Через открытое окно в гостиничный номер врывался гул полуденного Парижа. Казалось, несмолкающие голоса праздных туристов звучат уже внутри комнаты, а вой полицейской сирены заглушает их в строго отмеренное время — с минутными промежутками. То ближе, то дальше. Июньское густое тепло вливалось в номер, едва шевеля легкую занавеску.

Макс Малин, лежа на огромной кровати, понимал, что нужно закрыть окно и включить кондиционер, но искусственная тишина с такой же искусственной прохладой представлялись ему еще более невыносимыми. Телевизор? Нет. К черту. Заранее известно все, что они скажут. Виски? Рано. Может, пройтись — и кофе? Это уже лучше.

Он встал и, выходя из номера, заглянул в большое зеркало. На него смотрел тридцатипятилетний черноволосый мужчина из тех, которые так нравятся молодым девчонкам, насмотревшимся фильмов о Джеймсе Бонде. Подтянутый, выше среднего роста, одетый в голубые джинсы и такую же майку, под которой просматривалась тренированная жилистая фигура. Глубоко посаженные темные глаза, легкая небритость и седина, окрасившая его густую шевелюру еще с непростых армейских лет. В итоге Макс, щепетильно относящийся к собственной внешности, остался удовлетворенным отражением, и, проведя рукой по волосам, вышел из гостиничного номера.

У входа в отель «Лотти», что на Рю-Де-Костильон, Малин осмотрелся и, обойдя суетящуюся группку японцев, обвешенных фотоаппаратами, направился к ближайшему кафе на другой стороне Сен-Оноре. Но вдруг на середине пешеходного перехода странный вибрирующий шум двигателя перекрыл гул остальных автомобилей и голоса туристов, раздававшиеся за спиной. Серебристый «Пежо», внешне ничем не отличающийся от своих парижских собратьев, притормозивших у светофора, вырвался на красный свет и, чуть изменив траекторию движения, помчался прямо на Макса. Все произошло за несколько секунд, вдруг перешедших из времени в пространство и зависших в нем. Когда до машины оставалось меньше метра, тренированное тело Макса само по себе, вне его контроля сделало почти невозможный прыжок назад, уйдя от удара и свалив с ног маленького японца, идущего следом.

Автомобиль, не снижая скорости, вывернул к Вандомской площади и исчез за поворотом. Макс встал и помог подняться перепуганному жителю Страны восходящего солнца. Подбежали еще несколько взволнованных экскурсантов. Они что-то быстро залопотали на японском, собирая разлетевшиеся фотоаппарат и планшет, потом один из них, тот самый, которого толкнул Малин, перешел на английский.

— Вы целы? Это был, наверное, пьяный или наркоман… Где полиция? Вы номер запомнили?

— Со мной все хорошо, — выдохнул Макс, — извините, что сбил вас с ног, но у меня не оставалось выхода. Номер, к сожалению, я не запомнил, поэтому полицию вызывать бессмысленно.

Через пару минут он, приняв большую дозу сочувствия японцев и распрощавшись с ними, вернулся в отель. Малина слегка потряхивало, но он все же выжал из себя улыбку и по журналистской привычке мысленно сам себе прокомментировал ситуацию:

— Ну, попытались ударить машиной. И что? Чего же так колотит? Видно, отвык за последние годы от экстрима. Раньше, когда носил зеленый берет, даже пули так не пугали, как этот сегодняшний «Пежо» на перекрестке. Новая работа совсем расслабила, но кое-какие рефлексы, видимо, остались навсегда. Хоть это радует.

В маленьком кафе-брассери, что находилось наискосок от «Лотти», Макс пристроился за угловым столиком под ярко-красным навесом. Кофе, пожалуйста. А после этого проклятого «Пежо» еще и двойной коньяк. На третьем глотке обжигающего напитка пискнул планшет, извещая о поступившем письме, — кто-то вспомнил о существовании Малина.

Да это же Ричард — начальник отдела расследований «Вашингтон Пост» и непосредственный начальник Макса! Письмо пришло с анонимного айпи-адреса и оказалось подписано неким «Х» — это был их код, которым они пользовались лишь в самом крайнем случае.

«Проблемы. Чарльз попал в аварию. Я ухожу. Тебя ищут, исчезай. По решению главного, у нас ты уже не работаешь, так как «пытался опубликовать ложную информацию». С Главным уже беседовали. Найди меня старым методом. Всегда твой Х.»

Ну вот, похоже, началось то, о чем предупреждал Ричард. Нет. Все началось гораздо раньше. Этой весной…

Тогда ему, Максу, сыну российских иммигрантов, приехавшему в шестилетнем возрасте в Америку из Санкт-Петербурга, впоследствии выпускнику Гарварда и бывшему морпеху, к тридцати пяти годам ставшему одним из ведущих журналистов «Поста», привалила очередная удача.

Его коллеги считали большинство сенсационных журналистских расследований Малина просто удачным стечением обстоятельств и того, что Макс всегда оказывался в нужном месте в нужное время. Но мало кто знал, что каждая «бомба» была результатом кропотливой и порой бессмысленной работы, когда, как старатель, перемываешь тонны речного песка — и только на дне сотого или даже тысячного лотка блеснет несколько крупинок долгожданного металла. А потом начинается разработка золотой жилы — осторожно и медленно, перепроверяя каждую мелкую деталь и соединяя то, что на первый взгляд в принципе не должно соединяться.

То, чем занимался Макс, знал полностью — или почти полностью — только его шеф Ричард Бервик — старейший и опытнейший газетчик, работавший в «Посте» еще со времен Уотергейта[1]. Несмотря на разницу в возрасте, они подружились, и холостяк Макс, единственный из всей журналистской команды, частенько приглашался на воскресные семейные обеды Бервиков, проходившие в небольшом особняке в Гловер-Парке.

Но вернемся к апрельской удаче. Ранним утром, когда солнце ломилось в плотно закрытые окна, сберегавшие прохладное гудение кондиционеров, и думалось совсем не о работе, а о чашке кофе и первой сигарете, раздался пронзительный писк редакционного телефона. Мужчина говорил с легким восточным акцентом и, представившись Чарльзом, сообщил, что располагает уникальными документами, которые готов показать при личной встрече.

— Я хочу говорить только с Максом Малиным. Это же вы? Правда?

— Ну, разумеется, если вы мне звоните в редакцию и вас соединяют со мной, — несколько раздраженно ответил Макс, — то, разумеется, вы говорите именно со мною, а не с президентом Трампом.

— У меня есть копия архива, который разыскивают все, — медленно произнес человек, представившийся Чарльзом. — Не могу рассказать по телефону, так как слушают всех, а вас, журналистов, особенно. Не пожалейте получаса времени — и давайте встретимся. Уверен, что вам понравится.

В два сорок пять пополудни Малин сидел в кафе неподалеку от Капитолийского холма и размышлял о шансах на удачу. Его, популярного журналиста, нередко осаждали всевозможные психи с рассказами об инопланетянах и тайном российском супероружии, вживленном каждому американцу в мозг. Особая активность у этой публики наступала аккурат к весеннему обострению. Но не все было так плохо. Иногда «ходоки» действительно приносили такие уникальные документы, видеозаписи и сведения, что от одного только осознания ценности информации холодок обрывался и падал где-то внизу живота. Внутреннее чутье подсказывало Максу, что и в этот раз произойдет то же. Во всяком случае, очень хотелось бы — сенсационных расследований газета не публиковала уже второй месяц.

Ровно в три часа к столику подошел невысокий смуглый мужчина лет пятидесяти. Он производил весьма странное впечатление — строгий костюм не гармонировал с внешностью бедуина, а нарочито правильный английский входил в диссонанс с сильным восточным акцентом.

— Макс, добрый день. Сразу вас узнал, хотя на фото вы выглядите несколько старше. Я Чарльз.

— Привет. Присаживайтесь. Кофе? Воду?

— Спасибо. Кофе, пожалуй. Здесь он лучший в городе.

После того как официант принес заказ, они еще несколько минут просидели молча, смакуя действительно великолепный кофе, который подавали только тут. А потом Чарльз вдруг странно встрепенулся, как будто что-то вспомнив, и быстро заговорил:

— Меня к вам никто не направлял, и я никого не представляю, кроме себя самого. В моем распоряжении оказалась полная копия архива, который уже очень давно интересует журналистов. Вот, посмотрите несколько страниц…

Он протянул Малину листки с убористым текстом, которые легкий ветерок тут же попытался вырвать из его рук. Собеседники одновременно подняли глаза друг на друга — и оба заулыбались. Тонкий лучик контакта соединил их.

Макс медленно читал, и его брови изгибались в удивленную дугу: «Изучая трагедию, произошедшую 11 сентября 2001 года, я, капитан ВВС Соединенных Штатов Америки Филипп Маршалл, прихожу к выводу, что теракт, уничтоживший здания ВТЦ в Нью-Йорке, организован не «Аль-Каидой» или какими-то иными организациями, действующими по заказу. Это преступление организовала некая сторонняя структура, которой руководил англоязычный мужчина, вероятно, по заданию спецслужб США или же их отдельных представителей, выступающих в качестве посредников. Остальные участники, включая и арабских террористов, были лишь соисполнителями (некоторые наемными, а «камикадзе» — идеологическими). Я доказал существование этой организации и ее причастность к организации взрывов. Мою уверенность в этом подтверждают аудиозапись телефонного разговора, сделанная за два часа до падения самолетов, которая почему-то не попала ни в один доклад ни одной комиссии по расследованию, а также некоторые иные доказательства и мои логические заключения».

Макс поднял глаза и медленно, с расстановкой произнес:

— Если я не ошибаюсь, то вы предлагаете мне исчезнувший архив покойного Филиппа Маршалла[2]?

— Да. Вы совершенно правы.

— Повторю вопрос еще раз и по слогам. У вас имеется архив Маршалла, найденного убитым вместе с двумя детьми, чью смерть пытаются нам впарить под видом самоубийства? Того самого Маршалла, который самостоятельно расследовал теракты 11 сентября и пришел к выводу о том, что заказчиками были высокопоставленные американцы? Того самого Маршалла, который уже выпустил несколько книг об этом, а перед смертью заявил, что обладает сенсационной информацией? Я правильно вас понимаю, Чарльз?

— Да, да и еще раз да. Архив в цифровой копии. Вас устроит?

— Как он к вам попал — и что вы за него хотите? — Малин почувствовал внутреннюю мелкую дрожь, такой удачи он не ожидал. Это просто бомба!

— На первый вопрос могу ответить лишь приблизительно, — тихо заговорил Чарльз. — Скажем так: я находился неподалеку, когда с этим человеком и его семьей случилось несчастье. Мне удалось сделать копию с жесткого диска его компьютера, который никуда не исчезал, а был изъят ФБР, проводившим расследование. Больше ничего сказать не смогу. И теперь второе. Я хочу пятьдесят тысяч долларов — и чтобы вы сразу же забыли обо мне. Устраивает?

— Устраивает, — Макс почувствовал внутреннее напряжение охотника, который уже выследил зверя — и ему осталось только сделать меткий выстрел. — Мне нужны сутки на решение вопроса с деньгами. Как найти вас завтра?

— Это уже сложнее, но давайте попробуем. Дайте мне номер своего сотового, и я вам позвоню в это же время. И еще… Вы гарантируете мне, что завтра мой звонок не будут ждать АНБ, ФБР или полиция? Гарантируете, что со мной не случится того, что произошло с Маршаллом? Если что-то пойдет не так, я пойму и сразу исчезну, и вы меня больше никогда не увидите. Как и архив Маршалла. Вы уже поняли, что я специалист.

— Чарльз, это моя работа, которую я очень люблю и которой дорожу. Мне важно сделать сенсацию, и я ее сделаю. А про наш разговор будут знать только мой непосредственный шеф и главный редактор, без команды которых я не смогу получить для вас деньги.

Мужчина, представившийся Чарльзом, молча кивнул.

Через минуту они вышли из кафе. Тысячи вашингтонских клерков, бегущих по неотложным делам, перекрикивающихся и что-то жующих на ходу, приняли их в свой поток, и вскоре Макс потерял из вида своего недавнего собеседника, который действительно был настоящим профессионалом. Профессионалом, которому срочно понадобились деньги.

Малин не спеша шел к зданию редакции, погрузившись в размышления. Это было странное и знакомое чувство, когда осознаешь, что поймал удачу, но что-то темное, пульсирующее где-то под ребрами, не давало покоя и давило изнутри. Какой-то маленький сгусток сомнений прятался в глубине, звенел смутными подозрениями и не давал насладиться очередным успехом. А может, это предчувствие? Так порой бывает, когда даже нелепые случайности неожиданно складываются в большую удачу, и ты замираешь, вдруг осознавая, что все это только начало чего-то совсем иного — большого и опасного.

Журналист сразу же поднялся к Ричарду на третий этаж, застав своего шефа за очередной порцией пончиков с кофе.

— Представь себе, Макс, не могу избавиться от этой гадости. Понимаю, что нельзя. Понимаю, что вес уже почти равен росту, но так их люблю…

— Который год ты уже борешься с этой страстью? Но она сильней тебя. Так что сдавайся. Если страсть нельзя победить, то надо ей отдаться и получать удовольствие.

— Нет, мой юный друг, нельзя сдаваться. Тебя же так учили в Форт-Дэвенсе? Вот и я пытаюсь не сдаваться — и сейчас даже поделюсь с тобой последним пончиком…

Но через минуту балагур и любитель пончиков, добродушный толстяк Ричард превратился в того самого Железного Бервика, которого знало и боготворило не одно поколение журналистов-расследователей.

— Ладно. Давай по делу. Что-то серьезное?

— Ричард, сядь, — Макс положил перед шефом несколько страничек, переданных ему Чарльзом. — Представляешь, он предлагает нам копию исчезнувшего архива Филиппа Маршалла. Пару умозаключений мне этот Чарльз показал. В них покойный Маршалл утверждал, что имеет доказательства, будто «девять-одиннадцать» организовал некий американец по заказу больших людей из Вашингтона. А все эти арабы были лишь слепым орудием в его руках. Там есть даже кое-какие записи. Ты же знаешь, что Маршалл двенадцать лет рыл землю в поисках подтверждения своей версии о реальных заказчиках и исполнителях теракта 2001 года. Некоторые доказательства у него были и раньше, но после его публикаций они отметались властями как нереальные и случайные.

— Думаешь?

— Да, Ричард, думаю. И чувствую, что Филипп на этот раз обнаружил что-то серьезное. И за это поплатился жизнью. И его дети тоже.

— И собака… Официальная версия его смерти базируется на том, что он, находясь в помутненном рассудке, застрелил своих детей, а потом свел счеты с жизнью. Не смейся, циник! Я понимаю, что при таких высоких ставках любая самая идиотская версия правительства становится для следствия единственной. В смерти Маршалла адское количество нестыковок плюс исчезновение архива… Чего хочет этот Чарльз?

— Ну, во-первых, по моему мнению, он такой же Чарльз, как я Хиллари Клинтон. Я уверен на сто процентов, что этот тип из спецслужб и имеет непосредственное отношение к стиранию с лица земли семейства Маршалла. В суете он успел скопировать архив, который, полагаю, убийцы унесли с собой. Здесь интерес Чарльза совершенно меркантильный, и это сразу видно. Просит пятьдесят тысяч долларов и готов завтра же отдать копию архива.

Ричард задумался, грузно упав в кресло, скрипнувшее под его более чем сотней килограммов, и принялся рассуждать:

— У нас есть фонд на приобретение подобного рода материалов, но такой большой суммой я не располагаю. Надо идти к главному редактору. Но, честно говоря, если материал состоится, то мы войдем в жесточайший конфликт с Госдепом, АНБ, ФБР и многими другими, наделенными властью и возможностями. Слишком больная тема — и я думаю, что главный может обделаться и дать заднюю.

— Хотя стоп! — после небольшой паузы продолжил Бервик. — Мы можем подать эту историю как свою, журналистскую версию и потом торжественно передать все документы в Комиссию. Пусть там перепроверяют, анализируют и в итоге дружно похоронят всю информацию. При таком варианте может и пройти… Ладно, сиди здесь, я пошел просить денег.

Без малого час Макс мерил кабинет широкими шагами. Дурацкая привычка ходить из угла в угол раздражала всех его знакомых, но его самого успокаивала и позволяла выстроить мысли в нужном направлении.

Однако сейчас никак не получалось думать о документах, об одиннадцатом сентября и очередной сенсации. Почему? Взгляд упал на календарь на столе. Господи, как же можно было забыть! Сегодня, 26-го — день рождения папы, ему исполнилось бы… Сколько же? Семьдесят два получается… Малина захлестнул поток воспоминаний, перетекающих одно в другое, складывающихся в сверкающую мозаику и вызывающих из тумана давнее прошлое, запорошенное снегом времени.

Вот он, восьмилетний мальчишка, едет с родителями на такси по морозному Питеру, прощаясь с городом, как тогда казалось, навсегда. Мама тихо плакала, а отец, сжав зубы, молча смотрел в окно, держа сына за руку. А потом вдруг ожесточенно и незнакомо сказал:

— Максимка, я так люблю этот город. До боли. А мы сейчас уезжаем отсюда навсегда, черт знает куда, за океан. В неведомое. Уезжаем из их социалистического мрака. Уезжаем ради тебя, чтобы ты рос в свободном, надеюсь, мире. И, наверное, ради науки, которой я смогу заниматься там, в Штатах. Но знаешь, Макс, меня мучает одно — а вдруг мы с матерью сейчас делаем самую большую ошибку в своей жизни? А вдруг тут все изменится? Ты когда-нибудь нам это простишь?

Максим улыбался, как улыбаются дети чему-то грядущему, неизвестному и, наверное, радостному, и молча кивал отцу, прижимаясь щекой к его большой руке. И в памяти Макса Малина навсегда отпечатался черно-белый снимок Ленинграда с пролетающей в окнах машины заснеженной Невой и острой иглой Петропавловки, пронзающей серое утреннее небо. Это был 1986 год.

Прошло 28 лет. Отец, знаменитый математик, профессорствовавший в Вашингтонском университете, умер от инсульта в 98-м, так никогда и не увидев снова свой любимый Ленинград, теперь уже Санкт-Петербург. А мама ушла через год, попав в совершенно нелепую дорожную аварию. Максим Малинин, превратившись в Макса Малина, и благополучно закончив Гарвард, пару лет работал фрилансером в столичных газетах. Но вскоре бросил все и, решив попробовать себя в чем-нибудь, как ему тогда казалось, посерьезней, оказался в армии.

Успешно прошел Army Physical Fitness Test[3] и, восхитив инструкторов своей физической подготовкой и владением искусством рукопашного боя кекусинкай, был зачислен в силы специального назначения Армии США. Став «зеленым беретом», Малин целый год обучался искусству войны в Форт-Брегге и Форт-Дэвенсе[4], а потом отправился защищать интересы страны в составе 10-й группы, базирующейся в немецком Штутгарте. Участвовал в уничтожении террористов в так называемых миротворческих и гуманитарных операциях, где прошел через кровь и смерть. Кровь свою, а смерть чужую.

Зимой 98-го Малин вернулся в Вашингтон — холодный и молчаливый город, самодовольный и гордо несущий свое бессмысленное столичное величие.

Макс поселился в родительском доме, полностью переоборудовав его в современную холостяцкую берлогу с минималистской мебелью, и устроился стажером отдела расследований в «Вашингтон Пост». А уже через год первое расследование Макса о коррупционных связях чиновников министерства обороны с производителями военной электроники буквально взорвало информационное пространство и повлекло за собой увольнения четырех высокопоставленных чиновников, двое из которых вскоре оказались в тюрьме. Потом были новые громкие расследования. Вскоре появились надежные контакты в различных структурах — от чиновников Белого дома до самых настоящих гангстеров. В жизнь Малина пришли сотни людей, набивающихся в друзья, и откровенные враги. И те и другие улыбались совершенно одинаково. В 2007-м первая Пулитцеровская премия, потом Афганистан, Ирак и так-далее.

Кровь, кровь и боль. Сколько же их было… Как же тогда кричал смуглый мальчишка лет двенадцати с простреленным животом, из которого вываливались внутренности. Кричал на таких высоких нотах, что Макс, оказавшись рядом и осознав, что пацану уже не помочь, не выдержал. Одним коротким ударом ехон нукитэ[5] Малин навсегда прервал его страдания.

Воспоминания сбились в сплошную мелькающую ленту и замерли стоп-кадром. В кабинет ворвался Ричард Бервик — большой, шумный и окрыленный успехом.

— Все, старина! Будут деньги твоему Чарльзу, а мы получим сенсацию десятилетия. Хотя и в несколько урезанном виде… Короче, главный дергался между желанием получить твой суперматериал и страхом получить по своей толстой заднице от госдепартамента и ФБР. Но я убедил его. Он даже взял тайм-аут на размышление, и я двадцать минут просидел у него в приемной. Представляешь, я, Железный Бервик, сижу на маленьком стульчике в приемной! Потом зовет меня и говорит, что согласен. Но условия поставил следующие: все полученные материалы он сначала изучает сам, а потом твой окончательный текст тоже идет непосредственно через него. Ты готовишь статью, где все подается только в качестве версии, и заканчиваешь ее вопросительными знаками. Должно быть много вопросительных знаков и никаких стопроцентных утверждений. Понял?

— Понял, Ричард. Все как обычно: и сенсацию получить, и не огрести по заднице. Когда деньги?

— Завтра утром получаешь пятьдесят в кассе, потом встречаешься с Чарльзом, все забираешь и сразу же делаешь три полных копии архива. Одну передашь лично главному редактору. Понял? Действуй.

— А вторую копию кому?

— Очередная удача плохо сказалась на твоих умственных способностях. Вторая копия для меня. Третью оставишь у себя. Все. Звони.

Вечером, в то печальное время, когда последние уставшие лучи почти уже летнего солнца окончательно растворяются в зыбких сумерках, Макс Малин сидел на низком продавленном диване в кабинете, занимавшем почти все пространство первого этажа в его небольшом жилище. Компьютер на таком же низком столике соседствовал с пузатым коньячным бокалом, который вот уже второй час стоял нетронутым.

Сегодня, получив деньги в редакции и дождавшись звонка Чарльза, Макс, как ему казалось, весьма удачно и незаметно для посторонних глаз совершил обмен пакета с пятью пачками банковских купюр на флеш-накопитель с предполагаемым «архивом Маршалла». И сейчас, дома, он пытался разобраться в сотнях файлов, где были даже секретные материалы «Национальной комиссии по террористическим атакам на Соединенные Штаты», расследовавшей теракт «девять-одиннадцать». Как они попали к покойному Маршаллу — оставалось загадкой.

Но основная часть этой бесценной информации состояла из документов, не вошедших в основной отчет комиссии. Причем без объяснения причин. Как оказалось, руководитель комиссии, бывший сотрудник Администрации президента Буша-младшего Филип Зеликов[6] дал распоряжение подразделению под кодовым названием А1 «подготовить подробный рассказ о самой успешной операции «Аль-Каиды» — атаках одиннадцатого сентября» — и в дальнейшем все расследование тщательнейшим образом подгонялось под эту версию. Макс также обнаружил в документах и письмо Конгрессу США от двадцати пяти бывших правительственных служащих, датированное 13 сентября 2004 года[7]:

«Пропуск информации стал одним из основных недостатков отчета Комиссии. Важнейшие данные по многим вопросам, известные нам из первых рук и о которых мы докладывали Комиссии, каким-то образом выпали из поля ее внимания. Комиссия была проинформирована о серьезных проблемах и недочетах в работе внутри правительственных агентств, которые также не вошли в отчет. Он просто не освещает ключевые проблемы в службе разведки, авиационной безопасности и органов правопорядка. Пропуск таких серьезных и актуальных вопросов делает сам отчет ущербным и ставит его под серьезное сомнение.»

К этому письму были приложены двенадцать файлов, первый же из которых убедил Макса в том, что редакция не зря потратила пятьдесят тысяч долларов. У него в руках оказалась расшифровка аудиозаписи телефонного разговора некоего Джеймса с неизвестным мужчиной. Разговор состоялся 11 сентября 2001 года в 6.50 утра. При этом нигде не указывалось, кто такой Джеймс. Единственной причиной фиксации этой беседы было то, что Джеймс говорил со своим анонимным собеседником из секретного офиса ФБР на Федерал-Плаза, 26 в Нью-Йорке.

Малин в который раз перечитывал расшифровку, потом опять и опять прослушивал саму запись. Голос Джеймса был безликим, ровным и безвозрастным, в отличие от неизвестного, который говорил приятным глуховатым баритоном человека, давно перешагнувшего пятидесятилетний рубеж. В неизвестном четко определялись властные, волевые нотки, которые тот даже и не пытался скрывать. Макса удивило то, что разговор, состоявшийся за один час пятьдесят четыре минуты до удара первого самолета в башню ВТЦ, не попал ни в один отчет официальных комиссий, занимавшихся расследованием трагедии 11-го сентября. Журналист снова включил запись:

С утра серые крыши Далласа поливал мелкий и холодный дождь. Невыспавшийся ветер гонял по низкому небу растрепанные облака, и казалось, что нигде не укрыться от пронизывающего северного сквозняка. Он хлопал дверью в кафе и сносил стойки с газетами и цветами, а те, которые не поддавались, заливал дробными мутными каплями. Но в Далласе в этот день на неприятную суету природы почти никто не обращал внимания. Все ждали События.

Высокий черноволосый мужчина лет тридцати с лишним, который называл себя Томом Уокером, вышел из отеля на Леман-авеню и, подняв воротник роскошного длинного пальто, перебежал улицу к ближайшему телефону. И только там, смахнув капли дождя со стеклянных окошек, случайный прохожий мог бы рассмотреть Уокера.

Он был красив какой-то совершенно хищной, утонченной красотой — зачесанные назад черные волосы обрамляли худощавое лицо, нос с небольшой горбинкой, тонко очерченные губы. Но глаза… Глаза его завораживали. В них виднелось удивительное сочетание немыслимо холодной непознанной глубины и неожиданно всплывающих проблесков мягко-желтого света. Это были очень странные глаза. Они одновременно вызывали непонятный внутренний страх и привлекали теплом, возникающим резко и неожиданно. В них чудилась бездна. Бездна, в которую так хочется заглянуть еще раз.

Уокер бросил мелочь в аппарат, набрал номер и, услышав быстрое «алло», глубоким, низким голосом отрывисто сказал:

— Это я, Малыш. Как там в аэропорту?

— Все хорошо. Борт номер один садится через несколько минут. Нас, журналистов, здесь немерено. Человек сто. Плюс зевак столько же. А я тут околачиваюсь возле телефонной будки… Слушай! С погодой чудеса. Тучи с дождем ушли. Солнце… Похоже, поедет в машине с открытым верхом. Думаю, что у вас там тоже скоро развиднеется…

— Охрана?

— Очень много. Такого не было даже в Нью-Йорке. Всех проверяют. На крышах снайперы. Вон! Вон! Садится самолет! Набери не этот номер минут через десять.

Положив трубку, человек, называющий себя Уокером, закурил прямо в будке. Он стоял спиной к промокшему городу и думал о том, что сегодня, наверное, самый важный день за всю его тридцатитрехлетнюю бурную жизнь. Сейчас должно произойти то самое главное событие, которое он рассчитал, продумал до мелочей, к которому подключил сотни и сотни людей, большинство из которых даже не понимали всего масштаба операции, в которой участвовали. Во всяком случае, пока не понимали, считая, что просто зарабатывают хорошие деньги. Да что там большинство! Картину до деталей не понимал никто, за исключением самого Уокера. А выше его в тот день было лишь плачущее небо.

Событие человек, именующийся Томом Уокером, готовил почти год, отшлифовав до идеального состояния. И вот сейчас, стоя возле мутного окна телефонной будки, он почувствовал страх, поднимающийся откуда-то из глубины. Эта липкая и медлительная субстанция всплывала и разбегалась по всему телу, рождаясь у самых корней волос на голове, и проваливалась к кончикам пальцев на ногах. Страх… Страх… Нет, это было не ощущение опасности или осознание ужаса ожидаемых событий. Нет. Это был страх того, что что-то сорвется или пойдет не по плану. Не более. Том отогнал наваждение, еще раз прокрутив в голове все возможные и даже невозможные варианты. Ошибки быть не могло. Он все учел, просчитал, продумал, оплатил. Сегодня — его день и его час.

Уокер снова набрал номер.

— Ну? — тихо поинтересовался он.

— Поехал! Поехал! Только что. Открытый верх. В первой машине на заднем сидении он и Жаклин, перед ними на первом губернатор Конелли с женой. Потом авто с охраной, и третьей машиной едет Джонсон…. Ну, как и должно быть по протоколу.

— Спасибо за работу. Отбой.

Человек на том конце провода оказался прав. Том, выйдя из телефонной будки и инстинктивно приготовившись к очередному порыву ветра, обнаружил, что за несколько минут погода кардинально изменилась. Дождь прекратился, оставив после себя запах утренней свежести, потемневший асфальт и медленно сползавшие по витринам капли. Ветер стих. И сразу же сквозь облака пробились первые лучи ноябрьского солнца. Оно словно прощалось с тем, кто должен был уйти в ближайшие двадцать минут.

Уокер перешел через Инвуд-роуд и не спеша направился к Элм-стрит, пробираясь сквозь огромную толпу встречающих, запрудившую обе стороны маршрута. Внешнее спокойствие и неторопливость давалась ему с трудом. В голове судорожно металась мысль: успеет ли он за две минуты дойти до следующего телефона. Этот путь Уокер проходил много раз, меряя расстояние шагами и отсчитывая секунды и предусматривая вероятное движение толпы. Но то, что творилось на Леман-авеню и Мейн-стрит сейчас не смог предсказать даже его точный расчет.

Десятки тысяч далласцев, с детьми, родителями, друзьями, подругами, толпы журналистов, размахивающих камерами, штативами и микрофонами, заполонили улицы. Сегодня был их день. Они ждали События. И это Событие состоялось. Кортеж 35-го президента США Джона Фицджеральда Кеннеди медленно продвигался по Далласу под радостные приветствия толпы.

Том Уокер наконец-то добрался до следующего телефона. И остановился. Внутри что-то оборвалось… В телефонной будке, подпирая ее головой, стоял огромный полицейский и мирно беседовал. Судя по счастливой физиономии блюстителя порядка, он явно рассказывал жене или подружке о своей высокой миссии по охране президента.

Счет пошел уже на секунды. В заледеневшем на мгновение мозгу Тома вспыхнула искра. Как удар током. Он постучал монеткой в стекло и, поймав удивленный взгляд полицейского, показал в сторону, откуда должен был показаться кортеж, и громко крикнул:

— Извините! Президент уже на подьезде. Я из «Дейли Мейл». Мне срочно нужно сообщить в редакцию.

А через секунду добавил:

— Понимаю, что у вас тоже не менее важное дело, но мне на одну секунду. Пожалуйста! Такое событие для нашего города!

Полицейский, улыбнувшись, что-то пробормотал в трубку и, смущаясь от того, что журналист услышал обрывок явно личного разговора, вышел из будки. Уокер сдержанно поблагодарил и начал набирать номер. Через секунду мужской голос ответил:

— Слушаю.

— Это я, — тихо произнес Том, — вариант номер один. Все идет по плану. Мэри с малышом уже на объекте.

— Понял. Спасибо. Отбой.

Все. Уокер выдохнул, вышел из будки и спокойно двинулся через толпу по направлению к железнодорожному мосту на Элм-стрит. У него было еще минут двадцать.

Он шел, с интересом рассматривая толпу. Тысячи американцев выстроились вдоль причудливо изгибающейся улицы, уходящей под мост. Они перекрикивались со знакомыми, курили, что-то жевали, поднимали на руки детей, обращая их лицами в сторону, откуда ждали кортеж президента. Ощущение праздника дополнялось неожиданно появившимся скудным ноябрьским солнцем. Люди, обычные люди. Это был их день и их президент, которым они сегодня так гордились… Откуда взялась эта гордость, им было неведомо. Как неведомо и то, что Кеннеди ничем не отличался от предыдущих или последующих президентов — делал карьеру, боролся с конкурентами, не выбирая методов, общался с мафией и поддерживал близкий ему бизнес. Такой же… Только симпатичный. И очаровательная Джекки… Она же такая милашка.

Уокеру вдруг показалось, что эти люди пришли не приветствовать своего президента, а посмотреть на то, как осуществляется великий план, который в одиночку придумал и привел в действие он, тот человек, который в данное время отзывается на имя Том Уокер. Они пришли увидеть, как умрет президент Кеннеди. Они пришли изображать горе, метаться вдоль улиц, плакать, словно профессиональные статисты, нанятые тоже им. Странное ощущение.

Медленно. Очень медленно ползло время, растекаясь по деревцам вдоль улицы, цепляясь за газоны и полицейские машины. Казалось, что минуты становились все длиннее и длиннее по мере того, как Уокер подходил к серому зданию склада школьных учебников, нелепо торчащему на перекрестке Хьюстон-стрит и Элм-стрит.

Малин, вернувшись в отель, наматывал круги, расхаживая по небольшому пространству между кроватью и столом, пытаясь разложить по полочкам все происходящее и определить свои дальнейшие действия.

— Итак, предположим, я наткнулся на реальные факты, проливающие свет на настоящих заказчиков и, возможно, даже исполнителей теракта «девять-одиннадцать». Меня сразу же сдали тем, кто заинтересован в молчании. В итоге, пока они размышляли и вели со мною беседы о фальшивке, пытаясь замять всю эту историю, Ричард понял всю опасность ситуации и, воспользовавшись их медлительностью, отослал меня из страны. Далее? Те, кто хотят, чтобы я помалкивал, скорее всего, и убили Филиппа Маршалла, который каким-то образом получил взрывоопасные документы об одиннадцатом сентября. Похоже, и до ФБР дошло, что я не тот человек, который откажется от расследования самого главного теракта современности. Они, разумеется, поняли, что я не только заглянул в архив, за которым они охотились, но и, конечно, сделал с него копию. И теперь я очередная мишень…

Неожиданно тишина взорвалась хриплым голосом Луиса Армстронга: «Иди, Моисей, в землю Египетскую. Скажи фараону, чтобы отпустил мой народ». Сотовый телефон вибрировал и медленно подползал к краю стола.

Малин схватил трубку и, уже нажав на «ответить», понял, что этого делать не стоит, ведь сотовый телефон — это точное определение его места нахождения. Но в те же секунды в его голове пронеслось: во-первых, поздно, а, во-вторых, если бы им понадобилось, то они легко бы определили, что он в данный момент находится в номере парижского отеля «Лотти». И, в-третьих, он даже не посмотрел на определитель номера, что уже говорило о внутренней панике, которую сейчас никак нельзя допускать. Надо тихо исчезать из Парижа, принял решение журналист, и спокойным голосом произнес:

— Слушаю.

— Привет, Макс! Это Джейн Томпсон из «Вашингтон Пост». Прости, что беспокою в командировке, но ты обещал меня выручить. Помнишь, я тебя просила по убийству Кеннеди посмотреть? Там, где я не смогла идентифицировать тех, кто был реальными свидетелями убийства. Есть фото, много фото, а несколько персонажей, которые наблюдали за происходящим, никак не определяются.

— А как ты их классифицируешь? — Макс, разговаривая с Джейн, постепенно приходил в себя, понимая, что этот разговор никакой опасности для него не представляет.

— Понимаешь, большинство из тех, кто видел убийство Кеннеди, были допрошены ФБР, давали интервью… Ну, в общем, я перелопатила весь архив, и в результате на фото и видео нашла шесть человек, которые смотрят прямо на кортеж, но нигде в отчетах их нет. Есть молодые люди, которые наверняка и сейчас живы. Было бы здорово их найти и взять интервью о том, что они видели и какие ощущения испытали. Поможешь мне? Ты же обещал…

— Ладно, — Малин был уверен, что его телефон наверняка слушают, и поэтому решил изображать полное спокойствие и демонстрировать якобы непонимание происходящего, что, возможно, даст ему время. Сейчас для них он просто журналист в командировке, помогающий своей очаровательной коллеге. — Ладно, Джейн. Пришли мне фотографии, я посмотрю, поинтересуюсь у своих источников. А через день-два перезвоню тебе. Или по почте напишу. Годится?

— Ой, Макс, ты просто прелесть! Я тебя уже почти люблю! А фотографии я отправила тебе на почту. Все! Не буду мешать и очень жду от тебя информации.

— Пока. Удачи тебе, Джейн.

— И тебе, Макс!

Малин, понимая, что сейчас любые панические действия вызовут ответную реакцию, почти спокойно включил ноутбук, открыл сообщение от Джейн и начал листать старые цветные и черно-белые фотографии.

Он смотрел на события сорокалетней давности, не вникая и скользя легким взглядом по незнакомым лицам. Хотя нет. Вот знакомый персонаж — личный фотограф президента Сесил Стоутон, растерянный и испуганный, а это Вес Уайз, журналист и бывший мэр Далласа. Ничего себе! А это же сам Авраам Запрудер растерянно крутит в руках камеру и всматривается во что-то над головами прохожих. Тот самый Запрудер, которому удалось совершенно случайно снять единственный в своем роде 26-секундный любительский фильм, запечатлев убийство Кеннеди. Рядом — девушка, стоит к камере вполоборота, что-то говорит Запрудеру. Справа высокий молодой мужчина лет тридцати с зачесанными назад черными как смоль волосами и пронзительным взглядом. Макс замер, всматриваясь в лицо незнакомца. Он знает этого человека! Он точно его знает! Эти строгие, слегка заостренные черты, странная, ничего не выражающая полуулыбка, глубокие и строгие глаза со скользящим лучиком угрозы. Господи! Господи… Он… Этого не может быть!

С фотографии на Малина смотрел загадочный незнакомец, который находился в составе российской делегации в 98-м году на переговорах по украденному кредиту Валютного фонда. И он же — тот самый высокий и седой старик, стоявший на Вашингтон-стрит и смотревший на атаку террористов в Нью-Йорке 9 сентября 2001 года. Это лицо было узнаваемо и через тридцать восемь лет, прошедших от убийства Кеннеди до самолетов, врезавшихся в здания ВТЦ.

Может быть, кто-то бы и не узнал в семидесятилетнем старике тридцатилетнего мужчину, но только не Макс. У него не было ни малейшего сомнения в том, что на всех трех фотографиях, сделанных в 1963, 1998 и 2001 годах, запечатлен один и тот же человек.

— Этого не может быть. А если и может, то почему все три фотографии в столь короткое время оказались у меня? — мысли метались как слепые котята, то наползая друг на друга, то смешиваясь в один клубок и тут же рассыпаясь в разные стороны. Но вскоре верх взяла годами отработанная привычка структурировать произошедшее вне зависимости от неожиданности самих событий. — Итак, если этот незнакомец находился в самом очаге трех глобальных преступлений, то вариант случайности полностью исключается. Два совпадения — это случайность, а три — закономерность. Соответственно получается, что убийство Кеннеди в Далласе, кража миллиардов, предназначенных России, и теракт «девять-одиннадцать» в Нью-Йорке связаны между собой присутствием одного и того же человека.

А если предположить, что этот мужчина — представитель некой международной преступной группы, которая в своих, пока неведомых, целях осуществила все три мероприятия? Какой-нибудь контролер? Вот пока так и буду его называть — Контролером.

И теперь прямо-таки напрашивается версия о том, что это Контролер за два часа до атаки на «близнецов» разговаривал по телефону с «Джеймсом», находившимся в здании ФБР, и именно голос Контролера зафиксирован на попавшей ко мне записи из архива Маршалла. Тогда становятся еще прозрачней и ясней причины, по которым на меня объявило охоту ФБР. А может быть, уже и не ФБР? Что, если они только донесли кому-то информацию о том, что я получил доступ к исчезнувшему архиву, и охотиться начала уже сама организация, в которой работает Контролер? Или работал до недавнего времени… Черт! Вопросов, как всегда, больше, чем ответов. Но, по-моему, я наткнулся на что-то совершенно запредельное и весьма опасное.

А как же получилось, что такие разные кусочки мозаики, связанные с Контролером, вдруг оказалась у меня? — продолжал рассуждать Макс, захлопнув ноутбук и присев в широкое кресло. — Такое порой бывает. Иногда годами ловишь рыбу, но попадается одна мелочь, а потом вдруг идет косяк — и начинается настоящий отлов. Это же чистой воды удача, которая подолгу молчит, а потом только лови и лови… Черт! Черт! Однозначно надо исчезать. Исчезать из отеля, из Парижа, рвать все контакты, менять средства связи… Жить очень хочется. А если в итоге распутать всю эту историю и выдать ее громким журналистским расследованием или, еще лучше, отдельной книгой, то мое имя войдет в анналы мировой журналистики. Да и деньгами пахнет немаленькими… Прости меня, Господи, за цинизм.

Вдруг затихшая парижская улица, как канонадой, взорвалась шумом толпы. Задумавшемуся Малину показалось, что нарастающий гул самостоятельно распахнул створку окна, настолько он был густым и многоголосым. Макс подскочил и метнулся к балконной двери. По Рю-де-Костильон к Вандомской площади, не торопясь и пританцовывая на ходу, медленно двигался многотысячный гей-парад — разукрашенные трансвеститы дули в дудочки, а мужеподобные дамы колотили в литавры. Шум стоял невообразимый. Огромная пестрая змея, состоящая из множества человеческих чешуек, медленно выползала с Рю-де-Риволи и заполняла все примыкающие улочки. На минуту пестрая толпа остановилась у входа в отель, кому-то стало плохо. Тут же выскочили швейцары и засуетились вокруг молодого парня в блестках и перьях, потерявшего сознание и картинно откинувшегося на тротуар.

Макс понял — это его шанс. Быстро достав флеш-накопитель, который всегда возил с собой, очень мощный и совсем маленький, с фалангу мизинца, он быстро скачал всю нужную информацию из компьютера. На флешке оказались и архив Маршалла, и фотографии Олега Артаева, присланные из России, кадры из Далласа и еще много всего, что могло бы понадобиться в самых непредвиденных обстоятельствах. Потом Макс, действуя уже автоматически, раскрутил ноутбук, достал жесткий диск, засунул его во внутренний карман куртки. Туда же отправились паспорт, кредитки, наличные деньги. Все остальные вещи он разбросал по номеру, демонстрируя возможным преследователям вероятность того, что хозяин скоро вернется. Там же остались и оба сотовых телефона с сим-картами на его имя. Тихо открыв дверь, Малин вышел в коридор, спустился по лестнице в холл и незамеченным выскочил на улицу, а через минуту растворился в разноцветной орущей толпе гей-парада.

Париж шумел теплой и солнечной субботой. Расслабленные и нарочито небрежно одетые парижане, расположившись за тесными столиками вдоль бульвара Капуцинов, рассматривали плавно текущие толпы туристов, наводящих свои фотоаппараты и телефоны на столь привычные французам старинные дома и яркие витрины. Неторопливая французская речь терялась в многоголосье китайских, русских, английских фраз, летевших со всех сторон и сплетающихся в единый монотонный гул. Запах кофе струился из каждого кафе, щекотал ноздри и звал присесть за столик между двумя кленами.

Макс зашел в банк и снял со своего счета все оставшиеся деньги — почти тридцать тысяч евро, а тихо урчащий банкомат позволил очистить и весь лимит по золотой кредитной карте, выдав еще девять тысяч. После процедуры с банкоматом, пока еще позволявшей проследить передвижение владельца карты, он прошел метров пятьсот и в ближайшем магазине электроники купил два мобильных телефона и небольшой, но мощный ноутбук в сумке, в которую благополучно упаковал и содержимое карманов. Все. Теперь — недосягаем.

Он прошел к стоянке такси, уселся в машину и попросил отвезти его в 13-й округ, на авеню Иври. Вскоре шумный центр остался позади, а за окном замелькали китайские и вьетнамские надписи, подле маленьких лавочек о чем-то оживленно беседовали невысокие люди в пирамидальных соломенных шляпах, а на перекрестке располагался «Макдоналдс», чье название было сложено из трех иероглифов. Там Малин отпустил такси и углубился в переулки гигантского парижского Чайна-тауна. На пересечении двух маленьких улочек Макс нашел то, что искал: незаметный тихий отель с обшарпанными стенами, низкой двустворчатой дверью и парой обязательных китайских фонариков.

В невзрачном полутемном холле за стойкой сидел очень полный лысый китаец, который, услышав звон колокольчика у входа, не спеша поднял на гостя глаза, в которых мелькнуло секундное удивление, тут же сменившееся выжидательным спокойствием. Гость, заявив хозяину, что хочет снять тихий номер на пару дней, назвался Джошуа Ирвингом и изъявил желание сразу же оплатить номер наличными. Китаец огласил сумму, вдвое превышающую обычную цену в подобных отелях, но Макс молча достал деньги и протянул толстяку, сразу же позабывшему о необходимости посмотреть документы нового постояльца. Через минуту Малин получил ключ, привязанный к деревянному шарику с номером, и поднялся по очень узкой лестнице на третий этаж.

Комната являла собой предел минимализма даже в китайском представлении, но вполне устроила непритязательного Макса, одинаково комфортно чувствующего себя как в роскошном «Рице», так и в палатке в джунглях. Квадратное помещение почти полностью занимала огромная и очень низкая кровать, а точнее, простой матрас, укрепленный в деревянной раме. На стене висело мутное зеркало, вокруг которого располагалось несколько китайских рисунков, а единственное окно выходило на соседнюю улицу.

Жилец прилег на кровать, открыл ноутбук, достал электронные носители и начал в очередной раз просматривать фотографии и документы, пытаясь сложить воедино все те обрывки информации, которые оказались в его распоряжении и вызвали столь неожиданные последствия.

«Итак, похоже, что я наткнулся на какую-то тайную и давнюю организацию, которая стоит за убийством Кеннеди, многомиллиардным воровством денег Международного валютного фонда и атакой террористов на здания ВТЦ. А может, и не террористов? А может, и не организация, а какой-то один злой гений?

Но я — думал Макс, — знаю, во-первых, лицо их Контролера, присутствовавшего на всех трех акциях; во-вторых, они связаны с ФБР и, возможно, администрацией Белого дома; в-третьих, я пока исчез из поля их зрения, но они точно будут меня искать. И, скорее всего, искать будут уже не ФБР или спецслужбы, которые меня прохлопали в Вашингтоне, а сама Организация. И самое главное: они пока не понимают, что я уже знаю Контролера и имею доказательства, которые связывают между собой все три события.

А что делать дальше? Надо здесь на время затаиться и попытаться найти какие-нибудь нити, ведущие к Организации, или хотя бы получить больше информации, которая поможет систематизировать их действия за последние сорок лет. Не может быть, чтобы они больше нигде не засветились!»

День медленно превращался в вечер, цветные блики от рекламы, мигающей на соседней крыше, заползали в окно и играли на светлых стенах. Макс откинулся на подушку и провалился в легкую дремоту, мягкую и почти неосязаемую, как летние облака.

Громкий женский крик и перекрывающая его визгливая мужская ругань на китайском заставили Малина подскочить с кровати. И тут же раздался удар в дверь номера. Гулкий, но не сильный. Как будто кого-то толкнули. И снова женский крик.

Макс моментально сбросил остатки сна, тело напряглось и превратилось в натянутую струну. Неужели нашли? Он беззвучно подкрался к двери и глянул в глазок. Дверь номера напротив была распахнута, в проеме стоял в одних трусах молодой китаец странного женственного вида, а прямо возле комнаты Макса высокая черноволосая китаянка вырывалась из рук еще одного своего соотечественника, державшего ее за плечи. Через секунду китаец, схвативший девушку, сильно встряхнул ее и что-то закричал, она презрительно посмотрела на него и бросила несколько фраз. После чего он оттолкнул ее и ударил по лицу с такой силой, что девушка упала, ударившись головой о дверь, ведущую в комнату Малина.

И тут Макс не выдержал. Резким движением распахнул тонкую деревянную дверь, перепрыгнул через лежащую на полу китаянку и нанес сильный прямой удар в лицо ближайшему противнику. Тот повалился мягко и беззвучно. Второй китаец, стоявший в дверном проеме, выскочил в коридор и, приняв боевую стойку, начал медленно приближаться. Этот голый молодой человек, чьи глаза, как заметил Макс, были разукрашены женской косметикой, вызвал у Малина невольную улыбку. Но неожиданно китаец изогнулся, подпрыгнул и сильно ударил Макса в подбородок. И это решило его судьбу. Малин отпрянул и, развернувшись в прыжке, мощным ударом ноги припечатал противника к стене. Уширо маваши[17] сработал безотказно. Агрессивный азиат медленно сполз и распластался на полу рядом с напарником.

— Эй! Вы же его не убили? — мягкий, отдающий чуть в хрипотцу женский голос заставил Малина обернуться.

Девушка поднялась, прижавшись к дверному проему, и пыталась вытереть кровь, сочившуюся из разбитой губы. Ей это не удалось, и кровь оставила несколько ярких линий на смуглой щеке.

— Нет. С ними все будет хорошо. Через полчаса оба придут в себя. Ну, у второго, возможно, сотрясение. Не больше. Как вы? — спокойно отозвался Макс, не отрывая взгляда от девушки. Несмотря на всю необычность ситуации, он невольно залюбовался этой странной китаянкой. Лет двадцати пяти, высокая и тонкая фигура, редко встречающаяся у ее соотечественников; черные длинные волосы обрамляли строгое, с четко выраженными скулами лицо; необыкновенно широкие, напоминающие миндаль глаза, тонкий и ровный нос идеально гармонировали с чуть изогнутыми в легкой усмешке губами.

— Я в порядке, — тихо молвила китаянка. — Только вот… Нам надо отсюда уходить, скоро здесь будет жарко.

— Ну, во-первых, меня зовут Макс, — не сводя глаз с девушки, представился Малин. — А, во-вторых, с чего вы взяли, что мне тоже надо уходить? До того, как ваши друзья так невежливо постучали ко мне в номер, я спокойно спал. И вообще, я тут живу.

— Я — Джия. А еще я сводная сестра этого раскрашенного придурка, — она указала на одного из лежащих в коридоре китайцев. — Гуанмин — трансвестит. Но это было бы его личным делом, если бы он не продавал себя всевозможным богатым геям, которые слетаются к нему со всего Парижа. Плюс кокаин… И если коротко и без вопросов, то минут через тридцать — сорок здесь появится полиция, которой информатор уже сообщил о том, что в это время здесь состоятся сеансы платной любви и будет море кокса. Кроме того, в это же время сюда прибудет парочка поставщиков наркоты, у которых это животное, лежащее возле моего братца, — Джия брезгливо толкнула ногой второго китайца, — планировало приобрести крупную партию. Представляете, какая будет встреча?

— Стоп! Стоп, Джия! А как вы догадались, что и мне лучше исчезнуть? — поинтересовался Макс, заведя девушку в номер и тихо прикрыв за ней дверь.

— А вы думаете, что хорошо одетые американцы — ее голос зазвучал насмешливо, — специально приезжают во Францию, чтобы провести ночь в самом дешевом и грязном отеле парижского Чайна-тауна? Это же понятно, что вам желательно не сталкиваться ни с полицией, ни с кем-либо другим.

— Хотя я и не коренной американец, а родился в России, но в остальном вы абсолютно правы. Надо уносить ноги отсюда, — признал Малин, быстро кидая вещи в сумку от компьютера. — Да, а что будет с вашим братцем? Вы его оставляете?

— Из последней беседы с Гуанмином, часть которой вы слышали, я поняла, что он уже никуда не уйдет. Он окончательно выбрал свой путь в темноту… Это все — финиш. Я пыталась спасти его из последних сил. И я сообщила полицейскому информатору о сегодняшней сходке. А когда хотела дать ему последний шанс и увести отсюда до прихода как наркоторговцев, так и полиции, он ударил меня, заявив, что я предательница. Так что мне теперь тоже придется где-то скрываться…

— Я тебя понял, Джия. Уходим.

Через несколько минут они вышли в тусклый свет китайских фонариков, скудно рассеивавших мутный мрак парижской ночи. Затерянные кварталы Чайна-тауна спали нервным и чутким сном, а опасность таилась в каждом из переулков, уходящих в полную темень. Джия в темных джинсах и узкой обтягивающей футболке, легко скользившая по путанице улочек, казалась Малину странной девочкой-подростком, совершенно неуместной во всей этой грубой и жестокой истории, которая так неожиданно их свела.

— Нам бы стоянку такси найти, — неожиданно охрипшим голосом сказал Макс, — или отельчик какой-нибудь поблизости.

— Сейчас здесь такси не найдешь, а с отелями ночью в районе проблемы. Я говорю об отелях, где не надо предъявлять документы. Тебе только такой нужен? — обернулась к нему, улыбнувшись, Джия.

— Ты удивительно догадлива. Может, посоветуешь что-нибудь? Ты же местная.

— Пойдем к Сюли. Это моя единственная подруга, о которой не знает Гуанмин. Она работает горничной в одном небольшом, но вполне приличном отеле неподалеку. Ну, Сюли, вообще-то, была раньше горничной, а сейчас она как бы управляющая… И подруга хозяина отеля. Надеюсь, там можно будет отсидеться какое-то время.

Ее спутник молча кивнул. Выбирать особо не из чего, а ему сейчас была необходима возможность провести день-другой в безопасности и понять дальнейшие действия. Тем более в отчаянной голове Макса уже сложился пока еще туманный и весьма рискованный план первых шагов по поиску загадочного незнакомца, чье случайное появление в жизни журналиста породило такую невероятную цепь событий.

Пройдя несколько переулков, Джия позвонила в запертую дверь небольшого отеля с китайским названием, зажатого между продуктовым магазином и каким-то непонятным офисом — то ли обмена валют, то ли приема ставок. Домофон ответил им заспанным женским голосом. Джия что-то сказала по-китайски, и после короткого диалога дверь автоматически открылась, они вошли в скромный, но аккуратный и ухоженный холл.

Через минуту Сюли, маленькая заспанная китаянка, закутанная в халат, расцеловалась с Джией и провела их на второй этаж. Идя по коридору, она пробормотала по-английски, что свободных комнат в отеле нет, но она их поселит в один номер, который только вечером освободился. И не надо переживать — комната большая, там есть свой туалет с душем и две кровати. А деньги? Деньги завтра, сейчас спать надо.

Оказавшись в большой, чистой и вполне приличной комнате с двумя кроватями, телевизором, письменным столом и платяным шкафом, Макс и Джия пару минут сидели молча. Каждый думал о своем. Неожиданно девушка прервала молчание:

— Ты преступник? Тебя ищут?

— Меня действительно ищут, но я не преступник, — ответил Малин, откинувшись на спинку кровати.

— А… Так ты — мафия, и тебя ищут свои же?

— Нет. Я попал в передрягу, и теперь, похоже, меня разыскивают все, — засмеялся Макс, раскрывая ноутбук, — Ты ложись. Отдыхай. А я еще кое-что посмотрю. Подглядывать и приставать не буду. Честное слово.

— А я и не боюсь, — едва слышно откликнулась его спутница, натянув на плечи плед и усевшись на кровати по-турецки. Она выключила большой свет, и блики от настольной лампы, стоящей на столе перед Максом, отбрасывали на ее лицо странный желтоватый свет, превращавший точеные черты Джии в скульптурную мраморную нереальность.

— Я тебя не боюсь, — повторила она снова, срываясь в легкую хрипотцу. — Не знаю почему. Я многое видела — и, поверь, у меня есть внутреннее ощущение опасности. Любой. Я ее чувствую заранее. Как там, в отеле. Но в тебе не видно ничего опасного для меня, никакой угрозы, а наоборот — какое-то спокойствие, умиротворение, тишина. Хочешь, помолчим?

Малин кивнул, не отрывая взгляда от Джии. Она склонила голову к стене, замерла, прикрыв глаза. Странное, незнакомое ощущение, пришедшее сразу же, как только они вошли в комнату, манящее и пугающее своей нереальностью, росло где-то внутри его сознания. Макс чувствовал, что вся суета и напряжение последних дней провалились куда-то в темноту, остались за порогом. За тем порогом, который пересечь смогли только он и эта китайская девочка, невесть какими путями оказавшаяся рядом. Нет, это не то, о чем подумалось сразу. Не то, что было с сотнями других — или даже с той, давней, одной, которая из прошлого. Нет, здесь дело в чем-то другом, еще пока непонятном…

Он встал и тихо подошел к Джии. Та как будто почувствовала, открыла глаза и беззвучно поднялась к нему навстречу, сбросив плед. Он обнял девушку и тут же ощутил, как по ее телу будто прошел разряд тока. Время замерло, а через секунду рассыпалось множеством мелких осколков и перестало существовать. И только за окном где-то далеко с воем пронеслась полицейская машина.

Когда позднее утро окончательно залило комнату солнечными лучами, прорвавшимися сквозь облака, громким гулом автомобилей за окном и шумными разговорами китайцев, завтракающих в кафе на первом этаже, Макс поднял глаза от компьютера и невольно залюбовался просыпающейся Джией. Нет ничего прекрасней женщины, когда она медленно расстается с хрупким миром недавних сновидений, в эти мгновения в ней появляется то самое, неопределенное и неназванное, которое так притягивает взгляд… Он подошел к спутнице и присел на край кровати.

Малин вот уже несколько часов пытался осуществить почти нереальную идею — он просматривал все имеющиеся в сети фотографии крупных терактов, громких событий, повлиявших на изменения в мировой политике и расстановке глобальных сил с момента убийства Кеннеди. С 1963 года. Он всматривался в лица случайных прохожих, невольных очевидцев, в робкой надежде увидеть то самое знакомое лицо. И сейчас, вернувшись к столу, Макс погрузился в очередную порцию жутких фотографий — убитые люди, искореженные взрывами дома, бегущие женщины, прикрывающие своими телами детей…

И вот, добравшись до 1981 года, он углубился в фотографии покушения на Папу Римского Иоанна Павла II[18]. Сотни изображений в достаточно высоком разрешении, а также несколько хороших видео позволяли четко рассмотреть лица находившихся на площади Святого Петра в Ватикане в момент выстрела и в первые минуты после покушения.

Вот восторженная толпа встречает автомобиль понтифика. Вот, перегнувшись через поручни кузова, Иоанн Павел II склоняется, чтобы вернуть родителям белокурую девочку лет трех, которую он только что поднял высоко над толпой. Вот, отдав ребенка, он перед тем, как выпрямиться, успевает погладить по головкам еще двух малышей. Вот папский «джип» уже трогается с места. Звучат выстрелы, и Иоанн Павел медленно оседает на руки личного секретаря и камердинера, находящихся в машине.

На кадре позади падающего Папы напротив места, откуда стреляли, Макс увидел мальчишек, пытающихся разглядеть происходящее. За ними были четко видны лица трех мужчин, один из которых, стоящий в центре, спокойно всматривается в происходящее. Остальные весьма эмоциональны и, встревоженно вытянув шеи, вглядываются, пытаясь понять, что же случилось. А этот невозмутим и смотрит уверенным взглядом человека, который понимает, что происходит.

— Есть! — вскрикнул Малин и тут же обернулся взглянуть на дремлющую Джию. И, убедившись, что не потревожил ее сон, снова опустил взгляд на экран. На фотографии был тот самый мужчина, чье лицо он обнаружил на фото, сделанном в момент убийства Кеннеди. Этот же человек был в Нью-Йорке на месте уничтожения «близнецов» и на фотографиях, присланных из России и Монако во время хищения миллиардного транша и убийства швейцарского банкира.

1963 год — Даллас, 1998 год — Москва, Монако, 2001 год — Нью-Йорк. И теперь еще и 81-й в Риме. Это был один и тот же человек, и даже большая разница в возрасте не помешала Максу узнать черты, взгляд, осанку. Тогда, в 63-м, если судить по фото, ему было примерно лет тридцать, а с римской фотографии 1981 года на журналиста смотрел уже пятидесятилетний мужчина.

Стоя у открытого окна и глядя на утреннюю суету парижского Чайна-тауна, Малин снова и снова спрашивал себя, как же так получилось, что в его руках вдруг оказалась самая большая загадка последнего столетия. Какими извилистыми путями протянулась к нему связующая нить, уходящая в далекий 1963 год и собравшая воедино совершенно не связанные на первый взгляд события? Кто дал ему эту нить — и сможет ли он, русский парень с американским паспортом по имени Макс Малин, когда-нибудь узнать всю глубокую суть произошедшего, которая, несмотря на полученные факты, пока еще не превратилась в окончательное понимание? Но она, эта суть, была где-то совсем уже рядом. Малин почти физически чувствовал, что рано или поздно вся эта невероятная мозаика окончательно сложится в единый и понятный рисунок.

Джия беззвучно села напротив окна, закутавшись в плед.

— Ты победил?

— Пока еще нет. Скорее, запутался еще больше. Открытие следует за открытием с такой скоростью, что мне становится страшно.

Он молча смотрел в окно, и внутри зрело странное чувство, связывающее воедино загадочную цепь событий и образ Джии, уютно устроившейся в несуразно большом кресле. Макс никогда никого не посвящал в подробности своих расследований, пожалуй, за исключением Ричарда Бервика, но сейчас все было по-другому. Иначе, чем раньше. Ему вдруг показалось, что эта китайская девочка должна неминуемо сыграть определенную, возможно, даже главную роль во всей этой странной истории.

Малин медленно прошел по комнате, плеснул в чашку кофе из кофейника и сел за компьютер, повернув его к Джии.

— Послушай. То, что я тебе расскажу и покажу, возможно, покажется странным и даже невозможным. Я сам еще не очень осознаю то знание, которое оказалось в моем распоряжении, и пока еще не понимаю, как и что делать дальше. Может быть, рассказывая все это, подвергаю и тебя опасности.

— Макс, наверное, это прозвучит банально, знаешь, как в примитивных романах, но в данный момент я просто хочу идти рядом с тобой. Понимаешь? Хочу! Я не знаю, что будет через день или месяц, но сейчас чувствую потребность быть возле тебя. В первую очередь потому, что мне это необходимо. Эгоизм, понимаешь ли, — улыбнулась его собеседница, — И неважно, расскажешь ли ты мне все или нет… Для меня это вторично. И если решишь молчать, то, значит, я пойду за тобой в неведении.

И Малин заговорил. В мельчайших подробностях он рассказал Джии всю историю, начиная с появления вашингтонского информатора и заканчивая сегодняшним открытием. Он показывал ей документы из архива Маршалла и демонстрировал фотографии, подробно рассказывал про события почти полувековой давности. Несколько раз удивленно поднимал глаза, слушая замечания и вопросы Джии и радостно понимая, что перед ним сидит не просто изумительно красивая и желанная женщина, а умный и вдумчивый партнер.

— Ты кто и откуда? — тихо спросил Макс, вдруг прервав свой рассказ. — Такого ведь не бывает, правда же? Ты в свои юные годы знаешь все то, о чем я рассказываю, строишь логические цепочки, как специалист из каких-то серьезных спецслужб или, в крайнем случае, как опытный журналист. И при этом ты, пожалуй, единственная в моей жизни женщина, от которой я чувствую зависимость. Я ведь почти ничего не знаю о тебе.

— Хорошо, — голос Джии снова ушел в легкую хрипотцу. — Я скажу тебе, кто я, но не думаю, что тебе это понравится. Ты ведь такой правильный и положительный во всех отношениях — почти рыцарь без страха и упрека, воюющий за правду.

— Не говори глупостей. Сейчас я в первую очередь спасаю свою жизнь. И, наверное, теперь уже и твою, так как мы вляпались в совсем нехорошую историю. Да что там говорить… Ты и сама все понимаешь. Так что говори.

— Знаешь, Макс, — продолжила Джия, не замечая возражений того, — после того, что я услышала от тебя, ты имеешь право знать правду и обо мне. Но эта правда будет короткой. Я — Джия Шень, родилась в 88-м году в Китае, в провинции Сычуань. Город Чэнду. Но это все просто цифры и места.

Главное то, что мой отец был лунг тао в Лондоне. Лунг тао в дословном переводе с китайского означает «голова дракона», а у нас так называют главу «Триады», по-вашему мафии, в каком-то отдельном регионе. Мой отец Бэй Шень на протяжении 17 лет возглавлял китайскую мафию в центральной части Лондона. А я была его цветком и смыслом жизни. К двадцати годам я смогла получить удивительное образование — от китайской науки и истории до последних научных достижений Европы и Штатов, от древних философов до Фитцджеральда и Бродского. Ну и — в нарушение всех традиций триад — я была, пожалуй, единственной женщиной, которой лунг тао разрешал присутствовать на важных встречах и переговорах.

— А сейчас что с твоим отцом? И почему ты здесь, в Париже?

— Великий Бэй Шень умер десять лет назад — летом 2008 года от странного отравления. Никто не мог понять причину смерти, и вскрытие не обнаружило никаких ядов в его организме. Но это на словах. В действительности же все близкие люди понимали, что Шеня отравили. Китайская медицина знает сотни способов отправить человека тропой смерти без каких-либо остаточных явлений.

Однако никто ничего доказать не смог, и мой великий отец ушел неотмщенным. А я не смогла больше находиться в Лондоне, где все, как мне казалось, буквально пропитано духом отца, и вскоре объявила новому лунг тао о своем решении уехать из Англии. Меня никто не удерживал, и я оказалась в Париже, где до сих проживаю те небольшие суммы, которые мне выдал казначей лондонской триады.

— Погоди! А откуда этот сводный братик, который на тебя накинулся?

— Гуанмин за свою сексуальную ориентацию и страсть к кокаину был изгнан из Семьи перед самой смертью отца. Потом он нашел меня в Париже, где зарабатывал на наркотики проституцией в гомосексуальной компании. И я его пожалела. Ведь и раньше я была единственной из всех родственников, кто тепло относился к этому непутевому мальчишке. Но теперь его больше не существует… Макс… Макс, почему ты так на меня смотришь? Я, дочка главаря триады, теперь не вписываюсь в какие-то твои моральные границы?

Малин молча подошел к Джии и притянул к себе. И тут же их обняла тишина, которую вдруг перестали нарушать даже автомобильные гудки за окном… Так они и стоя втроем с тишиной, не чувствуя времени. Теперь они знали все, что нужно было знать для такого долгого молчания.

Когда парижский вечер разомкнул их объятия, разрисовав потолок комнаты мягкими бликами автомобильных фар и световых реклам, Макс остро почувствовал необходимость каких-то действий, которые смогли бы сдвинуть ситуацию с мертвой точки. Прямо сейчас, не откладывая ни на секунду. Это ощущение было сродни предчувствию, когда ловишь подсознанием какую-то едва слышную ноту, пытаешься поймать ее, ускользающую, и сохранить в памяти. И вот наконец-то…

Он сел к компьютеру и быстро набросал небольшой текст, снабдив его четырьмя фотографиями 1963-го, 81-го, 98-го и 2001 годов, на которых присутствовал загадочный незнакомец, чье лицо он обвел красными кружками.

Понтифик Иоанн Павел II, закончив весьм а приятный обед в компании давних друзей — профессора генетики Жерома Лежена[21] и его очаровательной супруги Бьерт, проводил гостей до выхода из папской столовой и поручил их заботливому вниманию своего секретаря Дзивиша[22].

Посмотрев на часы и убедившись, что до выезда на площадь остался еще почти час, понтифик зашел в кабинет и медленно опустился в кресло, утвердив локти на столе, и сжал руками виски. Иоанну Павлу II не давал покоя утренний разговор с главой Центрального банка Ватикана Полом Марцинкусом[23] и председателем католического банка «Амброзиано» Роберто Кальви[24].

Эти двое, обмениваясь загнанными взглядами и старясь не смотреть в глаза Папе, еще раз подтвердили, что миллиарды, принадлежавшие Ватикану, нелегально прокручивались через католический банк «Амброзиано». Но не это испугало Иоанна Павла, недавно инициировавшего одновременную проверку Центрального банка Ватикана и банка «Амброзиано». Его испугало откровение Кальви, поддержанное Марцинкусом. Откровение о том, что через «папский банк», как в узком кругу знающих называли «Амброзиано», отмываются миллиарды долларов, принадлежащих китайским «Триадам»[25] и итальянской «Коза Ностре»[26]. И сейчас, когда «Амброзиано» оказался на грани банкротства и может потащить за собой финансовые структуры Ватикана, Кальве умолял папу прекратить финансовую проверку хотя бы на несколько месяцев, чтобы успеть вывести криминальные деньги и аккуратно, тихо закрыть эту неприглядную историю.

Услышав предложение Кальви, понтифик пришел в несвойственную ему ярость и даже стукнул кулаком по столу.

— Проверки будут продолжены — и все виновные наказаны. На этом разговор закончен!

— Ваше Святейшество, — пробормотал, склонив голову, Роберто Кальви, — если проверки продолжатся и «Амброзиано» обанкротят, то мафия, в первую очередь китайская, так как с итальянцами мы уже почти рассчитались, не получит свои полмиллиарда долларов. В том, что меня убьют, я даже и не сомневаюсь. Но китайцы, абсолютно равнодушные к католической вере, настолько обеспокоены судьбой своих денег, что, вполне возможно, пойдут на самые страшные крайности. Я в этой ситуации ничего не могу гарантировать ни Ватикану, ни Вам лично. Понимаете, для «триад» мы все просто пешки. И вы, Ваше Святейшество, для них обычный человек, мешающий вернуть их деньги, а не Наместник Господа Нашего.

— Вон отсюда, — тихо проговорил Понтифик, указывая обоим банкирам не дверь, — никто никогда не смел мне угрожать. И знайте, меня защищают не швейцарские гвардейцы, а Дева Мария. Аудиенция закончена.

И теперь Иоанн Павел снова и снова вспоминал разговор с банкирами, восстанавливая в памяти каждое слово. Нет, ему не было страшно, он понимал, что никто не посмеет поднять руку на Понтифика, но если финансовый скандал получит широкую огласку, то пострадает пока еще светлый образ самого Ватикана. Однако отменить проверки и пойти на поводу у мафии Папа тоже не мог. Что же делать? Как поступить? Господи, укрепи меня, раба Твоего!

— Ваше Святейшество, — приоткрыл дверь тишайший Станислав Дживиш, бессменный личный секретарь и давний друг, — все будет хорошо, ведь Господь с нами. А вам пора уже на площадь…

Поль Морель не любил Рим. Обилие древностей не вызывало никакого трепета, а, наоборот, раздражало, давило своей непрерывностью, как географической, так и временной. И в очередной раз шагая по римским улицам, он чувствовал себя не на свой пятьдесят один год, а гораздо старше. Морель неторопливо шел по Борго Санто Спирито, направляясь к площади Святого Петра, оставив позади изгиб Тибра и мрачный замок Святого Ангела. Он двигался прогулочным шагом — высокий и статный, черноволосый, привлекающий своим чеканным профилем и темными, с какой-то совершенно необыкновенной желтоватой искрой глазами прекрасных итальянок.

— Senti, Superman vuole anche vedere il Papa![27]

Услышав у себя за спиной веселое чириканье двух юных девиц, Поль улыбнулся и чуть прибавил шагу, а через минуту, отойдя на приличное расстояние от наследниц древних патрициев, надел темные очки.

В этот день, 13 мая, в четыре часа пополудни небо над Римом было голубым и глубоким. Редкие облака проплывали на юг, исчезая за крышами старинных зданий, тянувшихся беспрерывной сумрачной чередой вдоль Санто Спирито.

Поль Морель… Так называл себя этот человек. И в его внутреннем кармане действительно лежали паспорт и права на имя гражданина Франции Поля Мореля, тысяча девятьсот тридцатого года рождения. И изъяснялся он по-французски без какого-либо акцента, как истинный парижанин. А еще человек, называющий себя Морелем, так же свободно говорил на испанском, английском и русском языках. Впрочем, и итальянский он тоже знал относительно неплохо.

Морель остановился, закурил и снова углубился в размышления, прерванные веселыми итальянками.

— Пятьдесят миллионов долларов уже пришло от «триад» и сто от итальянцев. Это хорошая цена за то, что Папу серьезно припугнут. Надо, чтобы старик больше не лез с проверками в банк «Амброзиано». Странно, но Иоанн Павел все же инициировал проверку «Амброзиано», хотя наверняка знал, что именно через этот так называемый «католический банк» отмываются миллиарды как китайских «триад», так и итальянской мафии. А гигантские проценты за это остаются в руках руководства банка и перетекают непосредственно в распоряжение людей из Центрального банка Ватикана, а потом…

Хотя, возможно, лично Папа и не подозревает о китайцах и итальянцах — и поэтому так активно начал проверку банка. Схема-то проста до гениальности — под крышей Ватикана никто и не смел даже подумать о наличии фактов отмывания. Даже я набрел на «стиральную машину» банка «Амброзиано» совершенно случайно, благо судьба свела меня с его главой Роберто Кальве. Аферист еще тот… Ладно, хватит рассуждений, надо спасать ситуацию. И пусть все сложится как всегда. Бог мне в помощь!

Морель тихо рассмеялся собственным мыслям. Он обращается к Богу, готовя имитацию покушения на его представителя на земле. Смешно.

На перекрестке с Виа Де Кавальери он подошел к телефону-автомату, оглянулся по сторонам и бросил в щель мелочь. Через три гудка ответил мужской голос с легким арабским акцентом.

— Алло, слушаю.

— Это я тебя слушаю, Амир. Как у нас дела?

— Добрый день, мистер Поль. Мне только что сообщили, что друг наших друзей уже отправился на площадь, чтобы занять там удобное место. Наш непосредственный контактер с Агджой передал через Алима, что все идет по плану. Али Агджа полностью убежден, что его объект является врагом мусульманского мира, но объекту, мол, нужно дать шанс на исправление, чтобы он пересмотрел свои взгляды. И поэтому акцию не надо доводить до полного финала. Агджа уверен, что именно так будет лучше для всего мусульманского мира — и потому Аллах ему велит сделать это.

— Хорошо, Амир. Я тебя понял. Мои люди проконтролируют ситуацию. А теперь тебе пора перебраться на объект Б и ждать там моей команды. Ты помнишь, что нужно сделать потом?

— Конечно, мистер Поль. Конечно. Как только Алим вернется на объект Б, я перережу ниточку и сразу же сообщу по номеру телефона, который вы мне назвали.

— И еще. Ты помнишь, что только после того как ты окончательно перережешь последнюю ниточку, от меня приедет человек и сообщит тебе код банковской ячейки, где лежат твои деньги.

— Да, босс. Я все понял. Спасибо, вам за все.

Поль Морель двинулся по направлению к площади Святого Петра, где уже собирались тысячи горожан и гостей Великого города, чтобы увидеть и услышать Папу Римского Иоанна Павла Второго. С каждой минутой толпа становилась все плотнее, окружая с обеих сторон медленно идущего Мореля. Когда до величественной колоннады собора Святого Петра оставались последние пятьдесят метров, почти вплотную к Полю прошел невысокий карабинер[28], легко раздвигая плечом толпу верующих. Приблизившись к Полю, он тихо шепнул:

— Я проводник. Следуйте за мной. Проведу поближе к месту.

И он пошел чуть впереди Мореля, привычными движениями бороздя людское море.

Это был один из приближенных людей «Коза Ностры», который получил задание провести в центр площади неведомого ему француза — важного коммерсанта и друга мафии, мечтающего поближе рассмотреть Римского Папу.

Свернув на площадь, Морель и его сопровождающий увидели великое множество людей, собравшихся в ожидании появления понтифика. Толпа напоминала гигантский муравейник — его жители постоянно передвигались в поисках места поближе к барьеру, мимо которого должен был проехать Иоанн Павел, высоко поднимали детей, чтобы те запомнили этот солнечный день и рассказали о нем своим потомкам.

С помощью агрессивного проводника-карабинера Поль Морель добрался к тому самому месту, которое он заприметил, еще готовя операцию. Барьер, отделяющий толпу от предполагаемого маршрута Папы, находился всего в нескольких метрах от француза. Проводник незаметно растворился среди сотен карабинеров, курсирующих по площади, и Морель сразу почувствовал напор толпы, заполнившей гигантское блюдо площади Святого Петра.

Рассматривая пеструю шумящую публику, он в очередной раз испытывал странное ощущение — перед каждой значительной операцией в самые последние часы нервное напряжение отпускало, превращаясь в то чувство, которое звенит в голове игрока, точно знающего, что у него на руках уже флеш-рояль. Легкое покалывание в кончиках пальцев, наслаждение каждым движением нежного ветерка, каждым лучом майского солнца. Все сомнения растворились, куда-то исчезли страхи перед любыми неточностями и ненадежностью человеческого фактора. Сложнейшие детали пазла легко вошли в нужные пустоты и оказались там, где пожелал Поль Морель. Он знал — все будет хорошо.

Повернувшись чуть левее, Морель увидел в нескольких метрах от себя худощавого черноволосого с синевой плохо выбритых щек мусульманина, похожего на турка, чей неподвижный взгляд не отрывался от Колокольной арки, откуда должен был появиться папамобиль Понтифика. Несмотря на легкие порывы ветра и солнце, ушедшее в сторону, лицо мусульманина было покрыто мелкими каплями пота, которые медленно сползали по небритым щекам, напоминая слезы. На него никто не обращал внимания. Все ждали появления Его Святейшества, и никого не интересовал странный маленький турок, оказавшийся почти возле самого барьера, мимо которого должен с минуты на минуту проехать автомобиль Папы.

Но Поль сразу же узнал 23-летнего Мехмеда Али Агджу[29], которого не раз видел на фотографиях, изучал его досье, биографию и даже пару месяцев назад дал задание составить психологический портрет Агджи — участника националистического движения «Серые волки», фанатика и убийцы.

И как бы удивился сам Али Агджа, если бы знал, что стоящий чуть позади высокий мужчина средних лет с очень странными, горящими изнутри глазами несколько месяцев назад выбрал именно его из десятка кандидатов для участия в «операции». И именно этот человек дал команду начать идеологическую обработку и подготовку Агджи. Сначала в Турции, потом в Болгарии, а позже в Риме, да еще и заплатил за это огромные деньги. Разумеется, через сложную цепочку доверенных лиц и посредников.

Сколько же усилий стоило специалистам убедить фанатичного Али Агджу в том, что понтифик должен выжить, возможно, оставшись инвалидом. Кровавое покушение станет ему уроком. Таким уроком, чтобы глава Католической церкви понял все свои ошибки и неправильные шаги в отношении правоверных. А сам Агджа тогда станет мучеником. Разумеется, во имя Аллаха.

Размышления Мореля, глядевшего на мусульманина, прервал рев толпы, приветствующей папу, чья машина медленно выехала из-под Колокольной арки и двинулась вдоль барьера, часто останавливаясь. Иоанн Павел II благословлял детей, которых ему протягивали из-за ограждения, с кем-то перекидывался фразами, касался ладонями больных, пожимал руки.

Гул нарастал по мере приближения процессии. Восторг громадной массы людей достиг своего апогея, вылившись в единый громкий вопль восхищения — наместник самого Господа Бога наклонялся к людям, дотрагиваясь до них, грешных, даря прощение. Прощение за все, что было. И за то, что еще будет… Перегнувшись через поручни кузова, Иоанн Павел II склонился, чтобы вернуть родителям трехлетнюю белокурую курчавую итальянку Сару Бартоли, которую он только что поднял высоко над толпой. Отдав ребенка, он погладил по головкам еще двух малышей. Папский автомобиль снова тронулся с места…

И ровно в 17 часов 19 минут испуганные голуби взлетели над площадью Святого Петра, а через долгую секунду, настолько долгую, что площадь успела затихнуть, грянули выстрелы — два вместе и через мгновение еще один.

Толпа паломников взревела. Никто, кроме стоявших рядом, не понимал, что происходит. И только Поль Морель, не изменившись в лице, спокойно наблюдал за событиями — Иоанн Павел медленно осел на руки находившихся рядом личного секретаря Станислава Дзивиша и камердинера Анджело Гугеля[30]. Морель отчетливо увидел, что две пули точно достигли цели, а за секунду до третьего выстрела на Агджу бросились стоявшие рядом монахиня и высокий мужчина. Последняя пуля ушла в небо.

Последующие события напоминали быстро меняющиеся картинки калейдоскопа. Невесть откуда взявшиеся агенты в штатском, грубо оттолкнув Мореля и нескольких зевак, находившихся рядом с Полем, кинулись на лежащего на земле Агджу. Они скрутили невозмутимо молчавшего турка и сразу встали в кольцо, защищая его от ревущей толпы, желающей растерзать убийцу.

А в это время автомобиль понтифика, на котором со всех сторон висели телохранители, мчался по направлению к Ватиканскому дворцу и резко затормозил у медицинского пункта Мальтийского ордена, где, как обычно, стояла наготове реанимационная машина «скорой помощи». Через минуту «скорая» с находящимся еще в сознании Папой уже неслась в сопровождении мотоциклистов по направлению к госпиталю Джемелли, что при католическом университете Рима.

Морель еще раз взглянул на то место, где только что лежал на брусчатке распростертый Али Агджа, прикрытый широкоплечими агентами службы безопасности. Картинка изменилась. Закрыв собой лежащего у них на руках убийцу, агенты бегом двинулись к появившемуся как будто из-под земли бронированному автомобилю карабинеров. Взревела сирена, и машина медленно двинулась по площади, раздвигая толпу, кричащую проклятия вслед человеку, поднявшему руку на понтифика и кумира.

Казалось, что после такого события количество людей на площади Святого Петра не только не уменьшилось, но и значительно возросло. Крики горя утихли и переросли в мерный гул голосов, раздававшийся со всех сторон и напоминавший волну, катящуюся от колоннады до колоннады. Морель, поняв, что люди расходиться не собираются, развернулся и начал медленно выбираться из притихшей толпы, направляясь к площади Пия Двенадцатого.

«Почему Агджа стрелял трижды? — размышлял он, уже выйдя за пределы Ватикана и устроившись в одном из открытых кафе, где в связи с трагическими событиями последних минут выключили музыку. — Ведь надо было одним выстрелом только ранить понтифика. Только ранить… Зачем он так явно стрелял на поражение?

Я ведь изначально не хотел брать фанатика для этого дела, но особого выбора не было. Ни один профессиональный убийца на такое бы не пошел — слишком рискованно. Но киллер в этом деле и не нужен, так как никто не должен был понять, что случилось не фанатичное, а заказное покушение. Кроме самого папы, для которого и разыгрывался весь этот кровавый спектакль. А толпа, следователи и журналисты пусть до скончания веков пребывают в уверенности, что в Иоанна Павла стрелял религиозный фанатик. Теперь же самое главное, чтобы папа выжил. Иначе все произошедшее не имело никакого смысла.»

На углу шумной суетливой Виа делла Консолационе и молчаливо-задумчивой Виа делла Транспонтина Морель зашел в телефонную будку и набрал номер.

— Ascolta. Parla[31], — ответил низкий, чуть вибрирующий женский голос. Услышав пробивающийся сквозь тишину в трубке уличный гул, его хозяйка сказала уже по-французски: — Это ты, Поль? Все спокойно. Отвечай.

— Да, Камилла. У меня все хорошо. Рассказывай, что удалось выяснить твоим журналистам.

— Раненого увезли в клинику Джемелли. Сначала было давление восемьдесят на семьдесят — и даже падало ниже. Думали, что ему конец. Но, вроде бы, все обошлось. Сейчас Папу оперирует главный хирург клиники доктор Франческо Кручитти, которого экстренно вызвали из другой больницы. Мне удалось от имени журналистки из «Коррьере делла Сера»[32] договориться с одним из ассистентов доктора Кручитти о постоянной информации про здоровье Папы. Разумеется, за небольшую мзду.

— Говори, Камилла. Не тяни. Подробности не нужны.

— Значит, так: при вскрытии брюшной полости у понтифика обнаружили обильное кровотечение внутренних органов — восемь повреждений от хаотичного движения пули. Сейчас кровь удалось остановить, давление возросло, пульс стабилизировался. После того как будут зашиты все основные раны, возможно, придется удалить часть кишечника и выполнить временную блокировку прямой кишки. Предполагается, что операция продлится еще часа три, но жизни папы уже практически ничего не угрожает, его состояние вполне себе удовлетворительное. Выживет однозначно, если, конечно, ничего экстренного не произойдет.

— Камилла, а ты выяснила, когда они сделают официальное заявление журналистам о состоянии здоровья понтифика?

— Разумеется. В восемь часов вечера они объявят о том, что Папа жив, но его состояние пока еще не совсем стабильное. А примерно к часу ночи секретариат поведает о чудотворном спасении Иоанна Павла.

— Вот и отлично, — облегченно выдохнул Морель. — Ты меня, как всегда, радуешь. С ассистентом за информацию пусть обязательно рассчитаются. А что с журналисткой, от чьего имени ты работаешь?

— Ей часа через два станет очень плохо. Ну и дальше — сам знаешь, что бывает.

— А ты ведь не хочешь повторить судьбу журналистки? — в голосе мужчины вдруг зазвучали глубокие металлические нотки. — Правда же?

— Поль! Поль… — осеклась его собеседниица, чей темный и тяжелый страх мгновенно наполнил даже глухую тишину телефонной трубки. — Я… Я… Нет. Ты же знаешь…

— Ладно, Камилла. Шучу. Учитывая, что твои знания не подкреплены никакими доказательствами, я тебя отпускаю. Закроешь все вопросы, деньги, которые я тебе обещал, снимешь со своего счета. Они уже там. И забудь про все, что ты знала.

— Да, Поль… Конечно. Спасибо.

— И знаешь, ты мне всегда нравилась своим нестандартным подходом к решению вопросов и умением получать информацию любым способом. Но время пришло — определенный багаж твоей информированности может со временем перерасти в опасность для меня и всего дела. И поэтому ты должна исчезнуть из страны и сделать так, чтобы я тебя больше никогда не видел и даже не знал о твоем существовании. Ты согласна?

— Да. Да… Спасибо, Поль.

— Что ты сейчас сделаешь?

— Я закрою все финансовые вопросы, сдам номер в отеле, сяду в машину и уеду в…

Морель тихо положил трубку и, оглядевшись по сторонам, пошел вдоль Виа делла Транспонтина. Прочь от толп говорливых итальянцев и не менее шумных туристов, громко обсуждавших трагическое покушение на папу Иоанна Павла.

А через час у роскошного отеля «Вестин Эксельсиор», что на Виа Венето, грянул взрыв, которым разнесло в клочья красный «Порше», отъезжавший от главного входа. И, как потом уже удалось выяснить журналистам, в машине полицейские обнаружили сильно обожженное тело женщины средних лет, которая последние несколько дней проживала в отеле под именем Камилла Сартори.

Прогулявшись по Риму и к восьми часам вечера выйдя на шумную залитую уходящим солнцем Пьяцца Адриана, Морель направился к каменному мосту, в широкой тени которого прятались от палящих лучей несколько небольших авто.

Уже издали он заметил невзрачный темно-синий «Фиат Пунто», запаркованный чуть в стороне от остальных машин. Открыв дверцу, Поль устроился рядом с водителем и только потом взглянул на сидящего за рулем.

Плотному лысеющему Марио Грассо было сорок пять лет, из которых пятнадцать он работал наемным убийцей. Но пять лет назад отошел от непосредственного исполнения заказов, создав свой собственный синдикат. Это была необычная организация, о методах работы которой не знали даже сами киллеры: дело в том, что большинство убийц, нанимаемых при посредничестве Марио Грассо, являлись одноразовыми. То есть после выполнения заданий они уничтожались другими, более квалифицированными чистильщиками, которые в иерархии Грассо уже имели право на жизнь. А имели они это право только потому, что никогда не знали, когда и кого убивали их будущие жертвы. То есть цепочка окончательно разрывалась, и Марио Грассо был ценен именно этим непростым мастерством прерывания.

— Приветствую вас, синьор Поль, — почтительно обратился он к Морелю. — Вы пунктуальны, как всегда. Слышали про покушение на понтифика?

— Здравствуйте, друг мой. Конечно, слышал. Весь Рим гудит. Совсем уже фанатики распоясались — на Божьего Наместника осмелились руку поднять.

Марио медленно перекрестился и поднял глаза на собеседника, смотревшего в лобовое стекло. При всей своей профессиональной жестокости и очень большом влиянии в особо опасных кругах Италии Грассо каждый раз как мальчишка робел в присутствии человека, называющего себя Полем Морелем. Причем Марио не мог понять, что вызывает в нем совершенно необъяснимый, животный страх. Возможно, глаза собеседника. Глаза неуловимые и скользящие мимо, но если ты уж попал в них взглядом, то упираешься в странно разноцветную и при этом непробиваемую стену — и сразу же опускаешь голову. Или та загадочность, шлейф которой окутывал Мореля: никто не знал, откуда он пришел, куда он идет и кто он есть на самом деле. У Марио, как и у других, кому довелось общаться с Полем, имелось только одно знание об этом человеке — он следует к какой-то большой, не ведомой никому цели и на своем пути сметает любые преграды, мешающие его движению. Сметает расчетливо, жестоко и невозмутимо.

— Синьор Поль! Мои чистильщики закончили. На Виа Турино араб Амир тихо ушел в иной мир после большой дозы героина. Правда, перед смертью он требовал код от какой-то ячейки. Наверное, бредил?

— Да, конечно, бредил. Они, наркоманы, все такие — несут всякую чушь. Что еще?

— Там же, в квартире на Виа Турино, в ванной комнате мои ребята обнаружили еще один труп. Не наш. В кармане были документы на имя гражданина Турции Алима Марзука. Мы все оставили как есть.

— Отлично. Так и должно быть. А отчего же умер гражданин Турции?

— Ему кто-то воткнул нож в спину. Мои специалисты в надежде на ваше понимание ситуации организовали отпечатки наркомана Амира на ноже, а заодно и подбросили в карман турку пакет с героином. И теперь все стало на свои места — два наркомана не поделили отраву, один зарезал другого, а потом умер от передозировки. Мы все сделали правильно?

— Конечно, Марио. Ваши люди, как всегда, поступили совершенно верно, и они достойны дополнительного поощрения. К уже выплаченному авансу я добавляю еще тридцать тысяч долларов. Здесь номер камеры хранения на том же вокзале, где обычно, и код.

Морель протянул собеседнику купюру в пять тысяч лир, на которой были аккуратно выведены цифры и буквы.

— Да, Марио, — не отрывая взгляда от лобового стекла, продолжил он. — А что с автомобилем сеньоры Сартори?

— И это тоже выполнено. Автомобиль совершенно неожиданно для нее взорвался, унеся дамочку в лучший мир. Больше никто не пострадал. На этом пока все?

— На этом пока все. — Поль медленно повторил последнюю фразу, рассматривая кирпичную кладку моста, на которой кто-то выцарапал свастику. — Марио! Что происходит с моей любимой Италией? Мусульманские фанатики стреляют в папу, неонацисты расписывают древний Рим фашистскими символами. А мы с вами сидим в машине и спокойно обсуждаем финансовые расчеты за три совершенных убийства.

Он рассмеялся и посмотрел в глаза сообщнику. Тот не нашелся, что ответить, и просто пожал плечами. Странный все-таки этот Морель — легко заказывает убийства, платит за них большие деньги и тут же возмущается покушением на понтифика и какими-то жалкими мальчишками-неонацистами. Непонятно.

Поль пожал руку Грассо и молча вышел из автомобиля в сумерки древнего города. «Фиат» тронулся с места и через минуту растворился в вечернем потоке, текущем из центра. Подальше от страшных событий, случившихся в этот день в Ватикане.

Теперь, когда все, даже самые тонкие нити, связывавшие Мореля с покушением на Иоанна Павла, были перерезаны, Поль решил, что наступило время для продолжения его плана, выверенного до самых мелких деталей. Он подошел к телефону на перекрестке узких переулков, окружающих Пьяцца Дель Пополо, и, набрав по памяти номер, заговорил на английском языке:

— Добрый вечер, мистер Ван. Не поздно?

— Мистер Морель! — забормотал в трубке высокий голос с явно выраженным китайским акцентом, судя по интонации, принадлежащий пожилому мужчине. — Что произошло сегодня на площади Святого Петра? Вернее, почему именно так произошло?

— Мистер Ван, это же городской телефон!

— У меня чистая линия. А вы, как я понял, звоните из уличного автомата. Поэтому наш разговор слышим только мы с вами.

— Тогда послушайте, — спокойно продолжил Поль. — Не безразлично ли вам, каким способом я заставлю его прекратить все ревизии в «Амброзиано» и разморозить ваши миллионы? Утром у него были Кальви и Марцинкус, которые разъяснили, что может произойти, если он станет упрямиться и, соответственно, если Ватикан наложит лапу на ваши деньги и деньги итальянцев. Он выгнал собственных ватиканских банкиров, заявив, что с ним ничего не может случиться. Но, как видите, случилось…

— Погодите, Морель! Было же сказано, что главу только сильно испугают, а тут две пули в живот.

— А что еще может испугать сильней, чем две пули? — усмехнулся в трубку тот, — Адресат отлично понял, по какой причине они к нему прилетели. И, конечно же, не поверил в какого-то мусульманского фанатика Агджу, который якобы по своей воле организовал покушение. Все поверили. Только он, понтифик, единственный, кто не поверил и все понял. Я вам это гарантирую.

— Что ж, — тихо прошелестел Ван, — вам видней. Мне и моим друзьям важно получить назад свои деньги. Все полмиллиарда, и уже в чистом виде. И еще запомните, что мы не хотим, чтобы папа умер. Этого нам не нужно ни в коем случае.

— Я знаю, что он выживет. Это всего лишь ранение. И очень надеюсь, что теперь никаких проблем с «Амброзиано» не возникнет и ваши деньги, как и наших итальянских друзей, пройдут привычный путь и вернутся к вам абсолютно чистыми. А теперь давайте перейдем к приятному моменту. Как вы знаете, меня весьма интересуют «Семь смертных грехов» Иеронима Босха[33]. Тот самый шедевр, который до сих пор благополучно находится в мадридском музее Прадо, а не в моей коллекции. И он мне очень нужен. Вы же обещали…

— Послушайте старика. Зачем вам эта средневековая жуть? Возьмите что-нибудь из импрессионистов? Есть два Моне и один Ренуар. Чистые.

— Нет, нет. Французы меня не интересуют. Господин Ван, вы же знаете, что я много лет ищу все, что связано с Иеронимом Босхом: от его работ до эскизов и копий, сделанных учениками. Считайте это моей блажью, но я готов выплатить за работу Босха, скажем, весь свой гонорар, полученный от вас.

— Ладно. Давайте сделаем так, — голос главы китайской «Триады», старого Линг Вана зазвучал громче. — Все задуманное должно дойти до своего финала, при котором мы получим наши деньги и сможем продолжить работу с «Амброзиано». В этом случае я попробую оказать вам любезность — и, возможно, мои люди в Мадриде смогут заменить оригинал Босха на качественную копию. И тогда «Семь смертных грехов» окажутся у вас, а в Прадо — добротная копия. Но это только при названном мной условии.

— Я вас понял, мистер Ван. Значит, будем ждать результатов. Я сообщу вам, как меня найти. До свидания.

— До встречи.

Поль нажал на рычаг отбоя, но прежде чем повесить трубку, отключил присоединенное к телефону записывающее устройство.

«На всякий случай, — размышлял Морель, шагая по засыпающему Риму к стоянке такси. — Хотя понятно, что ни Ван, ни люди «Коза Ностры» даже под страхом смерти никогда не проговорятся о своей связи с покушением на понтифика. Пусть будет страховка на случай, если вдруг Иоанна Павла не испугает покушение — и он продолжит проверки банка «Амброзиано», где отмываются миллиарды «Триады» и итальянцев.

Разумеется, на меня не выйти никаким проверяющим. О том, что именно я придумал и запустил эту схему с католическим банком и ватиканской «крышей», знают всего несколько человек, но они будут молчать как рыбы.»

А через два часа в морг на Виа Каноза привезли тело мужчины пятидесяти лет, умершего от инфаркта на улице неподалеку от площади Навона. Как выяснилось из документов умершего, это был французский турист Поль Морель, прибывший в Рим послушать выступление папы Иоанна Павла и получить благословение понтифика.

Незадолго до того, как умершего обнаружили, небольшая компания бездомных, расположившаяся поблизости от базилики Санта-Мария-Маджоре, была поражена, когда водитель черного лимузина предложил одному из бомжей, выглядевшему наиболее презентабельно, проехаться с ним для выполнения какого-то срочного поручения за хороший гонорар. Разумеется, Анастасио, так звали бездомного, назад уже не вернулся, чем никого из своих товарищей не удивил. Ведь недаром его звали «Перекати-поле», он то появлялся, то исчезал на долгие месяцы.

Высокий темноволосый человек, одетый дорого, но неброско, тот самый, которого еще недавно звали Полем Морелем и который в четыре часа пополудни побывал на площади Святого Петра, ехал в такси по направлению к вокзалу Термини. Именно оттуда через час поезд должен был увезти его в Париж. А после, уже с паспортом на совершенно другое имя, он будет пересаживаться с одного авиарейса на другой, потом краткий перелет на частном самолете и полдня на яхте. Конечной точкой его путешествия являлся небольшой остров в Индийском океане. Этот остров, как и все расположенные на нем постройки, являлся собственностью человека, который в течение нескольких лет называл себя Полем Морелем.

Он смотрел в окно, раскинувшись на заднем сиденьи такси. Ночной Рим проплывал перед ним, как лента старого кинофильма. Но, как уже было сказано, он не любил Вечный город и думал совсем не о величии Колизея или Сикстинской капеллы. Он размышлял о том, что если сегодняшние выстрелы не подействуют нужным образом на понтифика, то будет очень жаль «Семь смертных грехов» Иеронима Босха, которые так и не попадут в его тайную коллекцию. Без добродетелей прожить еще как-то возможно, а вот без грехов — уже значительно труднее.

Сорокалетний Рене Дюшан всегда работал с деньгами. Но деньги не были для него самоцелью, он жонглировал всевозможными проводками, счетами, компаниями, офшорами с азартом игрока и восторгом музыканта. Он любил сам процесс превращения миллионов загадочного происхождения в красиво легализованные цифры на банковских счетах, любил финансовую изящность самого процесса и всегда играл на грани фола. Впрочем, зачастую пересекая эту грань.

Высокий и по-спортивному подтянутый, загоревший, с легкой сединой в густой шевелюре Дюшан был известен как в весьма узком кругу криминального мира, так и полицейским структурам почти всех европейских стран. Однако, по мнению внимательно наблюдающих за его жизнью инспекторов, в данное время Рене формально никаких законов не нарушал. Отсидев два года в тюрьме за отмывание денег, он существовал спокойно и одиноко в роскошной семикомнатной квартире на авеню Монтень, проживая сомнительное и непонятно откуда взявшееся наследство.

Четыре года назад состоятельный и уверенный в себе Рене Дюшан встретил загадочную китаянку Джию Шень и потерял голову. Он забрасывал Джию цветами и дорогими подарками, которые та педантично возвращала ему, объясняя невозможность их сближения простым отсутствием у нее к Дюшану каких-либо иных чувств, кроме дружеских. Через год он сдался. С тех пор Рене и Джия представляли собой тот редкий случай, когда взаимоотношения между мужчиной и женщиной превращаются в самую настоящую, доверительную и открытую дружбу. Правда, последнее время они виделись редко, но всегда помнили о существовании друг друга, и это грело обоих.

А когда Дюшана арестовали, именно Джия успела уничтожить важную для следствия информацию в его компьютере, и благодаря китаянке прокурор не смог доказать основное обвинение против Рене. В итоге тот провел в парижской тюрьме Санте всего два года вместо предполагаемых десяти.

Малин и его спутница бросили угнанную машину на улице Георга Пятого и пешком спустились к роскошным особнякам улицы Монтень, в одном из которых и обитал верный друг Рене. Тот самый, который если и не поможет, то уж точно не предаст.

Ужин, накрытый в огромной гостиной Дюшана, длился больше двух часов, и за это время Макс успел рассказать всю — или почти всю — историю, начиная с архива Филиппа Маршалла и заканчивая побегом из китайского квартала. Рене настолько увлекся рассказом гостя, что гаванская сигара погасла на краю пепельницы, а нетронутый коньяк вот уже второй час играл желтыми бликами, отраженными от настольной лампы.

— Макс, это катастрофа для Штатов — и не только для них! Но одновременно это же так здорово! — вдруг задумчиво подытожил Рене. — Это сотни и сотни миллионов евро, долларов, юаней, фунтов, рублей, франков и других радостных бумажек. Я готов вам помочь чем смогу. И, наверное, сумею кое-что сделать…

— А что тебе нужно взамен? — как бы между прочим поинтересовалась Джия.

— Ну, во-первых, твое «спасибо», — улыбнулся Рене, но при этом его глаза смотрели в лицо Малина — и в них не отразилось никакой улыбки. — А во-вторых, Макс, мне нужно твое обещание: когда закончишь всю эту эпопею, то перед выходом в свет твоей книги со всеми подробностями я получу от тебя рукопись. За трое суток до выхода. О содержании книги никто, кроме меня, знать не будет, я тебе гарантирую.

— Насчет книги ты правильно догадался, потому что, если я останусь жив и раскручу весь этот клубок, то опубликую даже не цикл статей, а полноценное многостраничное расследование. Но я не понимаю, зачем тебе рукопись за три дня до ее выхода? И еще: это будет, думаю, совсем не скоро… Ты что ее, продать кому-то решил?

— Неужели не понимаешь? — хохотнул Дюшан, наконец-то обратив внимание на бокал с коньяком. — Судя по тому, что ты мне рассказал, это будет страшная информационная бомба. Бомба на уровне глав государств, крупнейших банков, ведущих бизнесов мира. Бомба, которая рванет на всех биржах, повалив акции и американских, и европейских компаний. Рухнут курсы, индексы. Обладая такой инсайдерской информацией, я смогу озолотиться за трое суток. Это миллиарды, Макс! Миллиарды! Кстати, гарантирую тебе и Джии десять процентов, на которые вы сможете безбедно прожить остаток дней на собственной вилле где-нибудь на Мальдивах. Идет?

— Насколько я понимаю, — медленно заговорил Малин бросив вопросительный взгляд на девушку, — ты гарантируешь, что информация нигде не всплывет до выхода книги. В таком случае я согласен. А тот факт, что мы тебе уже столько рассказали — это моя гарантия, что ты получишь рукопись. Только вот уверенности в том, что я останусь живым, у меня нет, сам понимаешь…

— Ладно, дружище, не нагнетай, — снова заулыбался Рене, и теперь его глаза оттаяли по-настоящему, заискрившись тонкими морщинками. — Теперь мы партнеры, и я предлагаю еще раз проанализировать ситуацию.

Судя по словам «брать живьем», — рассуждал он, размахивая потухшей сигарой, — у ваших преследователей, откуда бы они ни были, имеется задача доставить некоему заказчику Макса живым и невредимым. К кому конкретно доставить — мы не знаем. Лично у меня есть ощущение, что работали с вами ребята явно не из ФБР. Не тот стиль и слишком открыто, плюс фэбээровцы не работают за границей. Кроме того, ФБР ты, Малин, нужнее мертвым, чем живым. Кто-то другой очень хочет с тобой пообщаться — и этот другой имеет самое прямое отношение к Организации, чей «контролер» присутствовал во время осуществления громких убийств и терактов.

И ищут они тебя потому, что ты вычислил само существование их конторы. Причем существование как минимум с 1963 года. И они, я думаю, понимают, что теперь ты будешь нанизывать на эту ниточку целый ряд других трагических событий, произошедших за последние пятьдесят лет.

— Знаешь, Рене, — звякнув льдом в бокале, откликнулся журналист, — я думаю, что пока у нас больше никаких новых зацепок нет, кроме информации из России, от журналиста Артаева, откопавшего фотографию фальшивого Игоря Ларионова. Того самого «Ларионова», который присутствовал в 63-м на месте убийства Кеннеди, в 81-м — в Ватикане, когда ранили римского папу, и в 2001 году был в центре событий во время уничтожения «близнецов». Можно от тебя связаться с Олегом по скайпу?

— Конечно. Насколько я понимаю, у тебя нет никаких средств связи, по которым можно отследить ваши передвижения. А на мою связь с Москвой никто не обратит внимания.

Через несколько минут Макс, сидя в роскошном кабинете-библиотеке Дюшана, вышел на связь с Артаевым. По скайпу говорили без видео. Только звук.

— Рад тебя слышать, Макс! — пробасил Артаев. — Как ты? Что случилось? Читал твою сенсацию в «Фейсбуке» про некоего «контролера», который в 63-м году… Короче, потом чудеса начались — любые упоминания об этой истории, и про тебя тоже, каким-то чудом начали изыматься из Сети. Представляешь, час назад был материал, а сейчас идешь по ссылке, а там ничего нет! И так везде. Кто-то очень серьезный чистит по всему миру… Волшебство какое-то.

— Олег! Олег! Я в курсе всей этой истории, — Малин перебил Артаева и, посмотрев на стоящих рядом Джию и Рене, обратился к журналисту. — Слушай! Я не могу сейчас много говорить и прошу тебя о помощи.

— Макс, ты же знаешь… Конечно!

— Во-первых, я тебе не звонил, а общались мы последний раз несколько дней назад. Хорошо? А во-вторых, расскажи мне все, что ты знаешь про загадочного Игоря Ларионова. Все расскажи, что тебе удалось раскопать.

— Слушай, приятель, я же тебе написал, когда прислал фотографии Ларионова. Могу добавить только то, что он каким-то совершенно непонятным образом оказался в составе российской делегации, когда решался вопрос с траншем МФВ для России. Тем самым траншем в 4,7 миллиарда, который исчез перед дефолтом в августе 1998 года[34]. Игорь Ларионов не состоял ни на каких административных должностях, никто из официальных лиц даже не подтверждает его существования. А про фотографии и список участников делегации все, кто сейчас жив, заявляют, что это, мол, фальшивка.

Ты же знаешь, что деньги, по некоторым версиям, так в Россию и не попали, — продолжал Артаев. — Я тебе уже рассказывал, что их распылили по различным счетам и впоследствии благополучно украли. Из «Нейшнл Рипаблик Бэнк оф Нью-Йорк», которым владел банкир Эдмон Сафра, они, по распоряжению тогдашнего заместителя министра финансов, были перенаправлены и исчезли. А когда Сафра испугался и решил дать показания ФБР, то к нему приехал наш миллиардер Борис Березовский, и после их разговора перепуганный Сафра умчался в Монако, где при странных обстоятельствах сгорел в своем особняке.

С Березовским к Сафре приезжал не кто иной, как наш Ларионов. Одна из городских камер слежения зафиксировала его в Монако за день до смерти Сафры. Он провел два дня в «Hotel de Paris», где зарегистрировался как российский бизнесмен Игорь Ларионов. Уехал из отеля через день после гибели банкира. Но потом эта видеозапись каким-то образом исчезла. Представляешь, просто потерялась!

И еще. Вообрази, мне удалось выяснить через пограничные службы, что в этот период ни один гражданин России по фамилии Ларионов не выезжал из страны и в Шенгенскую зону не въезжал. Я разными правдами и неправдами получил в российском Минфине данные загранпаспорта, по которому тот ездил в Вашингтон на переговоры с Валютным фондом. Но, наверное, не удивлю тебя, если скажу, что заграничный паспорт с такими номерами и выходными данными никогда и никому в России не выдавался. Фальшивка. Больше ничего про Ларионова мне не удалось узнать. Хотя какой он к черту Ларионов?

— Спасибо, Олег! Ты мне очень помог. Я вынужден прервать разговор, но обещаю, что обязательно свяжусь с тобой, когда все станет на свои места…

Отключив связь, Макс многозначительно посмотрел на Рене и Джию. Какое-то время в кабинете висела гнетущая тишина. Первым заговорил Дюшан:

— Насколько я понял, этот условный «Ларионов» имел самое прямое отношение к исчезновению миллиардов долларов из транша МВФ в 1998 году. Получается, что он был связан как с российской чиновничьей мафией, так и с международными преступными синдикатами, работавшими в том числе и с МВФ и Всемирным банком. Похоже, что именно этот человек и есть организатор аферы и основное связующее звено между российскими и западными коррупционерами. Вот здесь я, наверное, смогу помочь вам.

Макс наклонился вперед и так сильно сжал подлокотники кресла, что побелели пальцы. Джия подошла к Малину и положила руки ему на плечи. Рене замолчал, внимательно посмотрел на своих гостей и тихо продолжил:

— Когда-то, еще в 1997 году, у меня был серьезный партнер, с которым мы тогда неплохо легализовывали российские деньги через «Bank of New York»[35]. Он русский, а точнее, адская смесь из еврейской, русской и какой-то еще азиатской крови. Зовут его Семен Левин — старый мафиози, работавший в черном бизнесе еще с советских времен, и у него плотные связи в организованных преступных группировках как в России, так и на Западе. Семен имел самое непосредственное отношение к кредиту МВФ, исчезнувшему в 98 году, и, насколько мне известно, часть денег шла через его финансовые структуры.

Но когда начали странным образом умирать все, кто имел дело с исчезнувшими деньгами, Левин, совсем не будучи дураком в свои семьдесят с лишним лет, тихо ушел на дно, исчезнув практически для всех. За исключением меня и еще нескольких особо доверенных его друзей. Конечно, помимо истории с кредитами за ним тянулись и другие серьезные хвосты, поэтому Левину есть чего опасаться. Сейчас Семен живет в небольшой деревушке под Лондоном в своем поместье. Он сам себе создал почти полную физическую изоляцию от внешнего мира, но продолжает находиться в курсе всех финансово-криминальных событий, благо современные средства связи это позволяют. Зовут его сейчас Сэм Левкин.

Рене замолчал и потянулся к сигарному ящику, стоявшему на столе. Макс быстрым движением пододвинул ему сигары и попросил:

— Дальше, пожалуйста, дальше!

— Так вот. В наших беседах Семен выдвигал версию о существовании некой всесильной организации, которая, по его мнению, стоит за самыми громкими преступлениями последних пятидесяти лет. Я его хорошо знаю и уверен, что старческим маразмом Левин не страдает — и думаю, что о том же Ларионове он наверняка знает многое. И не только о нем. Поверьте, друзья, старик не раз рассказывал мне почти о том же, что я услышал и от вас. Но, конечно, это были в основном его предположения и умозаключения.

— А Левин с нами будет говорить? — тихо спросила Джия. — Какой резон ему откровенничать?

— Хорошо, давайте начистоту. Дело в том, что Левин опасается за свою жизнь, но при этом очень хочет снова выйти на открытый простор, вернуться в Россию и продолжить прерванные коммерческие дела. Он считает, что некая организация, вероятно, приславшая в Россию и в Монако этого вашего Ларионова, жаждет стереть с лица земли и его, Семена Левина, который слишком много знает. А если вы сделаете достоянием гласности всю эту историю, то полетят головы по всему миру — и никому уже не будет дела до какого-то Семена. Предполагаю, что вы — его весьма хороший шанс на возвращение в Россию, к большим делам и деньгам. Так, что, друзья, мне нужно сделать пару звонков — и я, возможно, смогу отправить вас в Лондон.

Малин рассмеялся:

— И как ты представляешь наше путешествие в Лондон при том условии, что нас разыскивают и ФБР, и, возможно, ЦРУ и загадочная всесильная преступная организация? А наши паспорта? А наши лица, в конце концов? Это нереально.

— Вот уж не ожидал! — ответил Дюшан, улыбнувшись. — Макс, похоже, что ты до сих пор мыслишь критериями добропорядочного американца, платящего налоги с каждого цента и считающего, что все возможно только в голливудских боевиках. Как ребенок! Поверьте, если Левин сочтет встречу возможной, то новые и абсолютно надежные паспорта у вас будут через три дня. Разумеется, на другие фамилии. Потом слегка измените внешность, ну там, пострижетесь, подкраситесь слегка. Макс уберет свою примелькавшуюся щетину или, наоборот, отпустит бородку. И готово.

Пойми, Малин, мне нужны деньги. Большие деньги, и я верю в твою победу. А значит, согласно нашим договоренностям, я верю и в свои большие деньги. Ладно, побудьте пока здесь, в кабинете, пока я переговорю с Семеном.

Дюшан вышел из кабинета, в гостиной он набрал номер на сотовом телефоне и, дождавшись ответа, отрывисто произнес:

— Добрый день, Семен. Я осмелился прервать ваше гордое одиночество. Как ваше здоровье?

— Здорово, авантюрист! — раздался в трубке глухой, слегка картавящий голос. — Знаю, что без причины ты мне не звонишь, а мое здоровье тебя мало интересует. Исходя из этого я делаю вывод, что старик тебе зачем-то понадобился. Говори.

— Понимаете, Семен, здесь такая ситуация…

Кратко и точно Рене рассказал Левину историю Макса Малина, отметив, что при удачном продолжении расследования и дальнейшей огласке самого существования организации его собеседник сможет спокойно жить, не прятаться и даже вернуться в Россию. Левин внимательно выслушал все и, задумавшись на мгновение, ответил:

— Ну что тебе сказать? Ты же сам отлично знаешь, что я соглашусь. Мне это интересно. Только, зная тебя как мальчика с волчьей хваткой, хочу уточнить — а какие твои условия?

— Да ладно вам, Семен! Мне надо-то совсем немного. Если все хорошо сложится и вы окажетесь вольным человеком, то прощаете мне два миллиона долларов моего долга и доплачиваете еще один миллион. Для вас это же небольшие деньги, а меня нынешняя ситуация морально угнетает.

— Эх, Рене, Рене. Сколько лет тебя знаю, ты не меняешься. Ладно. Меня сделка устраивает, хотя я весьма сомневаюсь в возможностях твоего журналиста при всем его везении в истории с фотографиями. Организацию, о которой даже я очень мало знаю, победить невозможно. Но любой шанс надо использовать. Пусть приезжают, только чтобы хвост не привели за собой. Ты знаешь, как все организовать. Пока, мой друг.

Три долгих дня предстояло Максу и Джии провести в заточении в роскошных апартаментах Дюшана, так как выходить на улицу было опасно. Рене поселил их в изящной гостевой спальне с камином и огромной кроватью под балдахином, а на столе у окна, выходящего на Рю Монтень, стоял мощный ноутбук. Это все, что было надо беглецам. По вполне понятным причинам Дюшан предпочел не пускать их в свой кабинет и, извинившись, предложил Малину работать в их спальне. Мол, сам понимаешь, старина, я все-таки финансист…

В последний день, когда Дюшан сообщил о готовности их документов и уехал на встречу с курьером, солнце слепило нещадно, раскалив Париж до состояния чугунной сковородки. Даже Джия, за эти дни полюбившая сидеть с книгой в маленьком патио, куда вела одностворчатая дверца из гостиной, предпочла окунуться в прохладную ванну-джакузи и целый час наслаждалась легкими покалываниями воздушных пузырьков.

Малин корпел над ноутбуком. Его вчера посетила идея установить программу поиска идентичных изображений по заданным фотографиям, и он рискнул через удаленный сервер, любезно предоставленный Рене, связаться с одним своим старым знакомым — хакером по прозвищу Элвис. Макс попросил его подобрать самую лучшую программу по идентификации лиц.

— Малыш Макс, меня абсолютно не интересуют твои приключения, о которых тут твердят многие, — ответил по аудиосвязи Элвис, — меня интересует только размер благодарности, которую я смогу взять из твоего прошлого аванса, который я как честный человек до сих пор не присвоил.

— Обычная сумма, увеличенная в два раза. — ответил Малин. — Но мне нужен не какой-то примитивный «VOCORD FaceControl»[36] с обновлениями, а реально серьезная программа, скажем, которой пользуются сейчас спецслужбы. Сможешь?

— Понял тебя. Есть такая. Кстати, за ее кражу некоему хакеру пообещали открутить яйца, но его не нашли — и, соответственно, яйца остались не месте, — рассмеялся Элвис. — Кстати, я эту программу называю «Геката». Она реально царит во мраке миллиардов лиц, добывая то, что нужно. Лови и знакомься с «Гекатой». Уверен, тебе понравится. Отправляю.

И вот сегодня Макс запустил программу, присланную знакомцем, и загрузил в нее поочередно четыре лица — мифического Игоря Ларионова, молодого далласского «контролера» из 1963 года, постаревшего персонажа с римской фотографии 1981 года, а за ней фото от 11 сентября 2001 года.

Программа распознавания лиц работала с невероятной скоростью, сортируя сотни миллионов лиц и выбирая из них наиболее похожие. А потом из уже отобранных отметала сомнительные, оставляя только те, на которых обнаружилось самое большое сходство. Причем с учетом возможных возрастных изменений. Черт! Волшебная программа! Да, ты и впрямь молодец, Элвис!

Журналист напрягся, когда «Геката» приступила к выполнению последних действий, сбрасывая с монитора картинки, вызвавшие сомнения по схожести. В звенящей тишине отчетливо послышались легкий гул неожиданно заработавшего кондиционера и тихие шаги. Подошла Джия и, запахнув белый махровый халат, встала позади кресла Малина.

— Ну что? Есть?

— Да, девочка моя, да. Что-то нашлось. Давай смотреть.

Из великого множества изученных фотографий «Геката» выбрала только два фото. С монитора на Макса и Джию смотрели лица, полностью идентичные заданным изображениям «Ларионова» и двух «контролеров» — 1963 и 2001 годов.

Первой, совпадающей, по мнению «Гекаты», на 89 процентов, была старая альбомная фотография выпускника Йельского университета 1954 года некоего Луиса Кристобаля Сантаны. Черно-белое фото оказалось размещенным на сайте «Друзей Йеля», где собирались разные архивные материалы выпускников прошлых лет. К счастью, под изображением даже была указана дата рождения студента — 1933 год.

Макс впился взглядом в лицо Сантаны, которому на момент фотографирования исполнился всего 21 год. Господи! Ну конечно, это одно и то же лицо с фальшивым «Ларионовым» и с обоими «контролерами». А фото 63 года вообще полностью совпадает с йельским выпускником Луисом Сантаной.

— Все! Джия! Мы его нашли, — подскочив, сорвавшимся голосом просипел Малин. — Его зовут Луис Кристобаль Сантана. И по возрасту подходит — к моменту убийства Кеннеди ему было уже 30 лет. Совпадает!

— Макс, давай запустим поиск по Луису Сантане, 1933 года рождения, а потом займемся второй фотографией.

Матерь Божья! Малин даже забыл о втором изображении. Он включил поисковик, и вскоре выяснилось, что Луис Кристобаль Сантана в 1954 году благополучно закончил Йельский университет по специальности «юриспруденция», а уже через год 22-летний начинающий юрист вдруг становится основным партнером в большой юридической конторе «Йодль, Маркос и Сантана» в Вашингтоне. Юристы оттуда, как поведали поисковые системы, специализировались на совместных делах правительственных организаций США с египетскими властями и всевозможными коммерческими структурами на родине пирамид.

В первую очередь вашингтонская контора, где партнерствовал юный Сантана, вела юридические вопросы финансирования строительства Асуанской плотины[37], чье кредитование планировалось Соединенными Штатами совместно с Великобританией. Но 19 июля 1956 года США вдруг отозвали свое решение о кредите в 140 миллионов долларов.

Однако произошло чудо — и 25 миллионов долларов кредитных денег были все же отправлены Банком США в Египет и каким-то загадочным образом исчезли, так и не дойдя до Каира. Причем, как сообщали впоследствии журналисты, самое прямое отношение к этим миллионам имела юридическая контора «Йодль, Маркос и Сантана». А когда ФБР начало расследование, то выяснилось, что ни Йодля, ни Маркоса никогда в реальности не существовало, а всем руководил 23-летний американец Луис Кристобаль Сантана. Как оказалось, именно он создав десятки структур и выдумав подставных персонажей с поддельными документами, ворочал миллионами, которые Штаты выделяли для африканских и ближневосточных стран.

После скандала, получившего название «Асуанская афера», Сантана словно растворился словно и никто никогда его больше не видел.

А через год, 9 ноября 1957 года, над Тихим океаном исчез самолет Boeing-377 Stratocruiser под романтическим именем «Небесный романс» с серийным номером 15960, летевший из Сан-Франциско в Гонолулу[38]. Через пять дней в океане были обнаружены останки «Небесного романса», но почему-то не было найдено ни одного тела. Однако комиссией все 44 пассажира без дальнейших поисков были признаны погибшими. В числе пассажиров, зарегистрировавшихся на рейс 15960, был и находящийся в розыске Луис Кристобаль Сантана, который, как сообщили прессе в ФБР, вылетел на самолете с многозначительным названием «Небесный романс».

Так, по официальной версии, закончил свою жизнь новоявленный миллионер Сантана, чьи глаза внимательно смотрели на Макса с оцифрованной фотографии.

— Ну что, Джия? Интересно складывается? — тихо молвил Малин. — Я не ожидал такого потока информации. Теперь мы знаем, что «Ларионова» — Контролера в ранней молодости звали еще и Луисом Сантаной. Давай заглянем в лицо человеку на второй фотографии. Может быть, появится еще одно имя?

Второе изображение, по мнению «Гекаты», соответствовала оригиналу на 84 процента — небольшая оцифрованная фотография из архива «Нью-Йорк Таймс» за 1966 год, где был запечатлен явно тот же человек, что и на фотографии, сделанной во время убийства президента Кеннеди. Его лицо с учетом возрастных изменений являлось полностью идентичным остальным изображениям.

Подпись к фотографии сообщала о том, что это некий Мартин Вайс — один из главных лоббистов крупнейших корпораций, осуществлявших поставки оружия, оборудования, питания и обмундирования американским войскам, воюющим во Вьетнаме. Газета сообщала, что коммерческие структуры Вайса являлись по сути основным посредником между большим бизнесом и государством, осуществлявшим миллиардные закупки.

Малин вскочил и начал вышагивать кругами по огромной спальне, бормоча себе под нос. Потом схватил сигару, откусил кончик и, не поджигая, сжал в зубах.

— Теперь он еще и Вайс… Мартин Вайс… Если разложить по времени, то получается такая очередность: Сантана — Вайс — Ларионов. И у меня нет никакого сомнения, что это один и тот же человек. Вот дьявол! Как такое возможно? У меня цепочка не складывается, и, похоже, сейчас мои мозги закипят. Джия, пожалуйста, посмотри, что есть в Сети по Мартину Вайсу.

К огорчению партнеров, сведения о том оказались весьма скудными: удалось выяснить только то, что Мартин Вайс в 1967 году прибыл во Вьетнам в составе некой загадочной военной делегации. И удивительным было еще, что сугубо гражданский человек, бизнесмен и лоббист вдруг принимает участие в расширенном заседании комитета начальников штабов под руководством командующего американскими войсками во Вьетнаме генерала У. Уэстморленда. Какими же полномочиями обладал этот человек, если он во время боевых действий допускается в святая святых — на секретное совещание начальников штабов?

И еще в «Альманахе вьетнамской войны» Джия нашла краткое объявление о том, что бизнесмен Мартин Вайс, обеспечивающий вьетнамские поставки американской армии, тогда же, в 1967 году, пропал без вести во Вьетнаме. Причем исчез Вайс через несколько дней после совещания начальников штабов и уже впоследствии был официально признан погибшим от рук вьетконговцев.

— А тело его нашли? — резко спросил Макс.

— Разумеется, нет.

— Тогда это точно наш «контролер».

На лестнице раздались шаги, а через секунду в открытую дверь постучали — и веселый голос Дюшана прервал тихую беседу:

— Ну что, голубки, готовы к визиту в Соединенное Королевство? Ее величество уже вас заждалась. Смотрите, какое чудо я вам принес!

Он достал из большого желтого конверта и положил у компьютера два американских паспорта, кредитные карточки и водительские права. Рядом легли два новеньких сотовых телефона.

— Итак, новобрачные мистер и миссис Мерфи следуют из Парижа в Лондон, продолжая свадебное путешествие. Макс… простите, мистер Уильям Мерфи, бронируйте билеты на «Евростар»[39] — и через пару часов вы уже нырнете в туннель под Ла-Маншем.

— Рене, я очень тебе благодарна… За все. И за прошлое, и за настоящее, — почти шепотом произнесла Джия.

— Девочка моя, — хохотнул Дюшан, но голос вдруг сорвался в совсем уж наигранную веселость. — Пойми, я — тот редкий случай, когда влюбленный мужчина остается хорошим другом. Прости за откровенность, Макс. Ты же знаешь, что я все это делаю только ради денег, которые, может быть, когда-нибудь, наверное, получу. И только в том случае, если ты раскрутишь эту историю до конца, останешься жив, напишешь книгу, не обманешь меня и отдашь мне копию перед публикацией.

— Да уж, — улыбнулся Макс, — условий слишком много. И я никогда бы не подумал, что ты, прожженный финансист, пойдешь на такую рискованную, почти благотворительную авантюру.

— Иногда такое происходит даже со мной… Все, хватит сантиментов. Собирайтесь. Мой друг Семен Левин уже получил копии ваших паспортов для идентификации при встрече и ждет вас. В документах его адрес, схема проезда и номер телефона.

Поезд на огромной скорости выскочил из ярко освещенного жерла туннеля и ворвался в утреннее марево Великой Британии. Несмотря на теплую погоду, низкий туман расползался вдоль деревьев, цепляясь за длинные ветки, отлетая назад и шарахаясь от несущегося на бешеной скорости поезда.

Малин вынырнул из легкой дремоты, попытался потянуться, но не смог, с удивлением обнаружив себя в вагонном кресле. Мгновение спустя он окончательно проснулся. У окна, откинув на спинку кресла голову, спала Джия. Ее тонкий и светлый профиль, казалось, вот-вот исчезнет в пролетающих за стеклом клочьях тумана. Господи, какая же она красивая…

Достав из кейса небольшой ноутбук, Макс начал просматривать новости в надежде на то, что не произошло ничего, что могло бы помешать их дальнейшему передвижению. Увидев последнюю информацию от «Le Parisien», он почувствовал, что где-то внизу, под ребрами ухнула и пробежала ледяная волна. Малин снова перечитал сухие, короткие строчки:

«Париж. Этой ночью на улице Монтень в своей роскошной квартире убит Рене Дюшан — бывший финансист, ранее отбывавший двухлетнее заключение в тюрьме за отмывание денег. Дюшан был убит выстрелом в голову из пистолета с глушителем, так как никто из соседей не слышал выстрела. По информации комиссара 8-го округа Парижа Марселя Фриду, Рене Дюшана перед смертью пытали, следы пыток обнаружены на теле убитого. Однако версию ограбления комиссар полностью отвергает, так как находящиеся в квартире крупная сумма наличных денег, драгоценности и картины остались нетронутыми. Преступниками предположительно был изъят из компьютера жесткий диск. Также, по версии следствия, они забрали с собой два ноутбука».

За спиной Макса раздался приглушенный плач — Джия, закрыв лицо ладонями, пыталась сдержать рыдания. Она, тихо проснувшись, вглядывалась в ленту новостей из-за плеча спутника, и они прочитали про смерть Рене одновременно.

— Господи, Макс! Ведь это я убила Дюшана, — шептала она, прижавшись мокрой щекой к лицу Малина. — Зачем мы пошли именно к нему? Зачем он взялся нам помогать? Рене был моим лучшим, самым преданным другом. Единственным настоящим другом.

Осторожно и нежно Макс погладил девушку по щеке, вытирая слезы. За последние три дня он и сам проникся каким-то непривычным доверием к Дюшану — веселому и невозмутимому французу, влюбленному в китаянку Джию. Изначально Малин считал, что у Рене имелись в первую очередь коммерческие интересы, а уж потом теплые чувства к его спутнице. Но журналист оказался неправ, так как Дюшан мог сдать их преследователям — и тем самым спасти себя хотя бы от пыток.

— Детка, успокойся и скажи мне…

— Подожди, Макс. Подожди. Послушай, — она смотрела на него снизу вверх, слезы в глазах высохли, а вместо них появилась та яркая и холодная искорка, которая сразила Малина при их первой встрече. — Я понимаю, что в тот момент нам бежать было некуда. Только к Дюшану. Понимаю и то, что Рене, помогая нам, преследовал и свои финансовые цели. Но пойми, он любил меня — и когда мы с ним были вместе, и когда я была одна, и потом — с тобой. Любил безнадежно. И оставался всегда моим самым близким другом. Поэтому я и сорвалась в слезы… Прости…

Макс снова обнял девушку и стал размышлять вслух:

— Как же они, наши неведомые преследователи, вычислили, что мы находимся у Рене? Ведь все гаджеты были новые и никак не связанные ни со мной, ни с тобой… Стоп! Понял. Я перед отъездом несколько раз заходил на свои странички в «Фейсбуке» и «Твиттере», проверяя ситуацию, а еще искал материалы по теракту 9\11 и убийству Кеннеди. Если они поставили контроль за частотой заходов на мои страницы, то, разумеется, моментально пробили айпи-адрес Дюшана, а значит, и наше место нахождения. Затем сравнили все поисковые запросы с этого адреса и поняли, что именно мы скрываемся в доме на Рю Монтень.

— Получается, что эти люди просто не успели достать нас в то время, когда мы еще были у Рене. Они всего лишь опоздали на несколько часов. Преследователи, кем бы они ни были, пытали беднягу и, значит, вполне возможно, узнали…

— Именно так, Джия. Раз ты уж сама заговорила об этом, то я доскажу. Они могли пытками выудить у Рене информацию о том, какие у нас сейчас паспорта и куда мы собираемся ехать. Да и в ноутбуке наверняка остался мой заказ наших билетов в Лондон. Печально… Очень печально.

— Нет! А вот и нет, — вдруг, вытерев слезы, улыбнулась китаянка. — Рене великий молчун. Я его знаю. Он мог, конечно, под пытками рассказать про город, куда мы едем, про наши новые фамилии и паспорта, понимая, что заказ билетов есть в компьютере. Но про Семена Левина он точно не обмолвился ни словом. Дело в том, что все серьезные номера телефонов и адреса Дюшан всегда держал в памяти, опасаясь очередного полицейского расследования. Кроме того, он боготворил деньги и, как любой человек, наделся, что незваные гости его все-таки не убьют. Понимаешь, он даже в самой критической ситуации надеялся на то, что заработает миллиарды на информации из твоей будущей книги. Я знаю Рене. Вернее, знала… Кстати, я почти не сомневаюсь и в том, что он пытался заработать какие-то финансовые преференции и от Левина за знакомство с нами.

— Получается, что преследователи могли узнать только наши новые фамилии и то, что конечный пункт путешествия — это Лондон?

— Надеюсь, что так.

— Тогда имеет смысл рискнуть, — после короткой паузы сказал Малин. — Но выходим в город не в самом Лондоне, а едем дальше. Мы прибываем на вокзал Сент-Панкрас и тут же пересаживаемся на местный поезд до Брайтона. Это в восьмидесяти километрах от Лондона и в пятидесяти — от дома Левина. Там берем такси и направляемся по нужному адресу.

Когда «Евростар» въехал в Лондон и вскоре плавно втянулся в гигантский стеклянный купол Сент-Панкраса, беглецы, вежливо пропустив группу галдящих китайских туристов, пристроились за ними и медленно двинулись вдоль состава. На первый взгляд, никто их не встречал и не следил за их передвижениями, хотя в толпе определить профессиональную слежку, не имея серьезного опыта, практически невозможно.

Но им повезло. Через десять минут Макс и Джия, изображая влюбленную пару, разместились в общем вагоне поезда «Лондон — Брайтон». Вокруг гудело многоголосье веселых компаний. Кто-то сзади беседовал по-испански. Рядом хохотала шумная троица явно американских студентов. Журналист облегченно выдохнул, почувствовав относительную безопасность.

А через три часа медлительный такси-кэб, нанятый у брайтонского вокзала, привез их к маленькой утопавшей в зелени деревушке в предместье Лондона. Ветви старых дубов доставали почти до ветрового стекла и, казалось, вот-вот застучат по крыше автомобиля. Вскоре машина затормозила у высоких кованых ворот, за которыми высились гигантские каштаны и буки, высаженные настолько плотно, что за ними не было видно никаких строений.

Путешественники рассчитались с таксистом, подошли к воротам и, не успев нажать на звонок, услышали из динамика связи низкий, слегка грассирующий голос с сильным русским акцентом:

— Я вас вижу. Добрый день. Сейчас такси отъедет, и я открою ворота. Пройдите к главному зданию, а там я вас встречу.

Через несколько секунд створка плавно открылась и, как только они пересекли линию ворот, начала закрываться. Макс и Джия оказались в огромном запущенном парке, где густо-зеленая неприкаянность создавала удивительную ауру, в прохладу которой так хотелось забраться — и долго не выходить. Они шли по широкой аллее к особняку, а над их головами соединялись ветвями высокие дубы, создавая туннель.

— Как же тут хорошо, Макс, — улыбнувшись, прошептала девушка, — Знаешь, первый раз за последние дни я чувствую спокойствие, защищенность. Давай тут останемся.

Спутник обнял ее за плечи и шепнул на ухо:

— Я с тобой остался бы даже в китайском квартале Парижа. Но…

— Ау, господа! — раздался громкий голос хозяина из неведомо где спрятанного динамика. — Я, конечно, понимаю, что в такси вам мешал водитель. Но здесь вы отлично видны и слышны на мониторах моей службы безопасности.

Макс рассмеялся, и они быстрым шагом вышли к дому, который представлял собой нечто среднее между викторианским особняком восемнадцатого века и каким-то псевдоготическим замком, созданным в наше время.

Левин встретил их у входа в сопровождении гигантского телохранителя, который тут же исчез в боковой двери. Семен оказался невысоким, полным и лысым, лет шестидесяти пяти, он напоминал плотный шарик, облаченный в распахнутый дорогой велюровый халат, под которым виднелись джинсы и светлая рубашка. Сразу же обращали на себя внимание густые и жесткие как щетка усы и широкие, сползающие на глаза брови. Глаза хозяина особняка, большие и бесцветные, глядели на гостей жестко и напряженно, несмотря на смех и веселые морщинки, сбегавшиеся к вискам.

— Привет, привет. — Левин слегка картавил, чего не было слышно по радиосвязи, и в разговоре, как бы сбиваясь, быстро переходил с темы на тему. — Мне Рене прислал ваши фотографии… Царствие ему небесное. Хороший был мальчик, ученик мой. Но многие хорошие мальчики заканчивают именно так… Жаль. Но давайте, проходите.

И не дав гостям ответить, Семен вдруг перешел на русский язык и поинтересовался у Макса:

— Ты по-русски говоришь? Как я понял, ты родился в России? Я тут с английским уже с ума схожу…

— Конечно, Семен, — по-русски отозвался Малин. — Русский язык для меня такой же родной, как и английский. Может, даже и больше. Но, простите, Джия по-русски знает только одно слово — «водка», поэтому нам лучше перейти на английский.

— Ок, ребята. Давайте на местном. Кстати, когда я говорю по-английски, моя еврейская картавость не так слышна. Проходите в гостиную…. Куда этот дворецкий запропастился? Ау, Майкл, принесите нам виски и, пожалуй, чайку.

Все трое уютно устроились в огромных кожаных креслах у гигантского камина, больше напоминавшего разверстую пасть какого-то мифического чудовища, чем, как сообщил им хозяин, произведение искусства семнадцатого века. Атмосферу дополнил очень хороший виски, который с достоинством разлил в бокалы дворецкий Майкл, судя по могучему телосложению, исполнявший одновременно и обязанности одного из тело хранителей.

— Ну что, господа беглецы? — принюхиваясь к виски, спросил в игривой манере Левин. — Как вы? Давайте, выгружайте ситуацию, в которую попали. Мне вкратце Рене рассказал, да я и сам кое-что поискал в Сети. Но хотелось бы услышать подробности лично от вас, чтобы понять, смогу ли я быть хоть чем-то полезен.

История жизни Семена Левина не просто напоминала авантюрный роман, они и была им по своей сути. Гениальный авантюрист родился в 1940 году в еврейской семье в советском Киеве, на знаменитом Подоле, где в пятидесятые годы и получил образование зубного техника. Однако двадцатилетнего Сему связывали со стоматологией только массовая незаконная скупка и последующая спекуляция золотом, предназначавшимся для зубных коронок. Потом он создал нелегальную организацию и руководил целой сетью бригад карточных шулеров, обрабатывающих богатых нелегальных коммерсантов на крымских и краснодарских курортах. За несколько лет система разрослась и работала как часы, принося десятки миллионов советских рублей, а руководил организацией железной рукой один человек, известный в то время под различными именами — Сема, Сеня, Сева, Папа, Семен Израилевич, Дядя Изя. А после были уголовная статья за скупку тогда запрещенных к хождению в СССР долларов и десятилетний срок в исправительной колонии строгого режима. Но через шесть лет Левин был условно-досрочно освобожден за хорошее поведение и твердую жизненную позицию — и благополучно убыл в Москву, предварительно перевезя туда припрятанные миллионы рублей и золото.

Потом, уже в восьмидесятых, из Москвы с редкими выездами за океан Семен организовал одну из первых финансовых пирамид в Соединенных Штатах Америки, обманув доверчивых американцев почти на двести миллионов долларов, и больше пятнадцати лет находился в международном розыске. А в период развеселых девяностых годов Семен Израилевич, с помощью своего мощного интеллекта и гигантского влияния на лидеров криминала — воров в законе, преклонявшихся перед невероятным талантом финансиста-авантюриста и его железной волей, создал полулегальную финансовую империю, объединив бизнес трех крупнейших преступных группировок страны. В то время Семена, легализовавшего миллиарды и массово скупавшего акции предприятий, уже радостно принимали и тепло похлопывали по плечу в самых высоких кабинетах российской власти. Вплоть до ближнего круга президента Ельцина.

И сейчас Левин, потягивая виски и попыхивая короткой сигарой, в течение часа молча слушал невероятную историю Макса, поведавшего ему и про загадочного «Сантану — Вайса — Ларионова», и про идентичные фотографии, и про страшные события, где этот человек отметился. Малин рассказал про то, что их, Макса с Джией, преследуют как американские спецслужбы, так и какие-то неизвестные команды боевиков. В общем-то, он рассказал Семену обо всем. Или почти обо всем. О Джии же ничего не было сказано, да и самого Левина она совершенно не интересовала.

— Я восхищен. Этого просто не может быть, — вдруг рассмеялся Левин, прервав рассказчика на полуслове. — Этого не может быть потому, что не может быть никогда. Подумать только! Простой американский журналист-морпех с русскими корнями вдруг взял да и, по сути, раскрыл самую богатую и секретную преступную группировку планеты. Я не шучу, мальчики и девочки. О существовании этой конторы толком не знает никто, о ней только догадываются человек тридцать-сорок на всей планете. Не больше. Я сам пришел к определенному знанию методом умозаключений и логики и, видимо, оказался прав, если до сих пор живой и вот уже семнадцать лет прячусь здесь. Покажите фотографии.

Макс открыл компьютер и продемонстрировал Семену поочередно все фото — Сантана, Вайс, Ларионов, убийство Кеннеди в 63-м, гибель «близнецов» 11 сентября 2001-го, покушение на Иоанна Павла в Ватикане в 82-м.

— Что я могу сказать, — задумчиво промолвил тот, рассматривая снимки, — это однозначно один и тот же человек, которого я знаю как Игоря Ларионова. Это точно. И, возможно, еще его зовут… Серджио. Я так думаю…

— Семен, пожалуйста, расскажите подробно, — сложив руки перед собой, тихо проговорила Джия, почему-то не отрывая взгляда от Макса. — Для нас это вопрос жизни и смерти…

— Послушайте, милочка. Я не знаю, что вас связывает с этим молодым человеком, — улыбнулся Левин, — но догадываюсь, что вы ему явно не сестра. И, понимая ваше беспокойство, могу только добавить: те, к кому Макс подобрался так близко, не оставят в живых ни его, ни вас. А может быть, и меня тоже. Выжить вам возможно только в том случае, если вы сделаете невозможное… Совсем невозможное: найдете и расскажете миру обо всем.

— Теперь ваша очередь, господин Левин, — сказал Макс, почему-то перейдя на русский язык.

— Я не знал почти ничего из того, что выяснили вы. Ни про Кеннеди, ни про «девять-одиннадцать», ни про Римского Папу. А вот Игоря Ларионова знал — и очень хорошо. Если, конечно, про этого человека можно сказать «знал хорошо». Дело было в начале 1998 года. Кризис постепенно накрывал страну — резкое снижение мировых цен на нефть, проблемы в Юго-Восточной Азии, раздутые до невозможности дефицитные бюджеты, которые легко принимала Госдума и не менее легко подписывал веселый президент Ельцин. Одновременно шла попытка сдерживания инфляции за счет отказа от эмиссионного финансирования госбюджета и удержания завышенного курса рубля. Представляете? Но мои партнеры на всех уровнях, от крупного криминала до высокой власти, плотно вложились в доллары и в гособлигации, которые с легкой руки инсайдеров из российского Минфина в нужный момент сбрасывались. Я понятно объясняю?

Малин кивнул, и хозяин дома, затянувшись сигарой, продолжал:

— И вот тогда, в начале июня, меня пригласил к себе заместитель министра финансов Матвей Асьянов. У нас с ним были разные, не всегда законные делишки. С его подачи я скупал за четверть цены у иностранных компаний государственные долги России, которые казались почти безнадежными. А потом Асьянов вдруг объявлял о том, что Министерство финансов изыскало возможность оплатить именно этот, купленный мною за копейки, долг. И, представьте себе, долг вдруг оплачивался в размере, скажем, восьмидесяти процентов. В результате я получал гигантскую разницу в сорок — пятьдесят процентов, а суммы-то были немалые — тридцать, сорок, пятьдесят миллионов долларов. Разумеется, половину я отправлял на офшорные счета Матвея и его приближенных.

Так вот, захожу я в роскошный кабинет Асьянова, а там сидит мужчина лет шестидесяти пяти — шестидесяти семи. Такой высокий, импозантный, подтянутый, черные зачесанные назад волосы и непонятные глаза с каким-то желтым странным огоньком в глубине. Да, да. Это именно тот, кого вы обнаружили на всех ваших фотографиях. И Асьянов нас знакомит, представляет мне человека. Мол, Ларионов Игорь Михайлович. Долгое время работал за границей, связан теплыми отношениями с людьми из Международного валютного фонда, сейчас вот вернулся на Родину, в Россию, отказался от латвийского гражданства и указом президента получил российский паспорт.

— Ларионов говорил по-русски свободно? — прервал рассказчика Макс.

— Представьте себе, он говорил по-русски так же чисто, как и мы с вами. Разве что только внимательный носитель языка мог заметить почти не чувствовавшийся какой-то странный акцент, но явно не прибалтийский. Кстати, Ларионов говорил свободно и практически без акцента на английском, испанском и, по-моему, на итальянском. Я это выяснил уже потом, в процессе переговоров.

Итак, возвращаюсь к истории. Мы разговариваем в Министерстве финансов, и Асьянов подробно рисует мне следующую схему — страна в любом случае накрывается медным тазом, в течение ближайших месяцев настанет пик кризиса и дефолт по платежам. То есть Россия — банкрот. Об этом знаем не только мы, но и Международный валютный фонд и большинство западных банкиров. «Но мы, — говорит мне Асьянов, — с помощью господина Ларионова организовываем получение от МВФ очередного транша кредита в сумме четыре миллиарда семьсот миллионов долларов, который уходит через запутанные схемы.» А на грядущий дефолт, который неминуем вне зависимости от кредита, американцы просто закроют глаза. Все вопросы с ними решает Ларионов.

Ну я, разумеется, сразу понял всю гениальность этой аферы — одновременно случаются кризис, гигантский кредит, исчезновение кредита, дефолт по долгам. Все! Никто ничего не ищет. Россия, как и было сказано, банкрот. Потом мы еще долго обсуждали детали. И тогда Ларионов слегка приоткрыл карты — он представляет могучую международную организацию, которая, как он сказал, решает любые вопросы. Эту организацию он уважительно величал «Офис», а руководителем там, по словам Ларионова, был некий Серджио, который настолько велик и могуч, что его не видел даже сам Ларионов, общаясь лишь по закрытой связи. И все вопросы по кредиту в США решает Серджио, а он, Игорь Ларионов, лишь исполнитель приказов главы Офиса. Ну, типа мелкая сошка…

И уже потом, анализируя произошедшее, я пришел к выводу, что никакого засекреченного Серджио не существует. Серджио и Игорь Ларионов — это одно и то же лицо, придумавшее это раздвоение личности для собственной же безопасности. И ваши фотографии окончательно убедили меня в этом.

Моя же функция в этой истории состояла в том, чтобы в определенный момент наши, я имею в виду — близкие мне и моим коллегам, финансовые структуры подхватили четыре миллиарда семьсот миллионов долларов и перекрасили их в другой цвет. То есть превратили исчезнувшие миллиарды в деньги, не имеющие никакого отношения к траншу МВФ, и разогнали их согласно договоренностям.

— А какие были договоренности? — прервал монолог Семена Макс. — Между кем и когда они заключались?

— Торопливый ты, однако. Ладно… К июню, перед самой поездкой Асьянова и Ларионова в Америку за траншем, мы уже все подготовили. Предполагались такие цепочки: деньги должны были пройти через «Нэйнл Рипаблик Бэнк оф Нью-Йорк», принадлежащий банкиру Эдмону Сафре, а потом в игру вступал я, организуя дальнейшее движение финансов. Миллиард должен был уйти в качестве отката ребятам из Международного валютного фонда, которые очень рисковали, ввязываясь в российскую историю. Дело в том, что они гарантировали гигантские кредитные деньги стране, по сути, находящейся в состоянии дефолта, и все отлично понимали, что никто и никогда этих денег больше не увидит, однако делали умный вид и рассуждали о срочной помощи российскому рублю.

— Семен! Вы уверены, что МВФ получил взятку в миллиард долларов за заведомо невозвратный кредит, хищение которого было заранее спланировано?

— Юноша, вы меня удивляете. Вы, человек, который самостоятельно вышел на Ларионова-Серджио, и вдруг задаете такие детские вопросы. Я сам перечислял им эти деньги на восемь офшорных счетов на Кайманах и на Кипре. Я отдам документы по этим счетам и платежам вам, чтобы ни у кого в дальнейшем не было сомнений. Ну, и для вашей истории Ларионова — Сантаны — Вайса — Серджио и как там еще его звали, это пригодится.

Минут десять пощелкав клавиатурой, Левин передал Максу флеш-накопитель.

— Получите. Мне уже терять нечего. Здесь все счета, платежи, проводки, предназначавшиеся не только этим ублюдкам из МВФ, но и другим участникам. Семьсот миллионов я отправил Асьянову, из которых, как он мне сказал, основная часть ушла семье президента Ельцина и нескольким большим чиновникам. Эти деньги я тоже дробил на пять порций и разгонял по счетам, которые имеются на флешке. Полтора миллиарда забрал Ларионов, так как он был основным организатором и гарантом всей аферы и, по его словам, помимо МВФ купил американских чиновников вплоть до неведомых мне больших людей из Белого дома.

И я скажу вам, что этот странный загадочный Ларионов был абсолютно прав. Такой зеленой дороги, какая имелась у нас, пожалуй, не было никогда и ни у кого. Я и мои люди получили триста миллионов долларов, а оставшийся миллиард был направлен на зарубежные счета российского Министерства финансов. Там он, разумеется, благополучно растворился, а точнее, был разорван на части русскими чиновниками и олигархами, успешно игравшими с гособлигациями, благодаря инсайдам от того же Асьянова. Да, и еще около двухсот миллионов заблудились где-то в банке у Сафры. Но об этом позже.

Левин замолчал и внимательно посмотрел на Макса, отправляющего информацию с флеш-карты на свой ноутбук.

— Слушай, Малин! Ты, надеюсь, понимаешь, что там есть финансовая информация обо всех, за исключением меня? И еще. Меня ты не знаешь, никогда не разговаривал со мной и не видел. Правда же?

— Обижаете, Семен! Я же…

— Все! Значит, договорились. И сразу предупреждаю, чтобы избежать лишних вопросов. Я рассказываю вам все, что знаю, только с одной целью — надеюсь, что с моей помощью тебе удастся добраться до Ларионова-Серджио и вернуться живым, а потом рассказать обо всем, тем самым уничтожив всю их контору. И только после этого я буду в безопасности. Шанс, конечно, маленький, но у меня особого-то выбора и нет. Я устал прятаться. Я домой хочу… В Подмосковье. Там у меня дом остался.

Макс с удивлением посмотрел на хозяина дома. Этот сильный, жестокий и опасный человек вдруг как-то неестественно сгорбился, втянул голову в плечи и сразу же превратился в простого и уставшего пожилого мужчину, потерявшего что-то очень важное в своей длинной и сложной жизни.

— Ладно, ладно, друзья мои, — Левин встрепенулся через минуту тишины, протянув руку к бокалу, — не грустите. Все у вас будет хорошо, а значит, и у меня тоже.

— Так может, продолжим? — робко предложила Джия, переглянувшись с Малиным, не решавшимся поторопить Семена.

— Да, конечно, девочка. А теперь подробности: Ларионов был назначен нештатным советником в администрацию президента и, как я уже говорил, в конце лета оказался в США в составе российской делегации переговорщиков с МВФ. Делегацию возглавлял Асьянов, но этот мелкий авантюрист на таком высоком уровне ничего делать не мог, и все вопросы согласовывал и решал только сам Ларионов. Асьянов с остальной своей командой выполнял лишь представительские функции, кивал головой и оформлял нужные документы.

Итак, 14 августа 1998 года деньги российского кредита уходят из нью-йоркского Федерального резервного банка и попадают в «Нэйшнл Рипаблик Бэнк оф Нью-Йорк», принадлежащий Эдмону Сафре. А оттуда, за исключением двухсот с лишним миллионов долларов, оставшихся Сафре и его партнерам в качестве вознаграждения, миллиарды были разосланы моими людьми согласно договоренностям. Ну, я о них уже рассказывал… Мы получили что хотели. А потом… Потом в России случился страшный кризис, дефолт. Люди выбрасывались из окон, старики голодали… Не надо так смотреть на меня. И осуждать меня не надо, ведь эти четыре миллиарда в любом случае не смогли бы спасти страну. Не смогли, понимаете?! Это была капля в море.

— А что случилось потом? Почему вы прячетесь здесь? Какая кошка пробежала между вами и Ларионовым-Серджио? Или тут что-то другое?

— Сколько вопросов… Дело в том, что все деньги первоначально были отправлены из «Нэйшнл Рипаблик Бэнк оф Нью-Йорк» банкира Сафры, а уж оттуда мы их переправили в нужных направлениях. Как сейчас помню, уходили миллиарды со счета номер 608555800… Простой номерок. Легко запомнить… Разумеется, как только деньги ушли от Сафры, все остальные проводки и платежи организовывал я, и о реальных путях миллиардов полностью все знали только я и Ларионов. Асьянов, не будучи полным дураком, тихо самоустранился даже от этой информации. Мол, не хочу знать, куда и что в итоге ушло. Я, говорит, свое дело сделал, получил долю — и мне больше ничего не надо. Тем более Матвей сразу же пошел на повышение — в министры финансов. Сам же Ларионов исчез из Москвы, как только деньги легли на счета, не оставив никаких контактов и следов. Просто растворился в неизвестности.

Так вот. Все вроде бы шло по плану — грянул дефолт, все повалилось. и в этой суете никого не волновала судьба миллиардного кредита МВФ, который мы успешно перенаправили в нужном направлении.

Прошел год. И вот как-то ночью в сентябре 99-го мне звонит исчезнувший Игорь Ларионов и своим тихим змеиным голосом сообщает, что ФБР начало расследование исчезновения четырех миллиардов транша МВФ — и они совместно со швейцарской прокуратурой ищут наши следы. И вроде бы ничего страшного пока еще не случилось, ФБР практически зашло в тупик… если бы не одно «но».

Оказывается, заявляет мне Ларионов, американцы и швейцарцы по чьему-то умному совету переполошили старика Сафру, объяснив ему, что они якобы в курсе некоторых наших с ним дел. Взяли на понт, как говорят в России. И Сафра, страдающий, к тому же, болезнью Паркинсона, уже почти готов дать показания и рассказать ФБР и швейцарской прокуратуре все, что знает про транш МВФ. Он знал не очень много, но и этого бы хватило для разматывания клубка.

А дальше случилось совсем уж для меня неожиданное событие. Ларионов заявил, что, по его данным, это я сдал американцам всю информацию про Сафру и рассказал ФБР про участие его банка в наших делах, обеспечив тем самым себе определенную безопасность. Далее Ларионов потребовал, во-первых, вернуть ему все деньги, которые я получил. Он так и сформулировал: «Деньги надо вернуть на временное хранение в качестве гарантии». И, во-вторых, он настаивал, чтобы я вылетел в Париж на встречу с ним. Этот человек сказал, что только при личной встрече я смогу доказать ему свою невиновность и совместно с ним принять правильное решение. А с банкиром, сказал Ларионов, он разберется самостоятельно, для начала отправив к нему на переговоры нашего общего знакомого — московского миллиардера и опытного переговорщика Бориса Березовского. А если Боря не сможет что-то решить, то Ларионов готов пойти на крайние меры.

Разумеется, никаких дел я с ФБР не имел и не мог иметь в принципе, так как американцы до сих пор меня разыскивают за прошлые дела. Я понял, что Ларионов, испугавшись действий Сафры, принял решение полностью зачистить поляну, отобрав у меня деньги и расправившись со мной во Франции. Первым делом я подумал, что в России он не решится со мной что-либо сделать — там, дома, у меня были купленные менты, криминал, серьезная охрана. И исходя из этого, грубо говоря, послал Ларионова-Серджио подальше, решив какое-то время пересидеть в Подмосковье. Он еще несколько раз пытался со мной связаться, но я по собственной глупости прервал все контакты с ним. И тут… тут… Случилось самое страшное событие в моей жизни.

Семен отхлебнул виски и начал раскуривать сигару, опустив глаза. Но его гости увидели, что в глазах хозяина заблестели слезы. А может, им просто показалось. Старику явно с трудом давались слова, и он как бы выталкивал их из гортани, сбиваясь на хрип. Макс протянул ему стакан с водой.

Левин выпил и, затянувшись густым сигарным дымом, продолжил:

— Этот сучонок дважды покушался на меня. Раз пытался взорвать в машине, второй раз стреляли, но мне повезло, и я, сидя на заднем сидении, отделался легкой контузией. При пальбе они перепутали машины, и в результате погибли водитель и один из охранников. Но потом… Потом они взорвали в бронированном автомобиле моих жену и сына, посчитав, что я еду вместе с ними. А мальчику было всего четырнадцать.

Дальше что? А дальше я исчез из страны, переведя все деньги на номерные счета и почти даром продав свои акции и недвижимость. Сменил имя, паспорт… И вот я здесь. Они, люди Ларионова-Серджио, искали меня лет десять, а потом посчитали, что я либо умер, либо уже ничего толком не смогу рассказать, и, насколько мне известно, бросили это дело. Но я, разумеется, по-прежнему стараюсь не показываться из своей норы.

— Скажите, а смерть Эдмона Сафры во время пожара — это… Это Ларионов-Серджио? Все было так, как рассказывал русский журналист Артаев?

— Конечно, Макс. Я все это вижу, как собственные линии на ладони. Ларионов начал активно обрезать нити, которые могли бы привести к нему. Асьянов был не в курсе некоторых платежей, а о том, что знает, молчит и будет молчать как рыба, и поэтому не опасен. Я же спрятался, тревожась за свою жизнь. Оставался на виду только Сафра, изъявивший желание дать показания ФБР и швейцарской прокуратуре.

Кстати, Боря Березовский был одним из приближенных Ларионова, однако знал о нем так же немного, как и я. Борис — человек редкого ума, но находился в какой-то магической зависимости от Игоря Ларионова, считая его почти всемогущим. Он сам мне об этом рассказывал. Говорил, что иногда просто панически боится этого человека. Вспоминал, что всю жизнь боялся только того, что не мог понять, а Ларионов для него и был тем самым непознанным. Живым, реальным, но непознанным. А потом Боря ушел в лучший мир. Впрочем, как и многие, кто имел более или менее близкие контакты с Ларионовым… Черт! С Серджио-Вайсом… Или как там его еще зовут?

— Его еще зовут и Сантана. — тихо отозвалась Джия, — А скольких имен мы пока не знаем?

— Так вот, — продолжил Левин, — мне стало известно, что переговоры между Сафрой и Березовским состоялись на вилле банкира на мысе Антиб. Предполагаю, что в этих переговорах участвовал и Ларионов. Однако банкир запаниковал, начал выкручиваться, врать. И тогда, предполагаю, Ларионов попросту сжег Эдмона Сафра в его собственном доме в Монте-Карло… Конечно, не сам, но это уже не важно. Смерть старого больного банкира нужна была нам всем, но так хитро и умно мог действовать только этот тип. А в совпадения я уже давно не верю.

— Какие-то особые черты во внешности, оттенки характера Ларионова-Серджио вам запомнились? Привычки? Мне нужна любая привязка к реальности, — перебил Левина журналист.

— Погодите, Макс! — после минутного замешательства воскликнул тот. — Возможно, я сейчас скажу малозначительную ерунду, но вдруг пригодится. При наших встречах и в Министерстве финансов, и у меня на даче, где обсуждались детали, я обратил внимание на необычную заставку на ноутбуке Ларионова — картину Иеронима Босха «Сад земных наслаждений»[40], а точнее, правая створка триптиха. Там, где изображен ад. Я поинтересовался у него, почему Босх? И почему именно такой кошмар, напоминающий самые жуткие видения? И знаете, что он мне ответил?

— Что же?

— Ларионов какое-то время молчал, внимательно всматриваясь в изображение на ноутбуке, а потом тихо, с расстановкой произнес примерно следующее: «Босх — это мой бог. Именно он изображал окружающий нас мир таким, каким его вижу я. Ублюдочным, мелким и мерзким. Это необратимо и изменению не подлежит, так как мы зашли очень далеко — и поэтому уже не грех делать то, что делаю я. С помощью своего ума и знания самых глубинных людских повадок я управляю этим гигантским публичным домом, забирая то, что мне хочется, — миллиарды долларов, жизни самых главных для вас людей, заставляю ваших хозяев выполнять любые мои пожелания. Я — бог. А точнее, Босх».

После этих слов он рассмеялся и повернул ко мне ноутбук, чтобы я полностью видел жуткую картину — «Сад земных наслаждений». Наверное, это чушь, но она мне запала в память. И еще… У него был невероятный взгляд — в глубине зрачков мелькало какое-то ирреальное желтое пламя. Я, конечно, сейчас понимаю, что это обман зрения — и у Ларионова просто выразительные глаза с желтым оттенком, но тогда мне стало действительно страшно. Мне, человеку, которого обычно боятся другие.

В комнате воцарилась тишина. Малин крутил в руках бокал, а Джия, положив голову на сцепленные ладони, рассматривала Семена Левина, опустившего глаза и внимательно изучающего едва тлеющую сигару. И тут за окном грянули первые звуки приближающейся ночной грозы. Той сильной и шумной грозы, когда гром лишь на секунды отстает от вспышек молний…

— Мы обладаем уникальным объемом информации, которая уже может взорвать мир, — задумчиво произнес Макс, — но она, эта информация, пока не дает нам главного. Мы до сих пор бродим как слепые котята, не зная одного: как добраться до Сантаны-Вайса-Ларионова-Серджио. Где он, этот престарелый любитель Босха?

Долго молчавшая Джия вдруг резко подняла голову и, как бы отряхнув какие-то воспоминания, заговорила:

— Мне последнее время кажется, что мы крутимся где-то совсем рядом с нужным направлением, но постоянно проскакиваем мимо. Как в лабиринте. Давайте еще раз прокрутим всю историю и попробуем обратить внимание на мелкие детали. Вот вы, господин Левин, какой бы шаг сделали следующим?

— Девочка моя, ты будешь смеяться, но я бы обратился к твоим соотечественникам. К китайцам. И не делайте такие удивленные лица. Вы же сами мне рассказывали, что обнаруженный вами на фото Мартин Вайс, чье лицо опознали в день смерти Кеннеди, являлся лоббистом крупных военных корпораций, обеспечивающих американские войска во Вьетнаме. Так? А потом он якобы погибает в 1967 году от рук вьетконговцев. Но труп не нашли, и есть серьезное подозрение, что этот человек, как птица Феникс, снова переродился и превратился в следующего персонажа нашей истории.

Дело в том, что во Вьетконге даже в то время невозможно было организовать такое идеальное исчезновение и возрождение без участия либо советских представителей, либо вьетнамской мафии — так называемой «Змеи»[41]. Думаю, что получить информацию о том давнем времени у наших соотечественников из России не получится. Может быть, имеет смысл пообщаться с давними главарями «Змеи»? А вдруг кто-то еще остался с тех времен…

— Я понял вашу идею! — встрепенулся Малин. — К самим вьетнамцам нам не подобраться, а вот китайские «триады»… Именно они в послевоенный период, в середине семидесятых, плотно сотрудничали с вьетнамскими «змеями». Я писал статью об этом пару лет назад.

— Ты прав. Я сравнительно недавно работал с «триадами» в Штатах. Кстати, оттуда и получил информацию об их взаимодействии с вьетнамцами. Но потом наши дороги разошлись, и я не уверен, что смогу выйти на их людей здесь, в Лондоне. Может…

— Я смогу поговорить с «триадами» здесь, в Лондоне, — напряженный голос Джии, чеканящий каждое слово, заставил мужчин поднять головы, и в наступившей тишине они оба молча смотрели на девушку. После паузы та продолжила: — Возможно, нам удастся встретиться с самим «489-м» …

— Постой, Джия, — Малин удивленно рассматривал свою спутницу, как будто видел ее впервые. — Постой, моя хорошая. Во-первых, кто такой «489-й»? И, во-вторых, ты мне рассказывала о том, что твой умерший отец был главарем «триады». Но это все уже в далеком прошлом. Правильно? И теперь ты вдруг говоришь, что можешь организовать нам встречу.

— Все хорошо, Макс. Не переживай. «489-й» — это глава «триады». Его еще можно называть «Мастером Горы». А говоря о моих контактах с лондонскими китайцами, ты должен понимать, что мой отец был одним из самых уважаемых лунг тао — это то же самое, что и «489-й», или «Мастер Горы». После его ухода связи традиционно остаются нерушимыми, даже в том случае, если бы я сама их пожелала прервать.

— Давай, девочка. Действуй, — раздался глуховатый голос Семена Левина. — Может быть, это и будет самый умный ход, который позволит нам, вернее, вам, выйти на Серджио. А может быть, и пустышка… Но надо пробовать.

Джия достала сотовый телефон и по памяти набрала номер. Потом долго говорила по-китайски, перезванивала еще и еще, смеялась, а пару раз даже повысила голос. Мужчины молчали, пытаясь уловить хоть какое-нибудь знакомое слово из торопливой речи китаянки.

Закончив беседу, девушка одним глотком выпила содержимое бокала и, выдохнув, сказала:

— Вроде бы все хорошо. Сегодня в девять вечера в Лондоне нас с Максом ждет лунг тао Гуанг Лань. Лунг тао, как я уже говорила, — это глава «триады» в определенном регионе планеты, Лань отвечает за Великобританию. Ему чуть больше сорока, но, несмотря на довольно молодой возраст, он один из самых могучих лунг тао в мире. Гуанг Лань считает моего отца своим учителем. Да, он сказал, что постарается помочь… Опять-таки в память об отце.

— Недавно ты говорила о своих серьезных подозрениях, будто твоего отца убили ради того, чтобы занять его место, — как бы невзначай протянул Малин. — Ты не подозреваешь этого Ланя?

— Послушай внимательно, Макс, — голос Джии был тихим и резким. — Мои подозрения — это мое личное дело, и я их преодолеваю с помощью собственной логики. У меня нет никаких, даже минимальных доказательств, и, соответственно, они, эти подозрения, не имеют права на существование. Отец учил меня тому, что мысль может быть превращена в слова и высказана только тогда, когда она подтверждена уверенностью, стоящей на неопровержимых фактах. И в данном случае папа бы меня понял. Тем более Ланг стал главой лондонской «триады» не сразу после смерти отца. До него был еще и Юн Хан, который, возможно, и имел отношение к убийству.

— Прости меня. Я не хотел причинить тебе боль, — Малин, смешавшись, попытался извиниться и сменил тему. — У нас есть еще время, и, если Семен не возражает, я бы снова поэксплуатировал «Гекату», так как у меня появилась одна совершенно невероятная идея.

— Семен, разумеется, не возражает, — заулыбался Левин. — Но, может, сначала расскажешь?

— Смотрите, мы с помощью этой суперпрограммы искали лица на основании открытых изображений «Ларионова» и двух «контролеров» — 1963 и 2001 годов. И в итоге нашли Луиса Сантану и Мартина Вайса. Плюс Семен добавил к уже имеющемуся у нас Ларионову новое имя — Серджио. Итак, на сегодняшний день мы имеем одного и того же персонажа, которого в период с 1954 года по 1998 год называли именами Луис Сантана, Мартин Вайс, Игорь Ларионов и Серджио. У нас есть пробел — фотография нью-йоркского теракта 11 сентября 2001 года, где присутствует этот же контролер. Мы абсолютно не знаем, кем он был тогда, как его звали и какие функции этот человек выполнял.

А теперь запустим поиск не по многим фотографиям, а только по одной — датированной 11 сентября 2001 года. Потом погоняем «Гекату» по отдельным чертам лица — например, глаза — как наиболее яркая и запоминающаяся часть лица.

— Давай, Макс, до вашей вечерней встречи еще есть время.

Журналист открыл компьютер и, загрузив программу, ввел в поисковое окно единственную фотографию 2001 года, ту самую, сделанную через полчаса после удара второго самолета, на которой незнакомец стоит на перекрестке Вашингтон-стрит и Барклай-стрит. И сразу же, выделив на фото и вырезав в «пайнте» глаза, Макс запустил получившееся изображение вторым заданием в программе. Уменьшив поисковый запрос до единственного образца, он лелеял робкую надежду на то, что так «Гекате» будет легче найти в мировых архивах другие схожие изображения.

Программа заработала, и миллионы изображений замелькали на экране, сменяя друг друга с невероятной скоростью. Малин присел на подоконник и замер. Тонкие прозрачные солнечные лучи, пронзающие пространство между вековыми дубами, преломлялись через стекло и клубились легкими кружевами. Позади него в креслах сидели Семен и Джия, отражаясь в бликующих стеклах, и о чем-то тихо разговаривали. Слов не было слышно… Он обернулся. Изумительный тонкий профиль китаянки, казалось, парил в этих кружевных лучах.

И сейчас Максу виделась картинка тридцатилетней давности, непонятно почему вдруг выплывшая из давнего и теплого прошлого. Они с мамой и папой едут в пригородной электричке на дачу в Тарасово — за окном бегут сосны и где-то между ними солнечным бликом изредка мелькает серебро озера. Это счастье. Счастье, переполняющее маленькую детскую душу, захлестывающее ее гигантской волной, когда больше ни о чем не можешь думать. Только о том, что вот сейчас будет остановка, папа забросит рюкзак на плечо, а мама возьмет Максимку за руку — и они войдут под своды леса и по песчаной засыпанной иголками тропинке двинутся к маленькому домику, который снимают у вечно выпившего дяди Антона и гордо именуют «нашей дачей». А потом будут грибы, купание в озере с соседским Витькой, вечерняя книжка на веранде с мамой, когда яркое желто-красное солнце проваливается за верхушки сосен.

Воспоминания прервал мелодичный сигнал — «Геката» известила о первой находке. Малин подошел к компьютеру и почувствовал, как где-то под лопаткой затрепетал азарт охотника, проверяющего силки. В окне «результат» появились две почти одинаковые фотографии, явно сделанные для документов и отличимые только по размеру. Вероятно, на паспорт и водительскую лицензию. С обеих фото смотрело хорошо знакомое лицо Сантаны-Вайса-Ларионова-Серджио. Под фотографиями были заметки, которые Макс прочитал вслух несмотря на то, что Джия и Семен стояли за его спиной, глядя в монитор.

«East Orange Record Newspaper»[42] сообщает: прошлой ночью в двух километрах от Ист Оранж (17 километров от Нью-Йорка) сгорел мотель «Сильвер Старз». Пожарные обнаружили труп семидесятилетнего Эрика Новака, 1931 года рождения. Новак — вышедший на пенсию банкир — был одиноким человеком, не имел семьи и последние годы злоупотреблял алкоголем. Вероятно, пожар в мотеле произошел из-за непотушенной сигареты Новака, находившегося в состоянии алкогольного опьянения. Чудом сохранилось фото из документов погибшего. Похороны состоятся завтра в двенадцать часов пополудни на кладбище Бишопс».

Такая же заметка, но с другой фотографией, была напечатана во второй местной газете.

Обе публикации датированы 12 сентября 2001 года — то есть на следующий день после разрушения небоскребов в Нью-Йорке.

Первым нарушил молчание Малин:

— Ну вот и еще одна фамилия нашего Контролера. Когда самолеты врезались в небоскребы ВТЦ, а наш Контролер спокойно наблюдал за происходящей трагедией, его звали Эрик Новак. А потом все пошло по хорошо отработанному плану: на следующий день Новак благополучно умер, сгорел при пожаре, оставив лишь обгоревшие официальные документы, а наш Контролер превратился в кого-то другого. И по возрасту все примерно совпадает. Карлосу Сантане в 2001 году исполнилось бы 68 лет, а Новаку, по документам, было 70. Конечно, это он! Никаких сомнений.

— А сколько же лет контролеру сейчас? Возраст-то у деда почтенный, но, судя по происходящему, он продолжает активную деятельность, — заметил Левин.

— Давай посчитаем. Сейчас 2019 год, и если ориентироваться по самому раннему упоминанию об этом персонаже — по дате рождения Сантаны, то соответственно нашему многоликому герою восемьдесят шесть лет. Однако полностью доверять поисковым системам я бы не стал. Думаю, его возраст может колебаться от восьмидесяти трех до восьмидесяти восьми лет.

Семен кивнул и вышел из каминного зала, тихо прикрыв за собой двери. А через несколько минут он вернулся с большим конвертом, протянул его журналисту и сказал по-русски:

— Макс, я понимаю, что ты сейчас начнешь изображать из себя, прости господи, моральную девственность и рассказывать мне о том, что не сможешь принять деньги, полученные, по твоему мнению, грязным путем. Так вот, именно эти деньги, находящиеся в данном конверте, никакого отношения к незаконным операциям не имеют.

— А как вы определяете качество данных денег?

— Я их беру с другой полки моего сейфа. С той, где лежат хорошие деньги. — расплылся в улыбке Левин. — Здесь немного. Тридцать тысяч евро в мелких купюрах. Эти деньги ты пустишь на поиски Серджио и на дальнейшее распространение информации об этом человеке. Пусть мир узнает о нем. Для негодяя это равносильно смерти. А для меня, возможно, жизни…

— Я возьму деньги, — не раздумывая ответил Малин. — Выбора у меня особо-то и нет. Думаю, что в данной ситуации любые деньги должны принести пользу. А еще утешает то, что назад, к своим владельцам, они все равно уже никогда не вернутся.

И еще, Семен, хочу кое-что добавить к сказанному, — Макс присел у камина и повернулся к хозяину, глядящему на огонь в камине. — Я понимаю и вашу мечту вернуться в Россию, и отомстить за сына и жену, и, разумеется, желание просто выжить. Вы имеете сегодня все блага, большие деньги, дом, относительное спокойствие — это плюс. А в минусе у вас возраст и не сильно крепкое здоровье. Не легче ли вам плюнуть на этого Серджио-Ларионова, все забыть и жить здесь спокойной жизнью? А если так хочется оправдать собственное существование, то напишите книгу обо всем, что знаете — и анонимно издайте ее где-нибудь в России или в Америке. А потом продолжайте отдыхать здесь с виски и сигарой, наблюдая за развернувшимся международным скандалом. Нравится?

— Во-первых, мой юный друг, ты уже, наверное, понял, что моя история с траншем и убиенным банкиром — это лишь малая часть гигантской мозаики, которую, возможно, сможешь когда-нибудь сложить только ты. И, знаешь, я — человек неверующий, но у меня присутствует какая-то мистическая уверенность в том, что все у тебя получится. Тем более так много упало тебе в руки само собой, выстроившись в удивительные цепочки.

А во-вторых, меня никто уже серьезно искать не будет, конечно, если я не начну активно вылезать из своей норы. Но если я расскажу миру ту небольшую часть информации, которая известна мне, то все поймут, что я жив, что память и жажда мести меня до сих пор не покинули. А вот если ты обнародуешь полную историю Контролера с шестидесятых годов до нашего времени, то начнется вселенская паника, и моим врагам будет уже не до старого Семена. Любые другие варианты для меня — это смертный приговор. И знаешь, чем старше я становлюсь, тем больше хочется жить. С каждым днем перечень того, что не успел в жизни сделать, становится все длиннее и длиннее. Ты поймешь это со временем.

— Но при этом, — его собеседник взял сигару, но так и не раскурил ее, — вы совершенно спокойно отправляете меня на явную в вашем понимании смерть.

— Это не смерть, друг мой. Это твоя жизнь. А точнее, твой единственный шанс сохранить ее, раскрыв самые загадочные, сумрачные истории последних пятидесяти лет. Только так ты сможешь выжить и сохранить жизнь этой девочке, — Семен кивнут в сторону Джии. — Ты влип в дело настолько глубоко, что никаких иных вариантов не осталось. Или ты, или тебя. Согласен?

— Согласен, — Малин медленно поднялся, остановился возле кресла Левина, внимательно посмотрел ему в лицо и направился в соседнюю комнату, где они с Джией оставили свои вещи. — Так мы пойдем?

— И правда, уже пора. Я провожу вас до такси…

Сентябрь 99-го года на южном берегу Франции выдалс я на редкость дождливым, и небольшой курортный городок Вильфранш-сюр-Мер, что в 15 километрах от аэропорта Ниццы, за последнюю неделю промок насквозь. Но к воскресенью погода неожиданно порадовала солнцем, и нежные морские блики сразу же заиграли на светлых стенах домов вдоль набережной l'Amiral Courbet.

Ранним воскресным утром высокий черноволосый мужчина со строгим орлиным профилем и глубоко посаженными пронзительными глазами, выглядевший значительно моложе своих шестидесяти с лишним лет, вышел из арендованного «Бентли», доставившего его из аэропорта Ниццы. Зайдя в отель с незамысловатым названием «Welcome», он получил ключ от забронированного на его имя люкса. Мужчина, в тот период жизни предъявлявший документы на имя гражданина России Игоря Ларионова, по-русски говорил с легким, как многим казалось, прибалтийским произношением, а французским и английским владел в совершенстве, изъясняясь без какого-либо акцента.

Ларионов поднялся в номер, поставил легкий чемоданчик в прихожей и внимательно осмотрел двухкомнатный люкс с верандой, выходящей на море. Из открытой балконной двери доносились голоса отдыхающих, радовавшихся первому солнечному дню.

Сняв пальто, он взял из мини-бара маленькую бутылочку виски, подозрительно ее осмотрел, и устроившись с бокалом на веранде, задумался.

На его приезде в Вильфранш-сюр-Мер настаивали как замминистра финансов Правительства России, так и несколько российских миллиардеров, благополучно растащивших часть почти пятимиллиардного кредита Международного валютного фонда. Того самого кредита, который предназначался для России перед самым дефолтом в августе 98-го года. Почему часть? А потому, что существенная сумма из исчезнувших денег уплыла на офшорные счета Ларионова, который и был автором хитроумной идеи и главным режиссером этой гигантской финансовой аферы.

И теперь, через год после российского дефолта, размышлял Игорь Ларионов, банкир Эдмонд Сафра — хозяин «Республиканского Национального банка Нью-Йорка», через который прошли основные платежи растворившегося кредита МВФ, по какой-то причине решил начать общение с представителями ФБР. Он сообщил им о своей готовности дать некоторые показания, якобы связанные с русскими. Какие показания? О чем? Неужели престарелый банкир, страдающий многими заболеваниями, включая болезнь Паркинсона, решил сдать американцам то, что знал про потерявшийся российский транш Валютного фонда? Странно, ведь он сам и погряз в этом деле по самые ушки.

А может быть, речь идет о другом деле россиян — отмывании миллионов через «Бэнк оф Нью-Йорк»? Если так, то можно успокоиться — эта история была давно закончена, а все связи, которые могли бы привести к Ларионову и к его бизнесу, аккуратно зачищены. Да и ФБР еще в прошлом году получило всю возможную информацию, и расследование, скорее всего, уже закончено. Что же, черт возьми, Сафра хочет рассказать ФБР? Ладно, сегодня мы с Борисом, возможно, это выясним у самого интригана.

Тихой трелью раздался звонок городского телефона.

— Слушаю.

— Алло, Игорь, привет! Это Березовский. Мне уже сообщили, что ты поселился в отеле.

— Вот и хорошо, Боря. Ты договорился с банкиром?

— А когда я с кем-нибудь не мог договориться? — Собеседник захихикал в трубку, и Ларионов живо представил себе, как Борис, по своей давней привычке, улыбаясь, потирает руки.

— А конкретней?

— Значит, так. Сафра ждет нас сегодня в четыре часа у себя на вилле «Леопольда»[43]. Это недалеко от тебя. Я за тобой через час заеду — и двинемся. По дороге обсудим. Хорошо?

— Договорились.

Ларионов откинулся в кресле и задумался о том, что в этом-то возрасте ему, обладателю многомиллиардного состояния, уже не очень пристало кататься по миру и самостоятельно контролировать пусть даже и очень важные вопросы — от организации гигантских финансовых афер мирового масштаба до заказных убийств и терактов. Но иначе он не мог.

За последние сорок лет все самые крупные дела проходили всегда под его личным контролем, и только благодаря этому всегда успешно завершались. А значит, размышлял Ларионов, еще не настало время передавать контроль другому человеку, пусть даже и самому доверенному. Да и нет пока такого существа в природе. Никто не вырос. Только сам. А уход от дел и последующая спокойная жизнь без идей и планов на собственном роскошном острове в Индийском океане, о котором знали лишь несколько человек на всей планете, представлялась ему тоскливым и безнадежным финалом. Тем финалом, за которым обязательно последует скорая смерть. А визит этой дамы в ближайшие планы Игоря не входил. Только игра, только действие, только агрессия бытия. Иначе не выжить.

Вскоре раздался звонок. Портье сообщил, что господина Ларионова ждет внизу машина. Игорь надел легкий летний пиджак, подчеркивающий его сухопарую спортивную фигуру, положил во внутренние карманы бумажник и телефон и спустился на первый этаж. Гостиничный номер можно было даже и не запирать — там не было ничего, что бы рассказало о личности жильца.

Выйдя из отеля, Ларионов сел в черный «Роллс-Ройс Фантом», заднюю дверь которого заботливо открыл выскочивший из авто телохранитель, и оказался рядом с темноглазым человеком с глубокими залысинами, который сразу начал суетливо передвигаться по креслу, как будто в огромном салоне машины гостю могло не хватить места. Ларионов увидел своего давнего знакомца Бориса Березовского — одного из первых российских миллиардеров, особо приближенного к семье президента Ельцина.

— Приветствую, Игорь! Как долетел?

— Здравствуй, Боря. А откуда ты знаешь, что я прилетел? Кто-то отслеживает?

— Ну что ты! Что ты? Кто же за тобой может следить? — снова засуетился Березовский. В его быстрых взглядах на Ларионова и в самой манере общения светился откровенный страх, несмотря на попытки хозяина «Роллс-Ройса» скрыть это чувство. И действительно, где-то глубоко внутри у Бориса трепетала почти незнакомая ему раньше гнетущая паника, которая появлялась каждый раз, когда ему доводилось общаться с этим человеком. — Я просто попросил портье сообщить мне, когда прибудет мистер Ларионов. И больше ничего, Игорек.

— Да, ладно тебе, Борис. Я пошутил. На самом деле я на машине приехал из Марселя, — тихо проговорил его спутник, глядя Березовскому в глаза. В действительности же он прилетел в Ниццу на одном из своих самолетов, оформленном на офшорную компанию. И сейчас пытался понять, знает ли об этом Березовский. Но, судя по поведению собеседника, на этот раз Борис не врал. Вот и хорошо, чем меньше о нем кто-либо знает — тем лучше.

— Боря, давай еще раз пройдемся по ситуации. В чем Сафра хочет покаяться перед ФБР? Зачем ему это нужно и на какую именно тему он решил откровенничать? И самое главное: если дело касается нашего транша МВФ, то что мы будем ему предлагать? Рассказывай, друг мой.

— Игорек, тут неясная ситуация: у меня есть точная информация о том, что Эдмонд решил рассказать, как в прошлом году по его каналам проходили деньги МВФ, предназначенные для России, но не попавшие по адресу. Мне сообщил доверенный человек из его окружения, как он панически боится, что выплывет роль банка в отмывании русских денег за последние пять лет — плюс контакты с мафией. Поэтому старик и решил рассказать ФБР о своем более мелком прегрешении — о помощи нам в истории с траншем. Понимаешь, всего лишь помощь, маленькая помощь, якобы по глупости и незнанию ситуации. Думаю, что именно так будет утверждать Сафра. За это ему много не светит, а вот вся наша система, которая так хорошо отработана, моментально станет прозрачной. Начнутся расследования, уголовные дела и так далее.

— Значит, надо убедить Эдмонда в том, что ему не стоит так поступать с нами. Но сначала давай послушаем, что он нам расскажет, а потом уже сделаем выводы.

— Конечно! Как скажешь. Мы через пару минут будем на месте. Кстати, живет наш друг на своей изумительной вилле «Леопольда». Это моя мечта. Хотел купить «Леопольду», но ее хозяин дважды отказывал мне.

— Переживешь. Мы, кажется, приехали.

Вилла «Леопольда», где обитал миллиардер и владелец «Республиканского Национального банка Нью-Йорка»[44] 67-летний Эдмонд Сафра, представляла собой гигантский комплекс зданий желто-красной расцветки, огороженный забором, на котором висели десятки видеокамер. Гостей уже ожидали, ворота медленно разъехались, и «Роллс-Ройс» вкатился на одну из террас, на множестве которых и располагалась роскошная «Леопольда».

В сопровождении вышедшего навстречу охранника гости вошли в дом, пройдя по кипарисовой аллее мимо огромного бассейна с мраморными львами на парапетах. Там их уже встречал седой мажордом, который сухо сообщил, что «месье Сафра ждет господ Березовского и Ларионова на веранде». И после долгого передвижения по всевозможным переходам и лесенкам гости оказались на веранде, полностью отделанной деревом и напоминающей охотничий домик. А к ним навстречу, протянув руки, уже шел круглолицый, лысый и сверкающий роскошной оправой очков Эдмонд Джейкоб Сафра.

— Я рад видеть вас, друзья мои! Располагайтесь в креслах. Что будете пить?

После краткого обмена приветствиями, во время которых Березовский снова странно суетился, а лицо Ларионова ничего не выражало, кроме стандартной светской улыбки, гости и хозяин устроились в низких креслах вокруг стола из эбенового дерева. Игорь пригубил «Le Montrachet» 1978 года, предложенное Сафрой, затем, прикрыв глаза, сделал еще несколько глотков, и прервал затянувшееся молчание.

— Потрясающее вино, господин Сафра! Насколько я помню, недавно «Le Montrachet» этого же года ушло на «Сотбисе» по двадцать четыре тысячи долларов за бутылку. Но оно стоит этих денег.

— Вы будете смеяться, господин Ларионов, но эту покупку совершил я, купив все семь бутылок. И помимо того, что вы отлично разбираетесь в винах, я хочу сделать еще один комплимент: ваш французский язык безупречен, — Сафра взглянул на Березовского, которому Ларионов переводил на русский только то, что считал необходимым. — В отличие от других ваших соотечественников.

— Спасибо. Но я хотел бы перейти к делу.

— Конечно, конечно!

— Давайте будем откровенны, господин Сафра, и именно это поможет нам правильно понять друг друга и предупредить любые необдуманные действия с каждой стороны. Дело в том, что к нам из-за океана пришла странная информация — наш надежный партнер, который немало заработал на наших же транзакциях в августе прошлого года, якобы вдруг решил дать какие-то показания Федеральному бюро расследований. Это правда?

Глаза Сафры, еще недавно нервно скользившие по лицам гостей, вдруг замерли и превратились в узкие щелки, в которых Ларионов успел заметить первые огоньки паники. После короткой паузы банкир тихо произнес:

— Да, друзья мои, ваши источники не врут. Я действительно согласился дать показания ФБР, допрос назначен на декабрь нынешнего года. Но эти показания никакого отношения к нашим с вами делам по прошлогоднему кредиту МВФ не имеют. Понимаете, не имеют! Меня американцы изрядно прижали, и я буду вынужден частично рассказать им и показать некоторые документы по легализации денег через «Бэнк оф Нью-Йорк», где также замешаны ваши соотечественники. Но это совсем другая история, и вас она не касается. Правильно же? Кроме того, мои показания не будут звучать в суде, а просто подтолкнут ФБР на верный путь в поисках участников отмывания. И ваши деньги тут ни при чем.

— И ваши деньги тоже, уважаемый господин Сафра. Вы ведь не остались внакладе. Так же? А теперь самое главное: вы можете гарантировать нам, что все происходит именно так, как вы только что изложили? Лично мне гарантировать? — медленно произнес Ларионов, смотря хозяину в лицо. Банкир сгорбился в любимом кресле, которое вдруг показалось ему очень большим и неудобным, а глаза напротив превратились в две бездонные пропасти с неприятными желтыми огоньками в глубине. Страх, животный страх, переходящий в небывалый ранее ужас, захлестнул 67-летнего мужчину, пережившего и повидавшего многое. Таких глаз он еще никогда не встречал — в них читался его смертный приговор.

— Да вы что, господин Ларионов! Я прошу вас не сомневаться в моих словах, ведь именно на честности с партнерами я и выстроил весь свой бизнес. И давайте больше к этой теме не будем возвращаться — все мы хорошо заработали, и поэтому предлагаю еще по глотку понравившегося вам вина. Господин Березовский, прошу вас!

Гости подняли бокалы, и Ларионов встал. Сразу же подскочил и Березовский.

— Господин Сафра, мы вынуждены откланяться, так как через час у нас еще одна, не менее важная встреча. Спасибо за откровенность и отличное вино.

Банкир тяжело поднялся из кресла и, пожав руки гостям, устало произнес:

— Рад был встрече с надежными партнерами и, надеюсь, друзьями. Майер вас проводит.

Тут же из-за двери появился средних лет мужчина с тщательно зачесанным пробором и подтянутой фигурой бывшего спортсмена или военного. Ларионов обратил внимание на то, что Сафра не нажимал никаких кнопок вызова, а значит, Майер, скорее всего, прослушивал их разговор и появился, как только хозяин назвал его имя.

— Господа, прошу за мной. Я провожу вас, — по-английски пригласил Майер, произношением сразу же выдав в себе американца. Проходя мимо телохранителя, Ларионов внимательно посмотрел ему в лицо и странно улыбнулся.

Через несколько минут «Роллс-Ройс», мягко урча, вывез гостей за ворота виллы «Леопольда».

— Игорек! Дорогой! Я многого не понял из вашей беседы. Расскажи подробно, — потирая руки, произнес Березовский. — Кстати, мне показалось, что Сафра перепугался…

— Тебе, Борис, правильно показалось. Банкир все врет от первого до последнего слова, и я уверен, что он уже принял решение сдать ФБР всю схему по кредиту МВФ. А сказки про «Бэнк оф Нью-Йорк» предназначены для отвода глаз. Скорее всего, Сафра уже рассказал американцам все, что знал про «БОНИ»[45], а в декабре, прикрывая себя, расскажет и про наши дела. Что предложишь? Какие варианты?

В ожидании ответа Ларионов внимательно смотрел на Березовского, и Борис почувствовал, как по затылку побежали мурашки. С первого же дня их знакомства Березовский, привыкший всегда быть ведущим, сразу же уступил лидерство Ларионову, оставив себе роль ведомого. И при каждой встрече с ним, ловил себя на странном желании стать маленьким, совсем незначительным и куда-то спрятаться. Наверное, еще сыграла свою роль абсолютно непроверяемая информация, полученная Борисом два года назад, о том, что неожиданно появившийся в Москве Ларионов не тот, за кого себя выдает, а масштаб его деятельности значительно превышает любые, даже самые фантастические предположения.

— Понимаешь, Игорек, у меня и моих российских партнеров, даже включая приближенных к первому лицу государства, совершенно тупиковая ситуация. Если Сафра даст показания ФБР про нашу историю с миллиардами МВФ, то наступает полный… — Березовский выругался и, волнуясь, продолжил: — Американцы и европейцы, в первую очередь швейцарцы и французы, тут же наложат лапы на наши зарубежные активы, ссылаясь на то, что они все ворованные. А это ведь уже не внутригосударственное дело, а международное. Тут-то они и прижмут нас. Даже если потом мы и сможем убедить всех в том, что Сафра соврал и что все честно. Возможно, сумеем заинтересовать их чем-то… Но адские проблемы мы получим в любом случае и потеряем очень многое. Миллиарды… Ты-то исчезнешь так же, как появился, а мы потеряем все. Или почти все. Что делать?

— Решать проблему, Борис. Кардинально решать.

— А ты сможешь ее решить?

— Да.

— Банкир не будет давать показания? Он замолчит?

— Да. Замолчит.

Березовский на минуту затих, размышляя. А потом вздохнул и произнес:

— Сколько и когда?

— Сто миллионов. И проблема будет решена в течение полутора месяцев.

— Прости, Игорь, — вяло промямлил его спутник, — но ведь ты уже заработал на этом деле больше миллиарда зеленых. Почему так много за решение проблемы?

— Так много потому, что если проблема с Сафрой не будет решена, то вы потеряете значительно больше. Вы потеряете миллиарды долларов, а значит — это ваша проблема. Я же, как ты правильно подметил, исчезну со своими деньгами. Так что передай информацию своим коллегам и партнерам, пусть принимают решение.

— Я-то согласен с твоими условиями. Мне деваться некуда, но я всего лишь один из многих, заинтересованных в молчании Эдмонда, и поэтому мне надо переговорить с остальными. Думаю, за неделю будет принято положительное решение.

— Ну вот и хорошо. А теперь отвези меня в отель.

Закат неторопливо катился по Лондону, проваливая солнце куда-то за доки. Такси медленно ползло по центральным пробкам, пробираясь по вечно суетящемуся Сохо к красным шарикам и цветным решеткам Чайнатауна. Таксист, молодой араб, несколько раз оборачивался к клиентам — красивой китаянке и белому мужчине средних лет, напоминавшему ему какого-то голливудского актера, и, приоткрыв прозрачную перегородку, переспрашивал адрес ресторанчика на окраине китайского квартала.

Вскоре они подъехали к малозаметному заведению с незамысловатым названием «Империал Чайна», расположившемуся по соседству с парикмахерской на первом этаже четырехэтажного жилого дома. У входа их встретил высокий молодой китаец. Его на первый взгляд непроницаемое лицо при виде Джии моментально озарила улыбка. Они обнялись, перекинулись несколькими фразами на китайском и зашли в ресторан. Макс, рассчитавшись с таксистом, последовал за ними.

Уже в ресторане девушка обернулась и тихо сказала Малину:

— Это Цзян Жонг. Мы с ним росли вместе и не виделись почти десять лет. Сейчас он уже хунг кван — руководитель силовой группы, обеспечивающий безопасность главы «триады» — лунг тао.

— Нас что, пригласили на дегустацию китайской кухни?

— Если ты голоден, то тебя накормят. Сейчас через этот ресторан мы пройдем в резиденцию Гуанг Ланя, он лунг тао — главный босс «триады», работающей на территории Великобритании.

Они пересекли зал, где мирно обедали человек двадцать китайцев. Макс обратил внимание на то, что среди них не было ни одной женщины, а несколько человек, оторвавшись от еды, проводили гостей внимательными взглядами. Лестница, задрапированная коврами, привела их на второй этаж, где двое китайцев, под пиджаками которых были явно видны бронежилеты и пистолеты, поинтересовались наличием оружия и вежливо попросили пройти через рамку детектора.

Гуанг Лань оказался смуглым, моложавым и низкорослым китайцем, чей возраст мог быть как сорок, так и шестьдесят лет. Матовая пергаментная кожа обтягивала острые скулы, а очень темные глаза прятались в тонких морщинках, уходящих к вискам. Он встретил гостей в большом кабинете, обустроенном в слишком ярком наглядном сочетании роскоши и современных технологий, встал из-за стола и мягкой, неслышной походкой двинулся навстречу, раскрыв объятия Джии.

— Сколько же лет мы не виделись, во де нихаи[47]? Девочка моя! Я очень рад тому, что ты и твой американский спутник навестили старого Ланя.

— Спасибо за теплый прием, мистер Лань. Мне очень лестно, что вы, сяньшэн, занятой человек, нашли время для меня и моего друга Макса Малина.

— Твой отец и мой предшественник, великий лунг тао Бэй Шень так много для меня сделал… Но прошу к столу. Расскажите подробней о том, что привело вас ко мне.

Они присели за невысокий столик, на котором два китайца быстро и беззвучно расставили чай и миски со сладостями и ягодами годжи.

— Макс, расскажи все мистеру Ланю.

Малин открыл ноутбук и кратко поведал китайцу всю невероятную историю, сопровождая рассказ фотографиями. Когда на мониторе появились первые изображения того, кто назывался Сантаной, китаец наклонился к экрану, внимательно и долго всматривался в лицо молодого человека из давних шестидесятых. Всматривался так, как будто бы пытался понять, знает ли его.

А когда всплыли изображения Мартина Вайса и Игоря Ларионова, невозмутимое лицо Гунг Ланя напряглось, он положил руку на плечо Малина, как бы пытаясь остановить быстрое перемещение картинок на мониторе.

— Стойте! Это же он! Он!

— Кто он, мистер Лань?

— Но как?! Это же Поль Морель собственной персоной. Я думал, что он давно уже кормит червей где-нибудь на другом континенте, куда сбежал от нас и от итальянской «Коза Ностры». Сбежал с миллионами долларов, с сотнями миллионов долларов. Вам не нужны никакие вьетнамцы. Это — Морель! Во всяком случае, в семидесятых годах и в начале восьмидесятых так называл себя человек, который столкнул нас с итальянской мафией, обокрав и нас, и их на огромные суммы. Из-за него погибли люди. И еще… еще… он связан с покушением на Папу Иоанна Павла в 1981 году. Наверное…

Джия и Макс переглянулись, между ними молнией проскочило понимание. Да, все складывается воедино. Та фотография, на которой Ларионов-Сантана-Вайс-Новак стоит на площади Святого Петра и смотрит на раненного Иоанна Павла, получила свое логическое подтверждение. Теперь у этого человека еще одно имя — Поль Морель.

Журналист почувствовал, как где-то глубоко завибрировала неведомая жилка, отдаваясь эхом по всему телу. Есть! Есть!

А Гуанг Лань встал, склонил голову и, пробормотав «кэнан да»[48], отошел к окну и начал звонить по сотовому. Как только абонент ответил, китаец почтительно начал что-то объяснять, повторив несколько раз фамилию Морель.

— Он просил нас подождать, — шепнула Джия, — у него важный разговор про нас.

— Понимаю. Только мне что-то не верится в такую удачу. Слишком уж хорошо все складывается.

— Хорошо, говоришь? — вдруг подняла голову китаянка и посмотрела в глаза спутнику совершенно чужим, холодным взглядом. — Кому хорошо? Убитому Рене Дюшану? Или мертвому Маршаллу, чей архив достался тебе?

Их беседу прервал Гуанг Лань, мягкой поступью вернувшись к столу.

— Вы подобрались к Полю Морелю и, насколько я понял, весьма заинтересованы в том, чтобы найти его. И здесь мы можем помочь друг другу. Так, господин Малин?

— Конечно, господин Лань.

— Значит, сейчас мы поедем к великому тай-ло[49], Большому Брату. К самому Линг Вану. Ему уже под девяносто, и он сейчас на отдыхе, но его разум по-прежнему чист, глубок, и он до сих пор остается моим учителем и главным советником. Он хорошо знал Мореля и, возможно, сможет помочь вам. Если, конечно, сочтет нужным.

— Линг Ван, — тихо молвила Джия, наклоняясь к Максу, — это живая легенда. Он был одним из руководителей «триад» еще с шестидесятых годов. Даже я его никогда не видела.

Все трое спустились в ресторан, где к ним присоединились несколько крепких китайцев-охранников. Они расселись в два темных внедорожника — и кортеж двинулся прочь из плавящегося от жары Лондона.

Через час машины, проехав сквозь роскошный пригород Кингстон-на-Темзе, прибыли к трехэтажному особняку, скрытому густыми зарослями плюща, опутавшего старый, но крепкий забор. Автомобили плавно вкатились в огромный двор, укрытый от палящего солнца старыми платанами. Гости прошли к парадному входу, где их встретили двое китайцев и, обменявшись несколькими словами с Ланем и Джией, провели приехавших в дом — старинный особняк викторианской эпохи.

В гостиной к ним навстречу медленно вышел маленький морщинистый китаец, державший спину так ровно, будто он что-то проглотил. Его поддерживал под руку крепкий юноша. Макс, рассматривая великого тай-ло Линг Вана, сразу же обратил внимание на то, что весьма преклонный возраст этого человека явно не тяготит. Огромная энергия, подчиняющая себе все вокруг, отчетливо читалась не только в его взгляде, но и в каждом неторопливом движении.

— Я рад видеть у себя в доме гостей, принесших хорошую весть, — чуть склонив голову, медленно проговорил Линг Ван на великолепном английском. — Мне приятно видеть дочь моего брата лунг тао Бэй Шеня, так рано ушедшего от нас. Присаживайтесь. Нас ждет чай.

После обмена приветствиями все расселись за низким и длинным столиком, где уже были сервированы чай и сладости.

Прервав вежливое молчание, Линг Ван тихо заговорил. Слова его звучали настолько тихо, что было слышно, как позванивает посуда в руках у слуги.

— Господа, Лань рассказал мне о том, что вы выяснили некоторые подробности о моем давнем знакомом Поле Мореле, который исчез еще в 1981 году, и мы предполагали, что он мертв. Я хотел бы услышать от вас всю вашу историю в деталях. Здесь ошибиться нельзя. Если Морель жив, то я должен об этом знать и предпринять определенные шаги. Я слушаю вас, господин Малин.

Макс подробно рассказал обо всех последних событиях, продемонстрировав Вану фотографии разных лет и некоторые документы. Говорил он достаточно долго, и несмотря на то, что пересказывал события уже не раз, почему-то волновался и даже сбивался, иногда повторяя одно и то же.

Лицо Линг Вана на протяжении всего повествования не менялось, напоминая статую Будды. Ни одна черточка не дрогнула, лишь темные зрачки впивались в каждую увиденную фотографию, поочередно всплывавшую на мониторе. И только когда появилось изображение, где Сантана-Вайс-Новак-Ларионов стоял на площади Святого Петра в момент покушения на Иоанна Павла, брови главы «триады» чуть дрогнули, сдвинувшись к переносице.

Малин закончил — и внезапно повисшую тишину прервал голос Вана, ставший еще слабее и прозвучавший, как шелест осенней листвы:

— Нет никаких сомнений в том, что на всех фотографиях мой давний знакомец Поль Морель. Разные годы — разный возраст, но везде абсолютно точно он. Я расскажу вам то, что произошло давно. Рассказ будет длинным, но думаю, что он поможет понять масштаб личности этого человека. И может быть… Может быть, даже найти Мореля, сопоставив мою историю с имеющимися у вас данными.

— Спасибо, господин Ван, — не удержался Макс, — я готов слушать часами, сутками, если это поможет мне вырваться из тупика, в котором мы оказались. Слушаем вас.

— Мореля я знал с конца семидесятых. Хотя сказать, что я действительно знал его, будет преувеличением. Поля не знал никто. Ни-кто! Он появлялся и исчезал, как вспышка огня, в который подкинули хворост, причем появлялся только тогда, когда это ему было нужно. Мы знали только, что Поль очень богат и постоянно перемещается по миру. Но где его дом, семья — не знал никто. И были ли они? Сегодня он француз, завтра — американец, послезавтра — русский. Морель говорил свободно, почти без акцента, на многих языках. В Поле Мореле, или как-там его еще звали, всегда ощущалась непонятная угроза. Ее чувствовали все, кто соприкасался с ним. Угроза была даже тогда, когда он дружески беседовал с вами о пустяках либо обсуждал деловые вопросы. Я не знаю, откуда это… Она жила в нем, в его страшных глазах, которые, казалось, даже меняли свой цвет. А еще там была бездна. Но ближе к сути…

Морель обладал огромным количеством информации, а то, чего он не знал, Поль мог выяснить за очень короткий промежуток времени. Кстати, это был еще один его бизнес — любые сведения за очень большие деньги. За такие деньги, которые даже нам казались огромными, но Морель никогда не ошибался — и этим был ценен.

Он как-то в шутку сказал мне, что вы, мол, все динозавры, не понимающие необходимость использования передовых технологий — электроника, слежение, военные технологии. А если что-то не получается, то тогда уже в игру вступают большие деньги, подкуп и угрозы. И при таком раскладе утаить какую-либо информацию нет никаких шансов. Морель говорил, что если человек не хочет продать свое знание за миллион, то предложите ему десять. А если и от десяти откажется, то убейте его. Нет никого, кто бы обладал информацией в единственном числе, их всегда не меньше двух, трех или более. А значит, второй-третий все же продаст эту информацию за десять миллионов, убедившись, что мы не отступимся.

Поверьте, Макс, мы обладаем довольно большими возможностями, и я не раз пытался выяснить, кто этот человек, представляющийся Полем Морелем. Увы, никаких подробностей найти не удалось, но в общих чертах мне стало понятно то, что он единолично руководит серьезной организацией, которая только отчасти похожа на мафию, но устроена несколько иначе.

У нас все знают, понимают и чтут иерархию, но у Мореля все было по-другому — его структура существовала, но одновременно ее как бы и не было. То есть имелись отдельные группы исполнителей, не знакомые друг с другом и даже не знающие о существовании остальных групп. Одни отвечают за сбор информации, другие — за силовые акции и убийства, третьи — за легальный бизнес, четвертые — за нелегальный, пятые — за взаимодействие с посторонними организациями, шестые — за теракты. И так далее. Все знал только один человек — Поль Морель.

Китаец замолчал, взяв чашку с чаем.

— Господин Ван, — не выдержал журналист, — а какие-то человеческие проявления были у Мореля? Увлечения, хобби, женщины, наркотики, в конце концов? Хоть что-то?

— Нет, Макс. Хотя постойте… Его очень интересовала живопись. И в первую очередь картины одного художника — средневекового Иеронима Босха. Морель всюду искал его произведения, маниакально покупал какие-то эскизы, работы учеников Босха и на это не жалел никаких денег. Почти не торговался, и вокруг него постоянно вились всякие коллекционеры и торговцы. И однажды он даже обращался к нам с просьбой организовать кражу картины Босха «Увенчание терновым венцом» из Национальной галереи в Лондоне. Предлагал десятки миллионов фунтов. Мы попытались — и выяснили, что это невозможно в принципе. Поль был очень расстроен. Именно тогда я впервые увидел хоть какие-то эмоции на лице этого человека.

— А что вас с ним связывало, господин Ван?

— В то время я наладил хорошее взаимодействие с итальянцами. Мы с их помощью организовали поставку кокаина в Италию и дальнейший транзит порошка на север Европы. Но это было лишь начало. Основная польза «Коза Ностры» для нас заключалась в том, что они обладали уникальной возможностью отмывать деньги через банк «Амброзиано», имевший самое прямое отношение к секретариату Ватикана. То есть прикрытие и безопасность были на самом высоком уровне. Кто бы мог подумать — окружение понтифика и грязные деньги в одном флаконе. Только за 79 год мы легализовали более двух миллиардов долларов! Представляете себе?

— Не понял, — Макс почувствовал, что Ван переходит к самому главному, — а при чем тут наш Морель?

— Так Поль и организовал всю эту схему для «Коза Ностры», а потом привел и нас в качестве крупного клиента. Морель изначально стоял у истоков финансовой схемы — именно он в свое время свел главу «Коза Ностры» дона Тото Риина[50] с главой масонской ложи «П2» Личо Джелли[51]. А Джелли в конце семидесятых контролировал основные финансовые потоки банка «Амброзиано». Потом тот же Морель провел переговоры и с руководителем банка Роберто Кальви, которого тогда уже называли «банкиром Господа», убедив его в необходимости сотрудничества с «Коза Нострой». Он убедил Кальви в том, что совместный с мафией бизнес принесет большие деньги Святому Престолу. И, как всегда, Поль оказался прав.

Дело в том, что основным акционером банка «Амброзиано» был Банк Ватикана, и с помощью Поля Мореля в схему отмывания денег удалось включить даже Пола Марчинкуса, тогдашнего главу Банка Ватикана. А потом уже он привлек и нас в качестве большого клиента, заинтересованного в отмывании крупных сумм.

Получается, что именно Поль завязал в единый узел канцелярию Святого Престола, папских банкиров, «Коза Ностру», а впоследствии и нас. Все были при определенных интересах — мы легализовали миллиарды от наркотрафика, итальянцы отмывали свои деньги и имели процент от сделок с нами, банк «Амброзиано» процветал, зарабатывая на обороте, а Кальви и Джелли, вероятно, получали еще и крупные наличные бонусы — как от итальянцев, так и от Мореля. Но самый большой процент от всех сделок получал, конечно же, Поль. По моей информации, речь шла о десяти процентах от всех операций. Это огромные суммы!

Не знаю, делились ли они с главой Банка Ватикана Марчинкусом, но уверен в одном — папа Иоанн Павел был совершенно не в курсе происходящего, все это делалось за его спиной. Он какое-то время считал, что папский банк просто успешно работает и приносит большие деньги Ватикану.

— Погодите, господин Ван, — Малин оставил чай и проверил диктофон под курткой. — Но, насколько мне известно, в начале восьмидесятых разразился громкий скандал, связанный именно с банком «Амброзиано»?

— Мы сейчас к этому подойдем. В результате всех финансовых махинаций в конце 79-го года бюджетный дефицит Ватикана стал хроническим, и мини-государство, по сути, оказалось на грани разорения. И это при том, что в 78-м только одни активы Банка Ватикана превышали два с половиной миллиарда долларов — и понтифик об этом знал. Будучи далеко не профаном в финансовых вопросах, Иоанн Павел в 1980 году распорядился начать секретное внутреннее расследование махинаций Банка Ватикана а соответственно, и банка «Амброзиано». Кальви и Джелли запаниковали, но ни мы, ни итальянцы из «Коза Ностры» тогда еще ничего не знали. Морель заверял нас, что пока все нормально и любые вопросы он решает на своем уровне. У меня не было причин не доверять ему.

Но, как потом стало известно, Поль с помощью Роберто Кальви за период с декабря 1980 по март 1981-го года вывел из «Амброзиано» и его офшоров почти полтора миллиарда долларов «Коза Ностры» и отправил их в несколько маленьких, но надежных швейцарских банков. Не знаю, он совместно с итальянцами это делал или за их спиной. Не знаю… Только вот мы до последнего дня ничего о проблемах с банком не знали и находились в счастливом неведении, так как проверка и все последующие действия были тайными…

Наступила пауза. Ван отдыхал, откинувшись на спинку мягкого кресла. Через минуту полной тишины старик открыл глаза и снова заговорил:

— В конце марта восемьдесят первого года Морель сообщил мне о больших бедах в «Амброзиано» и в Банке Ватикана. Он рассказал о тайной папской проверке, которая по-прежнему продолжалась и вскрывала все новые и новые преступления. Иоанн Павел твердо намеревался выяснить все до конца и, возможно, даже передать результаты в прокуратуру. А у нас на тот момент в банке зависло почти полмиллиарда долларов. И это были не только деньги «триад», но и наших поставщиков, причем за довольно длинный период. И тут Морель предложил свой выход из катастрофического для нас финансового тупика.

Он сказал, что найдет способ надавить на Иоанна Павла и заставить его хотя бы на какое-то время прервать проверку. И эта пауза позволит вывести наши деньги. За решение вопроса Морель потребовал еще пятьдесят миллионов долларов. А потом я узнал, что и у итальянцев он тоже взял деньги — почти сто миллионов. И еще у него было условие: никаких подробностей мы не должны знать — и просто ждать нужного результата. Знаете, я ему верил, так как он никогда раньше не ошибался. И поэтому мы согласились. Итальянцы тоже.

— По-моему, я догадываюсь о том, что случилось после, — чуть запинаясь, сказала Джия. — Покушение на Святейшего? Об этом же идет речь?

— Да, дочка. 13 мая, через полтора месяца после моей последней встречи с Морелем и получения им денег от нас и от итальянцев, произошло покушение на Иоанна Павла. А в ночь после покушения мне позвонил Поль и пообещал, что теперь все будет в порядке и мы вернем наши вложения. Тогда я впервые накричал на него. Сказал, что такими методами решать что-либо невозможно даже для нас и что теперь мы будем вечно прятаться от всех полиций мира и с нами никто больше не захочет работать. А Морель только тихо произнес: «Ждите» — и положил трубку.

Уже потом я узнал, что и люди «Коза Ностры» были не в курсе действий Мореля и сразу же объявили на него охоту. Но безуспешно. И еще я выяснил некоторые подробности: перед покушением Морель отправил к Папе банкира Кальви и главу банка Ватикана Марчинкуса. Эта парочка попыталась убедить Иоанна Павла в необходимости приостановить проверку и разблокировать счета, уверяя понтифика, что продолжение ревизии может плохо закончиться. Они говорили ему про угрозы от мафии и публичный скандал, но Папа попросту выгнал их из кабинета. Также знаю, что стрелявший в Папу фанатик Агджа, которого каким-то невероятным образом направлял Поль Морель, должен был только легко ранить Иоанна Павла с целью испугать и показать реальность угроз. Что же произошло на площади Святого Петра и почему Агджа начал стрелять на поражение, я не знаю. Возможно, религиозный фанатизм взял верх.

— Насколько я понимаю, — уточнил Малин, — итог оказался печальным для всех?

— Да. План Мореля на этот раз не сработал. Папа выжил и продолжил проверку банков с еще большей решительностью, понимая, что теперь-то уже ему ничего не угрожает. Через неделю после покушения, 20 мая, был арестован глава «Амброзиано» Роберто Кальви, который, как выяснилось, еще и выполнял обязанности банкира масонской ложи «П2». За незаконную финансовую деятельность он был приговорен к огромному штрафу и четырем годам тюрьмы, но до апелляционного суда его почему-то отпустили на свободу. Через год, 11 июня 1982 года, Кальви сбежал из Италии в Лондон. А дальше случилась громкая история, которую вы, наверное, знаете. 18 июня того же года он был найден повешенным под лондонским мостом Черных Братьев.

И еще важный момент. В течение года были уничтожены все прочие посредники, имевшие даже случайные контакты с Полем Морелем и папскими банкирами. А самого Мореля больше никогда не видели ни я, ни итальянские партнеры. Разумеется, ни мы, ни итальянцы так и не получили назад свои миллионы, уплаченные за попытку воздействия на Иоанна Павла. Растворился и почти миллиард долларов, выведенный Морелем из «Амброзиано» в Швейцарию. Мы искали, но никаких следов. Ни-ка-ких. Понимаете? Не знаю, был ли он в сговоре с итальянцами. Они уверяют, что нет. Однако с «Коза Нострой» у меня до сих пор остались напряженные отношения. Подозрение — вещь плохая, не позволяющая людям ужиться на одной территории.

Макс внимательно вслушивался в слова Вана. С каждой фразой китайского мафиози мозаика заполняла нужные пустоты — и теперь общая картина итальянской истории Сантаны-Вайса-Новака-Ларионова-Мореля обретала уже реальные и связанные между собой контуры. Но внутренний сигнал внимания звенел в голове Макса — то странный взгляд сидящего наискосок Гуанг Ланя, то ответная легкая улыбка Линг Вана. Что-то не так?

И вдруг пришло прозрение. Да, конечно! Мудрые восточные люди, даже не обыскавшие журналиста, сделали это умышленно и с первой минуты общения понимали, что он тайно записывает разговор. Знали, но позволили ему делать запись. Почему? Хотя сейчас уже не важно, надо как-то выходить из положения с наименьшими потерями.

— Уважаемый господин Ван, — Макс даже закашлялся, принимая решение, — ваш рассказ позволил мне отчасти восстановить итальянский период Мореля и понять настоящую причину его нахождения на площади Святого Петра в день покушения. Но я хотел бы признаться вам в собственном неэтичном поступке. Понимаете ли, я журналист — и моя задача выяснить и рассказать миру всю историю человека, которого вы называете Полем Морелем. Ну и, разумеется, таким образом еще и спасти свою жизнь. Она у меня в единственном экземпляре, и за ней сейчас охотятся как люди Мореля, так и ФБР, которому нужно прикрыть задницы политиков, вероятно, связанных с тем же человеком. А значит, мне нужны реальные доказательства, мне нужны точно зафиксированные факты и признания. Поэтому я осмелился самовольно фиксировать…

— Молодой человек, — голос Линг Вана слегка охрип, — если вы имеете в виду диктофон или телефон, включенный в режиме записи, который лежит у вас в куртке, то я знал о нем с момента вашего появления в моем доме. Но меня обрадовало ваше неожиданное признание, оно вызывает уважение и увеличивает мою симпатию к вам.

— Так я могу продолжать запись и потом оставить ее у себя?

— Да. Господин Малин, я понимаю, что деньги, украденные Морелем, нам уже не вернуть. Но, если он до сих пор жив, то я очень хочу его уничтожить, а путь к моей цели на данном этапе лежит через вас, через ваше разоблачение этого человека. Я отдаю себе отчет, что данная запись, опубликованная вами среди прочих доказательств, будет уликой и против меня. Но это меня не пугает.

Дело в том, что я живу здесь под другим именем — и спецслужбы всего мира уверены, что великий тай-ло — старый Линг Ван благополучно отошел в мир иной еще год назад. У нас в то время были определенные проблемы, и Интерпол активно начал меня разыскивать в надежде, что я, возможно, дам им некоторые показания. Но я старый человек, и «Линг Вану» пришлось срочно умереть. Почти как Морелю… — старик впервые расплылся в улыбке. — Так, что записывайте спокойно.

— Спасибо, господин Ван. У меня, пожалуй, еще один вопрос к вам. Но он, наверное, несколько неожиданный.

— Я давно уже привык к странным вопросам. Слушаю.

— Я получил от вас бесценную информацию. Но что нам делать теперь? Где искать следующую ступеньку к Морелю? Как по имеющимся у нас следам выйти на него? Если, конечно, этот человек жив…

Сделав несколько глотков чая, Линг Ван прикрыл глаза и погрузился в размышления. В комнате повисла гулкая тишина. Через несколько минут старик заговорил:

— Я думаю, он жив. Моя мысль подтверждается великолепной организацией охоты за вами. И еще я уверен в том, что Поль, или как там его еще зовут, сам найдет вас. Ему нужно понимать, что вы уже выяснили и насколько обнаруженная вами информация опасна для него. И он, конечно же, догадывается, что вы ее спрятали, чтобы обезопасить себя. Поэтому я предполагаю, что не только вы ищете Мореля, но и он разыскивает вас. Однако останетесь ли вы в живых после встречи с ним? Не знаю… Не уверен.

— А как же быть? — вступила в разговор Джия, взяв спутника за руку, — Что нам-то делать?

— Вам нужно в Италию. В Рим. Там найдете дона Доменико Радоре. Я дам его телефонный номер и предупрежу о вашем приезде. Это большой человек из «Коза Ностры». По некоторым причинам, которые вам знать необязательно, он остался моим близким другом и доверенным лицом, несмотря на все наши проблемы с их структурой. Дон Доменико знает, что их деньги украл Морель, и уверен, что мы не имели никакого отношения к покушению на Иоанна Павла. И поэтому он, возможно, сможет помочь вам найти некое следующее звено на пути к этому человеку. Не могу ничего гарантировать, но попробовать стоит.

— Лань, — Линг Ван повернулся к сидящему рядом Гуанг Ланю, — как им лучше выбраться отсюда и попасть в Рим?

— Тай-ло, — почтительно привстав, ответил тот, — я предлагаю нашим друзьям на моей машине доехать до вокзала Сент-Панкрас. Поезд «Евростар» идет до Парижа, а там на Северном вокзале пусть пересаживаются на поезд в Рим. Это наиболее безопасный и неприметный путь.

Через полчаса, простившись с Линг Ваном, Малин и Джия в сопровождении Ланя и его телохранителя вышли из особняка. Первые, едва заметные сумерки опустились на гигантские платаны и в звенящей тишине отчетливо слышались шаги людей, идущих по мелкому гравию дорожки. Макс направился к большому черному внедорожнику, на котором они приехали сюда.

— Нет, мистер Малин, — дотронулся до его плеча Лань, — это слишком заметная машина. Вы поедете с нашим водителем на той маленькой, — и он указал не неприметную серую «Хонду», стоявшую чуть в стороне. — Вам надо тихо исчезнуть, а мои автомобили в городе знают очень многие. Тем более, вы поедете без сопровождения, так легче затеряться в потоке машин на шоссе. Кстати, простите за любопытство, но зачем вы перед выходом уничтожили все, что было на жестком диске вашего ноутбука?

— Понимаете, я в бегах уже который день, и круглосуточное нахождение в состоянии приманки для собственной же охоты вынуждает меня не нагружаться любыми крупными предметами, которые ни в коем случае нельзя будет бросить и убежать. Вся информация скопирована на малые носители и находится, по сути, прямо на мне. Плюс паспорта и деньги. Так что мы с Джией можем в любой момент уйти с пустыми руками. А зубную щетку я уж как-нибудь смогу купить и на заправке.

— Вы все продумали, — заулыбался Лань и обратился к маленькому китайцу, выскочившему из «Хонды» навстречу идущим. — Это твои пассажиры, Ганг. Надо ехать неспеша, не выделяясь и не нарушая правил. Высадишь их рядом с вокзалом Сент-Панкрас и позвонишь мне.

Ганг молча кивнул и открыл перед девушкой заднюю дверь машины. А через минуту «Хонда» выехала из ворот и плавно покатилась по узкой дороге к большому шоссе, ведущему в Лондон. Ехать в одиночестве им предстояло еще около десяти километров, а дальше будет уже много машин и людей, среди которых легко затеряться. По обеим сторонам дороги, где с трудом разъезжались два автомобиля, тянулся лес, и красное солнце медленно сползало за верхушки деревьев там, где они смыкались на горизонте с небом.

Малин почувствовал прохладу и взял Джию за руку.

— Ты замерзла?

— Нет, мне страшно. Знаешь, сегодня я как-то еще держалась, а когда мы выезжали, меня вдруг накрыл такой страх, большой и медленно поднимающийся изнутри. Куда мы идем? Зачем мы туда идем? Что нас ждет в ближайшее время? Но… Но прости. Прости. Я сейчас приду в себя…

— Девочка моя, все будет хорошо… — промолвил Макс, и сразу же осекся, почувствовав, насколько глупо и фальшиво прозвучали слова. — Послушай, Джия, ты всегда можешь уйти, раствориться среди своих, в Лондоне. Охота идет только на меня, поэтому моя единственная возможность выжить — идти до конца. Иного пути я не вижу. Но, может быть, тебе действительно имеет смысл исчезнуть, а потом, когда все станет на свои места, мы встретимся и будем вместе?

— Дурак! Я люблю тебя, Макс Малин. Во сколько отходит наш поезд?

Когда до шоссе оставался последний километр, журналист обратил внимание на то, что Ганг постоянно посматривает в зеркало заднего вида.

— Что случилось?

— Этот «Ренджровер» едет за нами уже почти милю. Сбрасываю скорость, и он тоже сбрасывает. Странно. В машине двое.

— Бросьте, Ганг, — неуверенно возразил Макс и обернулся, — тут движение в один ряд, и ему просто некуда деться. Да и как могли нас засечь?

— Легко, господин Малин. Вы или кто-то из наших могли позвонить по сотовому телефону, а системы, которые отлавливают голос, работают здесь исправно. И не стоит забывать о том, кто мы такие, и у полиции есть свои интересы к нашим персонам. А английские копы такие же продажные, как и все остальные.

— Думаю, вы хотите нас испугать, — заулыбалась Джия, — а мы не боимся. Это, наверное, какой-то джентльмен едет из своего поместья…

Выстрел ударил в крышку багажника и срикошетил в заднее стекло, которое сразу же вывалилось, осыпав сидевших в машине градом осколков. Макс с силой пригнул голову Джии к коленям, выведя ее из-под траектории стрельбы.

— Гони, Ганг! К большой дороге! Там люди, камеры… Они не решатся!

Но водителя не надо было предупреждать, он вдавил педаль в пол, машина завыла и понеслась к главному шоссе, выбрасывая гравий из-под колес. Сзади застучали выстрелы. Оставалось проехать совсем немного. Вдруг «Хонда» резко дернулась в сторону, но выровнялась и, виляя, помчалась вперед.

— Черт, колесо пробили!

И когда до шоссе оставались последние пятьдесят метров, перед «Хондой» на узкую дорогу медленно выкатился еще один «Ренджровер», весь в бликах заходящего солнца. Окна машины открылись, и два силуэта, подняв пистолеты, открыли шквальный огонь.

Выстрелы слились в единый громогласный грохот, и Малину показалось, что все происходит в каком-то замедленном режиме — секунды растянулись в минуты, каждое движение дробилось на кадры. Вот он и Джия лежат на заднем сидении. Вот медленно рассыпалось лобовое стекло, и Ганг уткнулся лицом в руль, а из его головы полетели кровавые ошметки. Вот Макс открыл заднюю дверь и, схватив девушку за руку, выпал в придорожные кусты, потянув ее за собой. Вот они скатились вниз, к лесу. Малин в последнюю секунду успел увидеть, как «Хонда» оказалась зажатой между двумя машинами преследователей, не прекращавших стрельбу.

Отпустило его только тогда, когда они уже мчались через лес. Реальность времени вернулась от хлестких ударов веток по лицу и заставила обернуться — Джия бежала за ним, вцепившись в его руку. Последний взгляд назад. Он моментальным, как фотокадр, зрением увидел, как четверо выскочили из машин и кинулись по склону за ними. Вскоре беглецов со всех сторон окружал густой лес, а позади раздавались голоса преследователей и редкие выстрелы.

Пробежав еще пару минут, они попали в совсем глухую чащу и, остановившись за огромным разлапистым дубом, попытались перевести дыхание. Казалось, внутри вибрирует каждая жилка, каждая мышца была напряжена до предела, а взгляды скользили по соседним кустам в поисках убийц. Но было тихо. Очень тихо. Вдруг слева треснула ветка — и сразу же раздался выстрел.

Макс резко обернулся и увидел бегущего на него человека в темном спортивном костюме. Глаза врага были широко открыты, а рот зашелся в крике «Есть!» — и тут сами по себе сработали давние рефлексы десантника Малина. Он левой рукой отвел нацеленный на него пистолет, а правой нанес нападавшему страшный удар в горло. Черный костюм захрипел, закатив глаза, и медленно осел на землю. Изо рта у него хлынула кровь. Но самое страшное случилось секундой позже.

Обернувшись к спутнице, журналист увидел, что она лежит на траве, свернувшись так, что колени уперлись в подбородок. Глаза закрыты, а из уголка рта стекает тонкая струйка крови.

— Джия! Джия! Ты ранена?

Она не отвечала. Нагнувшись, Малин взял ее за руку, потом медленно притянул к себе. Ноги китаянки вдруг судорожно распрямились и, скользнув по влажной траве, безвольно раскинулись в стороны, на белой футболке расплывалось огромное кровавое пятно. Дыхания не было. Джия Шень умерла.

Макс молча стоял над ее телом. Тишина, навалившаяся на еще недавно шумевший лес, казалось, охватила все вокруг, не было слышно даже машин на совсем близком шоссе. Он со странной и холодной ясностью вдруг осознал, что Джии больше нет и никогда уже не будет… Что вокруг мечутся какие-то люди, убившие ее и пытающиеся убить его. Но Джию уже не вернуть, а ему, единственному обладателю информации, нужно как-то спасать свою жизнь. И только таким образом он сможет сохранить память об этой женщине, которая пришла к нему, загнанному и одинокому, и просто сказала: «Я с тобой до конца».

В левой стороне от поляны вновь раздался легкий, едва слышный хруст ветки. Макс беззвучно метнулся в тень и остановился между двумя огромными деревьям, растущими настолько близко, что их ветви образовывали некое подобие небольшого шалаша. Малин оказался в надежном укрытии от глаз охотников. Он видел, как двое преследователей в темных спортивных костюмах и с пистолетами в руках осторожно вышли из-за кустов, оглянулись и на секунду замерли, увидев тело Джии и распластавшегося рядом их товарища. Первый, более крепкий и высокий, кинулся к нему, приложил руку к шее лежащего.

— Майкл мертв. Этот сучий потрох еще и руками неплохо работает. Посмотри, девчонка жива?

— Нет. Насквозь ее… Что делать будем, Николас? Малин, похоже, бросил свою шлюху и уже где-то далеко. Говорил же я тебе, когда он был у меня на прицеле, что надо мочить гада. Я ведь мог положить его с одного выстрела!.

— Заткнись, Робби. Ты же знаешь, что этот ублюдок нужен живым. Не знаю зачем, но так надо. Нам сказали, мы делаем.

— Да знаю я. Но так хотелось его пристрелить. Сколько уже за ним гоняемся… Достало.

— Ладно, помолчи. Пойдем к шоссе, может, нагоним его. Ему некуда деться, только туда.

И они, осторожно раздвигая кусты, медленно двинулись по направлению к автостраде, вдруг зашумевшей грузовиками. Макс несколько минут провел в своем убежище, памятуя про третьего охотника, и убедившись, что за ушедшими никто не следует, снова подошел к Джии и склонился над ее телом. Его разум, обостренный болью и гигантским вбросом адреналина, вдруг приобрел неожиданную ясность, превратился в компьютер, который моментально анализирует ситуацию и ищет самый оптимальный выход из сложившейся ситуации.

«Джию уже не вернуть, — Макс дотронулся до ее руки. — Линг Ван позаботится о ней, а потом, когда все закончится, я вернусь и всегда буду рядом с ней. Буду там, где она ляжет в темную землю… А сейчас мне надо сообщить китайцам про все и каким-то образом добраться до вокзала.»

Малин проверил спрятанные в куртке электронные носители, на которые была скачана вся информация, вынул из кармана смартфон и, не выключая, зашвырнул трубку в соседние кусты. Благо второй аппарат, маленький и совсем простой, с кнопками, мирно лежал в нагрудном кармане. Он включил его и набрал номер Ланя, который тот перед расставанием записал в память обоих телефонов Макса.

— Ни хао[52]. Слушаю.

— Это я. Случилась беда, — быстро заговорил журналист, пытаясь уложиться в минуту. — Слушай меня. Нас вели. Видимо, вычислили по звонкам. Джия убита… Ганг тоже. Он в машине в полукилометре от шоссе. Девушка рядом, в лесу, по левой стороне от дороги. Прошу тебя и Линг Вана позаботиться о ее теле и душе. А я, когда все закончу, найду вас, и ты мне покажешь, где она похоронена.

— Понял. Все будет сделано. Ты уходишь по маршруту?

— Да, как и обещал. Сделаешь все?

— Не беспокойся, уходи и береги себя.

— Спасибо. Прощай.

Малин бросил последний взгляд на тело Джии и медленно пошел вдоль шоссе, скрываясь за деревьями и внимательно высматривая своих преследователей. Уже темнело, но выходить на трассу было пока еще рано. Различные варианты ухода постепенно складывались в голове беглеца в более или менее понятный план действий.

К ночи похолодало, но Макс, подняв воротник куртки, упрямо продолжал двигаться вперед. Шел, ни о чем не думая, беззвучно и мягко, как хищная кошка. Иногда терял направление, но внутренний глубинный инстинкт сразу же выводил путника на его печальную тропу — прочь от лежащей в крови мертвой китаянки и все ближе и ближе к лондонскому вокзалу Сент-Панкрас. Не выходя на открытые места, он прошел вдоль дороги километров десять, а может, и больше, и к рассвету вдали показалась зеленая громада Уимблдона[53]. Судя по доносившимся голосам и автомобильному шуму, там уже начиналась утренняя жизнь. К восьми часам утра Малин, постаравшись изобразить непринужденность и легкость походки, вынырнул из зарослей и присоединился к группе англичан, спешивших начать свой рабочий день.

Зеленые стены стадиона отливали бликами от яркого утреннего солнца, а воздух наполнялся тем упоительным ароматом, который бывает только ранним утром в самый разгар лета. Макс обошел стороной первых туристов, глазеющих на самые известные в мире теннисные корты, и наконец-то увидел цель своего долгого путешествия — стоянку такси-кэбов. А через минуту ничему не удивляющийся рыжебородый таксист уже вез его по направлению к вокзалу Сент-Панкрас.

В мягко покачивающимся кэбе напряжение понемногу отпустило журналиста, и он углубился в раздумья. Малин понимал, что идет по самому краю — и с этого пути ему уже не сойти. Надо идти до конца. Потеряно все — любимая женщина, лучшая в мире работа, дом; сейчас он беглец с чужим паспортом, которого разыскивают всесильные незнакомцы. И этим людям он почему-то нужен обязательно живым. Макс знал, что у него остается один-единственный выход — собрать всю информацию воедино, сопоставить ее, классифицировать, доказать и сделать результат доступным каждому человеку на Земле. Только это спасет его, только это уничтожит его могучих врагов, чьи недавние действия еще раз подтверждают, что он, Малин находится на правильном пути.

Конечно, он доведет дело до конца, раскроет все тайны и расскажет о самых страшных преступлениях последних шестидесяти лет. Журналист знал, что напишет великую книгу, которая станет мировым бестселлером столетия. И тогда никто уже не сможет его уничтожить — все будут заняты только своим собственным спасением.

Уже подъезжая к Риджентс-каналу, Малин невольно вступил в мысленный диалог с тем, кого он вот уже месяц пытался разыскать.

«Слышишь, ты, Сантана-Новак-Вайс-Ларионов-Морель! Кем бы ты ни был, хоть даже самим дьяволом во плоти. Я найду тебя и узнаю твои самые страшные тайны, которые ты скрываешь десятилетиями. И будет написана книга, по сравнению с которой Уотергейт покажется детским лепетом. И вот тогда не найдется на земле такого места, где бы ты, Сантана-Новак-Вайс-Ларионов-Морель, смог бы спрятаться. Тебя и тех, кто рядом с тобой, будет искать все человечество.»

Выйдя из такси, он проскользнул в здание вокзала и решительным шагом очень спешащего человека прошел к кассам, где приобрел билет на «Евростар» до Парижа. Поезд отходил через полчаса. За это время Макс успел в небольшом, но очень дорогом магазине переодеться в серые брюки, широкую спортивную куртку, прихватил бейсболку и темные очки. Уже по пути к поезду он купил смартфон и английскую сим-карту и вскоре удобно устроился в кресле «Евростара», готового ворваться на огромной скорости в туннель под Ла-Маншем.

Когда поезд тронулся, Малин включил новый телефон и, подключившись к Wi-Fi, впервые за последнюю неделю поочередно зашел на несколько своих секретных почт, специально созданных для общения лишь с одним или несколькими близкими коллегами и особо доверенными источниками информации. Везде была тишина — ни одного послания. И лишь в последней почте, предназначенной только для сообщений от начальника отдела расследований «Вашингтон Пост» и давнего друга Ричарда Бервика, болталось единственное письмо, датированное прошлой ночью.

«Привет, друг! Дело по убийству информатора Чарльза (который продал архив) закрыто. Они нашли какого-то наркомана, который признался во всем и получил тридцать лет. Бред полный. Всем ясно, что информатора убил не этот полоумный наркоман. Твое письмо в «Фейсбуке» про странного человека на фотографиях взорвало информационное пространство. Запаниковали все, вплоть до Белого Дома — кто на фотографиях и какие материалы оказались у тебя? Но через сутки «письмо Малина» исчезло из «Фейсбука», а наши «коллеги» тут же отписались, что это твои бредни и фотомонтаж, и сам ты уехал куда-то в Африку. В Сети почти все почистили.

Я уволен. Продолжал собирать информацию по нашей теме, но вынужден был уехать из США. Подробности при встрече. Сейчас живу с Эльзой и детьми в Швейцарии.

Я кое-что очень важное обнаружил. Нужно обязательно встречаться. Срочно. Ты где? Перед ответом сделай проверку».

Макс вспомнил, что когда-то они договаривались с Бервиком об обязательной проверке в критической ситуации, которая даст возможность удостовериться в отсутствии ловушки. Минуту подумав, он набросал: «А скажи-ка мне, каким вином ты меня угощал на последней нашей встрече?». Ответ пришел моментально: «Друг мой, мы не пили вино, мы пили русскую водку, которую ты зачем-то на ночь глядя притащил».

Убедившись в том, что его собеседник действительно тот, за кого себя выдает, Макс ответил: «Еду в Рим. Буду завтра утром». Через пять минут Бервик отозвался: «Я тоже приеду в Рим. Встречаемся завтра на Виа Венето[54] в «Harry's Bar» в наше обычное время». Обычное время — это значит в полдень, припомнил Малин. Их совместные ланчи в Вашингтоне всегда проходили в «обычное время» — с двенадцати до двенадцати тридцати пополудни.

Поезд, чуть сбавив скорость, нырнул в тоннель под Ла-Маншем и понесся по бесконечному светящемуся коридору. А по вагону, где в последнем ряду кресел устроился журналист, медленно шли двое английских полицейских, невесть откуда взявшихся в экспрессе, держащем путь к французским берегам. Они заглядывали в лица пассажиров, явно разыскивая кого-то, и постепенно приближались к Максу. Уже привыкший к роли вечного беглеца Малин внутренне напрягся, но попытался сделать невозмутимое лицо и уткнулся в смартфон.

Еще несколько секунд напряжения — и полицейские прошли мимо, направившись в следующий вагон. Беглец расслабленно откинулся на спинку кресла и, прикрыв глаза, задумался, пытаясь в очередной раз разложить по полочкам всю собранную им информацию.

— Итак, в период с 1954 по 1957 год некий юный авантюрист с недюжинными способностями Луис Кристобаль Сантана обокрал Правительство США на 25 миллионов долларов и организовал якобы собственную гибель в загадочной авиакатастрофе над Тихим океаном. Похоже, что в данной истории имя Луис Сантана действительно настоящее.

Далее. Он же, но уже в обличье Мартина Вайса или кого-то другого, чье имя мне пока не известно, появляется в 1963 году на месте убийства Кеннеди в тот самый момент, когда пуля настигает президента. Впоследствии Вайс вдруг оказывается крупным лоббистом гигантских корпораций, осуществляющих поставки оружия, оборудования, питания и обмундирования американским войскам, воюющим во Вьетнаме. В 66-м Вайс загадочным образом исчезает в джунглях Вьетконга и официально признается погибшим. Скорее всего, он имел самое непосредственное отношение к организации убийства Кеннеди. Потом он же под именем Поля Мореля в семидесятые года оказывается в Италии, где прокручивает многомиллионные аферы, отмывая через ватиканский банк деньги китайских «триад» и итальянской «Коза Ностры». А в 1981 году, пытаясь оказать давление на римского папу, организовывает на него заведомо провальное покушение. И когда Иоанн Павел, не испугавшись покушения, продолжает проверку банка «Амброзиано», Морель исчезает, уничтожив нескольких основных участников событий — и вместе с ним исчезают сотни миллионов долларов, принадлежащих мафии.

Следующее явление героя, но уже под именем Игоря Ларионова, происходит в 1998 году в России. Сначала он, спрогнозировав наступающий кризис, использует свои связи в Международном валютном фонде и совместно с руководством российского Министерства финансов организует почти пятимиллиардный кредит для России. Разумеется, тот исчезает, так и не попав по назначению. А швейцарский банкир Эдмонд Сафра, через банк которого проходила основная часть денег, решает пообщаться с ФБР — и тут же загадочно погибает при пожаре в собственном бункере в Монте-Карло. За несколько дней до трагедии у Сафры побывал Ларионов с одним из русских олигархов. После чего Игорь, получив миллиарды, просто исчезает. Растворяется в небытии. Ах, да, по версии русских, Ларионов, возможно, имел еще одно имя — Серджио.

А потом? Потом 22 сентября 2001 года в Нью-Йорке он же попадает в кадр в момент уничтожения «близнецов». Как удалось выяснить, его тогда звали уже Эрик Новак. И, скорее всего, именно он разговаривал по телефону с некими пока неизвестными сотрудниками американских спецслужб, обсуждая подготовку терактов. Причем разговаривал незадолго до первого удара самолета в здание. И фотография банкира-пенсионера по фамилии Новак, якобы погибшего 12 сентября 2001 года в пожаре неподалеку от Нью-Йорка, опять-таки являет все то же лицо Сантаны-Вайса-Мореля-Ларионова-Серджио-Новака. Господи! Сколько же имен! Сколько крови, трупов, денег! И все это — один-единственный человек, всегда остающийся в живых, человек, которому сейчас уже значительно за восемьдесят… И теперь, получается, именно он охотится за мной, желая получить меня почему-то обязательно живьем. И еще этот художник, жуткий, средневековый. Да, да, Босх… Бред какой-то — почему именно Босх?

Пересев в Париже на поезд Thello[55] до Рима, Малин за четырнадцать часов без происшествий добрался до итальянской столицы. Сойдя на вокзале Термини в яркий солнечный римский полдень, он впервые за последние несколько недель вдруг почувствовал себя в относительной безопасности. Макс не понимал, откуда снизошло это спокойствие. Может быть, ощущение символической отдаленности от Великобритании или Франции, где на него объявлена охота, или сама атмосфера Вечного города, столь любимого журналистом, сыграла свою привычную роль успокаивающего и одновременно восхитительного лекарства.

Только глубоко засевшая игла, звенящая словом «Джия», не прекращая, саднила даже в этом небольшом и кратковременном спокойствии. Спокойствии, которое было дано Максу неожиданно появившимися перед ним термами Диоклетиана[56] и соседней площадью Республики с ее излишествующими колоннадами. Джия, Джия, Джия. Где ты, милая? Где ты, мой непобедимый и такой хрупкий ангел-хранитель?

После блужданий по узким улочкам и еще часа, потраченного на покупку ноутбука, сотовых телефонов и прочей техники, таксист привез Малина в «Треви» — небольшой отель всего на 33 номера, находящийся по соседству с одноименным фонтаном и совсем недалеко от Виа Венето. Средневековое здание приняло уставшего путника в свой кондиционированный холл, а через пару минут он, зарегистрировавшись по поддельному паспорту на имя Уильяма Мерфи, прилег на кровать в уютном номере с рыжими деревянными панелями на стенах. Но на настоящий отдых времени не было, через час его уже ждал Ричард Бервик — бывший шеф, коллега, старый и верный друг.

Harry's Bar расположен в самом конце Виа Венето, у входа в сады Боргезе и представляет собой излюбленное место итальянской тусовки звезд Голливуда, чьи фотографии украшали стены вдоль и поперек. И поэтому если ты не Пирс Броснан или Мэл Гибсон и тебя не окружает толпа поклонников, то солнечным днем возможно почти незаметно занять маленький столик в темной глубине зала. Именно там и ждал Малина невысокий толстяк Бервик, два часа назад прилетевший из Швейцарии.

— Здравствуй, мой маленький друг, сломавший мне карьеру, — ожидаемой шуткой встретил приятеля Ричард, уже пригубивший первую порцию коньяка. Мужчины обнялись, и Макс уселся против бывшего шефа.

Сразу же выпив по двойному «Курвуазье»[57], они еще минут двадцать обменивались краткой информацией. Конечно, больше пришлось говорить Малину, оказавшемуся в гуще событий, но и Бервик не отставал.

Как выяснилось, его уволили с поста руководителя отдела расследований «Вашингтон Пост» сразу же после исчезновения Макса, а когда тот опубликовал на «Фейсбуке» сенсационную информацию о загадочном Контролере, то Ричарду пришлось уехать из Вашингтона. Круг сжимался — кто-то днем поджег дом. Повезло, что они с Элизабет были в гостях, потом убили собаку… Короче, серьезные люди подсказали, что нужно временно исчезнуть, и не только из Вашингтона, но, желательно, и из страны. От тещи, умершей в прошлом году, у Бервиков осталось очень приличное шале в Швейцарских Альпах, в городке Самнаун. Супругам удалось относительно незаметно туда перебраться, используя связи Ричарда в Канаде. За тридцать пять лет журналистской работы у семейства оказались неплохие накопления, и пожилая чета ни в чем не нуждалась. За исключением адреналина, без которого бытие Бервика превращалось в унылое существование.

— Знаешь, приятель, — почти шепотом заговорил он, резко меняя тему разговора, — по-моему, я нашел или почти нашел этого Сантану-Вайса-Мореля. И твои последние похождения еще раз подтверждают то, что я подобрался к нему очень близко.

— Не томи, Ричард. Давай, выкладывай.

— Не спеши, мой друг, — собеседник явно смаковал свой неожиданный успех, и готовился к подробному рассказу со всеми деталями. — Ты, надеюсь, помнишь, что я на протяжении тридцати лет, сначала как журналист-расследователь, а впоследствии уже и как эксперт, занимался расследованиями хищений великих произведений живописи?

Ты же знаешь, что на моем счету помимо любимых мною Пикассо и Магритта[58] имеются даже два Ренуара, один Рембрандт и один Леонардо, — не смог сдержать гордости Бервик. — Я до сих пор отслеживаю все аукционы, неожиданные появления каких-то давних полотен. Нелегальный рынок, как ни прискорбно, также приходится наблюдать. Меня всегда очень интересовали анонимные коллекционеры, работающие через серьезных скупщиков. Это вообще какой-то отдельный, почти подводный мир.

Есть у меня один давний знакомец — очень известный в очень узких кругах легендарный «черный эксперт» и скупщик шедевров. Итальянец. Зовут его Люка Лавальери. Из своих восьмидесяти лет он уже пятьдесят находится в теневом бизнесе, и через его руки, насколько мне известно, проходили исчезнувшие Рубенсы, Рафаэли, Брейгели, Гогены и прочая, и прочая. Люка подбирает шедевры под заказ для никому не ведомых коллекционеров, готовых платить за украденный или давно исчезнувший и не найденный шедевр десятки и даже сотни миллионов долларов. Они платят для того, чтобы в одиночестве в своем кабинете любоваться подлинником, скажем, Ван Гога, зная, что в музее висит идеальная копия — либо картина уже полвека в розыске и считается утерянной.

Так вот, старик Лавальери десятки лет обслуживает именно таких коллекционеров по всему миру. Он знает всех и вся, умопомрачительно богат — у него дома в Риме, Париже, Лозанне и Лос-Анджелесе. Но чудак редкий — не имеет в собственности ни одного произведения искусства, все только на продажу. Ни семьи, ни детей у него тоже нет. Говорит, что нельзя прикипать душой ни к картине, ни к человеку, потому что потом будет очень тяжело их продавать. А продать придется в любом случае.

— Ричард, а нельзя ли перейти сразу к делу? Я уже догадался, что сейчас прозвучит имя Иеронима Босха.

— Да, ты прав, мой друг. Но наберись терпения. Дело в том, что Люка Лавальери на протяжении тридцати лет с завидной регулярностью разыскивает работы именно Иеронима Босха — самого сумрачного, практически сюрреалистичного гения средневековых Нидерландов. А так как известных работ Босха всего двадцать пять и все они находятся в крупных музеях, то Люка ищет и за любые деньги скупает даже наброски, эскизы художника, произведения его учеников. Предлагает всем, кто серьезно занимается кражами произведений искусства, сотни миллионов долларов за любую из двадцати пяти известных картин Босха. И если точно, то предложения Лавальери поднимались даже до ста пятидесяти миллионов зеленых за картину… До сегодняшнего дня Люка продолжает регулярно ставить в розыск все, что связано с Босхом. Рассказывают, что Лавальери даже не торгуется, что ему совершенно не свойственно.

— Я почти уверен, что загадочный покупатель Босха — наш контролер Сантана-Вайс-Морель. Я же тебе говорил, что он просил босса китайских «триад» организовать похищение картины Босха «Увенчание терновым венцом» из Национальной галереи в Лондоне. А русский мафиози Левин рассказал мне, что заставкой на ноутбуке Ларионова была правая створка триптиха «Сад земных наслаждений», на которой автор изобразил ад.

— Понимаешь, Макс, — Бервик отставил бокал и уперся локтями в стол, — я решил пойти дальше и выяснить личность клиента Лавальери, так как более чокнутого коллекционера, чем этот тип, я еще не видел. И почему-то на уровне подсознания, каким-то совершенно невероятным чутьем я связывал твоего «контролера» с моим загадочным маньяком Босха. Это журналистское чутье, наверное.

Люка, знающий меня много лет и отчасти верящий мне, почти сразу же купился, когда я сообщил ему, что наконец-то мне удалось добыть два эскиза Босха. Причем — ни много ни мало — к тому самому «Саду земных наслаждений». И я, уволившись со службы, согласно легенде, решил якобы заработать пару миллионов долларов на посреднических услугах для дальнейшей безбедной жизни в благодатной Швейцарии. Лавальери тут же стал в стойку и, даже не видя эскизов, согласился приобрести их за десять миллионов баксов. Разумеется, при гарантии подлинности.

Но этим я не ограничился. Убедив Люку в том, что, впервые проворачивая такую сделку, очень боюсь и вообще где-то в глубине души уже хочу отказаться от дела. Он сразу же заволновался — и тогда я, якобы ради собственной безопасности, попросил его рассказать мне подробности о клиенте. Люка долго упирался, но когда я сказал, что выхожу из дела и ничего продавать не буду, у него взыграла жадность.

И Лавальери заговорил. Оказывается, клиента-миллиардера зовут Серджио, ему лет восемьдесят с лишним. Где он живет и чем занимается — неизвестно. Люка виделся с ним только один раз — двадцать лет назад в Женеве, куда Серджио лично прибыл за двумя работами ученика Босха художника Яна Масса и еще одним наброском, сделанным рукой уже самого мастера. Они встретились в кафе на набережной и через тридцать минут расстались.

— А фото показывал?

— Ты думаешь, что я идиот? Конечно, я это сделал! Я рассказал Люке, что у моего знакомого был в клиентах еще один коллекционер Босха — и если в этой истории меня хоть что-то испугает, то я обращусь к своему знакомому. Потом я показал Лавальери на айфоне фотографию нашего Мореля, ту самую, 81 года, с площади Святого Петра, разумеется, предварительно удалив изображение толпы. Он видел только лицо контролера. И Люка признал его, сказал, что это и есть его клиент по имени Серджио. Хитрец радостно поведал, что мы играем в одни ворота, и исходя из этого попросил предоставить именно ему, Люке, возможность провести сделку с Босхом. Он также убеждал меня, что как только увидит эскизы, то в течение десяти минут переведет деньги на указанные мною счета в офшоре.

— А как же в эту игру вступлю я? — перебил Ричарда Малин, почувствовав тот азарт, какой бывает даже у самого уставшего охотника, увидевшего наконец-то желанную добычу. — Может, ты меня представишь продавцом эскизов? Это будет даже элегантно — Лавальери засветил тебе покупателя, а ты настолько ему доверяешь, что в ответ привел того самого человека, который и продает Босха. Как тебе вариант?

Со стариком Лавальери, моментально ответившим на звонок Бервика, все произошло ожидаемо легко. Люка жаждал поскорей заполучить для своего самого важного клиента Серджио эскизы великого Босха. А возможная встреча непосредственно с самим продавцом была для него не менее радостной, так как сулила Лавальери возможность поторговаться и, соответственно, отщипнуть кусок от посреднической доли Бервика. Договорились встретиться на следующий день в час дня в роскошном «Вестин Эксельсиоре»[59], что располагался по соседству. В отеле «Эксельсиор», как выяснил Ричард, у Люки в постоянном пользовании имеется двухкомнатный гранд-делюкс, где он проводит переговоры и заключает сделки. Там и назначили встречу.

Расставаясь, Бервик взял с Малина обещание, что тот отправится в отель и отдохнет, погрузившись в суточное безделье. Однако Макс, зная постоянное стремление друга быть в самом центре событий, скрыл от Ричарда то, что через час в холле отеля его будет ждать человек от дона Доменико Радоре — босса «Коза Ностры». Еще утром Малин созвонился с Радоре по телефону, полученному от Линг Вана, и тот, выслушав Макса, согласился на встречу, пообещав прислать в отель своего помощника.

Жара накрыла Рим. Она неумолимо проникала в самые глубины Вечного города, высушивая брызги фонтана Треви и загоняя в кондиционированный рай отелей даже самых неутомимых туристов из Страны восходящего солнца.

Макс возвращался в гостиницу, стараясь идти тенистыми переулками, прячась от безжалостных солнечных лучей. Опустевшие улицы, замершие у бордюров автомобили, воздух, сгустившийся от жары и застывший в недвижимой дымке, казались ему каким-то сюрреалистическим кино, в котором он зачем-то взялся играть главную роль. Он был единственным движущимся объектом в этом застывшем расплавленном мире. И полная, вдруг свалившаяся откуда-то сверху тишина довершала странную картину. Малин остановился у перекрестка, прислонился к старым камням углового здания и замер, превратившись в часть обездвиженной вселенной.

И вдруг где-то недалеко, чуть позади, слух зафиксировал легкие шаги. Он поднял глаза и медленно обернулся — к нему приближались двое. Мужчина и женщина, несмотря на жару, одетые в кожаные куртки, шли почти нога в ногу, большие солнцезащитные очки у обоих играли отраженными солнечными лучами. Женщина на ходу расстегивала куртку, медленно доставая пистолет с глушителем. Макс обернулся, ища путь к бегству, но и сзади, из соседнего переулка, выходили еще два человека. Он сразу же их узнал. Высокие, мощные, явно хорошо тренированные — именно эта пара была там, в лесу, где осталась лежать мертвая Джия.

Время замерло. Понимая, что сейчас произойдет самое страшное в жизни, Малин, не задумываясь, на одних рефлексах нагнулся и в круговом прыжке нанес удар ногой с разворота в лицо одному из нападавших, который оказался ближе остальных. Тот упал, сбив с ног женщину с пистолетом, но она, отлетев в сторону, успела нажать на курок. Раздался почти неслышный выстрел — дзынь! Как в замедленном кино в тишине пуля звонко ударилась о стену и, срикошетив, впилась в плечо одного из нападавших, уже бежавшего навстречу. Тот, картинно раскинув руки, завалился на мостовую, а напарник, остановившись, склонился над ним.

И тут время для Макса вдруг вернулось в свой обычный ритм — он ударил по руке медленно поднимающуюся женщину, выбил у нее пистолет и, перепрыгнув через невесть откуда взявшийся небольшой заборчик, помчался какими-то тесными дворами — и через минуту выскочил в поперечный переулок. Потом, уже задыхаясь, беглец пронесся через открытое кафе, сбив пустой столик, и, забежав в арку, оказался во внутреннем дворе ресторана, заваленном пустыми бочками из-под пива и мусорными баками. Он прижался спиной к теплой стене и осторожно протиснулся в узкое пространство между стеной и пирамидой пивных бочек, расстояние между которыми позволило Максу, словно сквозь бойницу наблюдать за двором. Звенящая тишина накрыла пространство, и только где-то вдалеке ударил церковный колокол.

А через минуту в арке показались двое преследователей — та самая женщина в кожаной куртке и высокий здоровяк из тех, что преследовали Малина в предместьях Лондона. Видимо, второй мужчина остался на месте, чтобы транспортировать раненого. Парочка тихо переговаривалась, но Макс, вжавшись в стену, слышал почти каждое слово.

— Нет его здесь. Ушел, сука. А зачем ты пушку-то достала? Николас приказал брать живьем.

— Я не собиралась стрелять… Может, ранить слегка. А он… Тихо!

И она замерла, прижав указательным пальцем наушник к уху.

— Да! Ник. Поняла. Выполняем.

— Ну что там, Бэлла? — нетерпеливо повернулся к ней напарник.

— Все. Николас дал полный отбой. Теперь этот псих уже не наш объект, им займутся другие. Уходим.

— Ну слава Богу. Достали — то живым привези, то мертвым. То снова живым. Пусть теперь у других голова болит.

— Не ной! Нам платят — мы работаем. Пойдем. Нам еще предстоит решать проблему с врачами, у Нэйла рука прострелена.

Пара решительно направилась к сквозной арке, теперь уже не соблюдая никаких предосторожностей. Высокая стройная Бэлла, затянутая в черную кожу, двигалась настолько изящно, что Малин невольно даже залюбовался ее походкой, сочетающей в себе плавную женственность и едва прикрытую агрессию. И вдруг, уже зайдя в арку и пропустив вперед напарника, женщина резко обернулась. Ее темные, чуть раскосые глаза окинули двор долгим взглядом и остановились на горе бочек, за которыми прятался Макс. Он мог поклясться, что их взгляды встретились. Потом Бэлла странно улыбнулась, тряхнула головой, как бы отгоняя наваждение, и быстрым шагом последовала за своим попутчиком. Вскоре оба исчезли за поворотом.

Малин медленно двинулся вдоль стены, прячась за пивные баки. Шаг. Другой. А может, это такая тактика — парочка якобы демонстрирует уход, а в это время подельники отслеживают территорию? Еще шаг. До чего же жарко! Нет, похоже, что действительно ушли. Черт возьми, какой-то Николас дал им команду, что я уже не их объект и мной займутся другие. Черт! Черт! Что происходит?

Медленно пробравшись через внутренний двор, Макс проскользнул в какое-то подсобное помещение, потом в кафе и оттуда уже через второй выход прошел в холл небольшого отеля, где галдела группа вечно кричащих американских туристов. Смешавшись с толпой соотечественников, он вышел на Виа Венето и направился к своему отелю.

«По сути, — размышлял беглец, — скрываться мне не от кого. По-моему, все, кому я еще нужен, уже давно знают, что я в Риме. Но лучше себя все же обезопасить, так как непонятно, кто эти «другие», которым велено мной «заняться». Почти не сомневаюсь, что бойцы, преследовавшие меня в Париже, Лондоне и теперь здесь, в Риме, представляют совсем не американские спецслужбы, скорее это частная армия того же контролера, чьи многочисленные имена я уже знаю. Надо по-тихому попасть в отель, а там, надеюсь, мою безопасность хоть на какое-то время обеспечит дон Доменико Радоре.»

Пройдя тихими переулками, Малин зашел в отель «Треви» через служебный вход и сразу же направился к стройке портье.

— Мистер Горин! — обратился к Максу юный портье с подведенными глазами и жеманными манерами. — Вас в холле ожидает гость. Вон он, в кресле у большого окна.

Мальчишка явно нервничал, посматривая на того, кто ожидал «мистера Горина».

«Какой Горин? Почему Горин? Ах, да, я же вселился в отель по документам гражданина США Макса Горина. Наверное, я уже немного переутомился.»

— Да, спасибо. Я сейчас к нему подойду.

Навстречу Никитину поднялся мужчина лет сорока плотного телосложения, одетый, несмотря на жару, в строгий костюм. Черные кучерявые волосы спадали на такие же черные глаза.

— Здравствуйте, Макс. Меня зовут Амато. Дон Доменико ждет вас у себя в резиденции.

— Добрый день! Я готов.

Когда они направились к выходу из отеля, еще двое итальянцев в таких же темных костюмах встали с соседних кресел и вышли на несколько секунд раньше, один из них кивнул Амато. Вскоре черная «Мазерати Кватропорте», в которой на заднем сидении удобно устроились Макс и Амато, отъехала от главного входа «Треви». В трех метрах за ней следовал большой внедорожник, в котором сидели двое сопровождающих.

Несмотря на крупные размеры обоих автомобилей, кортеж легко скользил по узким улочкам, вырываясь в римские пригороды. Малин, обожавший Рим, в который раз с восторгом разглядывал смешение роскошного Возрождения с ранними элементами древнего Вечного города. Эта невероятная смесь, как всегда в Риме, появляется совершенно неожиданно, из-за угла, и сливается в единый образ, которого не увидеть ни в одном другом городе мира.

Когда солнце начало плавно скатываться к горизонту, машины въехали в большое поместье, расположенное километрах в тридцати от столицы, пересекли парк и остановились у роскошной виллы эпохи позднего Ренес санса.

Оказавшись в огромной гостиной, украшенной гигантскими средневековыми гобеленами, свисающими с деревянных балок, укрепленных под потолком, Малин почувствовал себя неуютно, как будто попал в декорации для рыцарского фильма. Но ему навстречу уже шел быстрым шагом высокий смуглый пожилой человек лет семидесяти, а может, и больше. Его роскошная седая шевелюра оттеняла темные, в окружении мелких морщинок глаза, в которых то появлялись, то исчезали серебристые холодные огоньки. Наверное, это было отражение свечей в канделябрах, стоявших на большом обеденном столе. У дверей застыли Амато и двое сопровождающих, похожие друг на друга как близнецы.

— Я вас приветствую, мистер Малин, в моей скромной резиденции, — низким густым голосом заговорил на великолепном английском дон Доменико Радоре — один из самых влиятельных и опасных итальянских мафиози. — Мой добрый друг Линг Ван сообщил о вашем интересе, который полностью совпадает с нашими интересами. Присаживайтесь, Макс. Можно я вас так буду называть, ведь вы намного младше меня?

— Конечно, дон Доменико, — Малин заговорил в том же витиеватом стиле, как и хозяин дома. — Я рад нашей встрече и благодарю за столь радушный прием и за обеспечение моей безопасности при прибытии сюда.

— Что будете пить? Мы в Италии, а значит, я могу предложить вам хорошее кьянти. Или как американец предпочтете виски? Ох, чуть не забыл! У вас же русские корни! Тогда, может, водки?

— Вы знаете даже о моих русских корнях? Это радует. Но я все же ограничусь виски.

Как только закончилось детальное обсуждение ужина с худым высоким личным поваром хозяина и лед уже позвякивал в стаканах с виски, мужчины, устроившись за огромным столом у камина, приступили к неторопливому разговору.

— Макс, я знаю все то, что посчитал нужным мне рассказать человек, которого, как вы уже слышали, я называю своим другом, — дон Доменико раскурил тонкую сигару, и по комнате поплыл терпкий аромат табака. — У нас с ним разные организации, разные цели и разные методы достижения этих целей, но Ван за последние сорок лет стал мне близким человеком, которому я почти полностью доверяю. Почему почти? А потому, что полностью я могу доверять только себе.

Итак, я знаю, что вы ищете человека, который в 80-х годах называл себя Полем Морелем и о котором, как рассказал Ван, у вас имеется немало информации — и она Морелю явно придется не по душе. Вы хотите найти этого типа?

— Конечно, хочу. Иначе я бы сейчас был дома. В Вашингтоне.

— Тогда вы должны знать и о том, что человек, именовавший себя Полем Морелем, встречался только с теми людьми, с которыми хотел увидеться. А те, кто проявлял излишнее любопытство к его персоне, могли просто исчезнуть. Исчезнуть навсегда. Вы понимаете это?

— Да, дон Доменико, — с расстановкой ответил Малин, — я это понимаю как никто другой.

— Скажите мне, Макс, что вы сделаете, когда встретите Мореля?

— Я возьму у него интервью, — улыбнулся гость, вдруг отчетливо осознав, что он пока еще даже и не представляет свои действия в момент встречи с целью своих поисков.

— Аминь, — рассмеялся Радоре. — Аминь, мой друг. Честно говоря, я очень сомневаюсь в том, что вы найдете Мореля. Но если все же вы встретитесь с ним, то я предлагаю вам единственно возможный вариант остаться в живых. Вы собираете все свои записи, фотографии, видеоматериалы, документы, связанные с этим человеком, копируете их и передаете доверенному лицу, известному только вам. И это лицо, если вы не окажетесь на свободе, скажем, в течение трех суток, передает всю имеющуюся у него информацию в средства массовой информации и в ведущие спецслужбы мира, уведомив каждую из них про остальных адресатов. Одну спецслужбу можно купить, а сразу пять-шесть будет затруднительно. И при первой же встрече заявляете об этом Морелю.

В этом случае, предполагаю, у него будет два варианта. Либо договариваться с вами, приходить к какому-то устраивающему обоих варианту и отпускать вас живым. Либо жестоко пытать вас, пока сами не расскажете, где находится ваше доверенное лицо со всей информацией. А потом отправить вас и вашего помощника к праотцам. Насколько я знал господина Мореля, второй вариант был бы для него гораздо предпочтительней и удобней в исполнении. Но, скорее всего, он придумает какой-нибудь третий вариант, который ни вы, ни я даже не в состоянии предположить. Во всяком случае, таким он был… И, если Поль жив, то я сомневаюсь, что он сильно изменился.

— Дон Доменико, — осторожно спросил Макс, — а по каким причинам вы согласились беседовать со мной? Не хочу вас обидеть, но мне кажется, что одной просьбы вашего китайского коллеги будет маловато. И еще: вы, наверное, рискуете, сообщая мне, журналисту, конфиденциальную информацию?

— Я всю жизнь чем-нибудь рискую, уважаемый. В первую очередь головой, а во вторую — свободой. Но поймите, официально сейчас я преуспевающий бизнесмен. Конечно, все все понимают, но у закона на сегодняшний день никаких претензий ко мне нет. И, разумеется, если вы упомянете меня в прямом смысле, то я откажусь от нашего разговора, а вы наживете еще одного врага. Это первое. И второе: в этом помещении глушатся любые цифровые носители, то есть записать наш разговор вы не сможете. Поэтом рекомендую отложить телефоны и перейти к делу. Я понимаю, что вам необходимо фиксировать все, что связано с объектом вашего поиска. Вам нужны доказательства. И поэтому в конце нашей беседы, если она меня устроит, вы получите аудиозапись всей встречи, но мой голос будет изменен до неузнаваемости.

А интерес в ваших поисках Мореля у меня простой — я хочу знать, жив он или нет. А еще я желаю вам победы потому, что если вы найдете Поля и вам удастся остаться в живых, то мне очень хочется насладиться самым великим разоблачением последних столетий. На то есть причины — и, думаю, вы о них догадываетесь.

Малин с интересом рассматривал итальянского мафиози. Он размышлял о том, что за последние недели ему пришлось пообщаться с самыми высокопоставленными лидерами крупнейших преступных кланов — «триады», русской мафии, «Коза Ностры». И пусть даже некоторые уже и отошли от дел, но возможности у них остались почти безграничные. И всех этих людей обманул тот самый «контролер», живший под десятком различных имен. Его ненавидят, желают смерти, но при этом явно боятся и где-то на глубинном уровне даже восхищаются. И теперь, когда эти могущественные люди, обладающие целыми армиями и гигантскими деньгами, не смогли «решить вопрос», я, Макс Малин, обычный журналист, вычислил Сантану-Мореля-Новака. И, может быть, даже смогу даже остаться живым и выйти победителем из этой бойни. Хотя в любом случае других вариантов у меня нет.

— Я благодарен вам, дон Доменико, за откровенность, — продолжил разговор он, — и верю в то, что именно ваша информация поможет мне в поисках ответов на вопросы, поставленные Морелем. Так что вас связывало с этим человеком и почему вы не испытываете к нему теплых чувств?

— Насколько я понял, Макс, мой друг Ван уже рассказал вам ту часть истории, к которой имел непосредственное отношение. Я же продолжу о себе и своих отношениях с Полем Морелем. Точнее, с человеком, одним из множества имен которого было «Морель».

Поль отмыл для нас через ватиканский банк «Амброзиано» почти полтора миллиарда долларов, легализовал их и вывел в успешные бизнесы. Он поистине был финансовым гением. Хотя не только финансовым… Да, в начале мая 1981 года начались проблемы — Иоанн Павел решил проверить католический банк и своих банкиров. Но Поль все же успел вытащить нам 700 миллионов, получив свои гигантские проценты, однако почти 300 миллионов зеленых оказались замороженными на момент начала проверки. Тогда же мы ожидали и новые поступления, которые должны были пройти через «Амброзиано» и его структуры. Все нервничали, кроме его. Он сказал нам, что найдет метод воздействия на понтифика и решит все проблемы. Честно говоря, я всегда считал Мореля всемогущим и был уверен, что он каким-то своим, неведомым мне способом сможет повлиять и на Его Святейшество.

Поверьте, я католик, как и вся наша Семья, — Доменико Радоре осенил себя крестным знамением, все присутствующие итальянцы повторили движение дона, — и ни в коем случае не позволил бы и волосу упасть с головы понтифика. Я тогда не знал, что задумал Морель, и понял это только после 13 мая 1981 года, когда случилось покушение на Святого Отца. Мои люди видели тогда на площади Святого Петра Поля. Именно он, как потом выяснилось, руководил всеми подготовительными действиями Агджи, как и его последующими показаниями в тюрьме. Руководил тайно и так хитро, что Агджа даже и не подозревал о том, что им кто-то управляет.

Как вы уже знаете, Морель впервые ошибся — и покушение не смогло испугать Иоанна Павла. Проверка не была отменена, а, наоборот, активизирована.

Наши триста миллионов долларов и еще достаточно крупная сумма, выделенная Полю на «решение вопроса», вышли из нашего вирджинского офшора и ушли в структуру Мореля, откуда они должны были попасть в «Амброзиано» и снова появится на белый свет — уже чистыми и красивыми. Но деньги не дошли до папского банка и растворились в финансовых конторах, принадлежавших людям Поля.

Кстати, вскоре он мне позвонил и сказал о том, что деньги все-таки ушли в «Амброзиано» и там якобы «погибли» во время проверки. Но это была ложь. В июне 1982 года мои люди поймали в Лондоне беглого главу «Амброзиано» Роберто Кальви и, простите за откровенность, серьезно пытали его. Кальви рассказал о том, что деньги так и не попали к нему в банк, а остались в финансовых структурах Мореля.

— С Кальви, насколько я знаю из прессы тех дней, случилась беда?

— Ах да. Его пришлось повесить под мостом Черных Братьев. Он все равно уже был не жилец, так как знал очень много. Не мы — так Морель…

— А вы виделись потом с Морелем?

— Увы, нет, — печально усмехнулся дон Радоре. — Зная возможности этого человека и опасаясь его, я все же очень осторожно пытался вести розыск. Но все было бесполезно. И лишь через девятнадцать лет, в 2000 году, мой друг и брат дон Чезаре Болонья, работавший на благо нашей семьи в Нью-Йорке, узнал в некоем Серджио Эспозито того самого Поля Мореля. Во всяком случае, внешние черты, манера говорить, изворотливый ум и полная беспредельность в методах достижения цели очень походили на нашего беглеца. Возникли серьезные подозрения.

Но дон Болонья ничего не смог доказать, а провести более тщательную проверку тоже не получилось. Дело в том, что этот Серджио работал с Джекки «Носом»[60] и «Маленьким Ником» Короццо[61] из Семьи Гамбино. Еще у него были какие-то серьезные дела с семейством Дженовезе[62]. Нам пришлось отступить, чтобы не конфликтовать с нашими американскими партнерами.

Как удалось выяснить, сам Эспозито в Семье появлялся редко и в основном общался по электронной связи или через посредников. Его возможности использовались в крайнем случае. Только для самых серьезных и щекотливых поручений — от очень крупных финансовых сделок до наиболее опасных заказных убийств и масштабных политических игр. Надо учитывать, что Серджио, он же, вероятно, и Поль, не был консильери, то есть советником. Этот человек никогда никому не подчинялся — он появлялся, выполнял заказ, организовывал консультации, налаживал структуры или связи — и исчезал.

— И что, простите за откровенность, — прервал итальянца Малин, — мафии так и не удалось ничего выяснить про место нахождения этого самого Серджио?

— Связи-то отчасти мы выяснили, но потом очень пожалели, что начали этими связями заниматься. Любопытные просто исчезали… Единственное, что удалось узнать, — Эспозито имел хорошие контакты с арабами, а точнее — с «Аль-Каидой», причем на самом высоком уровне. Также он решал многие вопросы с высокопоставленными сотрудниками спецслужб, в частности, с Агентством Национальной безопасности США.

Сам же Серджио появлялся и исчезал как тень. Никто не знал, где он постоянно живет, с кем еще работает, и его возможности были настолько безграничны, что полностью оценить их просто нереально. Нам, во всяком случае. Чезаре сообщил мне о своих подозрениях, что Эспозито и есть чуть постаревший Морель, даже возраст совпадал — Поль 1933 года рождения, а Серджио в 2000 году было где-то 66–68 лет. Сам я не мог вылететь в США, так как нахожусь там в розыске. Люди из семьи Гамбино отказались помогать нам, заявив, что знают Эспозито давно — и он коренной американец, а Морель ведь был французом. Но я им не поверил, у них была просто большая заинтересованность в делах с этим типом.

— А что случилось с Серджио-Морелем потом? После 2000 года?

— Он, как обычно, исчез. Последний раз его видели 8 сентября 2001 года — за несколько дней до теракта «девять-одиннадцать». И, как я потом выяснил через свои каналы в Штатах, ФБР и АНБ вроде бы даже разыскивали Серджио, но делали это как-то очень вяло — не торопясь и особо не углубляясь. Кстати, спецслужбы допрашивали людей из семей Гамбино и Дженовезе. Но у моих друзей сложилось впечатление, будто у американских спецслужб был один-единственный интерес — сообщить начальству, что Эспозито благополучно умер. Похоже, что Серджио-Морель крутил для очень больших людей из очень высокой власти какие-то странные делишки, связанные с гибелью «близнецов», и, видимо, подлежал уничтожению. Хотя бы официально, для отчетности.

В итоге Серджио Эспозито, он же Поль Морель, как сквозь землю провалился. Больше никаких сведений о нем у меня нет. Теперь следующий шаг за вами, Макс. И, надеюсь, мы уже можем приступить к ужину? Прошу вас…

— Спасибо, дон Доменико, — задумчиво протянул Малин, поставив недопитый стакан на стол. — Вы соединили то, что раньше для меня было несвязанным. Но предполагаемым. Поль Морель, он же теперь и Серджио Эспозито, и нью-йоркский теракт «девять-одиннадцать» наконец-то соединились. Это еще одна весьма значительная составляющая мозаики, которая постепенно складывается. Теперь надо найти главное действующее лицо… И остаться при этом в живых.

— За вас, молодой человек, — глухо произнес дон Доменико Радоре, поднимая бокал, в котором плескался золотистыми перекатами пятидесятилетний «Чивас».

Макс, вернувшись в отель, уселся в огромное кресло и, как обычно, нырнул в размышления. Разрозненные картинки постепенно складывались в единую панораму, где первое почти уже точно следовало за вторым, а к ним присоединялось и третье.

— Однозначно ясно, что Контролер, получивший еще одно имя — Серджио Эспозито, имеет самое прямое отношение к теракту «девять-одиннадцать» в 2001 году. И нет сомнения, что он там был не простым наблюдателем, случайно попавшим в кадр…

Плеснув в стакан минералки Малин поднялся и начал мерять шагами номер — связующее звено между несколькими самыми важными моментами было где-то рядом, он чувствовал это. Ну, еще чуть-чуть. Думай, Макс. Думай! Что еще? И вдруг… Есть! Поймал.

В документах из архива покойного Маршалла — того самого погибшего расследователя терактов 11 сентября, полученных журналистом в самом начале всей этой истории, имелась аудиозапись переговоров. Был разговор, записанный спецслужбами 11 сентября 2001 года в 6.50 утра, и эта запись по каким-то загадочным причинам не попала ни в один из официальных отчетов. Странно, правда же? В разговоре, происходившем за один час пятьдесят четыре минуты до того, как первый самолет врезался в башню ВТЦ, участвовали некий неопознанный чиновник под псевдонимом Джеймс и абонент, названный в расшифровке «Неизвестным».

Да, конечно! Этот «Неизвестный» и есть Контролер. Он же Сантана-Новак-Вайс-Ларионов-Морель, а теперь еще и Серджио Эспозито. Макс открыл ноутбук и снова включил запись. Сейчас он уже совсем по-другому воспринимал глубокий баритон с металлическими властными нотками, принадлежащий «неизвестному»— это был реальный, живой голос человека, поиск которого стал для Малина смыслом существования.

Пронзительное нью-йоркское утро выплыло из-за Гудзона и, подрагивая от ранней свежести, разлилось по Манхэттену. Пока никто никуда не спешил, и город медленно просыпался в свой самый обычный вторник, обещавший еще один из последних солнечных дней сентября. Прохожих мало. Шесть утра. Первая волна вечно спешащих клерков еще не хлынула омывать со всех сторон вонзающиеся в небо прохладные кристаллы небоскребов. Да и сами здания, казалось, еще дремлют, продлевая последние минуты спокойствия.

Пожилой высокий и крепкий мужчина, называющий себя Эриком Новаком, прогулочным шагом шел по Мюрей-стрит, направляясь к Западному Бродвею. Подтянутый, спортивного телосложения. Черноволосая, с легкой сединой голова, чуть откинутая назад, позволяла ранним прохожим рассмотреть правильные черты лица, лишь слегка тронутые морщинами. Его широко поставленные глаза смотрели чуть вверх, упрямо и непроницаемо. И если не знать, что Новаку шел семьдесят второй год, то вполне можно было предположить его возраст максимум в шестьдесят лет. Ну, может, чуть больше. Синие джинсы, легкая светлая куртка и ей в тон спортивные мокасины. На плече у него висел дорогой зеркальный «Кэнон». Со стороны создавалось впечатление, что богатый турист решил спозаранку, пока не начался суетливый и шумный рабочий день, полюбоваться стодесятиэтажными башнями ВТЦ.

«Опять такое же ощущение, как и раньше, — думал Эрик. — Сегодня состоится финал десятимесячной адской работы, а у меня внутри полное спокойствие. Нет ни страха, ни малейшего волнения. Такая самоуверенность хороша, с одной стороны, так как я смог все продумать до мелочей и предусмотреть все или почти все возможности и случайности. Но, с другой стороны, любая самоуверенность — это всегда частичное расслабление и потеря контроля. Плохо… Хотя я действительно все учел и сделал.

Итак, все актеры готовы к выходу на сцену, а сценарий совершенен. А то, что кто-то из зрителей, оказавшихся в зале по собственному желанию, погибнет, так в том нет моей вины, — размышлял Новак, на ходу раскуривая сигарету. — Это судьба. Их судьба. Ведь никто не вправе обвинять, скажем, ветер за то, что он превратился в ураган и свалил дерево на голову прохожего. Ведь путь погибшего проходил в это время и именно под этим самым деревом. А какие могут быть претензии к ветру? Так и этим людям судьбой было предназначено получить какое-то специальное образование, родиться или переехать в Нью-Йорк, а потом устроиться на работу в компанию, расположенную в одном из этих зданий».

Размышления прервал звонок сотового телефона. Он знал, кто это, номер телефона был известен только одному человеку. Тому, который просил называть его Джеймсом.

— Алло! Друг мой, это вы? — голос собеседника был глуховат, и создавалось впечатление, что он разговаривает, обернув трубку платком.

— Я… А вы ожидали услышать кого-то другого? — съязвил Эрик. — Зачем звоните сейчас? До контрольного звонка еще пять минут.

— Произошли изменения. Только что хозяин принял новое решение. Неожиданно принял. Но оно не обсуждается.

— Какие могут быть новые решения за два часа до события? — спокойно спросил Эрик, но внутри уже вздрогнули и натянулись маленькие и звонкие струнки. — Птичек уже не остановить.

— Все три птички пусть летят. Они нужны и их очень ждут. Но принято решение полностью не уничтожать два больших гнезда, а пусть случится только то, что сотворят птички. Этого будет достаточно. А вот третье, которое поменьше, как раз и должно полностью свалиться после попадания птички.

— Вы с ума сошли? Это невозможно. Система сработает сама по себе — и первые два гнезда опустятся вниз самостоятельно, ориентировочно в течение часа после прилета. А третье позже. Менять что-либо невозможно! Все сделано так, что ничего изменить нельзя. Миллионы потрачены, а тех, кто устанавливал систему и мог бы что-то остановить, так их уже нет.

— Как нет?

— Совсем нет. Их уже не существует.

— Слушайте! — голос собеседника сорвался в крик. — Мне плевать на ваших людей. Надо остановить разрушение первых двух гнезд. Больших гнезд. Я имею в виду полное разрушение. А третье пусть ложится на все сто. Так решил хозяин. Все остальные договоренности остаются в силе, никаких денег возвращать не надо. Птички пусть ударятся — и все.

— Знаете, что я вам скажу, уважаемый? — тихо проговорил Новак. — Мы можем многое, но я не бог и остановить запущенную машину уже не смогу. Все три птички прилетят часа через два, а потом упадут гнезда — сначала первые два, а чуть позже третье. Все! Разумеется, о деньгах тоже речь не идет, никто ничего возвращать не будет. Поймите, было задание, мы обговорили все детали, вы сделали оплату, я все выполнил. И теперь вы мне сообщаете, что отменяется самый главный этап, который готовили два месяца и отменить который невозможно просто технически.

— Не надо так… Не надо. Давайте… Послушайте, — судя по прорезавшейся чистоте звука, собеседник убрал платок от микрофона. — Вам надо аннулировать только полное разрушение двух больших гнезд, потому что это будет единственной зацепкой, которую мы потом не сумеем полностью разъяснить. Они слишком большие и устойчивые. И, видимо, у хозяина есть еще какие-то причины… Вы ведь все получили — и теперь можете спокойно исчезать. Надо только…

— Джеймс, — вдруг рассмеялся Эрик, — идите вы вместе с вашим больным на голову хозяином… Вы не можете или не хотите понять, что падающую бомбу нельзя остановить после того, как ее уже сбросили. Все будет так, как было решено раньше. При всем уважении — думаю, что мы с вами больше никогда не услышим друг друга. И этого номера больше не существует…

Он прервал разговор, не дослушав что-то кричавшего в трубку Джеймса, потом вытащил из телефона сим-карту, поломал ее и бросил в водосточную решетку. Через сто метров в мусорный бак отправился и сам телефон.

«Какие же идиоты! — мысленно говорил сам с собой Эрик, сворачивая на Вест-Бродвей, — Они заказали такой гигантский проект, авансировали без малого миллиард, я полгода готовил все. Сотни людей задействованы, причем вслепую. И вот на тебе — здания должны остаться в целости. Самолеты пусть врезаются, а два больших домика надо сохранить! Хозяин хочет оставить их себе на память, что ли? С третьим-то все понятно — им необходимо уничтожить то, что внутри этого здания. Тупые клоуны! Все запущено, и назад отмотать уже ничего не получится. Надеюсь, урод, притворяющийся, что его зовут Джеймсом, все понял. Хотя неважно, и это уже не моя проблема. Все пойдет по плану, который они же и согласовали. Тем более — деньги получены и никакого обмана здесь быть не может. Значит, просто обделались… Какая же очередная бредовая идея пришла в очередную высокопоставленную голову?

Утро окончательно накрыло Манхэттен. В тот день оно было особенно прозрачным, отдающим в голубизну и чуть вибрирующим от своей же легкой прохлады. Два близнеца-гиганта ВТЦ радостно взмывали в небо, прорезанные первыми солнечными лучами, и в таком ракурсе исчезала их давящая огромность — и они превращались в изумительное переплетение чистых длинных линий, идеально вписанное в строгие грани младших собратьев. Эрик непроизвольно остановился и замер, задрав голову, он любовался громадными кристаллами, купающимися в утренних лучах.

Совсем маленькое кафе, куда свернул Новак, каким-то невероятным образом втиснулось между огромным банком и массивной почтой. За двумя столиками спешно заканчивали завтрак несколько отутюженных банковских клерков. Ели молча, уставившись в утренние газеты. Звучала странная, неизвестная Новаку песня:

Под прикрытыми веками пульсировали разноцветные пятна. Они то увеличивались, то плавно уменьшались, а потом сливались в узоры, как в детском калейдоскопе. Иногда пятна складывались в какие-то мутные картинки, напоминающие кадры из дерганого старого кино. Немого кино. Вот он, Макс Малин, почему-то сидит в инвалидном кресле, и его везут через огромный зал аэропорта. Кто везет, не видно, но рядом идет Джия и почему-то вытирает ему рот платком, что-то озабоченно рассказывая, как говорят с детьми или умственно отсталыми. Нет! Это не Джия. Это та самая Бэлла, которая уколола его в шею там, в римском «Эксельсиоре». Тошнота. Укачивает… Возникает каюта. А за окном солнце и синяя водная поверхность, испещренная седыми клочьями. Корабль слегка качает. Он лежит на кровати у иллюминатора, пытается пошевелиться, но тело не слушается, руки и ноги тяжелые. Что со мной? Неужели паралич? Даже закричать не получается. И снова пустота, вязкая и глубокая.

Пленник почувствовал свет. Не пятна, а самый настоящий свет, солнечный и пронзительный, проникающий сквозь вздрогнувшие веки. Он осторожно пошевелил пальцами рук, потом ног. Тело было послушным и безболезненным, очень хотелось потянуться, выгнув каждую застоявшуюся мышцу, каждый сустав. Но он не стал этого делать, а лишь слегка приоткрыл глаза и обнаружил, что лежит в огромной кровати, накрытый легкой белой простыней. Большая комната, за окном виднеется бурная тропическая растительность, в просвете между широкими листьями тянется голубая морская панорама. Солнце бьет в большие окна, но в хорошо кондиционированном помещении прохладно. По легкому движению воздуха он почувствовал, что в комнате находится кто-то еще.

А, будь, что будет. Все равно уже никуда не деться. Макс полностью открыл глаза и слегка приподнялся на кровати, натянув на обнаженное тело простыню, приятно пахнущую свежестью. Невысокая и, как показалось Малину, очень красивая мулатка в коротком белом халате тут же поднялась с кресла и, отложив смартфон, подошла к нему.

— Как вы себя чувствуете? — спросила она с мягким акцентом, свойственным жителям Восточной Африки.

— Хорошо. Где я? Кто вы?

— Я — Айна. Мне надо ухаживать за вами. Вы в гостях у хозяина. Он очень хороший человек и мне приказал, как только вы проснетесь, сразу же доложить Алексу. Я сейчас!

Она грациозно и плавно двинулась к двери.

— Подожди, Айна! Как долго я здесь? Назови имя хозяина…

— Прощайте. Сейчас придет мистер Алекс и все вам объяснит.

Девушка вышла и тихо прикрыла за собой дверь. Малин уже пришел в себя настолько, что смог отметить два весьма важных пункта — дверь не защелкнулась на замок, а осталась прикрытой. И на окнах не было решеток. Значит, он не пленник? Странно как-то. Макс помнил все, что случилось в римском отеле, догадывался, что его куда-то очень долго везли — сначала самолетом, а потом на корабле. Что происходит? Неужели он действительно попал к тому самому человеку, встречи с которым так долго искал? Но почему же тогда нет наручников, двери и окна открыты и никакой охраны? А может, они за дверью? Вон в углу торчит синим яйцом зрачок видеокамеры.

— Добрый день, господин Малин!

Макс вздрогнул и обернулся к беззвучно открывшейся двери. В комнату вошел высокий черноволосый мужчина европейской внешности. Пронзительные голубые глаза, строгие черты лица, волосы зачесаны назад. На вид лет сорок или около того. Незнакомец был облачен в легкую рубашку с расстегнутыми верхними пуговицами и белые джинсы, одежда подчеркивала отлично тренированное тело. Двигался красавец мягко, но слегка лениво, как опасный, но пока еще сытый хищник.

— Здравствуйте, — тихо ответил Макс, вставая с кровати и кутаясь в простыню. — Я, простите, как-то немного раздет…

— Не переживайте, позволю себе предложить вам одежду, которая наиболее подходит для местного жаркого климата. Она вот здесь, на стуле. А на столе находится все содержимое ваших карманов, личные вещи… Не стесняйтесь, здесь все в вашем распоряжении. Вы же так стремились сюда — и поэтому вы наш гость. Прошу.

Малин встал и, зайдя за ширму, надел такие же, как у незнакомца, светлые джинсы и легкую рубашку с короткими рукавами. Когда он натягивал джинсы, то обнаружил, что его лодыжку плотно облегает легчайший металлический браслет, на первый взгляд даже без замка, но с утолщением примерно в полдюйма на внешней стороне ноги. Теперь понятно, почему двери не заперты и на окнах нет решеток. Макс молча сгреб со стола деньги, кредитки, документы, флеш-накопитель и разложил свои сокровища по карманам. Выйдя из-за ширмы, он остановился напротив незнакомца, смерив его коротким пронзительным взглядом.

— Присаживайтесь в кресло. Виски? Кофе? Вода? — спокойно предложил мужчина, — И будем знакомиться.

— Воды, пожалуйста, — хрипло произнес гость, вдруг почувствовав страшную жажду. Через минуту он сидел в кресле напротив, держа в руках высокий стакан с ледяной водой.

— Меня зовут Алекс, — непринужденно заговорил тот, — и я доверенное лицо хозяина этого дома и всего острова, где мы с вами находимся. Нашего хозяина зовут Серджио, и, насколько мне известно, именного его вы уже длительное время так настойчиво желаете видеть.

— Он же Новак, Ларионов, Сантана и так далее? — выпалил Макс. — Или я в чем-то ошибаюсь?

— Не знаю, господин Малин. Для меня он просто Серджио — и не в моей компетенции знать что-то большее.

— А на ноге у меня просто украшение? Сувенир?

Алекс, закинув голову, рассмеялся, но глаза его никакой радости не выражали и продолжали изучать лицо собеседника.

— Вы, господин Малин, как я предполагаю, отлично поняли, в гостях у кого находитесь. И уверен, что не ошиблись. Вы попали в число не более десяти, максимум пятнадцати человек во всем мире, которые удостаивались чести общаться с господином Серджио лично, при этом осознавая и понимая, кто он такой. И поэтому, зная ваши физические и умственные возможности, мы на всякий случай обезопасили себя этим браслетом.

Скажу вам откровенно, — продолжал мужчина, — мы сейчас на острове, расположенном в открытом океане. Он охраняется как обученными профессионалами, так и всевозможными электронными системами, включая блокировку и контроль любых сообщений — вся телефонная и интернет-связь идет через фильтры. Извне, с Большой земли, также невозможно ничего отследить, весь трафик проходит через множество удаленных доступов. А браслет… Браслет — штука очень интересная и эффективная. Если вы вышли за определенные контуры, ограниченные этим домом и ближайшими ста метрами от него, то игрушка сначала предупреждает, а потом взрывается, оставляя вас без ноги. Но я не думаю, что вы настолько отчаянный, что решитесь проверять возможности браслета. Правда же?

— Я, может быть, и отчаянный, но не идиот. Я все понял. Спасибо. А что еще угрожает моей жизни?

— Ничего. Хотя нет… Понимаете, наш хозяин Серджио — человек весьма пожилой, но при этом, вполне возможно, вызовет у вас определенные негативные эмоции. И в случае любой агрессии с вашей стороны мне достаточно нажать кнопку на пульте, который всегда находится при мне, и браслет сработает, не покалечив никого, кроме вас. Дублирующие кнопки есть и в некоторых других местах. Но я уверен, что у вас как у журналиста желание узнать истину и получить уникальную информацию возобладает над тупой агрессией или желанием отомстить. Да?

— Конечно, мистер Алекс.

— Послушайте, давайте без мистеров, сэров или господ. Я — Алекс, вы — Макс. Устраивает? Тем более, мы с вами ровесники.

— Договорились, Алекс, — согласился гость, интонацией выделив имя собеседника. — А что с Ричардом?

— Думаю, что ваш друг жив, здоров и очень обеспокоен вашим исчезновением во время совместной пьянки в отеле. Насколько я знаю, он проснулся у себя в номере в соседнем отеле совершенно похмельным и разбитым. И, скорее всего, не смог даже вспомнить что произошло за последние сутки. А сейчас, насколько мне известно, он уже улетел к себе в Швейцарию.

— Спасибо, Алекс. А что будет со мной? Когда состоится встреча с Серджио?

— Сейчас двенадцать часов дня. Отдохните часок. В баре напитки, фрукты. А в час дня господин Серджио приглашает нас на ланч. Я зайду за вами.

И, кивнув, он вышел так же беззвучно, как и появился.

Малин достал из бара бутылку виски — и был весьма удивлен, увидев легендарный Glenfiddich 1937 года стоимостью в двадцать тысяч долларов. Также он обнаружил в баре 140-летний коньяк Hardy Perfection[72] и несколько бутылок вина Cheval Blanc 1947 года. Ого! Здесь одного только алкоголя тысяч на двести. Пещера Аладдина.

Однако, рассмотрев коллекцию бутылок, он отошел от бара. Сейчас спиртное могло оказаться весьма опасным — после каких-то уколов и перед первой встречей с Серджио. Налив кофе, Макс сел в кресло и попытался унять раздирающие его чувства, в которых смешались страх, азартное торжество конечной цели и почему-то глубокая тоска, сосущая под лопаткой. Нет! Стоп! Надо понять свои дальнейшие действия, разложить их по полочкам и выбрать линию поведения. Господи! Какие линии поведения!? Что за чушь я несу? Я сейчас встречусь с самым великим преступником последних столетий, человеком, который управляет огромной невидимой империей и которого мечтают найти любая спецслужба мира и большинство преступных синдикатов планеты.

Ровно в час дня раздался стук в дверь. Алекс вошел в комнату и кивком головы предложил гостю следовать за ним.

— Вы готовы, Макс?

— К чему?

— К встрече с человеком, которого вы так хотели увидеть.

— А у меня есть варианты? — съязвил Малин.

— Пожалуй, нет.

— Тогда идемте, Алекс. Есть хочется, — улыбнулся Макс, вставая с кресла.

Они вышли в очень широкий длинный коридор, отделанный панелями темного дерева. В неглубоких освещенных нишах, расположенных через каждые несколько метров, висели картины. Малин, несмотря на волнение, чуть замедлял шаг, всматриваясь и осознавая, что перед ним настоящие полотна времен эпохи Возрождения. Вот бы Ричард увидел!

— Интересуетесь? — повернулся к нему проводник. — Это два неведомых миру Рафаэля, это ранний да Винчи… Джорджоне. Караваджо.

— Об этих шедеврах кто-нибудь знает?

— Да, конечно, Серджио знает, я — и теперь вы, — рассмеялся Алекс. — Ну да, и еще совсем редкие гости — пара человек. Охрана и прислуга. В каталогах этих картин либо вообще нет, либо они отмечены как утерянные или украденные.

— А где же Босх?

— Великий Иероним — это отдельная история, и его работы находятся только в апартаментах Серджио и там, где он чаще всего бывает. Здесь же просто коридор Возрождения…

— Это не коридор — это целая галерея. А еще есть какие-то другие коридоры?

— Да, малых голландцев, импрессионистов, скульптуры Древнего Рима, русской иконописи. Но мы уже пришли.

Они оказались перед высокой резной дверью. Постучав, Алекс приоткрыл створку и пропустил вперед Малина. Небольшой зал с одной стороны был залит солнечным светом, струившимся из окон, расположенных вдоль левой стены, при этом странная архитектура помещения оставляла противоположную стену и всю правую часть помещения в мягком полумраке. Там находился длинный тяжелый стол, красиво сервированный на три персоны.

— Заходите, мой друг! Я рад вас видеть в своем доме, — раздался низкий уверенный голос. Из двери в другом, теневом конце зала вышел высокий человек, чье лицо находилось в тени еще на протяжении нескольких секунд. — Меня зовут Серджио.

Свет упал на вошедшего, и Малин смог рассмотреть его. Навстречу твердой походкой шел статный худощавый старик, одетый в темную рубашку, застегнутую на все пуговицы, и темные брюки. Тонкое лицо, черные, с легкой сединой волосы зачесаны назад, идеально ровный нос и плотно сжатые губы. Но глаза… Глаза светились какой-то странной желтизной, рвущейся из неведомой глубины, пугающей, как свет несущегося навстречу в ночи поезда. Даже днем, даже в лучах рвущегося в окна солнечного света…

Он протянул руку, и Макс неожиданно для себя ощутил теплое рукопожатие. На безымянном пальце хозяина блеснул очень крупный голубой бриллиант изумительной красоты, обрамленный в белое золото.

— Итак, меня зовут Серджио. Другие мои имена, насколько я знаю, вам уже известны. Во всяком случае, большая часть из них. Могу я вас называть просто Макс? Мне уже восемьдесят шесть лет, я старше вас более чем в два раза.

— Да, конечно, мистер Серджио…

— Просто Серджио. Прошу к столу.

Малин смотрел на этого человека, выглядевшего намного моложе своих лет, и в голове звенела единственная мысль, вдруг совершенно некстати выплывшая из подсознания. Почему тот, на чьей совести тысячи жизней, миллионы сломанных судеб, настолько хорошо сохранился и находится в отличной физической форме, а многие близкие и родные Максу люди, светлые люди, сделавшие столько хорошего, старели не по возрасту и уходили из жизни в самом расцвете?

Они расположились за столом — Серджио во главе, справа присел Алекс, а Малин устроился напротив, спиной к окну.

— Послушайте, Макс! Вы мой гость — и поэтому я позволю себе предложить определенный план дальнейших действий, — заговорил хозяин. — Мы сейчас пообедаем, а после еды вы начнете удовлетворять свое любопытство. Ведь ради этого вы меня искали?

— И не только, — журналист поднял глаза и спросил неожиданно даже для себя: — Зачем вы убили Джию?

— Примите мои соболезнования, Макс, — Серджио откинулся на высокую спинку стула. — Я не давал никакого распоряжения по поводу вашей подруги, так как вы оба мне были нужны живыми. В целости и сохранности. Ее смерть полностью на совести Николаса и его долболомов, которые, охотясь на вас, не нашли ничего лучшего, как убить девушку. Я всегда даю работу только самым способным, но и у них тоже бывают ошибки. Человеческий фактор, понимаете ли… Простите их. А тот, кто непосредственно это сделал, уже наказан.

— Что с ним?

— Он умер. Так случилось. Но умер он не потому, что убил девушку, а потому, что плохо выполнил мои указания. Но давайте обедать. Что предпочитаете? Мясо? Птицу? Рыбу?

— Еще один вопрос на голодный желудок, Серджио.

— Да, пожалуйста.

— Почему я живой? Почему я понадобился вам живым? И почему, судя по происходящему, я еще проживу какое-то время?

И тут хозяин рассмеялся, тихо, как шелест листвы. Потом быстрым жестом приложил салфетку ко рту, убрал и заговорил:

— Уважаю, Малин. Вы должны были задать этот вопрос еще на первых секундах нашей встречи, но продержались целых пять минут. Поэтому отвечаю, не дожидаясь окончания обеда.

Вы можете быть спокойны за свою жизнь, так как у меня имеются большие планы в отношении вас, и если мы придем к определенным договоренностям, в которых мы оба заинтересованы, то вы будете жить долго. И, наверное, счастливо. Если, конечно, не попадете под машину или вам не упадет кирпич на голову. И еще вы прославитесь так, как ни один журналист планеты. Вас устраивает такой ответ?

— Да, Серджио. Хоть и непонятно про договоренности, но гарантия сохранения моей жизни на какой-то промежуток времени, в общем-то, меня пока успокаивает. А из еды я бы предпочел хороший кусок мяса средней прожарки.

Алекс нажал кнопку в торце стола, и через минуту в комнату вошли два официанта, смуглые и высокие, в одинаковых белых костюмах. Один быстро и элегантно расставил на столе легкие закуски, а второй начал разливать напитки. Макс почувствовал, что очень голоден, и еще ему вдруг страшно захотелось выпить.

— Виски, пожалуйста, льда чуть-чуть.

И через несколько минут потрясающий терпкий напиток восьмидесятилетней давности легкими молоточками застучал в голове и упал куда-то вниз живота, приятно защекотав. При этом опьянение было совсем легкое, не туманящее разум, а, наоборот, проясняющее. Картинка становилась четче и понятней.

Его сотрапезники явно наслаждаясь, смаковали «Шато Мутон-Ротшильд» 45 года, обсуждая послевкусие и полутона напитка. И тут совершенно неожиданно Серджио прервал разговор о вине и, повернувшись к Максу, на отличном русском языке, правда, с легким акцентом, напоминающим прибалтийский, поинтересовался:

— А вы помните свое детство в России? В Ленинграде?

— Помню.

Малина вдруг охватило неприятное чувство, вызывающее озноб, которое бывает тогда, когда кто-то находящийся за чертой вдруг пытается ее перешагнуть. Перешагнуть и рассмотреть все то, что ты бережешь и греешь внутри себя. И он еще раз сухо повторил:

— Помню.

— Ладно, друг мой, расслабьтесь, — Серджио снова перешел на английский, — я не собираюсь лезть в ваши воспоминания, которые вы так оберегаете. Как говорил ваш великий поэт и певец: «Я не люблю, когда мне лезут в душу». Высоцкий, по-моему? Мой знакомый из России всегда в машине включал его песни.

Господи! Макс вдруг понял, почему голос хозяина сразу же показался ему таким знакомым. Он слышал этот голос на записи разговора, обнаруженного в архиве Маршалла. Того самого разговора, который состоялся в 6.50 утра перед гибелью «близнецов» 11 сентября 2001 года между неким «Джеймсом» и «Неизвестным». Такой голос перепутать невозможно. «Неизвестный» и Серджио — это один и тот же человек. И этот человек сейчас сидел за столом рядом с Малиным.

Несколько смен блюд прошло под легкий разговор о вине, музыке и рассуждений хозяина о русской литературе первой половины двадцатого века, которую, как оказалось, он неплохо знал.

— Знаете, Макс, я восхищаюсь Бабелем и Булгаковым. А последнего считаю одним из самых грандиозных писателей двадцатого столетия. Рядом с его вселенским, фантастическим реализмом меркнут все иные мировые величины литературы… Булгаков — художник слов. В нем и изящный Вермеер[73], и безумный Иероним Босх одновременно.

— Босх? Именно он и помог мне вас найти, — вдруг сменил тему гость.

— Дорогой мой! Вы ошибаетесь. Все было наоборот. Великий Иероним заманил вас ко мне, так как я изначально знал всю историю поисков вашего коллеги Бервика. И благодаря его неплохой идее с Босхом вы оказались у меня в гостях. Но раз уж мы заговорили о Босхе, то я не откажу себе в удовольствии похвастаться. Алекс, пожалуйста!

Тот взял пульт, лежащий на краю стола, и нажал кнопку. Раздалось легкое жужжание, и Макс увидел, как темные шторы, находящиеся на противоположной стене, плавно разошлись в стороны и над ними зажглась длинная лампа. Он привстал… Перед ним был знаменитый триптих Иеронима Босха «Сад земных наслаждений».

Тот самый триптих, в трех створках которого гениальный художник изобразил весь человеческий опыт — от жизни земной до загробной. Слева стелился таинством рай, справа безумствовал ад. А посередине — пугающий сад земных наслаждений. Каждой своей деталью картина магически притягивала к себе, вбирала в себя все внимание и больше не отпускала. Макс отодвинул стул, подошел и замер, прильнув взглядом к ужасающему средневековому сюрреализму ада.

— Странно, — тихо заговорил он, — в музее Прадо оригинал «Сада земных наслаждений» на меня не произвел такого впечатления. Может быть, виновата толпа вокруг, атмосфера не та, а здесь я один на один… Господи! Серджио, кто создал эту гениальную копию?

— Друг мой, — усмехнулся тот, подойдя к картине, — настоящий «Сад земных наслаждений» Иеронимуса Босха перед вами. А в Прадо вот уже много лет находится блистательно сделанная копия, написанная в конце шестнадцатого века — через сто лет после смерти Босха.

И, поймав удивленный взгляд гостя, Серджио продолжал:

— Вы не представляете, сколько сил и денег стоило мне заткнуть рот тому реставратору, который совершенно случайно обнаружил под старым триптихом великолепную копию «Сада», сделанную кем-то из последователей школы Босха. И во сколько десятков миллионов долларов мне обошлась элегантная замена оригинала на копию в музее Прадо! Но даже если вы когда-нибудь напишете об этом в своей книге, то вам все равно никто не поверит…

— А откуда вы знаете про книгу? А если знаете, то почему так спокойно говорите о возможности ее написания? Это ведь будет разоблачение вашей жизни — и, соответственно, смерть?

— Уважаемый господин Малин, — улыбнулся Серджио, подняв бокал с вином, — я про вас знаю очень много. А ваша книга, которая разоблачит меня и всех тех, кто был все эти десятилетия вокруг меня, нужна мне не меньше, чем вам. Это не моя смерть, это — моя жизнь. И ваша тоже.

— Не понял…

— Так как мы уже пообедали и восхитились моим любимым Босхом, предлагаю снова налить и продолжить нашу увлекательную беседу. В том числе и о вашей будущей книге.

Ошарашенный услышанным Макс подошел к столу и буквально упал в мягкое кресло, заменявшее ему стул.

— Еще раз повторю, господа! Я не понимаю… Разъясните.

Невозмутимый Алекс явно не собирался прерывать свое молчание, только слегка улыбнулся и разлил напитки. Гостю — виски, а хозяину и себе — вино. После минутной тишины Серджио заговорил. Его голос был чеканен и низок, а глаза с желтым, почти рыжим оттенком не отрывались от лица слушателя:

— Вы действительно выяснили столько, сколько не знал обо мне никто на планете. Пожалуй, за исключением Алекса. Хотя то, что удалось узнать вам, Макс, это лишь небольшая часть моей жизни.

Но факт остается фактом — вы знаете, что я — Луис Кристобаль Сантана, родившийся в 1933 году и погибший в авиакатастрофе в 1957 году. Вы знаете, что я еще и Том Уокер, который в 1963 году присутствовал при убийстве президента Кеннеди — и убитый у озера Мичиган в том же году. Вы удивлены, Малин? А, вы не знали имени Тома Уокера? Так вот, под этим именем я находился тогда в Далласе. Примите это к сведению.

Я — это и Мартин Вайс. Тот самый Вайс, который после убийства Кеннеди с помощью людей президента Джонсона организовывал все военные поставки во Вьетнам и заработал миллиарды на этом, а в 1967 году пропавший без вести во вьетконговских джунглях. Конечно же, вы знаете, что я побывал и Полем Морелем. Да, да, финансистом Морелем, связанным с «Коза Нострой» и ватиканским банком «Амброзиано». Тем самым, который находился на площади Святого Петра во время покушения на римского папу. А потом Морель исчез в неизвестном направлении. Продолжаем перечислять ваши знания?

— Конечно, Серджио. Это очень интересно.

— Также вы уже знаете, — хозяин пригубил вино и улыбнулся, — что я и есть загадочный прибалтийский россиянин Игорь Ларионов, благодаря которому в 1998 году исчез транш Международного валютного фонда почти в пять миллиардов долларов, предназначавшийся для России.

— И тогда же при странных обстоятельствах погиб банкир-миллиардер Эдмонд Сафра, который собирался дать показания ФБР? — не выдержал Малин.

— Да, это так, мой дорогой друг. Кроме того, вам удалось выяснить, что я и есть Эрик Новак, который присутствовал при уничтожении башен-близнецов 11 сентября 2001 года. И еще, по моим сведениям, вы знаете, что этот нехороший Новак вел переговоры с некими неведомыми сотрудниками американских спецслужб о том, что «птички вылетели». Думаю, и голос вы тоже сейчас узнали. Правда же?

— Да, узнал. Дальше, Серджио.

— Кстати, Макс. Ваши всевозможные гаджеты остались в комнате. Но не переживайте. Наш разговор записывается на аудио — и потом часть этой записи будет передана вам. Вы журналист, и для будущей книги вам, разумеется, понадобятся записи, а в дальнейшем я обеспечу вас и другими неопровержимыми доказательствами того, о чем я буду рассказывать.

Но возвращаюсь к перечню моих имен и дел. Итак, все вышеперечисленное — и убийство Кеннеди, и покушение на римского папу, и исчезновение российских пяти миллиардов, и гибель банкира Сафры, и уничтожение башен-близнецов в Нью-Йорке — организовал я.

— Я уже это понял, — медленно кивнул гость, смотря в глаза старику.

— Знаю. Поэтому сейчас и говорю с вами, — спокойно продолжил Серджио. — Но поймите главное: я лично ни в кого не стрелял и ничего не взрывал. Я выполнял только то, что было так необходимо другим людям, которые мне платили за мои действия. Я всего лишь получал огромные дивиденды, исчисляемые в миллиардах долларов, от моего, простите за нескромность, гениального мозга. Но по сути — все это лишь бизнес. Большой бизнес, основанный на двух главных людских страстях — жадности и жажде власти.

Мир безумен, друг мой! Он давно уже превратился в тот самый кошмарный ад, который предрекал Босх. Это бездна. Бездна порока, продажности, предательства, лжи, денег, войны за власть. А я всего лишь зеркало над этой бездной. Не более. Понимаете, о чем я?

— Не уверен… А дальше-то что, Серджио?

— А дальше, уважаемый Макс Малин, урожденный Максим Малинин, предлагаю прервать разговор, чтобы вы не утонули в потоке информации, и продолжить нашу беседу завтра. Также в обед. А сейчас вы просто мой гость — и я предлагаю совершить небольшую экскурсию по моему острову. Согласны? Впрочем, у вас особого выбора-то и нет.

— Вы правы, — ответил его собеседник, вставая. Молчаливый Алекс тут же оказался рядом с ним.

— Макс, — прошептал он, — сейчас мы пройдемся по территории, и я очень прошу вас не забывать про браслет и про то, что здесь вся связь идет только через наши сети. Везде видео и охрана. Всю информацию, которую сочтет нужным предоставить вам Серджио, включая записи, документы, фото и прочее, вы и так получите в полном объеме. Так что без инициативы, пожалуйста. И еще. Определить местонахождение острова невозможно — вокруг тысячи миль Индийского океана.

— Хорошо, Алекс. Я обещаю.

Они прошли по уже знакомому коридору. Впереди следовал Алекс, а позади шли Малин и Серджио.

— Так зачем вам нужна моя книга, в которой вы и все ваши партнеры будете разоблачены? Зачем вам это? — не выдержал пленник.

— Вы не понимаете? Это же так просто! — старик вдруг остановился в гостиной возле небольшой картины в золоченой раме, на которой был изображен молодой человек эпохи Возрождения, вполоборота смотрящий на зрителя.

— Посмотрите, Малин, на этот шедевр. Глаза и легкая улыбка юноши сводят на нет все восторги перед «Джокондой». Именно такой, ускользающий от понимания облик напоминает мне о бесконечности. Я скоро уйду из этого мира, вы уйдете, думаю, несколько позже. Но кто-то другой будет стоять и вглядываться в лицо юноши, пытаясь понять его мысли, потаенный смысл улыбки и значение взгляда.

— Это же Рафаэль? — журналист остановился и сделал шаг к картине. — Тот самый бесценный и вроде бы безвозвратно утерянный «Портрет молодого человека»[74]? Правильно?

— Верно, друг мой. Только утерян он для других, а для меня обретен… А вы неплохо разбираетесь в исчезнувших произведениях, Макс.

— Да, уж. Учителя были хорошие, — сухо откликнулся тот, вспомнив о старине Бервике.

— Так вот, — продолжал Серджио, не обращая внимания на эмоции спутника, — я хочу дожить свои годы в спокойствии и умиротворении. И в последние часы жизни я буду смотреть не на моего любимого Босха, выворачивающего наружу кишечник нашей жизни, а на улыбку и взгляд этого рафаэлевского юноши. Я хочу тихо умереть, пытаясь понять его светлую тайну — а значит, уйти в бесконечность.

— Но при чем тут моя книга?

— Неужели не понятно? Как знаете меня вы, так меня не знает почти никто. Многие уверены, что я уже в могиле. Но кое-кто считает, к примеру, что тот же Вайс или Ларионов давно мертвы, а вот Новак или Морель пока еще живы и по-прежнему несут в себе тайны, смертельно опасные для многих. Они не идентифицируют меня как одно лицо. Никто из них… Но охота за мной, причем в разных моих ипостасях, не прекращается ни на секунду. И это не примитивная месть. Это страх разоблачения, ведь то, что знаю я, пожалуй, не знает никто на планете. Если я заговорю и расскажу все, что мне известно, то рухнет весь их такой тонкий и ненадежный мир. Так вот, друг мой, именно вы в своей книге раскроете ту часть тайн, которая обезопасит меня до конца дней.

— Каким же образом раскрытие ваших же страшных секретов может защитить вас — главного режиссера и исполнителя?

— Это же так просто! Все те, кто живет под страхом разоблачений и поэтому мечтает о моей гибели, будут сами разоблачены. И, соответственно, моя смерть станет им уже не нужна. У них останется одна-единственная проблема — спасти свою жизнь, свои миллиарды, любым способом раствориться, исчезнуть. Им будет не до меня.

— А поверят ли?

— Те, кто знают, услышав знакомые детали и подробности, которые расскажете вы, поверят. Поверят в то, что я вдруг заговорил и подтвердил свои слова аудиозаписями, документами, фактами. Сейчас этих людей осталось на планете, может быть, человек сорок-пятьдесят. Именно они все поймут и поверят. Для них, для этих нескольких десятков и должна быть написана ваша книга, которая станет самых громким разоблачением века.

А остальные двести-триста миллионов ваших будущих читателей наверняка будут в чем-то сомневаться, не верить, спорить. Но даже при этом возможном неверии они равно увидят в вас самого великого журналиста нашего времени и кинутся раскупать гигантские тиражи. Уотергейт покажется детской игрушкой. Вы понимаете?

— Понимаю. И вы считаете, что поиски прекратятся?

— Да, я перестану быть для них опасным, рассказав обо всем, что, по их мнению, я знал и в чем участвовал. Разумеется, это будет далеко не все. Но и того вполне достаточно для того, чтобы я перестал представлять смертельную опасность. Вы должны понимать, что после выхода вашей книги некоторым очень влиятельным людям, до сих пор делающим большую политику, придется уйти в отставку. А кому-то останется только побег или пуля в висок. Вам не страшно?

— Работа у меня такая, — улыбнулся Малин. — А как же спецслужбы, которые должны будут возбудить уголовные дела и начать расследования? Они ведь теперь будут знать, кого им искать!

— Не смешите меня, Макс. Они будут разоблачать в первую очередь вас, объявив фантазером и искателем дешевых сенсаций. Или, в крайнем случае, найдут труп какого-нибудь старичка и выдадут его за самого страшного преступника всех времен — то есть за меня. Вы готовы?

— Я долго шел к вам и слишком многое потерял на этой дороге. Поэтому назад пути для меня нет. И еще один немаловажный момент — ведь я все еще жив только благодаря будущей книге.

— Думаю, что так, — улыбнулся Серджио, — но хватит о грустном. Пойдемте дальше, я вам покажу свой информационный центр, чтобы вы убедились в уровне моего доверия.

Они вышли в длинный коридор, стеклянные стены которого открывали удивительную панораму тропического леса, за которым виднелся высокий забор и посверкивающие красными лучиками датчики движения. Коридор упирался в глухую металлическую стену, над которой глаз видеокамеры недружелюбно смотрел на пришедших. Алекс поднял левую руку и дотронулся до темного прямоугольника у самого окна, стена, оказавшись бронированной дверью, медленно разъехалась в стороны, и они вошли в большое помещение, разделенное офисными перегородками.

Откуда-то доносились равномерное гудение серверов, а может, и какой-то другой техники, и шум голосов. И вдруг монотонные звуки прервали мощные низкие аккорды «ZZ Top»[75]…

— У меня заканчивается время, я сейчас сойду с ума, — надрывался голос Билли Гиббонса, создавая фантастическую иллюзию нереальности самим фактом своего звучания на никому не ведомом острове посреди Индийского океана. На острове, где властвует темный гений последних столетий. Но музыка резко оборвалась — и в тишине прозвучал молодой, почти мальчишеский голос:

— Заткнитесь. Босс пришел.

В помещении в больших и удобных креслах за столами с множеством мониторов расположились шестеро молодых людей. Никто из них не выглядел старше двадцати пяти лет. Завидя входящих, они привстали со своих мест и вежливо поздоровались. Рыжеволосый дородный очкарик, первым заметивший входящих, подошел к ним, протянув руку для приветствия.

— Здравствуй, приятель. Знакомьтесь, Малин, — произнес Серджио, первым пожимая руку молодому человеку, — перед вами мой информационный центр и его руководитель, скрывающийся под библейским именем Исаак.

Этот юноша в свои двадцать три года стал, пожалуй, одним из величайших на нашей грешной планете хакеров, — тихо продолжил хозяин, когда его сотрудник скрылся за своей перегородкой. — Он русского происхождения, но в детстве его вывезли в Израиль, и уже к своему совершеннолетию Исаак умудрился взломать ряд правительственных серверов США. Потом вскрыл серверы российской банковской системы, а после пошерстил на многие миллионы швейцарские банки. И еще он из чисто спортивного хакерского интереса пару раз хорошо помог арабским террористам. И как результат — сейчас его разыскивают ФБР, ФСБ, Моссад и Интерпол. Азартен до безумия, но при этом труслив.

Остальные пятеро — лучшие специалисты, хакеры и программеры из США, Европы, Австралии, — гордо рассказывал Серджио, — и за каждым из них тянется длинный шлейф грехов перед тем или иным государством.

— А вы не боитесь, что они вас попросту когда-нибудь и где-нибудь предадут? — не смог промолчать его спутник. — Или продадут?

— Предавать и продавать меня им абсолютно бессмысленно. Мальчики здесь находятся в полной безопасности и в тепличных условиях. Они имеют все что душе угодно — фешенебельные апартаменты для проживания, общение или одиночество на выбор, роскошные напитки, легкие наркотики, девочек или мальчиков, по желанию. Но самое главное для них то, что они уже миллионеры. С каждым заключен контракт на пять лет, которые они проведут здесь в полной безопасности и комфорте, получая практически любые удовольствия и занимаясь любимой работой. Ежегодно на секретный счет каждого из них поступает по два миллиона долларов, которые в данный момент им не нужны. А значит, миллионы лежат в сохранности и благополучно растут. Но через пять лет эти юные гении, обучив своих сменщиков, будут отправлены на свободу тем же методом, как и вы. В любую страну мира. При этом они получают новые, совершенно чистые документы, подтвержденную историю якобы своей прошлой жизни и, если надо, то и пластическую операцию.

Согласитесь, — продолжал Серджио, — что это очень даже неплохо. Плюс еще и десять миллионов долларов, которые также окажутся у них совершенно легально — у кого-то в качестве наследства, у кого-то за уникальное изобретение или за что-то еще. А если кто-то из них пожелает, то ему будет предложена очень высокооплачиваемая работа в одной из легальных крупных компаний, где я являюсь теневым владельцем. Правда, они не будут знать, что так и остались в моей империи. Вот и подумайте, имеет ли смысл кому-то предавать или продавать меня? Так работают все, кто имеет непосредственный контакт со мной и находится в моем прямом подчинении.

Ну и еще один важный штрих — я располагаю реальными данными на всех своих работников, среди которых нет ангелов, и за каждым тянется длинный хвост преступлений. И не дай им бог даже подумать о предательстве или о лишних разговорах, как вся информация сразу же окажется у определенных спецслужб, которые будут несказанно счастливы найти очередного давно разыскиваемого преступника. Кто же откажется от рая ради ада? Но пойдемте дальше, покажу вам кое-что поинтересней.

Они шли по следующему коридору, на стенах которого висели картины художников двадцатого века. Макс едва успевал разглядывать полотна Кандинского, Пикассо, Дали. Те самые картины, которые на протяжении десятилетий исчезали из музеев и частных коллекций.

— Скажите, Серджио, а ведь при наличии на острове интернета вполне возможно связаться с внешним миром — или, наоборот, внешний мир сможет найти вас?

— Нет, друг мой. Любой входящий или исходящий сигнал идет через другие серверы, кодируется и лишь потом попадает к нам или исходит от нас. Мои маленькие гении создали уникальную, единственную в своем роде систему, даже простых аналогов которой нет нигде в мире. За обладание этой системой, которая включает полную защиту даже от спутникового наблюдения, заложили бы черту душу и Пентагон, и НАТО, и ЦРУ, и ФСБ, и арабские террористы. Но прошу вас в мою скромную библиотеку.

Поднявшись по широкой лестнице на второй этаж, Макс и Серджио в сопровождении молчаливого Алекса оказались у огромных дубовых дверей, которые, повинуясь чьей-то невидимой команде, плавно разъехались в стороны. Огромный двухуровневый зал, выложенный деревянными панелями и опоясанный балконом, на который вели несколько лестниц, был уставлен гигантскими шкафами с книгами. Десятки, нет, сотни тысяч томов располагались как просто на полках, так и за стеклянными дверцами.

Удивленное молчание Малина прервал голос хозяина:

— Во время интернета и электронных книг я собираю библиотеку. Я старый человек и люблю книги. Они должны быть бумажными. Они должны шуршать и пахнуть, как шуршат и пахнут только книги. В этом мире самый неповторимый запах только у денег и книг. Но деньги для меня — всего лишь ступени к исполнению желаний. А книги — это нечто большее, это одно из желаний. Посмотрите.

Журналист, никогда не видевший ничего подобного, медленно шел вдоль шкафов первого этажа. Серджио окликнул его, открыв одну из застекленных полок и вынимая какую-то объемную книгу:

— Обернитесь, молодой человек! Вам, имеющему русские корни, думаю, это будет интересно. Итак, в марте 1564 года в Москве вышла в свет первая датированная русская книга «Апостол», а точнее, «Деяния святых Апостолов» — настоящий шедевр типографского искусства. Это событие принято считать датой начала книгопечатания на Руси.

Простите за лекцию, но уникальные издания — это мое второе хобби. После живописи. «Апостол» был напечатан Иваном Федоровым и Петром Мстиславцем в первой государственной типографии в палатах на Никольской улице. Вот он! Считается, что сейчас в мире осталось 59 экземпляров. Но на самом деле их шестьдесят. Об этом знаем только мы с вами. Вот он — шестидесятый. И этот «Апостол» в гораздо лучшем состоянии, чем любой из прочих его собратьев. Хотите подержать в руках?

— Хочу, — кивнул Малин, бережно взяв в руки почти пятисотлетнее издание.

— Но отправимся далее, — продолжил Серджио, открывая соседний шкаф. Голубой бриллиант на его правой руке заискрился под яркими лампами. — Как известно, библиотека Гарвардского университета утверждает, что единственный в мире экземпляр «Азбуки» того же Ивана Федорова[76], напечатанный в 1574 году, хранится у них. Глупости! Перед вами второй экземпляр этой самой «Азбуки». Будьте любезны ознакомиться.

На втором этаже экскурсия продолжилась уже вдоль балкона. Владелец продемонстрировал Максу раритетный экземпляр «Гамлета», изданный еще при жизни Шекспира, в 1611 году, одно из ранних изданий «Божественной комедии» Данте, напечатанное в Брешии в 1487 году, первое издание «Канцон и триумфов» Франческо Петрарки, изумительно гравированный том рисунков Леонардо да Винчи XVIII века.

Малина, рассматривавшего уникальную библиотеку Серджио Сантаны — человека, по чьему плану совершались самые страшные преступления последнего столетия, не отпускал вопрос: как в этом высоком интеллигентном старике мирно сочетаются тонкая и нежная любовь к прекрасному и тысячи убитых людей — от рядовых работников «близнецов» до американского президента? Как этот коллекционер живописи и раритетных книг мог спланировать и осуществить самые грандиозные по своему преступному замыслу деяния?

Но стоило ему столкнуться взглядом с этим человеком, увидеть тлеющие желтые искры его глаз, как приходило понимание — такие люди, как хозяин острова, не укладываются ни в какие стандарты, они единичные экземпляры, рождающиеся на свет, наверное, один раз в несколько столетий. Воистину гении зла.

— Хотите, угадаю, о чем вы сейчас думаете? — прервал размышления Макса глубокий глуховатый голос Серджио. — Вы, Малин, сейчас размышляете о том, как я, человек интеллигентный и, вроде бы незлобный, любитель искусства и литературы, оказался тем самым, в вашем понимании, монстром, который организовал убийство Кеннеди, покушение на папу римского, уничтожение башен ВТБ и многое другое. Правда же?

— Да, — ответил Макс, стоя посередине библиотеки лицом к лицу с ее владельцем. Они находились совсем близко, напротив друг друга, глаза в глаза. — Вопрос вполне предсказуемый.

— Так вот, друг мой, я не убийца и не садист. Я не хотел и до сих пор не хочу убивать кого бы то ни было. Это бессмысленное и глупое занятие, в том случае, конечно, если цель — просто убить. Я всего лишь выполнял порученную мне очень сложную работу, получая за нее миллиарды долларов, так как являюсь, пожалуй, единственным специалистом в мире. А жизни людей в моем случае — это расходный материал, издержки бизнеса. Им просто не повезло. А может быть, они совершили какие-то фатальные ошибки — кто-то, став президентом или понтификом, повел себя не так, как ему стоило бы; кто-то просто находился в ненужное время в ненужном месте и стал жертвой; кто-то стал на пути к свершению моих замыслов или попытался помешать мне выполнить тот или иной заказ.

Поймите, — продолжал старик, не отводя взгляда от собеседника, — я никогда никому не причинил ни малейшего вреда по собственному желанию или из-за своей прихоти. Я — мирный собиратель произведений искусства и уникальных книг, но при этом хорошо выполняю свою работу, за которую мне платят. Причем, заметьте, платят те, с кем вы, возможно, дружелюбно здороваетесь или берете у них интервью. Если не вы, то ваши предшественники. А врагом человечества почему-то считаете меня. Я доходчиво объясняю, господин Малин?

— Вполне, господин Сантана, — улыбнулся Макс. — Он же Вайс, Морель, Ларионов и так далее.

— Что ж, мои имена вы хорошо выучили, — сухо усмехнулся Серджио. — Но предлагаю вам продолжить прогулку по моим скромным владениям.

— Погодите, я хочу знать, — возразил гость, оставаясь на месте, — вы женаты?

— Нет. Любовь — это, пожалуй, единственная роскошь, которую я себе уже много лет не могу позволить. Разумеется, женщины в моей жизни были, и немало, но только с целью удовлетворения определенных желаний. Ведь я такой же мужчина, как и вы, но намного старше.

— А вот так, чтобы по-настоящему?

— Еще раз повторю — я такой же человек, как и все вы. Да, была единственная и самая что ни на есть настоящая любовь. Но это случилось так давно… Уже лет сорок прошло.

— А кто она, Серджио? — не останавливался Малин. — Что с ней? Жива?

— Нет. Она умерла от рака совсем еще молодой. Ее звали Паола. Но хватит о личном, друг мой. Вы же здесь не за этим?

— Нет, не за этим. Спросил, чтобы понять вас.

— Пойдемте дальше. А завтра за обедом мы продолжим наше великое интервью, — улыбнулся одними губами хозяин. Глаза его по-прежнему оставались холодными колодцами с желтыми бликами. Хотя Максу показалось, что при упоминании имени любимой во взгляде его собеседника проскользнуло что-то совершенно необычное и похожее на потаенную печаль. Наверное, все-таки показалось…

Наутро Малина разбудила смуглая горничная, вкатившая в его комнату столик с красиво сервированным завтраком — яйца пашот, черная и красная икра, сыр, свежайший хлеб и многое другое, скрытое в хрустальных вазочках. Солнечный свет заливал комнату, умеренно охлажденную кондиционером, а за окном покачивались от легкого океанского бриза широкие пальмовые листья.

Макс, несмотря на вчерашний виски, которого он выпил немало за долгим ужином, чувствовал себя бодро, но где-то внутри напряженно звенел колокольчик непонятной тревоги — что принесет сегодняшний день этого необычного плена на острове самого опасного преступника планеты, принимавшего его с таким гостеприимством?

«Цели Серджио относительно понятны, — размышлял американец, поглощая бутерброд и запивая его великолепным черным кофе. — И с книгой понятно. Он хочет взорвать ситуацию, чтобы потом уже ни для кого не представлять опасности. Но логика у этого человека весьма странная. Зачем таким громким образом устаивать весьма сомнительную защиту? Похоже, что за всей историей с книгой и моим обещанным освобождением скрывается какая-то другая, более изощренная игра, которую я пока просчитать не могу. Ладно, буду ждать событий. Главное, что я жив и, похоже, скоро стану самым известным журналистом планеты. Если, конечно, останусь в живых.»

И тут он заметил квадратик белой бумаги, прижатый вазочкой с икрой. На небольшом листке было написано от руки красивым и четким почерком:

«Дорогой Макс! Господин Серджио ждет Вас в своей столовой к 2 часам пополудни на обед, после которого он готов продолжить Ваше большое интервью. Я зайду за Вами. Буду рад видеть. С уважением, Алекс.»

— Хм, какая вежливость! — прошептал Малин, крутя в руках записку. — Интересно, хозяин и его, как я понимаю, первый помощник Алекс разрабатывают свои смертельные планы и убивают с такой же вежливостью? Хорошо, будем с нетерпением ждать обеда. Думаю, что настала пора задавать Серджио самые главные вопросы и требовать доказательства — документы, фото и так далее. В конце концов, я же не художественное произведение пишу, а расследование, претендующее на звание бестселлера всех времен и народов.

Пока солнце не докатилось до зенита, Макс сидел за ноутбуком, пытаясь выстроить цепочки событий и формулируя вопросы к хозяину этих мест. А ровно без пяти минут два в дверь постучали0 и в комнату зашел Алекс — улыбающийся, загоревший, в светлом хлопковом костюме.

— Приветствую, Макс! Вы готовы снова насладиться искусством наших поваров? Хозяин ждет нас.

Малин выключил компьютер, они вышли в галерею и двинулись в направлении столовой. Той самой столовой, стену которой украшал «Сад земных наслаждений» Иеронима Босха.

К окончанию великолепного обеда, когда после североитальянских трюфелей и канадских лобстеров темнокожие официанты в белых костюмах расставили на столе сладости, кофе, сигары и разлили в бокалы столетний коньяк, Серджио чуть отодвинул свое кресло и наконец-то прервал светскую беседу о вкусной еде и редком алкоголе.

— Ну-с, друг мой, — обратился он к гостю. — Продолжим нашу беседу обо мне. Я готов ответить на любые ваши вопросы, а потом Алекс предоставит вам некоторые вещественные доказательства, которые я счел необходимым предать огласке. Прошу вас.

Макс сделал глоток коньяка, затянулся пятисотдолларовой кубинской сигарой «Cohiba Behike» и задал свой первый вопрос:

— Кто такой выпускник Йеля и самый юный участник вашингтонской адвокатской конторы Луис Сантана, 1933 года рождения?

— Этим человеком когда-то был я, — тихо и монотонно ответил Серджио.

— А каким образом он пришел в мир глобальных преступлений?

— Ну тогда слушайте длинную историю, — отозвался собеседник, рассматривая блики света в бокале вина. — Можете ничего не запоминать — наш разговор фиксируется, и вы получите файлы со всеми записями. Почти со всеми.

Итак, я родился в 33 году прошлого века от адской смеси: дед по отцу — мексиканский наркобарон Пабло Сантана, бабушка по матери — итальянская еврейка Лейла Бернабе. В 1928-м дед, легализовав капиталы, перевез семейство в Штаты. И уже там в 1932 году мой отец, начинающий адвокат Кристобаль Сантана, женился на американке Элизабет Морган, а через год родился я — Луис Кристобаль Сантана. Господи, как же давно это было… Луис Кристобаль Сантана! Даже непривычно так себя называть.

В 1950-м я действительно поступил на юридический факультет в Йельском университете, так как денег в семье было предостаточно. И в этом же году случилась неприятная история.

Как я уже потом выяснил, мой дед Пабло Сантана в свои шестьдесят с лишним лет продолжал работать с мексиканской мафией по транспортировке наркотиков в Штаты, а мой дорогой папаша трудился так называемым адвокатом мафии. Но тогда, в пятидесятых, я жил как будто в вакууме, считая, что все происходит так, как и должно происходить — роскошная вилла на побережье, оплата обучения в Лиге плюща, новый «Плимут», девочки, травка и так далее.

А в декабре все вместе, дед с бабкой и отец с мамой, ехали в наше загородное поместье в Джорджтауне. Все как обычно: наш лимузин и авто с охраной. И уже на подъезде к воротам раздался взрыв, лимузин выкинуло на встречную полосу, тут же появились два больших «кадиллака», откуда выскочили несколько человек в масках и из автоматов покрошили тех, кто оставался в живых. Один из охранников деда выжил и потом дал показания. Коллеги разобрались с коллегами, — улыбнулся Серджио и продолжал тихим голосом.

— Так юный Луис Сантана оказался сиротой. Деньги? Увы, нет. Как оказалось, никаких финансовых активов не осталось, а точнее, я не смог их найти, все было надежно спрятано. Только роскошный загородный дом, который я, вступив в наследство, успешно продал — и этих денег мне хватило на учебу и начало первых дел. Представляете, Макс, сначала я имел очень многое, а потом оказалось, что ничего нет. Но именно тогда я понял, что все можно купить, ведь главное — не сами деньги, а понимание способов их получения. И это, пожалуй, главное мое понимание того времени.

— С чего все началось? Первое преступление? — оборвал воспоминания хозяина журналист.

— С того, что я вложил все, что у меня было, в создание самого себя. Для начала зарегистрировал юридическую контору «Йодль, Маркос и Сантана». Как вы уже, наверное, выяснили из старых СМИ, никаких Йодля и Маркоса там и в помине не было. Я купил документы у двух бывших юристов, которые уже ничем не занимались, кроме поиска денег на тяжелые наркотики, от которых один из них умер, а второй оказался в сумасшедшем доме. Потом пришлось вложить все оставшиеся средства в продвижение имиджа практически несуществующего агентства.

В прессе о нас начали писать как об очень серьезной адвокатской структуре, занимающейся большими делами, а вскоре все сдвинулось с мертвой точки. Тогда, в отсутствие интернета, люди, в том числе и высокопоставленные, были очень доверчивыми и охотно верили газетам и журналам. А те, так же, как и сейчас, очень любили деньги. Наличными, в белых конвертах.

Я нанял целую команду талантливых, но бедных молодых юристов, которые вскоре от моей конторы уже участвовали в больших процессах, в том числе и на стороне государства. Основное направление — финансы. Очень хорошие финансы. Так, мы вели дела нескольких крупнейших компаний, которые работали с правительством США и получали первое финансирование на строительство Суэцкого канала в Египте. Это был 55 год.

Мне настолько доверяли руководители этих компаний, что я в конце концов получил доступ к деньгам, которые шли через них на египетскую стройку. А когда в следующем году разразился Суэцкий кризис и правительство США прекратило финансирование, я успел буквально в последний час перевести оставшиеся 25 миллионов долларов, предназначенные Суэцу, на свою компанию в Швейцарии. И исчез.

Рассказчик замолчал и, поднеся к губам бокал с вином, замер, смотря на триптих Босха, который во время обеда был открыт официантами. Прошла минута-другая и Макс, не выдержав паузы, задал вопрос:

— По официальной версии, вы находились в розыске, а 9 ноября 1957 года погибли над Тихим океаном в самолете «Небесный романс» с регистрационным номером N90944, летевшем из Сан-Франциско в Гонолулу. Тот самый загадочный рейс № 7, пропавший посередине маршрута, чьи обломки были найдены через пять дней в 940 милях к северо-востоку от Гонолулу. Как вы остались в живых и какое имеете отношение к катастрофе?

— Друг мой, как же глубоко вы копали! Я готов взять вас на работу в качестве аналитика за пять миллионов долларов в год. Чистыми, — продолжил беседу Серджио, оторвавшись от созерцания шедевра великого Иеронима. — Шучу. Но если серьезно, то никакого отношения к этой катастрофе я не имею. Дело в том, что здесь сработала совершенно банальная и не раз испытанная методика, благо тогда еще не все было компьютеризировано. Я купил билет, зарегистрировался и прошел на посадку в «Небесный романс», а потом заявил стюардессе, что забыл в офисе важные документы и полечу позже. Вышел из самолета, помахал ему ручкой и улетел следующим рейсом. Но уже под другой фамилией.

И знаете, когда я узнал про гибель «Небесного романса», я понял, что Бог улыбается мне и хранит в любой ситуации. Мое главное прикрытие — это сам Господь Бог, и между нами нет никого. Полная свобода. Только я и Он. Если не считать 25 миллионов долларов, а в 1957 году это была действительно гигантская сумма. Что же было потом?

— Что?

— А после была Канада, где я благополучно превратился в состоятельного юриста Тома Уокера, на имя которого и была легализована основная часть денег. Дом в Монреале, квартира в Париже… Именно тогда, осенью 57 года, я и начал создавать свою Организацию, специализировавшуюся на тайном выполнении любых, самых невероятных и, как казалось, невыполнимых заказов, поступавших от любых людей и структур, включая даже государства. Со временем спектр услуг увеличился — отмывание огромных денег, международные финансовые аферы, сложные схемы, заказные убийства, где заказчиками и жертвами были крупные бизнесмены, большие политики с мировыми именами, грозные мафиози и многие другие.

Принцип работы Организации очень прост, можно сказать, даже примитивен. Организация — это я, а все остальные — обычные талантливые наемники. Все они — великие юристы, финансисты, психологи, авантюристы, убийцы, чьей главной любовью являлись деньги. Из них 99 процентов и не подозревали о моем существовании. Мое очередное новое имя знали человек пятнадцать-двадцать, а в лицо — и того меньше. Но каждый из моих людей контролировал только свой, узкий участок работы и выполнял ее хорошо. Поймите, Малин, главное в моем деле — не жадничать и делиться, что я делал и делаю до сих пор. Все были замазаны кровью и очень большими деньгами. Мне порой приходилось выплачивать исполнителям разных уровней до 80 процентов от общей стоимости заказа. И это при том условии, что заказ в моей Организации стоил очень дорого.

Никогда не надо жадничать, дружище. Никогда! Почему ни одна мафия мира, даже работающая с государством, не смогла ни на дюйм приблизиться к моему уровню? А потому, что они старались получить побольше, а исполнителям заплатить поменьше. Дайте людям больше, чем они даже могут мечтать, и они сделают для вас даже самое невозможное, сотворят чудеса. Разумеется, в вашу пользу. Это основное. Но есть и еще правила, которые никогда не нарушаются: никто не должен знать про всю операцию, лишь про небольшую часть. Общую картинку вижу только я один. Также все находятся в полном неведении обо мне и моих нескольких приближенных, работают только через цепочку посредников, которых зачастую приходится впоследствии уничтожать. Но это издержки…

— Вы убили Кеннеди? — вновь прервал монолог хозяина Макс.

— Нет. Его убила женщина по имени Мэри, стрелявшая с другой стороны, с холма. Ее выстрел прозвучал синхронно с пальбой этого идиота Освальда. А я всего лишь организовал всю цепочку событий, оплатил и сам проконтролировал исполнение. Кстати, я всегда лично проверяю результат по крупным заказам, и именно эта привычка и помогла вам вычислить меня по фотографиям.

— Она жива? Мэри жива?

— Увы, нет. Через несколько часов ее тело было обнаружено в далласском парке Сэм-Хьюстон, а рядом валялся шприц. Дело списали в архив как передозировку очередной наркоманки, к гибели Кеннеди отношения, разумеется, не имевшей. Хорошая девушка, и снайпер великий… Такая молодая — и уже вдова… Она была обречена изначально. Такой серьезный след я оставить не мог.

Малин выдохнул и перешел в новую атаку:

— Кто вам заказал президента Кеннеди?

— Это был мой первый заказ на таком уровне, и пришел он в августе 1963 года. Со мной работал посредник — бывший высокопоставленный офицер ЦРУ, но мы с ним не знали друг друга лично, связь осуществляли через телефоны-автоматы, разбросанные по всей стране. Точнее, даже так: я знал, кто он, его звали Самюэль Гарднер, но он не знал, кто я и где я нахожусь. Те, кто отправляли заказы через Гарднера, понимали мои возможности и еще задолго до Кеннеди не раз просили меня о помощи, очень щедро оплачивая ее. Речь шла о миллионах долларов.

Я люблю быть всегда на шаг впереди, поэтому осторожно выяснил некоторые подробности о возможных заказчиках убийства Кеннеди. По моему предположению, подкрепленному некоторыми фактами, которые после нашей беседы вам вручит мой помощник, нити тянутся к ближайшему окружению вице-президента Линдона Джонсона. Как вы помните, он принял президентскую присягу сразу же, прямо в салоне самолета. Торопился очень.

А финансирование заказа на Кеннеди осуществляли крупнейшие производители вооружения, преследуя свои цели, которые потом и осуществил Джонсон, начав в 1965 году полномасштабное вторжение во Вьетнам. Деньги потекли рекой[77]. Кстати, я не уверен, что убийство Кеннеди санкционировал лично вице-президент Джонсон, которого вполне могли использовать втемную. А впоследствии он, будучи неглупым человеком, постарался, наверное, просто не замечать очень многие факты.

— Так вы, насколько я понял, тоже имели самое прямое отношение к военным поставкам во время вьетнамской войны? Но уже под фамилией Вайс?

— Да, Макс, это так. Моими условиями для выполнения заказа на Кеннеди был гонорар в 30 миллионов долларов и доступ моего человека к финансированию и поставкам оружия, обмундирования, продуктов и прочих необходимых американским войскам вещей во Вьетнаме. Заказчики свои обещания выполнили, и я превратился из умершего Тома Уокера в Мартина Вайса, который и заработал многие миллионы на поставках.

— Как я выяснил, и Вайс тоже благополучно исчез? — проявил осведомленность Малин. — Я же не ошибся, Серджио?

— Вы и тут правы. Удивительно, что вы это знаете. Наверное, чутье меня не подвело, поэтому я и выбрал вас для написания моей биографии, — мрачно улыбнулся старик. — Да, Мартин Вайс официально погиб, находясь в составе военной делегации, прибывшей во Вьетнам для участия в расширенном заседании Комитета начальников штабов под руководством командующего тамошними американскими войсками генерала Уэстморленда[78]. Вайс пропал без вести и, наверное, погиб от рук кровавых вьетконговцев. Так я еще раз сменил имя и все лишнее, став уже миллиардером и продолжая находиться во главе своей организации.

Макс, затянувшись сигарой, пристально смотрел на рассказчика, пытаясь осознать объем интеллекта, знаний и опыта этого страшного человека, направившего свою гениальность в самое черное русло. То, что Серджио гениален, не вызывало у него ни малейшего сомнения — продумывать до самых мелких деталей глобальные преступления, изменившие мир, осуществлять любые свои планы, управлять действиями тысяч людей, оставаясь при этом в столь желаемой безвестности. Ни разу не промахнуться и спокойно дожить до девятого десятка лет. А если бы Серджио, тогда еще Луис Сантана, выбрал себе другой жизненный путь, то, возможно, возглавил бы крупнейшую корпорацию или стал президентом Соединенных Штатов.

После двухчасового разговора об убийстве Кеннеди Малин решил плавно перейти к выяснению причин покушения на римского папу, которое организовал его собеседник, но уже под именем Поля Мореля.

— Ответьте мне на один-единственный вопрос, пожалуйста. Теперь речь пойдет о покушении на главу Католической церкви. Я беседовал со многими людьми о Поле Мореле — от главы китайских «триад» в Лондоне до русских авантюристов и итальянской мафии. Все, что они мне рассказали о вас, тогда еще Мореле, — это правда? И куда делись деньги, которые аферисты должны были получить?

— Я в курсе всех ваших бесед. Или почти всех, — откинувшись в кресле, негромко отозвался собеседник. — Без их информации вы бы не вышли на меня, и это продиктовано обычной логикой. Да, они обладают некоей информацией, которую сообщили вам, и эта информация совершенно реальна. Да, я организовал многомиллиардное отмывание денег через Банк Ватикана для итальянцев и китайцев и управлял четкой работой всей этой простой и гениальной, на мой взгляд, схемы. Но когда папа пожелал проверить свой банк, то начались большие неприятности — и я решил слегка припугнуть понтифика. Однако религиозный фанатик Агджа, которым исподволь управляли мои люди, отчасти нарушил планы, серьезно ранив Иоанна Павла II. Потом пришлось зачищать хвосты, отправив руками «Коза Ностры» на тот свет главу банка «Амброзиано» Кальви. А когда итальянцы с китайцами, перепугавшись из-за покушения на папу, потребовали назад свои деньги, Поль Морель просто исчез. Раз и навсегда. Правда, став богаче еще на полмиллиарда долларов. Не возвращать же такие деньги туповатым китайским и итальянским бандитам.

А то, что вам, как я предполагаю, рассказали и Большой китайский Брат Линг Ван, и русский мафиози Семен Левин, и босс «Коза Ностры» дон Доменико Радоре — по большей части правда. Некоторые детали и документы вам позже вручит Алекс.

— Хорошо, с покушением на папу почти все понятно, — продолжил Малин. — А какое вы имеете отношение к гибели небоскребов-«близнецов» в Нью-Йорке? К трагедии «девять-одиннадцать»?

— Да, я уничтожил все три здания, — даже не задумываясь ответил Серджио. — Вы, конечно же, понимаете, что не лично. Я самолетом управлять не умею. Уничтожение произошло по разработанному мной плану, выполнение которого организовал тоже я. Моя организация выполнила этот уникальный, единственный в своем роде заказ, сделав меня богаче еще не несколько миллиардов. Ну и, конечно же, моральное удовлетворение возможностями собственного разума, сумевшего осуществить акцию и позволившего мне остаться в живых. Да еще и с миллиардами.

Поймите, друг мой, еще раз повторю, я — не убийца. Я выполняю свою работу, используя собственный уникальный мозг. И то, что погибли люди, так они просто оказались в плохое время в плохом месте. Все было предрешено — судьба, значит, у них такая. Я не испытывал неприязни ни к кому из них и даже уверен — среди погибших было очень много хороших людей, но от предначертанного свыше сбежать никому не дано. В тот день, 11 сентября 2001 года, их злым роком стал я. Не более…

— Подождите, прошу вас! — вновь перебил собеседника Макс. — А как же вы смогли организовать захват самолетов? И вообще, как возможно управлять действиями религиозных фанатиков, разрушивших небоскребы?

— Успокойтесь, дружище — улыбнулся Серджио, держа в руках незажженную сигару. — Во-первых, самолеты не разрушали здания ВТЦ, так как это невозможно в принципе. Изначально «Близнецы» были рассчитаны и построены так, что помимо ветровой нагрузки могли выдержать и лобовой удар «Боинга-707», крупнейшего в те годы пассажирского авиалайнера. Сама структура небоскребов напоминала частую сетку от комаров, а самолет — как карандаш, который эту сетку протыкает и не оказывает влияния на ее остальные части. Такова была конструкторская идея, и все проверки подтвердили ее правоту[79].

— Это невозможно! Здания рухнули от пожаров, вызванных ударами самолетов!

— Еще как возможно. Вспомните о том, что в 1975 году в северной башне ВТЦ на 11-м этаже произошел пожар, в результате которого 65 % этажа выгорело полностью, а огонь распространился вниз до 9-го этажа и вверх до 16-го. Горело три часа, причем с гораздо большей интенсивностью, чем 11 сентября 2001 года, но при этом невредимыми остались не только центральный каркас, внутри которого пожар главным образом и распространялся, но и все межэтажные перекрытия[80]. А? Как вам?

— Объясните, как же тогда разрушились «близнецы»?

— Здания были заранее начинены термейтом, имеющим при горении гигантскую температуру, которую никак не может выдать обычный пожар. Ведь даже балки оплавились, а они не могут плавиться при простом возгорании. Самолеты террористов были лишь сигналом для срабатывания взрывных устройств и имитации последующей причины гибели небоскребов.

Малин закрыл лицо руками:

— Господи! Неужели убитый Маршалл был полностью прав?!

— Абсолютно прав! Именно поэтому его и убили, спихнув вину на каких-то там грабителей. И вспомните, тогдашний мэр Нью-Йорка Рудольф Джулиани запретил всю видео- и фотосъемку в районе эпицентра, а все расследование было моментально засекречено. И еще интересный для вас момент: почти восемьдесят процентов стальных обломков очень быстро вывезли без каких-либо анализов.

— А куда эти обломки делись?

— Были проданы. Так, насколько мне известно, китайская корпорация «Shanghai Baosteel Group» приобрела пятьдесят тысяч тонн стали из развалов «близнецов» в виде лома по цене 120 долларов за тонну. Кроме того, тысячи тонн стали отправили на переработку в Индию.

— Но ведь террористы были! Это же доказано! — как-то уже совсем вяло побормотал журналист.

— Были, были. Успокойтесь. Четырнадцать человек. Я лично отбирал их из ста тридцати желающих, изучая досье каждого. Эти идиоты всерьез верили, что, врезаясь в небоскребы, они во славу Аллаха уничтожают врагов ислама. Плюс семья каждого из них получила по миллиону долларов. А это немало. Их вербовали мои люди и отслеживали все дальнейшие действия. Моим клиентам нужно было красивое уничтожение небоскребов исламскими террористами, якобы действующими от имени Усамы бин Ладена, и вытекающие из этого последствия, о которых все знают.

— А кто был клиентом?

— Со мной работал некий Джеймс. Разумеется, это псевдоним, и общались мы с ним только с помощью уличных телефонных аппаратов. Но запись одного его телефонного разговора со мной оказалась в якобы исчезнувшем архиве Маршалла, который, как я понимаю, теперь имеется в вашем распоряжении.

— Да. Архив Маршалла у меня. Кто же такой Джеймс?

— Лично я предполагаю, что он представлял определенную группу людей в самом высшем политическом истеблишменте США. Чего они хотели? Все просто: эта группа желала, во-первых, развязать себе руки принятием «Патриотического акта»[81]; во-вторых, оправдать и усилить действия американцев на Ближнем Востоке. А в-третьих, заработать огромные, просто немыслимые деньги за счет махинаций с заранее скупленными пут-опционами обвалившихся впоследствии акций крупнейших компаний.

— Насколько я понимаю, вы руководили действиями всех четырех групп террористов?

— Нет. Только трех групп, — Серджио встретил недоуменный взгляд Макса и улыбнулся. — Первые два самолета врезались в «близнецов» и выполнили свое предназначение, а вот с третьим самолетом произошла неувязочка. Фанатики, вероятно, обкурились или перенервничали и решили изменить мой план. Вместо атаки на третий небоскреб «ВТЦ-7», который также был заранее начинен термейтом, эти идиоты решили самостоятельно сокрушить здание Пентагона и направили самолет на его западное крыло. Совершенно бессмысленно погибли 65 человек на борту и еще 125 в самом здании Пентагона. А ведь у этого рейса был такой счастливый номер — две семерки. Жаль…

— Но как же получилось, что третий небоскреб «ВТЦ-7» сам разрушился? — удивился гость. — По официальным данным, разрушение произошло в 17.20 в результате серии взрывов газа и последовавшего пожара.

— Малин, я счастливый человек. Сначала я решил, что выполнил заказ лишь на две трети — и это была катастрофа для моего самолюбия. Но «Семерка» просто сдетонировала от случайного пожара, возникшего в результате падения двух первых зданий. Заложенный термейт сработал, и заказ был выполнен на сто процентов. Везение, мой друг. Лично меня до сих пор радует и то, что не было жертв. В моем основном плане, как ни печально, они предполагались.

— Погодите! А как же четвертый самолет с бортовым номером N591UA, захваченный террористам? Тот, что летел на Белый дом, но упал в 240 километрах от Вашингтона, в Пенсильвании?

— А вот этого, мой друг, я не знаю и к этому самолету никакого отношения не имею, — сухо рассмеялся Серджио. — Незадолго до начала акции, рано утром я связался с представителем заказчика, который вдруг заявил, что полностью разрушать здания не надо, мол, хозяин передумал. И они решили устроить просто парочку авиакатастроф, разнеся несколько этажей в небоскребах. Обделались, простите за выражение. Но я им разъяснил, что здания заряжены под завязку, а птички уже вылетели — и ничего изменить нельзя. Кстати, запись этого разговора, как я понял, у вас имеется благодаря архиву Маршалла.

Так вот, я не уверен на сто процентов, но предполагаю следующее: захват четвертого самолета организовал кто-то другой, но заказчик был тот же. Думаю, они в последнюю минуту решили еще и попугать лично президента, утверждая, что погибший в Пенсильвании рейс предназначался якобы для Белого дома, но не долетел 240 километров, попав в авиакатастрофу… Устал я уже. Давайте отдохнем, а за ужином продолжим?

— Один, последний вопрос, прошу. Вас тогда звали…

— Меня тогда звали Эриком Новаком, и ему впоследствии очень не повезло. Представляете, он напился и сгорел при пожаре в мотеле «Сильвер старз», что в ста километрах от Нью-Йорка.

К восьми часам вечера Малин успел погулять по великолепному парку, разбитому вокруг двадцатиметрового бассейна и огороженному высоким забором. Потом он попытался вздремнуть в шезлонге, но перегруженный новой информацией мозг отказывался переходить в режим сна — и его владелец направился в свою комнату, где упал на кровать и, уставившись в потолок, в очередной раз попытался систематизировать полученную информацию. Теперь мозаика складывалась полностью. Через пару минут журналист задремал. Ему снилась Джия, живая и улыбающаяся, они весь вечер гуляли по Центральному парку Нью- Йорка. Макс что-то оживленно рассказывал спутнице, а она смеялась, отбрасывая назад длинные черные волосы.

Ровно в восемь часов раздался стук в дверь, и на пороге появился Алекс с ноутбуком в руках.

— Простите, Макс, что разбудил. Но мне надо передать вам информацию, которую обещал хозяин.

— Ничего. Заходите. Я слегка задремал, — Малин встал с кровати, отгоняя остатки сладкого сна. — А меня скоро уже будут депортировать неведомо куда?

— Не знаю. Серджио еще не поставил меня в известность о своих окончательных планах. Но вполне вероятно, что ваше освобождение может произойти даже завтра. Присаживайтесь за стол, я вам покажу то, что находится здесь — на этой очень объемной флеш-карте, которую вы возьмете с собой. Здесь два экземпляра на всякий случай.

Алекс открыл ноутбук и подключил к нему небольшой электронный носитель.

— А наш вечерний разговор? — поинтересовался гость. — Он будет записан дополнительно?

— Нет. Ничего принципиально нового для вас этим вечером вы уже не узнаете. А все документы и история, изложенная лично хозяином, есть на носителях. Смотрите.

Макс склонился над экраном и увидел большое количество папок, которые назывались «9/11», «Россия», «МВФ», «Кеннеди», «Понтифик и «Амброзиано», «Связи», «Банковские платежи», «Дополнительные аудиозаписи», «Прослушки», «Взломы», «Малин», «Коза Ностра», «Триады», «Вьетнам», «Беседы. Аудио» и другие, обозначенные различными комбинациями цифр.

— Итак, Малин, код доступа к носителям простой — «Серджио», — начал Алекс, усаживаясь за стол рядом с журналистом и открывая папки одну за другой. — Здесь все достаточно понятно — и во всем вы сами сумеете разобраться. В папках имеются показания самого хозяина по каждой из историй, платежные документы, свидетельствующие о переводе денег, аудиозаписи некоторых переговоров с пояснениями, кто есть кто, и еще много разных подробностей по этим делам. В том числе фотографии, копии переписок, бесед и схемы движения денег.

Но, разумеется, финансовые потоки вы сможете проследить только до того момента, когда она перенаправлялись уже непосредственно к нам. Тут цепочки обрываются, и их никак не восстановить даже с помощью спецслужб — концы полностью обрублены, и никакие попытки никак не приведут к Серджио. Кроме того, все финансы уже давно в других местах, которые найти абсолютно невозможно. Не забывайте, что господин Серджио владеет огромным количеством легальных компаний, концернов, производств, недвижимостью, и к ним никогда не подберетесь ни вы, ни ФБР. Заранее говорю вам, что это нереально. Так что изучайте, переслушивайте комментарии и показания хозяина — и пишите книгу.

А сейчас мы идем ужинать, — продолжил Алекс, закрывая ноутбук и вручая собеседнику два абсолютно одинаковых флеш-накопителя, — Не потеряйте. В них все, включая вашу свободу и даже жизнь.

И снова они прошли по длинному коридору удивительных картин Возрождения, направляясь в столовую.

Серджио, одетый в белую рубашку, ворот которой прикрывал шелковый шейный платок, и в вылинявшие добела джинсы, высокий и подтянутый, стоял у огромного окна, всматриваясь в последние лучи исчезающего солнца, которое уже почти провалилось за горизонт. Тонкая сигара дымилась в его правой руке.

— Ну наконец-то! Молодые люди, прошу к столу! — старик повернулся к входящим. — Давайте перекусим и закончим основную часть нашей познавательной беседы. Я предполагаю, что у господина Малина еще остались вопросы, а у меня, скорее всего, имеются на них ответы. Документы у вас, друг мой?

— Да, ваш помощник мне все передал. Только я еще не разобрался в них.

— О простите, я задал глупый и пустой вопрос. Алекс — моя правая рука, моя тень, и если я велел ему передать вам документы в определенное время, то именно в эту минуту они будут у вас. Прости, Алекс. А разобраться во всех деталях, Макс, у вас еще есть время. По моим подсчетам, где-то месяца три.

— Вы планируете держать меня здесь еще четверть года? — иронично поднял бровь Малин, усаживаясь за стол напротив Хозяина. Алекс сел справа.

— Да что вы! Простите, но, честно говоря, столь длительное время вы мне здесь совершенно не нужны, — расхохотался Серджио. — Мне уже далеко за восемьдесят, и надо успеть еще очень много сделать, а беседы с вами хотя и приятное времяпровождение, но все же отнимают мое время. А оно бесценно. Особенно сейчас. Вино? Виски? Коньяк?

Пока официанты расставляли на столе закуски и разливали напитки, все трое молчали. Каждый думал о своем. Макс смотрел на хозяина и размышлял о том, что мог бы одним движением столового ножа закончить жизненный путь самого большого преступника столетия. И тем самым отомстить за сделанное и остановить новые планы, которые наверняка уже зреют в голове старика. Но увы, увы… Браслет на ноге — явно не имитация, а самый, что ни на есть настоящий, охрана вокруг, один Алекс чего стоит — напоминает пантеру, приготовившуюся к прыжку. Глаза тоже странные: жесткие, с желтизной, как и у самого Серджио. Нет, лечь замертво рядом с умирающим негодяем явно не входило в планы Малина. Тем более книга, которая уже постепенно складывалась в голове, была нужнее миру, чем смерть ее героя, который все равно через два-три-пять лет умрет от старости. Не вечный же он?

— Ну что, друг мой, — начал разговор Серджио, приканчивая очередную устрицу и запивая ее белым вином, — продолжим? Какие еще есть вопросы?

— Скажите, а как вы оказались в России в 1998 году?

— Тогда я был крупным бизнесменом и посредником Игорем Ларионовым, который совершенно неожиданно появился в Москве, прибыв из прибалтийских краев. Меня пригласил в дело и, по сути, внедрил в высшие московские круги тогдашний российский замминистра финансов, который впоследствии превратился в испуганную куклу, управляемую мной.

Страна была в глубоком кризисе, и вместо того, чтобы что-то принципиально менять в управлении экономикой, руководители предпочитали просто заимствовать миллиарды долларов у Международного валютного фонда, Европейского банка. Они занимали у кого угодно, лишь бы давали. Разумеется, большую часть денег расхищали коррумпированные чиновники. Воровали с фантазией, начиная от хитроумных комбинаций по приватизации и игр в ГКО[82] и заканчивая отмыванием и последующей легализацией. Мимо такого, как вы понимаете, я равнодушно пройти не смог.

— А тот самый якобы исчезнувший транш МВФ в 4,7 миллиарда, датируемый августом 98-го?

— Так я и организовал его получение. Конечно, при помощи россиян. Но самые первые договоренности с Международным валютным фондом осуществил я, пообещав американцам весьма существенный откат в миллиард долларов. Уже тогда было понятно, что даже этот гигантский транш не спасет Россию от дефолта. Зачем же его бессмысленно бросать в топку? Потом в США поехала российская делегация — якобы договариваться о том, что я уже давно решил. Миллиарды, пройдя через банк ныне покойного Эдмонда Сафры, благополучно растворились, а я стал богаче еще на полтора миллиарда.

— Банкир Сафра умер с вашей помощью?

— Макс, хватит притворяться идиотом! — усмехнулся Серджио. — Вы же отлично знаете, что именно я организовал пожар в его резиденции, а дверь в ванную комнату, где он прятался со своей медсестрой, оказалась заблокированной. Недалеким охранником, который и сделал основную часть работы, было так легко манипулировать. Деньги, тщеславие и страх — вот самые главные слабые места всего человечества. Надо только научиться нажимать на эти три заветные кнопки. Нажимать вовремя и с нужной силой, избегая недобора или перебора, и тогда все получится. А если имеются еще и хорошие мозги, то успех гарантирован.

— Скажите, а в тех документах, которые мне передал Алекс, имеются финансовые детали по краже кредита МВФ? По Сафре?

— Я знаю, что Семен Левин вам передал ряд документов по этому делу, включая финансовые проводки и прочие подробности. Не удивляйтесь. Весь ваш архив нами уже проверен, и то, что мы нашли, могло прийти только от него.

— Левин умрет? — тихо спросил гость.

— Разумеется, умрет, — сухо бросил хозяин дома. — Но тогда, когда совсем состарится и подхватит какую-нибудь болячку. Если вы имеете в виду мое вмешательство в его жизнь, так это мне не интересно. Я отлично знаю, где он обитает в Великобритании, но Семен невольно сработал на меня, снабдив вас рассказом и документами по российской истории с украденным траншем МВФ. Я бы их сам вам отдал сейчас. Так что пусть живет. А я вам передал дублирующие документы и дополнил их некоторыми фактами, которых у Левина не было. Так что у вас теперь полная картина, за исключением конечной точки, куда в финале ушли мои полтора миллиарда долларов. Этого узнать не сможет никто. Исключено полностью. А сейчас переходим к другим вопросам.

Малин, чтобы собраться с мыслями, сделал вид, что наслаждается бокалом «Шато Шеваль Блан» 1947 года, хотя вина не любил. И даже цена бутылки в 130 тысяч долларов не вызывала у него никаких особых вкусовых восторгов. Через пару минут он решился задать самый главный вопрос:

— А когда вы меня отпустите? Как я попаду обратно?

— Не переживайте. Завтра вы отбудете с острова таким же путем, как и прибыли: легкий укол — и наша команда транспортирует вас, парализованного слабоумного инвалида. Сначала на вертолете, потом на моем самолете, а затем еще несколькими регулярными рейсами. Это абсолютно безболезненно и безвредно, вы же помните. Через двое суток вы будете на месте, и вместе с вами прибудут все ваши носители информации — ноутбук, флеш-карты и так далее. Спокойно пишите книгу, не переживайте ни о чем.

— Серджио! — Макс неожиданно даже для себя заговорил громко, почти крича. — А куда меня доставят? И как я буду писать книгу, когда за мной охотятся американские и, наверное, уже европейские спецслужбы?

— Во-первых, никто уже за вами не охотится. Я снял атаку. Доверенные люди, работающие на меня через многих посредников, убедили всех заинтересованных лиц в том, что вы давным-давно забросили идею раскопать подробности теракта «9\11» и спокойно шляетесь по Европе в поисках приключений. А во-вторых, вы будете доставлены в Италию, на остров Искья, где находится вполне комфортабельная вилла, принадлежащая одной из моих компаний. Там у вас будет все, что нужно для написания книги: деньги, прислуга, полный покой, солнце и море. На три месяца вилла полностью ваша. Хватит времени?

— Думаю, что да. А документы? Кем я теперь буду?

— Вы будете самим собой. Учитывая, что вас теперь уже никто не ищет, вам не о чем беспокоиться. Я вас уже нашел. А спецслужбам вы не интересны до тех пор, пока они не пронюхают о содержании будущей книги. И поэтому я вас прошу: во время пребывания в Италии не пользуйтесь кредитными картами и не заходить на свои ресурсы в интернете, то есть не оставляйте следов в паутине. Вы получите небольшую сумму наличных денег, которых вам должно хватить на безбедную жизнь в течение трех месяцев. Ваш паспорт, и прочие документы вы обнаружите в своей сумке, оказавшись на солнечной Искье. Там же будет и все остальное… Кстати, Алекс, а как называется вилла на Искье?

— Очень красивое название, — тут же отозвался молчаливый молодой человек, — вилла «Сasa delle rose» — «Дом Роз». Весьма романтично и очень подходит для творчества.

— Да, уж, — скептически заметил Малин, — особенно если учесть тему моей книги. Сплошные розы.

— Послушайте, Макс, — после короткой паузы заговорил старик, голос его был тихим и глухим, — я делаю на вас очень большую ставку и надеюсь, что вы, получив уникальную возможность стать журналистом номер один всех времен и народов, меня не подведете. Мне необходимо, чтобы вы полностью сосредоточились на будущей книге и создал самую большую мировую сенсацию с момента появления на свет профессии журналиста.

— Я это понял, Серджио, — гость откинулся на спинку кресла и посмотрел в лицо собеседнику. — У меня еще два вопроса. Во-первых, вы планируете цензурировать мою будущую книгу? И, во-вторых, каким способом она будет издана, ведь это бомба для многих очень могущественных лиц из разных стран? Миллионы людей хотят знать о том, что я напишу, но несколько сотен человек свято верят в то, что все эти истории похоронены навсегда. Как быть?

— Не смешите меня! Какая цензура? Вы свободный журналист, обладающий уникальной, единственной в своем роде информацией. Как сочтете нужным, так и напишите. Главное, ничего не пропустите. Весь мой контроль заключается в том, что Алекс будет с вами на связи — и по окончании ваших трудов вы пришлете готовый текст на указанную им электронную почту. И все. Это же ответ и на ваш второй вопрос.

Вам ничего не нужно будет делать по изданию книги. К вам приедет мой человек, который все организует: контракты, перевод на основные языки мира, издание супербестселлера по всей планете, рекламу и потом ваше торжественное явление обществу. Вам останется лишь собирать лавры — от Пулитцеровской премии до многомиллионных авторских гонораров.

— Все так просто? — закуривая, улыбнулся Макс.

— Для вас да, мой друг. Все самое сложное вы уже совершили. И еще хочу вам сказать на прощание, — Серджио встал из-за стола и сделал несколько шагов навстречу поднявшемуся собеседнику, — я не убивал вашу подругу Джию Шень. Ее смерть — случайность, она стала жертвой наших профессий — вашей и моей. А сейчас прощайте. Нет, до свидания. Мне что-то подсказывает, что мы еще увидимся.

Хозяин пожал руку Малину и направился ко второй двери, расположенной в другом конце столовой, рядом с триптихом Босха. На пороге он обернулся, внимательно посмотрел гостю в глаза и нажал кнопку на пульте. Шторы, закрывающие картину, медленно разъехались в стороны — и «Сад земных наслаждений» великого Иеронима Босха открыл свои три створки прямо напротив Макса. Дверь за стариком захлопнулась, автоматически щелкнув замком, и в помещении остались только молодые люди.

— Пойдемте, Макс. Я провожу вас в комнату. Завтра будет тяжелый день.

Оказавшись в своем временном пристанище, журналист налил себе виски и долго еще стоял у окна, смотря на подсвеченные прожекторами пальмы и слушая шум невидимого океана. Мысли выстраивались в очередь, набегая одна на другую, смешиваясь и потом возвращаясь снова.

«Господи, все происходящее похоже на сон, глубокий и страшный. Но я сам выбрал этот путь — и должен его пройти. Хотя сейчас уже ничего от меня не зависит, и я несусь по течению, пожелав себе именно такое течение — опасное и сильное, с которым теперь связан на всю оставшуюся жизнь. Сколько тайн и кошмаров мне предстоит поведать миру, готов ли я на этот шаг? А впрочем, дурацкий вопрос… Джия, Джия, девочка моя, как же я скучаю по тебе…»

Самолет плавно развернулся и пошел на посадку. Внизу скатывался с холмов к искрящемуся осеннему морю и бурлил под солнечными лучами Неаполь. И когда колеса коснулись взлетной полосы аэропорта Каподикино, Макс Малин открыл глаза, медленно повернул голову в одну, в другую сторону и осторожно пошевелил рукой, а потом обеими ногами. В данный момент тело его слушалось. В голове был легкий туман, немного давило в висках.

Путешественник смутно помнил свои недавние ощущения, когда перед перелетами его несколько раз на руках пересаживали из инвалидного кресла в самолетное. А еще раньше он как во сне видел себя в зеркалах двух или трех аэропортов — распластавшегося в кресле-каталке, с парализованными ногами, с руками, которые изредка и судорожно дергались, а во рту невозможно было сдержать слюну, и она капала на грудь. Кто-то идущий сзади бережно вытирал ему рот и нос платком и громким мужским голосом беспрерывно говорил: «Успокойся. Успокойся, братик. Ничего страшного. Сейчас сядем в самолет и полетим домой, к маме и папе. Они о тебе будут заботиться».

Щурясь от солнца, бьющего в иллюминатор и крутящего пылинки в лучах, Малин, чье кресло располагалось у прохода, осторожно повернул голову к соседям, сидящим слева от него. Высокий седой мужчина лет сорока в сером костюме пристально смотрел на Макса, а его рука сжимала кисть красивой брюнетки, расположившейся в соседнем кресле у окна. Убедившись, что попутчик пришел в себя, сосед тихо заговорил почему-то по-русски:

— Малин, молча слушайте меня. Вы почти парализованы, причем с детства, сейчас вам привезут кресло-каталку, и я помогу вам пересесть. Я понимаю, что вы уже пришли в себя, но постарайтесь изображать из себя инвалида до выхода из аэропорта. Так будет безопасней. Я ваш двоюродный брат Том, а это моя жена Джессика, и мы привезли вас отдохнуть на острова. Согласно документам мы все из Америки.

— А почему вы говорите на русском? — с трудом разлепил губы Макс. — У вас плохой русский язык. Акцент очень сильно чувствуется. И ошибки…

— Какой есть, — обиженно пробурчал Том. — Дело в том, что так нас точно никто здесь не поймет. Значит мы выходим из аэропорта — и там я вас передаю встречающему, который отвезет вас на остров Искья и поселит в установленном месте. Он вроде бы мажордом или дворецкий и будет жить там же, помогая и обслуживая вас. Из местных… Итальянец. Наше дело — передать вас и вашу сумку с рук на руки.

— Как его зовут?

— Микеле. Не уверен, что так его звали с рождения, — улыбнулся Том, — но сейчас его имя Микеле Бенцони.

Вскоре старший стюард объявил по громкой связи о том, что первым самолет покинет инвалид на каталке и сопровождающие, потом пассажиры бизнес-класса, а уже после выходят все остальные.

Совместными усилиями стюардесса и Том пересадили Малина в инвалидное кресло и вывезли из самолета на специальный подъемник. Через полчаса «родственники» уже катили его, сжимавшего в руках сумку, к выходу из неапольского аэропорта, в теплый осенний воздух Южной Италии. Навстречу к ним через толпу говорливых таксистов шел, раскинув руки для объятия, невысокий плотный брюнет лет сорока пяти, его лысина блестела от пота:

— Макс! Том! Джессика! Я рад вас видеть в Неаполе! Разрешите представиться, я — Микеле Бенцони. Спасибо, что привезли моего гостя.

Он тут же перехватил инициативу и сам покатил кресло, не прекращая болтать на вполне приличном английском:

— Макс, мы сейчас едем в порт, на яхту, которая теперь будет в вашем распоряжении. А через час уже будем на Искье. Вам вилла очень понравится — там тихо и комфортно. А ваши родственники, если сейчас пойдут на регистрацию, то успеют на рейс до Нью-Йорка с пересадкой в Париже.

— Мы проводим вас до машины, — перебил итальянца Том, — а потом вернемся в аэропорт. У нас еще два часа до вылета.

Странная группа двинулась к парковке. Во главе шествовал полный лысый человек, толкающий перед собой инвалидное кресло, а чуть позади следовала сумрачная молчаливая пара. К ним навстречу медленно выкатился и остановился черный минивэн «Мерседес» с тонированными стеклами, дверь автоматически открылась. За рулем сидел молодой кучерявый итальянец.

Прощание с Томом и Джессикой было коротким: пожав друг другу руки и пожелав счастливого пути, они расстались, чтобы больше никогда не встретиться. Уже в машине Макс, устав изображать инвалида, наконец-то удобно устроился в роскошном кожаном кресле и, вытянув ноги, обратился к новому знакомцу:

— Скажите, сеньор Бенцони, а вы кто? И на кого работаете?

— Во-первых, мистер Малин, я для вас просто Микеле — помощник по всем вопросам, — развернувшись к спутнику, ответил тот — А во-вторых, я работаю на того, кто приезжает на виллу «Сasa delle rose» в качестве гостя. Я полностью в вашем распоряжении. Кстати, здесь, в Неаполе и на Искье, у меня большие возможности, которые позволят удовлетворить любые ваши требования и пожелания. Если же вас интересует, кто мне платит, то отвечу: мне платит компания «Main Oasis LLC», в чьей собственности находится наша вилла и чьи гости иногда приезжают на Искью.

— Спасибо, Микеле. И меня тоже называйте просто Макс. Хорошо?

— Договорились, мистер Малин. Простите… Макс.

Через сорок минут минивэн, миновав шумную Piazza del Municipio[83] и мрачный Анжуйский замок, остановился у въезда в порт, где суетились обвешанные фотоаппаратами вездесущие китайцы, готовясь к посадке на гигантский круизный лайнер «Costa Smeralda», громадой нависавший над длинным рядом причалов. Приехавшие выгрузились из машины, итальянец попытался помочь Максу нести спортивную сумку, но тот не выпустил ее из рук. Господи, как же хорошо было шагать по асфальту после долгих часов в инвалидном кресле! Ноги приятно пружинили, отталкиваясь от ровной поверхности, топча тени от мачт небольших катеров и яхт, выстроившихся вдоль причалов.

— А вот и наша красавица «Colomba», — радостно сообщил Микеле, подходя к трапу большой, удивляющей своим изяществом яхте — двадцатиметровой двухпалубной модели «Princess 64»[84].

— По-английски это значит «голубка», — продолжал тараторить итальянец, — и вы, Макс, ее оцените по достоинству. Проходите на борт. «Голубка» теперь в любое время в вашем полном распоряжении.

Как только мужчины поднялись на борт, команда тут же отшвартовалась, яхта, лавируя между другими судами, выбралась из порта и, гордо задрав, нос двинулась к Искье. До острова было всего ничего — двадцать миль, или час ходу.

Когда осеннее солнце начало свое ежедневное падение за горизонт, «Colomba» причалила к пирсу Искьи. Пассажиры, сойдя на залитую солнечными лучами асфальтированную набережную, уселись в ожидавший их спортивный «Бентли Континенталь», и Микеле ловко вырулил между плотно стоявшими у берега автомобилями. Попетляв полчаса по узеньким улочкам вдоль домов, увитых красными и лиловыми цветами бугенвиллии, он притормозил у больших ворот, за которыми виднелись густые оливы и лимонные деревья, и нажал на кнопку пульта. Створки медленно разъехались в стороны, и автомобиль, прошуршав по зеленой аллее, над которой деревья смыкались, создавая свод туннеля, остановился у трехэтажного здания из светлого камня, окруженного кустами пряно пахнущих роз. Над большой входной дверью располагалась монументальная бронзовая табличка с надписью «Сasa delle rose».

Дом Максу понравился с первого взгляда. Огромная гостиная с камином и уютными дивана ми, деревянные панели на стенах, лестница, ведущая на внутренний балкон, опоясывающий комнату по всему периметру, большое окно во всю стену, а за ним — зелено-серебристое море. Микеле провел гостя на второй этаж и показал его комнаты — небольшую спальню с балконом и примыкающий к ней кабинет-библиотеку. Во всех помещениях старинной виллы чувствовалась атмосфера уюта и ухоженности, что никак не вязалось с тем, что дом использовался в качестве отеля для важных гостей.

— Господин Малин, весь дом в вашем распоряжении. Номер Wi-Fi на столе в кабинете, там же сотовый телефон с местной сим-картой, оформленной на несуществующее лицо, и ваш новый компьютер. Мой телефонный номер в записной книжке. По утрам приходит Габриэла, для своих Габи, она убирается и готовит любую еду на ваш выбор, а свободное время проводит внизу, в комнате для прислуги. Кстати, она местная уроженка и изумительно готовит кролика по-искитански. Рекомендую.

Я обычно занимаюсь охраной дома, садом — продолжал итальянец, — и готов выполнить любые ваши просьбы и пожелания. Живу здесь, на территории виллы, в небольшом доме, расположенном в саду. Вы увидите его, если пожелаете прогуляться по парку. Наша территория полностью закрыта для посторонних глаз. Тут только вы, я и Габи.

— Спасибо, Микеле. Я понял.

— Работайте, отдыхайте. Если захотите куда-то съездить, то машина в гараже, яхта также в вашем распоряжении. Только, прошу вас, ставьте меня в известность, так как я отвечаю за вашу безопасность. Ах да, чуть не забыл, в верхнем ящике стола для вас приготовлены десять тысяч евро, там же банковская карточка «Виза» на предъявителя с лимитом в тридцать тысяч евро. Это вам на расходы от руководства компании.

— Неплохо, — улыбнулся Макс. — Похоже, я попал в рай — роскошная яхта, прекрасная вилла, большие деньги на любые расходы. А еще и кролик по-искитански, которого готовит загадочная Габи.

— У меня есть указание обеспечить вас всем необходимым, предоставив вам возможность спокойно работать в самых комфортных условиях. Как мне сообщили, вы пишете книгу о благотворительной деятельности компании «Main Oasis LLC».

— Вам все правильно рассказали, Микеле, — гость не смог скрыть иронию. — Именно об этом и будет моя будущая книга.

— Тогда не стану вам мешать, господин Малин. Устраиваетесь — и удачи вам.

Макс, оставшись один, еще раз оглядел кабинет, пытаясь понять, где скрыты камеры наблюдения. Не найдя ничего подозрительного, он включил мобильный телефон, лежавший на столе, и открыл записную книжку, в которой обнаружил только три телефонных номера. Два с кодом Италии — «Микеле» и «Габриела», а один номер с бельгийским кодом 494, подписанный именем «Алекс». И как только Малин включил телефон, с бельгийского номера пришло сообщение в Ватсап:

«Дорогой Макс, я рад приветствовать вас на Искье. Знаю, что перелеты вы перенесли хорошо, и надеюсь, что теперь, в комфорте и спокойствии, вы займетесь книгой. Это мой временный номер, предназначенный только для связи с вами. Обращайтесь по всем вопросам, пожеланиям и проблемам в любое время. Когда вы закончите свою работу, я сообщу, на какой адрес отправить ваш шедевр. Наш общий знакомый передает вам привет и наилучшие пожелания. С уважением, Алекс».

Журналист кратко ответил: «Спасибо. Все нормально. Начинаю работать над книгой» и устроился в кресле у окна, любуясь на Арагонский замок, вздыбившийся на скале, уходящей в предзакатное море, прямо напротив виллы.

— Какая-то мистика получается, — размышлял он, — я нахожусь на роскошной вилле, принадлежащей преступнику, пользуюсь его яхтой, машиной, деньгами, меня обслуживает его прислуга. И все это делается только с одной целью — создать мне идеальные условия для написания книги, разоблачающей этого самого человека. Совсем не складывается… Но понимание ситуации придет со временем, а пока исходим из реальности: я жив и здоров, уникальный материал для бестселлера имеется, условия для работы тоже. Остается засесть за книгу. Без вариантов. А там разберемся.

Макс открыл ноутбук и прильнул к ленте новостей. Господи, как же давно он не сидел так расслабленно у монитора, пробегая по совсем недавним событиям в мире и формируя в голове общую картинку происходящего! Как же он по этиму соскучился. И на общем спокойном фоне новостей о курсах валют и международных переговорах на высшем уровне Малина ударил словно током броский заголовок в «Гардиан»:

«Этой ночью в предместье Лондона обнаружен мертвым русский мафиози Левин».

И портрет улыбающегося Семена. А рядом фотография полицейских, столпившихся вокруг тела, лежащего на полу хорошо знакомого журналисту кабинета. Он раскрыл ссылку и углубился в чтение:

«Ранним утром в своем особняке на юге Большого Лондона обнаружено тело 70-летнего русского мафиози Семена Левина. Он был убит вчера вечером тремя выстрелами, один из которых — контрольный в голову. Левин переехал из России двадцать лет назад, в 1999 году, и жил отшельником в роскошном особняке, окруженном старинным садом. Его состояние, по некоторым данным, составляло почти полмиллиарда долларов. В свое время британские власти подозревали Левина в связях с русской мафией и легализации похищенных в России денег. Однако доказать ничего не смогли, и последние годы у британских ведомств к нему не было никаких претензий. По информации наших источников, в доме найдены несколько паспортов: российский, французский и кипрский с фотографией убитого, но с иными фамилиями. А также крупная сумма наличных денег. Тот же источник в полиции сообщает о том, что на протяжении последних двадцати лет Левин никуда не выезжал и ни разу не пересекал границы Великобритании. Вполне возможно, что он прятался от своих бывших подельников из русской мафии, так как обладал нежелательной для них информацией. По основной версии, именно это и послужило причиной убийства Семена Левина».

Максу вспомнилась улыбающаяся круглая физиономия Левина, множество морщинок, сбегавшихся вокруг прищуренных глаз, легкая картавость и речь скороговоркой. Почему же так? Почему столько смертей за такое короткое время? Информатор Чарльз, продавший ему архив Маршалла в Вашингтоне, Рене Дюшан, который так помог им с Джией в Париже, скупщик краденых картин Люка Лавальери в Риме. А теперь — один из основных источников информации Семен Левин.

Хорошо, что остались все аудиозаписи разговоров с Семеном и его документы. Хотя… Хотя, размышлял Малин, его вполне мог устранить Серджио, чтобы я смог безопасно все изложить в книге. Возможно, старик опасался, что Левина начнут искать — и, найдя, заставят рассказать те тайны, которые не открыли мне ни сам Семен, ни впоследствии Серджио. Но тогда на очереди и китаец Линг Ван, и итальянец дон Доменико Радоре?

Он встал и, расхаживая по комнате, набрал телефонный номер Алекса. После первого же гудка трубку сняли:

— Здравствуйте, Макс, — голос собеседника, казалось, звучал совсем рядом. — Чем обязан? Что-то случилось?

— Послушайте, я прочитал сейчас новость о смерти Семена Левина. Зачем? Неужели ради того, чтобы я мог спокойно писать книгу, вы зачищаете источники, оставляя только аудиозаписи и документы? Вы боитесь того, что этих людей потом найдут…

— Прекратите истерику, Малин. Я так и знал… Слава Богу, что линия шифрованная. Слушайте внимательно…

— Да, простите за эмоции, — собравшись, ответил Макс, — но это уже перебор… Хорошо, я слушаю вас.

— Никто из наших людей не получал команды ликвидировать Левина. Но давайте по-честному: мы просто раскрыли его возможное местонахождение тем, кто его очень разыскивал. Оказали любезность, так сказать. Поймите, Семен знал очень многое, а вам он рассказал далеко не все. И если бы после выхода вашей книги его бы нашли, пытали, а вы догадываетесь, как умеют это делать спецслужбы, то Левин наверняка бы заговорил. А вот этого нам совсем не надо.

— И что теперь? Теперь умрут и Линг Ван, и Доменико Радоре?

— Ах, да, простите. Вы, оказывается, не в курсе. Старик Ван умер от инсульта через два дня после вашей встречи с ним, а дон Доменико погиб на прошлой неделе в автокатастрофе. Так что в своей книге можете смело рассказывать о беседах с этими людьми, называть имена и места ваших встреч, не опасаясь создать им проблемы. У вас ведь каждый разговор записан и все задокументировано. Правильно?

— Правильно, Алекс, — тихо согласился Малин. — Только вот совсем не правильно то, что вы делаете. Гибель этих людей ложится на мою совесть, ведь это я их нашел. Они мне давали информацию — и получается, что я же их и приговорил к смерти.

— Вы здесь ни при чем. Этих людей убило их прошлое. Ведь погибли не честный врач или безгрешный школьный учитель. Ушли из жизни преступники, на чьих руках кровь многих людей. Они сами выбрали свой путь и понимали, чем рано или поздно этот путь закончится.

— Но Серджио и вы, Алекс, такие же, только в еще большем масштабе. Почему вы решаете, кому жить, а кому умирать?

— Вы сами ответили на свой вопрос — масштаб другой. Именно поэтому мой босс и вправе решать так, как считает нужным. Он умнее, сильнее, талантливее.

— Я понял, — у Макса от злости свело челюсть. — Я все понял. Спасибо за пояснения. Прощайте.

— До свиданья, господин Малин.

До глубокой темноты, когда из открытого окна уже слышался только гул моря, журналист мерил шагами кабинет, понимая, что в данной ситуации у него нет выбора. Ему никуда не деться — он слишком много знает и обладает, пожалуй, самой взрывоопасной информацией на планете. Если не появится книга и не разойдется по всему земному шару, то его жизнь не будет стоить ни цента. На него объявят охоту все — от Серджио и его врагов, до спецслужб десятка стран. Всем понадобится имеющаяся у Малина информация, а сам он нужен будет только молчащим, а значит, мертвым. И если так все и случится, то впустую погибла и Джия, и все остальные. Нет! Черт подери! Книга должна быть написана и издана в любом случае…

Пришло три месяца с того дня, как Макс оказался на Искье. Декабрьский остров к вечеру уже кутался в густые туманы, а по ночам почти ежедневно срывался ливень, но днем солнечные лучи по-прежнему пронзали легкие облака и отражались в слегка поседевшем море.

Малин каждое утро просыпался ровно в восемь, затем следовала часовая пробежка вдоль почти отвесного берега, а потом душ и плотный завтрак, который готовила Габи, с девяти утра шумевшая посудой на огромной кухне, где и накрывался стол. Габи, Габриэла… Она произвела впечатление на гостя сразу же, как только появилась на вилле: черноволосая, смуглая, невысокого роста, лет двадцати пяти, с миндалевидными глазами, обрамленными черными как смола ресницами. Говорливая и экспансивная, она очень понравилась Максу, и в минуты отдыха он с удовольствием беседовал с девушкой обо всем — о жизни на острове, о проблемах с работой и даже о ее отношениях с молодым человеком по имени Амадео, который не торопился делать ей предложение руки и сердца.

После завтрака журналист поднимался в кабинет и погружался в работу над книгой, которая к декабрю была почти уже готова. Оставались лишь последняя редактура и вычитывание всяческих технических погрешностей и неточностей. Рождалось большое, сложное расследование длинной преступной жизни Серджио-Ларионова-Сантаны-Новака-Вайса-Мореля и тех, кто на определенном отрезке жизни оказались в неумолимом потоке его планов и действий.

С каждой главой, изобиловавшей копиями документов, расшифровками аудиозаписей, фотографиями, Макс все отчетливей понимал гигантский масштаб деятельности Серджио. Это была целая эпоха — преступная эпоха, длящаяся от начала шестидесятых годов прошлого века до настоящего времени. Ни один преступник, мафиози, коррумпированный диктатор последних столетий даже близко не мог сравниться с героем его книги по размаху и масштабу деяний, звучавших эхом по всей планете. Так планировать и настолько детально выполнять свои планы не мог никто, кроме него. Десятки миллиардов долларов, коррупция первых лиц в правительствах разных стран, неуемная алчность, бешеная жажда власти, подлейшие трусость и равнодушие к жизням других — это были инструменты Серджио, злого гения эпохи, родившегося в 1933 году и нареченного именем Луис Кристобаль Сантана.

Малин целыми днями разбирался в документах, платежах, расшифровывал аудиозаписи, сличал фотографии, выуживал из интернета подробности, на которые мало кто раньше обращал внимание. Но сейчас, когда Максу стало многое известно, эти подробности заиграли совершенно иными красками. Все становилось на свои места, и то, что еще недавно было неразрешимой загадкой, постепенно превращалось в недостающее звено именно тех цепочек событий, о которых уже знал автор. Сколько же тайн будет раскрыто миру, на сколько вопросов появятся ответы.

И вот в понедельник, 9 декабря, когда покрасневшее к вечеру солнце торопливо проваливалось за морской горизонт, книга «Гений зла» была закончена. Малин, дочитав страницу и внеся последние исправления, нажал «сохранить» и закрыл файл. На него, устало откинувшегося на спинку кресла, навалилось непривычное опустошение; напряженная работа последних трех месяцев, казалось, как вампир, оставила от него лишь оболочку, отобрав всю внутреннюю энергию. Но ожидало еще последнее дело, связанное с книгой, — надо отправить ее первому читателю, который и был главным действующим лицом.

Господи, как же не хотелось Максу отправлять Серджио рукопись. Он ходил кругами по кабинету, потом долго стоял у окна, барабаня пальцами по стеклу, за которым падали тонкие струйки дождя, не давая ни малейшей возможности увидеть море. Малин понимал, что без выполнения последнего пункта договора, его книга, скорее всего, никогда не увидит своих читателей. Да что там книга! Если не отправить копию рукописи, то сама жизнь автора перестанет представлять даже ту минимальную ценность, которую она имеет сейчас. Он просто исчезнет. Растворится в небытие. И никто его не будет искать — известный журналист пропадет без вести, путешествуя по Италии. Придется отправлять.

Бенцони на вилле появлялся редко, в основном по вечерам, днем он занимался садом, доставкой продуктов и какими-то своими загадочными делами, порой исчезая на целый день. Но сегодня он неожиданно явился с утра и, постучавшись, зашел на кухню, где Макс завтракал в компании Габриэлы.

— Добрый день, мистер Малин, — итальянец пожал гостю руку, кивнул Габи и устроился за столом напротив, — мне передали, что руководство очень довольно вашей работой, которая благополучно завершилась.

— Вот это да, — усмехнулся тот, — Микеле, вы, наверное, самый информированный человек на острове.

— Хотелось бы. Но я всего лишь передаточное звено — и сообщаю вам то, что сказали мне, — Бенцони кивнул на телефон, лежащий на столе. — Я сейчас еду в Неаполь встречать одного очень важного человека, который прибудет на встречу с вами. К обеду мы уже будем на вилле.

— А кто он? Я его знаю? — спросил Малин, представляя себе визит Алекса или даже самого Серджио.

— Не уверен, что вы его встречали. Я тоже с ним не знаком, — Микеле заглянул в телефонные сообщения. — Его зовут Генри Остин, он юрист или адвокат. Я в этом особо не разбираюсь, но приедет этот человек по поручению высшего руководства компании. Опять-таки, подробностей не знаю. Мне велено его встретить в аэропорту, привезти к вам и убедиться в том, что вы с ним беседуете. А когда закончите, то мне надо доставить Остина в аэропорт, где его будет ждать самолет. И все, я снова в вашем распоряжении.

— Спасибо, дружище, я понял. Угощайтесь. Запеканка из баклажанов от Габриэлы сегодня просто удивительная.

Собеседник хитро посмотрел сначала на девушку, а потом на Макса — и, ничего не ответив, пододвинул к себе тарелку с ароматно пахнущей запеканкой. Конечно, Малин понял хитрецу во взгляде итальянца — уже второй месяц он чувствовал повышенное внимание красавицы Габи, она всегда ждала его к завтраку, обеду или ужину, усаживалась напротив и ловила каждое слово гостя. Расспрашивала про личную жизнь, явно обрадовавшись его случайной фразе про одиночество, и наивно рассказывала о своем расставании с местным хулиганом Амадео.

Красота Габриэлы завораживала, ее непосредственность в чувствах и словах привлекала, но Макс почти физически ощущал невозможность сделать даже малейший шаг к сближению. Образ Джии по-прежнему стоял перед ним, не оставляя свободного пространства для любой другой женщины. Даже такой, как Габи. Да и сейчас, когда Малин отчетливо осознавал смертельную опасность приближающегося финала, никак нельзя было впутывать эту итальянскую девочку в собственный круговорот событий.

К трем часам он, прогулявшись по набережной в компании молчаливой Габриэлы, вернулся на виллу и устроился в кабинете с чашкой крепкого кофе. А через полчаса в дверь постучали — и в комнату вошли Микеле и высокий, полный и абсолютно лысый мужчина лет пятидесяти в строгом костюме. Осмотрев кабинет маленькими пронзительными глазками и остановив взгляд на его хозяине, гость протянул ему руку и высоким, слегка вибрирующим голосом представился:

— Добрый день, господин Малин. Я — Генри Остин, адвокат, юрист, — вошедший повернулся к Бенцони и внимательно посмотрел на него, итальянец сразу же вышел из кабинета и тихо закрыл за собой дверь. — Меня к вам направил один человек, который выполнял поручение иных людей, в чьем доме вы не так давно были в гостях. Я не знаю, о ком конкретно идет речь, но такая сложная формулировка, как мне объяснили, послужит для вас паролем, позволяющим мне доверять.

— Я знаю, о ком идет речь, господин Остин, — Макс сделал шаг навстречу. — Здравствуйте. Располагайтесь. Чай, кофе, виски?

— Спасибо. Обычной холодной воды, пожалуйста.

— Чем обязан? — поинтересовался журналист, наливая гостю воды. — В принципе, я уже догадываюсь, но хотел бы услышать ответ от вас.

Генри Остин медленно поместил свое гигантское, напоминающее тушу моржа тело в кожаное кресло напротив и залпом осушил стакан.

— Я прочитал вашу книгу, она взрывоопасна и гениальна. Это бомба, которой еще не было за все время существования журналистики. Расклад такой — вы свое дело уже сделали, теперь все остальное закончу я и мои люди.

— Не понял вас.

— Мы с вами подпишем контракт, согласно которому вы передаете все права на издание вашей книги «Гений зла» моему бюро «Остин, Коэн и партнеры». В контракт войдут права на перевод на испанский, немецкий, итальянский, китайский и русский языки, права на реализацию в книжных сетях по всему миру, а также права на получение дивидендов от продаж.

— А не слишком ли круто вы хотите вступить во все права, Остин? — перебил собеседника автор. — Я рисковал жизнью, а теперь должен все отдать вам?

— Не торопитесь, мистер Малин. Мы получаем права только на перевод, печать первых тиражей по миру, это где-то несколько миллионов экземпляров на старте, и на их распространение по книжным сетям с последующей реализацией и получением денег. А теперь о том, что получаете вы.

— Вот это уже интересно.

— Сразу же после подписания контракта и официальной передачи мне текста «Гения зла» с копиями документов, которые упоминаются в книге, вы получаете авторский гонорар в размере десяти миллионов долларов. Абсолютно легальные деньги поступят на ваш банковский счет. И это только за первую реализацию, — Остин поудобнее устроился в кресле и налил себе еще воды. — Мы также полностью берем на себя гигантскую рекламную кампанию по всем континентам, ведь речь-то идет о суперсенсации, открывающей всему миру тайны убийства Кеннеди, теракта «9/11», покушения на римского папу и так далее. Кроме того, мы обеспечиваем публикации во всех основных мировых средствах массовой информации, взрываем интернет и привлекаем сотни экспертов. А самое главное, гарантируем вам, Малин, триумфальное и теперь уже безопасное возвращение в США в качестве величайшего журналиста современности и все последующие мероприятия — от массовых пресс-конференций и громких пресс-туров до Пулитцеровской и даже, чем черт не шутит, Нобелевской премий.

Белоснежным платком адвокат вытер со лба капельки пота и продолжал:

— На этом наши функции заканчиваются. Хотя нет… Вас наверняка пожелают подробно допросить ФБР, АНБ, а также итальянские, российские и другие спецслужбы. Защиту будут обеспечивать наши лучшие юристы, которые на этот период превратятся в вашу тень. Устраивает?

— Пока да, — Макс уже даже и не скрывал своего удивления размахом планов Остина. — А что еще остается мне как автору?

— О, вам остается многое. За вами права на дальнейшие переиздания «Гения зла» любым тиражом и в любой стране. Только одно условие — никаких авторских изменений в уже написанный текст вы вносить не сможете. Ни сокращений, ни дополнений. Также за вами остаются права на кинофильмы и телесериалы по вашей книге. Вам нравятся условия?

— Вполне приемлемые, — Малин наконец-то решился задать вопрос, который тревожил его с первого дня работы над книгой. — Но «Гений зла» действительно взрывоопасный проект, и очень много влиятельных людей из разных стран мира, узнав о книге, моментально пожелают, чтобы она никогда не была издана, а я бы отправился на тот свет. Честно говоря, за последние полгода я уже устал прятаться и рисковать жизнью. Как вы представляете себе издание книги по всему миру и одновременно мою безопасность?

— Мы с вами, конечно, понимаем, что вы окажетесь в полной безопасности лишь тогда, когда книга будет опубликована и распространена везде, включая интернет. Тогда ваша смерть будет не только никому не нужна, но и для многих даже опасна, — Остин снова прильнул к стакану с водой. — Мы переводим на все языки и печатаем огромный тираж «Гения зла» втайне, нигде не отсвечивая; без какой-либо шумихи заключаем контракты на реализацию книги и доставляем весь гигантский тираж в торговые сети. Никакой рекламы. Полная тишина. Такие возможности у нас имеются.

С учетом определенного бардака и несогласованности в спецслужбах никто в содержание книги подробно вникать не будет. Тем более, европейские книготорговцы не будут знать об издании в США, Канаде и Латинской Америке, а американцы будут не в курсе изданий в Европе, России или Китае.

И только через несколько дней, когда «Гений зла» расположится на полках в каждом книжном магазине, мы дадим сенсационные заголовки в крупнейших изданиях. Как в печатных, так и в сетевых вариантах. Мы заполоним интернет и все средства массовой информации — «Тайна убийства Кеннеди раскрыта!», «Человек, который взорвал «близнецов» 11 сентября!», «Убийца Кеннеди организовал покушение и на Римского Папу», «Самое громкое в мире журналистское расследование Макса Малина перевернуло мир!» — и так далее. А потом, когда книга окажется в руках у миллионов читателей, вывесим текст «Гения зла» в интернете, включая фотографии, аудиозаписи и так далее. Да и читатели сами распространят нужную нам информацию о самой громкой книге столетия. И вот тогда-то вы и вернетесь в Вашингтон. Прямо на мешки с лавровыми венками.

— Понятно, — тихо молвил Макс. Он пока еще не мог полностью осознать все возможности, которые перечислил собеседник. Но после знакомства с Серджио у журналиста не осталось ни капли сомнений в этих возможностях. — Понятно мне… Давайте почитаем контракт.

К сумеркам все формальности были завершены, и мужчины спустились в столовую, где Габи заканчивала накрывать ужин. И уже за столом, поднимая бокал, Макс поинтересовался у своего гостя, с которым они уже называли друг друга по именам:

— Генри, я понимаю, что задам не вполне корректный вопрос, но мне как журналисту любопытно, в какую же общую сумму обойдется вашему заказчику вся эта история с изданием моей книги?

— Я понимаю ваше любопытство, — ответил Остин, взяв бокал с вином и рассматривая его на свет. — Знаю, что вы хорошо знакомы с теми людьми, которые финансируют нашу работу, и поэтому отвечу. Все вместе, включая ваш гонорар и последующую большую рекламную кампанию, обойдется в сорок пять миллионов долларов, которые уже получены нашим бюро. Так что не переживайте.

— А я и не переживаю. Давайте ужинать.

После трапезы Генри Остин вежливо раскланялся, метнув взгляд на Габриэлу, убиравшую со стола, и собрался последовать за Микеле, ожидавшим гостя в прихожей. Уже в дверях адвокат остановился и, внимательно посмотрев на Малина, заявил:

— Я поражаюсь вашей смелости, Макс. Вы не боитесь даже того, что я, или кто-то другой, кому попадется рукопись книги, продаст вас? Ведь в мире есть очень много желающих, чтобы ваше творение никогда не увидело свет и умерло вместе с вами. И эти люди будут готовы уплатить десятки миллионов. Не страшно?

— Знаете, Генри, когда ситуация безвыходная, то каких-либо других возможностей практически нет. Либо идти ва-банк, либо молча ждать пулю в голову. Я выбрал первое. И, кроме того, простите за пафос, за мной стоят тени умерших людей, в том числе и очень близких мне. Тех, кого я не могу предать.

— Уважаю. Прощайте, — юрист пожал руку автору и вышел в густые сумерки, накрывшие остров к этому часу.

Макс еще долго стоял у огромного окна, за которым с трудом просматривались качающиеся от ветра верхушки олив.

«Пока книгу переведут на другие языки, напечатают и распространят, пройдет, как уверял Остин, еще два месяца, — размышлял он. — Это, конечно, очень мало для такой работы, но для меня это время — огромный срок. Неужели еще шестьдесят дней бездельничать на вилле? Это невыносимо. Кроме того, мне не желательно находиться на одном и том же месте такое долгое время. Я и так уже примелькался на острове.

Ночью, когда Макс укладывался спать, в дверь постучали. В комнату вошел Микеле.

— Господин Малин, извините, что так поздно, но я только вернулся из Неаполя. Мне сообщили о том, что вам настоятельно рекомендуют переехать отсюда. Мне даны указания завтра утром перевезти вас морем на остров Капри, на другую виллу, где вы пробудете следующие два месяца. Это недалеко — всего-то двенадцать миль, красавица «Colomba» домчит нас туда меньше чем за час. Будьте готовы к восьми утра.

— Значит будем прятаться, пока мистер Остин не закончит наши дела. А почему бы не остаться здесь? Тут же тихо.

— Я не в курсе, прошу простить. В мои обязанности входит ваша безопасность — и мне велено перевезти вас на Капри. Это все, что я знаю.

— Ладно, поедем. На Капри я еще не был.

Март в Нью-Йорке выдался прохладным и сырым. Небо в цвет свинца развешивало разорванные облака на верхних этажах небоскребов, и к вечеру они обваливались на город мокрым снегом, долетавшим до земли каплями промозглой влаги.

Макс третий день жил в роскошном люксе «Трамп Интернейшнл», куда его привез представитель юридического бюро «Остин, Коэн и партнеры» прямиком из аэропорта Кеннеди. Огромные, во всю стену окна выходили на Центральный парк, но удивительная панорама, открывающаяся с сорокового этажа, не производила на постояльца никакого впечатления. Он находился в том состоянии опустошенности, которое бывает, когда что-то страшное оказалось уже позади, а вместо ощущения победы вдруг наваливается мелкая суета последствий. Та суета, в которой не продохнуть, не откинуться расслабленно на спинку кресла, не побыть хотя бы минуту с самим собой. За три дня в Нью-Йорке Малин дал большую пресс-конференцию, в которой участвовали почти двести журналистов со всего мира, потом были два десятка интервью, участие в трех ток-шоу — на CNN, NBC и CBS, и в пяти радиопрограммах.

И сейчас, после участия в утреннем телеэфире и перед встречей с представителями ФБР, которые требовали подробную информацию обо всем рассказанном в книге, Макс, получив пару часов свободного времени, лениво просматривал ленту новостей. Все крупнейшие мировые издания наперебой рассказывали о журналисте, чья книга «Гений зла» стала крупнейшей мировой сенсацией, раскрыв самые громкие тайны последнего столетия.

Вернувшись в гостиничный номер, Макс, не включая свет, подошел к огромному окну и замер, рассматривая темные очертания Центрального парка. Боже, как же хочется, чтобы рядом была Джия, чтобы она разделила его сегодняшний успех… Из сумрачных силуэтов за окном появилось ее лицо в обрамлении длинных черных волос, ее глаза смеялись, спрашивая: «Милый, ты до сих пор меня любишь?».

Будучи на Капри, Макс, зная, что телефон прослушивают люди Серджио, все-таки решился позвонить лунг тао китайской «триады» Гуангу Ланю. Благо номер китаец оставил ему еще в Лондоне. Лань рассказал Малину, что Джия Шень похоронена под своим именем в восточной части Хайгейтского кладбища в британской столице.

— Джия, девочка моя, как только закончится вся эта суета, первым делом я полечу в Лондон. К тебе…

Размышления Малина прервал пронзительный звонок городского телефона. Почти полночь, городской аппарат… Странно. На восьмом звонке Макс снял трубку:

— Слушаю.

— Доброй ночи, мой друг! — низкий, чуть хрипловатый голос Серджио невозможно было не узнать. — Прошу прощения за столь поздний звонок, но дело не терпит отлагательства.

— Доброй ночи. Если, конечно, она добрая, — удивленно отозвался журналист, почувствовав нервную пульсацию в висках. — А почему на городской? И чем обязан столь позднему звонку?

— Во-первых, эти идиоты прослушивают только сотовые телефоны в надежде узнать что-то новенькое из ваших разговоров. Они не понимают, что в наше время кто-то еще может разговаривать по обычному городскому аппарату. А во-вторых, я хочу с вами повидаться. Лично.

— Как? Где? Честно говоря, у меня совсем нет желания куда-то лететь, пуская слюни в инвалидном кресле. Да и зачем? Ведь уже все закончено, правда же?

— У нас есть минута. Слушайте. Ничего пока не закончено, ситуация изменилась, и я решил дать вам новую информацию, которая еще раз перевернет нашу маленькую планету. Хотите?

— Разумеется, хочу, — тихо ответил Макс.

— Завтра в девять утра мы с вами встречаемся в Нью-Йорке. В миле от вашего отеля есть ресторанчик «Эпплбис-гриль», дом 234 по 42-й улице. Вы туда приходите, садитесь за столик у окна, выходящего на улицу, и ждете дальнейших событий.

— Я знаю, где это. Но как быть с моей нынешней узнаваемостью? Да и вас по фотографиям в мое книге тоже можно узнать.

— Не переживайте. Завтра рабочий день, и в девять утра в этом заведении практически никого нет. Клерки позавтракали и уже на работе, а домохозяйки и туристы еще спят. Но все же постарайтесь банально не светиться и не привлекать лишнего внимания — темные очки, бейсболка и так далее. И еще я надеюсь, что вы не начнете сейчас же звонить в ФБР и радостно сообщать им о нашей встрече. Вы же умный человек и понимаете, что моя новая информация будет гораздо важней моего ареста и принесет больше пользы как вам, так и всем остальным. Правильно?

— Да, вы правы.

— И, как вы уже, наверное, поняли из допроса в ФБР, мое реальное задержание и последующий суд надо мной никому не нужны. Дело в том, что если я начну давать показания о том, чего не знаете даже вы, то это будет катастрофа для властей США и для некоторых других стран. И они это отлично знают. Им сейчас важно сделать из самого моего существования фейк и плод вашей фантазии. А я старик — и скоро умру естественной смертью. Поэтому даже и не старайтесь. Просто приходите и получите факты для продолжения своего расследования. До встречи, друг мой.

— До встречи.

Трубка в руках Макса попискивала короткими гудками, а он стоял, облокотившись на письменный стол, и в его ушах звучал глухой голос Серджио: «Я хочу с вами повидаться… До встречи, друг мой…». Такого поворота событий Малин не ожидал — кто угодно, но только не сам старик. Что могло случиться, если даже этот островной отшельник, самый разыскиваемый сейчас преступник, помешанный на собственной безопасности, каким-то загадочным образом оказался в Нью-Йорке, в самом сердце своих врагов, и теперь хочет встретиться? Невероятно. Что-то здесь не складывается. Все слишком просто, а значит, где-то спрятаны подводные камни… Как быть? Ставить ли в известность ФБР?

Макс включил кофемашину, сделал чашку крепкого кофе и еще раз проанализировал ситуацию. У него были только два варианта: пойти на поводу сложившейся ситуации и, встретившись с Серджио, получить обещанную новую информацию — либо сообщить в спецслужбы о завтрашней встрече и отправить крупнейшего международного преступника в тюрьму с последующими судами и пожизненным заключением.

И снова звонок прорезал тишину. На этот раз сотовый телефон.

— Мистер Малин?

— Да, слушаю. Кто это?

— ФБР. Специальный агент отдела национальной безопасности Брендон Миллер. Я сегодня вас допрашивал.

Макс сразу же вспомнил большого, почти двухметрового, широкоплечего афроамериканца лет пятидесяти с большими залысинами и грустными глазами.

— Да, агент Миллер, я вас слушаю.

— Мне и моим коллегам необходимо срочно увидеться с вами. Вы не против, если в течение получаса мы будем у вас в отеле?

— Даже если я и против, то это уже ничего не изменит, — устало усмехнулся журналист. — Правильно?

— Вы правы. Мы выезжаем к вам. До встречи.

— Черт возьми, — Малин со стуком поставил чашку на стол и посмотрел на часы. — Сегодня я нарасхват. За один час уже второе свидание назначают. Интересно, а что понадобилось от меня фэбээровцам в час ночи?

Минут через сорок в дверь постучали. Макс открыл, и в номер вошли двое — уже знакомый ему Брендон Миллер, заслонив собой дверной проем, а за ним худой низкорослый блондин лет сорока в очках без оправы.

— Знакомьтесь, мистер Малин. Это мой коллега, специальный агент Питер Уилсон.

— Чем обязан, господа? — вежливо поинтересовался хозяин номера, когда гости уселись в кресла у журнального столика.

— Давайте сразу к делу, — низким басом начал Миллер, достав из кармана диктофон. — Наши службы перехватили часть телефонного разговора, который вы вели час назад из вашего номера. Хотите послушать?

— Нет, не надо, — тут же ответил Макс, догадавшись, что его беседу с Серджио слышали в ФБР, — вы и мой городской телефон тоже слушаете? Но тогда почему только часть разговора?

— Мы вынуждены это делать ради вашей же безопасности, — кисло улыбнулся Уилсон. — А разговор зафиксировали лишь частично потому, что ваш абонент использовал искусственные помехи. Мы не смогли даже определить место, откуда был сделан звонок…

— Это был Луис Сантана, он же Серджио? — прервал коллегу Миллер, смотря Малину в глаза. — Я прав?

— Да, господа, это был Серджио, — чуть помедлив с ответом, журналист принял решение рассказать все. — Он сообщил о срочной информации для меня, которая послужит продолжением моей книги и будет еще более значительной сенсацией. Этот человек назначил мне встречу завтра в девять утра в «Эпплбис-гриль» на 42-й улице. Я должен быть один и ждать Серджио или его указаний за столиком у окна, выходящего на улицу. Вот и все.

— Меня удивляют два момента, — Миллер встал и прошелся по комнате. — Во-первых, каким образом дед, чье лицо сейчас известно всем спецслужбам, оказался в Штатах? Но здесь я могу предположить хорошо сделанный грим и идеальные фальшивые документы. И, во-вторых, как же он не побоялся назначить вам встречу здесь, в Нью-Йорке? У Серджио ведь нет никаких гарантий того, что вы не сообщите нам или полиции.

— На первый вопрос вы ответили сами. И думаю, что вы правы, — предположил Малин. — А вот риск появления старика в Нью-Йорке совершенно не укладывается в его образ. Он никогда не рискует и просчитывает все свои действия на много ходов вперед. А значит…

— Значит, что все не так просто, — перебил Макса агент Уилсон. — Считаю, что сам Серджио там не появится, а организует вашу транспортировку куда-то, где он сможет безопасно с вами поговорить. И ресторан «Эпплбис» — это всего лишь первое звено цепочки, которая, возможно, приведет нас к герою вашей книги.

В связи с этим вы пойдете на утреннюю встречу под нашим полным контролем — в одежде у вас будет микрочип, снайперы и группы захвата разместятся в определенных точках, везде по периметру и внутри помещения установим видеокамеры. Времени осталось немного, но мы должны успеть. Вы согласны, мистер Малин?

— Особого выбора у меня нет. Согласен. А если меня поведут или повезут куда-то дальше?

— Не переживайте, — поспешно повторил Миллер, — все будет у нас под контролем. За час до встречи наши специалисты прибудут к вам в номер и подготовят все, что нужно, включая чип и последние инструкции. Потом вы самостоятельно пойдете пешком до 42-й улицы, так как за вами, скорее всего, будут следить люди Серджио. А там уже будем действовать по ситуации. Сейчас отдыхайте. Вот мой номер телефона, если что, звоните в любое время.

Малин поймал себя на странном ощущении: еще пять минут назад он был великим журналистом, чье имя гремело по всему миру — и вдруг превратился в игрушку, управляемую двумя никому не ведомыми специальными агентами. Но предложенный ими план действий, наверное, был единственно возможным, и Макс смирился, хотя его и одолевали сомнения в том, что Серджио так просто придет прямо в руки спецслужб.

— Хорошо, господа. Все будет так, как вы решили. Если у вас больше нет ко мне вопросов, то я хотел бы поспать хотя бы несколько часов.

В полдевятого утра журналист, покинув помпезный вестибюль «Трамп Интернейшнл», не спеша двинулся по 5-й авеню. В огромных недавно вымытых витринах магазинов отражались солнечные лучи, играли бликами на асфальте, создавая ложное ощущение спокойствия. Макс, засунув руки в карманы легкой короткой куртки и слегка поеживаясь от утренней прохлады, шел по направлению к 42-й стрит. Справа указующим перстом впивались в небо семьдесят этажей Рокфеллер-центра, а навстречу уже двигался пока еще редкий поток первых туристов.

«Эпплбис» оказался пустым, только трое мужчин внушительной комплекции, сидевшие в глубине ресторана, одновременно взглянули на нового посетителя и продолжили тихую беседу. Малин устроился за маленьким столиком у огромного окна, выходящего на улицу, и заказал мексиканский омлет и кофе. Когда сорвались первые капли дождя, на часах было без нескольких минут девять.

Неожиданный ливень, вдруг ворвавшийся в солнечное утро, прогнал пешеходов с обычно шумной в это время 42-й улицы. Художник, сидевший у края тротуара прямо напротив окна, схватил свой складной стул, треногу с картинками и побежал прочь в поисках укрытия.

Макс смотрел в окно, по которому скользили частые капли, и вяло ковырял вилкой омлет. Пожилая полная дама с маленькой девочкой торопливо погрузились в такси, и машина отъехала, а на освободившееся место, нарушая запрет на парковку, втиснулся неприметный серебристый «Вольво» с затонированными стеклами. Бородатый водитель вышел, обошел автомобиль и открыл заднюю правую дверь.

Малин уронил вилку, которая, звякнув о тарелку, отлетела в сторону и упала на пол. Из машины не спеша выбрался высокий старик в длинном пальто, его черные волосы были зачесаны назад, в руках он держал трость, на которую опирался, выходя из автомобиля. Несмотря на темные очки, странно смотревшиеся в непогоду и зачастивший дождь, журналист был уверен, что это Серджио.

Водитель раскрыл над головой старика зонтик, однако тот, не двигаясь с места, стоял возле двери автомобиля, разговаривая по сотовому телефону. Макс привстал со стула, вглядываясь через стекло, боковым зрением он заметил, что трое посетителей развернулись к нему и внимательно наблюдают за каждым его движением. Время замерло, лишь в тишине громко запиликала трель зазвонившего где-то в глубине зала телефона.

И тут на улице грянул страшный взрыв. Малин как в замедленной съемке увидел, что водитель, держащий зонтик, отлетел в сторону, а на том месте, где стоял Серджио, полыхнуло пламя. «Вольво» взлетел в воздух, перевернулся и с грохотом упал на мостовую, накрыв собой то, что осталось от высокого старика. А через мгновение оконное стекло превратилось в тысячи мелких осколков, разлетевшихся по залу ресторана. Макс упал, и на него посыпались куски стекла и посуда со стола. На несколько секунд повисла полная тишина, которую громом нарушил звук упавшей на пол чашки.

И сразу же зазвучали голоса, вибрируя и надрываясь. Громко кричала женщина за окном, ее перекрывали мужские вопли, а где-то рядом ревела полицейская сирена.

— Малин, вы целы? — Макс поднял голову. К нему наклонился один из троицы, сидевшей в кафе, и аккуратно убрал несколько больших кусков стекла. Журналист медленно поднялся, помотал головой, развел в стороны руки. На пол посыпались осколки посуды и мелкое стекло.

— Да, вроде бы, цел. Что там?

Дверная рама с выбитыми стеклами распахнулась, и в помещение ввалился Брендон Миллер, по его залысинам стекали капли дождя, а руки были в копоти:

— Там все кончено. Водитель «Вольво» погиб от удара, а ваш друг Серджио практически разорван на куски. Он оказался в эпицентре, и еще сверху его придавило машиной. Месиво.

— Ваша работа? — прохрипел Малин. В горле першило, а уши заложило так, что голоса доносились совсем издалека.

— К сожалению, нет, — устало улыбнулся Брендон. — Мы же не знали, на какой машине он приедет — и приедет ли вообще. Наши люди были вокруг, но близко никто не подходил, пока не рвануло. Этот «вольво» был нафарширован заранее, и кто-то дистанционно дал команду на взрыв. Сможете идти? Нам нужно, чтобы вы взглянули на тело, а точнее, на его остатки.

Макс прихрамывая, направился к дверям, на ходу пытаясь проанализировать ситуацию, понимая, что Брендон говорит правду. Похоже, что ФБР к взрыву действительно не имеет отношения. С Серджио рассчитался кто-то другой.

Вокруг лежащего на боку автомобиля толпились несколько полицейских и человек десять в форме SWAT ФБР[85], метрах в пяти лежало тело водителя, накрытое черной пленкой. Территория вокруг места инцидента была уже отгорожена лентой, за которой стояли «скорая помощь» и пожарная машина. Мужчины подошли к перевернутому «Вольво» и увидели того, кому и была предназначена бомба. Нижняя часть тела полностью находилась под автомобилем, а верхняя представляла из себя жуткое зрелище — полностью обожженная голова превратилась в кровавый сгусток, одна рука висела на куске черной кожи, а другая лежала в метре от тела.

Специальный агент Уилсон выбрался из толпы полицейских и фэбээровцев и подошел к Малину:

— Ну что? Вы уверены, что это Серджио?

— Я не очень хорошо рассмотрел его, когда он вышел из машины, так как шел дождь, а он стоял под зонтиком и в очках. Но на девяносто девять процентов я все же уверен в том, что это Серджио, — и тут взгляд журналиста упал на оторванную руку. — Ну-ка, подождите!

Малин нагнулся над рукой и увидел на безымянном пальце, темном от копоти, то самое кольцо с большим голубым бриллиантом. На удивление перстень был абсолютно чист, и только мутные капли воды падали на него и медленно стекали на асфальт.

— Это его кольцо! Голубой бриллиант! Я обратил внимание на камень еще при первой наше встрече. Господа, это точно Луис Кристобаль Сантана, он же Серджио.

— Спасибо, — Брендон протянул Максу руку, — вы единственный, кто может идентифицировать его визуально, так как никаких отпечатков пальцев и образцов ДНК этого человека у нас нет. Кстати, мы ночью провели экспертизу — голос того, кто вам вчера звонил, полностью совпадает с голосом, имеющимся на аудиозаписях, которые вы нам предоставили. Так, что, в розыске Серджио можно смело ставить точку. С ним покончено.

Макс вместе с агентами, миновав заградительную ленту, направились к полицейской машине. Вокруг уже начали собираться зеваки, появились первые телекамеры журналистов.

— Скажите, господин Малин, — светловолосая журналистка в кожаной куртке и узких джинсах протянула микрофон, — покушались на вас? Это из-за книги?

Макс вопросительно посмотрел на Брендона. Тот кивнул, на секунду прикрыв глаза.

— Нет, — ответил Макс, смотря в расширившиеся глаза девушки. — В результате взрыва автомобиля неизвестными убит самый опасный преступник нашего времени Луис Кристобаль Сантана, известный под именем Серджио.

— Тот самый Серджио? Из вашей книги «Гений зла»?

— Да. Тот самый.

— И еще вопрос, мистер Малин, — кинулся к нему другой журналист, стоявший чуть в стороне. За ним подошли еще несколько человек.

— Все. Без комментариев, — вмешался Брендон, отодвигая микрофон и открыв перед Максом дверь автомобиля. — Подробная информация будет дана на специальной пресс-конференции.

— Когда?

— Пока не знаю. Мы сообщим дополнительно.

Автомобиль медленно двигался по Пятой авеню, капли мелкого дождя наискосок ползли по стеклу, размывая дома и витрины. Малин уткнулся лбом в стекло и, провожая взглядом бредущих под зонтиками прохожих, пытался собрать воедино разбегающиеся обрывки мыслей:

Неужели все закончилось так просто? Сначала перестали быть загадками убийство Кеннеди, теракт 9/11, покушение на понтифика, многомиллиардные махинации. Потом взрыв скромного «Вольво» на 42-й улице. И на этом история получает свое завершение? Финал, занавес? Наверное, да. Уже сегодня все мировые новости будут лишь о том, что в Нью-Йорке при взрыве машины погиб самый известный преступник нашего времени. Но, черт возьми, столько вопросов остались без ответов! Значит, не судьба. Устал. Поскорее бы в отель, а завтра первым же самолетом в Лондон.

Сидящий за рулем полицейский включил радио — и сквозь треск рации понеслись звуки странной, неизвестной журналисту, песни. Низкий мужской голос рвался сквозь барабаны и гитарный надрыв:

Прошло десять дней после взрыва на 42-й улице в Нью-Йорке. В трехстах милях от Мадагаскара плавно разрезала волны Индийского океана пятидесятиметровая белая яхта. По стремительному силуэту океанской красавицы любой специалист сразу бы узнал роскошную модификацию «Admiral Momentum 47», цена которой начинается от тридцати миллионов долларов. Яхта называлась «Паола», и в буквах, выведенных золотой краской на борту, метались солнечные лучи, отраженные волнами.

На верхней палубе у ярко-голубого бассейна в удобных креслах-шезлонгах расположились Серджио и Алекс, одетые в легкие шорты и майки. На столике между ними стояли ведерко с шампанским, бокалы и ваза с фруктами. Оба молчали. Старик, выглядевший значительно моложе своих восьмидесяти шести лет, долго смотрел на молодого человека, делавшего вид, будто разглядывает горизонт, а потом промолвил низким спокойным голосом:

— Спроси у меня то, что ты хотел спросить. Мальчик мой, ты же знаешь, что я отвечу на любой твой вопрос.

Алекс повернулся к нему и тепло улыбнулся:

— Отец, у меня, как всегда, много вопросов. Во-первых, ты заранее рассчитал всю историю с Малиным, от его доставки на наш остров до твоей якобы смерти? Получается, что его книга с твоими откровениями была лишь первым шагом, а взрыв машины в Штатах — последним?

— Нет. Первым шагом была информация о том, что некий журналист получил «архив Маршалла», сопоставил совершенно случайные фотографии и догадался, что я — это один человек и существую до настоящего времени. Уже тогда я придумал план — выдать ему часть информации о нескольких самых громких делах, начиная с Кеннеди. Потом поддержал идею Малина о книге, а после осталось одно — публично и красиво умереть. И все, сын мой. Меня больше не существует на этой грешной земле, а значит, меня никто и не ищет.

— Гениально, папа, — рассмеялся Алекс, протягивая отцу бокал с шампанским. — Впрочем, как и все, что ты делаешь. Скажи, пожалуйста, а почему этот человек, которого в Нью-Йорке мои ребята гримировали «под тебя», а потом отправили на встречу с Максом, был такой спокойный и даже счастливый? Он же знал, что идет на смерть.

Серджио взял бокал и сделал большой глоток.

— У Джонни была последняя стадия рака пищевода, и ему оставалось жить максимум месяц-другой. Кроме онкологии, у бедолаги имелись огромные проблемы с деньгами и полицией. В его родной Австралии против Джонни велось несколько дел о легализации грязных доходов. Плюс наркоторговля. А значит, своей многочисленной семье, которую покойник обожал, после смерти он оставил бы гигантские долги и вполне вероятную конфискацию всего имущества. Я через посредников предложил ему три миллиона долларов для семьи в обмен на небольшой спектакль на 42-й улице в Нью-Йорке и последующую быструю смерть.

— И он согласился?

— Моментально. Даже не размышляя. Ты же не обижаешься на меня, что я до сих пор тебе не все рассказываю?

— Нет, конечно, отец. Ты гений, и я не вправе знать больше, чем ты считаешь необходимым мне сообщить.

— Гений зла, — рассмеялся Серджио. — Ладно, хватит болтать. Я хочу задать тебе очень важный для меня вопрос.

— Я слушаю, папа, — с лица Алекса моментально сошла улыбка.

— Мы с тобой вдвоем с того страшного дня, когда умерла Паола. И с тех по, как только ты, мой мальчик, повзрослел, я старался держать тебя в курсе почти всех своих дел. Сейчас ты знаешь очень многое из того, что я делал и делаю, включая и темную сторону бизнеса. А легальная часть нашей империи процветает отчасти благодаря и твоему коммерческому чутью… Так вот, Алекс. Мне уже восемьдесят шесть лет, и рано или поздно я уйду. Уйду к Паоле. И ты останешься один.

— Не дай Бог, отец. Я не представляю мира без тебя.

— Прекрати. Это неизбежно. Я просчитываю два варианта дальнейших событий. Первый вариант: ты полностью занимаешь мою нишу, управляешь всей организацией, в которой задействованы сотни людей и структур. Тебе поступают заказы на самые, казалось бы, невозможные дела, а ты продумываешь и организовываешь их исполнение. Легальный же бизнес по-прежнему управляется наемными менеджерами, а ты осуществляешь только общее руководство.

— А второй вариант?

— Второй вариант мне нравится гораздо больше. Мы постепенно прикрываем все наши дела, о которых знают лишь немногие, и заканчиваем то, что уже начато. К этому времени ты полностью выходишь из тени, легализуешься и единолично возглавляешь теперь уже твою чистую бизнес-империю. Это, как ты знаешь, и сеть отелей, и два банка, и строительство, и IT-компании, и многое другое, над чем мы сейчас имеем контроль. Примерная общая стоимость наших активов превышает двадцать миллиардов долларов. И это без недвижимости и моих коллекций. Уже сейчас все это принадлежит тебе — через офшоры, подставные компании и так далее.

Понятно, что никаких нитей, ведущих ко мне, не будет. И никто не сможет даже косвенно связать талантливого миллиардера Алекса с самым главным, как назвал меня наш друг Малин, преступником современности. Что думаешь?

— Отец, я давно уже принял решение, — Алекс замолчал, рассматривая уходящий вдаль океан, потом поставил бокал на стол и продолжил. — У нас есть достойные управляющие, которые и дальше будут заниматься нашим официальным бизнесом под моим невидимым миру руководством. Не хочу я никакой легализации. Я твой сын — и буду делать то, чему ты меня научил. Если ты позволишь и посчитаешь, что я готов, то мне бы хотелось продолжить твое дело в полном объеме. Мне больше нравится быть в тени и наблюдать, как осуществляются мои планы и идеи. Наблюдать отсюда, из тени. Это же возможно?

Серджио, опустив голову, долго молчал, уставившись на свои руки, а потом тихо заговорил. Его голос звучал глухо и угрожающе.

— Ты осознаешь тяжесть груза, который берешь на себя? Страшного груза…

— Да, отец.

— Ладно. Пусть будет так, как ты решил. Пока у меня есть время, я передам тебе все, что у меня осталось, и расскажу о том, чего ты еще не знаешь.

— Спасибо.

Белоснежная «Паола» скользила по зеленым волнам, оставляя за собой длинные пенные хвосты. Двое, отец и сын, сидели в креслах на палубе и молчали. Алекс размышлял о своем будущем, а вот о чем думал Серджио, он же Луис Кристобаль Сантана, неизвестно. Может быть, о своей единственной женщине Паоле, умершей много лет назад, или о судьбе сына. Но только не о тысячах погубленных им жизней. До последнего своего дня, до последнего вздоха он останется в уверенности, что был всего лишь зеркалом над бездной людских пороков.

Москва — Париж — Тель-Авив, 2017–2020 гг.

Политический скандал в США 1972–1974 годов, закончившийся отставкой президента страны Ричарда Никсона. Журналисты «Вашингтон Пост» узнали о противозаконных действиях ряда лиц в связи с попыткой установить подслушивающие устройства в штаб-квартире Демократической партии в Вашингтоне в ходе президентской избирательной кампании 1972 года. Единственный за всю историю США случай, когда президент прижизненно досрочно прекратил исполнение своих обязанностей.

Филипп Маршалл — бывший пилот ВВС США, написавший несколько книг, расследующих события 9/11, был найден застреленным в собственном доме со своими детьми в марте 2013 года. Полиция США обнаружила убитым самого писателя, двоих его детей и собаку. Обстоятельства жестокой расправы не подтверждают официальную версию о самоубийстве. Гибель Маршалла случилась накануне выхода его новой книги о событиях 9/11, которую сам писатель называл «бомбой». В ней должна была быть опубликована ключевая информация к раскрытию тайны взрывов зданий Всемирного торгового центра. Архив Маршалла исчез.

Физические испытания Фитнеса (APFT) предназначены для тестирования мышечной силы, выносливости, сердечно-сосудистой системы и органов дыхания солдат в армии Соединенных Штатов.

Военные базы воздушно-десантных войск США.

Ехон нукитэ («Рука-копье», Кончики четырех пальцев) — для нанесения удара используются кончики четырех пальцев руки, напряженных и слегка согнутых в суставах. При должном умении Ехон нукитэ становится смертельным оружием.

Филип Дэвид Зеликов (англ. Philip David Zelikow) — исполнительный директор комиссии Конгресса по расследованию терактов 11 сентября 2001 года, член Президентского Консультативного совета по внешней разведке (PFIAB).

Бывшие высокопоставленные работники ФБР и ЦРУ направили в Конгресс США письмо, в котором подвергли сомнению выводы и рекомендации «Комиссии 9/11». Письмо подписали 25 человек, ранее работавших в ЦРУ, ФБР, Таможенной службе США, Министерстве Национальной безопасности, Федеральном управлении гражданской авиации и армии США.

Термейт, термит (Thermite) — порошкообразная смесь алюминия (реже магния) с оксидами различных металлов (обычно железа). При воспламенении интенсивно сгорает с выделением большого количества тепла. Обычно имеет температуру горения 2300–2700 °C, а в случае применения более сильных окислителей, таких как оксиды никеля, хрома или вольфрама, — значительно выше.

Эдмонд Сафра (англ. Edmond Jacob Safra) — банкир, миллиардер, выходец из Ливана. В 1966 году основал одно из наиболее успешных финансовых предприятий в США — «Republic National Bank of New York». Подозревался в связях с мафией. Погиб 3 декабря 1999 года при странных обстоятельствах — во время пожара в особняке в Монако, устроенного его охранником и медбратом.

Березовский Борис Абрамович (1946–2013). Российский олигарх, миллиардер, приближенный к «Семье» президента Бориса Ельцина. С 2001 года находился в розыске по обвинению в мошенничестве и отмывании денег. С 2003 года постоянно проживал в Великобритании. 23 марта 2013 года найден мертвым в ванной комнате в особняке в графстве Беркшир. Официальная версия — самоубийство. Однако эта версия вызывает сомнения у тех, кто знал Березовского.

Эдвард Джозеф Сноуден (англ. Edward Joseph Snowden) — бывший сотрудник ЦРУ и Агентства национальной безопасности (АНБ) США, передавший газетам The Guardian и The Washington Post секретную информацию АНБ, касающуюся тотальной слежки американских спецслужб за информационными коммуникациями между гражданами многих государств по всему миру.

JFK — Джон Фицджералд Кеннеди, 35-й президент США, убит 22 ноября 1963 года в Далласе (США).

Власти Франции подозревали бывшего главу государства Саркози в том, что он в нарушение закона получал финансовые средства от владелицы компании «L'Oréal» Л. Бетанкур в ходе предвыборной кампании в 2007 году.

Абрам (Абрахам) Запрудер (англ. Abraham Zapruder) — бизнесмен, совладелец компании по производству одежды Jennifer Juniors, Inc. Кинолюбитель. 22 ноября 1963 года снял 26-секундный любительский фильм, который оказался самой полной съемкой убийства Кеннеди.

Ли Харви Освальд (англ. Lee Harvey Oswald) — единственный официальный подозреваемый в убийстве американского президента Джона Кеннеди, якобы стрелявший с шестого этажа книжного склада в Далласе. Свою вину полностью отрицал. Через два дня после смерти Кеннеди, во время перевода из полицейского управления в окружную тюрьму, Освальд был при странных обстоятельствах застрелен владельцем ночного клуба Джеком Руби.

В 1964 году Конгресс США принял так называемую «Тонкинскую резолюцию», дававшую право новому президенту США Линдону Джонсону при необходимости использовать военную силу в Юго-Восточной Азии. К концу 1965 года в Южном Вьетнаме находилось около 185 тысяч американских военнослужащих в составе двух полных дивизий и нескольких бригад. В последующие три года контингент был значительно увеличен, достигнув на пике войны 540 тысяч человек.

Уширо маваши гери — удар ногой с разворота в область головы. Карате кекусинкай.

13 мая 1981 года во время прохождения папского кортежа по площади Святого Петра в Риме религиозный фанатик Али Агджа выстрелами из пистолета серьезно ранил Папу Римского Иоанна Павла II в живот и руку.

«Вкусная еда» (франц.)

«Простите меня» (франц.)

Жером Жан Луи Мари Лежен (Jérôme Jean Louis Marie Lejeune, франц.) — французский врач-педиатр, сделавший ряд важных открытий в области хромосомных аномалий. Член Епископальной (Папской) академии наук, президентом Папской академии жизни. Близкий друг понтифика Иоанна Павла II.

Станислав Дзивиш (Stanisław Jan Dziwisz, польск.) — кардинал-священник, с 1978 по 2005 гг. — личный секретарь папы римского Иоанна Павла II.

Пол Казимир Марцинкус (англ. Paul Casimir Marcinkus, 1922–2006 гг.) — католический епископ, президент Банка Ватикана (IOR) с 1971 по 1989 год. В 1982 году Марцинкус был скомпрометирован скандальным банкротством Banco Ambrosiano, крупнейшего частного банка Италии, с которым IOR имел тесные финансовые отношения.

Роберто Кальви (итал. Roberto Calvi, 1920–1982 гг.) — председатель крупнейшего частного банка Италии Banco Ambrosiano, оказался в центре скандала в связи с банкротством последнего в 1982 году и вскоре был найден мертвым.

«Триады» (китайск.) — китайские организованные преступные группировки, мафия, действующие как в самом Китае, так и по всему миру.

«Коза Ностра» (итал. Cosa Nostra) — сицилийская преступная организация, итальянская мафия. В сферу влияния входит и итальянская административная область Лацио, включая Рим.

«Смотри, супермен тоже хочет увидеть Папу!» (итал.).

Карабинеры (итал. Carabinieri) — национальная военная полиция.

Мехмет Али Агджа (тур. Mehmet Ali Ağca) — член террористической группировки «Серые волки», религиозный фанатик, покушавшийся на Папу Римского.

Анджело Гугель (Angelo Gugel) — личный камердинер Иоанна Павла II.

«Слушаю. Говорите» (итал.)

«Коррьере делла Сера» (итал. Corriere della Sera — «Вечерний вестник») — ведущая итальянская ежедневная газета.

Иероним Босх (нидерл. Jheronimus Bosch, 1450–1516 гг.) — великий голландский художник, считается одним из самых загадочных живописцев в истории западного искусства. Всего сохранилось около десяти картин и двенадцати рисунков Босха. Фантасмагорический мир Босха уникален и символичен — разнообразные чудовища и демоны, невероятное соединение частей человеческого тела, растений и животных.

20 июля 1998 года Совет директоров Международного валютного фонда утвердил предоставление кредита России в размере $4,781 млрд. Однако, по некоторым данным, кредит до России так и не дошел, а был похищен.

19 августа 1999 года американские издания New York Times и Newsweek заявили со ссылкой на источники в ФБР, что русской мафией через Bank of New York (BoNY) были отмыты $10 млрд. В 2005 году BoNY признал, что ряд сотрудников банка в конце 1990-х годов принимали участие в реализации схем по уходу от налогов и легализации денег, использовавшихся российскими импортерами, на сумму около $7,5 млрд.

Система биометрического распознавания лиц с определением пола и возраста

Асуанская плотина — крупнейшая комплексная гидротехническая система сооружений в Египте на реке Нил, близ Асуана. Финансирование строительства: 17 июля 1956 Госдеп США объявил о соглашении о предоставлении кредита Египту. Сумма кредита — 200 млн долл. Кредит должен был быть предоставлен Международным банком в виде займа. Но США отозвали свое решение.

09.11.1965 В 16.30 над Тихим океаном между Сан-Франциско и Гонолулу исчез самолет Boeing-377 Stratocruiser под названием «Небесный романс» с 44 пассажирами, рейс № 7 компании Pan American World Airways. РЕГ/Н: N90944, СЕР/Н: 15960. Через 5 дней были обнаружены обломки «Небесного романса», тела погибших не найдены.

Поезда Eurostar пересекают Ла-Манш через Евротоннель, курсируя между Парижем и Лондоном.

«Сад земных наслаждений» — самый известный триптих Иеронима Босха, получивший свое название по теме центральной части, посвящен греху сладострастия — Luxuria. Оригинальное название этой работы Босха доподлинно неизвестно.

Вьетнамскую мафию называют «Змеей» из-за ее принципа транснациональной деятельности — сначала появляется «голова» — человек, устанавливающий контакты с властными национальными структурами, затем подтягивается «тело» — основные силы ОПГ. Вьетнамские «змеи» регулярно взаимодействуют с китайскими «триадами».

Региональная ежедневная газета. Штат Нью-Джерси.

Villa Leopolda — один из самых дорогих частных домов в мире, расположенный в районе Сен-Жан-Кап-Ферра города Вильфранш-сюр-Мер на Лазурном Берегу Франции. Площадь виллы составляет 1700 кв. м, ее окружает частный ботанический сад площадью 14,2 гектара.

Тот самый «Republic National Bank of New York»

«Bank of New York» в сокращении — BONY.

Тэд Майер (англ. Ted Maher, 1958 г. р.) в 1979 году поступил в полицейскую академию Лас-Вегаса. Затем он завербовался в одно из самых престижных подразделений армии США — 82-ю воздушно-десантную дивизию, а через несколько лет был переведен в суперэлитную часть «зеленых беретов». К концу 1990-х годов Майер ушел в отставку и устроился санитаром в больницу при Колумбийском университете США. В 1999 году по протекции внучки банкира начал работать у Эдмонда Сафры в качестве санитара-телохранителя с окладом 180 тысяч долларов в год.

Девочка моя (китайск.)

Возможно (китайск.)

Большой Брат (китайск.) — высший иерарх китайской «триады».

Сальваторе Риина (также известен как Тото Риина; 1930–2017 гг.) — итальянский сицилийский мафиози, бывший глава «Коза Ностры», «босс боссов». За время преступной карьеры лично убил около 40 человек, связан с сотнями заказных убийств. Получил прозвище Коротышка (итал. Il Corto) в связи с небольшим (1,58 м) ростом.

Личо Джелли (Licio Gelli, 1919–2015 гг.) — итальянский финансист, в 1967 году возглавил масонскую ложу «П-2» (через 17 филиалов ложа контролировала почти всю территорию Италии), осужден за махинации с банком «Амброзиано», в которых были замешаны мафия и банковская система Ватикана.

Привет (китайск.)

Имеется в виду Центральный корт Уимблдонского теннисного турнира на 15 тыс. мест, расположенный в Уимблдоне — юго-западном пригороде Лондона.

Виа Венето (итал. Via Vittorio Veneto) — улица Рима, идущая от площади Барберини к Порта Пинчиана. На Виа Венето расположены самые фешенебельные отели Рима, посольство США, а также Café de Paris и Harry's Bar, показанные в фильме «Сладкая жизнь» Федерико Феллини.

Thello — международные поезда, курсирующие между Францией и Италией.

Термы Диоклетиана — руины древнеримских бань рядом с современной площадью Республики в Риме.

«Курвуазье» (фр. Courvoisier) — марка и компания-производитель элитного французского коньяка.

Рене Франсуа Гилен Магритт (фр. René François Ghislain Magritte, 1898–1967 гг.) — бельгийский художник-сюрреалист.

The Westin Excelsior Rome — роскошный 5-звездочный отель, расположенный на улице Виа Венето в Риме.

Джон (Джеки Нос) Д'Амико — американский мафиози итальянского происхождения, до 2005 г. возглавлял «Семью Гамбино» — одну из пяти «семей», контролирующих организованную преступную деятельность в Нью-Йорке (США).

Николас Короццо (Маленький Ник) — американский мафиози, в «Семье Гамбино» являлся «капо» (capo — представитель одной из высших ступеней в криминальной лестнице итало-американской мафии).

«Семья Дженовезе» также является одной из пяти «семей», контролирующих организованную преступную деятельность в Нью-Йорке. По численности уступает лишь «Семье Гамбино».

Симон Коц — сотрудник ЦРУ США. В июле 2015 г. выступил с сенсационным заявлением о том, что трагедия 11 сентября 2001 года — это грандиозная спецоперация. В сентябре 2015 года Коц собирался предать огласке документы, проливающие свет на эту трагедию, но 3 сентября был найден мертвым в своей квартире в Лондоне.

13 апреля 2014 года застрелен американский писатель Майкл Рупперт, который, изучая документы о терактах 11 сентября, наткнулся на информацию о том, что ЦРУ для финансирования тайных операций торговало наркотиками при поддержке известных нефтяных компаний.

Стриптиз-клуб «Atlantis» — элитный частный клуб в Риме.

Стихи Олега Лурье

Шицзин. «Книга песен». «Песня о девушке, собиравшей сливы» (перевод А. А. Штукина).

— Идиот! Почему ты ушел? (итал.).

Стихи Олега Лурье.

7 корпус Всемирного торгового центра (англ. 7 WTC), по официальной версии, был якобы поврежден падающими обломками Северной башни торгового центра. Внутри здания, на нижних этажах, начались пожары. Обрушение «Семерки» произошло в 17:20 по местному времени — почти через пять часов после разрушения северной башни.

Пут-опцион (англ. Put Option) — право, но не обязанность, продать базовый актив по фиксированной цене (страйк) через (европейский опцион) или в течение (американский опцион) определенного периода. Фактически покупка опциона пут означает прогноз, что через определенный период базовый актив будет ниже, чем цена исполнения опциона. После теракта 11 сентября американские акции потеряли 1,2 триллиона долл. в течение недели.

Hardy Perfection — уникальный старинный коньяк, срок выдержки спиртов которого составляет более 100 лет. Разливается в номерные графины из чистого хрусталя

Ян Вермеер — нидерландский художник-живописец XVII века, мастер бытовой живописи и жанрового портрета.

Местонахождение картины Рафаэля «Портрет молодого человека» стоимостью около $100 млн неизвестно с 1945 года. Произведение создано в 1513–1514 годах, предположительно это автопортрет художника.

ZZ Top — культовая американская блюз-рок-группа. Вокалист Билли Гиббонс.

Первый букварь «Азбука» Иван Федоров выпустил в 1574 году во Львове. По официальной версии, единственный известный экземпляр федоровской «Азбуки», сохранившийся до наших дней, находится в библиотеке Гарвардского университета.

Расходы США на войну во Вьетнаме 1964–1975 гг. составили 352 миллиарда долларов.

Уильям Чайлдз Уэстморленд (англ. William Childs Westmoreland, 1914–2005 гг.) — американский генерал, занимавший посты главнокомандующего американскими войсками во Вьетнаме и начальника штаба армии США.

В начале 1970-х годов Лесли Робертсон, строивший здания, просчитал эффект от столкновения «Боинга-707» с башней ВТЦ и выяснил, что башни выдержат удар лайнера, летящего со скоростью 960 км/ч, то есть, приняв на себя удар лайнера, небоскреб выстоит, не подвергшись серьезным структурным разрушениям. Центральный каркас и оставшийся стоять периметр выдержат дополнительную нагрузку, образовавшуюся за счет отсутствия снесенной части несущих конструкций. Именно с таким запасом прочности были построены «близнецы».

13 февраля 1975 года в северной башне произошел крупный пожар. Огонь распространился по центральным пустым трубам до 9-го и 14-го этажей. Противопожарная обработка стали против плавления спасла сам остов, и башне не было причинено никакого структурного вреда.

«Патриотический акт» (англ. USA PATRIOT Act), принятый после террористических актов 11 сентября 2001 года, дал правительству и полиции широкие полномочия по надзору за гражданами, в том числе расширил права ФБР по прослушиванию и электронной слежке.

В России в 1975–78 годах финансирование дефицита госбюджета происходило за счет наращивания государственного долга, в том числе и по государственным краткосрочным обязательствам (ГКО).

Piazza del Municipio (итал.) — площадь Ратуши, одна из центральных площадей Неаполя.

«Princess 64» — роскошная моторная яхта-люкс с четырьмя каютами.

SWAT ФБР — специальные боевые подразделения Федерального бюро расследований США.

Стихи Олега Лурье.