что среди насильников:

• 24,4 % — незнакомцы;

• 21,9 % — мужья или бывшие мужья;

• 19,5 % — бойфренды (возлюбленные) или экс-бойфренды;

• 9,8 % — родственники;

• 14,6 % — прочие не родственники, например друзья или соседи.

Опасения женщин, что изнасилование наносит им физический вред, не лишены оснований. Несмотря на то что оружие, особенно огнестрельное оружие и ножи, используется только приблизительно в 25 % нападений, о которых стало известно правоохранительным органам (U.S. Department of Justice, 1988), около 25 % всех жертв изнасилования получают настолько серьезные физические травмы, что им требуется медицинская помощь или госпитализация. Однако тяжкие телесные повреждения относительно редки: серьезные телесные повреждения, требующие длительного лечения, получают приблизительно 5 % жертв (Williams and Holmes, 1981). Еще 39 % получают незначительные повреждения и 23 % получают разнообразные порезы и ушибы (Williams and Holmes, 1981). Дальнейшие исследования показали, что женщины получают больше физических и психологических травм от сексуальных нападений, совершаемых мужьями, чем незнакомыми людьми (Kilpatrick et al., 1988). Кроме того, психологическая травма, очевидно, оказывает более продолжительное и разрушительное воздействие, которое может приводить к серьезной депрессии, страхам и проблемам в сексуальной сфере.

Опросы жертв также указывают на то, что наиболее распространенными методами принуждения при изнасилованиях, совершаемых во время свиданий, являются уговоры, алкоголь или наркотики. Хотя оружие используется редко, но обычно сообщается об использовании физического превосходства (в ситуациях, подобных борцовской схватке) (Kanin, 1984). Кроме того, данные исследований показывают, что изнасилования во время свиданий чаще всего случаются в квартире или комнате мужчины, несколько реже в квартире или комнате женщины. Очень немногие происходят в автомобиле или на улице.

Насильники часто хотят получить больше, чем просто вагинальное сношение. Приблизительно в 25 % изнасилований, исследованных Чаппеллом (Chappell), насильники требовали также орального секса; примерно в 10 % случаев они требовали и оральных, и анальных сексуальных действий; еще в 6 % — только анальных сексуальных сношений и в 4 % — других сексуальных действий. Амир (Amir, 1971) также приводит подобную картину.

Вообще говоря, основную роль в том, как насильник воспринимает изнасилование, играет сексуальная социализация и его понимание «мужественности». Важно сознавать, что сексуальная социализация (или сексуальное обучение) редко зависит только от семьи или школы; многое перенимают у сверстников или друзей, а также узнают из развлекательных средств массовой информации и из внешнего окружения. Большинство из нас даже в детстве находились в плену неправильных представлений, табу и стратегий, относящихся к сфере общения с противоположным подом. Мужчины часто узнают, что нужно «по-мужски» брать на себя сексуальную инициативу и проявлять настойчивость, невзирая на сопротивление. Подробности сексуальных побед, о которых рассказывают приятели, представляются признаками мужественности и собственного достоинства.

С другой стороны, если попытки покорить женщину превращаются в комедию ошибок, они воспринимаются как личные неудачи и как сексуальная неполноценность. Кроме того, некоторые люди (и мужчины, и женщины) полагают, что женщина не может быть изнасилована, если она этого не захочет. Другие считают, что женщины хотят, чтобы их покоряли и ими командовали, и что успешные любовники демонстрируют синдром «хозяина». Интересно в этом контексте отметить, что некоторые жертвы в действительности получают от насильников предложения выйти за них замуж (Russell, 1975). Другие насильники во время или после полового акта просят, чтобы жертвы оценили их сексуальные достоинства.

Некоторые исследователи предложили гипотезу незрелости, с помощью которой, по их мнению, можно объяснить значительную часть изнасилований. Гольдштейн (Goldstein, 1977) обнаружил, что члены выборки осужденных сексуальных преступников (среди которых были главным образом насильники) продолжали во взрослой жизни получать большую часть сексуального удовлетворения от представления сексуальных стимулов, которые они восприняли из средств информации или из собственного воображения. Обычные мужчины (контрольная выборка), наоборот, большую часть своих сексуальных удовольствий получают от реальной сексуальной жизни. Гольдштейн также обнаружил, что многие насильники настолько страдают всепроникающей и навязчивой озабоченностью сексуальными вопросами, что сексуальная тема пронизывает все аспекты жизни этих людей, и в яркие сексуальные фантазии вовлекается даже неэротический материал.

Гольдштейн установил, что насильники, по сравнению со средним мужчиной, во взрослом возрасте существенно чаще прибегают к мастурбации и что она часто сопровождается эротическими представлениями, полученными из средств массовой информации. Кроме того, все типы сексуальных насильников имели в течение периода взросления в среднем меньше эротических контактов, чем большинство других мужчин. Кроме того, сексуальное любопытство часто подавлялось из-за строгого родительского подхода к сексуальным вопросам. В совокупности эти факторы представляют собой благоприятную среду для сексуальных иллюзий и невежества.

Косс и Динеро (Koss and Dinero, 1988) провели хорошо организованный опрос приблизительно трех тысяч студентов-мужчин в тридцати двух американских колледжах и университетах. Студентам задавали вопросы о степени вербального принуждения и физической силы, которую они использовали, чтобы вступать в сексуальную близость с женщинами без их согласия. Их также опрашивали об их установках и привычках. Результаты показали, что высокосексуально агрессивные мужчины проявляют больше враждебности по отношению к женщинам, часто употребляют алкоголь, часто смотрят жесткую и грязную порнографию (в отличие от данных Гольдштейна) и проводят много времени с группами сверстников, в которых поощряется чрезмерно сексуализированное и потребительское отношение к женщинам.

Кроме того, чем более сексуально агрессивным является студент, тем с большей вероятностью он будет считать, что сила и принуждение — законные способы получить согласие на сексуальные отношения. Исследователи пришли к следующему заключению: «коротко говоря, результаты исследования подтверждают представление о последовательном ходе развития сексуальной агрессии, в котором ранний опыт и психологические характеристики создают предпосылки для сексуального насилия» (р. 144).

В заключение можно сказать, что большинство насильников, по-видимому, разделяют такие установки и идеологию, согласно которым мужчинам следует занимать позицию доминирования, контроля и силы, тогда как женщины должны быть покорными, нестрогими в вопросах морали и уступчивыми. Такая ориентация, по-видимому, оказывает на сексуально агрессивных людей особенно сильное раскрепощающее действие, поощряя их интерпретировать неоднозначное поведение женщин как сексуальный призыв, считать, что в действительности принуждение женщин к сексуальным отношениям — не преступление, а жертвы насилия хотят сексуального нападения и получают от него удовольствие (Lipton, McDonel and McFall, 1987).

Дополнительные доказательства девиантных установок и убеждений насильников предоставляют психологические исследования. Абель и его коллеги (Abel, Barlow, Blanchard and Guild, 1977; Abel, Becker, Blanchard and Djenderedjian, 1978) установили, что насильники испытывают сильное и почти одинаковое сексуальное возбуждение при прослушивании аудиозаписей изнасилований и обычных половых актов. Индикатором степени сексуального возбуждения была эрекция у испытуемых, которая измерялась устройством, называемым плетизмографом. У мужчин, не являющихся насильниками, при прослушивании записи изнасилования наблюдалась значительно меньшая эрекция. Таким образом, осужденных за изнасилование очень возбуждали изображения сцен, в которых жертва испытывает скорее отвращение и боль, а не сексуальное удовольствие. Воодушевленный этими результатами, Абель разработал физиологическую меру, названную «индексом изнасилования». Индекс определяется путем деления среднего процента эрекции в ответ на стимулы, связанные с изнасилованием, на средний процент эрекции в ответ на нормальные сексуальные стимулы. Эйвери-Кларк и Лоуз (Avery-Clark and Laws, 1984) разработали подобный индикатор для педофилов, названный «Индексом опасности педофила». Сегодня многие исследователи используют этот индикатор при диагностике и лечении насильников, а также лиц, занимавшихся растлением малолетних. В общем случае исследования показывают, что насильники чаще имеют более высокий индекс изнасилования, чем ненасильники. Однако погрешность плетизмографа и его чувствительность к посторонним факторам и фальсификации остается под большим вопросом.

Абель и его группа также обнаружили, что некоторые насильники достигают высокой степени сексуального возбуждения даже от сцен несексуальной агрессии, например от вида мужчины, избивающего женщину кулаками. Таким образом, оказалось, что некоторые мужчины тесно связывают агрессию и насилие по отношению к женщинам с сексуальным возбуждением, что очень напоминает паттерн сексуально агрессивного насильника, описанного ранее. У насильников интенсивность этого девиантного возбуждения действительно оказалась связанной с количеством совершенных изнасилований и степенью нанесенных жертве телесных повреждений (Abel et al., 1978). Некоторые насильники не скрывают, что для них сцены избиения женщины являются возбуждающими и доставляют удовольствие. Кроме того, такая стимуляция может в некоторых случаях стимулировать действия мужей-насильников. С другой стороны, большинство генеральной совокупности мужчин (70 %) считают присутствие агрессии сдерживающим фактором сексуального возбуждения (Malamuth, Check and Briere, 1986). Интересно отметить, что те мужчины из генеральной совокупности, которые сексуально возбуждаются при виде сцен насилия, также больше склоняются к оправданию мужской агрессии и господства мужчин над женщинами. Эти люди также допускают, что если бы представилась благоприятная возможность, то они, вероятно, совершили бы изнасилование.

Все больше внимания ученые уделяют роли, которую играют в развитии сексуально агрессивного поведения фантазия и воображение (Law and Marshall, 1990). Рассказы сексуальных преступников свидетельствуют о том, что частое представление в воображении сексуально агрессивных сцен имеет чрезвычайно большое значение в мотивации и осуществлении откровенной сексуальной агрессии. Агрессивные фантазии особенно действуют на людей, осужденных за изнасилования (Abel et al., 1977). Интересно, что по данным опроса 114 студентов колледжа мужского пола, который проводили Гриндлиндер и Бирн (Greendlinger and Byrne, 1987), свыше 2/3 мужчин признались, что у них бывают фантазии, в которых они агрессивно насилуют женщину, а 54 % в своих фантазиях «силой принуждают женщину вступить в сексуальные отношения».

Аналогично фантазии и воображению определенную роль в развитии сексуальных отклонений играет мастурбация. Физиологическое удовольствие и возбуждение, вызываемое мастурбацией, могут выступать в качестве сильного побудительного стимула, особенно если они постоянно связываются с некоторым воображаемым объектом или человеком. Также важно понять, что в мастурбации присутствуют два процесса, которые могут служить сильным подкреплением: сексуальное возбуждение и уменьшение (разрядка) этого возбуждения в оргазме. Воображаемые или фактические действия, которые являются сексуально возбуждающими и которые заканчиваются сексуальным удовлетворением (оргазмом), вероятно, будут повторяться с большей частотой и интенсивностью. Этот процесс известен как «мастурбаторное обусловливание» (Marshal and Barbaree, 1988). На основе клинических наблюдений (например: Groth, 1979; Marshall, 1988; George and Marlatt, 1989) можно заключить, что мастурбаторное обусловливание может играть важную роль в развитии как нормального, так и девиантного сексуального поведения.

Таким образом, факты, имеющиеся в настоящее время, убедительно свидетельствуют, что насильниками становятся в результате научения и что во многом это научение проходит с помощью таких же наивных сверстников, родителей, значимых социальных моделей и средств массовой информации. Насилие процветает в тех культурах, для которых характерно насилие, в которых распространена идеология доминирования, унижения женщин и которые оправдывают принудительные сексуальные отношения. К счастью, большинство мужчин в конечном счете приобретают адекватный сексуальный опыт и определенное понимание потребностей другого пола. Однако многие насильники, по-видимому, так и остаются сексуально и в какой-то мере социально незрелыми.

Установки, которые способствуют дискриминации женщин, могут, тем не менее, быть широко распространены. Существуют довольно тревожные факты, свидетельствующие о том, что насильники могут отражать явные и неявные убеждения, поддерживаемые многими другими людьми. Например, в одном из исследований выявлено, что 35 % студентов колледжа мужского пола, проживающих в нескольких университетских городках, чувствовали, что, весьма вероятно, совершили бы изнасилование, если бы были уверены, что смогут потом избежать неприятностей (Malamuth, 1981). В другом исследовании 60 % группы, состоящей из 352 мужчин-старшекурсников, сообщили, что при наличии благоприятной возможности они, весьма вероятно, совершат изнасилование или принудят женщину к вступлению в сексуальные отношения против ее желания (Briere, Malamuth and Ceniti, 1981).

Маламут (Malamuth, 1989) предупреждает, однако, что считать «потенциальным насильником» каждого, кто сознается, что смог бы принудить женщину к сексуальному общению, было бы ошибочно. В его исследовании была предпринята многообещающая попытка применить шкалу Предрасположенности к Сексуальной Агрессии (ASA), предназначенную для измерения (оценки) установок, которые играют фактическую роль в сексуальной агрессии. Будут ли мужчины действовать в соответствии с этими установками, зависит от бесчисленного числа факторов самого разного характера, включая степень желания совершить акт, наличие внутренних и внешних сдерживающих механизмов и возможность совершить акт.

В отношениях между насилием и порнографией остается много неясного и спорного. Две Комиссии при президенте США, созданные для изучения влияния порнографии на преступность и человеческое поведение, пришли к противоположным заключениям. Первая и более компетентная была учреждена в 1967 году и получила инструкции не выпускать рекомендаций до тех пор, пока в этом вопросе не будет достигнута полная ясность. Из-за сложностей, с которыми столкнулась эта Комиссия, она не смогла прийти к заключению, влияет ли сколько-нибудь значимо откровенный сексуальный материал на склонность к сексуальным преступлениям, на что тогдашний президент Ричард М. Никсон заметил, что Комиссия оказалась «нравственным банкротом». Многие воспользовались этим выводом для поддержки утверждения, что порнография не является вредной. Вторая Национальная Комиссия по Непристойности и Порнографии, доклад которой был выпущен в 1984 году, рекомендовала значительно ограничить распространение порнографического материала. Эта Комиссия широко критиковалась за недостаток научной объективности в ее выводах.

Результаты исследований свидетельствуют, что в некоторых условиях порнография способствует агрессивному сексуальному поведению по отношению к женщинам. Доннерштейн (Donnerstein, 1983) и Маламут (Malamuth, Haber and Feshbach, 1980; Malamuth, Heim and Feshbach, 1980; Malamuth and Check, 1981) указывают, например, что расхожее утверждение о безвредности порнографии нуждается в основательной проверке. В своей продолжающейся серии экспериментов Доннерштейн установил, что на связь между эротикой и человеческой агрессией влияют три фактора:

1) уровень возбуждения, вызываемого просматриваемым эротическим фильмом,

2) уровень агрессивности содержания фильмов и

3) реакции жертв; изображаемых в этих фильмах или на фотографиях. Доннерштейн и ряд других авторов (например: Meyer, 1972; Zillman, 1971) проводили эксперименты, в которых они различными способами провоцировали агрессию у мужчин-испытуемых, после чего пришли к заключению, что эротические сцены, показанные этим возбужденным испытуемым, значительно повышают их агрессивное поведение по отношению к другим людям. Благодаря своей способности вызывать возбуждение эротические стимулы в некоторых ситуациях, очевидно, могут способствовать проявлению агрессии. Этот факт согласовывается с теорией Берковица о связи между возбуждением и агрессией. Любой стимул, который увеличивает уровень возбуждения уже находящегося в возбужденном состоянии испытуемого — независимо от того, носит ли этот стимул эротический характер или нет, — усилит агрессивное поведение в тех ситуациях, в которых агрессия является доминирующим поведением. Повышенное возбуждение может также «выключить» внутренний контроль испытуемого или механизмы саморегулирования, в результате чего он будет меньше беспокоиться о последствиях своего поведения. Кроме того, исследования с предъявлением порнографических стимулов показали, что если гнев испытуемого провоцируется женщиной, то после демонстрации эротического фильма испытуемый становится еще более агрессивным по отношению к другим женщинам. Эти результаты подтверждают распространенное клиническое наблюдение, что до совершения изнасилования многие насильники были рассержены, расстроены, унижены или оскорблены, часто женщиной (например: Groth, 1979).

Стимулы, несущие в себе сильный заряд насилия как эротической природы, так и неэротической, — могут в некоторых ситуациях провоцировать агрессию по отношению к женщинам даже у тех мужчин, которые не подвергались унижению или оскорблению. Весьма значимым фактором оказался уровень насилия в фильмах. Изображения нападений на женщин не обязательно сексуальных — могут усилить последующие агрессивные проявления у мужчин по отношению к женщинам, даже когда мужчины ничем не рассержены. Таким образом, чрезвычайно агрессивные и жестокие действия, изображаемые в средствах массовой информации, могут провоцировать акты насилия у некоторых мужчин. Поскольку многие насильники воспринимают эти действия как прямое агрессивное нападение на женщин, просмотр фильмов, в которых показано физическое насилие над женщиной, может вызывать и поддерживать их собственную склонность к насилию.

Реакции жертв, изображаемые в фильмах, также оказались существенно важным фактором. Фильмы или фотографии с изображением женщины-жертвы, наслаждающейся изнасилованием (распространенный сюжет в порнографии), способствуют укоренению мифа об изнасиловании и поддерживают насилие против женщин (Malamuth and Check, 1981). Если, с другой стороны, жертва воспринимает насилие как болезненный и отвратительный акт (негативная агрессивная эротика), то у зрителей-мужчин вырабатывается неприятие агрессивных действий. Однако это наблюдение требует некоторого пояснения. Если мужчина-зритель уже находится в состоянии агрессии (возбуждения), то просмотр страданий жертвы может сделать его еще более агрессивным, так как любое усиление возбуждения у уже возбужденного испытуемого будет усиливать последующее агрессивное поведение. Если фильм способен вызывать хотя бы минимальное возбуждение, то конкретное содержание фильма уже не имеет никакого значения. С другой стороны, те мужчины, которые до просмотра сцен страдания женщин-жертв не были расстроены или возбуждены, были менее склонны к проявлению агрессии против женщин.

Для некоторых индивидов, однако, страдание жертвы становится желательным условным раздражителем, если неоднократно связывается с сексуальным вознаграждением; это происходит из-за ранее сформированной условной связи. Как конкретно эти люди реагируют на различные эротические изображения, остается неясным, однако представляется логичным предложить, что для них описания боли являются весьма возбуждающими и поддерживают у них убеждение, что боль и сексуальное вознаграждение сопутствуют друг другу. Они даже могут заключить, что связь «боль — удовольствие» является неотъемлемой характеристикой сексуального удовлетворения любого человека и что женщины действительно получают удовольствие от «грубого обращения» с ними.

Связь между порнографией, содержащей сцены насилия, и сексуальной агрессией изучена не до конца и вызывает тревогу. Хотя сексуально возбуждающая порнография, в которой нет жестокости, должна быть доступной в свободном обществе и, возможно, обладает какой-то социальной ценностью, «усиленная» изображением насилия порнография не имеет никакой оправдывающей ее существование ценности. Ее вредное воздействие, однако, трудно исчислить, но ясно, что оно касается лишь определенной подгруппы людей. Если бы вся насильственная порнография была сегодня уничтожена, количество сексуальных преступлений, вероятно, уменьшилось бы. Этот же аргумент можно было бы привести в поддержку тотальной конфискации пистолетов и винтовок или спорадической проверки всего населения на употребление наркотиков. Степень, в которой общество нужно спрашивать о свободе предпринимательства в обмен на безопасность, остается вопросом, споры вокруг которого разгораются вновь и вновь.

Изнасилования совершаются по разнообразным причинам и разными преступниками. Главным мотивом, по-видимому, является стремление причинить жертве вред, унизить ее или поставить в неловкое положение. В некоторых ситуациях насильник может искренне считать свое поведение безобидным, полагая, что его жертвы наслаждаются грубым обращением с ними. Однако эффект неизменно оказывается противоположным. Психологический и социальный ущерб, причиняемый жертве, неизмерим. Сексуальные нападения, совершаемые мужьями, возлюбленными и близкими друзьями, совершаются намного чаще, чем это обычно предполагается.

Большинство насильников — молодые люди, которые уже имеют опыт изнасилований и других насильственных действий. Предпринималось несколько попыток создать систему типологии или классификации сексуальных преступников, самой известной из которых являются система Массачусетского исправительного центра и система Грота.

Поведение насильника, по-видимому, частично можно объяснить типом окружения, в котором формировался преступник. Насильника создавала информация, полученная из разнообразных источников, а также модели, системы убеждений и ценности, которые поощряют и оправдывают насильственное поведение. К тому же большинство насильников имеет установки и идеологию, поощряющие доминирование мужчин, мужское правление и силу, тогда как женщинам следует быть покорными, доступными и послушными. Такие установки, возможно, распространены в обществе — как среди мужчин, так и среди женщин — гораздо более, чем принято считать.

Мы также узнали, что под влиянием очень сильного возбуждения любые сомнения в правоте собственного поведения, которые могли бы удержать человека, совершающего сексуальное нападение или мысли о его последствиях, могут быть быстро преодолены. Как мы уже видели в отношении убийства и нападений, высокие уровни возбуждения уменьшают внимание к частному самосознанию и личным стандартам допустимого поведения. Находясь в состоянии чрезвычайного возбуждения, некоторые обычно законопослушные люди могут становиться насильниками или, по крайней мере, могут ссылаться на чрезмерное возбуждение как на оправдание насильственного поведения. Конечно, некоторые люди обладают системой ценностей, которая оправдывает насилие или решение межличностных конфликтов через насилие независимо от уровня возбуждения.

Педофилия, также потенциально очень серьезное преступление с точки зрения ущерба для жертвы, связана с меньшим количеством агрессии и насилия, кроме, конечно, типов педофилии, включающих изнасилования и нападения. Оказывается, что педофилия мотивируется как сексуальным вожделением, так и ожиданием сексуальной адекватности. Подобно изнасилованию, его совершают преступники, обладающие различными личностными характеристиками и по разным причинам. Не существует универсального «профиля растлителя малолетних детей». У каждого преступника собственная система конструктов и представлений относительно своего поведения и мотивов. Некоторые преступники, независимо от причины, толкающей их на преступление, жестоки и агрессивны; другие пассивные, относительно кроткие люди, которые любят находиться в обществе детей. Большинство педофилов — люди немолодые. Уже во взрослом возрасте они начинают осознавать свою сексуальную и межличностную неадекватность и чувствуют, что им более комфортно общаться с детьми. По-видимому, заметную роль в развитии педофилии может также играть классическое обусловливание, возможно, гораздо больше, чем в изнасилованиях.

В завершение этой главы мы уделили некоторое внимание малозначительным сексуальным правонарушениям — эксгибиционизму, вуайеризму и фетишизму. Критическую роль в развитии этих сексуальных отклонений может также сыграть классическое обусловливание, особенно обусловливание мастурбацией. Особенно важным представляется неоднократное ассоциирование сексуального возбуждения с объектами или людьми.

Лечение сексуальных отклонений может быть весьма успешным в тех случаях, когда сам преступник выражает желание измениться. Успешные стратегии лечения должны быть сфокусированы не только на прекращении антиобщественного сексуального поведения, но также и на закреплении достигнутых изменений.

Здесь мера — это количество, нагружаемое на одного вьючного осла.

sic! (лат.) — так! (В скобках или на полях указывает на важность или подлинность данного места в тексте или выражает ироническое отношение автора.)

Примерно соответствует русским пословицам «в единении сила» и «за чужие спины легко спрятаться».

Матфей, 7:12.

Книга Притчей Соломоновых, 26:17.