Но всего через шесть лет после моего посещения, в 1973 году, в Чили установилась военная диктатура, побившая предыдущие мировые рекорды по садистским пыткам собственных граждан. В ходе военного государственного переворота 11 сентября избранный демократическим путем президент Чили покончил жизнь самоубийством в президентском дворце. Чилийская хунта активно принялась истреблять свой народ, подвергала чилийцев унижениям и страданиям, изобрела и освоила отвратительные новые методы психологического и физического давления. Многие чилийцы покинули страну, добровольно или вынужденно. Кроме того, хунта занялась политическим терроризмом за пределами Чили, в частности, устроила покушение, до атаки на башни Всемирного торгового центра 11 сентября 2001 года (кстати, в годовщину переворота в Чили) остававшееся единственным случаем политического убийства американского гражданина террористами[56] на американской территории (в Вашингтоне, округ Колумбия, в 1976 году). Военное правительство оставалось у власти в Чили почти 17 лет.

Сегодня, спустя двадцать девять лет после отставки военного правительства, Чили приходится избавляться от наследия этой диктатуры. Кого-то из мучителей и военных лидеров посадили в тюрьму, но высшее военное руководство, между прочим, осталось на свободе. Многие чилийцы осуждают пытки, однако заявляют, что военный переворот 1973 года был необходимым и неизбежным.

Погружаясь в недавнюю историю Чили на протяжении этой главы, читатели наверняка будут задаваться вопросами, на которые нет однозначных ответов. Чем можно объяснить столь резкое изменение политического курса страны, вроде бы обладающей сильной демократической традицией? Как Чили и другие страны могут справиться с мучительной памятью о недавнем прошлом? Какое отношение данная книга, посвященная общенациональным кризисам, имеет к Чили? Мы опознаем значительные выборочные изменения в экономической политике правительства и в достигнутом политическом компромиссе. Мы также столкнемся с уже знакомыми проявлениями «кризисных» факторов, будь то беспристрастная самооценка и отсутствие таковой, свобода действий и отсутствие таковой, поддержка или противодействие со стороны союзников или влияние фактических и предполагаемых образцов. Сразу два лидера Чили побуждают вновь вернуться к извечному вопросу историков о том, насколько в действительности харизматичные лидеры способны менять ход истории.

Больше всего моих соотечественников-американцев заботит то обстоятельство, что судьба Чили заставляет нас опасаться за самих себя. У США, как и у Чили, давняя и сильная демократическая традиция. Установление диктатуры вопреки этой традиции казалось совершенно невозможным чилийцам в 1967 году, а сегодня нечто подобное кажется немыслимым многим американцам. Но именно так произошло в Чили, и в ретроспективе ясно, что некоторые «предупреждающие знаки» бросались в глаза. Как знать, не случится ли нечто похожее в США?

Давайте начнем с географии, истории и народа Чили. Когда смотришь на карту, Чили выглядит самой длинной и самой тонкой, если угодно, страной мира. В среднем протяженность чилийской территории составляет чуть более 100 миль в ширину с запада на восток, а в длину страна протянулась почти на 3000 миль с севера на юг – это почти соответствует расстоянию между северной и южной границами США. Географически Чили изолирована от других стран высокой цепью Анд, с востока отделяющих страну от Аргентины, а на севере лежит страшная, ставшая нарицательной пустыня Атакама, за которой раскинулись Боливия и Перу. В результате единственные «внешние» войны, которые Чили вела с момента обретения независимости, были как раз с северными соседями – с Боливией в 1836–1839 годах и с Перу в 1879–1883 годах.

Несмотря на значительную длину страны, плодородные сельскохозяйственные угодья, крестьянские хозяйства и население сосредоточены в основном на клочке территории, в центральной долине, окружающей столицу Чили Сантьяго. Всего в 60 милях от Сантьяго находится главный порт Чили Вальпараисо, крупнейший порт на западном побережье Южной Америки. Данная географическая концентрация в сочетании с этнической однородностью (о которой ниже) обеспечивает единство Чили: стране никогда не приходилось иметь дело с географическим сепаратизмом, столь характерным для большинства других стран сопоставимых размеров.

В отличие от других стран Южной Америки, которые лежат в тропиках, Чили наряду с Аргентиной и Уругваем обладает двумя важными преимуществами нахождения в умеренной зоне на южной оконечности второго американского континента. Это повышенная продуктивность сельского хозяйства умеренной зоны и пониженные средние показатели заболеваемости по сравнению с тропиками. Как следствие, Чили, Аргентина и Уругвай лидируют в Южной Америке по среднему доходу на душу населения, даже несмотря на хронически порочную экономическую политику правительства Аргентины. Относительное процветание Чили обусловлено сельским хозяйством, рыболовством, добычей минералов (подробнее см. ниже) и развитием промышленного производства. Уже в 1840-х годах страна экспортировала пшеницу в Калифорнию и Австралию в пору золотой лихорадки – и с тех пор выступает как сельскохозяйственный экспортер. В последние десятилетия Чили выдвинулась на первые роли в экспорте рыбной продукции, стала единоличным лидером в Южной Америке и одним из основных мировых экспортеров. Что касается промышленности, в этом отношении Чили опережает большинство латиноамериканских стран.

По поводу истории и народа Чили отмечу, что до прибытия в эти края европейцев земли, относящиеся сегодня к владениям Чили, населяли малочисленные и разреженные индейские племена, которые ничуть не походили на добившуюся немалых культурных и политических достижений, богатую, многолюдную и могущественную империю инков на севере, на территориях нынешних Боливии, Перу и Эквадора. Подобно большинству остальных стран Южной и Центральной Америки, европейцами, что завоевали Чили и обосновались там, были испанцы, начавшие освоение этих земель с 1540-х годов. Они привезли сюда нескольких африканских рабов и женились на индеанках. Потому, в отличие от многих других стран Южной Америки, Чили сегодня выглядит довольно однородно с этнической точки зрения и не располагает крупными и обособленными индейскими или африканскими меньшинствами. В подавляющем большинстве чилийцы могут похвастаться происхождением от испанцев или метисов (то есть являются потомками союзов испанцев и коренных американцев); почти все в стране католики и почти все говорят по-испански (в отличие от крупных «аборигенных» языковых меньшинств в других странах Латинской Америки). Крупнейшее чилийское меньшинство, индейцы мапуче, составляет всего 1 % населения страны. Лишь немногие жители Чили имеют иное происхождение, не испанское и не индейское.

Таким образом, география, история и народ Чили вносили и вносят свой вклад в единство страны. Это позитивная составляющая чилийской истории, благодаря которой эта история в целом до определенной поры выглядела менее бурной, нежели истории других латиноамериканских государств. Но есть и негативная составляющая, которая объединяет Чили со многими другими латиноамериканскими странами: испанские колонизаторы распространили здесь крупные землевладения, столь непохожие на мелкие фермерские хозяйства, привнесенные европейскими поселенцами в Северную Америку. Поэтому, тогда как в США и Канаде формировались демократические правительства на широкой основе с самого начала освоения материка европейцами, в Чили малочисленная олигархия контролировала большую часть земли, богатства и государственной политики. Такая концентрация политической власти в руках немногих видится главной проблемой чилийской истории.

Этот фундаментальный конфликт между традиционной властью непримиримой олигархии и растущими притязаниями других классов общества возможно уладить поисками политического компромисса – либо он останется неразрешенным и приведет к политическому тупику. Второй вариант, увы, стал едва ли не повседневностью с тех самых пор, как в 1925 году в Чили приняли новую конституцию, которая в разные годы предусматривала выборы президента, верхней и нижней палат парламента. При разработке конституции руководствовались, безусловно, благими побуждениями и действовали во имя принципа баланса власти, но, к сожалению, это обернулось тем, что контроль над постом президента и обеими палатами парламента стал доставаться различным политическим партиям, в зависимости от того, какая партия брала верх на конкретных выборах. Два дальнейших изменения в процедуре голосования повысили шансы левых за счет умаления представительства олигархов. По одному из этих изменений чилийские женщины наконец получили право голоса на муниципальных (1934) и на президентских выборах (1949). Второе изменение заключалось в том, что голосование в Чили традиционно проводилось публично, что облегчало землевладельцам задачу принуждения крестьян к «правильному» голосованию; потому решение о введении тайного голосования (1958) способствовало указанному сдвигу влево.

Чилийские политические партии образовали три блока – левый, центристский и правый, которые уравнивали друг друга. Следовательно, правительство то оказывалось во власти левых, то попадало в подчинение правых, в зависимости от того, на чью сторону склонялись центристы. В каждом блоке состояли политики как более, так и менее радикальных взглядов, зачастую конфликтовавшие между собой. Например, в левом блоке имелись умеренные (в том числе большинство ортодоксальных коммунистов), желавшие добиться изменений конституционным путем, и радикалы, более нетерпеливые и жаждавшие революции. Армия, впрочем, оставалась вне чилийской политической борьбы – до 1973 года.

Последние президентские выборы в Чили, до моего приезда туда в 1967 году, прошли тремя годами ранее. Что было неслыханно для Чили, где президента, как правило, избирали простым большинством голосов, выборы 1964 года обеспечили абсолютное большинство центристскому кандидату Эдуардо Фрею. Его считали человеком благонамеренным и честным. Страх перед марксистами и зримый рост могущества левой коалиции побудили многих правых избирателей поддержать Фрея, и его партия также получила контроль над нижней палатой парламента на выборах 1965 года. Это подарило стране надежду, что Фрей может реализовать серьезные реформы и покончить с политическим тупиком.

Фрей действовал быстро, чтобы чилийское правительство сумело выкупить 51 % акций местных, но находящихся во владении американцев компаний по добыче меди. Он одобрил государственные инвестиции в чилийскую экономику, открыл доступ к образовательным программам для бедных чилийцев, превратил Чили в крупнейшего в Латинской Америке получателя американской экономической помощи на душу населения и инициировал аграрную реформу, чтобы разукрупнить обширные землевладения. Но возможности Фрея ограничивал давний политический тупик, в котором пребывало чилийское общество. С одной стороны, реформы Фрея оказались слишком смелыми для чилийских правых; с другой стороны, Фрей не проявил себя так, как того ожидали чилийские левые, которые хотели большего государственного контроля над компаниями по добыче меди, больших государственных инвестиций и большего передела земель. При Фрее чилийская экономика продолжала страдать от забастовок, инфляции и дефицита. Например, пока я был в Чили, там ощущалась хроническая нехватка мяса: даже китовое мясо и жесткая говядина появлялись в мясных лавках крайне редко, зато овечьи глаза выкладывались на прилавки каждый день. Мои друзья стали жертвами уличного насилия. К 1969 году все три чилийских политических блока – правый, левый и центристский – разочаровались в политике президента.

Событиями в Чили с 1970 года руководили последовательно два государственных лидера, которые олицетворяли противоположные крайности в политике и были категорически несхожи между собой по характеру. Речь о Сальвадоре Альенде и Аугусто Пиночете. Единственным, что их объединяло, было непонимание их мотивов: до сих пор невозможно объяснить, почему каждый из них действовал так, как действовал.

Мое понимание Альенде опирается на публичной информации о нем и на воспоминания моего чилийского друга, который хорошо знал его самого и его семью. Альенде был типичным профессионалом из семьи, принадлежавшей к верхушке среднего класса, богатым и умным идеалистом, пламенным оратором и харизматичным лидером (см. источник 4.1). Уже в студенческие годы он открыто примкнул к марксистам и основал чилийскую социалистическую партию, которая была даже радикальнее в своих воззрениях, чем коммунистическая партия Чили. Но по чилийским социалистическим меркам Альенде считался умеренным, поскольку его целью было привести к власти в Чили марксистское правительство демократическим путем, а не посредством насильственной революции. Окончив медицинскую школу, он в возрасте всего 31 года стал министром здравоохранения Чили; на этом посту он трудился так, что его много и по делу хвалили. В президенты он баллотировался трижды, в 1952-м, 1958-м и 1964 годах, и три раза терпел поражение, причем дважды с изрядным отставанием. Потому к новым выборам президента в 1970 году, на которые Альенде пошел во главе коалиции «Народное единство» (социалисты, коммунисты, радикалы и центристы), его воспринимали как не представляющего опасности записного неудачника.

На выборах 1970 года Альенде получил наибольшую долю голосов (36 %), но это случилось потому, что его противники (64 %) раскололись на электорат правой коалиции (35 %, всего на 1,4 % меньше, чем у Альенде!) и электорат центристов (28 %). Поскольку Альенде одержал относительную, а не абсолютную победу, требовалось, чтобы его избрание утвердила верхняя палата парламента; так и случилось, но в обмен на ряд конституционных поправок, гарантировавших свободу прессы и другие послабления. Несмотря на репутацию неопасного человека и характер самого Альенде, его избрание сразу же вызвало попытку со стороны правительства США (провальную) убедить чилийский парламент в том, что эту кандидатуру следует отклонить, а семья одного из моих чилийских друзей покинула страну, не пожелав дождаться хотя бы первых шагов администрации Альенде. Почему же победа этого умеренного кандидата натолкнулась на столь негативную реакцию?

Причина заключалась в той цели, которую декларировали сам Альенде и его партийная коалиция: создать в Чили марксистское правительство. Эта перспектива равно ужасала правых и центристов, чилийские вооруженные силы и правительство США. Сегодня, спустя десятилетия после распада Советского Союза и окончания холодной войны, молодые читатели, которым не довелось жить в 1940-х, 1950-х и 1960-х годах, вряд ли способны понять, почему перечисленные влиятельные силы столь категорически отвергали возможность появления в Чили марксистского правительства. Объяснение следует начать с упоминания о том, что после Второй мировой войны Советский Союз стал проводить политику стремления к мировому господству, активно создавал собственные атомные и водородные бомбы и насыщал арсеналы межконтинентальными баллистическими ракетами[57]. Была предпринята попытка задушить в тисках голода демократический Западный Берлин в 1948 году. Потом состоялись коммунистические перевороты и кровавые подавления восстаний в Чехословакии, Восточной Германии, Венгрии и Польше. Советская диктатура опиралась на штыки военных частей, размещенных в этих и других восточноевропейских странах.

Что самое опасное, после установления Фиделем Кастро коммунистического режима на Кубе, советское и кубинское правительства договорились разместить баллистические ракеты с ядерными боеголовками всего в 90 милях от побережья США. Эта ужасающая неделя в октябре 1962 года навсегда запечатлелась в памяти всех, кому выпало жить в ту пору и кто был достаточно взрослым, чтобы понимать, что земной шар вплотную подступил к порогу ядерной войны (см. источник 4.2). После кризиса постепенная публикация ранее засекреченной информации со стороны США и СССР позволила осознать, что на самом деле мы были еще ближе к гибели, чем нам казалось в те дни. Американское военное руководство знало, что минимум 162 советские ракеты уже находятся на Кубе, но высшие чины полагали, что ядерные боеголовки еще не прибыли, а в действительности многие боеголовки к тому времени уже успешно переправили на Кубу.

После кубинского ракетного кризиса Советский Союз ускорил реализацию программ по разработке более мощного ядерного оружия и межконтинентальных баллистических ракет. США в ответ дали однозначно понять, что не потерпят появления еще хотя бы одного коммунистического правительства в Западном полушарии. Любого американского президента, не сумевшего предотвратить такой поворот событий, немедленно подвергли бы импичменту за грубое игнорирование американских интересов (напомню, что президента Кеннеди предупредили об ответственности, если ему не удастся заставить СССР вывести ракеты с Кубы). С 1960-х годов США также озаботились коммунистической угрозой во Вьетнаме и других странах Юго-Восточной Азии. Чилийские правые, центристы и вооруженные силы были одинаково нетерпимы к идее появления марксистского правительства, ибо все они видели, что произошло на Кубе и что стало с кубинцами-антимарксистами после прихода Кастро к власти. Они не желали повторения этой истории в Чили.

Другим поводом для беспокойства США в отношении Чили было то обстоятельство, что местные меднодобывающие компании, крупнейший сектор чилийской экономики, принадлежали американцам и развивались на американские капиталы, поскольку в Чили в XIX столетии не хватало капиталов и технологий добычи меди. При президенте Фрее государство уже экспроприировало (за деньги) 51 % акций этих компаний; США опасались (как выяснилось, не зря), что Альенде решит экспроприировать оставшиеся 49 % акций без всякой оплаты. Потому с 1960-х годов по программе под названием «Альянс прогресса» правительство США поддерживало латиноамериканские (в том числе чилийскую) центристские партии и оказывало финансовую помощь латиноамериканским странам, во главе которых стояли такие партии, дабы не допустить новых левых революций. При президенте Фрее Чили, к слову, стала основным получателем займов на развитие от США в Латинской Америке.

Учитывая эти реалии, давайте оценим, какую политику стал проводить Альенде после своего избрания президентом? Хотя он знал, что его кандидатуру поддержали всего 36 % чилийских избирателей и что против него настроены чилийские вооруженные силы и правительство США, Альенде отринул умеренность, осторожность и поиски компромисса; вместо этого он взялся за политику, вызвавшую мгновенное отторжение у его противников. Первым своим указом, с единодушного одобрения верхней палаты парламента Чили, он национализировал принадлежащие американцам медные компании, причем без всякой компенсации; это, конечно, был очевидный способ обзавестись могущественными врагами. (Альенде отказывался выплачивать компенсацию на том основании, что прибыли компаний сверх определенной нормы обозначили как «сверхприбыль», а раз так, то никакой компенсации не полагается.) Также были национализированы другие крупные международные компании. Альенде привел в ужас чилийскую армию, пригласив в Чили множество кубинцев, ходил всюду с автоматом, подаренным ему Фиделем Кастро, и пригласил самого Кастро посетить Чили с официальным визитом, растянувшимся на пять недель. Он заморозил цены (даже на мелкие потребительские товары вроде шнурков для обуви), заменил элементы свободного рынка в экономике Чили социалистическими рамками государственного планирования, пообещал существенно повысить заработную плату, резко увеличил государственные расходы и стал печатать деньги, чтобы покрыть возникший дефицит государственного бюджета. Аграрную реформу президента Фрея модифицировали за счет экспроприации крупных поместий и передачи земель крестьянским кооперативам. Пускай эта аграрная реформа и другие действия Альенде совершались из благих побуждений, никто не продумывал их последствий. О компетентности тоже никто не помышлял. Например, одному моему чилийскому другу, в то время 19-летнему студенту-экономисту, поручили ни много ни мало устанавливать государственные цены на потребительские товары. Другой мой чилийский друг описал политику Альенде следующим образом: «У Альенде были хорошие идеи, но он скверно их реализовывал. Он верно осознавал проблемы Чили, но принимал неправильные решения для исправления ситуации».

Результатом политики Альенде стал экономической хаос в сочетании с насилием и ростом общественного недовольства. Бюджетный дефицит покрывался исключительно за счет печатания денег, что провоцировало гиперинфляцию, причем такую, что реальная заработная плата (то есть заработная плата с учетом инфляции) упала ниже уровня 1970 года, хотя номинально заработная плата без учета инфляции выросла. Иностранные и внутренние инвестиции и иностранная помощь иссякли. Торговый дефицит достиг невероятных масштабов. Товары народного потребления, включая даже туалетную бумагу, исчезли из магазинов, где все чаще можно было наблюдать пустые полки и длинные очереди. Урезались нормы питания и потребления воды. Рабочие, так сказать, «естественные» сторонники Альенде, присоединялись к оппозиции и устраивали общенациональные забастовки; особенно сказывались на экономике Чили забастовки шахтеров и дальнобойщиков. Уличное насилие распространялось, ожидания переворота ширились. Радикальные левые сторонники Альенде вооружались; правые ходили с плакатами «Yakarta viene», в буквальном переводе «Джакарта грядет» (имелись в виду индонезийские расправы над коммунистами в 1965 году; см. следующую главу). По сути, чилийские правые открыто угрожали сотворить то же самое с чилийскими левыми – и в итоге, забегая вперед, так и вышло. Даже могучая католическая церковь Чили выступила против Альенде, когда президент предложил ввести обязательную общеобразовательную программу в частных католических школах наряду с государственными школами, дабы растить поколение бескорыстных и преданных стране «новых людей» (учеников предполагалось отправлять на поля, чтобы они учились работать руками).

Следствием всех этих событий и стал переворот 1973 года, который многие из моих чилийских друзей посчитали неизбежным, хотя, разумеется, та форма, которую принял переворот, неизбежной не была. Мой друг-экономист подытожил годы правления Альенде следующим образом: «Альенде пал потому, что его экономическая политика зависела от популистских мер, которые снова и снова терпели неудачу в других странах. Они обеспечивают краткосрочные выгоды, но лишают страну будущего и порождают безудержную инфляцию». Многие чилийцы восхищались Альенде и видели в нем почти святого. Но личные добродетели вовсе не обязательно воплощаются в политические успехи.

Я предварил свою характеристику Альенде замечанием, что до сих пор непонятно, почему он действовал так, как действовал. Я продолжаю спрашивать себя: почему все-таки Альенде, опытный и умеренный политик, стал проводить экстремистскую политику, отлично сознавая, что она будет неприемлема для большинства избирателей, а также для вооруженных сил Чили? Мои чилийские друзья высказали несколько гипотез на сей счет, но никто не может обоснованно доказать, что его версия действительно объясняет побуждения Альенде. В частности, поговаривают, что предыдущие политические успехи Альенде вскружили ему голову, и он решил, что сможет одолеть оппозицию. Он добился успеха в качестве министра здравоохранения; он развеял сомнения парламента относительно своей кандидатуры конституционными поправками, которые не связывали ему руки в отношении экономической политики; вдобавок парламент единогласно одобрил предложенную им экспроприацию меднодобывающих компаний без какой бы то ни было компенсации. А вооруженные силы он надеялся умиротворить, сделав их руководство членами кабинета министров. По другой версии, Альенде был вынужден пойти на крайние меры против собственной воли, под давлением самых радикальных сторонников, движения революционных левых (по-испански MIR), которые требовали революции и полного уничтожения капитализма в Чили. Они накапливали оружие, громогласно призывали вооружать народ, сетовали, что Альенде чрезмерно мягок, и отказывались прислушаться к его просьбе проявить терпение и подождать еще несколько лет.

Даже если одна или обе эти версии и вправду определяли действия Альенде, лично мне такое толкование кажется неудовлетворительным. На мой взгляд, даже в те дни, не располагая шансом проявить мудрость задним числом, Альенде проводил свою политику на основании нереалистической оценки ситуации.

Долгожданный переворот состоялся 11 сентября 1973 года, после того как все три вида чилийских вооруженных сил – армия, флот и ВВС – согласовали 10 днями ранее общий план действий. Хотя ЦРУ постоянно поддерживало оппозиционеров и искало способы лишить Альенде власти, даже американцы, разоблачившие вмешательство ЦРУ в чилийские внутренние дела, утверждают, что переворот организовали сами чилийцы, а вовсе не внешние силы. ВВС Чили нанесли бомбовый удар по президентскому дворцу в Сантьяго, а танки чилийской армии обстреляли дворец (см. источник 4.3). Оценив ситуацию как безнадежную, Альенде застрелился из автомата, подаренного ему Фиделем Кастро. Не стану скрывать, что я скептически относился к этой истории: на мой взгляд, президента должны были убить участники переворота. Но следственная комиссия, назначенная новым демократическим правительством Чили после отказа военных от власти, пришла к выводу, что Альенде действительно покончил с собой. Этот вывод подтвердил и мой чилийский друг, знакомый с пожарным, чья бригада проникла в горящий дворец и вывела уцелевших соратников Альенде; среди них был и тот, кто последним видел президента живым.

Переворот встретили с облегчением; более того, он получил широкую поддержку у центристов и правых, у большей части среднего класса и, конечно, у олигархов. К тому времени экономический хаос в стране, провалы экономической политики правительства Альенде и разгул уличного насилия сделались попросту нестерпимыми. Сторонники переворота считали хунту всего-навсего неизбежным злом на этапе перехода к восстановлению статус-кво, то есть того гражданского общества, которое существовало в Чили до 1970 года. Один чилийский друг рассказывал, что ему довелось в декабре 1973 года принимать участие в званом вечере на 18 персон, всего через три месяца после переворота. Когда застольная беседа свернула на обсуждение того, насколько долго, по мнению присутствующих, хунта останется у власти, 17 из 18 гостей дали ей от силы два года. Зато прогноз последнего гостя (семь лет) все прочие посчитали абсурдным: мол, это совершенно невозможно в Чили, где все предыдущие военные режимы достаточно быстро возвращали власть гражданскому правительству. Никто из участников той встречи не мог предугадать, что хунта продержится у власти почти семнадцать лет. Всякая политическая деятельность была приостановлена, парламент распустили, подвергли запрету левые политические партии и даже партию христианских демократов (к великому удивлению этих убежденных центристов), ввели «цензуру мысли» в чилийских университетах, руководить которыми стали новые ректоры из числа военных.

Член хунты, ставший ее лидером, по сути, случайно, присоединился к мятежу в последнюю минуту и не участвовал в составлении первоначальных планов. Речь, разумеется, о генерале Аугусто Пиночете (см. источник 4.4). Буквально за пару недель до переворота чилийская армия вынудила подать в отставку прежнего главу генштаба, который был против переворота. Согласно внутренней цепочке командования, новым главой генштаба стал Пиночет, которому подчинялись войсковые подразделения в окрестностях Сантьяго. Уже в ту пору Пиночет считался относительно пожилым офицером (ему было 58 лет). Другие армейские генералы и командующие вооруженными силами Чили думали, что хорошо знают своего коллегу, и того же мнения придерживалось ЦРУ, собравшее на него обширное досье. По оценке ЦРУ, Пиночет был тихим, кротким, честным, безобидным, дружелюбным, трудолюбивым, религиозным и преданным делу человеком, вел скромный образ жизни, был замечательным мужем и отцом, не имел каких-либо сторонних увлечений, кроме армии, католической церкви и семьи – если коротко, был отнюдь не тем, кто способен возглавить переворот. Сама хунта предполагала править как комитет равноправных с передачей полномочий председателя от участника к участнику. Пиночета избрали первым председателем в основном потому, что он был старейшим членом хунты и главой генштаба крупнейшего вида чилийских вооруженных сил (армии), а также, возможно, потому, что все, подобно ЦРУ, воспринимали этого генерала как абсолютно безобидного персонажа. Когда хунта захватила власть, сам Пиночет заявил, что руководящие полномочия будут передаваться.

Но когда настало время уступить место и бремя лидерства другому, Пиночет этого не сделал. Вместо того он преуспел в запугивании своих товарищей по хунте благодаря созданной по его приказу секретной службе. Известны сотни примеров, которые говорят об инакомыслии и недовольстве среди членов хунты, но все же Пиночету удалось добиться своего. Ни товарищи по хунте, ни ЦРУ, ни кто-либо еще не ожидали от Пиночета такой жестокости, такой сильной лидерской воли и такого стремления цепляться за власть, ведь он по-прежнему продолжал притворяться добрым стариком и набожным католиком, а контролируемые государством СМИ охотно публиковали фото, изображавшие, как он проводит время в кругу семьи или идет в церковь.

Варварские злодеяния, которые обрушились на Чили после 11 сентября 1973 года, немыслимо понять без признания роли в них Пиночета. Подобно Гитлеру в Германии 1930-х и 1940-х годов, Пиночет, оставаясь в рамках более широкого контекста, оказался тем лидером, который прямо воздействовал на ход истории. При этом он был еще большей загадкой, чем Альенде. Я упомянул выше о двух интерпретациях действий Альенде, но скажу честно – мне не доводилось слышать ни одного правдоподобного объяснения садизма, развязанного Пиночета. Мой чилийский друг обронил: «Я не в состоянии понять психологию Пиночета».

Едва придя к власти, хунта принялась расправляться с лидерами партии Альенде «Народное единство» и другими, явными и предполагаемыми левыми (будь то университетские студенты или известный чилийский фолк-исполнитель Виктор Хара; см. источник 4.5). Цель состояла в том, чтобы истребить – не фигурально, а буквально – чилийских левых. Десять дней подряд тысячи чилийских левых свозили на два стадиона Сантьяго, допрашивали, подвергали пыткам и убивали. (Скажем, тело Хары обнаружили в сточной канаве, с 44 пулевыми отверстиями; вдобавок ему отрубили пальцы и обезобразили лицо.) Через пять недель после переворота Пиночет лично приказал армейским генералам провести по чилийским городам так называемый «караван смерти», убивая политзаключенных и политиков «Народного единства», а то, дескать, от них избавляются слишком медленно. Как уже говорилось, хунта запретила всякую политическую деятельность, распустила парламент и подчинила себе университеты.

Через два месяца после переворота Пиночет учредил организацию, которая позднее превратилась в DINA[58] – национальную разведывательную службу и тайную полицию Чили. Начальник этой организации подчинялся Пиночету напрямую, а сама DINA стала ведущим исполнителем репрессий в Чили. Она печально прославилась своей жестокостью, даже в сравнении с жестокостью других разведывательных подразделений чилийских вооруженных сил. DINA организовала систему тайных концлагерей, постоянно изобретала новые пытки и заставляла чилийцев «исчезать» (то есть убивала и прятала). Один лагерь под названием «La Venda Sexy»[59] специализировался на сексуальном насилии для получения информации от задержанных – к примеру, хватали членов семьи арестованного и надругались над ними на глазах этого человека, устраивая оргии, слишком отвратительные для того, чтобы описывать их печатно, а также широко использовали при пытках грызунов и дрессированных собак. Если будете в Сантьяго и полагаете, что у вас крепкий желудок и вы не подвержены кошмарам, можете побывать в одном из таких лагерей, на вилле Гримальди, ныне превращенном в музей.

В 1974 году DINA начала деятельность за пределами Чили. В Аргентине подложили в автомобиль бомбу, которая убила бывшего главнокомандующего армии Чили генерала Карлоса Пратса и его жену Софию; Пратс отказался присоединиться к перевороту, и потому Пиночет видел в нем потенциальную угрозу. Далее DINA развязала международную кампанию государственного терроризма, известную как операция «Кондор», пригласив руководителей тайной полиции Чили, Аргентины, Уругвая, Парагвая, Боливии, а затем и Бразилии к сотрудничеству в устранении чилийских изгнанников, левых и политических фигур. Сотни чилийцев были выслежены и убиты в других странах Южной Америки, в Европе, а один и вовсе в США. Последний эпизод произошел в 1976 году в Вашингтоне, округ Колумбия, в 14 кварталах от Белого дома: подложенная в автомобиль бомба убила бывшего чилийского дипломата Орландо Летелье (министра обороны в кабинете Альенде) и его американского коллегу. Как уже упоминалось ранее, это единственный известный пример убийства иностранными террористами американского гражданина на американской земле – то есть, был единственным до атаки на башни Всемирного торгового центра в 2001 году.

К 1976 году правительство Пиночета арестовало до 130 000 чилийцев, или 1 % населения Чили. Хотя большинство из них в конце концов отпустили, DINA и другие агенты хунты убили или вынудили «исчезнуть» тысячи граждан страны (преимущественно в возрасте до 35 лет), а также четырех американских подданных и граждан других стран. Убийствам часто предшествовали пытки, направленные в том числе на получение полезной для палачей информации. Не совсем понятно, в какой степени применение пыток также обуславливалось чистым садизмом; чилийские студенты, с которыми я обсуждал этот вопрос, уверяли, что палачи руководствовались обоими мотивами в равной степени. Около 100 000 чилийцев бежали из страны, многие из них решили никогда не возвращаться.

Поневоле спрашиваешь себя, каким образом глубоко демократическая страна могла пасть до столь низменного поведения, не имевшего прецедентов в истории Чили ни по продолжительности, ни по количеству убийств, ни по степени садизма. Отчасти объяснение кроется в нарастании поляризации общества, в насилии и провалах попыток политического компромисса, что достигли кульминации при Альенде, в вооружении чилийских левых радикалов и в лозунгах наподобие «Yakarta viene» правых радикалов, суливших грядущую резню. Марксистские устремления Альенде и его сотрудничество с кубинцами напугали чилийские вооруженные силы намного сильнее, чем все предыдущие левые и левацкие программы, так что армия изготовилась к «профилактическим» действиям. Отчасти же, по словам чилийцев, с которыми я беседовал, объяснение состоит в личности самого Пиночета, человека весьма необычного, который лишь притворялся обыкновенным и производил впечатление добродушного и набожного старца. Ряд документов свидетельствует о непосредственном участии Пиночета в злодеяниях; возможно, наиболее показательным в этом отношении является его приказ отправить в путь «караван смерти». Многие чилийские правые до сих пор верят в то, что Пиночет лично не отдавал приказов о пытках и убийствах, что бойню устроили другие военные и политические лидеры. Но мне категорически не верится в то, что Пиночет мог встречаться еженедельно или ежедневно с главой своей секретной службы DINA и не ведать о происходящем, как и в то, что другие чилийские военные регулярно одобряли и применяли пытки без ведома Пиночета.

Пиночет, как и Гитлер, выглядит поэтому олицетворением негативного лидерства, оказавшим влияние на ход истории. Впрочем, вину за чилийские военные преступления нельзя возлагать только на Пиночета, ведь нет никаких доказательств того, что лично кого-то расстреливал или пытал. В DINA числилось более 4000 сотрудников, и их работа состояла в том, чтобы допрашивать, пытать и убивать. Отсюда вовсе не следует, что большинство чилийцев как-то по-особенному злонамеренны: в каждой стране найдутся тысячи социопатов, которые будут творить зло по приказу – или когда им просто позволят. Например, любой из нас, очутившись в тюремном заключении в таких относительно доброжелательных странах, как Великобритания и США, и столкнувшись с процветающим там садизмом тюремщиков и сотрудников правоохранительных органов, которые унижают заключенных отнюдь не из-под палки, способен вообразить, как повели бы себя эти надзиратели и полицейские, если бы им действительно приказали, уж простите, быть садистами.

Поимо истребления собственного левого населения, диктатура Пиночета стремилась восстановить чилийскую экономику на основе принципов свободного рынка, полностью отказавшись от прежней политики активного государственного вмешательства. Это изменение не затронуло первые полтора года Пиночета у власти, на протяжении которых экономика продолжала сокращаться, инфляция не успокаивалась, а безработица росла. Но в 1975 году Пиночет передал функции управления экономикой группе неолиберальных экономических советников, впоследствии известных как «чикагские мальчики»[60] (многие из них обучались в университете Чикаго под руководством видного экономиста Милтона Фридмана). Новая политика отстаивала свободу предпринимательства и торговлю, ориентировалась на рынок, на сбалансированный бюджет и низкий уровень инфляции, на модернизацию чилийского частного сектора и на сокращение государственного вмешательства.

Военные правительства Южной Америки обычно предпочитают такую экономику, которую они могут контролировать ради собственной выгоды, а не экономику свободного рынка, которая им не подвластна. Потому одобрение хунтой действий «чикагских мальчиков» было весьма неожиданным, и остается непонятным, почему им вообще разрешили действовать. Ничего подобного, конечно, не могло произойти без согласия Пиночета, поскольку против этой политики возражали некоторые старшие чилийские офицеры, в том числе член хунты, генерал ВВС Густаво Ли Гусман[61] (которого Пиночет в итоге вынудил подать в отставку в 1978 году). Порой ссылаются на визит в 1975 году в Чили самого Милтона Фридмана, который беседовал с Пиночетом целых 45 минут, а затем направил генералу длинное письмо с обилием рекомендаций. Но Фридман на самом деле остался крайне недоволен этой встречей, а Пиночет, по его словам, задал ему один-единственный вопрос. Кстати сказать, программа «чикагских мальчиков» значительно отличалась от рекомендаций Фридмана и опиралась на подробные планы, которые чилийские экономисты изложили в документе под обиходным названием «Кирпич» (имелось в виду, что документ объемный и тяжелый).

Возможное объяснение состоит в том, что Пиночет признал собственное невежество в экономике, мол, он простой вояка, и не более того, а предложение «чикагских мальчиков» показалось ему достаточно убедительным и обоснованным. Также возможно, что Пиночет соотносил самих «чикагских мальчиков» и их экономический проект с США, которые решительно поддерживали Пиночета, разделяли его ненависть к коммунистам и возобновили предоставление финансовой помощи Чили сразу после переворота Пиночета. Коротко говоря, здесь, как и в некоторых других случаях, о побудительных мотивах Пиночета (или Альенде) остается лишь догадываться.

Каковы бы ни были побуждения, политика свободного рынка подразумевала обратную приватизацию сотен государственных предприятий, национализированных при Альенде (но не меднодобывающих компаний), сокращение бюджетного дефицита по всем направлениям за счет урезания расходов всех министерств и ведомств на 15–25 %, снижение ставки импортных пошлин со 120 % до 10 % и открытие экономики Чили для международной конкуренции. Эти условия вызвали сопротивление программе реформ со стороны чилийской промышленной олигархии и представителей традиционно влиятельных семей, чьи неэффективные предприятия ранее были защищены государственным покровительством от международной конкуренции, а теперь им приходилось соперничать с заграничными конкурентами и внедрять инновации. Так или иначе, уровень инфляции снизился с 600 % в год при Альенде до всего 9 %, экономика страны начала расти почти на 10 % ежегодно, а объем иностранных инвестиций заметно увеличился; потребительские расходы тоже возросли, а чилийский экспорт стал обширнее и разнообразнее.

Эти положительные результаты сопровождались, что вполне естественно, неудачами и болезненными последствиями. Ошибочное решение привязать чилийский песо к доллару США обернулось существенным торговым дефицитом и спровоцировало экономический кризис 1982 года. Экономические выгоды для населения распределялись неравномерно: средний класс процветал, но многие другие чилийцы очутились фактически в нищете. При демократии было бы затруднительно причинить бедным чилийцам такие страдания, равно как и навязать стране политику, против которой выступали олигархи. Это возможно только при репрессивной диктатуре. Тем не менее, один чилийский друг, нисколько не одобрявший режим Пиночета, объяснял мне: «Дело в том, что многие чилийцы уже страдали от экономических проблем Чили при Альенде и не надеялись на какое-либо улучшение». Когда стало ясно, что хунта – не просто временное, переходное правительство, что она намерена и впредь оставаться у власти, многие представители среднего и высшего класса продолжали поддерживать Пиночета именно вследствие такого неравномерного распределения доходов, вопреки государственным репрессиям. Оптимизм и облегчение в связи с завершением экономического хаоса, что царил при Альенде, испытывали все те чилийцы, которые не относились к тем слоям чилийского общества, кого пытали и убивали.

Как и многие чилийцы, правительство США поддерживало Пиночета больше половины срока его диктатуры (это объяснялось откровенно антикоммунистической позицией генерала). Америка расширила экономическую и военную помощь Чили и публично отрицала нарушения прав человека в стране, даже когда те, кого пытали и убивали, оказывались американскими гражданами. Государственный секретарь США Генри Киссинджер высказался так: «…что бы они ни творили, это правительство [хунта Пиночета] для нас лучше, чем Альенде». Поддержка Пиночета со стороны США на государственном уровне и игнорирование злоупотреблений хунты были характерны для президентств Ричарда Никсона, Джеральда Форда, Джимми Картера и Рональда Рейгана.

Но с середины 1980-х годов два обстоятельства стали вынуждать администрацию США к действиям против Пиночета. Прежде всего, это накопленные сведения о преступлениях хунты, в том числе в отношении американских граждан. Игнорировать столь явные доказательства становилось все труднее. Решающим событием оказалось жуткое убийство в Сантьяго Родриго Рохаса, чилийского подростка, имевшего вид на жительство в США: его облили бензином и сожгли заживо чилийские солдаты. Другим обстоятельством, обратившим администрацию Рейгана против Пиночета, стал экономический спад 1982–1984 годов, который вызвал возмущение значительной части чилийской общественности. Поскольку восстановление экономики, начавшееся в 1984 году, не сулило какого-либо улучшения положения многих чилийцев, левые вновь набрали силу, а католическая церковь Чили открыто перешла в оппозицию хунте (несмотря на то, что Пиночет был ревностным католиком); даже чилийская армия начала выказывать недовольство. Коротко говоря, Пиночет не просто олицетворял зло: он превратился в обязательство, связанное с соблюдением американских политических интересов, а для администрации США последнее было гораздо хуже.

В 1980 году хунта предложила новую конституцию, которая защищала права консерваторов и военных, и захотела продлить срок пребывания Пиночета у власти на референдуме (граждан попросили одобрить еще восемь лет пребывания генерала во главе государства, с 1981 по 1989 год). После предвыборной агитации под тотальным контролем хунты большинство чилийских избирателей одобрило новую конституцию и продление полномочий Пиночета. Когда этот срок подходил к концу, хунта объявила в 1988 году новый референдум на следующие восемь лет – до 1997 года, когда Пиночету исполнится 82 года.

Но на сей раз Пиночет просчитался, противники его перехитрили. Пристальное международное внимание заставило вести избирательную кампанию открыто и честно; кроме того, США направили свои ресурсы на поддержку оппозиции, которая сумела привлечь к участию в выборах 92 % потенциальных избирателей и провела блестяще разработанную кампанию под простым лозунгом «Нет!» (см. источник 4.6). К удивлению Пиночета, оппозиционеры победили, набрав 58 % голосов. Первоначально в ночь после выборов Пиночет задумал было опровергнуть результаты голосования, но другие члены хунты вынудили его смириться с поражением. Впрочем, 42 % чилийцев проголосовали за Пиночета на этих свободных выборах 1988 года.

Благодаря победе оппозиции противники Пиночета наконец получили возможность вернуться к власти на президентских выборах 1990 года. Но оппозицию на этих выборах представляли сразу 17 кандидатов с различными взглядами на Чили после Пиночета. Следовательно, Чили рисковала ступить на путь, проложенный союзниками после победы над Германией и Японией во Второй мировой войне; Уинстон Черчилль писал об этом в последнем томе своей шеститомной истории Второй мировой войны («Триумф и трагедия»): «Как великие демократии одержали победу и, таким образом, получили возможность повторить глупости, которые едва не стоили им жизни». Аналогичный вопрос встал перед Чили: повторят ли чилийцы свои ошибки, поддадутся ли вновь той непримиримости и бескомпромиссности, которые отняли столько жизней и лишили их страну демократического правительства?

Из левых противников Пиночета, которые уцелели в ходе репрессий, около 100 000 человек бежали в изгнание с 1973 года. Они оставались в изгнании на протяжении долгого времени, почти 16 лет (до 1989 года). Поэтому у них было достаточно времени на обдумывание последствий былой непримиримости. Многие отправились в Западную и Восточную Европу, где годами наблюдали, как социалисты, коммунисты и прочие левые европейцы взаимодействуют между собой. Те чилийские изгнанники, которые очутились в Восточной Европе, как правило, впадали в депрессию, обнаружив, что непримиримые левые идеалисты у власти не являются гарантией общенародного счастья. Те же, кто попал в Западную Европу, вместо этого наблюдали «вживую» развитие умеренных социальных демократий, высокий уровень жизни и политическую стабильность, столь отличную от атмосферы, преобладавшей в Чили. Они выяснили, что левым не обязательно быть непримиримыми радикалами, что многих целей возможно достичь путем переговоров и компромиссов с теми, кто придерживается иных политических взглядов. Изгнанники пережили распад Советского Союза, крах коммунистических правительств Восточной Европы и кровавое подавление Китаем студенческих волнений в 1989 году. Все эти наблюдения во многом «обуздали» политический экстремизм и коммунистические симпатии чилийских левых.

Уже в ходе избирательной кампании 1989 года сторонники несопоставимых точек зрения осознали, что не смогут победить, если не начнут сотрудничать друг с другом. Также они поняли, что Пиночет все еще пользуется широкой поддержкой среди деловых кругов Чили и представителей высших классов, а потому им не позволят победить (и не допустят к власти, если они все-таки победят), если сторонники Пиночета не будут уверены в своей личной безопасности после ухода генерала в отставку. Как ни мучительно было это сознавать, левые отдавали себе отчет, что у кормила власти им придется проявлять терпимость по отношению к бывшим врагам, которых они ненавидели всей душой. Потому они вынужденно заявили о своей готовности строить «Чили для всех чилийцев»; именно эту цель Патрисио Эйлвин, первый демократически избранный президент Чили в эпоху после Пиночета, обозначил в своей инаугурационной речи 12 марта 1990 года.

Когда альянс из 17 оппозиционных групп победил на референдуме, левые столкнулись с необходимостью убедить центристов из христианско-демократической партии в том, что им нет нужды опасаться нового левого правительства, поскольку то не будет таким радикальным, как правительство Альенде. Потому левые и центристы составили предвыборный альянс «Консертасьон»[62]. Левые согласились, если альянс сможет победить на выборах 1990 года (как и вышло), допустить чередование кандидатов в президенты между представителями обеих партий и позволить христианским демократам первыми занять эту должность. Согласие было осознанным, так как это был единственный способ для левых вернуться к власти легитимным путем.

Фактически альянс «Консертасьон» последовательно побеждал на первых четырех выборах после Пиночета: в 1990-м, 1993-м, 2000-м и 2006 годах. Первыми двумя президентами были христианские демократы Патрисио Эйлвин и Ардо Фрей-младший (сын бывшего президента Эдуардо Фрея). Следующие два президента, Рикардо Лагос и Мишель Бачелет, вышли из рядов социалистов, причем Бачелет стала первой женщиной-президентом Чили (по происхождению она – дочь генерала, которого пытала и держала в тюрьме хунта). В 2010 году альянс уступил президенту от правого крыла Себастьяну Пиньере, в 2014 году социалистка Бачелет снова заняла высший пост в государстве, а в 2018 году ее опять сменил Пиньера. Таким образом, Чили после Пиночета вернулась к эффективной демократии, по-прежнему аномальной для Латинской Америки, но осуществила немало выборочных изменений, продемонстрировала готовность терпеть, идти на компромиссы и делиться властью.

Помимо отказа от политической непримиримости, другие базовые изменения, привнесенные новым демократическим правительством Чили (если сравнивать с эпохой до Пиночета), затрагивали экономическую политику. Новое правительство в основном продолжало принятый при Пиночете курс на свободный рынок, поскольку эта политика сулила позитивные достижения в долгосрочной перспективе. Более того, новое правительство расширило сферу применения этой политики, снизив импортные пошлины, которые к 2007 году составляли в среднем всего 3 %; это самый низкий показатель в мире. Были подписаны соглашения о свободе торговли с США и Европейским союзом. Ключевым изменением в экономической политике военного правительства было увеличение расходов на социальные программы и реформирование трудового законодательства.

В результате после смены правительства в 1990 году чилийская экономика начала развиваться поразительными темпами, и сегодня Чили опережает остальную Латинскую Америку в экономическом отношении. Средний доход в Чили в 1975 году составлял всего 19 % от показателя США; эта пропорция увеличилась до 44 % к 2000 году, тогда как средний доход остальной Латинской Америки снизился. Уровень инфляции в Чили невысок, главенство закона обеспечивается, права собственности защищаются, а повсеместная коррупция, с которой мне доводилось сталкиваться при посещении страны в 1967 году, заметно сократилась в масштабах. Следствием (а также одной из причин) этого улучшения экономического климата стало удвоение объема иностранных инвестиций в первые семь лет после возвращения демократии.

Сегодня Сантьяго выглядит совершенно иначе, чем город, в котором я побывал в 1967 году. Он изобилует небоскребами (в том числе самым высоким в Южной Америке), может похвастаться новым метро и новым аэропортом. Тем не менее, экономические успехи Чили позитивно сказались далеко не на всех гражданах страны. Экономическое неравенство остается высоким, а социально-экономическая мобильность низкой, так что Чили по-прежнему можно назвать страной контраста между богатством и бедностью, хотя к богатым сегодня, как правило, относятся новые бизнес-лидеры, а не крупные землевладельцы. Но общее улучшение состояния чилийской экономики означает, что, хотя относительный разрыв между богатыми и бедными сохраняется, абсолютный экономический статус существенно повысился. Процент чилийцев, живущих ниже уровня бедности, упал с 24 % в последний год власти Пиночета до всего 5 % к 2003 году.

Победа оппозиции на выборах 1989 года вовсе не означала, что Чили освободилась от Пиночета и тирании вооруженных сил. Наоборот, прежде чем уйти в отставку с должности президента, Пиночет добился принятия закона о своем пожизненном сенаторстве, праве назначать судей верховного суда и сохранении за ним поста главнокомандующего вооруженными силами страны – вплоть до окончательной отставки в 1998 году, в возрасте 83 лет. Это означало, что Пиночет и скрытая угроза очередного военного переворота постоянно занимали мысли новых демократических лидеров Чили. Как объяснял мне мой чилийский друг: «Это все равно как если бы нацистская Германия сдалась 9 мая 1945 года, но Гитлер не покончил с собой, а остался пожизненным сенатором и главнокомандующим немецкой армией!» Укрепляя позиции чилийских военных, конституция Пиночета содержала статью (она продолжает действовать), гласящую, что 10 % государственного дохода от продаж меди в Чили (да, дохода, а не прибыли) должны пополнять ежегодно военный бюджет. Это условие обеспечило вооруженным силам Чили финансовую стабильность, необходимую, как уверяют, для отражения любых внешних угроз; данное объяснение особенно актуально с учетом того, что последняя (и всего вторая в истории страны) война закончилась более ста лет назад, в 1883 году, что границы Чили обороняют океан, пустыня и высокие горы и что соседи Чили (Аргентина, Боливия, Перу) ей не угрожают. Единственное возможное использование вооруженных сил Чили – против собственного населения.

Конституция Чили, утвержденная Пиночетом, содержала три статьи в пользу правого крыла. Одна статья указывала, что из 35 членов верхней палаты парламента 10 не избираются, а назначаются президентом из числа должностных лиц, скорее всего, правых по убеждениям (например, из бывших руководителей армии и флота). Бывшие президенты, как уже отмечалось, становились пожизненными сенаторами. Вторая статья (действовала до 2015 года) гласила, что каждый округ избирает в нижнюю палату двух представителей, причем одному достаточно простого большинства голосов, а вот другому требуется не менее 80 % голосов; это условие существенно затрудняло избрание от одного округа сразу двух левых. По третьей статье, необходимо большинство в 5/7 избирателей для изменения конституции; в любой демократии (а особенно в такой, как Чили), крайне трудно убедить в своей правоте 5/7 электората. Потому, хотя минуло два десятилетия с ухода Пиночета с поста президента, Чили по-прежнему живет по утвержденной им конституции, которую основная масса чилийцев считают нелегитимной.

Любой стране мучительно признавать и искупать злодеяния, совершенные ее правителями против собственных граждан или против граждан других государств. Ведь ничто не способно исправить прошлое, а зачастую многие из преступников продолжают жить, более того, наслаждаются достатком, властью и поддержкой. В Чили эти процедуры оказались весьма болезненными, поскольку за Пиночета немалая часть чилийских избирателей голосовала даже в 1989 году: он оставался главнокомандующим вооруженными силами, а демократическое правительство имело веские основания опасаться нового военного переворота в случае объявления «охоты» на военных преступников. В двух эпизодах – когда сын Пиночета угодил под следствие и когда комиссия по правам человека начала свою работу по расследованию зверств хунты – солдаты действительно выходили на улицы в полном боевом снаряжении, якобы для выполнения «рутинных тренировок». Стоявшая за этими «тренировками» угроза была очевидной для всех.

Патрисио Эйлвин, первый президент после Пиночета, действовал осмотрительно. Когда он пообещал справедливость, «насколько будет возможно», чилийцы, рассчитывавшие на возмездие, пали духом; зазвучали даже предположения, что эту фразу следует толковать как гарантию отсутствия справедливости. Но Эйлвин учредил комиссию по установлению истины и примирению, которая в 1991 году опубликовала имена 3200 чилийцев, убитых или «исчезнувших» при хунте, а вторая комиссия в 2003 году провела расследование пыток. Выступая по телевидению, Эйлвин едва сдерживал слезы, когда просил семьи жертв о прощении от имени чилийского правительства. Такие искренние извинения со стороны главы правительства за зверства государства в современном мире встречаются крайне редко; ближайшей параллелью кажутся столь же сердечные извинения канцлера Германии Вилли Брандта в варшавском гетто перед жертвами нацистского правительства Германии (подробнее см. в главе 6).

Поворотным пунктом в судьбе Пиночета стал выданный британцами ордер на его арест, когда престарелый генерал в 1998 году прилетел в лондонскую клинику для прохождения лечения. Ордер выдали по запросу испанского судьи, который вызывал Пиночета в Испанию для ответа за преступления против человечности и за убийства испанских граждан. Адвокаты Пиночета изначально утверждали, что генерала нельзя преследовать по суду, поскольку пытки и убийства являются законными инструментами отправления государственной власти. Когда британская палата лордов в конечном счете отвергла этот довод, адвокаты заявили, что Пиночет немощен здоровьем и должен быть освобожден из-под стражи по гуманитарным соображениям. Они позволяли своему подзащитному фотографироваться только в инвалидной коляске. После 503 дней, которые Пиночет провел под домашним арестом, министр внутренних дел Великобритании отказал Испании в просьбе об экстрадиции – будто бы из опасения, что Пиночет не в состоянии выдержать заседание суда (но не исключено, что это была благодарность за помощь, оказанную правительством Чили Великобритании в ходе конфликта за Фолклендские острова с Аргентиной в 1982 году). Пиночет немедленно вылетел в Чили. По прибытии его вывезли из самолета в инвалидной коляске, а затем он встал и самостоятельно пошел к чилийским генералам, что выстроились на поле, чтобы пожать ему руку (см. источник 4.7).

Но даже чилийских правых шокировало расследование подкомиссии Сената США, установившее, что Пиночет припрятал 30 миллионов долларов на 125 секретных банковских счетах в Америке. Правых нисколько не смущали пытки и убийства, но они страшно разочаровались, узнав, что Пиночет, который виделся им фигурой намного выше и лучше прочих вороватых латиноамериканских диктаторов, тоже воровал и прятал деньги. Верховный суд Чили лишил Пиночета иммунитета от преследования, положенного пожизненным сенаторам. Налоговая служба Чили (аналог службы внутренних доходов США) подала жалобу на Пиночета за предоставление ложных налоговых деклараций. (Возможно, чилийские власти вдохновлялись историей знаменитого американского гангстера Аль Капоне, который успешно избегал наказания за вымогательство и убийства, бутлегерство и азартные игры, но был наконец отправлен за решетку за уклонение от уплаты федерального подоходного налога.) Позже Пиночета обвинили в других финансовых преступлениях и поместили под домашний арест, а его жену и четверых детей также арестовали. Но в 2002 году он был признан недееспособным вследствие деменции и скончался от сердечного приступа в 2006 году, в возрасте 91 года.

Со временем сотни чилийских палачей и убийц были осуждены, десятки из них очутились в тюрьме, в том числе Мануэль Контрерас, директор тайной разведки DINA, приговоренный к 526 годам тюремного заключения – и умерший без раскаяния. Многие пожилые чилийцы продолжают расценивать приговоры как слишком суровые, продолжают считать Пиночета прекрасным человеком, которого подвергли несправедливому преследованию. Зато другие чилийцы считают, что расследование запоздало, было поверхностным, затронуло в основном «мелких сошек», а не высокопоставленных преступников, а осужденных поместили в тепличные условия особых комфортабельных тюрем. Так, лишь в 2015 году чилийский суд признал 10 офицеров в убийстве в 1973 году известного певца Виктора Хары, а еще семерых обвинили в убийстве Родриго Рохаса в 1986 году – с моментов совершения преступлений минуло, соответственно, 42 года и 29 лет. В 2010 году президент Чили Мишель Бачелет открыла музей на вилле Гримальди в Сантьяго, где отражены в жутких подробностях ужасы жизни под властью хунты. Нечто подобное казалось совершенно немыслимым, пока Пиночет оставался главнокомандующим армией.

Чилийцы все еще пытаются осознать, как правильно и полезно для страны оценивать положительные и отрицательные стороны правления хунты. Прежде всего, они стремятся отделить несомненные экономические достижения военного правительства от его преступлений. Эта дилемма выглядит неразрешимой, но ответ, как мне кажется, очевиден. Зачем даже пытаться сопоставлять достижения и преступления? Почему бы просто не признать, что хунта приносила пользу – и творила злодеяния? Но чилийцам пришлось принимать решение на референдуме 1989 года, когда им предложили выбор между «Да» и «Нет»: либо Пиночет остается президентом еще на восемь лет, либо нет. Вариантов «Да, но…» или «Нет, но…» не предусматривалось. Столкнувшись с таким выбором, 42 % чилийцев ответили «да», несмотря на все зверства режима, которые сегодня может изучить любой желающий в музее виллы Гримальди. Большинство молодых чилийцев ныне презирает и высмеивает Пиночета, но налицо несовпадение мнений среди тех взрослых, кто помнит годы правления Альенде и Пиночета. Лично для меня олицетворением этого «раздвоения» стали две чилийские семейные пары, у которых я брал интервью. В каждом случае муж и жена просили, чтобы я беседовал с ними по отдельности, ибо их политические взгляды принципиально различались. Мужья, не цитируя дословно, высказывались в том духе, что политика Пиночета была полезной для экономики Чили, но вот пытки и убийства непростительны. А жены говорили так: пытки и убийства – это, конечно, злодейства, но вы должны понимать, что его политика была выгодна Чили экономически.

С точки зрения основной идеи нашей книги о факторах, которые способствуют преодолению кризиса или препятствуют ему, Чили иллюстрирует действие многих из них.

Во-первых, изменения в Чили были действительно выборочными и значительными (фактор № 3 в таблице 1.2). Первоначально Чили нарушила собственную давнюю традицию минимального вмешательства военных в политику и разрешила длительную напряженность между вмешательством государства в экономику и политикой государственного невмешательства радикальным смещением в сторону последнего варианта. Впоследствии, когда военные все же согласились уступить власть, сам процесс обратного перехода к гражданскому управлению тоже осуществлялся выборочно: да, демократическое правительство восстановили, но экономику свободного рынка, введенную военными, сохранили. Это одно из двух наиболее продолжительных выборочных изменений в Чили, также отражающее замечательную политическую гибкость (фактор № 10): социалисты, которые в итоге вернули себе власть, отказались от социалистических лозунгов и продолжили экономическую политику идеологически ненавистных предшественников. Другое стабильное, если угодно, выборочное изменение – это забвение (по крайней мере, в последние несколько десятилетий) непримиримости по поводу политического компромисса, присущей местной политике на протяжении большей части недавней истории Чили.

Страна добилась реализации этих выборочных изменений за два раунда ошибок и неудач (фактор № 9). Первый раунд – это неудачная попытка Альенде справиться с застарелыми экономическими и социальными проблемами Чили за счет отказа от компромисса и создания марксистского правительства. Второй раунд – неудачная попытка Пиночета отвергать любые компромиссы, править посредством многолетней военной диктатуры и продлить свои полномочия, чего не удалось сделать из-за просчетов в ходе подготовки референдума 1988 года.

Какой Чили вышла из почти 17 лет военных репрессий и бесчеловечных преследований со стороны собственного правительства? Почему психологическая травма не усугубилась? Хотя сегодня Чили все еще борется с наследием правления Пиночета, меня приятно удивляет то обстоятельство, что чилийцы больше не изводят себя переживаниями. В наибольшей степени это стало возможно благодаря сильной национальной идентичности и гордости за страну (фактор № 6). По сей день чилийцы воспринимают мир так, как рассказывал мне мой чилийский друг в 1967 году: «Чили резко отличается от других стран Латинской Америки; чилийцы знают, как управлять страной». Они прилагали и прилагают немалые усилия к тому, чтобы и впредь отличаться от прочих латиноамериканских государств и управлять страной эффективно. Они сознательно реализуют свой девиз «Чили для всех чилийцев», несмотря на то, что у многих имеется сильный побудительный мотив отвергать некоторых соотечественников как уроженцев другого, «не нашего» отечества. Без этой национальной идентичности Чили не удалось бы избежать политического паралича, и страна не смогла бы снова стать самым демократическим и богатейшим государством Латинской Америки.

Чили иллюстрирует честную и реалистическую самооценку силы и одновременно отсутствие такой реалистичности на разных этапах своей истории (фактор № 7). Пиночет и его товарищи-военачальники в 1973 году правильно заключили, что могут одержать победу над противниками в Чили и за рубежом; а вот Альенде ошибался, полагая, что ему удастся утвердить у власти в Чили марксистское правительство. Это различие наглядно отражает печальную истину: успех не обязательно гарантирован благонамеренным и порядочным людям, его вполне способны добиться люди злонамеренные.

Еще Чили служит примером получения поддержки и отсутствия поддержки от других стран (фактор № 4), а также примером заимствования моделей для обучения (фактор № 5). Противодействие США сыграло определенную роль в гибели Альенде, а немедленное возобновление экономической помощи со стороны Америки после переворота 1973 года во многом обеспечило долгосрочное выживание военного правительства. Пиночет видел (пусть это не совсем соответствовало реальности) в экономике США образец свободной рыночной экономики и отчасти поэтому принял экономическую программу «чикагских мальчиков».

Точно так же Чили иллюстрирует преимущества и недостатки свободы действий (фактор № 12). Географическая изоляция Чили (горы и пустыня) от латиноамериканских соседей значительно снизили беспокойство Альенде и Пиночета относительно того, что их политика может спровоцировать вмешательства соседних стран – Аргентины, Перу и Боливии. По контрасту, диктаторы в Уганде, Руанде, Восточном Пакистане, Камбодже и многих других странах были свергнуты вследствие вмешательства соседей. Но свободу действий Альенде ограничивали далекие США, а свобода действия всех чилийских правительств определялась деятельностью меднодобывающей промышленности (важнейшей опорой экономики) и ситуацией на мировых рынках, которые Чили не могла контролировать.

Таковы особенности чилийского кризиса с точки зрения индивидуальных кризисов. Теперь давайте рассмотрим особенности, уникальные для общенациональных кризисов (то есть стоящие особняком от кризисов индивидуальных), и сравним события в Чили с событиями в других странах, которые мы анализируем в данной книге.

Во-первых, кризис в Чили в 1973 году, как и кризис в Индонезии в 1965 году (см. следующую главу), был внутренним, в отличие от внешнего шока, потрясшего Японию в 1853 году и Финляндию в 1939 году. (Разумеется, нельзя отрицать роль внешнего давления со стороны США в чилийском кризисе.) Внутренние кризисы в Чили и Индонезии стали следствием политической поляризации общества, разногласий относительно глубоко укорененных базовых ценностей и готовность убивать и рисковать гибелью вместо стремления к компромиссу.

Во-вторых, история Чили служит примером мирного развития, противопоставляемого насильственной революции. В Германии в 1848 году, а затем во всплеске насилия в 1968 году революция провалилась, но последующая мирная эволюция способствовала достижению почти всех революционных целей. Перемены в Австралии после 1945 года осуществлялись исключительно мирно, без каких-либо попыток насильственной революции. Напротив, кризисы в Чили и Индонезии, в 1973-м и в 1965 году соответственно, завершились бурными революциями и долгому пребыванию у власти военных правительств. Но в обоих случаях военные режимы удалось в конце концов лишить власти мирными протестами. Успех таких протестов ничуть не гарантировался в тот момент, когда они начинались, однако другим вариантом было смещение Пиночета в Чили и Сухарто в Индонезии посредством насилия, причем подобную попытку наверняка жестоко подавили бы вооруженные силы. Зато ни чилийских, ни индонезийских военных не удалось заставить стрелять в многолюдные толпы мирных демонстрантов.

В-третьих, Чили – снова как Индонезия в 1965 году или как Германия в 1933 году, но не как Япония эпохи Мэйдзи и не как Австралия после Второй мировой войны – демонстрирует пример единоличного лидерства: в случае с Пиночетом это оказался исключительно порочный (на мой взгляд) лидер. Чилийские друзья рассказывали мне, что нарастание поляризации общества в Чили в конце 1960-х и начале 1970-х годов фактически вынуждало думать, что рано или поздно все сведется к насилию. Еще до переворота 11 сентября 1973 года насилие в стране возрастало шесть лет подряд. Что удивило чилийцев вроде моего приятеля, который на званом вечере в декабре 1973 года говорил, что военное правительство продержится у власти менее двух лет, так это продолжительность насилия. Перед нами не просто короткий всплеск убийств и грабежей в течение нескольких дней или даже недель после переворота; чилийцев пытали и убивали много лет, а Пиночет занимал высший пост в государстве почти 17 лет. Такой исход был неожиданным не только для простых чилийцев, но и для тех, от кого можно было бы ожидать, что они смогут предугадать и предсказать поведение Пиночета: речь о партнерах по хунте, которые трудились с ним на общем профессиональном поприще многие десятилетия, и о ЦРУ, чья работа отчасти как раз и заключается в том, чтобы предугадывать события в других странах. Партнеры Пиночета и аналитики ЦРУ были потрясены жестокостью Пиночета и его твердой хваткой, которая столь радикально отличалась от поведения всех предыдущих лидеров военных переворотов в истории Чили. А индивидуальный психотип генерала продолжает вызывать дискуссии среди историков.

Наконец стоит присмотреться к современной чилийской истории, чтобы разглядеть те помехи, которые затрудняют преодоление злодеяний прошлого. В мае 1945 года нацистская Германия была разгромлена в военном отношении, многие нацистские лидеры покончили с собой, страна была оккупирована врагами. После Второй мировой войны в Германии хватало бывших нацистов, но они не смели в открытую защищать преступления свергнутого режима. Если коротко, Германия признала и публично осудила преступления нацистов. С другой стороны, имеется пример индонезийской армии, которая истребила более полумиллиона соотечественников в 1965 году, но правительство, отдавшее приказ об этих массовых расправах, оставалось у власти – и остается до сих пор. Не удивительно, что и поныне, хотя прошло более 50 лет, мало кто из индонезийцев отваживается говорить вслух об этих массовых убийствах.

Чили выступает промежуточным случаем. Военное правительство Чили, развязавшее террор против собственного народа, мирно уступило власть демократическому гражданскому правительству. Но военные лидеры остались живы и сохранили немало полномочий и привилегий. Новое демократическое правительство Чили изначально не решалось преследовать военных преступников. Сегодня оно по-прежнему проявляет осторожность. Почему? Потому что армия всегда может вспомнить былое. Потому что многие чилийцы все еще хвалят Пиночета. Потому что лозунг «Чили для всех чилийцев» подразумевает, к сожалению, и бывших военных преступников.

В завершение отмечу вот что: многих моих американских читателей, обеспокоенных нарастанием политической поляризации в США, наверняка напугает этот краткий пересказ событий недавней чилийской истории. Пусть в Чили имеется крепкая демократическая традиция, политическая поляризация общества и отказ от поисков компромиссов привели к насилию и диктатуре, чего почти никто не предвидел. Возможно ли нечто подобное в США?

Можно сразу же возразить: «Нет, конечно, нет! Америка отличается от Чили. Армия США никогда не взбунтуется и не установит диктатуру».

Да, США действительно отличаются от Чили. Но со временем одни различия стираются, а другие возрастают, и это действительно может обернуться крахом демократии в США. Если такое и вправду случится, все произойдет не в форме восстания вооруженных сил; имеется немало иных способов покончить с демократией. Я отложу дальнейшее обсуждение этого вопроса до главы 9.

Когда я вернулся в Чили в 2003 году, впервые после 1967 года, меня повели в президентский дворец Альенде, ныне превращенный в туристскую достопримечательность. Вход туда свободный для всех. У главного входа стоял мрачного вида полицейский (карабинеро) с винтовкой в руках; под ногами у него была подставка высотой в полтора фута, так что он возвышался над зеваками. Полицейский внимательно оглядел меня, даже не подумав улыбнуться, и спросил, что мне нужно. Я ответил, что я турист, и он позволил мне пройти. Я шел и думал, как могла бы повернуться ситуация, если бы я неосознанно нарушил какие-то правила. Такой же полицейский или солдат, думал я, поливал Родриго Рохаса бензином и сжигал паренька заживо. Мне стало настолько страшно, что я покинул дворец, не проведя там и минуты. Зато теперь я лучше понимал, почему демократическое правительство Чили действует осторожно и не торопится обвинять всех без исключения пиночетовских палачей и убийц.

Моя первая поездка в Индонезию пришлась на 1979 год, и я поселился в отеле, вестибюль которого украшали картины, изображавшие события индонезийской истории. В США похожая экспозиция наверняка будет включать картины, посвященные американской революции, гражданской войне, калифорнийской «золотой лихорадке», трансконтинентальным железным дорогам и прочим громким событиям, имевшим место от 150 до 250 лет назад. Но в индонезийском отеле все картины изображали события менее отдаленные, произошедшие в последние 35 лет. Главным среди них было так называемое коммунистическое восстание 1965 года. Сами картины и пояснительные тексты к ним ярко показывали, как коммунисты пытали и казнили семь индонезийских генералов, как одному из генералов, которого пытались убить, удалось бежать, но как его пятилетнюю дочь случайно ранили и она умерла через несколько дней. Создавалось впечатление, что пытки и убийства генералов, а также смерть девочки оказались самым громким и самым жутким событием во всей истории Индонезии.

Картины не рассказывали обо всем остальном, что случилось после казни генералов: о гибели еще около полумиллиона индонезийских граждан от рук солдат индонезийских вооруженных сил. Да и в прочих отношениях эта экспозиция в отеле весьма избирательно отражала индонезийскую историю, поскольку в мировом «рейтинге» массовой гибели людей после Второй мировой войны лишь немногие страны опережают Индонезию по числу погибших. За два десятилетия с моего первого посещения, часто возвращаясь в страну и оставаясь там на продолжительное время, я ни разу не слышал об этих расправах от своих индонезийских друзей – до смены правительства в 1998 году. Если отталкиваться в качестве примера от недавнего обсуждения, давайте вообразим, что режим генерала Пиночета в Чили убил в 100 раз больше людей, чем было на самом деле, но уцелевшие чилийцы об этом не говорили, а исторические отчеты обходили эту тему молчанием.

Когда станете читать эту главу, следует помнить, что мы постоянно будем сравнивать между собой Индонезию и Чили – с точки зрения кризиса и последующих перемен. Обе страны пережили провал политики компромиссов, в обеих левые попытались утвердиться у власти, в обеих эту попытку свел на нет военный переворот, обернувшийся длительной диктатурой. Обе страны отлично иллюстрируют роль в истории не одного, а двух сменявших друг друга лидеров, выдающихся, но противоположных по характеру личностей. В достижении национального примирения после истребления одной политической группы Индонезия оказывается прямой противоположностью Финляндии, а Чили занимает место посредине. Вдобавок Индонезия нагляднее любой другой страны, обсуждаемой в данной книге, иллюстрирует процесс успешного конструирования национальной идентичности и является самым молодым национальным государством из семи.

Чтобы понять суть индонезийского кризиса 1965 года и его последствия, давайте начнем с некоторых общих сведений. Индонезия – молодая страна, которая не обладала независимостью до 1945 года и даже не объединялась в цельную колонию приблизительно до 1910 года. Она лежит в тропическом поясе, на экваторе, между Новой Гвинеей и Австралией на востоке и материковой Азией на западе; там в избытке высоких гор, в том числе множество активных вулканов. Один из них, Кракатау, известен наиболее катастрофическим извержением в относительно недавней истории (1883): тогда остров почти взорвался, а в атмосферу было выброшено столько пепла, что мировой климат на следующий год радикально изменился. Самые известные индонезийские острова – это Ява, Бали, Суматра и Сулавеси, а также острова Борнео и Новая Гвинея, которые Индонезия делит с другими странами (см. карту).

Географически Индонезия может считаться наиболее раздробленной страной мира: она состоит из тысяч обитаемых островов и островков, разбросанных на территории в 3400 миль с запада на восток. Большую часть последних 2000 лет на некоторых островах существовали местные государства, но никто из них не подчинял себе весь Индонезийский архипелаг; более того, не было ни имени, ни даже представления о государстве, которое мы сегодня называем Индонезией. Лингвистически Индонезия принадлежит к числу лидеров по языковому разнообразию: тут зафиксировано более 700 языков и наречий. Также страна может похвастаться религиозным многообразием: хотя большинство индонезийцев являются мусульманами, имеются крупные конфессии христиан и индуистов, а еще буддистов, конфуцианцев и приверженцев традиционных локальных культов. Несмотря на случаи религиозного насилия в истории страны, масштабы этих потрясений несравнимы с войнами за веру в Южной Азии и на Ближнем и Среднем Востоке. Многие индонезийцы разного вероисповедания вполне терпимо относятся друг к другу. Я бывал в тех областях Индонезии, где христианские и мусульманские деревни располагались едва ли не вплотную, и, признаться, даже не догадывался о религиозной принадлежности конкретной деревни, пока не замечал мечеть или христианскую церковь.

С 1510 года португальцы, с 1595 года голландцы, а затем и англичане пытались колонизировать ту россыпь островов, которую ныне объединяет Индонезия. Британцы в конце концов ограничились частью Борнео, а единственной уцелевшей португальской колонией оказалась восточная половина острова Тимор. Наиболее успешными колонизаторами проявили себя голландцы, опорным пунктом которых стал остров Ява, где обитало наиболее многочисленное коренное население (больше половины населения современной Индонезии). В 1800-х годах, чтобы окупить свои колониальные усилия и получить прибыль, голландцы принялись разбивать плантации на Яве и Суматре. Но лишь около 1910 года, через три столетия после их высадки на Индонезийском архипелаге, они сумели установить контроль над всей обширной россыпью островов. Вот пример того, как долго большая часть архипелага оставалась неизученной: только в том же 1910 году голландский губернатор обнаружил, что восточный индонезийский остров Флорес и близлежащий крохотный островок Комодо являются местом обитания крупнейшей в мире ящерицы, так называемого комодского дракона. Ящерицы достигают 10 футов в длину и весят до нескольких сот фунтов, но европейцы их не замечали на протяжении четырех столетий.

Следует подчеркнуть, что слово «Индонезия» даже не существовало, пока его не придумали те же европейцы около 1850 года. Голландцы именовали свои колонии «Индией», «Голландской Индией» или «Голландской Ост-Индией». Обитатели архипелага не имели общей национальной идентичности и общего языка, а противостояние голландцам тоже не пробудило в них чувства общности. Например, яванские войска присоединились к голландским ради покорения ключевого государства острова Суматра, традиционного конкурента жителей Явы.

В начале 1900-х годов голландские колониальные чиновники стали предпринимать попытки преобразовать прежнюю, сугубо эксплуататорскую политику в такую, которую они обозначали как «этическую политику». По сути, они наконец соблаговолили сделать хоть что-то хорошее для индонезийцев. К примеру, голландцы открывали школы, строили железные дороги и прокладывали ирригационные каналы на Яве, создавали муниципальные советы в главных городах и старались снизить перенаселенность острова, поощряя эмиграцию на менее заселенные острова (вопреки мнению жителей этих островов). Но эти усилия в рамках голландской «этической политики» принесли не слишком значительные результаты – отчасти потому, что сами Нидерланды были слишком маленькими, чтобы вкладывать серьезные средства в Индонезию; а отчасти потому, что все усилия голландцев, равно как и последующие меры независимой Индонезии, по улучшению жизни аборигенов сводились на нет быстрым ростом населения, который оборачивался существованием впроголодь. Сегодня в Индонезии принято считать, что негативные последствия голландского колониализма существенно перевешивают все положительные эффекты.

Приблизительно к 1910 году все больше жителей Голландской Ост-Индии выказывали начатки «национального самосознания». Иными словами, эти люди стали ощущать себя не просто подданными подвластного голландцам султаната в той или иной части Явы и Суматры, но принадлежащими к более крупной общности под названием «Индонезия». Люди с этими начатками широкой идентичности образовывали множество различных, часто пересекавшихся групп: скажем, яванскую группу, что мнила себя превосходящей прочие в культурном отношении, или исламское движение, мечтавшее об исламской идентичность Индонезии, или профсоюзы, или коммунисты, или индонезийские студенты, уехавшие учиться в Нидерланды, и так далее. Отсюда вытекает, что индонезийское движение за независимость было раздробленным по идеологическим, географическим и религиозным признакам; все перечисленные проблемы продолжали донимать Индонезию и после обретения независимости.

В результате наблюдались не только забастовки, заговоры и агитация против голландцев, но и конфликты между индонезийскими группами, что еще больше запутывало ситуацию. Тем не менее, борьба против голландцев привела к тому, что в 1920-х годах Нидерланды перешли к репрессиям: многие агитаторы и лидеры очутились в местах заключения, вполне сопоставимых с концентрационными лагерями, в отдаленном и болезнетворном районе голландской Новой Гвинеи.

Важным вкладом в формирование индонезийского единства стала эволюция и трансформация малайского языка, местного языка, обладавшего долгой историей употребления. На его основе сложился бахаса, общий язык всех современных индонезийцев. Даже важнейший среди сотни местных языков Индонезии, яванский язык Центральной Явы, считают родным менее трети населения Индонезии. Если бы этот важнейший местный язык сделался общенациональным, это символизировало бы господство Явы над Индонезией – и усугубило бы проблему, и без того острую для нынешней Индонезии, а именно, страх перед яванским господством со стороны обитателей других островов. Кроме того, яванский язык имеет собственно лингвистический недостаток: он, так сказать, чувствителен к социальной иерархии, в нем используются разные слова в зависимости от того, общаешься ли ты с людьми более высокого или более низкого статуса. Сегодня я разделяю с индонезийцами их восхищение великолепным языком бахаса как общенациональным языком Индонезии. Его очень просто изучить. Всего через 18 лет после того, как Индонезия присоединила к себе голландскую Новую Гвинею и ввела там в употребление бахаса, на этом языке, чему я сам был свидетелем, говорили даже необразованные новогвинейцы в отдаленных деревнях. Грамматика бахаса простая, но гибкая, к корням слов добавляются префиксы и суффиксы, так создаются новые слова с понятными и предсказуемыми значениями. Например, прилагательное «чистый» на бахаса будет bersih, глагол «чистить» – membersihkan, существительное «чистота» – kebersihan, а существительное «чистка» – pembersihan.

Когда Япония объявила войну США в декабре 1941 года и начала экспансию на тихоокеанские острова и Юго-Восточную Азию, она быстро завоевала Голландскую Ост-Индию. Нефтяные месторождения голландского Борнео, наряду с малайским каучуком и оловом, являлись основным поводом для агрессии – возможно, ключевым, поскольку Японии отчаянно не хватало нефти, страна зависела от американского экспорта, а последний прекратился по решению президента США Рузвельта, который так наказал Японию за войну против Китая и за оккупацию французского Индокитая. Нефтяные месторождения Борнео оказались ближайшим источником сырой нефти для японцев.

Первоначально командиры японских частей, что захватили Голландскую Ост-Индию, утверждали, что индонезийцы и японцы являются «азиатскими братьями» в общей борьбе за новый антиколониальный порядок. Индонезийские националисты поначалу действительно поддерживали японцев и помогли тем изгнать голландцев. Но японцы в основном стремились добывать сырье (прежде всего нефть и каучук), а потому репрессии в бывшей Голландской Ост-Индии стали еще более жестокими, чем при голландцах. Когда война стала складываться не в пользу японцев, они в сентябре 1944 года пообещали Индонезии независимость – правда, не назвали дату. Когда Япония капитулировала 15 августа 1945 года, ровно через два дня индонезийцы провозгласили независимость, на следующий день ратифицировали конституцию и стали созывать местные ополчения. Но вскоре они осознали, что поражение голландцев от японцев, посулы независимости японцев и поражение японцев от США и союзников Америки вовсе не гарантирует Индонезии независимость. В сентябре 1945 года на островах высадились британские и австралийские войска, которые заменили японские части, а затем прибыли голландцы, твердо настроенные вернуть себе утраченные владения. Вспыхнуло противостояние – британские и голландские войска против индонезийцев.

Голландцы, памятуя об этническом разнообразии и громадной территориальной протяженности Индонезии, а также, вероятно, руководствуясь принципом «разделяй и властвуй», выдвинули и всячески распространяли идею федеративного устройства. Они учредили отдельные федеральные «штаты» там, где сумели повторно закрепиться. Напротив, местные националисты-революционеры жаждали республиканского правительства, которому станет подчиняться вся бывшая Голландская Ост-Индия. По предварительному соглашению от ноября 1946 года голландцы признавали полномочия Индонезийской республики – но только на Яве и Суматре. Впрочем, к июлю 1947 года голландцы утратили терпение и предприняли, как они сами выражались, «полицейскую акцию» с целью уничтожения республики. После прекращения огня, другой голландской «полицейской акции» и давления со стороны ООН и США голландцы уступили и согласились передать республике все права на управление. Окончательный переход состоялся в декабре 1949 года, но он предусматривал два важных ограничения, которые разъярили индонезийцев и на отмену которых ушло 12 лет. Одно ограничение гласило, что Нидерланды сохраняют за собой голландскую (западную) половину острова Новая Гвинея; там продолжала действовать голландская администрация – на том основании, что Новая Гвинея политически развита гораздо хуже, нежели остальные области Голландской Ост-Индии: мол, она совершенно не готова к независимости, а большинство новогвинейцев вдобавок этнически отличается от большинства индонезийцев настолько, насколько обе группы отличаются от европейцев. Второе ограничение позволяло голландским компаниям, той же «Шелл ойл», сохранить право собственности на индонезийские природные ресурсы.

Голландские стремления вернуть себе власть над Индонезией в 1945–1949 годах сопровождались жестокими методами убеждения и принуждения, о которых мои индонезийские коллеги и 30 лет спустя рассказывали мне с глубокой горечью; наглядным подтверждением тому служили, кстати, и картины по индонезийской истории в вестибюле моего отеля в 1979 году. (Например, на одной из этих картин два голландских солдата насиловали индонезийскую женщину.) Одновременно не менее жестокие методы применялись одними индонезийцами против других индонезийцев, поскольку в самой Индонезии существовало активное сопротивление республике: для многих восточных индонезийцев и жителей Суматры это был залог господства яванцев. Опять-таки, от своих индонезийских знакомых, не связанных «узами крови» с Явой, я в 1980-х годах слышал много нелестного, причем нередко высказывалось и желание отделиться от Индонезии политически. Кроме того, против республики выступали индонезийские коммунисты, и в 1948 году даже вспыхнуло восстание, безжалостно подавленное республиканской армией: погибло как минимум 8000 индонезийских коммунистов, и это было как бы предвестие тех многочисленных жертв, которыми ознаменовался провал переворота 1965 года.

Новое государство столкнулось с серьезными вызовами, унаследованными от колониальной эпохи, а некоторые из них дополнительно усугубились. Как бывшая колония, долгое время подвластная Нидерландам и служившая их благу, независимая Индонезия начала свое существование со значительным экономическим отставанием. Рост населения (почти 3 % ежегодно в течение 1960-х годов) продолжал оказывать ощутимое давление на независимую экономику, как это было и в голландские времена. Многим индонезийцам по-прежнему недоставало ощущения общенациональной идентичности, они по-прежнему считали себя в первую очередь яванцами, молуккцами, суматранцами или представителями других региональных групп, а вовсе не индонезийцами. Индонезийский язык, который постепенно сделался основой индонезийского единства, еще не получил широкого распространения; население островов говорило на 700 местных языках и наречиях. Те, кто считали себя индонезийцами, расходились во мнения относительно будущего Индонезии. Ряд руководителей индонезийских мусульман хотел, чтобы Индонезия стала исламским государством. Коммунистическая партия Индонезии объявила своей целью создание коммунистического государства. Немалая часть индонезийцев, проживавших не на острове Ява, желала существенной региональной автономии или даже обособления от центра; эти недовольные устраивали региональные восстания, которые республиканские вооруженные силы рано или поздно подавляли.

Сама армия очутилась в фокусе, так сказать, раскола и в центре споров о ее роли. Должны ли военные подчиняться, как в других демократиях, гражданским политикам, в отношении которых индонезийские офицеры испытывали все больше сомнений и подозрений? Или армия должна стать более автономной и проводить собственную политику управления Индонезией? Военные считали себя спасителями революции, оплотом национальной идентичности и требовали гарантированное число мест в парламенте. Гражданское правительство, с другой стороны, стремилось сэкономить средства за счет ликвидации «лишних» воинских частей, уменьшения размеров офицерского корпуса и «вычеркивания» военных из армейских списков и из ведомостей получателей заработной платы от государства. Существовали также внутренние разногласия между видами вооруженных сил, прежде всего между ВВС и прочими видами войск. Существовали разногласия между командирами, в особенности между революционными региональными командирами и консерваторами из числа главнокомандующих. Военачальники вымогали средства на свое содержание у простых индонезийцев и у местных компаний, не брезговали контрабандой, облагали поборами владение радио и пользование электричеством – словом, все увереннее устанавливали контроль над региональной экономикой, тем самым институционализируя коррупцию, которая по сей день остается одной из важнейших нерешенных проблем Индонезии.

Президент-основатель Индонезии Сукарно (1901–1970) начинал свою политическую карьеру еще при голландцах, как лидер националистических выступлений против голландской колониальной администрации (см. источник 5.1). (Подобно многим индонезийцам, у Сукарно было всего одно имя, личное, служившее одновременно и фамилией[63].) Голландцы изгнали его с островов, но японцы вернули Сукарно из ссылки. Именно он провозгласил независимость Индонезии 17 августа 1945 года. Хорошо осознавая слабую национальную идентичность Индонезии, он сформулировал пять принципов, так называемые Панчасила[64], которые по сей день служат идеологией, объединяющей Индонезию, и закреплены в конституции 1945 года. Эти принципы достаточно широки: вера в единого бога, индонезийское национальное единство, гуманизм, демократия и социальная справедливость для всех индонезийцев.

На посту президента Сукарно обвинял в бедности Индонезии голландский империализм и капитализм; он отказался выплачивать долги колониальных лет, национализировал голландскую собственность и передал управление ею по большей части армейским офицерам. Он развивал в стране государственную экономику, которую армия, гражданская бюрократия и сам Сукарно могли «доить» к собственной выгоде. Не удивительно, что индонезийское частное предпринимательство и объемы иностранной помощи стали сокращаться. США и Великобритания выражали озабоченность происходящим и пытались отстранить Сукарно от власти мирным путем (как позднее США пытались избавиться от Альенде в Чили). Сукарно в ответ рекомендовал США «отправляться в ад» с их помощью, в 1965 году прогнал из страны американский Корпус мира, а затем Индонезия вышла из состава Организации Объединенных Наций, Всемирного банка и Международного валютного фонда. Инфляция росла, а национальная валюта (рупия) потеряла 90 % стоимости за 1965 год.

К моменту обретения независимости Индонезия не располагала историческим опытом демократического самоуправления. Она помнила разве что владычество голландцев, которые в последние десятилетия своей власти фактически создали на островах полицейское государство, а японцы (с 1942 года) в этом отношении ничуть не отличались от своих предшественников. Фундаментальными условиями любой функционирующей демократии являются широко распространенная грамотность, признание за индивидом права отвергать политику правительства, терпимость к различным точкам зрения, готовность мириться с выражением народной воли на выборах и государственная забота о тех, кто не обладает политической властью. По понятным причинам всего этого в Индонезии фактически не было. Потому в 1950-х годах премьер-министры и их кабинеты чередовались в стремительной смене имен. На сентябрьских выборах 1955 года 92 % зарегистрированных избирателей пришли на избирательные участки, но итог голосования оказался патовым, поскольку четыре ведущие партии страны получили каждая от 15 % до 22 % голосов и мест в парламенте. Они не смогли достичь компромисса между собой, и страна угодила в политический тупик. Такое нежелание идти на компромисс, присущее сразу нескольким партиям, уже знакомо нам по Чили, где в итоге случился переворот Пиночета (см. главу 4). Вот только в Чили, по крайней мере, имелось образованное население и бытовала долгая традиция демократического правления, тогда как в Индонезии не было ни того, ни другого.

В 1957 году президент Сукарно решил покончить с тупиком: он объявил военное положение, а затем заменил молодую индонезийскую демократию на, как он сам говорил, «управляемую демократию», якобы лучше подходящую для индонезийских условий. По положениям этой «управляемой демократии» индонезийскому парламенту полагалось добиваться «взаимного сотрудничества» или «консенсуса путем обсуждения», вместо обычно для демократий роли законодательного органа как конкурентной среды, где партии соперничают между собой. Дабы парламент не мог навредить реализации личных целей президента, более половины мест в парламенте вывели из списка избираемых. Отныне этих парламентариев назначал сам Сукарно, причем они распределялись по так называемым «функциональным группам», а не по политическим партиям. Ведущей «функциональной группой» стала армия.

Сукарно убедил себя и окружающих в том, что он обладает уникальными способностями по выявлению и толкованию желаний индонезийского народа (включая, назовем их так, бессознательные желания) и может считаться пророком. После Бандунгской конференции азиатских и африканских государств 1955 года Сукарно расширил собственное представление о целях деятельности на мировой арене и начал воспринимать как личную ответственность задачу сделать Индонезию ключевым участником антиколониальной кампании стран третьего мира. При этом внутренние проблемы страны неуклонно обострялись (см. источник 5.2). В 1963 году он позволил, чтобы его объявили пожизненным президентом.

Сукарно начал две антиколониальные кампании, так сказать, переводя слова в дела: он попытался аннексировать две территории, находившиеся на грани обретения независимости. Первой целью стала Голландская Новая Гвинея, которую голландцы, будто бы вследствие ее этнической самобытности, отказались уступить Индонезии после революции. Голландцы спешно предпринимали усилия, чтобы подготовить новогвинейцев к свободе, и лидеры Новой Гвинеи уже придумали и одобрили государственные флаг и гимн. Но Сукарно требовал присоединить эту территорию к Индонезии, усиливал дипломатическое давление на голландцев, а в 1961 году приказал всем трем родам индонезийских вооруженных сил захватить Голландскую Новую Гвинею силой.

Ему сопутствовал политический успех, но не будем забывать, как дорого за это заплатили многие индонезийские военные – и те обитатели Голландской Новой Гвинеи, которые с нетерпением ожидали независимости. На одной из картин в вестибюле моего индонезийского отеля в 1979 году был изображен, как гласила подпись, республиканский «линкор», идущий на голландцев, на самом деле это был небольшой патрульный катер: голландцы его потопили, десятки индонезийских моряков погибли. Республиканские самолеты сбросили десант на Голландскую Новую Гвинею, и об этой высадке поведал мне друг, который служил тогда в голландских силах самообороны. Предположительно из страха перед голландскими зенитками в светлое время суток десантников выбрасывали, что называется, вслепую под покровом темноты, над лесистой местностью. Это была глупость, граничившая с жестокостью. Несчастные десантники очутились в трясине саговых болот, в окружении туч москитов, и те, кому повезло уцелеть после ударов о деревья, понимали, что они беспомощно висят на стропах парашютов. Та малая часть, что сумела избавиться от парашютов, оказалась по горло в болотной воде. Мой друг и его голландское подразделение окружили болото и стали ждать; спустя неделю они прочесали болото на лодках, спасая немногочисленных выживших десантников.

Несмотря на эти голландские военные успехи, правительство США стремилось произвести впечатление, будто оно поддерживает антиколониальное движение в третьем мире, а потому заставило голландцев отказаться от Голландской Новой Гвинеи. Дабы, что называется сохранить лицо, голландцам позволили уступить территорию не напрямую Индонезии, а передать ООН, которая семь месяцев спустя возложила административный контроль (но не фактическое владение) на Индонезию – при условии проведения плебисцита среди местного населения. Индонезийское правительство приступило к реализации программы массового переселения из других провинций, отчасти ради того, чтобы обеспечить большинство «сторонних» индонезийцев на новообретенной Новой Гвинее. Через семь лет специально отобранные лидеры Новой Гвинеи принудительно проголосовали за включение бывшей Голландской Новой Гвинеи в состав Индонезии. Те местные жители, кто добивался еще недавно независимости от Нидерландов, затеяли партизанскую кампанию за независимость от Индонезии – и борьба продолжается по сей день, хотя минуло уже более полувека.

В другом отношении желание Сукарно претворить антиколониальную риторику в конкретные дела вылились в притязания на часть Малайзии, которая сама представляла собой группу бывших британских колоний. Малайзия объединила квазигосударства Малайского полуострова на азиатском материке, получившие независимость в 1957 году, а также две бывшие британские колонии (Сабах и Саравак) на острове Борнео – последний она делила с Индонезией и с Брунеем. Сабах и Саравак присоединились к независимой Малайзии в 1963 году. Если индонезийские претензии на Голландскую Новую Гвинею Сукарно обосновывал тем, что это была ранее часть Голландской Ост-Индии, то применительно к малайскому Борнео такой предлог не годился. Тем не менее, воодушевленный обретением Новой Гвинеи, Сукарно приступил, как он сам говорил, к «конфронтации» с Малайзией в 1962 году, которая ознаменовалась военными операциями на Борнео в следующем году. Но население малайского Борнео не выказывало ни малейшего желания присоединяться к Индонезии, а войска Великобритании и Британского Содружества наций настолько успешно оборонялись, что индонезийская армия утратила стимул к продолжению конфронтации.

В 1960-х годах среди политических сил в Индонезии развернулась ожесточенная трехсторонняя схватка за власть. Одну силу олицетворял Сукарно, харизматический лидер и опытный политик, который пользовался широкой поддержкой индонезийцев, почитавших его как «отца независимости» страны и как первого и (пока) единственного ее президента. Второй силой была армия, которая монополизировала военную составляющую государственной власти, а третьей силой выступала индонезийская коммунистическая партия (PKI – Partai Komunis Indonesia): лишенная военной мощи, она, тем не менее, являлась, безусловно, наиболее крепкой и организованной политической организацией страны.

Ни одна из этих трех сил не была едина внутри себя, в каждой существовали разные точки зрения. «Управляемая демократия» вроде бы опиралась на альянс между президентом и армией, но сам Сукарно все чаще и активнее сотрудничал с PKI, в которой усматривал противовес влиянию армии на общество. Китайские индонезийцы настолько всерьез обеспокоились нарастанием антикитайских настроений в Индонезии, что многие из них решили вернуться в Китай. При этом Индонезия одновременно укрепляла союз с Китаем и объявила, что вскоре создаст по примеру Китая собственную атомную бомбу – что изрядно напугало США и Великобританию. В армии наблюдался разброд и соперничество между сторонниками Сукарно, теми, кто сочувствовал коммунистам, и теми офицерами, кому хотелось, чтобы вооруженные силы покончили с PKI. Армейские чины проникали в партию – а партийные лазутчики, в свою очередь, проникали в армию. Чтобы ликвидировать свою слабость в военном отношении, PKI в 1965 году, при поддержке Сукарно, предложила вооружить крестьян и рабочих – якобы для того, чтобы у страны появился пятый род вооруженных сил, наряду с армией, флотом, ВВС и полицией. Напуганные офицеры-антикоммунисты, как считается, спешно учредили так называемый совет генералов, которому поручили принять меры против растущей коммунистической угрозы.

Эта трехсторонняя схватка достигла кульминации около 3:15 утра 1 октября 1965 года, когда восстали два армейских подразделения во главе с командирами-леваками: 2000 военнослужащих вознамерились пленить семерых ведущих генералов страны (в том числе главнокомандующего и министра обороны) – видимо, чтобы доставить тех к президенту Сукарно и убедить того разогнать совет генералов. В 7:15 утра вожаки переворота, захватив телекоммуникационную студию на центральной площади в столице Индонезии Джакарте, выступили с радиозаявлением: они объявили себя «Движением 30 сентября» и утверждали, что лишь защищают президента Сукарно, ликвидируя зревший среди генералов заговор, будто бы инспирированный ЦРУ и британцами. К 14:00 в эфир вышло еще три выпуска, а потом радио замолчало. Отмечу следующее: хотя на картинах в вестибюле отеля, к которым я постоянно возвращаюсь, коммунистический переворот живописался весьма ярко, этот мятеж затеяли именно индонезийские военные, а не коммунисты.

Но переворот был скверно организован. Семь отрядов, отправленных за генералами, состояли из необученных солдат, которые сильно нервничали и которых собрали в последнюю минуту. Они не тренировались проводить захват. Двумя отрядами, перед которыми поставили важную задачу арестовать (а не убить) высокопоставленных генералов, командовали неопытные офицеры. В итоге три генерала погибли – двоих застрелили, третьего закололи штыком. Четвертый генерал сумел сбежать через заднюю дверь своего дома, а солдаты случайно застрелили его пятилетнюю дочь, как изображено на одной из картин в индонезийском отеле, и также убили лейтенанта-штабиста, которого приняли за генерала. (Для краткости изложения я и далее буду говорить о «семи генералах», хотя их на деле осталось меньше.) Удалось захватить живыми только троих, но и с этими генералами расправились, вместо того чтобы доставить их к Сукарно.

Несмотря на то, что к числу заговорщиков принадлежал командир телохранителей президента Сукарно, чья работа вроде бы заключалась в том, чтобы знать, где его босс находится в конкретный момент времени, президента никак не могли найти – а тот провел ночь в доме одной из своих четырех жен. Ключевой ошибкой переворота стало решение не захватывать штаб-квартиру стратегического резерва индонезийской армии (Kostrad), расположенную на той же центральной площади столицы, хотя все прочие здания на этой площади оказались в руках мятежников. Кроме того, у руководителей переворота не было ни танков, ни средств связи. Телефонные линии вывели из строя, когда заняли здание телекоммуникационной компании, поэтому общаться друг с другом в разных кварталах Джакарты приходилось по старинке, отправляя посыльных. Вдобавок, как ни удивительно, никто не позаботился обеспечить пищей и водой отряды, захватившие центральную площадь, и в результате один голодный и измученный жаждой батальон попросту ушел. Другой батальон выдвинулся к авиабазе Халим в Джакарте и провел ночь на улице перед закрытыми воротами. Секретарь PKI, очевидно, один из вдохновителей переворота, не смог предупредить однопартийцев и согласовать их действия, так что массового коммунистического восстания не случилось.

Армейским стратегическим резервом командовал второй, после Сукарно, верховный политический лидер Индонезии, необычный человек, оставивший яркий след в истории. С Сукарно его роднило до смешного схожее имя – Сухарто, а также происхождение с Явы и политический опыт (см. источник 5.3). Отличался же он от Сукарно тем, что был на 20 лет моложе (1921–2008), не участвовал активно в борьбе за независимость Индонезии и оставался малоизвестным вне индонезийской армии до утра 1 октября 1965 года. Когда Сухарто узнал о восстании рано утром, он предпринял ряд контрмер, чтобы выиграть время и разобраться в череде стремительно развивавшихся событий. Он вызвал командиров двух армейских батальонов на центральную площадь столицы, в штаб-квартиру Kostrad, сообщил, что в стране начался мятеж и что он принимает общее командование на себя; офицеры, как положено, подчинились. Между тем заговорщики вместе с Сукарно, для которого, пожалуй, быстро менявшаяся ситуация выглядела не менее запутанной, как для Сухарто, собрались у авиабазы Халим, которой в итоге овладели с минимальным сопротивлением. В 21:00 1 октября Сухарто объявил в радиоэфире, который именно он теперь контролировал, что индонезийская армия присягнула ему, что он уничтожит «Движение 30 сентября» и спасет президента Сукарно. Лидеры переворота бежали из Джакарты поодиночке, кто поездом, кто самолетом, в другие города Центральной Явы и попытались поднять восстания на местах; там тоже погибли высшие военные чины. Но все эти восстания были подавлены лоялистами в течение нескольких дней, как и мятеж в Джакарте.

По сей день многие вопросы о неудавшемся перевороте остаются без ответа. Не подлежит как будто сомнению, что переворот был совместной затеей двух групп лидеров – ряда младших офицеров, симпатизировавших коммунистам, и нескольких вожаков PKI. Но почему офицеры устроили этакий неразумный путч при полном отсутствии военного планирования? Почему они не провели пресс-конференции, чтобы заручиться общественной поддержкой? А что касается участия PKI, насколько партия в целом была причастна к перевороту? Содействовал ли коммунистический Китай планированию и осуществлению переворота? Почему лидеры заговорщиков не включили генерала Сухарто в список генералов, подлежавших аресту? Почему мятежники не захватили штаб-квартиру Kostrad на центральной площади столицы? Знал ли президент Сукарно о перевороте заранее? Знал ли заранее о перевороте генерал Сухарто? Знали ли о перевороте генералы-антикоммунисты, а если да, то позволили ли они мятежу произойти, чтобы появился повод для расправы с PKI?

Последняя возможность убедительно подтверждается оперативностью реакции военных. Через три дня после провала мятежа началась пропагандистская кампания по оправданию арестов и убийств индонезийских коммунистов и их сторонников (см. источник 5.4). В ходе самого переворота погибло всего 12 человек в Джакарте 1 октября, а на следующий день в других городах Явы жертвами стали еще несколько человек. Но эти немногочисленные убийства обеспечили Сухарто и индонезийским военным предлог для массовых казней. Реакция на провальный переворот была столь оперативной, столь эффективной и столь масштабной, что ее вряд ли возможно было сымпровизировать за несколько дней в ответ на неожиданный вызов. Она наверняка опиралась на упреждающее планирование и предусматривала некий повод, который и предоставили события 1 и 2 октября.

Военные мотивы массовых убийств объясняются провалом политического компромисса и демократического правления в стране в 1950-х и начале 1960-х годов, что привело к трехсторонней схватке за власть в 1965 году между PKI, вооруженными силами Индонезии и Сукарно. Оказалось, что вооруженные силы начали проигрывать эту схватку. Будучи крупнейшей и наиболее организованной политической партией Индонезии, PKI угрожала политической власти военных – и тем средствам, которые армия получала от государственных предприятий, контрабанды и коррупции. Предложение PKI вооружить рабочих и крестьян в качестве особого рода войск подрывало монополию армии на военную силу. Как показали последующие события, президент Сукарно в одиночку не мог противостоять армии. Но PKI виделась ему потенциальным союзником, который станет противовесом армейскому влиянию. Кроме того, среди самих военных не наблюдалось единства во взглядах: кто сочувствовал коммунистам, а кто и вовсе устроил переворот (заодно с одним или несколькими лидерами PKI). Следовательно, переворот предоставил военным-антикоммунистам возможность избавиться от политических соперников внутри армии. Неудивительно, что командиры, встревоженные усилением влияния PKI, готовили собственные планы действий в чрезвычайных ситуациях, а переворот послужил здесь этаким спусковым крючком. Правда, остается лишь гадать, участвовал ли сам Сухарто в разработке таких планов – или он, как генерал Пиночет в Чили, оказался невольным вожаком заговора, составленного и подготовленного другими.

Четвертого октября Сухарто прибыл в местечко под названием Лубанг Буая («Крокодилова дыра» на бахаса), где в колодце обнаружили тела генералов, убитых мятежниками. Перед фото- и телекамерами тела извлекли из колодца. На следующий день, 5 октября, гробы с телами генералов провезли по улицам Джакарты, усеянным тысячами людей. Антикоммунистическое руководство армии немедленно обвинило в этих убийствах PKI, хотя на самом деле генералов убили военные. Пропагандистская кампания, явно подготовленная заранее, тут же породила атмосферу всеобщей истерии: мол, те, кто не поддерживает коммунистов, находятся в смертельной опасности, ибо коммунисты якобы составляют списки будущих жертв и осваивают техники выкалывания глаз. Утверждалось, что бойцы женских вспомогательных частей PKI привержены садистским сексуальным пыткам и что это они изувечили и убили похищенных генералов. Президент Сукарно попытался сгладить последствия провального государственного переворота и возражал против масштабных военных контрмер, но армия уже полностью овладела ситуацией, и Сукарно никто не слушал. С 5 октября начались облавы, призванные ликвидировать всех членов PKI и организации, связанных с PKI, а также их близких и дальних родственников.

Реакция PKI была совсем не той, какой стоило бы ожидать от организации, готовившей переворот. На протяжении октября и ноября, когда членов PKI обязывали являться на армейские базы и в полицейские участки, многие приходили добровольно, думая, что их просто расспросят и отпустят. PKI могла бы поддержать переворот, сорвать ряд военных контрмер, убедив железнодорожников саботировать движение поездов, механиков – ломать армейские машины, а крестьян – блокировать дороги, но партия не сделала ничего из перечисленного.

Поскольку индонезийские расправы совершались далеко не так тщательно и задокументированно, как расправы нацистов с узниками концентрационных лагерей во Вторую мировую войну, налицо значительные расхождения в оценке количества жертв террора. Максимальная оценка – около 2 миллионов человек, но гораздо чаще приводится современная оценка в полмиллиона жертв, которую вывел один из членов назначенной президентом Сукарно комиссии по расследованию. Технология убийства в Индонезии была намного проще, чем у нацистов: жертв убивали друг за другом, мачете и иным ручным оружием, или душили; не было и речи об уничтожении сотен людей одновременно в газовых камерах. Утилизировали тела тоже как придется, специально построенные большие печи не использовали. Тем не менее, события в Индонезии в 1965 и 1966 годах до сих пор считаются одним из вопиющих случаев массового убийства людей после Второй мировой войны.

Распространенное заблуждение гласит, будто жертвами становились исключительно или преимущественно индонезийские китайцы. Нет, большинство жертв были обыкновенными индонезийцами, расправлялись с явными и мнимыми коммунистами и их семьями, а не конкретно с китайцами. Другое заблуждение гласит, что эти убийства стали спонтанным взрывом народного негодования со стороны эмоционально неустойчивых и умственно незрелых людей, склонных к «амоку» (это малайское слово характеризует людей, сошедших с ума и пустившихся убивать). Лично мне неведомы какие-либо доказательства того, что индонезийцы как народ эмоционально неустойчивы и склонны к убийствам. Это индонезийские военные спланировали и осуществили расправы, чтобы защитить свои интересы, а пропагандистская кампания убедила многих индонезийцев в том, что нужно убивать соседей, чтобы защитить себя от «коммунистов». Военные действовали жестоко, но отнюдь не иррационально: они стремились уничтожить своих сильнейших противников – и им это удалось.

Ситуация на конец октября 1965 года была следующей: Сухарто располагал лояльностью некоторых, но не всех военных командиров, а Сукарно оставался пожизненным президентом, его все еще уважали как отца-основателя Индонезии, он был по-прежнему популярен среди офицеров и солдат и обладал изрядным политическим опытом. Сухарто не мог просто отодвинуть, так сказать, Сукарно (вообразите, что какой-то амбициозный американский генерал решил сместить Джорджа Вашингтона в разгар второго президентского срока нашего любимого отца нации).

Сухарто ранее считался просто умелым военачальником – и не более того. Но теперь он начал демонстрировать политические навыки, превосходя даже Сукарно. Он постепенно завоевывал поддержку других военачальников, менял офицеров и чиновников, сочувствующих PKI, на тех, кто был ему предан, и два с половиной года продолжал медленно и осторожно оттеснять Сукарно от власти, притворяясь, что действует от имени президента. В марте 1966 года Сукарно был вынужден подписать письмо о передаче полномочий Сухарто; в марте 1967 года Сухарто стал исполняющим обязанности президента, а в марте 1968-го он сменил Сукарно на посту президента – и оставался у власти еще 30 лет.

В отличие от Сукарно, Сухарто не проводил антиколониальную политику и не покушался на территориальные приобретения за пределами Индонезийского архипелага. Вместо того он сосредоточился на «домашних» индонезийских проблемам. В частности, Сухарто покончил с затеянной Сукарно вооруженной «конфронтацией» с Малайзией из-за Борнео, восстановил членство страны в Организации Объединенных Наций, отказался от диктовавшегося идеологией Сукарно сближения с коммунистическим Китаем и стал ориентироваться больше на Запад – по экономическим и стратегическим причинам.

Сам Сухарто не имел университетского образования и не понимал сути экономической теории. Вместо этого он передал индонезийскую «официальную» экономику (в отличие от неофициальной, о которой ниже) в руки высококвалифицированных местных, многие из которых получили ученые степени в Калифорнийском университете в Беркли. Так родилось прозвище «мафия из Беркли». При Сукарно экономика Индонезии обросла дефицитом, что обернулось ростом государственного долга и высокой инфляцией. Подобно «чикагским мальчикам» генерала Пиночета в Чили, «мафиози» Сухарто запустили экономические реформы, балансируя бюджет, сокращая субсидии, принимая ориентацию на рынок и сокращая государственный долг и инфляцию. Воспользовавшись тем, что Сухарто отказался от левой по идеологии политики Сукарно, «мафиози из Беркли» стали привлекать иностранные инвестиции и американскую и европейскую помощь в разработке природных ресурсов Индонезии, особенно нефти и минералов.

Другим же органом экономического планирования в Индонезии выступала армия. Сухарто заявил: «Вооруженные силы проявляют большой интерес к процессу модернизации государства и общества и хотят играть значимую роль в этом процессе… Если армия остается равнодушной к проблемам консолидации нового порядка, она утрачивает свою исконную роль и не прислушивается к ходу истории… У военных две функции, это вооруженный инструмент государства и функциональная группа для осуществления целей революции». Вообразите, что американский генерал становится президентом и произносит такие слова об армии США! Получилось, что индонезийские военные фактически создали параллельное правительство с параллельным бюджетом, приблизительно равным официальному государственному бюджету. При Сухарто армейские офицеры составляли больше половины мэров, администраторов и губернаторов провинций Индонезии. Местные офицеры имели право арестовывать и задерживать на неопределенный срок любого, кого подозревали в действиях, «наносящих ущерб национальной безопасности».

Офицеры основывали бизнесы и практиковали коррупцию и вымогательство в широчайших масштабах, дабы финансировать армию – и, конечно, набивать собственные карманы. Сам Сухарто не вел демонстративно пышный образ жизни, но его жена и дети прославились своим беспутством. Не вкладывая личные средства, его дети создавали бизнесы, приносившие богатство. Когда его семью обвинили в коррупции, Сухарто разгневался и заявил, что это богатство есть следствие отменных деловых навыков. Индонезийцы дали жене Сухарто (ибу Тянь – мадам Тянь) говорящее прозвище «мадам десять процентов», потому что она, как говорили, забирала себе 10 % от стоимости государственных контрактов. К концу правления Сухарто Индонезия вошла в число самых коррумпированных стран мира.

Коррупция проникла во все области жизни индонезийцев. Например, когда я работал в Индонезии на международную экологическую организацию «Всемирный фонд дикой природы» (WWF), мой друг-индонезиец, также работавший на WWF, показал как-то на директора местного отделения и шепнул, что его зовут «Мистер Коррупция»: поскольку он коррумпирован, что называется, до крайне степени, а яхта, которую зарубежные спонсоры WWF приобрели для этого отделения организации, очутилась в личной собственности Мистера Коррупция. Еще один пример неправительственной коррупции: работа в Индонезии часто подразумевала, что мне приходилось летать с тяжелым багажом, за который взимали плату за перевес сверх норматива. Я вполне привык к тому, что всякий раз, когда я регистрировался у стойки внутреннего аэропорта Индонезии, сотрудник авиакомпании выходил ко мне и просил оплатить лишний багаж наличными ему в карман, а не в пользу авиакомпании.

Сухарто заменил руководящий принцип Сукарно («управляемая демократия») на так называемый «новый порядок», подразумевая якобы возвращение к индонезийской конституции 1945 года и пяти принципам Панчасила. Сухарто утверждал, что избавится от «скверных веяний» индонезийских политических партий, которые совершенно бесполезны. Он считал индонезийский народ недисциплинированным, невежественным, подверженным опасным идеям и не готовым к демократии. В своей автобиографии он писал: «При демократии Панчасила нет места для оппозиции западного образца. В царстве Панчасила мы признаем musyawarah [обдумывание] во имя достижения mufakat [общего согласия] людей… Мы отвергаем оппозицию, принятую на Западе. Здесь мы не признаем оппозицию с опорой на конфликт, оппозицию, которая просто пытается быть другой… Демократия должна предусматривать дисциплину и ответственность, потому что без них она означает только путаницу».

Эти убеждения Сухарто – что есть всего один жизненный путь и что споров быть не должно – охватывали многие области индонезийской жизни. Допускалась лишь одна приемлемая идеология, Панчасила, которую государственным служащим и военным полагалось изучать в рамках государственной программы воспитания. Конечно, всякие забастовки запрещались: они противоречили Панчасила. Единственной приемлемой этнической идентичностью считалась индонезийская, поэтому китайцам запретили пользоваться китайской письменностью и носить китайские имена. Национальное политическое единство не оставляло никакой автономии для Ачеха, Восточного Тимора, Индонезийской Новой Гвинеи и других «особых» регионов. В идеале Сухарто предпочел бы всего одну политическую партию, но парламентские выборы с конкуренцией нескольких партий были необходимы для легитимации правительства Индонезии на международной арене. Впрочем, проправительственная «функциональная группа» под названием «Голкар» неизменно побеждала на выборах, набирая до 70 % голосов, тогда как все прочие политические партии были объединены в двух других функциональных группах, исламской и неисламской, и всегда проигрывали. Таким образом, Индонезия при Сухарто стала военизированным государством, как и в последнее десятилетие голландского колониального управления – с той разницей, что государством теперь управляли индонезийцы, а не иностранцы.

Историческая экспозиция в вестибюле индонезийского отеля, увиденная мною в 1979 году, отражала точку зрения Сухарто на провальный переворот 1965 года как на коммунистический заговор, своего рода определяющий момент современной индонезийской истории. У огромного монумента Панчасила, возведенного в 1969 году в память о гибели семи генералов (см. источник 5.5), почитаемых как «семь героев революции», проходила торжественная церемония отдания памяти и повторного посвящения – причем она до сих пор проводится каждый год. Барельеф на памятнике и расположенный по соседству музей измены PKI отражают историю постколониальной Индонезии как череду предательских действий коммунистов, кульминацией каковых стала попытка государственного переворота 1965 года. Ежегодно 30 сентября все индонезийские телеканалы должны показывать (а все индонезийские школьники – смотреть) мрачный часовой фильм, снятый по заказу правительства о пленении и гибели семи генералов. Разумеется, в фильме не упоминалось об убийстве в отместку полумиллиона индонезийцев. Только на десяток лет позже, в том году (1979), когда я начал работать в Индонезии, большинство политических заключенных наконец освободили из тюрем.

Парламент Индонезии переизбирал Сухарто президентом один пятилетний срок за другим. Спустя почти 33 года, сразу после того, как его провозгласили президентом на седьмой пятилетний срок, правящий режим рухнул – быстро и неожиданно, в мае 1998 года, чему причиной послужила совокупность факторов. Азиатский финансовый кризис уронил стоимость индонезийской валюты на 80 % и спровоцировал беспорядки. Сам Сухарто в свои 77 лет утратил связь с реальностью, лишился былых политических умений и был потрясен смертью в 1996 году жены, которая была для него ближайшим партнером и, как говорится, якорем. Общество все громче возмущалось коррупцией и неправедным богатством президентской семьи. Собственные успехи Сухарто породили современное индустриальное индонезийское общество, граждане которого больше не соглашались на упорное стремление президента управлять всем и вся. Индонезийская армия, похоже, пришла к выводу (как и чилийские военные после протестного голосования 1998 года), что она не в состоянии остановить волну протестов и что Сухарто, подобно Пиночету, должен уйти в отставку, пока ситуация еще под контролем.

В 1999 году, через год после падения Сухарто, Индонезия провела первые относительно свободные выборы более чем за 40 лет. С того времени в стране состоялся целый ряд выборов, и явка избирателей здесь выше, чем в США: обычно это от 70 % до 90 %, тогда как в США явка едва достигает 60 % даже на президентских выборах. В 2014 году последние президентские выборы в Индонезии выиграл гражданский политик, бывший мэр Джакарты Джоко Видодо, победивший армейского генерала. Коррупция уменьшилась, порой за нее даже наказывают.

Давайте подведем итоги правления режима Сухарто и последствий кризиса, спровоцированного провалом попытки переворота 1965 года и успешными контрмерами. Дурное бросается в глаза. Хуже всего массовые убийства полумиллиона индонезийцев и тюремное заключение для ста тысяч человек минимум на десятилетие. Общая коррупция опустила темпы экономического развития Индонезии ниже уровня, на котором страна могла бы процветать, если бы столько денег не шло в карманы военных, управляющих собственным параллельным правительством и параллельным бюджетом. Этому примеру коррупции охотно следовало все индонезийское общество (даже, напомню, сотрудники авиакомпаний). Вера Сухарто в то, что его подданные не способны управлять собой, на несколько десятилетий отложила возможность установления в Индонезии подлинной демократии.

Из событий 1965 года индонезийские вооруженные силы извлекли тот урок, что успеха возможно добиться насилием и убийствами, а не посредством мирного решения проблем, которое не приносит удовлетворения. Эта политика кровавых репрессий обошлась Индонезии очень дорого на Новой Гвинее, на Суматре и особенно на восточном индонезийском острове Тимор, который разделен политически между португальской колонией на востоке и индонезийской территорией на западе. Когда Португалия лишилась последних колоний в 1974 году, географическая логика подсказывала, что Восточный Тимор станет новой провинцией Индонезии, где столько областей с разными культурами, языками и историями. Конечно, можно возразить, что национальные границы не формируются исключительно географической логикой, ведь иначе Канада была бы частью США, а Дания объединилась бы с Германией. Но Восточный Тимор не сравнить с Канадой или Данией: это всего-навсего восточная половина одного маленького острова в длинной цепи из множества островов, причем все остальные целиком принадлежат Индонезии. Выкажи индонезийские правительство и армия хотя бы минимум такта, наверняка удалось бы договориться о вхождении Восточного Тимора в состав страны с некоторой автономией. Вместо этого индонезийская армия вторглась на остров и аннексировала Восточный Тимор. Под международным давлением и к ужасу индонезийских военных чинов президент Индонезии Хабиби, который сменил Сухарто, объявил референдум о независимости Восточного Тимора в августе 1999 года. Население, конечно, проголосовало за независимость. Потому индонезийская армия стала поощрять местных проиндонезийских партизан к новым убийствам, значительную часть населения принудительно эвакуировали в индонезийский Западный Тимор, а большинство сооружений на восточной половине острова сожгли. Правда, международные силы быстро навели порядок, и Восточный Тимор в конечном счете провозгласил независимое государство Тимор-Лешти. Жертвами конфликта стала почти четверть местного населения, а уцелевшие ныне считаются беднейшим малым государством Азии, поскольку их доход на душу населения в шесть раз ниже, чем в Индонезии. Для самих индонезийцев издержки заключались в том, что теперь Тимор сделался отдельной страной с суверенитетом над потенциально богатым нефтью морским дном, а его доходы не будут пополнять бюджет Индонезии.

Теперь, когда мы перечислили эти ужасные злодеяния режима Сухарто, может показаться, что больше об Индонезии и сказать нечего. Но история редко дарит нам либо зло, либо добро в чистом виде, и оценивать ее нужно беспристрастно. При всех недостатках и ужасах правления Сухарто его режим оставил и позитивное наследие. Он обеспечил и поддерживал экономический рост, пускай темпы роста сдерживались за счет коррупции (см. источники 5.6, 5.7). Режим привлекал иностранные инвестиции. Режим решал внутренние проблемы Индонезии, вместо того, чтобы заниматься антиколониальным движением в мировых масштабах или стараться отхватить кусок от соседней Малайзии. Режим проводил политику планирования семьи, тем самым решая одну из фундаментальнейших проблем, что досаждали как независимой Индонезии, так и ее предшественнику, голландской колонии. (Даже в самых отдаленных деревнях Новой Гвинеи я видел государственные плакаты о важности планирования семьи.) Режим организовал «зеленую революцию», которая, за счет удобрений и улучшенных семян, значительно повысила урожайность риса и других зерновых культур, то есть существенно увеличила сельскохозяйственное производство и потребление пищи индонезийцами. До 1965 года страна испытывала колоссальное напряжение; сегодня Индонезия не выказывает признаков неизбежного распада, хотя ее фрагментированность (острова), территориальная протяженность в тысячи миль, сотни языков и сосуществование всех религий выглядели верными рецептами катастрофы. Восемьдесят лет назад большинство индонезийцев не считали себя таковыми; сегодня индонезийцы воспринимают свою национальную идентичность как должное.

Но многие люди, индонезийцы и посторонние, осуждают режим Сухарто. Они говорят, что Индонезия, возможно, добилась бы тех же самых успехов и при иной власти. Перед нами классический вопрос «что, если?», но на такие вопросы нельзя отвечать сколько-нибудь уверенно. Можно лишь сравнивать фактические события в Индонезии после 1965 года и возможные варианты развития событий при двух альтернативах – при сохранении режима Сукарно, который был у власти до 1965 года, или при коммунистическом правительстве PKI. С одной стороны, режим Сукарно вверг Индонезию в политический хаос и экономическую стагнацию. Пытки, убийства, нищета и безумная политика государства, примерами чему выступают коммунистические диктатуры в Камбодже, Северной Корее и других странах, предупреждают нас о том, что коммунистическая альтернатива Сухарто могла оказаться для Индонезии даже хуже, чем все было в реальности. С другой стороны, некоторые утверждают, что режим Сукарно вел страну к чему-то удивительному, а им возражают, что индонезийский коммунистический режим PKI принципиально отличался бы от коммунистических режимов в других странах мира. Но сложилось так, как сложилось.

Как индонезийский кризис вписывается в нашу структуру, которая противопоставляет общенациональные кризисы индивидуальным?

Индонезия действительно иллюстрирует выборочные изменения и «возведение забора» (фактор № 3 в таблице 1.2). За этим забором оказались целые области, готовые к переменам. В частности, речь о замене гражданского правительства военной диктатурой при Сухарто и обратное изменение при его преемниках, приглашение западных экономистов ради превращения стагнации и упадка в экономический рост и отказ Сухарто от стремления Сукарно к политическому лидерству в третьем мире. С другой стороны, снаружи забора очутились базовые характеристики Индонезии, которые сохранились в целости после 1965 года, включая национальную территориальную целостность, значительную религиозную терпимость и некоммунистическое правительство. Эти ценности как Сукарно, так и Сухарто, наряду с их преемниками, признавали не подлежащими обсуждению; единственное исключение тут – желание Сукарно брататься с коммунистами.

Некоторые факторы затрудняли для Индонезии решение проблем. После обретения независимости бывшая колония Индонезия начала с ограниченной национальной идентичности (фактор № 6) – в отличие от Финляндии, которая уже обладала значительной автономией за столетие до того, как стала независимой. Как новая страна, Индонезия не могла полагаться на историю успешного осуществления перемен, за исключением борьбы за независимость в 1945–1949 годах (фактор № 8). Честная и реалистичная самооценка (фактор № 7) явно была в дефиците при президенте Сукарно, который считал себя пророком, наделенным уникальной способностью интерпретировать бессознательные пожелания индонезийцев. Базовые ценности многих, если не большинства, офицеров индонезийской армии были таковы, что эти офицеры ради них убивали, но сами не шли на смерть (фактор № 11). Свобода действий Индонезии ограничивалась вследствие бедности и постоянного прироста населения (фактор № 12).

При этом Индонезия обладала рядом преимуществ. Будучи островным архипелагом, она не страдала от внешних ограничений, подобно Чили и в отличие от Финляндии: никакая другая страна не угрожала Индонезии после ухода голландцев (снова фактор № 12). «Мафия» экономистов из Беркли составила модели, хорошо показавшие себя ранее, с целью реформирования экономики Индонезии и достижения экономического роста (фактор № 5). После того, как Сухарто отказался от прокоммунистической и ориентированной на Китай внешней политики своего предшественника, прозападная политика принесла Индонезии обилие инвестиций и иностранной помощи западных стран в восстановлении экономики (фактор № 4).

Сухарто часто выказывал честную, реалистичную, поистине макиавеллиевскую самооценку (фактор № 7). Постепенно оттесняя популярного в народе отца-основателя и первого президента страны, он действовал осторожно, на каждом шагу прикидывая, что сойдет и что может не сойти с рук, а в конце концов полностью преуспел, пусть это заняло много времени. Сухарто также прагматически отказался от внешнеполитических амбиций Сукарно, превышавших возможности Индонезии, в том числе от партизанской войны против Малайзии и от попыток возглавить мировое антиколониальное движение.

Еще Индонезия иллюстрирует те три фактора общенациональных кризисов, которым не найти пары в кризисах индивидуальных. Подобно Чили, но в отличие от Финляндии, для Индонезии характерен провал политических компромиссов, породивший беспорядки и сепаратистские движения начала 1950-х годов, что привело к установлению «управляемой демократии» Сукарно, а затем к притязаниям коммунистической партии Индонезии на вооружение рабочих и крестьян; в свою очередь, это побудило армию устроить массовые расправы. Тоже как Чили, но в отличие от Финляндии, Индонезия хорошо показывает роль лидеров. В случае Индонезии это Сукарно, наделенный харизмой и обремененный самоуверенностью, и Сухарто, благословенный терпением, осторожностью и политическими навыками, но отягощенный политикой жестокости, слепотой к развращенности собственной семьи и неверием в соотечественников. Наконец, если рассуждать о примирении после кровопролития, вызванного провалом политического компромисса, Индонезия являет собой противоположность Финляндии, а Чили занимает промежуточное положение: быстрое примирение после гражданской войны в Финляндии «оттеняется» обилием общественных дискуссий и судами над преступниками в Чили, где не случилось полного примирения; зато налицо скромное обсуждение в сочетании с отсутствием примирения и судов в Индонезии. Среди причин этого укажу слабые демократические традиции, то обстоятельство, что аналог популярного чилийского лозунга после Пиночета («Чили для всех чилийцев») не нашел такого отклика в Индонезии после Сухарто, и, самое главное, что Индонезия оставалась военной диктатурой 33 года после массовых убийств, а ее вооруженные силы сегодня играют гораздо более значимую роль, нежели в Чили.

Добавлю, пожалуй, личный опыт выборочных изменений, случившихся в Индонезии. Я проработал в стране 17 лет в эпоху Сухарто (1979–1996), не возвращался до 2012 года (14 лет после падения Сухарто), зато продолжаю бывать в Индонезии с тех пор. По возвращении меня ожидало множество сюрпризов.

Первый сюрприз был связан с авиаперелетом. В 1980-х и 1990-х годах коммерческие авиалинии Индонезии нередко пренебрегали безопасностью и комфортом пассажиров. У меня исправно вымогали взятки и требовали плату в карман за сверхнормативный багаж, а на одном рейсе в салон поставили большие бочки с топливом, причем бортпроводник остался стоять, а пристяжные ремни и мешки для тех, кого укачивает (и кого действительно укачивало), попросту отсутствовали. На борту большого пассажирского самолета, что летел в столицу провинции Джаяпура, пилот и второй пилот настолько увлеклись общением со стюардессами сквозь распахнутую дверь кабины, что не заметили приближения к взлетно-посадочной полосе на слишком большой высоте; они спохватились и попытались исправить это упущение, бросив машину в крутое пике, и им пришлось сильно тормозить при посадке, в результате чего самолет остановился всего в 20 футах от края рулежной дорожки. Но к 2012 году ведущая авиакомпания Индонезии «Гаруда» была признана одним из лучших региональных перевозчиков мира. Каждый раз с 2012 года меня при регистрации на рейс сажали со сверхнормативным багажом и просили оплатить перевес кредитной картой именно авиакомпании, выдавая взамен квитанцию. До 1996 года с меня регулярно требовали взятку, а после 2012 года ни разу даже не намекнули.

В прибрежных водах Индонезии в 2012 году я заметил военного вида корабль неподалеку и спросил, что это такое. К моему изумлению, это был правительственный патрульный катер, ведущий поиск браконьерских лодок. До 1996 года я бы воспринял фразу «индонезийский правительственный патрульный катер» как оксюморон, нечто вроде выражения «гигантская креветка». Я привык к тому, что индонезийские военные промышляют контрабандой, а не ходят в патрулирование.

Когда я высадился на побережье индонезийской Новой Гвинеи в 2014 году, меня поразило обилие больших и разноцветных птиц, которые прежде были главными целями нелегальной охоты; теперь они привольно резвились рядом и даже в прибрежных деревнях – речь о фруктовых голубях, птицах-носорогах, пальмовых какаду и райских птицах. Ранее их стреляли и ловили в силки возле деревень, так что на воле они встречались только далеко от жилья.

По возвращении в индонезийскую Новую Гвинею мои индонезийские друзья поведали мне то, что звучало очень похоже на рассказы местных жителей в 1980-х и 1990-х годах. В этой деревне Новой Гвинеи индонезийский полицейский недавно застрелил четырех новозеландцев; в этом районе администратор изрядно проворовался. Ничего хорошего, конечно, но чему удивляться? Однако различие состояло в том, что и полицейский, и администратор предстали перед судом и отправились в тюрьму. Раньше бы ничего подобного не случилось.

Признаки прогресса налицо, но не нужно преувеличивать достижения страны. Многие былые проблемы Индонезии не решены в той или иной степени. По рассказам местных, взяточничество до сих пор распространено широко, пусть я сам больше с ним не сталкивался. Мои индонезийские друзья до сих пор не говорят о массовых убийствах 1965 года: молодые тогда еще не родились, а старшие, которым выпало воочию увидеть 1965 год, по-прежнему молчат, хотя американские коллеги говорили, что им доводилось встречать многих индонезийцев с нездоровой страстью к убийствам. Присутствует и страх перед вмешательством армии в индонезийскую демократию. Когда гражданский политик победил генерала на выборах 2014 года, страна тревожно выжидала несколько месяцев, прежде чем стало ясно, что генералу не удастся опротестовать результаты голосования. В 2013 году выстрел из ружья с земли расколол лобовое стекло вертолета, который я зафрахтовал, в воздухе над индонезийской Новой Гвинеей; можно только гадать, кто стрелял – местные партизаны, все еще ведущие борьбу за независимость, или индонезийские военные, которые притворяются партизанами, чтобы оправдать репрессии.

Последнее личное наблюдение требует развернутого пояснения. Среди государств, обсуждаемых в этой книге, Индонезия обладает самой короткой национальной историей в сочетании с величайшим лингвистическим разнообразием, а потому изначально имелся немалый шанс на то, что она распадется на множество мелких стран. Бывшая голландская колония Ост-Индия могла образовать совокупность отдельных национальных государств, как произошло с бывшей французской колонией Индокитай, на месте которой возникли Вьетнам, Камбоджа и Лаос. Такое развитие событий очевидно предусматривалось голландцами, которые пытались создать отдельные федеральные земли на территории колонии в конце 1940-х годов, дабы помешать рождению единой Индонезии.

Но Индонезия не распалась. Ее построили, что называется, с нуля, и удивительно быстро она обрела национальную идентичность. Это чувство отчасти выросло спонтанно, а отчасти укреплялось осознанной политикой правительства. Одной из опор этого чувства является гордость за революцию 1945–1949 годов и за свержение голландского правления. Спонтанное чувство гордости усугубляется тем, что государство воспроизводит и тиражирует историю тех лет, пропагандирует героическую борьбу за национальную независимость – так в американских школах пересказывают историю нашей собственной революции всем американским школьникам. Индонезийцы гордятся территориальной протяженностью своей страны, о которой говорится даже в народной песне: «Dari Sabang sampai Merauke» – от Сабанга до Мерауке, западной и восточной оконечностей Индонезии, расстояние составляет 3400 миль. Еще одна опора национальной идентичности – это быстрое принятие легко усваиваемого и удивительно гибкого индонезийского языка бахаса, сосуществующего с 700 местными языками и наречиями.

Лелея эти опоры национальной идентичности, правительство Индонезии старается укреплять единство через утверждение пяти принципов Панчасила и через церемонии наподобие поминовения семи погибших генералов в Джакарте. Но, хотя перебывал во многих индонезийских отелях с возвращения в Индонезию в 2012 году, я больше не видел такого живописного вестибюля с картинами, повествующими о «коммунистическом перевороте», как было в 1979 году. Индонезийцы ныне уверены в своей национальной идентичности настолько, что им больше не требуется придумывать якобы «коммунистический» переворот, чтобы ее подчеркнуть. Для меня как гостя Индонезии это углубленное ощущение национальной идентичности стало одним из самых поразительных доказательств перемен.

Десятки миллионов уцелевших немцев мучились от душевных травм вследствие массированных бомбардировок территории страны (см. источник 6.1). Практически все крупные города Германии превратились в руины вследствие бомбежек и боев (см. источник 6.2). От четверти до половины жилья в немецких городах было уничтожено.

Четверть бывшей территории Германии перешла во владение Польши и Советского Союза. То, что осталось, разделили на четыре зоны оккупации, которым предстояло в итоге стать двумя странами.

Более 10 миллионов немцев превратились в бездомных беженцев. Миллионы немцев искали пропавших членов семьи; кое-кто чудесным образом объявлялся живым многими годами позже, но большинство так и не нашлось, и, как правило, время и место их гибели остаются неизвестными. Мой первый учитель немецкого, живя в изгнании, в 1954 году мимоходом упомянул, что у него есть сын. Когда я наивно начал выспрашивать подробности, этот человек выплеснул на меня застарелую боль: «Его забрали, и мы никогда больше о нем не слышали!» К моменту нашей встречи мой учитель и его жена провели в мучительной неизвестности уже 10 лет. Двоим из числа моих более поздних немецких друзей «повезло»: одна узнала о вероятной смерти своего отца «всего» через год после того, как получила от него последнюю весточку, а другой узнал о смерти брата три года спустя.

По состоянию на 1945 год экономика Германии находилась в глубоком кризисе. Валюта страны стремительно обесценивалась из-за инфляции. Население в течение 12 лет подвергалось воздействию нацистской пропаганды. Практически все немецкие чиновники и судьи были убежденными нацистами или сочувствовали нацистам, всем им приходилось приносить личную клятву верности Гитлеру, чтобы занять свою должность на государственной службе[67]. А в немецком обществе царил авторитаризм.

Сегодня Германия является либеральной демократией. Ее экономика – четвертая по величине в мире и одна из ведущих экспортных экономик. При этом Германия по праву считается наиболее могущественной страной Европы к западу от России. Она обладала стабильной собственной валютой (немецкая марка), а затем сыграла ключевую роль во введении общеевропейской валюты (евро) и в создании Европейского союза, к которому присоединилась мирно, заодно с теми странами, на кого еще сравнительно недавно нападала. Германия во многом преодолела свое нацистское прошлое, а немецкое общество сделалось гораздо менее авторитарным.

Что произошло в промежуток между маем 1945 года и сегодняшним днем, что привело к таким изменениям? Я впервые посетил Германию в 1959 году, прожил там большую часть 1961 года и с тех пор нередко возвращался в страну. Позвольте кратко охарактеризовать пять изменений, которые я лично засвидетельствовал в послевоенной Германии. Два из них (раздел и восстановление экономики Западной Германии) почти завершились к тому времени, когда я временно поселился в Германии; два других (преодоление нацистского наследия и социальные перемены) осуществлялись на моих глазах, а впоследствии ускорились; наконец последнее (воссоединение страны) произошло спустя десятилетия и казалось совершенно немыслимым для меня и моих немецких друзей в 1961 году. С точки зрения концепции кризисов и изменений, излагаемой в данной книге, Германия олицетворяет крайний случай во многих отношениях, в том числе по геополитическим ограничениям и роли государственных лидеров в судьбе страны. Но более всего Германия показательна по масштабам кризиса, с которым страна столкнулась. Япония эпохи Мэйдзи просто ощущала внешнюю угрозу; Финляндия и Австралия подверглись нападению, но избежали оккупации; а вот Германия и Япония в 1945 году подверглись нападению[68], были побеждены, оккупированы – и пострадали намного сильнее всех прочих государств, обсуждаемых в данной книге.

Победоносные союзники по Второй мировой войне поделили Германию на четыре зоны оккупации: американскую на юге, французскую на юго-западе, британскую на северо-западе и советскую на востоке. Немецкая столица Берлин очутилась в центре советской зоны, но сам город тоже разделен на секторы оккупации между четырьмя державами, и он превратился в этакий островок несоветской власти в пределах советской зоны. В 1948 году СССР устроил сухопутную блокаду американского, британского и французского секторов Берлина, дабы вынудить западных союзников покинуть город. В ответ западные страны организовали воздушный мост и снабжали Берлин по воздуху почти год, пока СССР не смирился и не снял блокаду в 1949 году.

В том же году западные союзники объединили свои зоны оккупации и учредили Федеративную Республику Германия, также известную как Западная Германия или как Bundesrepublik Deutschland. Советская зона также обрела государственность как Германская Демократическая Республика, или Восточная Германия (немецкая аббревиатура – DDR). Сегодня Восточную Германию обычно описывают как провальную попытку установить коммунистическую диктатуру, которая в конечном счете пала и территория которой была поглощена Западной Германией. Название «Германская Демократическая Республика» считается образчиком большой лжи, наряду с названием «Корейская Народно-Демократическая Республика», то есть с официальным названием Северной Кореи. Ныне как-то подзабылось, что не только советское насилие, но и коммунистический идеализм немцев способствовали созданию Восточной Германии, и что многочисленные немецкие интеллектуалы решили переселиться на восток Германии с запада, равно и из эмиграции.

Но уровень жизни и свобод в Восточной Германии со временем начал сильно отставать от западногерманского. Американская экономическая помощь исправно поступала на запад некогда единой страны, а на востоке СССР ввел экономические репарации, разобрал и вывез к себе целые заводы, и реорганизовал восточногерманское сельское хозяйство, учредив колхозы. На протяжении жизни двух поколений, до воссоединения в 1990 году, восточные немцы не могли усвоить мотивацию, присущую населению западных демократий, к труду во имя улучшения собственной судьбы.

Потому восточные немцы начали сбегать на запад. Как следствие, в 1952 году Восточная Германия закрыла свои границы, но у ее жителей оставалась возможность побега – требовалось перейти из Восточного Берлина в Западный, а затем улететь из Западного Берлина в Западную Германию. Довоенная система общественного транспорта в Берлине (U-Bahn и S-Bahn[69]) включала в том числе линии, которые связывали западную и восточную части города, так что любой человек из Восточного Берлина мог попасть в Западный, просто сев на поезд. Когда я впервые побывал в Берлине в 1960 году, то, как и другие западные туристы, воспользовался U-Bahn, чтобы посетить Восточный Берлин и вернуться в Западный.

В 1953 году недовольство, зревшее в Восточной Германии, прорвалось забастовкой, которая вылилась в бунт, подавленный советскими оккупационными войсками. Недовольные восточные немцы продолжали убегать на запад через берлинскую систему общественного транспорта. Ночью 13 августа 1961 года (я уже жил в Германии) правящий восточногерманский режим внезапно закрыл все станции U-Bahn Восточного Берлина и возвел стену между Восточным и Западным Берлином; эту стену стали патрулировать пограничники, которые застрелили с тех пор немало людей, пытавшихся перебраться на другую сторону (см. источник 6.3). Помню неверие, шок и ярость моих западногерманских друзей на следующее утро после возведение стены. Восточные немцы в свое оправдание утверждали, что стену поставили для защиты Восточной Германии от западногерманских лазутчиков и преступников; они отказывались признавать, что стена призвана воспрепятствовать побегу недовольных граждан на запад. Западные союзники не могли сломать эту стену, поскольку сознавали свое бессилие изменить положение Западного Берлина, окруженного восточногерманскими и русскими войсками.

С тех пор Восточная Германия оставалась отдельным государством, из которого уже невозможно было сбежать на запад, не рискуя быть убитым на границе. (По статистике, попытки стоили жизни более тысячи человек.) Какая-либо надежда на воссоединение Германии отсутствовала, учитывая охлаждение отношений между Советским Союзом и коммунистическим восточноевропейским блоком, с одной стороны, и США и Западной Европой с другой стороны. Вообразите, что Соединенные Штаты Америки разделились по реке Миссисипи на коммунистический восток и демократический запад без перспективы воссоединения в обозримом будущем.

Что касается Западной Германии сразу после Второй мировой войны, политика, принятая победившими западными союзниками, была нацелена на то, чтобы помешать ей впредь восстановить свою промышленность; предполагалось сделать германскую экономику сугубо сельскохозяйственной в соответствии с так называемым планом Моргентау и наложить военные репарации, как поступили союзники после Первой мировой войны и как поступил СССР с Восточной Германией. Эта политика проистекала из широко распространенного среди союзников мнения, что Германия несет ответственность не только за разжигание Второй мировой войны при Гитлере (в чем все были согласны), но и за начало Первой мировой войны по инициативе кайзера Вильгельма II (это весьма дискуссионный исторический вопрос), а потому якобы позволить Германии снова индустриализироваться значит провоцировать следующую мировую войну.

Изменить такую точку зрения союзников заставила холодная война, которая способствовала осознанию того, что реальная угроза новой мировой войны теперь исходит не от Германии, а от Советского Союз. Как я объяснял в главе 4 в связи с политикой США по отношению к Чили, эти опасения являлись доминирующим фактором американской внешней политики на протяжении многих десятилетий после Второй мировой войны. Коммунистические перевороты в странах Восточной Европы, оккупированных советскими войсками, изобретение советской атомной и водородной бомб, попытка в 1948–1949 годах устроить блокаду западного «анклава» в Берлине, могущество коммунистических партий даже в некоторых западноевропейских демократиях (прежде всего в Италии) превратили Западную Европу в наиболее очевидный фронт холодной войны, которая грозила вот-вот перерасти в «горячую». Когда в конце 1961 года я намеревался переехать в Германию, мой отец-американец советовал мне со всей серьезностью бежать в Швейцарию при первых признаках конфликта в Европе.

С этой точки зрения Западная Германия, лежавшая в центре Европы и граничившая с коммунистическими Восточной Германией и Чехословакией, имела решающее значение для свободы Западной Европы. Западные союзники нуждались в том, чтобы Германия снова обрела силу, уже в качестве оплота против распространения коммунизма. Среди других мотивов, стоявших за желанием вновь увидеть Германию сильной, было стремление не допустить того, что слабая и разочарованная Германия опять скатилась в политический экстремизм (как это было после Первой мировой войны), а также стремление сократить расходы союзников на обеспечение продовольствием и поддержку экономически слабой Западной Германии.

После 1945 года потребовалось несколько лет, на протяжении которых положение Западной Германии продолжало ухудшаться, чтобы западные союзники, что называется, дозрели до новой политики. Наконец в 1948 году США начали оказывать Западной Германии экономическую помощь по плану Маршалла, наряду с прочими западноевропейскими странами, которые участвовали в этой программе с 1947 года. Одновременно Западная Германия заменила свою слабую и дешевую валюту немецкой маркой[70]. Когда западные союзники объединили свои оккупационные зоны в единую Западную Германию, они сохранили за собой право вето на законодательство страны. Однако первый канцлер ФРГ Конрад Аденауэр умело сыграл на американских страхах перед распространением коммунизма и добился от союзников того, что они стали делегировать все больше и больше полномочий правительству Западной Германии. Министр экономики в кабинете Аденауэра Людвиг Эрхард проводил видоизмененную политику свободного рынка и использовал помощь по плану Маршалла для подпитки поразительно быстрого восстановления экономики, которое приобрело известность как «Wirtschaftswunder», то есть «экономическое чудо». Талоны отменили, промышленное производство и условия жизни существенно выросли, мечта о возможности купить машину и дом сделалась реальностью для западных немцев.

Ко времени, когда я перебрался из Великобритании в Западную Германию, ФРГ уже была более процветающей и довольной, чем Великобритания. Вот ирония судьбы, которую часто с горечью отмечали мои британские друзья: Германия потерпела поражение во Второй мировой войне, а Великобритания победила, но именно Западная Германия, а вовсе не Британия, совершила экономическое чудо. Политически ФРГ к 1955 году восстановила суверенитет, союзная военная оккупация завершилась. После двух мировых войн, в которых союзники стремились победить и разоружить Германию, Западная Германия начала перевооружать и модернизировать армию – не по собственной инициативе, но (поистине невероятно!) по призыву союзников и вопреки результатам голосования в западногерманском парламенте! Теперь союзники полагали, что Западная Германия должна разделить с ними бремя защиты Западной Европы от коммунистической угрозы. С точки зрения 1945 года это было наиболее разительное изменение американской, британской и французской политики в отношении Германии.

Западногерманская экономика характеризовалась относительно позитивными трудовыми отношениями, забастовки случались редко, а условия найма оказались весьма гибкими. Работники и работодатели молчаливо соглашались с тем, что первые не будут бастовать, дабы бизнес процветал, а вторые станут делиться полученной прибылью с работниками. Немецкая промышленность развивала систему обучения, которая сохранилась по сей день: молодые люди становились «подмастерьями», а компании платили им за освоение профессий. По завершении обучения они получали работу в этих компаниях. Ныне Германия обладает самой крупной и крепкой экономикой в Европе.

По завершении Второй мировой войны союзники подвергли 24 уцелевших важнейших нацистских вожаков трибуналу в Нюрнберге и осудили их за военные преступления. Десятерых приговорили к смертной казни, среди них наиболее высокопоставленными персонами были министр иностранных дел рейха Иоахим фон Риббентроп и глава Люфтваффе Герман Геринг. (Последнему удалось покончить с собой накануне запланированной казни.) Семерых других осудили на длительное или даже пожизненное тюремное заключение. Трибунал также приговорил множество менее высокопоставленных нацистов к более коротким срокам заключения. Союзники вдобавок провели массовую «денацификацию» населения Германии: детально изучали нацистское прошлое многих немцев и отправляли их на перевоспитание.

Но Нюрнбергский трибунал и денацификация не избавили Германию от нацистского наследия. Миллионы простых немцев, которые либо сами являлись убежденными нацистами, либо следовали нацистским приказам, преследованиям не подверглись. Поскольку судебные процессы проводились союзниками, а не самими немцами, как-то не подразумевалось, что немцы должны принять на себя ответственность за действия своей страны. В Германии эти процессы рассматривались как Siegerjustiz, как откровенная месть победителей побежденным. Собственная судебная система ФРГ также проводила расследования и выносила приговоры, но масштаб этой деятельности изначально был ограниченным.

Практической проблемой для союзников и для немцев в создании дееспособного послевоенного правительства Германии было то обстоятельство, что любое правительство требует наличия чиновников с опытом. Но по состоянию на 1945 год подавляющее большинство немцев, обладавших таким опытом, приобрело его при нацистах, из чего следовало, что все потенциальные послевоенные немецкие чиновники (включая судей) либо являлись убежденными нацистами, либо, по крайней мере, сотрудничали с нацистами. Единственным исключением были немцы, которые сумели эмигрировать или угодили в нацистские концлагеря, где, конечно, они никак не могли приобрести опыт государственного управления. Например, первым канцлером ФРГ после войны стал Конрад Аденауэр, которого нацисты когда-то вышвырнули с поста бургомистра Кёльна. Политика Аденауэра, которой он придерживался в должности канцлера, описывается как «сочетание амнистии и интеграции»; за этими словами кроется нежелание выяснять у граждан страны, чем они занимались при нацистах. Вместо этого правительство сосредоточилось на решении насущных задач: как накормить и где приютить десятки миллионов недоедающих и бездомных немцев, как восстановить разбомбленные города и разрушенную экономику, как вернуть доверие к демократической власти после 12 лет нацистского правления.

Потому большинство немцев со временем стало считать, что нацистские преступления совершались немногочисленной кликой злонамеренных лидеров, что подавляющее большинство граждан страны ни в чем не виновато, что простые немецкие солдаты лишь героически сражались против русских и что (приблизительно к середине 1950-х годов) не осталось важных судебных расследований, которые еще предстоит провести. Кроме того, отказу западногерманского правительства от преследования нацистов способствовало широкое присутствие бывших нацистов среди следователей: так, 33 из 47 чиновников западногерманского Федерального криминального бюро (Bundeskriminalamt) и многие сотрудники западногерманской разведывательной службы являлись ранее членами фанатичной нацистской организации СС. Будучи в Германии в 1961 году, я порой слышал панегирики нацистскому периоду от немцев старшего поколения, которым при нацистах было за тридцать или сорок (мы с ними достаточно сблизились, и они откровенничали со мной наедине). Например, муж женщины-музыканта, с кем я играл сонаты для виолончели и фортепиано, однажды объяснил мне, что истребление миллионов евреев, о котором столько говорят, математически невозможно, следовательно, это всего-навсего чудовищная ложь. Еще одна пожилая немка позволила мне прослушать патефонную запись речи Гитлера; сама она внимала фюреру с явным удовольствием.

В 1958 году министры юстиции всех западногерманских земель наконец-то учредили общее агентство, призванное объединить усилия по выявлению нацистских преступников на территории страны и за пределами Западной Германии. Главной фигурой этого агентства стал немецкий еврей, юрист Фриц Бауэр, член антинацистской социал-демократической партии, вынужденный бежать из Германии в Данию в 1935 году. Он приступил к расследованиям сразу по возвращению в Германию в 1949 году. С 1956 года до своей смерти в 1969 году он занимал должность главного прокурора земли Гессен. Основной принцип Фрица Бауэра заключался в том, что немцы должны осудить самих себя. Это подразумевало, что нужно преследовать в судебном порядке всех рядовых нацистов, а не только их вожаков, как поступили союзники.

Бауэр прославился тем, что известно в Германии как «аушвицские процессы»: допрашивали обыкновенных немцев, так или иначе причастных к работе Освенцима (Аушвица), крупнейшего из нацистских лагерей смерти. Персонал Освенцима состоял из множества работников, будь то, например, кладовщики, фармацевты или врачи. Затем Бауэр переключился на полицейских, на судей, которые осуждали евреев и лидеров сопротивления и выносили им смертные приговоры, на тех, кто преследовал еврейских бизнесменов, на практиков нацистской эвтаназии, включая врачей, судей и медицинский персонал, на чиновников министерства иностранных дел, а также – это обеспокоило немецкую общественность сильнее всего – на солдат, виновных в зверствах против мирного населения, особенно на Восточном фронте. Причина беспокойства состояла в том, что эти расследования опровергали широко распространенную убежденность, будто зверства творили фанатики вроде эсэсовцев, а никак не обычные солдаты.

Помимо этих расследований, Бауэр попытался отыскать следы значимых и печально известных нацистов, которым удалось исчезнуть в конце войны. Речь о заместителе Гитлера по партии Мартине Бормане, главном враче Освенцима Йозефе Менгеле, который проводил медицинские эксперименты на заключенных, и об Адольфе Эйхмане, который стоял за расправами над евреями. Бауэр не сумел найти ни Менгеле (тот скончался в Бразилии в 1979 году), ни Бормана – тот, как выяснилось позже, совершил самоубийство в 1945 году, примерно одновременно с Гитлером.

Зато Бауэр добыл информацию о местонахождении Эйхмана, бежавшего в Аргентину. Бауэр счел, что ему не стоит передавать эти сведения в немецкую секретную службу и поручать ей поймать Эйхмана: он опасался, что сотрудники службы попросту предупредят Эйхмана и позволят тому сбежать. Вместо этого он передал информацию о местонахождении Эйхмана израильской секретной службе, которая в итоге сумела похитить Эйхмана и тайно переправить его из Аргентины в Израиль на самолете авиакомпании «Эль Аль». Состоялся публичный процесс, Эйхмана повесили по решению суда, который привлек внимание всего мира не только к фигуре Эйхмана, но и к факту индивидуальной ответственности немцев за нацистские преступления.

Расследования Бауэра сделались широко известными в Германии. Они наглядно показали немцам 1960-х годов, что поколение 1930-х и 1940-х годов причастно к ужасам нацистской эпохи. Обвиняемые, которых преследовал Бауэр, обычно выдвигали одно и то же оправдание: мол, мы просто следовали приказам, мы подчинялись законам общества того времени, мы не виноваты в гибели людей, мы лишь обеспечивали перевозку по железной дороге евреев, которых отправляли в лагеря смерти, мы были простыми фармацевтами или охранниками и лично никого не убивали, нас ослепили вера в вождей и идеология нацистского правительства, а потому мы не понимали, что поступаем неправильно и скверно.

Ответ Бауэра, который он повторял снова и снова на слушаниях и в прессе, сводился к следующему. Те немцы, против которых велись расследования, совершали преступления против человечности. Законы нацистского режима были нелегитимными. Нельзя оправдывать свои действия, ссылаясь на необходимость подчиняться этим законам. Нет закона, который способен оправдать преступления против человечности. У каждого должно быть собственное ощущение добра и зла, каждый должен следовать этому различению, невзирая на распоряжения правительства. Любой участник, по выражению Бауэра, машины убийств наподобие персонала Освенцима становится, таким образом, виновным в преступлениях. Кроме того, выяснилось, что многие из подсудимых, уверявших, что они делали то, что делали, потому что были вынуждены это делать, действовали не по принуждению, а по собственному желанию или по убеждениям.

На самом деле многие, возможно, даже большинство расследований Бауэра закончилось ничем: даже в 1960-х годах немецкие суды часто оправдывали обвиняемых. Сам Бауэр нередко получал словесные угрозы, его стращали неминуемой гибелью. Но значение деятельности Бауэра заключается в том, что он, немец в немецком суде, демонстрировал немецкой общественности снова и снова, в болезненных подробностях, правду о делах граждан Германии при нацистах. Нацистские преступления – увы, далеко не только произвол нескольких злодеев у власти. Обычные солдаты и чиновники, в том числе многие из тех, кто после войны занял высокие должности в западногерманском правительстве, выполняли приказы нацистов, а потому были виновны в преступлениях против человечности. Усилия Бауэра обеспечили необходимый идеологический фон для студенческих восстаний 1968 года, которые будут обсуждаться ниже.

Изменения в отношении к нацистскому периоду стали очевидными для меня 21 год спустя, в 1982 году. В том году мы с моей женой поехали в отпуск в Германию. На автобане, приближаясь к Мюнхену, мы заметили указатель на пригород Дахау, где когда-то располагался нацистский концентрационный лагерь (по-немецки сокращенно KZ), ныне превращенный в музей. Никто из нас двоих прежде не бывал в KZ. Но мы не ожидали, что «обычная» музейная экспозиция произведет на нас такое впечатление: ведь мы многое знали о KZ из рассказов родителей моей жены (бывших узников, которым повезло остаться в живых) и из кинохроники. А менее всего мы ожидали того способа, каким сами немцы пытаются объяснить себе и другим появление этих лагерей.

Вообще посещение Дахау оказалось сокрушительным опытом – ничуть не менее сокрушительным, нежели последующее посещение гораздо более известного лагеря Освенцим, который также превращен в музей, но уже не немцами, ибо этот лагерь находится на территории современной Польши. Фотографии и тексты на немецком языке ярко освещают историю KZ Дахау: приход нацистов к власти в 1933 году, репрессии против евреев и тех, кто не сочувствовал нацистам в 1930-х годах, движение Гитлера к войне, работа самого лагеря Дахау и остальных «винтиков» нацистской системы концлагерей… Вовсе не снимая ответственность с немецкого народа, эта экспозиция отлично отражает принцип Фрица Бауэра: «Немцы должны осудить себя».

То, что нам с женой открылось тогда в Дахау, является частью обучения немецких детей с 1970-х годов. В школах подробно рассказывают о нацистских злодеяниях, многих учеников возят на экскурсии в бывшие KZ, которые, как и Дахау, ныне превращены в музеи. Такое общенациональное восприятие преступлений прошлого нельзя считать само собой разумеющимся. По сути, я не знаю ни одной другой страны, которая признала бы свою ответственность столь полно, как Германия. Индонезийских школьников до сих пор не просвещают относительно массовых убийств 1965 года (см. главу 5); знакомый молодой японец говорил мне, что им не рассказывали о военных преступлениях японцев (см. главу 8); а в США совершенно не принято посвящать американских школьников в мрачные подробности преступлений американцев во Вьетнаме, в историю истребления коренных американцев и угнетения африканских рабов. В 1961 году я наблюдал гораздо меньше признаков того, что немцы согласны нести ответственность за собственное темное прошлое. Если возможно отметить конкретную дату, как некий символический водораздел, то для Германии такой датой оказался 1968 год.

Мятежи и протесты, особенно со стороны студентов, прокатились волной по свободному миру в 1960-х годах. Они начались в США с движения за гражданские права, протестов против войны во Вьетнаме, движения за свободу слова в Калифорнийском университете в Беркли и движения под названием «Студенты за демократическое общество»[71]. Также студенческие протесты охватили Францию, Великобританию, Японию, Италию и Германию. Во всех этих странах, как и в США, протесты частично представляли собой восстание молодого поколения против старшего. Но эта конфронтация поколений обрела особую остроту в Германии по двум причинам. Во-первых, нацистское прошлое немцев старшего поколения означало, что пропасть между поколениями намного глубже, чем в США. Во-вторых, авторитарные отношения, свойственные традиционному немецкому обществу, заставляли старшее и молодое поколения немцев презирать друг друга вплоть до насилия. Выступления за либерализацию нарастали в Германии на протяжении всех 1960-х годов, а кульминацией этих протестов стал 1968 год (см. источник 6.4). Почему именно этот год?

Не только в Германии, но и в США, разные поколения обладают разным опытом и по-разному именуются. В США мы говорим о таких общепринятых обозначениях поколений, как бэби-бумеры, поколение X, миллениалы и пр. Но изменения год от года в Германии происходили быстрее и были более глубокими, чем в США. Когда знакомишься с американцем, вы с ним обмениваетесь краткими историями своей жизни – и вряд ли кому-то придет в голову начать со следующей фразы: «Я родился в 1945 году, и это обстоятельство поможет вам многое понять обо мне и моих жизненных принципах даже без моего рассказа». А вот немцы нередко начинают общение со слов, например, «Ich bin Jahrgang 1945», что означает «Я родился в 1945 году». Это следствие признания того факта, что все немцы осознают: их соотечественники обладают весьма различным жизненным опытом – именно в зависимости от того, когда они родились и где росли.

Примером может служить опыт моих немецких друзей моего возраста, родившихся в конце 1930-х годов. Никто из них не рос в условиях, которые мы, американцы, или молодые современные немцы готовы признавать нормальными. У всех были плохие воспоминания о детстве – разумеется, из-за войны. Скажем, среди моих шести ближайших немецких друзей этого поколения одна осиротела, когда ее отец-солдат был убит; другой видел издалека, как бомбят район, где жил его отец (тот выжил); третья росла без отца с годовалого возраста до тех пор, пока ей не исполнилось 11 лет, потому что отец находился в плену; четвертый потерял двух старших братьев, погибших на фронте; пятый проводил ночи под мостом, потому что город каждую ночь бомбили и спать в доме было небезопасно; шестого мать каждый день отправляла воровать уголь на железной дороге, чтобы было чем топить печь. Следовательно, мои немецкие друзья поколения 1930-х были достаточно взрослыми, чтобы получить травмирующие воспоминания о войне, хаосе и бедности, которыми ознаменовалось ее завершение, и о закрытии школ. Но они не были достаточно взрослыми для того, чтобы принять нацистское мировоззрение, которое внушала молодежи нацистская молодежная организация под названием «Гитлерюгенд». Большинство из них были слишком молоды, чтобы их призвали в новую западногерманскую армию, основанную в 1955 году; поколение 1930-х было последним Jahrgang, оказавшимся вне этого проекта.

Эти примеры различного опыта немцев, рожденных в разные годы, помогают объяснить, почему в Германии восстание студентов в 1968 году обернулось насилием. В среднем немецкие протестующие 1968 года родились около 1945 года, как раз в конце войны. Они были слишком молоды, чтобы расти на идеях нацистов, хранить воспоминания о войне или о годах хаоса и нищеты после войны. Они росли уже после экономического восстановления, в экономически комфортные времена. Им не приходилось отчаянно сражаться за жизнь; они наслаждались досугом и безопасностью в степени, достаточной для того, чтобы посвятить себя протестам. В 1968 году им было едва за двадцать. Они были подростками в 1950-х и начале 1960-х годов, когда Фриц Бауэр расследовал нацистские преступления простых немцев поколения их родителей. А родители протестантов 1945 года рождения сами по большей части родились между 1905 и 1925 годом. Это означало, что родители поколения 1945 года воспринимались их детьми как немцы, которые голосовали за Гитлера, подчинялись Гитлеру, сражались за Гитлера или впитывали нацистскую идеологию через школьные отделения движения «Гитлерюгенд».

Все подростки склонны критиковать своих родителей и бросать им вызов. Когда Фриц Бауэр в 1960-х публиковал результаты своих расследований, большинство родителей молодого поколения 1945 года рождения не рассказывало детям о нацистах, предпочитая укрываться за работой и восторгами по поводу послевоенного экономического чуда. Если ребенок спрашивал: «Мама и папа, что вы делали в нацистские времена?», родители отвечали так, как говорили мне немцы постарше, с которыми я беседовал в 1961 году: «Вы молоды, вам не вообразить, каково жить в тоталитарном государстве; нельзя просто действовать по убеждениям». Конечно, такое обоснование не могло удовлетворить молодежь.

В результате поколение 1945 года отвергало своих родителей и все это поколение целиком как нацистов. Становится понятным, кстати, почему студенческие протесты приняли насильственную форму также в Италии и Японии, двух других странах-агрессорах периода Второй мировой войны. Напротив, в США родители американцев поколения 1945 года отнюдь не считались военными преступниками вследствие участия в боевых действиях; они воспринимались как герои войны. Это не означает, что американские подростки 1960-х больше, чем подростки в других странах, воздерживались от критики своих родителей; это просто означает, что они не видели в своих родителях военных преступников.

Широко известен как символический акт 1968 года в Германии поступок молодой немки по имени Беате Кларсфельд (она была чуть старше поколения 1945 года), вышедшей замуж за человек, отца которого отравили газом в Освенциме. 7 ноября 1968 года она выкрикнула: «Нацист!» в лицо канцлеру Западной Германии Курту Кизингеру и ударила его по щеке, потому что он ранее состоял в национал-социалистической партии. Но при том, что участие родителей в нацистских преступлениях побуждало поколение немцев 1945 года рождения презирать родных, нацистское прошлое само по себе было не единственной причиной протестов 1968 года. Немецкие студенты выступали даже более яростно против всего того, что было неприемлемо для американских студентов и «хиппи» в 1968 году: войны во Вьетнаме, власти, буржуазных устоев, капитализма, империализма и традиционной морали. Немцы в 1968-м уравнивали современное капиталистическое немецкое общество с фашизмом, а консервативные представители старшего поколения видели в молодых бунтарях-леваках возрожденный «Гитлерюгенд» и реинкарнацию жестоких фанатиков-нацистов из СА и СС. Многие протестанты придерживались крайне левых взглядов, кое-кто действительно перебрался в Восточную Германию (а оттуда направляли деньги и документы сочувствующим на Западе). Старшие немцы говорили бунтарям: «Ладно, валите в Восточную Германию, если вам тут не нравится!»

Немецкие студенты-радикалы в 1968 году прибегали к насилию гораздо чаще и шире, чем их современники-американцы. Некоторые из них побывали в Палестине и прошли обучение у террористов. Наиболее известная немецкая террористическая группа называли себя Rote Armee Fraktion – «Фракция Красной армии» (аббревиатура RAF). Она также известна как группа Баадера – Майнхоф, по именам двух ее вожаков (Ульрике Майнхоф и Андреаса Баадера). Эта группа печально прославилась своими злодеяниями. Террористы начали с поджогов в магазинах, а затем перешли к похищениям людей, взрывам и убийствам. За годы деятельности группы среди их жертв, похищенных или убитых, оказались в том числе лидеры немецкого истеблишмента, к примеру, председатель верховного суда Западного Берлина, кандидат в бургомистры Западного Берлина, федеральный прокурор Германии, глава «Дойче банк» и глава Ассоциации работодателей Западной Германии. В результате даже большинство немецких левых начало опасаться радикалов и отказывать им в поддержке. Западногерманский терроризм достиг пика в период с 1971 по 1977 год, а его кульминацией стал 1977 год, когда Андреас Баадер и два других лидера RAF совершили самоубийство в тюрьме после провала попытки освободить товарищей посредством угона самолета авиакомпании «Люфтганза». С тех пор Германия наблюдала еще две волны террора, но в 1998 году RAF объявила о самороспуске.

Немецкое студенческое восстание 1968 года иногда называют «успешным провалом», подразумевая следующее: студенты-экстремисты потерпели неудачу в стремлении поменять капитализм на иную экономическую систему и свергнуть демократическую власть в Западной Германии, но добились ряда поставленных целей косвенно, поскольку отчасти их лозунги воплотило в жизнь правительство Западной Германии, а многие их идеи были усвоены немецкой общественностью. В свою очередь, некоторые из радикалов 1968 года позже заняли высокие политические посты в партии «зеленых»; можно привести в пример Йошку Фишера, который в юности был радикалом и бросал камни в полицейских, а потом ощутил вкус к изысканным костюмам и винам и сделался министром иностранных дел и вице-канцлером.

Традиционное немецкое общество являлось политически и социально авторитарным. Эти его характеристики, присущие обществу задолго до Гитлера, сделались явными при нацистах с их приверженностью «Führerprinzip», буквально «принципе лидерства». Сам Гитлер носил официальный титул «фюрера германской нации», которому все немцы клялись в беспрекословном политическом послушании; при этом социальное и политическое послушание лидерам предполагалось при нацистах и в других сферах общественной жизни.

Хотя сокрушительное поражение Германии во Второй мировой войне дискредитировало авторитарное немецкое государство, старая элита и ее образ мышления никуда не делись. Вот некоторые неполитические примеры, с которыми я сталкивался во время пребывания в Германии в 1961 году. Порка детей была широко распространена, не просто допускалась, но часто подавалась как обязанность родителей. Я работал в немецком научно-исследовательском институте, директор которого единолично принимал решения, влиявшие на карьеру 120 ученых. Скажем, для получения университетской преподавательской работы в Германии требовалась степень выше доктора философии, так называемая «Habilitation». Но директор разрешал всего одному из 120 ученых в год получать эту степень и выбирал каждого кандидата самостоятельно. Куда бы ты ни пошел – на улице, на газонах, в школах, в частных и общественных зданиях – висели знаки, предупреждавшие, что именно запрещено (verboten), и объяснявшие, как следует себя вести. Как-то утром один мой немецкий коллега приехал на работу в ярости, потому что накануне вечером он обнаружил, что лужайка снаружи его дома, служившая игровой площадкой для детей, обнесена колючей проволокой (в Германии эта проволока ассоциируется с концентрационными лагерями). Когда мой друг высказал претензии управляющему, тот и не подумал извиниться: «По траве ходить запрещено (Betreten des Rasens verboten), но ваши избалованные дети (verwohnte Kinder) все равно туда лезли, поэтому я был в полном праве (ich fühlte mich berechtigt) их отогнать, натянув колючую проволоку (Stacheldraht)».

В ретроспективе видится, что авторитарное поведение и авторитарные отношения во многом уже начали меняться к моей поездке 1961 года. Приведу в пример так называемое дело «Шпигеля» 1962 года. Когда еженедельный журнал «Шпигель», часто критиковавший федеральное правительство, опубликовал статью, ставящую под сомнение мощь немецкой армии (бундесвера), министр обороны в кабинете Аденауэра Франц-Йозеф Штраус отреагировал авторитарно, распорядившись арестовать редакторов журнала и конфисковать все материалы по подозрению в государственной измене. Масштабные общественные протесты вынудили правительство освободить журналистов, а сам Штраус подал в отставку. При этом он сохранил свое политическое влияние, много лет возглавлял правительство земли Бавария (1978–1988) и участвовал в выборах канцлера Германии в 1980 году (потерпел поражение).

После 1968 года либерализация, которая уже осуществлялась, стала намного заметнее. В 1969 году лишилась власти консервативная партия, которая беспрерывно управляла Германией в составе коалиции на протяжении 20 лет. Сегодня Германия социально гораздо более свободна и либеральна, чем в 1961 году. Детей не порют – телесные наказания запрещены законом! Форма одежды сделалась менее обязывающей, женское участие намного выше (достаточно вспомнить многолетнее пребывание на посту канцлера Ангелы Меркель), и все чаще неформальное местоимение «Du» употребляется вместо формального местоимения «Sie» в значении «ты» (вместо «вы»).

Но я до сих пор поражаюсь многочисленным запрещающим знакам, когда бываю в Германии. Мои немецкие друзья с опытом работы США по-разному оценивают свою страну: то говорят, что она гораздо менее авторитарна, чем Америка, то рассказывают всякие жуткие истории о нынешнем немецком «иерархическом» поведении. А когда я спрашиваю американцев, бывавших в Германии, считают ли они эту страну авторитарной, все ответы можно разделить на две группы, в зависимости от возраста респондентов. Молодые американцы, родившиеся в 1970-х годах и позже, не знают Германию 1950-х и потому инстинктивно сравнивают ее сегодняшнюю с современными США; они говорят, что немецкое общество по-прежнему авторитарно. Зато старшее поколение, к которому принадлежу и я, повидавшее Германию (конца) 1950-х годов, сравнивает нынешнюю Германию с Германией 1950-х и говорит, что в наши дни Германия значительно менее авторитарна, чем раньше. Думаю, обе эти точки зрения справедливы.

Мирная реализация правительством многих целей, которые ставило перед собой студенческое насилие 1968 года, ускорилось при канцлере Вилли Брандте. Он родился в 1913 году, был вынужден бежать от нацистов вследствие своих политических взглядов и военные годы провел в Норвегии и Швеции. В 1969 году он стал первым левым канцлером Западной Германии как глава партии СДПГ, потеснив после 20 непрерывных лет у власти консерваторов из ХДС, партии Конрада Аденауэра. При Брандте Германия приступила к социальным реформам, в ходе которых правительство реализовывало ряд студенческие лозунгов, например, постаралось сделать Германию менее авторитарной и предоставить больше прав женщинам.

Впрочем, наибольшего успеха Брандт добился в международных отношениях. При консерваторах у руля страны правительство Западной Германии отказывалось даже признавать факт существования восточногерманского соседа и утверждало, что Западная Германия является единственным легитимным представителем исторической Германии. У ФРГ не было дипломатических отношений с Восточной Германией и прочими восточноевропейскими коммунистическими странами, за исключением Советского Союза. Также правительство ФРГ отказывалось признавать фактическую утрату всех немецких территорий к востоку от рек Одер и Нейсе – Восточная Пруссия отошла СССР[72], а все остальное досталось Польше.

Брандт придерживался иных взглядов на внешнюю политику и заставил забыть о прежних отказах. Он подписал договор с Восточной Германией и установил дипломатические отношения с Польшей и другими странами восточного блока. Он признал линию Одер – Нейсе в качестве польско-немецкой границы и тем самым подтвердил безвозвратную потерю всех немецких земель к востоку от этой линии, включая районы, которые долгое время являлись немецкими и занимали центральное место в немецкой идентичности: Силезию и области Пруссии и Померании. Это «отречение от прошлого» было огромным шагом вперед и стало неприятнейшим известием для консервативной партии ХДС, которая сразу заявила, что дезавуирует все договоренности, если вернется к власти на выборах 1972 года. Вышло так, что немецкие избиратели одобрили «горькую пилюлю» Брандта: его партия победила на выборах 1972 года с существенным преимуществом.

Самый драматический момент в карьере Брандта случился в ходе его визита в столицу Польши Варшаву в 1970 году. Польша понесла наибольшие потери пропорционально численности населения в годы Второй мировой войны. На ее территории располагался самый крупный из нацистских лагерей смерти. У поляков имелись веские причины ненавидеть немцев как нераскаявшихся и недобитых нацистов. В ходе своего визита в Варшаву 7 декабря 1970 года Брандт посетил Варшавское гетто, где в апреле-мае 1943 года произошло потерпевшее неудачу восстание евреев против нацистской оккупации. Перед толпами поляков Брандт вдруг опустился на колени, как бы признавая миллионы жертв нацистов и моля о прощении за диктатуру Гитлера и за Вторую мировую войну (см. источник 6.5). Даже те поляки, которые продолжали не доверять немцам, сочли поведение Брандта несрежиссированным, искренним и спонтанным. В современном мире тщательно отрепетированных и лишенных эмоций дипломатических поступков жест Брандта, вставшего на колени в Варшавском гетто, выделяется как уникальный и честный способ лидера одной страны извиниться перед народом другой страны, сильно пострадавшей в войне. Думаю, каждый из нас без труда вспомнит многих других лидеров, которые не вставали на колени и не нашли необходимости просить прощения – ни американские президенты перед вьетнамцами, ни японские премьер-министры перед корейцами и китайцами, ни Сталин перед поляками и украинцами[73], ни де Голль перед алжирцами.

Политическая «награда» за такое поведение Брандта настигла Западную Германию лишь через 20 лет после его визита в Варшавское гетто; сам Брандт давно подал в отставку с поста канцлера (еще в 1974 году). В 1970-х и 1980-х годах никто не предполагал и не прикидывал, какие действия должен предпринять западногерманский канцлер, чтобы добиться воссоединения Западной и Восточной Германий. Два канцлера, «наследовавших» Брандту, Гельмут Шмидт из СДПГ и Гельмут Коль из ХДС, продолжали политику Брандта, выстраивали сотрудничество с Восточной Германией, поддерживали мир со странами Восточной Европы и налаживали хорошие личные отношения с лидерами ведущих государств по обе стороны «железного занавеса». США и Западная Европа пришли к выводу, что теперь они могут доверять Западной Германии как демократической стране и надежному союзнику. А Советский Союз и его партнеры по восточному блоку заключили, что Западная Германия превратилась в основного торгового партнера и больше не следует опасаться с ее стороны военной или территориальной угрозы.

Договор Брандта и последующие соглашения Шмидта и Коля с восточным соседом позволили сотням тысяч западных немцев посетить Восточную Германию, а небольшое количество восточных немцев смогло побывать в Западной Германии. Торговля между странами росла в объемах. Восточным немцам все чаще удавалось смотреть передачи западногерманского телевидения. Тем самым они получили возможность сравнивать высокий уровень жизни ФРГ с собственным, продолжавшим снижаться. Между тем экономические и политические трудности возрастали в самом Советском Союзе, который постепенно утрачивал способность навязывать свою волю другим странам восточного блока. На этом фоне крах Восточной Германии нисколько не зависел от действий самих Германий, будь то Западной или Восточной: 2 мая 1989 года Венгрия, страна восточного блока, отделенная от Восточной Германии с севера другой страной восточного блока (Чехословакией), решила снести заграждения на своей западной границе с Австрией – либеральной демократией, соседней с Западной Германией. Когда Венгрия официально открыла эту границу четыре месяца спустя, тысячи восточных немцев воспользовались нежданно выпавшей возможностью бежать через Чехословакию и Венгрию. (Официальной датой открытия границы считается 11 сентября, по совпадению дата переворота Пиночета в Чили в 1973 году и террористического нападения на башни Всемирного торгового центра в США в 2001 году.) Вскоре сотни тысяч восточных немцев, протестуя против политики своего правительства, вышли на улицы в Лейпциге и других восточногерманских городах. Правительство Восточной Германии в ответ объявило, что намерено выдавать разрешения на прямые поездки в Западную Германию. Однако чиновник, выступавший с этим объявлением по телевидению, все испортил: вместо этого он сказал, что правительство разрешает выезд в Западную Германию «незамедлительно». В ту ночь (9 ноября 1989 года) десятки тысяч восточных немцев воспользовались шансом перебраться в Западный Берлин без всякого страха перед пограничниками.

Пускай канцлер Западной Германии Гельмут Коль не был причастен к этим событиям, он быстро сообразил, как воспользоваться ими в своих интересах. В мае 1990 года он заключил договор об экономическом и социальном взаимодействии (но не о политическом объединении) между Восточной и Западной Германией. Он упорно и тактично старался преодолеть недоверие Запада и СССР и их нежелание видеть воссоединенную Германию. Например, на решающей встрече в июле 1990 года с президентом СССР Горбачевым он предложил Советскому Союзу внушительный пакет финансовой помощи и убедил Горбачева согласиться на сотрудничество и воссоединение Германий, а также на членство единой страны в НАТО. 3 октября 1990 года Восточная Германия была ликвидирована, а ее области присоединились к Западной Германии в качестве новых земель (Bundesländer).

Можем ли мы с пользой обсудить послевоенную историю Германии, кратко изложенную в настоящей главе, в свете той же концепции, которую использовали ранее для обсуждения других государств в главах 2–5? Послевоенная история Германии, казалось бы, выглядит совершенно иначе. Истории всех четырех стран в главах 2–5 отмечены неким единичным кризисом, который случился внезапно в один прекрасный день: прибытием коммодора Перри к берегам Японии 8 июля 1853 года, нападением СССР на Финляндию 30 ноября 1939 года, переворотом Пиночета в Чили 11 сентября 1973 года и попыткой государственного переворота в Индонезии в октябре 1965 года. По сравнению с этим в послевоенной Германии не было какого-то доминирующего явления; страна как будто пережила вместо этого несколько накладывавшихся друг на друга и разворачивавшихся постепенно кризисов с 1945 по 1990 год. В следующей главе (глава 7) мы увидим, что послевоенные события в Австралии тоже складывались по этому «постепенному» образцу и отличались от уже привычной картины одномоментного взрыва, описанной в главах 2–5. Так стоит ли употреблять термин «кризис» как к моментальным, так и к постепенным случаям?

На самом деле нет четкой разделительной линии между двумя этими категориями случаев; все различия между ними определяются лишь степенью воздействия. Федеративная Республика Германия выдержала ряд внезапных ударов – вообще-то, сразу три, а не один. Во-первых, это опустошенное состояние Германии на момент капитуляции 7–8 мая 1945 года: это был наихудший кризис из числа пережитых любым государством, о котором идет речь в данной книге. Возведение Берлинской стены 13 августа 1961 года и студенческие восстания, достигшие пика на протяжении нескольких месяцев 1968 года, олицетворяют собой два последующих внезапных кризиса. А вот прибытие Перри к берегам Японии и переворот Пиночета в Чили, между тем, не были совсем уж неожиданными изолированными событиями одного дня. Они стали кульминацией событий, которые происходили в предыдущие десятилетия, а их последствия преодолевались с переменным успехом многие последующие десятилетия: оба эти утверждения также применимы к истории послевоенной Германии. Далее мы увидим, что факторы, критичные для так называемых «внезапных» общенациональных кризисов (главы 2–5) аналогичны тем, которые проявляются в так называемых постепенных общенациональных кризисах (эта глава и следующая).

Поэтому я считаю полезным рассматривать оба набора случаев в одних и тех же рамках. В частности, послевоенная немецкая история не только иллюстрирует большинство факторов нашей структуры; четыре из них она демонстрирует, что называется, в предельном варианте. Давайте начнем с обсуждения этих четырех факторов, а затем изучим еще несколько менее экстремальных, но все же значимых признаков.

Первое, в чем пример Германии оказывается экстремальным, – это географическая ограниченность (фактор № 12 в таблице 1.2) Она не имела возможности предпринимать успешные самостоятельные инициативы; отсюда возникала необходимость ожидать появления благоприятных возможностей в результате действий других стран. Среди шести государств, обсуждаемых в главах 2–7, лишь Финляндия может конкурировать с Германией в количестве ограничений на ее способность действовать независимо. Эта идея может поначалу показаться нелогичной, ведь мы привыкли считать Германию XX столетия прямой противоположностью стремлению воздерживаться от самостоятельных действий: при императоре Вильгельме II и при Гитлере она совершала дерзкие военные выпады, которые привели к обеим мировым войнам. Но эти мировые войны, кстати, подтверждают мое обобщение: оба закончились катастрофически для Германии, поскольку Вильгельм и Гитлер не ждали появления благоприятных возможностей, а проявляли инициативу – с ужасающими последствиями.

Чтобы понять географические ограничения Германии, взгляните на карту страны, а также на свежие исторические карты Европы. Сегодня Германия имеет сухопутные границы с девятью странами (Нидерланды, Бельгия, Люксембург, Франция, Швейцария, Австрия, Чехия, Польша и Дания), тогда как ее северное и балтийское побережья открыты для агрессии еще восьми стран (Великобритания, Норвегия, Швеция, Финляндия, Россия, Эстония, Латвия и Литва). Кроме того, Германия приобрела трех новых сухопутных соседей, когда аннексировала Австрию в 1938 году (Италия, Югославия и Венгрия), а также имела в соседях Литву с 1918 по 1939 год. Некоторые из этих стран входили в состав двух крупных сухопутных соседей страны (Россия и Австро-Венгерская империя) до 1918 года. В сумме получается 20 недавних исторических соседей Германии (если считать каждое исторического государство единожды, не учитывая сухопутных и морских соседей или прежние и современные государства). Из этих двух десятков 19 – все, кроме Швейцарии – либо воевали с Германией на суше, либо атаковали с моря, размещали у себя немецкие войска, позволяли перевозить солдат (Швеция) или были захвачены Германией с 1866 по 1945 год. Пять из этих 20 соседей являются или являлись более могущественными (Франция, Россия, империя Габсбургов, Великобритания, а также Швеция).

Дело не только в том, что у Германии есть соседи. Большинство других стран также имеет соседей, но границы между соседними странами часто совпадают с естественными географическими барьерами. А вот север Германии является частью Североевропейской равнины (см. источник 6.6), которую не пересекают никакие естественные географические преграды: здесь нет горных цепей (в отличие от Пиренеев, которые отделяют Испанию от Франции, или Альп, которые окружают Италию), здесь только узкие реки, через которые войска без труда переправлялись на всем протяжении истории. (Даже Рейн не стал серьезной преградой для армий.) Например, когда мы с моей женой, американкой польского происхождения, полетели из Берлина в Варшаву, супруга, с тем черным юмором, что позволяет полякам сохранять здравомыслие вопреки капризам истории, бросила взгляд в иллюминатор на плоскую равнину, где Германия и Польша незаметно перетекают друг в друга, и прокомментировала: «Отличная местность для танковой атаки!» Ей, конечно, вспомнились танки Гитлера, ворвавшиеся в Польшу в 1939 году. Но немец с историческим мышлением наверняка припомнил бы все те войска, что приходили в Северную Германию с востока и с запада, включая советские и союзные армии в годы Второй мировой войны, армию Наполеона два столетия назад и прочие силы противника.

Центральное географическое положение Германии в окружении соседей кажется мне важнейшим фактором в истории страны. Разумеется, такое положение сулит немалые преимущества: именно оно сделало Германию перекрестком дорог для торговли, обмена технологиями, распространения искусства, музыки и культуры. Циник отметит, к слову, что местоположение Германии заодно способствовало ее вторжению во многие страны в ходе Второй мировой войны.

Но даже при этих преимуществах политические и военные уязвимости такого положения страны поистине огромны. Тридцатилетняя война, ключевое религиозное противостояние и схватка за власть между большинством ведущих государств Западной и Центральной Европы в XVII столетии, велась в основном на немецкой территории; население Германии в итоге сократилось вполовину, а война нанесла германским землям такой сокрушительный экономический и политический удар, что его последствия ощущались и следующие два столетия. Германия последней из крупных западноевропейских стран смогла объединиться (1871), и это объединение потребовало усилий высококвалифицированного дипломата (Бисмарка, наделенного уникальной способностью учитывать возможные реакции многих других европейских держав). Военным кошмаром для новообразованной единой Германии была война на два фронта – против западного соседа (Франция) и против восточного (Россия); этот кошмар со временем осуществился и привел к поражению Германии в обеих мировых войнах. После Второй мировой войны три ее соседа вместе с США поделили Германию. Западногерманское правительство не могло напрямую предпринять какие-либо шаги, которые позволили бы добиться воссоединения: оставалось только ждать благоприятных возможностей, порожденных событиями в других странах.

Различающиеся географические ограничения означают, что скверное лидерство приводило к гораздо более тяжким последствиям в Германии, чем в менее географически ограниченных странах. Например, германский император Вильгельм II, его канцлеры и министры были печально известны своими ошибками и утратой связи с реальностью, но Германия вовсе не владела монополией на скверное лидерство: США, Великобритания и другие страны тоже вносили свою лепту. При этом США и Великобританию защищали морские и океанские просторы, из чего следовало, что неумелые лидеры, совершающие глупости, не обрекают эти страны на катастрофу, тогда как стратегическая близорукость Вильгельма и его канцлера поставила Германию на край гибели в Первой мировой войне.

Философию, которой руководствовались во внешней политике успешные немецкие государственные деятели, метко подытожил Бисмарк: «Нужно всегда стараться видеть, куда направляется Господь по мировой истории, в какую сторону Он движется. Затем подпрыгнуть и схватиться за Его полу, чтобы тебя унесло так далеко, как только получится». Именно такова была стратегия канцлера Гельмута Коля в 1989–1990 годах, когда политические потрясения в Восточной Германии и Советском Союзе наконец-то, подкрепляя инициативы Вилли Брандта 1969–1974 годов, приоткрыли возможность для воссоединения Германий. Аналогичная стратегия в американском футболе называется «Играть на перерыв». Эта философия была бы совершенно немыслимой для Великобритании на пике ее имперского могущества, она до сих пор немыслима для США (во внешней политике, а не в футболе). Вместо того Британская империя ожидала, а нынешние США продолжают ожидать, случая проявить инициативу и навязать противнику свою волю.

Следующим примером, в котором Германия представляет собой крайность среди наших «подопытных», является жалость к себе и проявления виктимизации (фактор № 2). Это особенно интересная тема для обсуждения, поскольку Германия на самом деле олицетворяет не одну, а сразу две противоположные крайности – в своих разноречивых реакциях на Первую мировую и Вторую мировую войны.

К октябрю 1918 года, накануне окончания Первой мировой войны, последние наступательные инициативы Германии на Западном фронте оказались тщетными. Союзные армии наступали, в подкрепление прибыли миллионы американских военнослужащих[74], и неизбежное поражение Германии теперь виделось всего лишь вопросом времени. Но немецкие части отступали организованно, потому союзники еще не достигли германских границ. Переговоры о перемирии ускорили мятеж германского флота и несколько случаев вооруженного бунта в самой Германии. В итоге послевоенные политические агитаторы, в особенности Адольф Гитлер, утверждали, что германские войска не потерпели военного поражения, что солдат предали «ударом в спину» изменники среди гражданских политиков. Условия Версальского договора, навязанного Германии победоносными союзниками, содержали пресловутую оговорку о «вине за развязывание войны», выставляли Германию агрессором и вынуждали немцев ощущать свою «ущербность» и обиду на победителей. Потому, пускай многие немецкие историки после войны сами признавали, что были допущены политические ошибки, которые втянули Германию в войну на неблагоприятных условиях, распространенное послевоенное мнение, популярное у немецкой общественности, гласило, что Германия стала жертвой, а ее лидеров нельзя считать ответственными за невзгоды страны.

Теперь сравним это восприятие себя как жертв после Первой мировой войны с самовосприятием Германии после Второй мировой войны. В мае 1945 года армии Германии были разгромлены на всех фронтах, территорию Германии оккупировали союзные войска, и капитуляция рейха, что не удивительно, оказалась безоговорочной. Никто – ни немцы, ни другие народы – не отрицал, что Вторая мировая война в Европе началась из-за непомерных амбиций Гитлера. Немцы постепенно узнавали о чудовищных и беспрецедентных зверствах, творившихся в рамках политики правительства Германии в концентрационных лагерях и на Восточном фронте. Страдало и гражданское население Германии, особенно это касалось разбомбленных Гамбурга и Дрездена, а также других немецких городов; мирные жители бежали, спасаясь от наступления советских войск, а этнических немцев изгоняли из мест их проживания в Восточной Европе и на бывшей восточногерманской территории поляки, чехи и прочие восточноевропейские народы. Как считается, советское наступление и изгнание немцев затронули более 12 миллионов немецких граждан, в одночасье превратившихся в качестве беженцев; свыше 2 миллионов из них погибло, а около миллиона немецких женщин было изнасиловано[75].

Эти страдания немецкого гражданского населения удостоились некоторого внимания со стороны власти и общественности в послевоенной Германии. Однако жалость к себе и проявления виктимизации отнюдь не определяли самовосприятие немцев после Второй мировой войны, в отличие от Первой мировой. Отчасти причина заключалась в том, что немцы понимали: все злодеяния русских, поляков и чехов в отношении мирного населения Германии суть возмездие за те зверства, которые сами немцы творили на территориях обитания перечисленных народов. Но нельзя принимать этот отказ немцев от роли жертвы и их готовность устыдиться после Второй мировой войны как должное – именно потому, что перед глазами у нас пример обратного поведения тех же немцев после Первой мировой войны (и японцев после Второй мировой войны, см. главу 8). Так или иначе, болезненная переоценка прошлого принесла пользу: сегодня Германия поддерживает гораздо более тесные и теплые отношения с бывшими врагами, чем было после Первой мировой войны (а вот у Японии все не настолько хорошо).

Два оставшихся случая, в которых Германия является образцом экстремальности, если можно так выразиться, взаимосвязаны: это роль лидеров и честная самооценка или ее отсутствие (фактор № 7). Поскольку географическое местоположение Германии в центре Европы регулярно подвергало страны всевозможным угрозам, в отличие, допустим, от Великобритании или США, защищенных водными преградами, то вполне очевидно, что влияние хорошего или дурного руководства более значимо именно для Германии, а не для Англии или Америки.

Среди дурных лидеров Гитлер, безусловно, достоин бесспорного первого места в новейшей мировой истории. Можно, конечно, доказывать, что в совокупности условия Версальского договора, крах немецкой валюты в 1923 году, безработица и экономическая депрессия 1929 года все равно подтолкнули бы Германию к агрессии – даже не будь Гитлера. Но вряд ли кто усомнится, что Вторая мировая война, спровоцированная Германией без Гитлера, был бы совсем другой. Злодейский, скажем так, менталитет Гитлера, его харизма, авантюризм во внешней политике и желание истребить всех на свете евреев выделяли его из числа прочих лидеров-«ревизионистов» той эпохи. Несмотря на первые военные успехи, оторванная от реальности оценка ситуации побуждала Гитлера неоднократно отвергать советы своих военачальников и в конечном счете привела к поражению Германии. Среди образчиков такой ошибочной оценки упомяну неспровоцированное объявление войны США в декабре 1941 года, хотя Германия уже воевала с Великобританией и Советским Союзом, и игнорирование мнения генералов, умолявших одобрить отступление немецкой армии, попавшей в ловушку под Сталинградом (1942–1943).

Вторым после Гитлера в списке дурных руководителей Германии недавнего прошлого стоит кайзер Вильгельм II, чье тридцатилетнее правление завершилось падением монархии и поражением Германии в Первой мировой войне. Да, можно спорить о том, случилась бы Великая война без Вильгельма. Однако наверняка эта война велась бы иначе, ибо Вильгельм, как и Гитлер, был нетипичным (в своем роде, конечно) лидером. Он обладал куда меньшими полномочиями, нежели Гитлер впоследствии, но имел право утверждать или отклонять кандидатуру канцлера Германии, опирался на лояльность большинства немцев и являлся главнокомандующим немецкими вооруженными силами. Не злой по характеру, Вильгельм отличался эмоциональной несдержанностью и склонностью к нереалистичным суждениям, редко прислушивался к здравому смыслу и неоднократно проявлял поразительную бестактность, что порождало непредвиденные осложнения. Среди его многочисленных ошибок, приведших к вступлению Германии в Первую мировую войну на неблагоприятных условиях и итоговому поражению, назову отказ возобновить подписанный еще Бисмарком договор между Германией и Россией; вследствие этого реализовался тот самый военный кошмар Германии, вытекавший из ее географического положения: одновременная война на два фронта, против России и Франции.

Контрпример успешного руководства и реалистической оценки ситуации являет собой Вилли Брандт: его инициативы по признанию Восточной Германии и других стран восточного блока, договоры с Польшей и СССР и согласие смириться с утратой немецких земель за линией Одер – Нейсе полностью изменили мировосприятие Западной Германии, предыдущие 20 лет формировавшееся консерваторами. Преемники Брандта на посту канцлера Западной Германии продолжали его политику, но можно предположить, что без него ничего подобного не случилось бы. Оппозиционная партия ХДС продолжала выступать против этой политики на протяжении ряда лет; согласие признать линию Одер – Нейсе требовало выдающегося прагматизма и незаурядной политической смелости, которых недоставало предшественникам Брандта (а его преемникам, увы, не хватало харизмы). Его посещение Варшавского гетто стало и вовсе незабываемым. Среди других канцлеров Германии после Второй мировой войны необходимо также отметить Конрада Аденауэра, Гельмута Шмидта и Гельмута Коля. В целом, будучи американцем, должен сказать, что меня поражает исключительное здравомыслие западногерманских лидеров после мировой войны – ведь в тот период мы в Америке имели несчастье выбирать президентами откровенных неудачников или совершенно проходные фигуры.

Последним контрпримером успешного лидерства в Германии должен быть назван Отто фон Бисмарк, прусский премьер-министр, а затем имперский канцлер Германии, который добился объединения страны в 1871 году. Процесс объединения был непростым и сталкивался со множеством препятствий: достаточно вспомнить противодействие малых германских княжеств, сопротивление соседей (могучей империи Габсбургов и Франции), которое удалось преодолеть только посредством война, сопротивление более далеких России и Британии и решение малоприятного вопроса о том, какую часть исконно немецкого населения реально возможно объединить в составе единой Германии. Бисмарк был ультрареалистом, хорошо осознавал причины провала революции 1848 года, понимал мотивы внутренней и внешней оппозиции объединению и действовал постепенно, шаг за шагом, от малого к более значимому, причем прибегал к силе, лишь когда ему не удавалось добиться своего миром. Он признавал, что способности Пруссии к инициированию крупных событий ограничены геополитическими условиями и что поэтому политика должна строиться на выгадывании благоприятных возможностей, после чего следовало наступать – быстро и решительно. Никакой другой немецкий политик его поколения не мог сравниться с ним в умениях применять политические навыки. Бисмарка часто критиковали за нежелание готовить себе достойного преемника, а также за то, что он не избавил Германию от проблем, кульминацией которых стала Первая мировая война – через 24 года после его отставки. Но мне кажется нечестным критиковать Бисмарка за глупости, допущенные кайзером Вильгельмом II и назначенцами кайзера. Еще Бисмарка критикуют за мнимый милитаризм, но надо понимать, что Германию вряд ли получилось бы объединить в условиях жесткого противодействия без трех случившихся войн – причем две были весьма короткими. (Объединение Италии потребовало четырех войн[76], но Италию никто не упрекает в милитаризме.) Когда Германия объединилась в 1871 году, оставив миллионы немецкоговорящих людей за пределами своих границ, Бисмарк опять проявил прагматичность, признав, что достиг пределов возможного на данный момент и что другие державы не потерпят дальнейшей немецкой экспансии.

Другие особенности Германии в рамках нашей концепции можно обобщить более кратко. Германия после Второй мировой войны иллюстрирует выборочные изменения (фактор № 3). Среди всех государств, обсуждаемых в данной книге, Германия претерпела самые серьезные изменения в своем политическом развитии. Она резко пересмотрела и переоценила собственное нацистское прошлое. Она реализовала ряд существенных социальных изменений, прежде всего это касается привычной немецкой авторитарности и былого принижения роли женщин. Но многие другие базовые ценности традиционного немецкого общества почти не изменились: тут и государственная поддержка искусства, и государственное обеспечение здравоохранения и системы пенсионного обслуживания, и особое внимание к общественным благам в ущерб беспрепятственной реализации прав личности. Всякий раз, когда я возвращаюсь в Германию, меня как американца приятно удивляет, что даже в малых немецких городках есть оперные театры, что мои пожилые немецкие друзья могут себе позволить жить комфортно после выхода на пенсию и что деревни сохраняют местный колорит (поскольку законы о зонировании прямо указывают – крыша и фасад вашего дома должны соответствовать местному стилю).

Поддержка со стороны других стран (фактор № 4) значительно варьировалась на протяжении новейшей истории Германии. Американский план Маршалла и разумное использование международной помощи сделали возможным в Западной Германии экономическое чудо после 1948 года. А вот негативная иностранная помощь, то есть военные репарации, привела к ухудшению положения Восточной Германии после Второй мировой войны и краху Веймарской республики после Первой мировой войны.

Сильная национальная идентичность Германии помогла стране справиться с экономическим коллапсом, оккупацией и разделением (фактор № 6). (Некоторые сторонние наблюдатели заходят дальше и утверждают, что Германия обладает слишком сильной национальной идентичностью.) Эта идентичность и национальная гордость опираются, в частности, на всемирно известные немецкую музыку, искусство, литературу, философию и науку; единый немецкий язык, письменной фиксацией которого стал выполненный Мартином Лютером перевод Библии, помог справиться с многообразием диалектов и наречий; в память об общей истории позволяла немцам воспринимать себя как единое целое, как один народ, несмотря на многовековую политическую раздробленность.

Германия также иллюстрирует терпение вопреки понесенным поражениям и первоначальным неудачам (фактор № 9), и уверенность, порожденную былыми успехами (фактор № 8). Она сумела восстановиться после поражений в двух мировых войнах. Подобные достижения требовали невероятного умения терпеть. Вспомним и объединение в 1871 году, несмотря на суровое противодействие, воссоединение двух Германий в 1990 году и послевоенное экономическое чудо.

Послевоенное развитие Германии определялось как внутренними, так и внешними факторами. Внутренние причины побудили всерьез приступить к преодолению нацистского прошлого – и спровоцировали студенческие мятежи 1968 года. Внешними поводами оказались открытие Венгрией границы с Австрией в 1989 году и распад Советского Союза; они способствовали окончательному воссоединению страны.

Что касается факторов общенациональных кризисов, не имеющих аналогов среди кризисов индивидуальных, Германия демонстрирует поистине выдающийся образец примирения между бывшими противниками. Признание нацистского прошлого, символически выраженное поступком Вилли Брандта, который опустился на колени в Варшавском гетто, сделало возможным выстраивание относительно ровных и честных взаимоотношений с соседями – Польшей и Францией (к сожалению, этого нельзя сказать применительно к отношениям Японии с Кореей и Китаем, см. главу 8). Напомню, что сугубо для общенациональных кризисов мы вывели такой параметр, как способ осуществления изменений – в результате революции или эволюции. Современная Германия пережила три революции, две из которых следует признать неудачными в достижении непосредственных целей: это провальное восстание 1848 года в стремлении к объединению страны и демократизации; бунты 1918 года, которые свергли германскую монархию; и студенческие восстания 1968 года, которые были направлены на насильственную трансформацию немецкого общества, экономической системы и форм правления. Одна из перечисленных целей была впоследствии достигнута путем эволюции: в мирный период после 1968 года воплотились наяву многие лозунги студентов-революционеров. А такое резкое изменение, как воссоединение 1989–1990 годов, с начала и до конца осуществлялось мирно.

Любопытно, что недавняя немецкая история содержит четыре временных интервала (21–23 года) между сокрушительным поражением и бурной реакцией на это поражение. Вот они: 23-летний интервал между неудачной попыткой революционного объединения 1848 года и успешным объединением в 1871-м году; 21-летний интервал между сокрушительным поражением в Первой мировой войне (1918) и началом Второй мировой войны (1939) ради мести за это поражение; 23-летний интервал между сокрушительным поражением 1945 года во Второй мировой войне и восстаниями студентов, родившихся около 1945 года (1968); 22-летний интервал между восстаниями 1968 года и воссоединением 1990-х годов. Конечно, между этими четырьмя комплексами событий имеются существенные различия, и внешние факторы сыграли немалую роль в определении их длительности, особенно для интервала 1968–1990 годов. Но, на мой взгляд, эти параллели все-таки не случайны: период в 21–23 года охватывает, как правило, жизнь одного человеческого поколения. Годы 1848-й, 1918-й и 1968-й наделили молодых немцев полезным опытом, а два десятилетия спустя они, соответственно, становились лидерами своей страны и получали возможность попытаться либо завершить (в 1871-м и 1990-м), либо обратить (1939) некие процессы, свидетелями которых им выпало стать в юности. Для восстаний 1968 года не требовалось ни руководства, ни участия бывалых политиков в возрасте от 40 до 50 лет, вполне хватало двадцатилетних радикалов. При этом, как сказал мне немецкий друг, очевидец событий 1968 года, «без шестьдесят восьмого не состоялся бы 1990-й».

Рис. 7. Карта Австралии

Я согласен с тем, что от этих опасений нельзя попросту отмахиваться. С одной стороны, на всем протяжении моей жизни в каждом десятилетии обязательно звучали заявления, что именно это десятилетие ставит самые трудные вызовы, с которыми мы, американцы, когда-либо сталкивались. 1940-е годы – Вторая мировая война против Японии и нацистской Германии; 1950-е годы – холодная война; 1960-е годы – кубинский ракетный кризис и война во Вьетнаме, разделившая американское общество, и так далее. Но даже когда я внушаю себе, что подозрительность и бдительность оправданны, поскольку каждое десятилетие и вправду предлагало немало поводов для беспокойства, мне приходится признавать, что текущее десятилетие, 2010-е годы, действительно невыгодно отличается от предыдущих.

Потому представляется целесообразным после обсуждения в предыдущей главе перспектив Японии рассмотреть в данной главе и в следующей (глава 10) перспективы США. Как и в случае Японии, я намерен избегать одностороннего сосредоточения исключительно на проблемах США. Вместо этого я сначала изложу и коротко опишу фундаментальные преимущества Америки. Вдобавок применительно к каждому из этих преимуществ я кратко изложу соответствующее положение Китая, дабы оценить обоснованность наших страхов относительно китайской угрозы. Конечно, другие страны, помимо Китая – в особенности Северная Корея, Россия и Афганистан – создают проблемы для США. Но для целей настоящей книги полезнее сравнивать США именно с Китаем, а не с перечисленными странами, которые все-таки являются соперниками Америки в более узком, если угодно, смысле. Далее я охарактеризую то, что, на мой взгляд, можно назвать текущими основными проблемами США – это не нынешние «сиюминутные» трудности, обсуждаемые накануне выборов 2020 года, а проблемы, которые, как я ожидаю, будут привлекать всеобщее внимание на протяжении следующего десятилетие. Как и в предыдущей главе о Японии, я буду обсуждать только проблемы, специфические для США, и оставлю для главы 11 общемировые проблемы, которые также влияют на положение и действия Америки. В завершение я задамся вопросом, пригодится ли наша дюжина прогностических факторов для решения этих фундаментальных проблем.

Моя оценка сильных сторон США начинается с признания того факта, что в настоящее время мы являемся и уже много десятилетий остаемся наиболее могущественной страной мира с самой крупной и развитой экономикой. (Китайская экономика сопоставима по размерам, а по некоторым параметрам уже превосходит нашу.) Чтобы понять «основу» успехов нашей экономики, давайте вспомним ряд фактов, обсуждавшихся в предыдущей главе, когда мы оценивали размеры экономики Японии. Национальное экономическое производство, или доход, является произведением двух факторов: численность населения страны умножается на средний выход или доход на душу населения. США занимает одно из верхних мест сразу по двум этим параметрам, тогда как все прочие страны стремятся к лидерству только по одному из указанных параметров.

Что касается населения, США (численность населения в настоящее время около 330 миллионов человек) занимают третье место в мире, уступая лишь Китаю и Индии. Но в двух последних странах – и вообще в 16 странах из 20 с наибольшей численностью населения – налицо малый средний доход и доход на душу населения, в пределах от 3 % до 40 % от американского. (Три другие богатые страны в топ-20 по численности населения – это Япония, Германия и Франция, население которых варьируется в диапазоне от 21 % до 39 % от американского.) Причина многочисленности населения США – обширные площади плодородных земель. Две другие крупные страны, Россия и Канада, не могут похвастаться избытком населения, поскольку большую часть их территории занимает арктический пояс, лишь отчасти пригодный для заселения и ведения сельского хозяйства.

Может показаться, что мое утверждение, будто многочисленное население США является одной из причин успеха американской экономики, противоречит рассуждениям в предыдущей главе относительно того, что избыток населения является вовсе не преимуществом, а, возможно, существенным недостатком Японии. Это вроде бы противоречие объясняется тем, что США богаты ресурсами, обеспечены продовольствием и многими разновидностями сырья, обширнее по площади и могут позволить себе плотность населения менее 1/10 от японской. А вот Япония страдает от дефицита ресурсов, сильно зависит от импорта продовольствия и сырья, уступает Америке по площади (менее 1/20 территории США) и заселена куда плотнее (плотность населения там в 10 раз выше, чем в Америке). Поэтому США, выражаясь, так сказать, простецки, гораздо проще, чем Японии, прокормить многочисленное население.

Другим фактором, способствующим успеху американской экономики и накоплению богатства, является высокий доход на душу населения, что обусловлено географическими, политическими и социальными преимуществами, которые будут обсуждаться ниже. Различные альтернативные способы оценки объема производства дохода на душу населения включают расчет по ВВП (валовому внутреннему продукту) и расчет на душу населения, с поправкой или без поправки на разницу в паритете покупательной способности власти (то есть на различия между странами в том, сколько товаров можно приобрести на доллар дохода). По любым методикам оценки США опережают с большим отрывом все прочие густонаселенные страны мира, обладающие развитой экономикой. Единственные страны с ВВП на душу населения выше, чем США, либо малы по численности населения (от 2 до 9 миллионов человек, как в Кувейте, Норвегии, Катаре, Сингапуре, Швейцарии или Объединенных Арабских Эмиратах), либо вовсе крохотны (население составляет от 30 000 до 500 000 человек, как в Брунее, Лихтенштейне, Люксембурге или Сан-Марино). Богатство перечисленных стран проистекает в основном из добычи нефти или из финансовых операций, доходы распределяются среди малого числа людей, и это гарантирует высокий ВВП на душу населения, но ставит на низкую позицию в рейтинге общенационального экономического производства (напомню, что здесь численность населения умножается на доход на одного человека).

Тот факт, что США располагают крупнейшей экономикой мира, позволяет нам содержать самые боеспособные в мире вооруженные силы. Китай, конечно, имеет гораздо больше солдат в своей армии, но многолетние инвестиции США в развитие военных технологий и разработку океанских военных кораблей[91] (см. источник 9.1) более чем уравновешивает преимущество Китая в количестве солдат. Например, США владеют 10 атомными авианосцами, способными оказаться в любой точке планеты; только одна другая страна (Франция) построила единичный аналог, и лишь в нескольких странах вообще имеются авианосцы, не важно – атомные или обыкновенные[92]. Потому США сегодня выступают как единственная в мире глобальная военная сила, которая может вмешиваться и вмешивается в дела прочих стран; это данность, и не имеет значения, одобряем мы или не одобряем подобное вмешательство.

Отнюдь не случайно Америка стало экономически развитой и могущественной в военном отношении. Имеется множество причин, обеспечивших такой результат, помимо большой территории и многочисленного населения, которые уже обсуждались: это преимущества географии, политики, экономики и общественной организации. Если вам покажется, когда вы будете читать далее, что я проявляю шовинизм, превознося преимущества США, предупреждаю – затем будут описаны изрядные проблемы Америки, порожденные в том числе и этими преимуществами.

Что касается географии, нам повезло обладать поистине великолепной территорией. «Нижние» 48 штатов США лежат целиком в пределах умеренных климатических зон, наиболее благоприятных для ведения сельского хозяйства и самых безопасных с точки зрения приспосабливаемости и поддержания здоровья. Китай во многом также относится к умеренной зоне, однако большая часть Южного Китая лежит в субтропиках, а частично захватывает и тропический пояс. Что важнее, именно в Китае находится крупнейшее и высочайшее в мире плато, малопригодное для сельского хозяйства, а еще там много гор (в том числе пять из шести самых высоких вершин мира), не представляющих никакой экономической ценности, не считая альпинистского туризма и ледников, снабжающих водой реки.

Почвы умеренного пояса в целом более плодородны, чем тропические, отчасти вследствие движения ледовых масс в ледниковый период в высоких широтах, когда эти массы перемещались по ландшафту, стесывая скалы и порождая или обнажая свежую почву. Так происходило не только в Северной Америке, но и в Северной Евразии, способствуя евразийскому плодородию почв. Но оледенение оказалось особенно эффективным для Северной Америки из-за своеобразной географической особенности последней, уникальной среди прочих континентов. Чтобы осознать эту особенность, давайте бросим взгляд на карту мира и попробуем быстро описать форму каждого континента одним коротким предложением. Вы почти наверняка скажете, что Южная Америка и Африка широки посередине и сужаются к своей южной оконечности, что Евразия и Австралия широки как в высоких, так и в низких широтах. Но Северная Америка имеет уникальную клиновидную форму, широкую на севере и суженную в более низких широтах.

Эта форма весьма значима для плодородия североамериканских почв. Несколько десятков раз на протяжении ледникового периода в плейстоцене образовывались арктические ледники, которые ползли на юг, будь то на Северную Америку или на Евразию. Из-за сужающегося «клина» Северной Америки большие массы льда, сформированные, так сказать, на просторе высоких широт, превращались в узкую полосу и становились более весомыми на пути в низкие широты. В Евразии, не имевшей такой клиновидной формы, ледяные массы высоких широт расползались по столь же обширным пространствам низких широт. Южная Америка, Африка и Австралия все на юге стремятся, так сказать, к Полярному кругу, потому там не возникали ледяные поля, движущиеся на север. Следовательно, появление плодородных «молодых» почв под воздействием наступления и отступления ледников высоких широт было наиболее эффективным в Северной Америке, менее эффективны в Евразии и оказалось незначительным (или напрочь отсутствовало) на трех южных континентах. Результатом стали глубокие плодородные слои почвы Великих равнин, поражавшие и восхищавшие иммигрантов из числа европейских фермеров; теперь это крупнейшие в мире и наиболее плодородные непрерывные площади сельскохозяйственных угодий (см. источник 9.2). Потому клиновидную форму Северной Америки и историю обледенений континента, заодно с умеренным количеством осадков, преобладающим на большей части Северной Америки, можно считать основными причинами высокой производительности американского сельского хозяйства и основанием того, почему США выступают крупнейшим в мире экспортером продуктов питания. Китай же располагает менее плодородными почвами, подверженными сильной эрозии, а его средняя плотность населения в четыре раза выше американской, и поэтому Китай вынужден активно импортировать продовольствие из-за границы.

Другим важным географическим преимуществом США являются наши водные пути, как прибрежные, так и внутренние. Они обеспечивают существенную экономию средств, поскольку морские перевозки в 10–30 раз дешевле перевозок по суше автомобильным или железнодорожным транспортом. Восточная (атлантическая), западная (тихоокеанская) и юго-восточная (по Мексиканскому заливу) границы США пролегают по морским побережьям, защищенным многочисленными островами Атлантики и залива. Следовательно, корабли проходят вдоль последних двух побережий этакими внутриприбрежными водными путями, частично под защитой островов. Все три побережья США имеют глубокие «врезы», в которых надежно укрыты порты (см. источник 9.3) – речь о заливах Лонг-Айленд, Чесапикском, Галвестон-Бей, бухте Сан-Франциско и заливе Пьюджет-Саунд. Как следствие, США могут похвастаться обилием превосходных естественно защищенных гаваней: только на нашем восточном побережье их больше, чем в остальной Америке к югу от мексиканской границы. Кроме того, США – единственная мировая держава, обладающая прямым выходом как к Атлантическому, так и к Тихому океану.

Если говорить о внутренних водных путях, восточное побережье США характеризуется множеством коротких и судоходных рек. Но наш важнейший внутренний водный путь – это огромная система реки Миссисипи и ее крупных притоков (Миссури и прочих), которые питают более половины нашей территории, в том числе основные сельскохозяйственные угодья Великих равнин (см. карту США). Некогда на этих реках для облегчения навигации были спроектированы каналы и шлюзы, чтобы корабли могли преодолевать расстояние в 1200 миль из центральных районов США до побережья Мексиканского залива (см. источник 9.4). За истоками Миссисипи лежат Великие озера, крупнейшая в мире группа озер, образующая крупнейшую в мире систему судоходства. Вместе Миссисипи и Великие озера составляют крупнейшую в мире сеть внутренних водных путей. Если добавить сюда прибрежные водные пути, получится, что в США больше судоходных внутренних водных путей, чем во всем остальном мире в совокупности. Для сравнения, в Мексике совсем нет больших судоходных рек, а весь африканский континент имеет всего одну судоходную артерию, ведущую к океану (Нил). У Китая гораздо более короткая береговая линия (только восточное побережье), гавани не столь удобны, гораздо меньше судоходных рек и нет крупной системы озер, сопоставимой с нашими Великими озерами. Все эти водные пути объединяют большую часть США и соединяют Америку с остальным миром посредством сравнительно дешевых водных перевозок.

Следующее преимущество нашего «межокеанского» положения – безопасность от вторжений. Может показаться, что я противоречу сам себе: чуть выше я восхвалял морские побережья как идеальный способ доставки грузов, а теперь утверждаю, что они препятствуют высадке неприятельских войск. Дело в том, что, конечно, намного дешевле и безопаснее выгружать товары с корабля на берег, чем доставлять по суше, только при условии, что ваши товары ждут и доставка, скажем так, запланирована. Зато морская доставка становится дорогой и опасной, когда в вас стреляют. Десантные операции всегда считались в числе наиболее рискованных форм военных действий. Просто вспомните о 58 % потерь канадского десанта под Дьеппом (на французском побережье) в августе 1942 года и о 30 % потерь морских пехотинцев, которые захватили атолл Тарава в ноябре 1943 года[93]. США дополнительно защищены от вторжений нашей аннексией Гавайев и Аляски, которые контролируют подходы к нашему тихоокеанскому побережью. Те участки наших границ, которые не пролегают вдоль моря, образуют сухопутные границы Америки с Мексикой и Канадой: обе страны уступают нам в численности населения и своих армий, чтобы всерьез угрожать США (пускай мы воевали с обеими в начале XIX столетия).

Следовательно, США практически неуязвимы для вторжения. Никто даже не пытался к нам вторгнуться за всю историю нашего независимого существования; США не вели сухопутных войн на своем континенте с иностранной державой после мексиканской войны 1846–1848 годов, которую сами начали. Даже набеги на континент случались считаное число раз: вспоминаются разве что британский набег на Вашингтон в ходе войны 1812 года, рейд Панчо Вильи на Коламбус в Нью-Мексико в 1916 году, единичный залп японской подводной лодки в годы Второй мировой войне по Санта-Барбаре и шесть мирных американских граждан, погибших при взрыве начиненного взрывчаткой воздушного шара, также запущенного из Японии в те годы. Напротив, все другие крупные державы либо подвергались вторжению (Япония, Китай, Франция, Германия, Индия), либо были оккупированны (Япония, Италия, Корея, Германия), либо сталкивались с угрозой вторжения (Великобритания) в минувшем столетии[94]. Например, Китай не просто многократно атаковала с моря, а затем оккупировала Япония в 1937–1945 годах; он также подвергался ранее нападениям Великобритании, Франции и Японии, впоследствии воевал с Россией, Индией и Вьетнамом за расширение своих сухопутных границ, а в далеком прошлом сталкивался с нашествиями азиатских орд, которые в итоге (речь о монголах и маньчжурах) сумели покорить Срединное царство.

Таковы географические преимущества США. Теперь давайте рассмотрим наши политические преимущества, важнейшим среди которых является то, что наше правительство оставалось демократическим все 230 лет существования страны. Напротив, в Китае недемократическое диктаторское правительство непрерывно находится у власти вот уже 2240 лет его существования.

Каковы на самом деле преимущества демократии – или, по крайней мере, ее потенциальные преимущества? (Я подчеркиваю определение «потенциальные», поскольку, как мы увидим далее, наше якобы демократическое американское правительство отчасти утрачивает эти преимущества, отклоняясь от реальной демократии.) Сегодня достаточно просто разочароваться в демократии, и американцы порой завидуют китайской диктатуре, способной быстро принимать решения и приступать к реализации конкретных мер. Нет никаких сомнений в том, что при демократии принятие решений и их реализация занимают больше времени, ибо демократия предусматривает систему сдержек и противовесов, а также общее согласие (достижение которого отнимает много времени) на то или иное решение. К примеру, Китаю понадобился всего год для перехода на неэтилированный бензин, а в США все растянулось на десятилетия обсуждений и судебных споров. Мы завидуем Китаю, который опережает нас в строительстве высокоскоростных железных дорог и городского метро и в эффективной передаче энергии на дальние расстояния. Еще скептики могут привести примеры катастрофически вредных, если угодно, государственных лидеров, пришедших к власти в результате демократических выборов.

Эти недостатки демократии вполне реальны. Но диктатурам свойственен другой, гораздо более худший и зачастую фатальный недостаток. За 5400 лет истории централизованного управления на всех континентах никто не придумал, как добиться того, чтобы политика, реализуемая с завидной скоростью той или иной диктатурой, непременно несла хотя бы частичное благо народу. Просто подумайте о тех саморазрушительных политиках, которые Китай внедрял эффективно и быстро и последствия которых не имели аналогов в любой крупной демократии первого мира. К этим деструктивный политикам относятся провоцирование крупномасштабного голода 1958–1962 годов, когда в Китае погибли десятки миллионов людей, демонтаж системы образования, когда учителей отправляли в деревни трудиться на полях вместе с крестьянами, и повальная индустриализация, вызвавшая беспрецедентное загрязнение воздуха. Если в США воздух сделается хотя бы вполовину таким грязным, каков он сейчас во многих крупных китайских городах, американские избиратели начнут массово жаловаться и мирно свергнут правительство на следующих выборах. Подумайте также о еще более саморазрушительной политике 1930-х годов (без широкого общественного согласия) в Германии и Японии, где диктатуры втянули эти страны в войны, погубившие миллионы соотечественников (не говоря уже о более чем 20 миллионах граждан других стран). Вот почему Уинстон Черчилль, когда кто-то при нем посетовал на очевидные недостатки демократии, обронил, что демократия действительно является наихудшей формой правления, не считая всех альтернатив, которые пытались применять на протяжении истории.

Преимущества демократического правления многочисленны. При демократии граждане могут выдвигать и обсуждать практически любую идею, даже если эта идея изначально неприемлема для правительства, находящегося у власти. Дебаты и протесты могут привести к формулированию лучшей политики, тогда как при диктатуре такие идеи попросту не обсуждаются, поскольку их достоинства не принимаются во внимание. Ярким примером может служить событие из недавней американской истории, ведь наше правительство столь упорствовало в проведении политики, которая доказала свою порочность, а общественные протесты против нее были столь широки: речь об окончательном решении администрации свернуть агрессию во Вьетнаме (см. источник 9.5). Напротив, немцы в 1941 году не имели возможности публично обсуждать глупость решения Гитлера вторгнуться в Советский Союз, а затем объявить войну США, хотя Германия уже воевала с Великобританией.

Еще одно весомое преимущество демократии заключается в том, что граждане знают: к их идеям прислушаются и обсудят. Пусть даже эти идеи сейчас окажутся неуместными, они знают, что рано или поздно будет возможность выдвинуть их снова – скажем, на следующих выборах. В отсутствие демократии граждане более склонны испытывать разочарование и делать правильный вывод о том, что единственным вариантом остается насилие вплоть до попытки свержения правительства. Осознание того, что существуют мирные способы выражения мнения, снижает риски гражданского насилия. Мой циничный, но политически проницательный друг заметил: «В демократии важно подобие демократичности». Мой друг имел в виду, что подобия демократии может оказаться вполне достаточно, дабы отговорить граждан от насилия, даже если (как сейчас происходит в США) демократия в реальности ограничивается всевозможными способами.

Также к числу основных преимуществ демократии относится значимость компромиссов. Общее согласие и необходимость идти на уступки уменьшают тиранию власти, которая иначе могла бы игнорировать противоположные точки зрения. Вдобавок компромисс означает, что разочарованное меньшинство соглашается не парализовывать деятельность правительства.

Нужно упомянуть и о таком основном преимуществе демократии, как то обстоятельство, что в современных демократиях, где действует всеобщее избирательное право, голосовать могут все граждане. Следовательно, правительство у власти имеет стимул вкладываться, скажем так, во всех граждан, которые тем самым получают возможность приносить пользу обществу, а не резервировать эти возможности для небольшой диктаторской элиты.

Помимо этих основных преимуществ, свойственных демократиям как таковым, США извлекают дополнительные преимущества из своей особой формы демократии, а именно из федеральной структуры. В федеральной системе важные функции управления возлагаются на региональные демократические органы и не являются прерогативой единого централизованного общенационального правительства. Американская федеральная структура объединяет 50 штатов, что на практике часто означает 50 конкурирующих способов проверки решения одной и той же общей задачи, благодаря чему выясняется, какой способ лучше всего. Например, американские штаты разрешают (Орегон) или запрещают (Алабама) самоубийство, взимают высокие (Калифорния) или низкие (Монтана) налоги. Или другой пример: когда я рос в северо-восточном штате Массачусетс, первый калифорниец, с которым я познакомился, объяснил мне, что Калифорния – единственный штат США, где автомобилям разрешено поворачивать направо на перекрестке на красный свет, но после полной остановки. В США такие правила дорожном движении являются именно прерогативой отдельных штатов, а не центрального правительства. Моим соотечественникам из Массачусетса начала 1960-х годов и жителям всех прочих американских штатов эта затея казалась безумно опасной (ох уж эти сумасшедшие калифорнийцы, все бы им фантазировать). Но практический эксперимент в Калифорнии доказал полезность этого разрешения, другие штаты последовали примеру Калифорнии, и теперь это правило действует в США повсюду (см. источник 9.6).

Мне могут возразить, что разрешение или запрет на поворот направо на красный свет после полной остановки не настолько важно, чтобы убедить кого-либо в преимуществах нашей федеральной системы. Хорошо, вот более убедительный эксперимент, проведенный губернатором Браунбеком в штате Канзас: он заявил, что сокращение налогов для благополучия жителей Канзаса важнее адекватного финансируемой системы общественного образования. Потому с 2012 года губернатор последовательно снижал налоги – до такой степени, что потребовалось радикально сократить расходы на образование в Канзасе. Другие штаты США с интересом наблюдали за этим экспериментом. К 2017 году результаты Канзаса убедили даже местных законодателей, принадлежащих к той же политической партии, что и губернатор Браунбек, что сокращение расходов на образование не является разумным шагом, и они проголосовали за повышение налогов. Но наша федеральная система позволяет штатам тестировать подобные идеи самостоятельно, чтобы остальные 49 штатов извлекали полезные уроки из последствий тестирования.

Вот некоторые важные преимущества демократии, которыми США наслаждаются и которые недоступны Китаю. Отсутствие этих преимуществ представляет собой, на мой взгляд, главнейший недостаток, который помешает Китаю когда-либо догнать США по среднему доходу на душу населения – пока США остаются демократической страной, а Китай остается недемократическим. Позвольте на всякий случай повторить: номинально демократическая страна лишается этих преимуществ, если демократия в ней сталкивается с серьезными ограничениями (подробнее об этом см. далее). Я также признаю, что демократия не обязательно является наилучшим вариантом правления для всех без исключения стран; ее трудно внедрять в тех странах, где отсутствуют грамотный электорат и общепринятая национальная идентичность.

Кратко обозначу два других политических преимущества США, помимо демократического правительства. В США налицо непрерывный гражданский контроль над нашими вооруженными силами на протяжении всей истории страны. Этого не скажешь о Китае или большинстве латиноамериканских стран, а для Японии в период с начала 1930-х годов до 1945 года это и вовсе катастрофически неверно. В США также сравнительно слабо практикуется открытая коррупция, пускай в этом отношении мы отстаем от Дании, Сингапура и двух десятков других стран. Коррупция вредна для страны в целом и для бизнеса в частности, поскольку решения принимаются в пользу коррумпированных политиков и бизнесменов, даже если они могут быть вредными для страны или для бизнеса. Еще коррупция вредит бизнесу потому, что бизнесмены, получается, не в состоянии рассчитывать на принудительное, если понадобится, исполнение контрактов. Вот очередной серьезный недостаток Китая, где с открытой коррупцией дела обстоят намного хуже. Впрочем, в США достаточно скрытой коррупции, поскольку Уолл-стрит и прочие структуры, а также богатые индивиды оказывают влияние на политику правительства посредством лоббирования своих интересов и участия в избирательных кампаниях. Хотя эти денежные затраты считаются законными, они приносят результаты, аналогичные тем, которых в иных странах добиваются через открытый подкуп. То есть, законодатели и должностные лица проводят политику и совершают действия, вредные для общества, но выгодные для «спонсора», а иногда – и для законодателя или чиновника.

Следующие преимущества США, которые я намерен упомянуть, принадлежат к набору наиболее знакомых, то есть тех, которые назовет большинство американцев, прежде чем подумать о фундаментальных географических и политических преимуществах, обсуждавшихся выше. США присуща (по крайней мере, до недавнего времени; подробнее об этом см. в главе 10) высокая экономическая мобильность. Наш идеал и реальность успеха в обществе гласят (как считается), что трудолюбивые люди, рожденные в бедности или познавшие нищету волей обстоятельств, способны в итоге разбогатеть. Это значительный стимул, заставляющий людей работать, а значит, США хорошо используют свой потенциальный человеческий капитал.

США выделяются в мире той легкостью, с которой даже молодые люди способны вести успешный бизнес. (Вспомните «Амазон», «Эппл», «Фейсбук», «Гугл», «Майкрософт» и бесчисленное множество менее громких, но все равно прибыльных компаний.)

У нас долгая история федеральных, штатных и муниципальных инвестиций, а также частных инвестиций в образование, инфраструктуру, человеческий капитал, исследования и разработки. (Китай лишь недавно начал нас догонять по этим инвестициям.) Как следствие, США опережают остальной мир в каждой научной дисциплине, если судить по количеству опубликованных статей или Нобелевских премий. Половина тех учебных заведений, которые традиционно причисляются к топ-10 мировых научно-исследовательских университетов и институтов, – американские. Почти полтора столетия мы располагали большим конкурентным преимуществом в изобретениях, технологиях и инновационных производственных практиках – вспомним массовое производство сменных частей для мушкетов Эла Уитни, сборочные конвейеры Генри Форда, самолет братьев Райт, щелочную аккумуляторную батарею Томаса Эдисона, лампу накаливания, кинооборудование и фонограф (см. источник 9.7), телефонный аппарат Александера Грэма Белла и сравнительно недавний транзистор «Белл лабораториз», человека на Луне, сотовые телефоны, Интернет и электронную почту.

Наше последнее преимущество, которое стоит упомянуть, есть то, что в настоящее время многие американцы вообще не считают преимуществом: речь об иммиграции (см. источник 9.8). Конечно, она создает проблемы, которые ныне заставляют задумываться. Но реальность такова, что каждый современный американец либо сам иммигрант, либо является потомком иммигрантов. Большинство иммигрировало за последние четыре столетия (мои дедушки перебрались в Америку в 1890-м и в 1904 году). Даже коренные американцы произошли от иммигрантов, которые прибыли на континент, как считается, около 13 000 лет назад.

Чтобы понять основные преимущества иммиграции, вообразите, что вы можете разделить население любой страны на две группы: одна будет состоять преимущественно из самых молодых, здоровых, дерзких, рисковых, трудолюбивых, амбициозных, талантливых и творческих людей, а вторая – из всех прочих. Первую группу мы отправим мысленно в другую страну, а вторую группу оставим в стране происхождения. Такая «выборочная высылка» приблизительно соответствует эмиграции и успехам эмигрантов на новой родине. Поэтому неудивительно, что более трети американских лауреатов Нобелевской премии – иностранцы, а более половины из них сами являются иммигрантами, либо детьми иммигрантов. Ведь исследования, за которые присуждают Нобелевские премии, требуют тех же качеств – дерзости, готовности рисковать, упорного труда, амбиций и творчества. Иммигранты и их потомки также вносят непропорционально большой вклад в американское искусство, музыку, кухню и спорт.

Все, о чем говорилось выше, можно свести к одной короткой фразе: США пользуются существенными преимуществами. Но страны демонстрируют умение утрачивать свои преимущества, как произошло в Аргентине. Налицо предупредительные сигналы, заставляющие опасаться, что и США могут растратить свои перечисленные преимущества. Особое место среди этих предупреждающих признаков занимают четыре взаимосвязанных фактора, совместно разрушающих американскую демократию, одну из наших исторических сильных сторон. Я хочу посвятить остаток этой главы первой и наиболее серьезной, на мой взгляд, из четырех указанных проблем. В следующей главе (глава 10) будут обсуждаться оставшиеся три проблемы, тоже весьма серьезные. Я отделяю их от первой только потому, что они оказываются как бы в тени нашей самой большой проблемы.

Первой, а также, на мой взгляд, самой насущной и зловещей из основных проблем, ныне угрожающих американской демократии, является наша все более очевидная неспособность находить политический компромисс. Как я объяснял ранее, политический компромисс есть одно из принципиальных преимуществ демократии по сравнению с диктатурами, поскольку он уменьшает вероятность тирании большинства или предотвращает ее возникновение, а еще не допускает паралича власти стараниями разочарованного меньшинства. В конституцию США заложено стремление к компромиссу посредством системы сдержек и противовесов. Например, наш президент руководит политикой правительства, но Конгресс контролирует государственный бюджет, а спикер палаты представителей (нижней палаты Конгресса) определяет поведение палаты относительно президентских предложений. Если, как это регулярно случается, наши законодатели не могут найти общий язык и если сторонники одной позиции не в состоянии собрать достаточно голосов, чтобы навязать свою волю, необходим компромисс, прежде чем правительство сможет хоть что-либо сделать.

Естественно, яростные политические схватки происходят часто, и такие явления, как тирания большинства и паралич меньшинства, известны в американской истории. Но, за печальным исключением отказа от компромисса, который привел к гражданской войне 1861–1865 годов, обычно все-таки удается найти приемлемый для всех вариант соглашения. В качестве примера можно привести отношения между республиканским президентом Рональдом Рейганом и спикером палаты представителей демократом Томасом («Типом») О’Нилом в 1981–1986 годах (см. источник 9.9). Оба они были искусными политиками и сильными личностями, расходились друг с другом в политической философии и много и яростно спорили, причем доходило до открытого политического противостояния. Тем не менее, они относились друг к другу с уважением, признавали установленные конституцией полномочия и, что называется, играли по правилам. О’Нил не одобрял экономическую политику Рейгана, но признавал конституционное право президента на разработку такой политики, проведение голосования в палате представителей и отстаивание своей политики. При Рейгане и О’Ниле федеральное правительство функционировало эффективно: сроки соблюдались, бюджеты утверждались, правительство не приостанавливало работу, а обструкционисты редко отваживались напоминать о себе. Значимые законодательные акты, по которым Рейган, О’Нил и сторонники каждого расходились во мнениях, однако рано или поздно достигали компромисса, включали снижение налогов, реформу федерального налогового кодекса, иммиграционную политику, реформу социального обеспечения, сокращение невоенных расходов и увеличение расходов военных. Кандидатуры Рейгана на должности федеральных судей обычно не нравились демократам, и те блокировали ряд этих кандидатов, но Рейган, тем не менее, сумел назначить более половины от общей численности федеральных судей, в том числе трех из девяти членов Верховного суда.

Ситуация с политическим компромиссом в США начала ухудшаться с середины 1990-х годов, и процесс ускорился с 2005 года. Умение договариваться пропало не только из отношений между нашими крупными политическими партиями, но и из отношений между умеренными и радикальными крыльями каждой партии. Особенно это заметно в рядах Республиканской партии, чье радикальное крыло «чаепитников»[95] на первичных выборах выступило против умеренных, готовых идти на компромисс с демократами. В результате Конгресс созыва 2014–2016 годов принял наименьшее количество законов в новейшей американской истории, не торопился утверждать бюджеты и не раз доводил дело до фактической остановки работы правительства.

В качестве примера отсутствия компромисса рассмотрим обструкционизм и блокирование президентских кандидатов. Вообще обструкционизм в американском Сенате считается допустимой тактикой (пусть об этом не сказано впрямую в конституции): меньшинство сенаторов (или всего один сенатор) выступает без перерыва (или угрожает устроить так называемый «призрачный обструкционизм»), чтобы заставить принять компромиссное решение или вынудить отложить принятие того или иного закона. (Рекорд был установлен в 1967 году, когда безостановочное выступление длилось более 24 часов; см. источник 9.10.) Правила Сената позволяют проводить «закрытое» голосование, когда требуется не простое большинство голосов, а подавляющее большинство (60 из 100 голосов); в этом случае обструкциониста прерывают. По сути, обструкционизм позволяет торжествовать меньшинству, которое в противном случае не добилось бы компромиссного решения, а «закрытое» голосование позволяет решительному подавляющему большинству навязывать свою волю меньшинству.

Несмотря на очевидный потенциал для злоупотреблений – обструкционисты способны вызвать паралич власти, а большинство способно установить тиранию, – эта система доказывала свою полезность на протяжении большей части нашей истории. Меньшинство и подавляющее большинство сознавали опасность злоупотреблений и лишь изредка провоцировали друг друга или старались настоять на своем. При наших первых 43 президентах и в наши первые 220 лет конституционального правления Сенат заблокировал всего 68 президентских кандидатов на правительственные должности. Но при избрании президентом демократа Обамы в 2008 году лидеры республиканцев озвучили свое твердое намерение блокировать все его инициативы. В том числе они за четыре года заблокировали 79 кандидатов Обамы – больше, чем за предыдущие 220 лет. Демократы в ответ отменили требование о необходимости подавляющего большинства голосов для утверждение президентских кандидатов (кроме членов Верховного суда), тем самым сделав возможным назначение на государственные должности, но убрав «выпускной клапан», верно служивший недовольному меньшинству.

Обструкционизм – самый, пожалуй, радикальный и наименее часто используемый метод блокирования президентских кандидатов. На втором сроке президента Обамы (2012–2016) контролируемый республиканцами Сенат утвердил наименьшее с начала 1950-х годов количество назначенных президентом судей и наименьшее с 1800-х годов количество судей апелляционного суда (следующий уровень после Верховного суда). Чаще всего для блокировки применялась тактика, по которой не удавалось назначить время заседания сенатского комитета, призванного рассмотреть кандидатуры; также регулярно срывались общие голосования Сената по кандидатам, одобренным соответствующим комитетом. Например, один кандидат в послы так и не приступил к исполнению своих обязанностей, поскольку умер, прождав сенатского голосования по своей кандидатуре более двух лет. Даже назначение на должности, гораздо менее спорные или важные, чем должности судей или послов, успешно блокировалось. Одному моему приятелю предложили второстепенный пост в Национальном управлении океанических и атмосферных исследований – и он отказался от предложения после года ожидания, поскольку его кандидатуру не утверждали.

Почему этот отказ от политического компромисса сделался настолько выраженным в последние два десятилетия? Помимо того вреда, который оно приносит общему делу, это стремление питает само себя, заставляя тех, кто не придерживается безоглядно той или иной идеологии, отворачиваться от службы государству в качестве избранных представителей. Двое моих друзей, популярные и уважаемые сенаторы, которым, казалось, гарантирован успех, если они решат в очередной раз переизбраться, решили вместо этого подать в отставку, потому что их расстраивала политическая атмосфера в Конгрессе. Когда я расспрашивал избранных представителей и людей, имеющих опыт работы в Конгрессе, о причинах происходящего, были выдвинуты три возможных объяснения.

Одно предложенное объяснение сводилось к астрономическому росту затрат на избирательные кампании, вследствие чего спонсоры сделались намного важнее, чем было раньше. Некоторые кандидаты на высокие посты преуспевают в финансировании своих кампаний за счет комбинирования множества мелких пожертвований, но многие, если не большинство, вынуждены полагаться на малое число крупных пожертвований. Конечно, «весомые» спонсоры выделяют средства потому, что преследуют какие-то конкретные цели, и поддерживают кандидатов, которые готовы отстаивать эти цели. Они не поддерживают «мягкотелых» кандидатов, склонных к компромиссу. Один мой разочарованный друг написал, завершив долгую карьеру в политике: «Сдается мне, что среди всех проблем, с которыми мы сталкиваемся, власть денег в нашей политической системе и в личной жизни является самой разрушительной. Политики и политические результаты покупаются сегодня шире, чем когда бы то ни было… Схватка за политические капиталы отнимает время, деньги и энтузиазм… Политические повестки подчиняются деньгам, политический дискурс ухудшается, политики не знают друг друга, мотаясь туда и обратно по своим округам».

Последнее обстоятельство, упомянутое моим другом, является также вторым предложенным объяснением. Налицо рост внутренних авиаперевозок, который ныне предусматривает частые перелеты из Вашингтона во все американские штаты. Раньше наши представители работали в Вашингтоне всю рабочую неделю, затем им приходилось оставаться в Вашингтоне на выходные, поскольку не было возможности побывать в своем избирательном округе и вернуться обратно за двое суток. Их семьи тоже проживали в Вашингтоне, их дети ходили в вашингтонские школы. По выходным конгрессмены, их супруги и дети общались друг с другом, знакомились и проводили время в общении как друзья, а не просто как политические противники или союзники. Но сегодня высокая стоимость избирательных кампаний вынуждает путешествовать по стране с целью сбора средств, а увеличение объема внутренних авиаперевозок делает такое путешествие возможным. Многие конгрессмены оставляют семьи в своем родном штате, их дети ходят в местные школы, не играют с детьми других конгрессменов, а сами конгрессмены не знакомятся близко со своими коллегами и их супругами. Потому они воспринимают себя и коллег только как политиков, а не как людей. В настоящее время около 80 из 535 членов Конгресса даже не имеют квартиры или дома в Вашингтоне: они ночуют у себя офисах на протяжении рабочей недели и улетают домой на выходные.

Третье объяснение, которым мне пытались объяснить отсутствие компромисса, связано с практикой, именуемой предвыборными махинациями: географические границы избирательных округов перекраиваются в угоду той или иной партии, дабы обеспечить количество избранных представителей этой партии диспропорционально общей численности электората партии в штате. Нельзя сказать, что это новая практика в американской политике. Само ее название (gerrymandering) происходит от имени Элбриджа Джерри, губернатора штата Массачусетс, чья администрация уже в 1812 году перекраивала границы избирательных округов штата с единственной целью – увеличить число представителей от партии Джерри. Новые округа имели географически странные формы, один напоминает саламандру (salamander), и так возникло слово «gerrymander» (см. источник 9.11).

Сегодня, когда общенациональная перепись раз в 10 лет определяет число мест в палате представителей для каждого штата, законодательные органы всех штатов вправе самостоятельно устанавливать границы избирательных округов. Все чаще, особенно в контролируемых республиканцами законодательных органах штатов, отмечается перекраивание границ, дабы «уплотнить» как можно больше потенциальных сторонников демократов в наименее возможном количестве чисто демократических округов (обычно городских) и тем самым «рассеять» прочий вероятный демократический электорат среди вроде бы немногочисленного, но надежного республиканского электората (обычно в сельских округах). Верховный суд США недавно отклонил план переопределения границ округов, предложенный республиканским законодательным собранием Северной Каролины, и отметил, что новые границы округов лишены географического смысла, зато очевидно проложены «с хирургической точностью» для увеличения числа конгрессменов-республиканцев за счет демократов.

Последствия этой тактики для политического компромисса таковы: заранее становится ясно, какие партии и какие политики, скорее всего, будут поддержаны большинством избирателей конкретного округа. Следовательно, кандидаты провалятся, если будут занимать промежуточное положение и стараться «достучаться» до сторонников обеих партий. Вместо того они должны принимать ту или иную идеологию, уповать только на партию, которая, как ожидается, победит в данном округе. Словом, эта тактика действительно вносит определенный вклад в нынешнюю политическую поляризацию, однако сразу несколько причин не позволяют признать ее убедительным объяснением: она не способна объяснить поляризацию мнений в Сенате (ведь избирательные округа выбирают членов палаты представителей, а не для сенаторов, но последние сейчас столь же бескомпромиссны, как и члены нижней палаты Конгресса); эта тактика не может объяснить поляризацию мнений в округах, которые не подверглись перекраиванию, да и сама поляризация зачастую фактически предшествует применению этой тактики.

Впрочем, все три изложенные теории причин поляризации американской политики – фандрайзинг, доступность внутренних авиаперелетов и тактика предвыборных махинаций – стараются объяснить только поляризацию мнений внутри того крошечного круга американцев, которые занимаются политикой профессионально. Но реальная проблема гораздо шире: налицо поляризация общества и утрата стремления к политическому компромиссу именно в обществе. Просто посмотрите на карту итогов президентских выборов 2016 года, где красным и синим цветами обозначены штаты, проголосовавшие за республиканцев или демократов соответственно. Вы убедитесь, что наши побережья и крупные города в основном за демократов, а внутренние и сельские районы поддерживают республиканцев. Каждая политическая партия становится все более однородной и радикальной по своей идеологии: республиканцы делаются все консервативнее, демократы – все либеральнее, а число умеренных в обеих партиях сокращается. Опросы показывают, что многие сторонники одной партии все более нетерпимы к сторонникам другой, считают другую партию реальной угрозой благополучию США, не хотят, чтобы их близкие родственники женились или выходили замуж за сторонников другой партии, и желают проживать там, где большинство разделяет их собственные политические взгляды. Американские читатели данной книги могут проверить это разделение Америки на себе: сколько людей из тех, кого вы лично знаете и кого считаете друзьями, сказали вам, что они голосовали за кандидата от другой партии на выборах 2016 года?

Таким образом, вопрос, который требует ответа, заключается не только в том, почему наша политика становится все более бескомпромиссной, невзирая на позицию избирателей, но и в том, почему американские избиратели сами делаются все нетерпимее и забывают о политическом компромиссе. (Складывается впечатление, кстати, что политики просто подчиняются желаниям своих избирателей.)

Что касается политической поляризации американского общества в целом, часто можно услышать такое объяснение, именуемое «нишевым распределением информации». Когда я был подростком, кабельного телевидения не существовало; первая телевизионная программа появилась в моем городе – в Бостоне – в 1948 году; долгие годы мы, американцы, узнавали новости от трех крупных телевизионных сетей, из трех ведущих еженедельных журналов и из газет. Большинство американцев пользовалось общими источниками информации, ни один из которых не отождествлялся четко с консерваторами или либералами, и ни один из них не старался искажать информацию в свою пользу. А ныне, с развитием кабельного телевидения, разнообразием новостных сайтов и появлением социальных сетей, а также вследствие упадка еженедельных печатных журналов, американцы выбирают источник информации в соответствии с уже сформированными предпочтениями. Вот мой ежемесячный счет за кабельное телевидение: я вижу, что могу выбирать среди 477 каналов, и это не только «Фокс ньюс» или MSNBC, которые мне ближе как консерватору или либералу, но и каналы, посвященные Африке, спорту в колледжах атлантического побережья, кулинарии, криминалу, Франции, хоккею, ювелирным изделиям, еврейским правилам жизни, России, теннису, погоде и множеству других узко сформулированных тем. Значит, я могу оставаться в кругу своих текущих интересов и взглядов, не отвлекаясь на прочие темы и нежелательные взгляды. Результат ожидаем: я замыкаюсь в своей политической нише, подбираю для себя собственный набор «фактов», продолжаю голосовать за партию, которой всегда симпатизировал, знать не знаю, чем руководствуются сторонники другой партии, и, конечно, хочу, чтобы мой избранный представитель отвергал любые компромиссы с теми, чьи взгляды несовместимы с моими.

Большая часть населения США сейчас использует социальные сети, такие как «Фейсбук» и «Твиттер». Два моих приятеля, не состоящих в родстве, причем один демократ, а другой республиканец, объяснили мне по отдельности, что страничка в «Фейсбуке» является для них главным источником информации. Демократ (молодой человек) публикует новости и комментарии к публикациям друзей, которые, в свою очередь, тоже постят что-то свое, а «зафрендил» он их отчасти потому, что они разделяют его взгляды. Когда кто-то публикует мнение, совпадающее с республиканской точкой зрения, он вычеркивает такого человека из «френдов», то есть прекращает общаться с ним в сети. Среди последних числятся его тетя и дядя, с которым он вдобавок перестал общаться лично из-за их республиканских взглядов. Он проверяет свою страничку в «Фейсбуке» со смартфона много раз в день и читает прямо там газетные статьи, близкие ему по духу, но не подписывается на печатные газеты и не смотрит телевизор. Мой другой приятель, республиканец, рассказал фактически то же самое, разве что уточнил, что «отфренживает» сторонников демократической точки зрения. В итоге каждый из этих моих приятелей читают только то, что попадает в его заранее выбранную нишу.

Но даже такое расширение вопроса о политической поляризации американского общества – когда мы от поляризации взглядов наших политиков переходим к поляризации мнений электората в целом – не позволяет увидеть картину полностью. Ведь мы ограничиваем себя сугубо политической сферой. А ведь явление значительно шире: поляризация, нетерпимость и насилие наблюдаются и в других областях американской жизни, помимо политики. Пусть мои американские читатели старше 40 лет задумаются об изменениях, которые произошли в поведении американцев у лифта и в лифте (люди, ожидающие входа в лифт, теперь намного менее склонны дожидаться, пока все выйдут из кабины); вспомним общее падение вежливости в дорожном движении (и не надо кивать на других водителей!), уменьшение дружелюбия на пешеходных тропах и на улице (американцы младше 40 лет реже здороваются с незнакомцами, чем американцы старше 40 лет), а прежде всего вспомним все более оскорбительное «общение» наших дней, особенно электронное.

Я столкнулся с этими проявлениями даже в американской академической жизни, то есть в научных исследованиях, которыми занимаюсь с 1955 года. Дискуссии стали более суровыми, чем они были 60 лет назад. С начала своей академической карьеры я участвовал в научных дебатах и продолжаю участвовать в них сейчас. Но раньше я воспринимал ученых, с которыми не соглашался в научных вопросах, как личных друзей, а не как личных врагов. Например, помню, как проводил отпуск в Великобритании после физиологической конференции, посетил разрушенные цистерцианские монастыри в компании американского физиолога, с которым я категорически разругался на заседании по поводу эпителиальной транспортировки жидкости. Сегодня подобное было бы невозможно. В наши дни меня постоянно обвиняют, грозят мне судебными исками и оскорбляют устно те ученые, которые не разделяют мою позицию. Приглашающей стороне приходилось даже нанимать охранников, чтобы защитить меня от разъяренных критиков. Один ученый завершил рецензию на одну из моих книг словами «Заткнитесь наконец!» Академическая жизнь отражает американскую жизнь в целом, и то же самое можно сказать о наших политиках, наших избирателях, публике в лифтах, водителях и пешеходах.

Все эти области американской жизни являются разными сторонами того широко обсуждаемого явления, которое обозначается как удешевление так называемого «социального капитала». По определению политолога Роберта Патнэма в книге «Боулинг в одиночку», термин «социальный капитал» «относится к связям между людьми – к социальным сетям и нормам взаимодействия и доверия, которые из них возникают». В этом смысле социальный капитал тесно связан с теми ценностями, которые принято именовать гражданскими добродетелями: это доверие, дружба, групповая принадлежность, помощь и ожидание помощи за счет активного участия в деятельности всевозможных групп, от книжных клубов, боулинга, бриджа до церковных групп, общественных организаций и ассоциаций родителей и учителей, политических партий, профессиональных сообществ, городских собраний, союзов, ассоциаций ветеранов и пр. Участие в подобных групповых мероприятиях способствует налаживанию взаимодействия: мы делаем что-то для других и доверяем им, рассчитывая на то, что другие члены группы сделают кое-что для нас. Но американцы все менее склонны участвовать в таких группах вживую и все чаще собираются в онлайн-группы, где участники никогда не встречаются лично и не общаются воочию.

Одно объяснение, предложенное Патнэмом и рядом других исследователей, связывает упадок социального капитала в США с ростом обезличенных коммуникаций в ущерб живому общению. Телефон появился в 1890 году, но насыщенность этого рынка в США произошла только около 1957 года. Радио достигло максимального распространения с 1923 по 1937 год, а телевидение широко распространялось с 1948 по 1955 год. Самым большим потрясением стали недавние перемены: развитие Интернета, появление мобильных телефонов и чатов. Мы используем радио и телевидение для получения информации и развлечений, а телефон и более «свежие» электронные медиа – для тех же целей и для коммуникации. Но до изобретения письменности люди осуществляли коммуникацию лицом к лицу, либо в беседах, либо наблюдая и слушая (ораторов, музыкантов и актеров). Кинотеатры, появившиеся после 1900 года, лишали нас «очного» развлечения, но они, по крайней мере, заставляли людей выходить из дома и включаться в социальную группу зрителей, туда часто ходили с друзьями, как бы дополняя опыт живого восприятия ораторов, музыкантов или актеров.

Однако сегодня основным источником развлечений становятся наши смартфоны, «айподы» и видеоигры, причем это развлечения, скорее, одиночные, чем социальные. Это индивидуально подобранные нишевые развлечения, которым сопутствует индивидуально подобранная нишевая политическая информация. Телевидение, которое все еще остается наиболее общей формой развлечения для американцев, вынуждает сидеть дома и только номинально объединяет – скажем, с членами семьи. Американцы тратят в три-четыре раза больше времени на совместный просмотр телепрограмм, чем на разговоры друг с другом, а минимум треть от времени просмотра ТВ тратится на одиночные забавы (причем зачастую в Интернете, а не перед телевизором).

Как следствие, люди, пристрастившиеся к телевидению, меньше доверяют другим и реже вступают во всевозможные общественные организации, нежели те, кто не смотрит по ТВ все подряд. Прежде чем обвинять телезрителей, можно порассуждать, что тут является причиной, а что следствием, и как вообще эти факторы соотносятся между собой – или причинная связь на самом деле отсутствует. Случайный «натуральный» эксперимент в Канаде позволяет дать ответ. В некоей канадской долине расположены три в целом схожих городка, один из которых оказался вне досягаемости телевизионного передатчика, обслуживающего этот район. Когда сигнал наконец пришел, интерес горожан к клубам и иным формам взаимодействия заметно снизился по сравнению прежними показателями и стал сопоставимым с уровнем интереса в других двух городках, уже охваченных ТВ-вещанием. Это доказывает, что просмотр телевизионных программ чреват снижением общественной активности, ведь тут речь не о людях, которые и прежде воздерживались от общественной жизни, а потом начали смотреть телевизор.

В отдаленных районах Новой Гвинеи, где я провожу полевую работу и куда еще не проникли новые коммуникационные технологии, все общение ведется лицом к лицу и требует полного внимания, как и раньше. Аборигены Новой Гвинеи проводят большую часть своего бодрствования за разговорами друг с другом. В отличие от рассеянных и обрывочных бесед американцев, аборигены Новой Гвинеи не отвлекаются ни на мобильные телефоны, ни на электронную переписку в ходе разговора с человеком, который физически находится рядом, но удостаивается в современном американском обществе только части внимания. Сын одного американского миссионера, который вырос в деревне на Новой Гвинее и перебрался в США уже в школьные годы, описывал шок, который вызвало у него сравнение детского поведения в Новой Гвинее и Америки. На Новой Гвинее дети весь день шмыгали из хижины в хижину. В США, как обнаружил этот человек, «дети запираются дома, закрывают дверь комнаты и усаживаются перед телевизором».

Средний американский владелец мобильного телефона проверяет свой аппарат в среднем каждые четыре минуты, тратит минимум шесть часов в день на изучение экрана мобильного телефона или компьютера и более 10 часов в день (то есть основное время бодрствования) на использование тех или иных электронных устройств. В результате большинство американцев больше не встречаются вживую, не видят других воочию, не слышат их голоса лицом к лицу, не стремятся воспринять, так сказать, целиком. Вместо этого мы воспринимаем друг друга преимущественно через цифровые сообщения на экранах и порой говорим по мобильным телефонам. Нам непросто нагрубить живому человеку, стоящему в двух футах от нас, когда мы видим и слышим его воочию. Но этот запрет исчезает, когда люди превращаются в слова на экране. Гораздо проще грубить и выказывать пренебрежение к словам на экране, чем к живому человеку, смотрящему тебе в лицо. Привыкнув к такому поведению, легче сделать следующий шаг и перейти к оскорблениям живого человека.

Тем не менее, такое объяснение нынешней американской политической бескомпромиссности и постепенного исчезновения вежливого поведения как такового наталкивается на очевидное возражение. Общение лицом к лицу стремительно деградирует не только в США, но по всему миру, особенно в богатых и развитых странах. Итальянцы и японцы пользуются мобильными телефонами не меньше, чем американцы. Почему же политические компромиссы по-прежнему возможны, а социальное отторжение не возросло в других богатых странах?

Я могу придумать два возможных объяснения. Во-первых, в ХХ столетии электронные коммуникации и многие другие технологические инновации появились именно в США, откуда они (и их последствия) затем распространились по другим богатым странам. Поэтому США выступают, скажем так, просто первой ласточкой, а не уникальным образчиком упадка политического компромисса; прочие страны ждет та же участь по мере распространения телефонов и телевидения. Вообще-то мои британские друзья утверждают, что личное насилие в Великобритании сегодня случается чаще, чем когда я жил там 60 лет назад, а австралийские друзья сообщают, что австралийская политическая жизнь сделалась менее склонной к компромиссам. Если это объяснение верно, то всего лишь вопрос времени, когда другие богатые страны угодят в ту же политическую ловушку, в которой ныне очутились США.

Другое возможное объяснение состоит в том, что Америка издавна – по нескольким причинам – располагала малым социальным капиталом, способным противостоять наступлению обезличенных современных технологий. По площади США минимум в 25 раз больше любой другой богатой страны, кроме Канады. Наоборот, население США – точнее, плотность населения (численность людей в пропорции к площади) – в 10 раз ниже, чем в большинстве других богатых стран; лишь Канада, Австралия и Исландия населены скуднее, чем Америка. США всегда подчеркивали важность индивидуальности, в отличие от европейцев и японцев, уделявших пристальное внимание коллективу; только Австралия превосходит США в рейтингах индивидуализма среди богатых стран. Американцы часто переезжают – в среднем каждые пять лет. Гораздо большие расстояния Америки в сравнении с Японией или Западной Европой означают, что при переездах американцы могут отдаляться от бывших коллег и друзей намного сильнее, чем те немногие японцы и европейцы, которые переселяются в другие места. В результате у американцев более эфемерные, если угодно, социальные связи и выше «оборот» друзей, но гораздо меньше друзей на всю жизнь, живущих рядом.

Но площадь США и расстояния внутри страны зафиксированы и вряд ли сократятся. Не думаю, что американцы откажутся от сотовых телефонов или станут менее активно переезжать. Следовательно, если верно объяснение, связывающее упадок американской политической культуры с факторами в основе скудости нашего социального капитала, политический компромисс в США все равно подвергается большему риску, нежели в других богатых странах. Это не значит, что мы обречены на худший исход и беспросветный политический тупик. Это означает, что потребуются осознанные усилия со стороны американских политических лидеров и американских избирателей, чтобы избежать тупика, и эти усилия должны быть активнее, чем в других странах.

В данной книге уже обсуждались две страны – Чили и Индонезия, – где крах политического компромисса привел к установлению военной диктатуры, которая задалась целью истребить своих противников. Такая перспектива до сих пор видится абсурдной большинству американцев. Она показалась бы абсурдной и моим чилийским друзьям в 1967 году, вздумайся кому-нибудь пофантазировать о чем-то подобном. Тем не менее, мы помним, что произошло в Чили в 1973 году.

Американцы могут возразить: «Но США отличаются от Чили!» Да, конечно, США отличаются от Чили, и потому менее вероятно, что наша демократия выродится в насильственную военную диктатуру. Но имеется ряд факторов, говорящих об обратном. К числу позитивных факторов относятся наши сильные демократические традиции, наш исторический идеал равенства, отсутствие у нас наследственной олигархии землевладельцев, как в Чили, и полный контроль гражданских за политическими амбициями военных на протяжении всей нашей истории. (Чилийская армия, напомню, несколько раз вмешивалась в политику и до 1973 года.) К числу негативных факторов принадлежат следующие: обилие оружия в частном владении, избыток индивидуального насилия сегодня и в прошлом, опыт насилия против социальных групп (против афроамериканцев, коренных американцев и некоторых иммигрантов). Соглашусь, что движение к военной диктатуре в США будет отличается от тех шагов, которые были совершены в Чили в 1973 году. Крайне маловероятно, чтобы наши военные начали действовать самостоятельно и устроили переворот. Вместо того мне видится политическая партия во власти в стране или в правительствах штатов, манипулирующая голосами избирателей, составляющая суды из лояльных ей судей, использующая эти суды для оспаривания «неудобных» результатов выборов и привлекающая «правоохранительные органы», то есть полицию, национальную гвардию, резервистов или даже армию, для подавления политической оппозиции.

Вот почему я считаю нашу политическую поляризацию наиболее опасной проблемой, стоящей перед американцами сегодня, – гораздо более опасной, чем конкуренция со стороны Китая или Мексики, которая так заботит наших политических лидеров. Китай и Мексика не способны уничтожить США. Только мы, американцы, можем это сделать. Мы вернемся к этому вопросу в следующей главе, после того как обсудим другие фундаментальные проблемы современных США и факторы, благоприятствующие или противодействующие выборочным изменениям, призванным отменить воплощение в жизнь данного мрачного сценария.

Среди отходов выделяется газообразный диоксид углерода (CO₂), который производится постоянно как продукт дыхания (в том числе нашего) и выбрасывается в атмосферу. Впрочем, с началом промышленной революции и демографическим взрывом в человеческом обществе естественные выбросы CO₂ оказались, так сказать, в тени «искусственных» выбросов, связанных прежде всего с сжиганием ископаемого топлива. Вторым по значимости газом, вызывающим изменения климата, является метан, объем которого значительно меньше и который в настоящее время не тревожит специалистов так, как беспокоит их CO₂, но который может превратиться в угрозу вследствие так называемой петли положительной обратной связи, а именно: глобальное потепление заставляет таять вечную мерзлоту в Арктике, что провоцирует выделение метана, а тот усугубляет потепление, уничтожающее вечную мерзлоту, и высвобождается больше метана, и так далее.

Наиболее обсуждаемым эффектом выбросов CO₂ является увеличение объемов так называемого парникового газа в атмосфере. Поскольку CO₂ в атмосфере не задерживает коротковолновое солнечное излучение, солнечный свет свободно проходит сквозь атмосферу и нагревает поверхность планеты. Земля отдает эту энергию обратно в космос, но на более длинных тепловых инфракрасных волнах, для которых CO₂ не прозрачен. Следовательно, CO₂ поглощает отраженную энергию и распространяет ее во всех направлениях, в том числе обратно к поверхности Земли. Потому поверхность планеты нагревается, как внутри стеклянной теплицы (физические механизмы нагрева, конечно, различаются).

Имеются также два других важных эффекта, связанных с выбросами CO₂. Тот CO₂, который мы производим, накапливается в океанах в форме угольной кислоты. При этом нынешняя кислотность мирового океана уже выше, чем когда-либо за последние 15 миллионов лет. В итоге растворяются «скелеты» кораллов и гибнут коралловые рифы, основные питомники размножения океанических рыб, которые вдобавок защищают морские побережья тропиков и субтропиков от штормовых волн и цунами. Сегодня площадь коралловых рифов сокращается на 1–2 % в год, значит, эти рифы фактически исчезнут в текущем столетии, следовательно, тропические побережья сделаются более уязвимыми, а белок из морепродуктов – менее доступным. Еще выбросы CO₂ влияют на рост растений, причем по-разному – у одних стимулирует рост, а у других подавляет.

Повторюсь: наиболее обсуждаемым эффектом выбросов CO₂ является тот, который чреват нагревом поверхности планеты и нижних слоев атмосферы. Именно это мы называем глобальным потеплением, но данный эффект содержит в себе массу явлений, и потому выражение «глобальное потепление» некорректно; правильнее говорить о «глобальном изменении климата». Во-первых, причинно-следственная цепочка показывает, что нагревание атмосферы парадоксальным образом ведет к временному похолоданию в некоторых уголках планеты (в том числе на юго-востоке США), пускай даже в остальных областях (включая большую часть территории США) становится в целом теплее. Например, нагрев атмосферы вынуждает таять ледники Арктики, и это обстоятельство позволяет холодным водам Северного Ледовитого океана «спускаться» южнее и охлаждать регионы ниже по течению.

Во-вторых, конкурентом общей тенденции к потеплению в важности для человечества выступает рост числа экстремальных климатических явлений: боле частые и сильные бури и наводнения, рекордная жара и рекордные заморозки, которые оборачиваются такими последствиями, как снегопады в Египте и стужа на северо-востоке США. Все перечисленное заставляет скептически настроенных политиков, которые не понимают сути изменений климата, считать потепление выдумкой.

В-третьих, изменения климата подразумевают большой временной лаг между причиной и следствием. К примеру, мировой океан накапливает и испускает CO₂ настолько медленно, что, даже если все люди Земли умрут сегодня или перестанут дышать (или сжигать ископаемое топливо), атмосфера продолжит нагреваться на протяжении нескольких десятилетий. Но существуют и потенциальные «нелинейные усилители», которые способны заставить планету нагреваться гораздо быстрее, чем предсказывают современные консервативные прогнозы, которые предполагают линейные отношения причин и следствий. К числу этих «усилителей» относятся таяние вечной мерзлоты и морского льда, а также возможный распад антарктического и гренландского ледниковых щитов.

Что касается последствий общемировой тенденции к потеплению, приведу четыре из них. (Полагаю, сейчас благодаря моему «четкому объяснению» вы уже готовы согласиться, что глобальное изменение климата представляет собой комплексное явление!) Наиболее очевидным последствием для людей во многих регионах мира выступают засухи. Скажем, у нас в Южной Калифорнии климат становится все суше, а год 2015-й, в частности, был самым засушливым в истории Лос-Анджелеса, если отталкиваться от метеорологических данных с 1800-х годов. Засухи вызывает именно глобальное изменение климата, и они распределяются по миру неравномерно: наиболее пострадавшими районами можно считать Северную Америку, Средиземноморье и Ближний Восток, Африку, сельскохозяйственные угодья Австралии на юге континента и Гималаи. Например, гималайские снежные покровы снабжают питьевой водой Китай, Вьетнам, Индию, Пакистан и Бангладеш; эти снежные покровы утончаются, запасов воды в перечисленных странах становится меньше, а эти страны вряд ли могут похвастаться привычкой к мирному урегулированию своих конфликтов.

Вторым последствием общемирового глобального потепления является сокращение производства продовольствия на суше – как из-за засух, о которых уже говорилось, так и, что кажется парадоксальным, из-за повышения температуры поверхности планеты (это, в частности, способствует обильному росту сорняков, которые мешают вызревать культурным растениям). Сокращение объемов производства продовольствия представляет собой проблему потому, что по всему миру уровень жизни людей и потребление пищи растут (по прогнозам, вырастут на 50 % за следующие несколько десятилетий). При этом мы уже сталкиваемся с дефицитом продовольствия, ведь миллиарды людей на планете в настоящее время недоедают. Скажем, США – ведущий мировой экспортер продуктов питания, а американское сельское хозяйство сосредоточено в западных и центральных районах страны, где температура воздуха неуклонно повышается, а производство продовольствия уменьшается.

Третье последствие общемирового потепления состоит в том, что насекомые, переносящие тропические заболевания, перемещаются в умеренные зоны. Потому-то мы все чаще слышим об «экзотических» эпидемиях вроде недавней эпидемии лихорадки денге и о росте клещевых лихорадок в США; можно вспомнить еще недавнюю эпидемию тропической чикунгуньи[105] в Европе, распространение малярии и вирусного энцефалита.

Четвертое и последнее последствие общемирового потепления, о котором я хочу упомянуть, – это повышение уровня моря. По консервативным прогнозам, средний уровень моря в текущем столетии поднимется на 3 фута, но в прошлом случались и радикальные подъемы до 70 футов; главная неопределенность в настоящее время связана с возможным разрушением и таянием ледяных щитов Антарктики и Гренландии, ибо это наверняка приведет к обильному пополнению мирового океана водой. Но даже средний подъем уровня моря всего на 3 фута, в сочетании со штормами и приливами, грозит утратой «жизнеспособности» Флориды и ряда других районов на востоке США, угрожает затопить Нидерланды, низменности Бангладеш и многие другие густонаселенные области, заодно уничтожив устья рек, где размножается океаническая рыба.

Друзья иногда спрашивают меня, а сулят ли изменения климата хоть какие-то позитивные последствия для человечества. Да, есть и такие: ведь могут открыться ныне загроможденные льдами маршруты судоходства на Крайнем Севере, когда растает арктическая «ледовая шапка», и это, возможно, позволит выращивать больше пшеницы в «пшеничном поясе» Южной Канады и некоторых других районах. Но большинство последствий потепления для человечества, увы, негативно.

Существует ли быстрое технологическое решение этих проблем? Быть может, вам доводилось слышать о различных геоинженерных подходах наподобие насыщения верхних слоев атмосферы частицами или извлечения CO₂ из атмосферы для охлаждения поверхности Земли. Но нет пока никакого геоинженерного метода, который успели опробовать и признали эффективным; все предлагаемые способы являются весьма дорогостоящими, а тестирование и реализация любого способа наверняка займут много времени и могут выявить непредвиденные (и вредные) побочные эффекты. Например, когда неядовитые хлорфторуглеродные газы (ХФУ) стали применяться вместо ядовитых, которые использовались в холодильниках до 1940-х годов, все восхваляли великолепное и безопасное инженерное решение проблемы хладагента, в особенности потому, что лабораторные испытания не выявили недостатков применения ХФУ. К сожалению, лабораторные испытания не могли выявить, что ХФУ, попадая в атмосферу, начинают разрушать озоновый слой, который защищает нас от ультрафиолетового излучения. В результате ХФУ запретили в большинстве стран мира – но несколько десятилетий спустя. Эта история показывает, что геоинженерные способы нуждаются в «атмосферных испытаниях», а подобное невозможно: ведь мы рискуем уничтожить Землю 10 раз в ходе экспериментов, прежде чем преуспеем в одиннадцатой попытке и отыщем геоинженерный способ добиться желаемого эффекта. Потому большинство ученых и экономистов считают геоинженерные эксперименты крайне неразумными и даже смертельно опасными и говорят, что их следует запретить.

Означает ли все сказанное, что изменения климата не остановить и что наши дети обязательно увидят мир, в котором им не захочется жить? Вовсе нет. Изменения климата вызываются в подавляющем большинстве случаев человеческой деятельностью, и все, что от нас требуется, чтобы замедлить изменения климата, – это сократить объем упомянутых видов человеческой деятельности: сжигать меньше ископаемого топлива и добывать больше энергии из возобновляемых источников – речь об энергии ветра, солнца и ядерной энергии.

Третий серьезный вызов будущему человечества во всем мире, после атомного апокалипсиса и глобального изменения климата, – общее истощение основных природных ресурсов. Это прямая дорога к катастрофе, поскольку некоторые ресурсы (в частности, вода и древесина), как мы знаем из истории, накладывали ограничения на развитие обществ прошлого и вынуждали вымирать, а прочие ресурсы (прежде всего, ископаемое топливо, минералы и плодородные земли) провоцировали войны. Дефицит ресурсов уже ощущается в некоторых уголках планеты и угрожает войнами многим другим районам. Давайте подробно рассмотрим один-единственный пример: речь об ископаемом топливе, которое мы используем в основном для производства энергии, а также в качестве исходного материала для химического синтеза многих продуктов. (Термин «ископаемое топливо» характеризует углеводородное топливо, залежи которого образовались давным-давно в земной коре: это нефть, уголь, сланцы и природный газ.)

Людям требуется энергия для всей нашей деятельности, а более всего – для осуществления перевозок и подъема предметов. На протяжении миллионов лет человеческой эволюции сила мышц оставалась единственным источником энергии для транспортировки и подъема грузов. Около 10 000 лет назад мы начали одомашнивать крупных животных и использовать их как тягловую силу, как способ доставки грузов и как средство подъема тяжестей (с использованием лебедок и шестерней). Затем мы научились применять силу ветра для вождения парусных судов и (позже) приведения в действие ветряных мельниц, а также освоили гидроэнергию и стали использовать водяные колеса для подъема грузов, вращения жерновов и прядения. Сегодня самым распространенным источником энергии является ископаемое топливо – вследствие его очевидно низкой стоимости (подробнее об этом далее), высокой энергонасыщенности (то есть значительного объема энергии в малом количестве топлива) и легкости транспортировки для последующего использования (в отличие от животных, энергии ветра и воды, которые доступны или могут добываться только в определенных местах). Вот почему ископаемое топливо оказалось основной движущей силой войн и катализатором внешней политики, о чем свидетельствуют роль нефти в ближневосточной политике США и Великобритании – и вступление Японии во Вторую мировую войну.

Уже в древние времена люди использовали небольшие количества нефти и угля, находимые на поверхности. Впрочем, масштабное использование ископаемого топлива началось с 1700-х годов благодаря промышленной революции. Вообще применение ископаемого топлива различных типов и из разных источников менялось с течением времени. Первым использовали наиболее доступное топливо, поскольку оно находилось на поверхности или залегало совсем неглубоко, поскольку его было достаточно просто и дешево добывать и поскольку его добыча наносила минимальный ущерб окружающей среде. Когда первые залежи начали истощаться, люди перешли на источники, менее доступные, расположенные глубже под землей, более дорогие для добычи и более деструктивные для экологии. Так, в промышленности все начиналось с добычи угля в мелких шахтах, и этот уголь шел в паровые машины насосов для перекачки воды, затем стал применяться для ткацких станков, а позднее (в 1800-х годах) принялись строить угольные пароходы и паровозы. За промышленной эксплуатацией угля последовали эксплуатация нефти, сланцев и природного газа. Например, первая скважина, которая добывала нефть из-под земли в 1859 году в Пенсильвании, представляла собой неглубокий колодец – а впоследствии уже появились скважины глубокого бурения.

Ведутся споры относительно того, достигли мы или нет «нефтяного пика», то есть потребили ли основные доступные запасы нефти на планете; если да, значит, добыча нефти скоро начнет сокращаться. Впрочем, все согласны с тем, что самые дешевые, самые доступные и наименее вредные для экологии запасы инефти уже использованы. США больше не в состоянии добывать нефть на поверхности или обходиться неглубокими колодцами в Пенсильвании. Приходится бурить глубокие скважины (в милю или глубже), причем не только на суше, но и в океанском дне, не только на мелководье, но и посреди океана, не только в Пенсильвании, которая лежит в индустриальном поясе США, но и в далеких тропических лесах Новой Гвинеи и в Арктике. Глубокие залежи нефти намного дороже по стоимости добычи, чем «мелкая» пенсильванская нефть. Следовательно, возможный ущерб для экологии вследствие разлива нефти становится более ощутимым. По мере роста стоимости добычи нефти становятся более востребованными альтернативные, еще более разрушительные источники ископаемого топлива – горючие сланцы и уголь, а также источники неископаемого топлива, скажем, ветер и солнечная энергия. Правда, сегодняшние цены на нефть еще позволяют крупным нефтяным компаниям получать высокие прибыли.

Выше я упомянул очевидно низкую стоимость нефти. Давайте попытается оценить фактическую стоимость нефти (или угля). Предположим, нефть продается по 60 долларов за баррель. Если нефтяная компания тратит всего 20 долларов на добычу и транспортировку барреля и если ей не нужно платить за что-то еще, торговля нефтью по 60 долларов за баррель означает, что компания получает грандиозную прибыль.

Но добыча ископаемого топлива наносит большой урон окружающей среде. Если этот урон взыскивать с нефтяной компании, цена на нефть вырастет. Ущерб, вызванный сжиганием ископаемого топлива, включает загрязнение воздуха – сравнительно недавно это было серьезной проблемой в США и Европе, а сегодня особенно остро ощущается в Индии и в Китае. Загрязнение воздуха губит миллионы жизней и вынуждает ежегодно увеличивать расходы на здравоохранение. Прочий ущерб от добычи и использования ископаемого топлива опосредуется изменениями климата, которые оборачиваются падением сельскохозяйственного производства и повышением уровня моря, заставляют строить дамбы для защиты побережий и сказываются на росте числа наводнений и засух.

Вот пример, который поможет оценить «косвенные» расходы, связанные с ископаемым топливом (отмечу, что сегодня производители ископаемого топлива этих расходов не несут). Допустим, вы руководите фабрикой, производящей игрушки – «счастливых кукол». Допустим, производство тонны кукол обходится вам в 20 долларов, тогда как производство других кукол стоят 30 долларов за тонну, и вы можете продавать своих кукол по 60 долларов за тонну. Выгода (60 долларов минус 20) делает производство «счастливых кукол» весьма прибыльным и позволяет обойти конкурентов.

К сожалению, ваш производственный процесс выдает в качестве побочного продукта много черного шлама[106], чего не наблюдается при производстве кукол-конкурентов. Вы вывозите этот шлам на пшеничные поля по соседству, тем самым уменьшая производство на них пшеницы. Каждая тонна кукол, которую вы производите, стоит вашим соседям 70 потерянных долларов из-за вашего черного осадка.

В результате ваши соседи подают на вас в суд и требуют, чтобы вы платили им эти 70 долларов, которые теряют на каждой тонне ваших кукол. Вы отказываетесь и приводите множество оправданий; вы отрицаете, что производство кукол сопряжено с выработкой шлама, хотя ученые вашей компании предупреждали о побочных эффектах производственного процесса на протяжении десятилетий. Вы говорите, будто не доказано, что шлам вреден; что он появился на полях естественным образом и формировался миллионы лет; требуется намного больше исследований, прежде чем мы сможем точно сказать, откуда взялся этот шлам на полях соседей; производство ваших кукол имеет важное общекультурное значение и отражает наш высокий уровень жизни, а потому жертвы черного шлама должны заткнуться и перестать жаловаться.

Но в суде и судья, и присяжные решают, что здесь все очевидно: конечно, вы должны платить 70 долларов за каждую тонну своих кукол, чтобы компенсировать соседям падение производства пшеницы. В результате получаем, что куклы стоят уже не 20 долларов за тонну, а 20 плюс 70, то есть 90 долларов за тонну в производстве. Выпуск «счастливых кукол» больше не приносит прибыли: вам невыгодно производить их по 90 долларов за тонну, если рынок готов приобретать кукол всего по 60 долларов за тонну. Теперь ваши конкуренты с их 30 долларами за производство тонны кукол оказываются на коне, а не наоборот.

Ископаемое топливо, как и «счастливые куклы» в нашем гипотетическом примере, наносит ущерб и приносит прибыль. Разница в том, что углекислый газ от сжигания ископаемого топлива гораздо менее заметен, чем черный шлам, и что производители и потребители ископаемого топлива пока не должны оплачивать стоимость ущерба, наносимого другим людям (тогда как наш гипотетический производитель кукол вынужден это делать). Но общество все громче требует от производителей и потребителей ископаемого топлива следовать примеру продавца «счастливых кукол», то бишь платить, – например, ввести налог на выбросы углерода или какой-то другой. Эти требования стоят в том числе за нынешними поисками источников энергии, альтернативных ископаемому топливу.

Некоторые альтернативные источники кажутся практически неисчерпаемыми, например, энергия ветра, солнца, приливов, гидроэлектрическая и геотермальная энергия. Все эти источники, за исключением приливов, уже считаются «доказанными», то есть они используются в крупных масштабах в течение длительного времени. Например, Дания получает большую часть своей электроэнергии от ветряных мельниц в Северном море, а столица Исландии Рейкьявик отапливается геотермальной энергией, тогда как гидроэнергетические плотины на реках строятся более столетия.

Конечно, каждый из этих альтернативных источников энергии порождает собственные специфические проблемы. В Южной Калифорнии крупномасштабное производство солнечной энергии часто вынуждает застраивать приятные пустынные места с обилием солнечного света солнечными панелями, а это вредит и без того исчезающему поголовью пустынных черепах. Ветряные мельницы убивают птиц и летучих мышей, против них выступают землевладельцы, которые жалуются, что мельницы портят пейзаж. Гидроэлектростанции на реках становятся препятствиями для миграции рыб. Будь у нас иные способы генерации энергии, дешевые и не доставляющие проблем окружающей среде, мы бы наверняка не стали разрушать ареал обитания пустынных черепах, убивать птиц и летучих мышей, портить ландшафт или блокировать миграцию рыб. Но, как уже отмечалось, альтернатива в виде ископаемого топлива чревата печальными последствиями – это глобальное изменение климата, респираторные заболевания и урон, наносимый экологии добычей нефти и угля. Поскольку у нас нет возможности выбора между хорошим и плохим решением, следует спросить себя: какая из этих скверных альтернатив является наименее скверной?

В качестве примера в рамках нашей дискуссии рассмотрим ветряные мельницы. В США, как считается, они убивают ежегодно минимум 45 000 птиц и летучих мышей. Звучит устрашающе, не правда ли? Но поместим данную цифру, так сказать, в общий контекст: домашние кошки, которым разрешено бродить по улицам, убивают каждая, по оценкам, в среднем более 300 птиц в год. (Да, именно так – более трехсот, это не опечатка.) Если поголовье американских «уличных» кошек составляет примерно 100 миллионов животных, тогда нехитрый подсчет показывает, что от кошек гибнет не менее 30 миллиардов птиц ежегодно – и 45 000 птиц и летучих мышей, убиваемых ветряными мельницами, выглядят сущим пустяком. Это всего-навсего общее число жертв 150 кошек. Можно, таким образом, утверждать, что, если мы всерьез обеспокоены американскими птицами и летучими мышами, нам следует сосредоточиться в первую очередь на кошках, а не на ветряных мельницах. Дабы дополнительно защитить ветряные мельницы в сравнении с кошками укажу, что кошки не платят за ущерб, который они наносят птицам, не обеспечивают нас энергией и чистым воздухом и не тормозят глобальное потепление, в то время как ветряные мельницы делают все перечисленное.

Этот пример иллюстрирует, как можно отстаивать обоснованность строительства ветряных мельниц, установки солнечных панелей и постройки плотин, несмотря на несомненный вред, наносимый ими экологии. Они значительно менее вредны в сравнении с ископаемым топливом. Следовательно, их можно считать приемлемым компромиссом, подходящим для замены ископаемого топлива в качестве источника энергии. Часто звучит возражение, что ветряные мельницы и солнечная энергия на данный момент неспособны полноценно конкурировать с ископаемым топливом. Но в некоторых ситуациях они уже конкурируют, а очевидные экономические преимущества ископаемого топлива вводят в заблуждение; альтернативные источники энергии окажутся намного дешевле, если мы учтем косвенные затраты (стоимость «счастливых кукол») на использование ископаемого топлива.

Полагаю, читатели готовы спросить – а как же очевидная и очень опасная альтернатива, то бишь ядерная энергия? Применительно к этой альтернативе большинство американцев и многие граждане других стран занимают позицию категорического неприятия. Это объясняется тремя причинами, помимо экономического фактора: страх перед потенциальными катастрофами, опасения по поводу того, что ядерное топливо может послужить материалом для изготовления атомной бомбы, и нерешенная до сих пор проблема хранения отработанного топлива.

Память об атомных взрывах в Хиросиме и Нагасаки побуждает многих инстинктивно отождествлять ядерные реакторы со смертью, а не с энергией. На самом деле с 1945 года произошло всего две аварии на атомных электростанциях, которые действительно обернулись жертвами: 32 человека погибли на месте, а много больше (точное число не установлено) пострадали от радиации вследствие взрыва на Чернобыльской АЭС в бывшем Советском Союзе; второй случай – это авария реактора на АЭС Фукусима в Японии. Еще известна авария на оборудовании, сопряженная с человеческой ошибкой, на АЭС Тримайл-айленд в США в 1979 году, но никто не погиб и не пострадал, а утечка радиоактивных материалов была минимальной. Тем не менее, психологические последствия аварии на американской АЭС были колоссальными: они заставили приостановить на длительное время строительство новых атомных станций на территории США.

Что касается нерешенной проблемы утилизации отработанного реакторного топлива, в идеальном варианте это топливо должно храниться вечно, в отдаленной и геологически чрезвычайно стабильной зоне, глубоко под землей, в безопасности от протечек из-за землетрясения или проникновение воды. В США лучшим кандидатом сочли участок в Неваде, который как будто отвечает всем вышеназванным требованиям. Впрочем, полная уверенность в безопасности невозможна, а потому протесты жителей штата Невада привели к блокировке строительства хранилища. На сегодня в США нет зоны для утилизации отработанного ядерного топлива.

Словом, как и в случае птиц и летучих мышей, которые погибают от ветряных мельниц, производство ядерной энергии не свободно от недостатков. Но даже если удастся преодолеть указанные трудности, эта энергия не удовлетворит основные потребности человечества: скажем, нельзя использовать ядерные реакторы в автомобилях и самолетах. Наши воспоминания о Хиросиме и Нагасаки, усугубленные авариями на Тримайл-айленд, в Чернобыле и Фукусиме, фактически парализовали творческое мышление большинства американцев и других народов в преломлении ядерной энергии. Правда, мы должны снова спросить: каковы риски ядерной энергетики в сравнении с альтернативами? Франция производит большую часть своей электроэнергии за счет ядерных реакторов уже многие десятилетия – и ни одной аварии не зафиксировано. Кажется неправдоподобным возражение, будто аварии на самом-то деле происходили, но французы умело их скрывают: опыт Чернобыля свидетельствует, что любой выброс радиоактивных материалов в атмосферу из поврежденного реактора легко обнаруживается другими странами. Южная Корея, Тайвань, Финляндия и ряд прочих страны также получают значительную долю энергии от ядерных реакторов – и тоже без серьезных аварий. Потому следует сопоставить наши страхи перед возможностью аварии ядерного реактора и подтвержденные миллионы смертей в результате загрязнения воздуха, вызванного сжиганием ископаемого топлива, наряду с огромными и, не исключено, необратимыми разрушительными последствиями (глобальное изменение климата) из-за применения ископаемого топлива.

Для США решение этих проблем должно учитывать следующие два фактора. Во-первых, нужно снижать потребление энергии на душу населения: мы расходуем приблизительно вдвое больше, чем европейцы, пусть европейцы при этом наслаждаются более высоким уровнем жизни, чем американцы. Здесь сказывается, кстати, различный подход к личным автомобилям. Европейцы не стремятся приобретать дорогие и большие автомобили с высоким расходом топлива и малым пробегом, поскольку налог на автомобили в ряде европейских стран достигает 100 %, то цена машины удваивается. Кроме того, европейские государственные налоги на бензин повышают стоимость топлива более чем до 9 долларов за галлон, и это еще одно сдерживающее условие при выборе в пользу менее прожорливых автомобилей. Налоговую политику США также можно использована для поощрения американцев к приобретению автомобилей с экономным расходом топлива.

Вторым фактором решения энергетических проблем США, помимо снижения общего потребления энергии, видится стремление получать больше нашей энергии из альтернативных источников, то есть широкое использование ветряной, солнечной, приливной, водяной и геотермальной энергии (наряду, возможно, с ядерной). После нефтяного кризиса в Персидском заливе в 1973 году правительство США предложило субсидии разработчикам альтернативной энергии, и американские компании с помощью этих субсидий разработали эффективные ветрогенераторы. К сожалению, около 1980 года правительство прекратило выдавать субсидии на альтернативную энергетику, посему рынок ветряных мельниц в США резко сократился. Зато Дания, Германия, Испания и прочие европейские страны усовершенствовали наши проекты ветряных мельниц и теперь применяют их для выработки существенных объемов электроэнергии. А Китай развивает сети электропередачи для переброски энергии ветряков из отдаленных западных районов в густонаселенные восточные области; США, увы, игнорируют такие сети передачи электроэнергии на большие расстояния.

Таковы проблемы, связанные с истощением природных ресурсов, то есть ископаемого топлива, рассматриваемого в более широком контексте проблемы наших энергетических потребностей. Давайте теперь кратко обсудим другие основные категории природных ресурсов и их потенциальное значение для нашего будущего. Две из этих категорий уже упоминались в главе 8, в связи со специфическими проблемами Японии: это леса, которые обеспечивают нас древесиной, бумагой и важными биологическими агентами, такими как опылители, и рыбные запасы (сама рыба и океанские моллюски и ракообразные, а также обитатели пресноводных озер и рек), которые по преимуществу снабжают человечество диетическим белком. К числу прочих категорий относятся: разнообразные химические элементы и минералы, используемые в промышленности (железо, алюминий, медь, никель, свинец и пр.); плодородная почва, необходимая для сельского хозяйства и лесоводства; пресная вода для питья, стирки, сельского хозяйства, лесоводства и промышленности; наконец воздух, которым все мы дышим. Эти ресурсы различаются в четырех отношениях, важных для понимания их потенциала по созданию проблем для человечества: конкретно имеются в виду возобновляемость и вопросы управления ресурсами; предельное количество; международное распределение; конкуренция между государствами за ресурсы, чреватая в том числе войнами.

Во-первых, ресурсы отличаются своей возобновляемостью. Подобно ископаемому топливу, минералы являются неорганическими, следовательно, они не биологические элементы и не восстанавливаются. Образно выражаясь, они не рожают детей-«минеральчиков»; тот запас, который нам доступен сейчас на планете, – это все, что у нас есть, нового не появится. Зато леса и рыба являются возобновляемыми биологическими ресурсами: они рожают мальков и разбрасывают семена. Потому, в теории и на практике, эти ресурсы могут устойчиво эксплуатироваться, если сохранять темпы эксплуатации на уровне ниже скорости воспроизводства пород рыбы и новых деревьев; в этом случае популяция рыб и деревьев остается стабильной или даже будет увеличиваться. Плодородная почва, в основном неорганическая и только отчасти биологическая по своим характеристикам, также может считаться возобновляемым ресурсом, поскольку деятельность человека способна ее погубить, но почва рано или поздно восстановится стараниями дождевых червей и микроорганизмов. Пресная вода частично невозобновляема (например, когда высыхает водоносный горизонт), но частично возобновляема: вода, испаряющаяся из океана, проливается дождем на сушу и восполняет «поверхностный» объем.

Мы никак не можем сохранить мировые запасы невозобновляемых ресурсов (минералов и ископаемого топлива), какие бы стратегии и тактики управления ресурсами ни применялись. Однако практика управления оказывает большое влияние на запасы возобновляемых биологических ресурсов. Как уже упоминалось в главе 8, нам хорошо известно о том, как управлять лесами. Некоторые мировые запасы, скажем, леса Германии и промысел дикого лосося на Аляске, уже можно признать образцами качественного управления ресурсами. К сожалению, этого нельзя сказать о большинстве ресурсов; они активно эксплуатируются, и в результате запасы сокращаются и исчезают. Ну-ка, ответьте – когда вы в последний раз ели атлантическую рыбу-меч? Ответ: давно, потому что ее всю выловили, и коммерция привела к вымиранию вида. Еще мы знаем в теории, как сберегать верхний слой почвы, но практика, увы, нередко расходится с теорией, и почва смывается в реки и попадает в мировой океан в результате эрозии (или же ее плодородия и состав ухудшаются по иным причинам). Если коротко, в настоящее время многие или даже большинство ценных возобновляемых биологических ресурсов подвержено дурному управлению.

Во-вторых, какие природные ресурсы могут ограничивать развитие человеческих обществ? Вполне вероятно, что все, за исключением атмосферного кислорода, который мы вряд ли сумеем выбрать, что называется, до дна. Некоторые элементы и минералы, прежде всего железо и алюминий, присутствуют на планете в таких огромных количествах, что им тоже вряд ли грозит опасность истощения, однако я должен оговориться здесь, что до сих пор мы разрабатывали только близкие к поверхности месторождения с доступной и дешевой добычей. Со временем мы неизбежно начнем зависеть от более глубоких запасов, более дорогостоящих по добыче, как это уже произошло с ископаемым топливом. Некоторые другие важные для промышленности элементы и минералы присутствуют на планете в гораздо меньших количествах, отсюда и опасения, связанные с их истощением (можно вспомнить ряд так называемых редкоземельных металлов, чьи разведанные запасы сосредоточены в Китае). Не исключено, что людям свойственно воспринимать как неограниченные запасы пресной воды, ведь в морях и океанах соленой воды столько, что нам не составит труда добывать воду пресную с помощью установок опреснения морской воды. Но этот процесс требует энергии, а мы уже без того сталкиваемся с дефицитом энергии и сильно страдаем от ее чрезмерного использования; поэтому в действительности пресная вода доступна людям только в ограниченных количествах.

Следующий вопрос – международное распределение мировых ресурсов. Некоторые ресурсы, скажем, леса, не пересадить; каждое дерево остается в той стране, где оно сейчас растет, поэтому управлением подобными ресурсами теоретически должно ведать конкретное государство (на самом деле тут вмешиваются международные связи, ибо другие страны пытаются приобрести или сдавать в аренду эти ресурсы). Но международные «осложнения» неизбежны для ресурсов, считающихся «общедоступными», и для, назовем их так, мобильных ресурсов, которые перемещаются вдоль границ страны.

Открытый океан есть «общее достояние»: пускай морские воды в пределах 200 миль от суши считаются территорией национального государства, этой сушей владеющего, воды за пределами указанной 200-мильной зоны не принадлежат никому. (Выражение «общее достояние» восходит к слову, которым обозначали многие пастбища в средние века: данная земля не принадлежала частным лицам и считалась «достоянием коллектива», доступным для публичного использования.) Государства располагают полномочиями по регулированию рыболовства в пределах 200-мильной зоны, но любой рыбак из любой страны может ловить рыбу в любом месте открытого океана. Отсутствует правовой механизм, который регулировал бы истощение рыбных запасов в открытом океане, и это ведет к исчезновению многих пород океанских рыб. Три других потенциально ценных ресурса также находятся в общем достоянии вне национальных границ: это химические элементы в морской воде, пресная вода в ледяной шапке Антарктики и минералы на морском дне. Уже предпринималось несколько попыток их использовать: после Первой мировой войны немецкий химик Фриц Хабер разрабатывал способ извлечения золота из морской воды; известно минимум об одной буксировке антарктического айсберга на бедный водой Ближний Восток; добыча ряда минералов с океанского дна сегодня активно развивается. Но пока освоение этих трех «общих достояний» не принесло практической пользы, так что основной нынешней «общей» проблемой является именно рыболовный промысел в открытом океане.

Прочие ресурсы, способные привести к международным осложнениям, мобильны и перемещаются через государственные границы. Многие животные мигрируют, в том числе через национальные границы: среди наиболее важных в экономическом отношении упомяну многие коммерчески ценные породы морских рыб (тот же тунец), некоторых речных рыб и сухопутных млекопитающих и птиц (скажем, речной лосось, арктический олень и африканские антилопы). Потому, когда траулер под флагом одной страны ловит мигрирующих рыб в океане, тем самым он истощает запасы рыбы, которая в противном случае могла бы оказаться в другой стране. Пресная вода тоже мобильна: многие реки протекают по территории двух и более стран, многие озера лежат в юрисдикции двух или более стран, а значит, одна страна может забирать воду в ущерб другой или загрязнять эту воду, на которую имеет виды другая страна. Помимо этих мобильных и полезных природных ресурсов, уже присутствующих в воде или воздухе, есть мобильные вредные примеси, добавляемые человеческой деятельностью; водные потоки и ветры могут их переносить из одной страны в другую. Так, дым от лесных пожаров в Индонезии наносит серьезный ущерб качеству воздуха в соседних Малайзии и Сингапуре; пыль из Китая и Центральной Азии достигает Японии и даже Северной Америки; реки изобилуют пластиком, который в конечном счете загромождает даже самые отдаленные уголки океана и самые укромные пляжи.

Нам осталось обсудить международную конкуренцию за ресурсы. Это большая проблема, поскольку, если не получится договориться мирно, не исключены попытки завладеть ресурсами в войне. Так было в ходе международной конкуренции за нефть, которая стала основным побудительным мотивом вступления Японии во Вторую мировую войну, а Тихоокеанская война (1879–1883) между Чили, Боливией и Перу велась за богатые залежи меди и нитратов в пустыне Атакама. Сегодня налицо серьезная конкуренция за пресную воду во многих регионах мира – например, за воду, которую поставляет таяние гималайского снежного покрова, питающее все главные реки, что протекают по территории Китая, Индии и прочих стран на юго-востоке Азии. Если взять Меконг и другие реки Юго-Восточной Азии, плотины в верховьях таких рек станут преградой для перемещения богатых питательными веществами отложений вниз по течению. Конкуренция за океаническую рыбу у берегов Западной Африки ведется между траулерами Европейского союза, Китая и стран Западной Африки. Другие международные схватки разгораются за лиственные породы деревьев из тропических стран, желанные для умеренно развитых стран; за редкоземельные элементы, используемые в промышленности; и даже за почву (например, Китай арендует сельскохозяйственные угодья в Африке). Словом, численность человеческого населения и объемы потребления растут, а потому мы наверняка увидим намного больше конфликтов, вызванных международной конкуренцией за ограниченные ресурсы.

Средний уровень потребления таких ресурсов, как нефть и металлы, и средние показатели производства отходов (пластик и парниковые газы) на душу населения приблизительно в 32 раза выше для первого мира, чем для развивающихся стран. Например, каждый год средний американец потребляет примерно в 32 раза больше бензина и производит в 32 раза больше пластиковых отходов и углекислого газа, чем средний гражданин бедной страны. Этот «фактор 32» оказывает важное влияние на поведение населения развивающихся стран, а также неразрывно связан с общим будущим человечества. Такова последняя проблема из тех, которые я считаю угрожающими цивилизации и самому нашему виду.

Чтобы оценить важность проблемы, давайте прикинем численность населения планеты. Сегодня в мире насчитывается более 7,5 миллиарда человек, и уже в текущей половине столетия население может увеличиться до 9,5 миллиарда человек. Несколько десятилетий назад многие ученые и политики считали численность населения важнейшей проблемой человечества. Но с тех пор мы пришли к пониманию того, что население – лишь один из двух факторов, которые действительно имеют значение. Речь об общемировом потреблении, что определяется совокупностью населения мира, умноженной на средний локальный уровень потребления на душу населения.

Численность важна постольку, поскольку люди потребляют и производят. Если бы большинство из нынешних 7,5 миллиарда людей лежало в холодильниках, не метаболизировало бы, так сказать, и не потребляло, никто не волновался бы из-за истощения природных ресурсов. Первый мир объединяет около 1 миллиарда человек, проживающих в основном в Северной Америке, Европе, Японии и Австралии; их относительный средний показатель потребления на душу населения равен 32. Для большинства остальных 6,5 миллиарда человек из развивающихся стран относительный показатель потребления на душу населения значительно меньше этой цифры – как правило, около 1. Отсюда следует, что потребление ресурсов происходит прежде всего в первом мире.

Тем не менее, некоторые исследователи по-прежнему одержимы идеей численности населения. Они отмечают, что в таких странах, как Кения, темпы прироста населения составляют более 4 % в год, и бьют тревогу по этому поводу. Да, проблема существует, особенно для 50-миллионного населения Кении. Но гораздо важнее для мира в целом то обстоятельство, что 330 миллионов американцев, превосходящие кенийцев по численности в соотношении 6,6 к 1, потребляют каждый в 32 раза больше конкретного кенийца. Перемножим эти параметры (6,6 к 1 и 32 к 1) – и увидим, что США потребляют в 210 раз больше ресурсов, чем вся Кения. Или другой пример: население Италии (60 миллионов человек) потребляет почти вдвое больше, чем 1 миллиард человек, населяющих африканский континент.

До недавнего времени обитание всех этих бедняков «где-то там» не представляло угрозы для стран первого мира. Эти «другие» люди мало что знали о нашем образе жизни, а если узнавали и начинали завидовать или злиться, изменить положение дел было не в их силах. Много десятилетий назад среди американских дипломатов была популярна игра – установить, какие страны мира менее всего сочетаются с национальными интересами США. Чаще прочих упоминались Афганистан и Сомали: эти две страны были настолько бедными и настолько далекими, что никто не мог вообразить, будто они способны доставить нам проблемы. По иронии судьбы, впоследствии эти страны стали восприниматься как насущная угроза, мы послали туда свои войска, и американский контингент до сих пор расквартирован в Афганистане.

Совокупность причин, по которым бедные и отдаленные страны обрели способность «донимать» страны богатые, можно обобщить словом «глобализация», которое характеризует увеличение, так сказать, взаимосвязанности мира. В частности, распространение средств коммуникации и нынешняя простота путешествий означают, что жители развивающихся стран теперь точно знают о существенных различиях в нормах потребления и уровне жизни по всему миру, а многие из них совершают поездки в богатые страны.

Среди способов, какими глобализация ликвидировала прежнее «изолированное» различие в уровне жизни, можно выделить три. Начнем с распространения новых болезней из бедных и отдаленных стран в богатых странах. В последние десятилетия жуткие смертельные заболевания доставлялись путешественниками в богатые страны из бедных стран, где эти заболевания являются эндемичными, а общественное здравоохранение развито слабо, – холера, лихорадка Эбола, грипп, (особенно) СПИД и пр. Причем количество случаев заражения будет возрастать.

Распространение новых заболеваний является непреднамеренным следствием глобализации, зато второй из интересующих нас способов стал возможным благодаря осознанной человеческой интенции. Многие жители бедных стран огорчаются и злятся, когда узнают о том комфортном образе жизни, который ведут обитатели первого мира. Некоторые в результате подаются в террористы, а многие другие сами к террористам не примыкают, но терпят их присутствие или даже их поддерживают. После нападения на Всемирный торговый центр 11 сентября 2001 года стало ясно, что океаны, которые раньше защищали США, больше не могут считаться непреодолимыми барьерами. Мы, американцы, ныне ощущаем постоянную террористическую угрозу. Наверняка состоятся новые террористические атаки – против США и Европы, возможно, против Японии и Австралии – и так будет, пока разница в 32 раза в уровне потребления сохраняется.

Разумеется, глобальное неравенство само по себе не является прямой предпосылкой действий террористов. Религиозный фундаментализм и индивидуальная психопатология тоже играют здесь важную роль. В каждой стране находятся свои сумасшедшие злодеи, готовые убивать других; бедные страны вовсе не обладают монополией на злодейство. Гражданин США Тимоти Маквей убил 168 человек, взорвав бомбу в Оклахома-Сити, а Теодор Качиньский рассылал по почте конверты с взрывными устройствами (3 получателя погибли, 23 были ранены). В Норвегии Андерс Беринг Брейвик убил 77 человек и ранил 319 человек, в том числе детей. Но трое перечисленных террористов были безумцами-одиночками и не могли рассчитывать на широкую поддержку, ибо большинство американцев и норвежцев нельзя назвать чрезмерно отчаявшимися или разозлившимися. Однако в бедных страны, где основная часть населения испытывает отчаяние и злость, поддержка террористам обеспечена.

К последствиям «фактора 32» в сочетании с глобализацией относится и то обстоятельство, что люди с низким уровнем потребления хотят жить, как в обществах высокого потребления. Этого возможно добиться двумя способами. Во-первых, правительства развивающихся стран рассматривают повышение уровня жизни, в том числе уровня потребления, как главную цель национальной политики. Во-вторых, десятки миллионов жителей развивающихся стран не желают ждать, когда их правительства наконец «сподобятся» предоставить им высокий уровень жизни. Потому они мечтают ощутить преимущества первого мира здесь и сейчас, эмигрируют в первый мир, законно и незаконно: как правило, в Западную Европу и США, а также в Австралию; в основном едут из Африки и отчасти из Азии, а еще из Центральной и Южной Америки. Не пускать всех иммигрантов невозможно, кто-то, как говорится, да просачивается. Каждый такой переход из страны с малым потреблением в страну высокого потребления повышает мировой уровень потребления, пускай даже большинству иммигрантов не удается немедленно увеличить свое потребление в 32 раза.

Насколько осуществима фантазия, чтобы все на свете жили как в первом мире? Давайте изучим цифры. Умножим текущую численность населения каждой страны на национальные показатели среднедушевого потребления (нефть, металлы, вода и т. д.), а затем суммируем результаты по миру. Итоговая сумма выражает нынешний мировой уровень потребления. Теперь повторим расчеты, но с той поправкой, что для всех развивающихся стран вообразим соответствие уровню потребления первого мира, то есть увеличим их национальные показали в 32 раза, а вот численность населения менять не станем. В итоге мы увидим, что мировые темпы потребления вырастут 11-кратно. Это все равно, как если бы на нашей планете проживало около 80 миллиардов человек – при текущем распределении уровней потребления на душу населения.

Некоторые оптимисты утверждают, что Земля способна прокормить 9,5 миллиарда человек. Но я не встречал ни одного безумного оптимиста, которому вздумалось бы уверять, что наша планета в состоянии прокормить 80 миллиардов человек. Тем не менее мы обещаем развивающимся странам, что они, проводя правильную политику, то есть ликвидировав коррупцию и развивая рыночную экономику, смогут сделаться такими же, как страны первого мира. Это обещание – откровенный и жестокий обман. Мы уже испытываем трудности с поддержанием образа жизни первого мира, хотя из 7,5 миллиарда человек населения планеты только 1 миллиард человек наслаждается этим уровнем.

Мы, американцы, часто рассуждаем о росте потребления в Китае и в других развивающихся странах как о «проблеме» и хотим, чтобы эта «проблема» исчезла. Конечно, эта так называемая проблема никуда не денется: китайцы и жители других развивающихся стран просто-напросто пытаются достичь тех темпов потребления, которыми мы привыкли наслаждаться. Они нас не послушают, если мы окажемся настолько глупыми, что потребуем от них не повторять наших действий. Единственный результат развития нашего глобализированного мира, с которым Китай, Индия, Бразилия, Индонезия, африканские и другие развивающиеся страны готовы мириться, – это тот, при котором уровень потребления и уровень жизни почти одинаковы по всему миру. Но планете не хватает ресурсов даже для устойчивой поддержки нынешнего населения первого мира, не говоря уже о том, чтобы развивающийся мир достиг нынешнего уровня потребления первого мира. Значит ли это, что катастрофа неизбежна?

Вовсе нет. Вполне возможно стабильное существование, когда страны первого мира и прочие страны значительно сблизятся по уровням потребления – ниже текущего уровня потребления первого мира. Большинство американцев наверняка мне возразит: мол, мы не хотим жертвовать нашим уровнем жизни ради блага остального населения земного шара! Как сказал Дик Чейни[107]: «Американский образ жизни не подлежит обсуждению». Но жестокие реалии мирового дефицита ресурсов гарантируют, что американский образ жизни будет меняться; именно эти реалии, а не что-либо другое, не подлежат обсуждению. Скажу так – американцам безусловно придется пожертвовать своим уровнем потребления, независимо от того, хотим мы этого или нет, поскольку мир не выдерживает текущего потребления.

Отнюдь не обязательно это будет жертва в предельном смысле, ибо уровни потребления и благосостояние людей связаны между собой, но эта связь не является неразрывной. Немалая часть американского потребления избыточна и не способствует повышению качества жизни. Например, уровень потребления нефти на душу населения в Западной Европе составляет около половины американского, но благосостояние среднего западноевропейца выше, чем у среднего американца, по любому значимому критерию (ожидаемая продолжительность жизни, здоровье, младенческая смертность, доступ к медицинским услугам, финансовые гарантии после выхода на пенсию, продолжительность отпуска, качество государственного образования, поддержка искусства). Когда закончите читать этот раздел, просто выйдите на улицу, посмотрите на проезжающие мимо машины, оцените на глазок, сколько бензина они расходуют, и спросите себя – способствует ли это расточительное потребление повышению стандартов качества жизни. Помимо нефти, есть и другие области жизнедеятельности, где налицо избыточность потребления в США и в других странах первого мира: скажем, хищническая эксплуатация лесов и рыбных ресурсов, о чем говорилось выше.

Если коротко, то не подлежит сомнению, что уже при жизни нынешнего поколения уровень потребления на душу населения в первом мире снизится по сравнению с сегодняшним днем. Вопрос только в том, сможем ли мы достичь этого результата осознанными шагами по своему выбору или будем вынуждены подстраиваться под малоприятные обстоятельства. Также несомненно, что при жизни нынешнего поколения уровень потребления на душу населения во многих густонаселенных развивающихся странах перестанет соответствовать «фактору 32» и приблизится к уровню потребления первого мира. Эти тенденции являются желанными целями, а вовсе не кошмарными перспективами, которым необходимо сопротивляться. Мы достаточно хорошо знаем, как добиваться этих целей; нам лишь недостает политической воли.

Вот что я считаю важнейшими проблемами, с которыми сталкивается современный мир. С точки зрения наших кризисных рамок давайте оценим, какие факторы благоприятствуют и какие мешают человечеству решать обозначенные проблемы.

Нельзя отрицать, что нам брошен серьезнейший вызов. Намного сильнее, чем в случаях общенациональных кризисов в семи отдельных странах, которые обсуждаются в предыдущих главах данной книги, мировые проблемы и усилия по их преодолению вынуждают нас ступать на неизведанную территорию, и здесь куда меньше прецедентов-ориентиров, на которые мы могли бы полагаться. Просто подумайте о том, как мир в целом отличается от отдельных государств. Страны, которые мы обсуждали, обладают осознанными национальными идентичностями и общими ценностями, отделяющими их от других стран с иными идентичностями и ценностями. Наши семь стран имеют давно сформировавшие способы национальных политических дебатов и могут похвастаться историей преодоления кризисов. Все они опирались на союзников, то есть на дружественные государства, предлагавшие материальную помощь, советы и модели для подражания.

Но миру в целом не хватает этих и прочих преимуществ национальных государств. Мы не состоим в контакте с другой обитаемой планетой, от которой могли бы получать поддержку (фактор № 4 в таблице 1.2) или общество которой мы могли бы тщательно исследовать в качестве модели для поиска собственного решения (фактор № 5). Человечеству недостает широкого признания общей идентичности (фактор № 6) и общих базовых ценностей (фактор № 11), которые противопоставлялись бы идентичностям и ценностям, преобладающим на других планетах. Впервые в истории мы сталкиваемся с действительно глобальными проблемами; нам негде взять прошлый опыт решения таких проблем (фактор № 8) и негде учиться на неудачах в преодолении вызовов (фактор № 9). Наши прецеденты успеха в мировых масштабах можно пересчитать по пальцам одной руки: Лига Наций и ООН – это две первые институциональные попытки, которые принесли позитивные результаты, но в ту пору никто не мыслил рамками, соразмерными масштабу нынешних мировых проблем. Отсутствует всемирное признание кризиса (фактор № 1), мир не готов ни взять на себя ответственность за нынешние проблемы (фактор № 2), ни найти общей честной самооценки (фактор № 7). Наша свобода выбора (фактор № 12) жестко ограничена: тут и неумолимое, как представляется, истощение мировых ресурсов, и увеличение уровня CO₂ в атмосфере, и неравенство, оставляющее мало простора для экспериментов и маневров. Все эти жестокие реалии наших дней побуждают многих испытывать пессимизм и полагать достойное будущее недостижимым.

Впрочем, налицо некоторое движение вперед сразу по трем различным маршрутам, ведущим к решению мировых проблем. Один проверенный маршрут – это двусторонние и многосторонние соглашения между государствами. Известно, что переговоры и соглашения между политическими образованиями велись и заключались минимум с документированных, назовем их так, времен (то есть уже более 5000 лет назад). Современные группы и бесписьменные племена также заключают соглашения, поэтому наша современная история политических переговоров, несомненно, восходит к тысячам лет сосуществования до возникновения государственного управления. В частности, те четыре мировые проблемы, о которых мы рассуждали в этой главе, уже многократно становились предметом двусторонних и многосторонних переговоров.

Я приведу только один пример, не потому, что решенная проблема выглядела наиболее неотложной (ничуть), но потому, что этот пример иллюстрирует возможность достижения соглашения даже между государствами, сошедшимися, казалось бы, в ожесточенной схватке: речь об Израиле и Ливане. Израиль вторгся на ливанскую территорию и частично оккупировал Ливан. Сам Ливан служил базой для нанесения ракетных ударов по Израилю. Но представителям сообщества наблюдателей за птицами в этих двух странах удалось достичь важного соглашения. Орлы и другие крупные птицы сезонно мигрируют между Европой и Африкой и летают на юг из Ливана через Израиль каждую осень, а весной возвращаются на север из Израиля через Ливан. Когда самолет сталкивается с такими крупными птицами, исход часто оказывается трагическим для обоих участников. (Я пишу эти строки в тот год, когда моей семье выпало пережить столкновение нашего небольшого зафрахтованного самолета с орлом; фюзеляж помялся, но самолет уцелел, а орел погиб.) Подобные столкновения были основной причиной смертельных авиакатастроф в Ливане и Израиле. Потому наблюдатели из обеих стран договорились о создании системы взаимного предупреждения. Осенью ливанские наблюдатели за птицами предупреждали своих израильских коллег и авиадиспетчеров, когда видели большие стаи птиц над Ливаном, летящие на юг в сторону Израиля, а по весне уже израильские наблюдатели предупреждали о птицах, направляющихся на север. Очевидно, что это соглашение взаимовыгодно, но потребовались годы дискуссий, чтобы преодолеть ненависть друг к другу и сосредоточиться на безопасности птиц и самолетов.

Конечно, соглашения между двумя или даже несколькими странами уступают по размаху и значимости договоренностям между всеми 216 государствами мира. Тем не менее это большой шаг к общемировому договору, поскольку всего несколько стран обеспечивают львиную доля мирового населения мира и мировой экономики. Всего две страны (Китай и Индия)«вмещают» треть населения мира; на другую пару (США и Китай) приходится 41 % мировых выбросов CO₂ и экономического производства; пять государств и образований (Китай, Индия, США, Япония и Европейский союз)«генерируют» 60 % выбросов CO₂ и экономического производства. Китай и США уже достигли принципиально соглашения по выбросам CO₂. К этому двустороннему соглашению затем присоединились Индия, Япония и ЕС; Парижское соглашение вступило в силу в 2016 году. Конечно, только деклараций недостаточно, ведь в соглашении не прописан механизм принудительного исполнения, и потому правительство США в следующем году объявило о своем намерении выйти из этого договора. Но Парижское соглашение может послужить образцом или отправной точкой для заключения более продуманных договоров. Даже если 200 стран мира с меньшими объемами производства не присоединятся к такому соглашению, пять двусторонних договоров между пятью крупнейшими игроками способны в значительной степени разрешить проблему выбросов. Ведь эти пять крупнейших игроков могут оказать давление на остальные 200 стран – скажем, установить торговые пошлины и налоги на углерод для стран, которые не хотят участвовать в общем деле.

Другой путь к решению мировых проблем состоит в заключении региональных соглашений. На сегодняшний день уже имеется много региональных договоров в Северной Америке, Латинской Америке, Европе, Юго-Восточной Азии, Африке и в других регионах. Наиболее широким региональным соглашением, с обилием общих институтов, сферы взаимодействия и обязательных правил, выступает Европейский союз, в настоящее время объединяющий 27 европейских государств[108]. Конечно, упоминание о ЕС сразу заставляет вспомнить о разногласиях, недовольстве, «Брексите» и прочих реальных и мнимых политических неурядицах. Этого следовало ожидать, поскольку ЕС стал радикальным шагом вперед не только для Европы, но и для всего мира.

Но прежде чем демонстрировать пессимизм в отношении перспектив ЕС, давайте вспомним разруху, царившую в Европе в 1945 году, после окончания Второй мировой войны, а затем оценим текущие достижения Евросоюза. После нескольких тысяч лет почти постоянной войны, кульминацией которой стали две самые разрушительные схватки в истории человечества, ни один член ЕС не вел боевых действий против любого другого члена ЕС с момента основания предшественника Евросоюза в 1950-х годах. Когда я впервые посетил Европу в 1950 году, на каждой национальной границе велся строгий паспортный контроль, но сегодня ограничения на пересечение границ внутри ЕС практически отсутствуют. Когда я жил в Великобритании с 1958 по 1962 год, число британских ученых, занимавших постоянные преподавательские должности в континентальных университетах (и европейских ученых на островах), было настолько мизерным, что я мог бы пересчитать нескольких специалистов в моей области знаний по пальцам одной руки. Ныне немалую часть университетских должностей в странах ЕС занимают «пришлые». Экономики стран ЕС в значительной степени интегрированы. В большинстве стран Евросоюза имеет хождение общая валюта – евро. Для мировых проблем наподобие доступности энергии, истощения ресурсов и иммиграции ЕС обсуждает и порой проводит согласованную политику. Повторюсь, я сознаю наличие трений внутри ЕС, но не будем забывать о том, что трения присущи любому отдельному государству.

Другие примеры более «узконаправленных» региональных соглашений охватывают меры по борьбе с заболеваниями в конкретных регионах. Главным успехом здесь стала ликвидация чумы крупного рогатого скота, страшной болезни, которая пожинала обильную жатву на обширных территориях Африки, Азии и Европы. После долгих региональных усилий, которые растянулись на несколько десятилетий, с 2001 года не было зарегистрировано ни одного случая чумы крупного рогатого скота. Текущие масштабные региональные программы по борьбе с заболеваниями в обоих полушариях направлены на борьбу с риштой и преодоление онхоцеркоза[109]. Следовательно, региональные соглашения вполне можно считать вторым проверенным маршрутом к решению транснациональных проблем.

Третий маршрут – это общемировые соглашения, разработанные всемирными институтами и одобренные не только Организацией Объединенных Наций с ее всеобъемлющей мировой миссией, но и другими международными организациями с более конкретными миссиями – будь то организации в области сельского хозяйства, торговли животными, авиации, рыболовства, продовольствия, здравоохранения, китобойного промысла и так далее. Как и в случае ЕС, очень просто демонстрировать цинизм в отношении Организации Объединенных Наций и других международных агентств, чья власть в целом слабее, чем у ЕС, и гораздо слабее, чем власть большинства национальных государств в пределах их границ. Но международные агентства уже добились многого и предлагают механизмы достижения дальнейшего прогресса. Основными успехами на этом пути можно считать полную ликвидацию оспы в 1980 году; Монреальский протокол 1987 года по защите озонового слоя; Международную конвенцию 1978 года по предотвращению загрязнения с судов (МАРПОЛ 73/78), которая требует обязательного отделения нефтяных трюмов от водяных балластных танков, а также устанавливает, что всякая морская транспортировка нефти должна осуществляться танкерами с двойным корпусом; Морскую конвенцию 1994 года, которая разграничила исключительные национальные зоны и общие международные экономические зоны; и Международный орган по морскому дну, который обеспечивает правовую основу разработки минеральных ресурсов в море вне национальной юрисдикции.

Глобализация порождает проблемы и способствует их решению. Одной из зловещих сторон глобализации видится рост и распространение проблем по всему миру: конкуренция за ресурсы, глобальные войны, загрязнение, парниковые газы, болезни, перемещения людей и многое другое. Но глобализация также сулит обнадеживающие перспективы, распространение факторов, способствующих разрешению мировых проблем: информация, коммуникации, признание климатических изменений, ряд доминирующих языков, признание условий и решений, существующих и опробованных в других регионах, а также постепенное осознание того, что мир взаимозависим, что мы обречены побеждать и проигрывать вместе. В моей книге «Коллапс», опубликованной в 2005 году, я сравнивал эти проблемы и решения со скачками, точнее, с состязанием между лошадью разрушения и лошадью надежды. Это не обычные скачки, когда оба животных бегут с примерно постоянной максимальной скоростью все отмеренное расстояние. Вместо того мы имеем экспоненциальное ускорение, когда каждая из двух лошадей бежит все быстрее и быстрее.

В 2005 году не было понятно, какая лошадь победит. Сегодня, в 2019 году, очевидно, что обе лошади продолжали ускоряться последние 14 лет. Наши проблемы, особенно численность населения и общемировое потребление, заметно усугубились. Но признание этих проблем и общие усилия по их преодолению также сделались заметно активнее. До сих пор нельзя предугадать, какая лошадь выиграет скачки. Но совершенно точно осталось меньше времени до исхода состязаний – лучшего или худшего.