Anders Roslund

JAMÅHONLEVA

Массивное, темное дерево — начало двадцатого века. И звонок не резкий, а как будто чуть приглушенный, эхом отдается от стен с обоями в цветочек. Эти обои не производят впечатление наклеенных и словно прорастают сквозь стены, по мере того как поднимаешься по чуть закругленной лестнице. Дом в центре Стокгольма. Эверт Гренс окидывает взглядом высокий, благородный потолок и в третий раз нажимает кнопку звонка.

— Там кто-то есть, точно… Я слышу это весь день, сквозь пол в гостиной, прихожей и даже в туалете. И так громко, будто поют совсем рядом. Представляете, как надо кричать?

Противный писклявый голос сзади приближается к Эверту Гренсу со спины.

Тот не поворачивается, не отвечает, звонит в дверь в четвертый раз.

— Это кто-то из детей, точно. У них их трое. И телевизор, который не выключается вот уже которые сутки. Он работает даже ночью, представляете? Вот я и решил сообщить в полицию… Моя квартира этажом выше.

Наконец комиссар поворачивается.

Мужчина чуть за сорок сложил руки на груди. Эверт Гренс терпеть не может таких типов и сам не знает почему. Наверное, потому что они так любят подглядывать за соседями в замочную скважину.

— С днем рожденья те-ебя-я…

— Что? — переспрашивает Эверт.

— Ребенок, — мужчина кивает на дверь. — Поет…

«Это тот человек, который сообщил о подозрительных звуках, — догадывается Гренс. — И позвонил еще раз, когда к звукам добавились не менее подозрительные запахи».

— Могу я попросить вас вернуться в свою квартиру?

— Да, но это ведь я…

— Вы все сделали правильно, — перебивает мужчину комиссар, — и теперь мне хотелось бы, чтобы вы поднялись к себе. Я разберусь с этим один.

Гренс ждет, пока мужчина удалится, и снова нажимает звонок, на этот раз чуть дольше удерживая на нем палец. Никто не открывает. Гренс пытается приподнять крышку почтовой щели — ничего не получается. И тут по ту сторону двери раздаются характерные щелчки.

Кто-то упорно возится с замком и мягко стучит в пол.

— Полиция.

И снова приглушенный звук, словно кто-то прыгает.

— Полиция, откройте.

Похоже, с замком все получилось. Теперь в движение приходит дверная ручка.

Эверт Гренс терпеть не может оружие, но сейчас он вытаскивает пистолет из наплечной кобуры и отступает в сторону на полшага.

Он никогда не любил лето.

Это неприятное ощущение, как будто что-то постоянно липнет к коже, с которым он одно время боролся, но безуспешно.

Жара.

Жизнь останавливается. Люди гуляют в шортах и слишком громко смеются.

Место в южной части Стокгольма было выбрано идеально. Тупик и сонные пятиэтажки постройки сороковых годов. Квартиросъемщики — среднестатистические шведы, у которых все — доход, образование, продолжительность жизни, не говоря о численном соотношении в семье пожилых и молодых членов, — было среднестатистическим. Одни родились в Швеции, других занесло сюда позже.

В тот день маршрут Пита Хоффмана пролегал против часовой стрелки по окружности радиусом около двухсот метров, составлявшей своего рода защитную оболочку его территории. На этом участке Пит контролировал около восемнадцати камер наблюдения — на подъездах, гаражах, фонарных столбах, крышах домов. Все они были снабжены двигательными датчиками, чтобы ни одна живая душа, будь то средь бела дня или ночью, не проскользнула, не будучи пойманной в глазок объектива.

Пит пробивал номера машин, которые попадались ему на глаза, по базам транспортных средств и населения, в особых случаях по секретным базам полиции, доступ к которым все еще мог купить. Сличал картину вчерашнего дня, существовавшую лишь в его памяти, — со всеми официальными и неофициальными маршрутами и траекториями перемещения всех и каждого, — с тем, что видел сегодня. Ничто не вызывало у него подозрений, не указывало на возможную опасность. Приблизившись к подъезду единственной в микрорайоне многоэтажки, поправил камеру № 14, отвернув слегка влево. Штаб-квартира располагалась на восьмом этаже — «однушка» с кухонным углом, этого хватало.

— Это я. Все в порядке?

Он стоял в прихожей и смотрел на охранника в окружении множества мерцающих экранов. Парень попеременно кликал то на одну, то на другую камеру, прокручивал отснятый материал, внимательно отслеживая подозрительные моменты.

— Все в норме, босс.

Окно выходило в тупиковый переулок. Пит отвел рукой гардину, чтобы бросить последний взгляд на свои владения. Сначала — на квартиру на втором этаже, с белыми гардинами и тусклой настольной лампой между цветочными горшками на подоконнике. Убежище второго класса. Там поселилась женщина сорока с небольшим, не предоставившая никаких персональных данных, кроме резервного номера. Если отвести гардину еще чуть-чуть, можно увидеть следующий подъезд: окно с красными занавесками поверху и сверкающими свечными гирляндами по бокам — убежище третьего класса для тридцатилетнего мужчины, в которого стреляли собственные братья. А еще через два подъезда, — теперь Пит раздернул гардину почти полностью, — за светлыми занавесками и пышными складками тюля, вот уже несколько месяцев как жила одна немолодая пара. Оба выступали свидетелями в судебном процессе против довольно рыхло организованной, но крайне жестокой подростковой банды из западных пригородов.

И за проживание каждого три никак не связанные между собой коммуны платили по шестнадцать тысяч крон в сутки. Разумеется, в эту сумму входила и профессиональная охрана — опытные секьюрити, круглые сутки дежурившие в штаб-квартире, оснащение по последнему слову техники, оружие — все это, конечно, стоило денег. Каждое убежище Пит оборудовал лично, и то, что все их можно было обозреть вот так, из одного окна, само по себе тоже было неплохой бизнес-идеей охранной фирмы «Хоффман-секьюрити АВ».

— Привет, дорогая.

От этих пятиэтажек в одном из старых районов Багармоссена было рукой подать до дома, но Пит и сам не заметил, как на пути из лифта к машине зачем-то достал мобильник и набрал ее номер.

— Привет, дорогой.

У них все было лучше, чем когда-либо, включая первые месяцы знакомства.

Пит вернулся в Швецию, к прежней жизни. С той только разницей, что больше не лгал Зофии, не внедрялся в банды по заданию шведской полиции, не рисковал каждый день и час жизнями близких, не говоря о собственной. И работал, слава богу, все на том же охранном предприятии. Только теперь это не было прикрытием его настоящей, секретной деятельности, а самой обычной работой, позволявшей использовать накопленный опыт и получать неплохой доход.

— Зофия?

— Да?

— Я это… Беспокоюсь.

— У тебя нет никаких причин для этого.

— Я знаю, но ничего не могу с собой поделать. Это не отпускает, понимаешь?.. Только представлю себе, как она…

— Пит, послушай меня. Она. Совершенно. Здорова.

И это был Пит, давным-давно решивший для себя, что беспокойство бессмысленно и контрпродуктивно. Пит, который привык просчитывать каждый шаг, быть более подготовленным и информированным, чем те, кто за ним охотился, и до сих пор выживал только за счет этого. И вот теперь шестимесячного обследования в родильном отделении оказалось достаточно, чтобы все рухнуло. Чтобы волнение, иррациональное и бессмысленное, захватило его целиком и полностью.

— Она умеет переворачиваться с живота на спину и обратно. Даже садится сама, и ни я, ни медсестры ей не помогаем. Постоянно в движении и может сама найти потерянную игрушку. А потом держит ее обеими руками. Она правда это может, Пит.

Младшая дочь. Мысли снова и снова возвращали Пита в больничную палату, где он держал Зофию за руку, пока в ее теле пульсировала боль.

Обычная человеческая жизнь, Пит, ты же обещал больше не внедряться в банды. Покончено с вечным бегством, хаосом, смертями.

Стоило только вспомнить, как она ему все это описывала.

Еще один ребенок — так тогда решило мое тело. Мы с тобой так долго пытались, и ничего не получалось. Я не могла забеременеть.

Возраст, конечно… но здесь нет никакой проблемы, успокойся. Мы больше никогда не будем жить как раньше. С этим покончено, Пит. И ребенок, — я понимаю, как это звучит, и все-таки, — ребенок станет залогом того, что у нас все изменилось. Он — твое воплощенное обещание. И наша новая жизнь.

— Ты ведь никогда не волновался ни за Хюго, ни за Расмуса.

— Я знаю, Зофия.

— А она намного живее, сильнее, напористее каждого из них.

— И это я знаю тоже.

При этом его постоянно подтачивала мысль, что доктора чего-то не замечают. Как будто он понимал в этом больше их. И дело было даже не в том, что речь шла о девочке, причем младшей. Проблема заключалась в самом Пите, который вдруг осознал, насколько в жизни все ненадежно.

Куда проще было, когда он лгал, — так долго, что забыл, что такое правда. Он сам отодвинул границу и совсем не был уверен, что когда-нибудь сможет снова отличить реальность от собственного вымысла. Вспомнить, кто он есть на самом деле.

— Увидимся вечером.

— Поцелуй ее от меня.

— Она тоже тебя целует.

Вся дорога занимает десять минут. Виллы в Эншеде окружены садами, у некоторых ворот по нескольку машин.

Они переехали сюда, когда Зофия забеременела в первый раз.

Он тормозит. Проклятая жара просачивается сквозь закрытые окна. Тридцать градусов и влажность на пределе — как необычно для этой страны в июне. И бесполезно утирать лоб и щеки рукавом рубашки, таким же мокрым. Пит паркуется у ржавых ворот и еще несколько минут остается в машине.

Сейчас лучшее время суток. Стоит чуть потянуться на водительском сиденье, и за колючей оградой мелькнет фигура Хюго. Он играет в футбол с обоими соседскими мальчиками — щеки красные, коленки зеленые от травы. А за окном на кухне угадывается голова Расмуса, который играет со своими пластмассовыми человечками.

Пит Хоффман вдыхает горячий, влажный воздух.

Случались, конечно, и минуты сомнения.

Иногда так и тянуло хоть чуть приоткрыть дверь в прежнюю жизнь. Просунуть нос, почувствовать это снова, — адреналин в крови и бешеные удары сердца, нагнетающие агрессию.

Прошлое от него не отступилось. Не раз поздно вечером, когда мальчики уже спали, Пит признавался Зофии на диване, как ему хотелось бы попробовать еще разок. И не ради денег — ради адреналина. Ради страсти, острых ощущений, жизни… Пит выступал посредником — нередко это было единственное, чего от него хотели заказчики. Поручителем за обе стороны. Последняя сделка — между фирмой по производству синтетического амфетамина в южной Словении и шведской криминальной сетью. Его задачей было привести стороны к согласию и обеспечить охрану в первом рейсе. Самым трудным оказалось объяснить Зофии, каких переживаний стоили ему эти переговоры. Как шли на уступки эти мелочные торгаши, а потом вдруг отказывались от всего, только потому, что другая сторона не показала себя достаточно ловкой. Столько азарта и отчаяния!

Но каждый раз, когда Пит возвращался домой, как сейчас, и встречал взгляды Расмуса и Хюго, он убеждался в правильности принятого решения.

А теперь вот еще и Луиза, и ее взгляд — не менее пристальный и твердый.

Как будто убеждающий его в том, что она может найти потерянную игрушку.

Пит понимал, что, если дело дойдет до суда, не миновать длительного тюремного срока. И тогда мальчики будут взрослеть без него, и он не увидит, как малышка впервые пойдет в школу.

Отныне и навсегда — никаких заданий, никакого оружия, никаких смертей.

Только это.

Семья, дом.

Здесь теперь его жизнь.

— Привет.

Пит Хоффман открывает входную дверь. Еще каких-нибудь два-три года назад Расмус бежал к нему со всех ног и бросался в объятья. Теперь же младший так погружен в игру, что даже не отвечает.

— Парень, эй! Я пришел.

— Я на кухне, папа.

Зеркало в прихожей будто смотрит на него. Пит оборачивается — ну, конечно. Она заткнута за раму. Записка без единого слова, только красное сердце посредине листка.

И Пит вот уже в который раз чувствует жар в теле. Очередной сюрприз от Зофии, какие он вот уже много лет находит в самых неожиданных местах — то под подушкой, то в дорожной сумке, которую распаковывает в отеле, даже в холодильнике под пачкой сливочного масла.

Было время, когда его пугали подобные послания, потому что слишком много требовали взамен. Но теперь Пит их ждет, высматривает и расстраивается, если не находит.

Его так трогают эти скромные свидетельства их любви.

Его и Зофии.

Расмус на своем месте. Эту сторону кухонного стола он занимает везде, куда бы ни забросила семью беспокойная жизнь папы.

Восьмилетний мальчик вскидывает голову на звук приближающихся из прихожей шагов и тут же возвращается к игре. В его руке фигурка с круглым животом, в красной шляпе, с синими ногами и желтыми руками.

— Привет, сын.

— Привет, папа.

— Чем занимаешься?

— Играю.

— Это я вижу. Во что играешь?

— У меня новый человечек.

— Вот оно что. И…

— Ты все равно не поймешь, папа.

Хоффман смотрит на фигурку в красной шляпе с синими ногами, которая прыгает на другую, лежащую на кухонном столе, и делает сальто-мортале под невнятное бормотание кукловода. Сын прав. Он действительно никогда этого не поймет.

— Это Мистер Картофельная Голова.

— Что?

— Это другой человечек, папа, там, на полке. Но этот так на него похож… Мистер Картофельная Голова. У меня никогда такого не было. Круто, правда?

— Ужасно круто.

Мука в шкафчике на полке, солонка под ней. Яйца, молоко, масло в холодильнике. Блины?

Беспроигрышный вариант.

— Голоден, Расмус?

— Если испечешь то печенье в вафельнице. Я люблю печенье в клетку.

Значит, вафельница. Печенье в клетку. Это у него с прошлого года.

Хоффман все еще не понимает, как дошел до такой жизни, но если ребенку нужно печенье, то оно будет. Он достает вафельницу из нижнего ящика, открывает окно и кричит:

— Хюго!

В ответ слышит глухой звук — удар по мячу по ту сторону колючей ограды, а потом ликующий крик.

— Да, папа?

— Ты голоден, как насчет печенья?

— В клетку?

— Да.

— Тогда голоден.

Пит Хоффман хочет закрыть окно, но медлит, снова высовывается и кричит:

— А остальные? Они тоже голодны?

Еще двое членов импровизированной команды, а может, и соперники, тоже хотят печенья в клетку, и Хоффман добавляет больше муки.

— Накроешь, Расмус?

— Мммм…

Младший не слышит. Новый человечек так и прыгает по столу, направляемый его рукой.

И каждый раз новые человечки. Пит никогда не забывал о них. Последние два года, когда работал в Западной Африке и наезжал домой раз в квартал, обязательно покупал, будь то на борту самолета или в магазинах такс-фри в аэропортах, что-нибудь новенькое на эту тему. Новый рейс домой — новая серия человечков.

— О’кей, Расмус. Тогда накрываю я. Если приберешь свои вещи.

— Сейчас, папа.

— Не сейчас, а немедленно.

— Только сбегаю в туалет и все уберу.

Расмус идет, а потом бежит, как и всегда, когда ненадолго отрывается от игры и возвращается к действительности — поскорее все сделать и обратно. Хоффман улыбается. Здорово все-таки быть ребенком и знать, что о реальной жизни позаботится кто-то другой. Так и не дождавшись сына из туалета, Пит достает из шкафа пять тарелок и столько же бокалов для сока и перемещает фигурки с кухонного стола на табуретку возле плиты. И именно в тот момент, когда он поднимает нового человечка — того самого Мистера Картофельная Голова, который умеет так высоко прыгать, — чувствует укол в груди. Давно такого не было. Этот укол где-то в области сердца — предупреждение об опасности, прежде чем он успевает что-либо понять.

Пит останавливается, взвешивает фигурку на ладони.

Она не пластмассовая, во всяком случае не целиком.

Триста граммов по меньшей мере — он несколько раз поднимает и опускает руку.

Потом присматривается к человечку внимательнее.

Совершенно невозможно, тем не менее именно так.

Панический страх волной пробегает по телу.

И это совсем не тот адреналин, по которому тосковал Пит.

Потому что на его ладони лежит маленькая ручная граната.

Тротиловое ядро плюс стальные шарики, чтобы наверняка уничтожить все живое в радиусе нескольких метров.

Только что, за этим кухонным столом, его младший сын играл со смертью, замаскированной под игрушку.

Пит взбешен.

Почти до безумия.

И напуган.

Сын, который доверяет ему, как и всему миру, буквально в двух шагах играл со смертью. В стране детских фантазий, которая есть сама безопасность.

С ручной гранатой, замаскированной под человечка.

Пит Хоффман снова взвешивает ее в руке. Проводит пальцем по твердой поверхности, выступу на тыльной стороне. Маленький, чуть вытянутый шарик в металлической оболочке, взрывная часть спрятана внутри. Пружинный механизм приводится в движение опусканием скобы после снятия с предохранителя. Далее боек бьет по капсюлю, и огонь в запальной трубке мгновенно достигает детонатора, оставляя всем находящимся поблизости четыре-пять, иногда и три секунды жизни.

Ярость и страх.

Два таких разных обозначения одного и того же состояния.

Все-таки насколько проще все было раньше, когда он всегда делал выбор в пользу ярости. И страх, если тот просачивался на поверхность, тоже умел трансформировать в агрессию. В школе и позже, в колонии для несовершеннолетних, психологи называли это низким импульс-контролем. И объясняли, что именно поэтому Пит и предпочитал насилие. Но дело было совсем не в этом. Просто насилие действительно очень эффективный инструмент, если только уметь им пользоваться.

А Пит умел подчинить насилие своей власти, это получалось у него как нечто само собой разумеющееся.

До тех пор, пока не появились Зофия и дети. А потом любовь, правда и доверие сделали жизнь намного сложнее и впустили в нее страх.

Страх потерять тех, кто значил для Пита намного больше его собственной персоны.

Он услышал журчание — это Расмус спустил в туалете воду.

Пит Хоффман взвесил игрушку на ладони, опустил руку — ниже, еще ниже.

До сих пор время от времени ему предлагали купить нечто подобное. Ручные гранаты — ходовой товар на подпольных рынках, где у Пита сохранилось много старых контактов.

Так же, как ушей и глаз, которым Пит платил, чтобы оставаться в курсе всего, потому что информация на рынке услуг безопасности быстро устаревала. Поэтому Пит не стал обрывать последние нити между ним и той жизнью, частью которой он больше не был, но по которой так тосковал.

Вот завыл сливной бачок в туалете. Расмус, как всегда, повернул кран до упора, что ему категорически запрещалось делать. Поэтому и шум был словно при тропическом ливне, а теперь стало так тихо.

Одно время ручные гранаты такого типа Пит хранил на этой самой кухне, в коробках по десять штук, после того как контрабандой перевез через границу. Предназначенные для войны, они стали идеальным вариантом для вооружавшихся преступных группировок. Особенно для молодых людей из пригородов, которым вечно не хватало денег, не говоря об умении обращаться с оружием, которые так хотели казаться взрослыми и при этом не имели ни малейшего желания отвечать за последствия своих действий.

А гранаты, в отличие от «стволов», не требовали особых навыков, стоили гроши и главное — делали все как будто сами, с минимальным участием человека. Парень просто подъезжал к окну, на которое ему указали те, чьего доверия он так добивался, бросал гранату, насколько мог далеко вглубь квартиры, и прыгал на мопед, не дожидаясь, когда бабахнет. Он не видел, как отрывало руки и ноги тем, кто оказался поблизости.

Раздался щелчок — это Расмус опустил и поднял ручку на двери туалета. А потом маленькие ноги снова засеменили в направлении кухни. К тому, что, по убеждению Расмуса, все еще было его игрушкой.

— Папа, ты…

— Иди сюда, Расмус, сядь.

— …ты что наделал, папа! Ты сломал моего нового человечка?

Пит Хоффман выдвинул стул и сел сам.

— Слушай сюда, парень…

Но Расмус не слушал. Он растерянно смотрел на стол с разбросанными по нему разноцветными останками — шляпа, рука, нога…

Мальчик заплакал — крупными, круглыми слезами, которые так и побежали по щекам.

— Но он… Он был мой! Я не понимаю, папа. Зачем ты…

Хоффман дал себе слово никогда в жизни не поднимать руки на детей. Поэтому ни один из них до сих пор ни разу не пытался его ударить. Этот случай был первый, — маленький кулачок взметнулся в воздух.

Удар пришелся в грудь.

Пит Хоффман ожидал продолжения. Он поймал руку Расмуса и прижал к тому месту, куда тот метил. А потом прижал его самого — не сильно, только для того, чтобы сбавить напряжение.

— Прости.

— Ничего.

— Прости, папа. Но я все равно не понимаю… Зачем? Что ты наделал, папа?

Расмус снова заплакал, но по-другому. На этот раз в слезах не было ни злобы, ни отчаяния. Только бесконечная грусть.

— Мне жаль, Расмус, но ты больше не будешь с ним играть.

— Но я так хочу этого… Ведь он мой.

— Теперь он мой, отныне и навсегда. Я его забираю. Но для начала ты должен помочь мне, Расмус. Расскажи, откуда он у тебя? Кто тебе его дал?

Расмус слегка отстранился, чтобы видеть глаза отца.

— Ты такой злой.

— Нет, я не злой.

— Я же вижу. И слышу. У тебя такой голос, папа… А ведь я ничего не сделал.

Это страх.

Это его услышал младший сын.

И перепутал с яростью.

— Ну, если я и злой, то совсем чуть-чуть. И совсем не на тебя, Расмус.

— А на кого?

— Это я и хочу выяснить с твоей помощью.

Расмус закрутился, высвобождаясь из отцовских объятий, и Пит выпустил его.

— Ну, хорошо. Я тебе помогу. Но все равно ты сделал неправильно, папа.

— Неправильно?

— Этот человечек мой. Потому что на конверте было написано мое имя, а не твое.

— О чем ты говоришь, Расмус? На каком конверте?

— На том, который лежал в почтовом ящике.

— В каком почтовом ящике?

— Да в нашем же.

Расмус подошел к окну и показал в сторону ворот и черного, с белыми буквами, почтового ящика. Их вывел Хюго, сразу как только научился писать двойную фамилию родителей:

КОСЛОВ-ХОФФМАН

— Я всегда проверяю его, когда прихожу из школы. И раньше мне никогда никто ничего не присылал, только вам. В первый раз там лежало что-то и для меня. Человечек — и на конверте было написано: «Для Расмуса и Хюго». Но Хюго уже давно не играет в человечков, поэтому он мой… Был… мой.

— То есть… — Пит Хоффман встал рядом с сыном и тоже посмотрел в сторону ворот. — Он лежал в конверте?

— Да?

— Как?

— Что «как»?

— Расмус, ты должен мне помочь… Как он там лежал?

— Но я же сказал — в почтовом ящике, в конверте… Как и все то, что нам присылают. Ты этого не знал, папа?

Пит Хоффман провел рукой по щекам и подбородку сына, обхватил ладонями его голову и держал так, как самую драгоценную вещь на свете.

— Я пойду к ящику, хочу сам взглянуть. Вспомни еще раз, Расмус, как все это выглядело, когда ты вернулся домой и открыл почтовый ящик? Прежде чем ты вытащил оттуда то, что, как ты считаешь, принадлежит тебе?

— Я не считаю. Так оно и есть.

— Расмус…

Мальчик вздохнул — не слишком громко, скорее театрально. Как делал это всегда, когда был вынужден объяснять очевидные вещи. Хоффман любил этот его вздох, выдававший в младшем рассудительного чело- века.

— Обычная почта… В основном рекламные буклеты.

— И?

— Я все просмотрел. Кое-что было и для вас, тебя и мамы. А сбоку открытый конверт, коричневый… И…

— Открытый, Расмус?

— Как будто в него кто-то уже заглянул. Или не заклеили толком. Я сразу увидел человечка, но сначала прочитал надписи на конверте. Там было мое имя и Хюго, поэтому я взял человечка себе.

— И больше там ничего не лежало? Ну… рядом, я имею в виду.

— Ты меня не слушаешь, папа. Я же сказал — о-очень много всего. Вы же все время получаете письма и много чего другого, и я тоже буду получать, когда заведу свой почтовый ящик, и…

— Я имел в виду, в конверте больше ничего не было?

— Кроме человечка?

— Кроме человечка.

Расмус задумался, он пытался. Откуда он мог знать тогда, что потом это придется вспоминать? А Хоффман силился совладать с бушевавшей в нем бурей. Главное — не показать ребенку, как он взбешен… Или напуган. Или и то и другое вместе.

— Я… Не знаю.

— Может, записка? Письмо? Рядом с игрушкой ничего такого не было?

— Я же сказал, что не знаю.

— Расмус…

— Я взял только человечка, больше мне ничего не было нужно.

Держа гранату в руке, Пит Хоффман зашагал по квадратной плитке садовой дорожки. Один, без Расмуса. При том что никакой необходимости в этом не было, это Хоффман уже понял. Приглядевшись к игрушке внимательнее, он увидел, что из взрывной части удалено нечто очень важное. Тот, кто замаскировал гранату под человечка, хотел лишь припугнуть Пита, не более. Чтобы граната могла сработать, нужно было вывинтить предохранитель и боек, вернуть на место запальник, которого там не было, а потом снова все собрать. Только тогда это будет граната, а не нашпигованная тротилом игрушка.

Напугать — такова их цель.

Перед использованием выньте запальник — сколько раз он сам проделывал нечто подобное? — чтобы предупредить того, кто должен платить, или молчать, или посторониться на рынке сбыта наркотиков.

Хоффман сжал в руке чуть вытянутый металлический шарик.

Итак, это предупреждение.

Но о чем?

Ворота заскрипели, и Пит подошел к прикрепленному к ограде почтовому ящику. Они вешали его вместе с четырехлетним Хюго, кторый снова и снова перечитывал собственноручно начертанные белые буквы — для себя, папы, для всех, кто случайно проходил мимо и, немного поворчав, останавливался послушать. А Хюго так и сиял от гордости.

Наверное, Питу следовало бы уделить больше внимания безопасности собственных владений.

С другой стороны, это была та самая реакция, на которую рассчитывал тот, кто положил это в почтовый ящик. Он дал Питу возможность подготовиться.

Хоффман приподнял крышку, заглянул вовнутрь.

Вот оно — то, о чем Расмус с таким трудом пытался вспомнить. Четыре письма. Бесплатные газеты. Кипа рекламных листовок и брошюр.

— И под всем этим — распечатанный коричневый конверт.

Хоффман вытащил рекламные бумаги и газеты, четыре письма — из Стокгольма, налоговой службы, местной электроэнергетической компании и магазина «Икеа». Теперь в ящике оставался только коричневый конверт. Выходя из дома, Хоффман отыскал на шляпной полке зимние перчатки, которые теперь натянул на руки. Пальцы в них стали неуклюжими, зато на конверте не останется отпечатков.

Бух-бух-бух.

Она прыгает, выше и выше.

Бух-бух-бух.

Это она, малышка, прыгает у него на животе.

На ее платье грязные пятна, она смеется и поет.

С днем рожденья те-бя-я…

У нее такой высокий и чистый голос. Здорово поет, хотя и фальшивит.

Но вот прыжки становятся тяжелее.

Бух-бух-бух.

Это не прыжки, а выстрелы — оглушительные, как камнепад или извержение вулкана.

Вот и они — совсем близко.

Он видит детскую голову, которая хочет уклониться в сторону и не успевает. Одна пуля пробивает лоб, другая висок.

Бух-бух-бух.

Клочья кожи и кровь летят в разные стороны под взглядом холодного металлического дула.

А палец снова и снова жмет на курок.

Он просыпается в холодном поту. Сердце в груди как молоток. Он смотрит на потолок — такой знакомый. На стены, которые защищают его. Потом поднимается с вельветового дивана. Резкая боль в ноге отдается покалываниями в мышцах спины и затылке.

Что-то изменилось — Эверт Гренс еще не понял, что именно.

Он подходит к окну, прихрамывая, оглядывает опустевший внутренний двор.

Потом слышит выстрелы — еще и еще. Кто-то стреляет, кто-то бежит.

Совсем как во сне.

Наконец Эверт Гренс понимает, что произошло — стало легче дышать.

Небо заволокло тяжелыми, серыми тучами, и в них уже что-то блеснуло.

Сейчас ливанет — можно спорить на что угодно.

Вода обрушивается стеной — стучит в окна, о карниз.

Бух-бух-бух — так вот что за выстрелы он слышал.

Вот что разбудило его.

Комиссар улыбается путаным мыслям. В конце концов, это его мысли, они родились и мечутся в его голове. Он почти ничего не видит из-за ливня, слушает его шум. Очертания зданий быстро размываются, контуры крыш растворяются в тумане. Он открывает окно, выставляет наружу сложенную «лодочкой» ладонь. Умывается — лоб, щеки — и духота отступает. Смачивает волосы на макушке — мутное отражение на покрытом каплями стекле повторяет жест.

Стокгольмская ночь подходит к концу, отступает, теснимая рассветом.

Он прилег вздремнуть что-то около двух часов ночи. И, похоже, действительно уснул. Теперь Эверт Гренс возвращается к столу и двум папкам из особого архива. Листает протоколы более чем двадцатилетней давности и не видит ничего нового.

Совсем ничего.

Выходит, за эти двадцать лет комиссар не продвинулся ни на йоту.

Давно я не чувствовала ничего подобного.

Или даже никогда раньше, я почти уверена.

Даже в груди все стихло, — именно в той точке, где обычно пробуждается тревога. Это черное и твердое, что клевало и разрывало меня изнутри, — его больше нет.

Не представляю себе, куда двигаться дальше, после того как мы сейчас приземлимся. Хотя что за беда. Я вижу горы, окружающие аэропорт в Тиране, и такую теплую солнечную дымку, и облака. Пальмы выстроились в ряд — я спокойна, пока они меня защищают.

Тумас и Анетта сделали все, что могли. Они оберегали меня, совсем как эти горы, но так и не проникли в мое сердце — в то самое место, где есть только я и ничего другого. Меня мучит совесть. Наверное, я должна как-то дать о себе знать, если нет другого способа ее успо- коить.

Исчезнуть — там, куда я стремилась всю жизнь.

Я не понимаю языка, на котором здесь говорят, только отдельные слова, но это тоже не имеет никакого значения. Так говорили мои папа и мама, и Элиот, и Юлия. Речь убыстряется, как горный поток, и для меня она как музыка.

Салон такси прокурен, тканевая обивка пассажирского сиденья в нескольких местах прожжена сигаретами. Сначала я села в автобус рядом с коренастой пожилой женщиной, но так и не дождалась отправления. Я спросила шофера, который не говорил по-английски, тем не менее в конце концов меня понял. И он знаками, которые вычерчивал на салфетке, объяснил мне, что автобус отправляется по мере заполнения и ждать этого можно довольно долго.

Оставалось такси, хотя это и стоило намного дороже. Я откладывала, по мере возможности, когда работала в кафе на Мёленвонгсторгет в Мальмё. Там была маленькая зарплата, но хорошие чаевые, и я смогла бы кое-как здесь продержаться два или три месяца на свои сбережения.

В Албании не так много крупных железнодорожных станций. В самой Тиране и в городе к северу от нее под названием Шкодер. Десять шведских миль за три с половиной часа.

Зато дешево, всего пара сотен леков, и довольно комфортно по сравнению с тем, что я слышала о местных поездах. Тесновато, конечно, но какая, в конце концов, разница? Я еду домой, именно так это и ощущалось.

Асфальт в Стокгольме был, конечно, не горячее, чем в Сёдерчёпинге, — жара будто одеялом накрыла всю Швецию с первых дней июня. Но тротуар у южного входа в отделение полиции буквально исходил паром. Эверт Гренс даже присел на корточки, — как тяжело ему это ни было, — и приложил ладонь к краю дороги. Там что-то пульсировало, как будто на глубине полыхало безудержное пламя, затрудняя дыхание, накаляя поверхность земли так, что на ней невозможно было стоять.

Комиссар повернулся к стажерам:

— Прежде чем отпустить по домам, я хотел бы попросить вас еще об одной вещи.

В голове крутилась одна-единственная мысль, от которой Гренс никак не мог избавиться. Девушки по имени Ханна Ульсон больше не существовало — ни в действительности, ни даже на фотографиях. Конечно, она понимала, что делает, когда сжигала снимки и рвала их на мелкие кусочки. Не могла не понимать, что исчезнет бесследно. Может, даже погибнет.

— Я хочу, чтобы вы оба помогли мне разобраться с тем, что было сделано после того, как приемные родители заявили в полицию о ее исчезновении. Точнее, с тем, чего сделано не было.

— Что вы имеете в виду, комиссар?

— Я имею в виду списки объявленных в розыск и пропавших без вести. Проштудируйте их внимательно — каждое заявление, каждый полицейский округ, по всей Швеции. Тех, кто пропал пару дней назад, и тех, кого давно перестали искать. Потом мы просмотрим материалы всех расследований, где фигурируют неопознанные женские тела, и здесь зону розыска надо распространить на Осло, Копенгаген и Хельсинки. Потому что пропавшие без вести люди иногда объявляются в самых неожиданных местах.

— Но что, если…

Лукас. Стажер, который говорит, когда не следует и не подумав.

Но, судя по озабоченному лицу, не на этот раз.

— Что, если тело все-таки найдут. Запустится обычный маховик — стоматологическая экспертиза, отпечатки пальцев, ДНК… в общем, я говорю об объеме работы… Сколько, по-вашему, может отыскаться тел, которые будут представлять для нас интерес, и стоит ли подключать к этому кого-нибудь, кроме нас? И потом, если она все-таки…

— Именно этого я от вас и жду. Чтобы вы подтвердили, что ее здесь нет.

Лукас смотрел на Амелию, та, в свою очередь, на Эверта Гренса. Лица стажеров выражали недоумение.

— Что ее здесь нет? — переспросил Лукас. — Что вы хотите этим сказать, комиссар?

— Мы должны как-то мотивировать обращение в Интерпол, чтобы продолжить поиски в Албании. С их помощью мы пройдемся по материалам нераскрытых преступлений с неопознанными женскими телами в архивах тамошней полиции.

Лица стажеров зарделись. Еще бы, участвовать в расследовании, к которому хотят подключить Интерпол! Для них все еще было романтикой то, что комиссар предпенсионного возраста воспринимал как повседневную рабочую рутину. Когда, гордые собой, Лукас и Амелия поднялись по лестнице к главному входу в отделение полиции, Эверт Гренс направился в кафе на Санкт-Эриксгатан, где за чашкой кофе и двойной порцией торта «Принцесса» обсудил ситуацию с криминалистом Нильсом Кранцем. После чего отправился в длительную прогулку по пустынным улицам Кунгсхольмена, во время которой позвонил Свену, напомнив о том, как важно не прекращать наблюдения за Марианной Хермансон. Гренс не стал говорить коллеге, что в случае, если Хермансон выдержит проверку, ее место в списке подозреваемых займет сам Свен, а Эверт Гренс подумает, кому поручить слежку уже за ним.

Пару часов спустя комиссар открыл дверь своего подъезда в доме на Свеавеген, поднялся по лестнице пешком, запыхавшись, и остановился напротив своей двери. На этот раз Хоффман не стал взламывать квартиру, а терпеливо ждал хозяина, сидя под дверью.

— Добрый вечер.

— Добрый вечер, комиссар.

— Пора тебе обзавестись собственным ключом.

— Я не думаю оставаться у тебя так долго.

— У меня никогда не было второго, Хоффман, просто не возникало такой необходимости. Но вчера вечером я заглянул в «Ремонт обуви» на Одеплан — и вот, пожалуйста. Видно, нечего сейчас делать сапожникам, кроме как точить ключи да менять батарейки в часах.

Эверт Гренс протянул гостю блестящий новенький ключ, и Хоффман тут же его опробовал. Все получилось. Отперев дверь, Хоффман опустил ключ в нагрудный карман бухгалтерской рубашки и вот уже во второй раз переступил порог бесконечной квартиры.

Сумку он поставил рядом с диваном, на котором лежали вышитые бисером подушки и который в ближайшие несколько ночей должен был заменить ему кровать. Потом сменил рубашку и дорогие брюки на футболку и джинсы. Только Пит успел переодеться, как зазвонил телефон. Тот самый, который, вопреки своему неписаному правилу, на этот раз Пит взял с собой. Не принимая вызова, Хоффман понес мобильник на кухню, где хозяин квартиры возился с упаковкой апельсинового сока.

— Я хочу, чтобы ты это слышал, Гренс. Это поможет тебе составить свое мнение о ситуации. Очень может быть, что я что-то понимаю неправильно.

Хоффман принял вызов и прибавил звук, чтобы слышал не только он сам, но и комиссар.

— Да?

— Я тебя обыскался.

Снова этот измененный голос, с теми же интонациями, тем же ритмом и дыханием.

В этот момент Хоффман в очередной раз сделал то, чему так хорошо научился за годы агентской работы. А именно, взял под контроль эмоции и усмирил бушевавшую в нем ярость — до поры.

— Прошу прощения, — ответил он. — Я неважно себя чувствовал и решил, что будет лучше не отвечать.

— А оружие?

До сих пор Хоффман говорил шепотом, чтобы не выдать свой новый голос. Но в этом месте ему захотелось кричать: «Я же знаю, что ты наблюдал за мной, дьявол!»

Он сдержался, проглотил возмущение и продолжил делать то, что был должен.

— Я храню его в надежном месте.

— Молодец. Пора действовать.

Хоффман скосил глаза на Гренса, и тот кивнул в знак того, что все понимает.

— Еще не время, — возразил Пит в трубку.

— Это я решаю, когда время, а когда нет, — возмутился механический голос. — Потому что, как тебе известно, у меня скопилось достаточно документов, каждый из которых твой смертный приговор.

— Мне нужно время, еще три дня.

— Три дня?

— Чтобы сделать то, чего вы от меня ждете. Ты нанял меня, пусть и против моей воли, как компетентного специалиста, так доверяй мне. Я знаю, что мне нужно, а нужно мне всего лишь три дня. Если, конечно, хочешь, чтобы у меня получилось.

Нависла долгая пауза, но даже и теперь трудно было представить себе обстановку, в которой находился говоривший. Ни тебе машин на заднем плане, ни самолетов, ни щебечущих птиц. Не говоря о звуках, выдававших присутствие рядом других людей.

— Хорошо, три дня, — согласился наконец искаженный голос. — Но потом мы передаем документы.

Снова тишина, на этот раз совсем другая — напряженная, словно готовая разразиться электрическим разрядом.

— Ты хорошо говорил, Хоффман, — похвалил напарника Гренс. — Я бы не смог держать себя так, принимая в расчет, что стоит на кону.

— Именно это меня и держало.

— А голос! Ты же превратился в робота!

— Разве сам ты никогда не бывал в такой ситуации, комиссар? Или не сидел в комнате для допросов напротив убийцы, который говорит, как нормальный человек? Чтобы делать то, что мы с тобой делаем, надо уметь отключаться. Эмоции — вредный балласт.

— Не надо быть инспектором полиции, чтобы это понимать.

Пит Хоффман бросил взгляд в глубь самой одинокой квартиры из всех, какие когда-либо посещал.

В этот момент они поняли друг друга, впервые и по-настоящему. Оба согласились с тем, что самый отвратительный и опасный враг живет внутри нас и называется одиночеством.

Во время телефонного разговора Гренс держал в руке упаковку сока, которую теперь поставил на стол рядом с половинкой батона, куском сыра, пачкой сливочного масла. Пока шипела и фыркала кофейная машина, комиссар принес из прихожей грифельную доску и мешочек с магнитами и мелками. Хоффман с удивлением наблюдал за напарником.

— Чем это ты занимаешься, Гренс?

— Объясню, но только после того, как объяснишь, чем занимаешься ты.

Эверт Гренс кивнул на свернутую вчетверо салфетку, которую Пит Хоффман достал из кобуры и развернул на столе. Что-то вроде кроссворда — длинные ряды клеточек, заполненные буквами. Некоторые из которых были перечеркнуты, как это делают с решенными головоломками или выполненными пунктами некоего плана.

Выжить — двенадцать букв.

Ф-О-Н-Е-Т-О-Г-Р-А-М — М-А

22.18. (Осталось 2 дня, 23 часа и 44 минуты)

К ночи стало прохладно. Дети спали — Луиза и даже мальчики, — и Зофия решилась наконец подышать свежим воздухом на балконе, несмотря на строгий запрет Пита. Просто постоять, поглазеть на освещенные окна домов в округе. Там живут люди, каждый своей жизнью, и даже не подозревают о существовании друг друга.

Ей не хотелось думать. Просто быть. Как много лет назад, когда она влюбилась в мужчину, который жил двойной жизнью. Как в Южной Америке, где они скрывались три года или когда Пит отбывал свой последний срок.

Просто быть — единственный, по мнению Пита, способ выжить в тюремной камере. Никогда не думать ни о времени, ни о собственных ошибках. Просто быть — с чашкой кофе, утренней газетой или кастрюлей, которую надо вымыть. И так до конца, пока не отбудешь наказание. То, которое тебе назначило правительство или к которому приговорили семью действия супруга.

— Зофия, это я.

Мобильник завибрировал, без звонка, и Зофия немедленно ответила единственному человеку, который мог до нее дозвониться.

— Мы не должны звонить друг другу, только в крайних случаях. Ты сам это говорил. Что-нибудь случилось, Пит, если ты…

— Я уеду из Швеции на пару дней, и это кое-что меняет. Некоторое время я не смогу наблюдать за вами, как сейчас. Поэтому прошу тебя быть еще осторожнее. Никто не должен видеть ни тебя, ни Расмуса, ни Хюго. Пока никто не знает о вашем местонахождении, с вами ничего не случится. Обещай, что объяснишь это маль- чикам.

Зофия огляделась и вдохнула полной грудью, прежде чем уйти в комнату.

— Я обещаю.

— И последнее, прежде чем я положу трубку, Зо. Молоток, ацетон и кастрюлю найдешь в кухне под мойкой. Ты знаешь, что со всем этим делать. В туалете, за пластиковой панелью на стене, новый телефон и новая сим-карта. Используешь только в случае крайней необходимости. Если поймешь, что угроза переросла в нечто большее.

— Что ты имеешь в виду?

— Что и в этом случае у вас есть запасной выход.

— Запасной выход?

— Я предпринял дополнительные меры безопасности.

Мобильник в руке Зофии стих, и она снова осталась одна.

Нужно было и дальше вести себя, как решила. Просто быть.

Немедленно закрыть двери на кухню и в спальню. Возле мойки достать из мобильника сим-карту и разрезать на мелкие кусочки. Потом плеснуть ацетона на дно кастрюли и опустить кусочки туда. И, пока они будут медленно растворяться, разбить мобильник молотком, предварительно обернув полотенцем.

Новый телефон оказался там, где говорил Пит, — за вентиляционным окошком в стене туалетной комнаты. Зофия едва успела проверить, работает ли он, как вдруг появился Хюго и сел рядом с ней на диван.

— Я тебя разбудила, мой мальчик?

— Я не спал. И все слышал.

— Что ты слышал?

— Все.

— Что ты слышал, Хюго?

— Как папа звонил.

— Почему ты думаешь, что это был именно папа, если…

— Хватит, мама. Ты разбила телефон. Здесь пахнет ацетоном. Папа тоже так делал, и я знаю, почему. Чтобы никто не мог нас найти.

Зофия обняла сына, прижала к себе:

— Иди и ложись, дорогой.

Хюго не двинулся с места:

— Я должен быть готов, мама.

Он повернулся, заглянул ей в глаза:

— Как папа — в любой момент быть готовым. Я знаю, что мы в опасности.

Хюго сидел на диване, держал мать за руку. Потому что она так хотела, это было приятно. Но, когда она в очередной раз попросила его вернуться в кровать, он подчинился. У Хюго ведь тоже был свой план. Он хотел дождаться, пока мама уйдет. Притвориться спящим. Для этого Хюго придумал хитрый трюк: как только веки начинали смыкаться, он больно щипал себя за бедро. Это можно было сделать незаметно для мамы, потому что рука Хюго лежала возле бедра.

Он сразу понял, когда она уснула. Во сне мама дышала по-другому. Хюго встал и осторожно пошел к двери. Он должен был сделать это, потому что слышал не только то, как мама доставала кастрюлю и стучала молотком по телефону, но и кое-что из их с папой разго- вора.

А именно, как мама переспросила про запасной выход. Папа ни за что не затронул бы этой темы, не будь она важна. И поэтому Хюго должен разузнать все про этот запасной выход. Мальчик прошмыгнул в шкафчик под мойкой на кухне, где хранились молоток и кастрюля и много другого хлама. Закрыл дверцу и включил фонарик на мобильнике. Он ведь обманул папу, иногда нужно и такое. «Хюго, — сказал папа, — мы ничего не возьмем из дома, кроме одежды, о’кей?» — и вытащил телефон из кармана старшего сына. «Вот эту штуку ты точно должен оставить здесь». Когда папа положил телефон в выдвижной ящик в буфете, Хюго сказал, что ему нужно в туалет. Заперся, дождался, пока папа уйдет, спустил воду, чтобы заглушить звук выдвигаемого ящика, и снова забрал телефон.

Поэтому теперь Хюго мог посветить себе фонариком.

Под мойкой было ужасно грязно. Остатки еды, комки пыли и отвратительные пятна плесени. Снизу ко дну мойки был приклеен скотчем какой-то предмет. Хюго посмотрел — пистолет, настоящий. Польский, каких у папы много. Может, это и имелось в виду под «запасным вы- ходом»?

Мальчик отклеил «игрушку», взвесил на ладони. Прицелился в стенку шкафчика и снова приклеил пистолет к дну мойки. Нет, папа не мог рассчитывать на то, что мама будет стрелять в людей.

Хюго выключил фонарик, вылез из кухонного шкафчика и углубился дальше в темноту квартиры. Осмотрел два гардероба в прихожей — пусто. Ничего, кроме запаха чужих людей. Третий гардероб в спальне был просторнее остальных. Хюго прошмыгнул мимо спящей мамы, Расмуса и Луизы, закрылся внутри и посветил фонариком. Пусто, как и везде. Правда, здесь были еще и полки, которые невозможно было осмотреть снизу. Хюго вскарабкался сначала на одну, потом на другую, как по лестнице. А когда опять спрыгнул вниз, дно гардероба под ним будто закачалось. Хюго попробовал еще раз — вне сомнения, дно двигалось. Он опустился на колени, посветил фонариком направо, налево — вот оно.

За дверной коробкой торчало что-то черное, вроде набалдашника или круглой дверной ручки. Хюго потрогал — такие обычно ставят на дверцах кухонных шкафов. Мальчик уже понял, что под ним люк, который он не может открыть, потому что сидит на нем. Нужно выйти из гардероба, но Хюго боялся разбудить маму. Или Луизу, которая разбудит маму.

Потому что в этом случае все раскроется.

Тайна «запасного выхода», о котором говорил папа.

22.41. (Осталось 2 дня, 23 часа и 19 минут)

Так хотелось позвонить ей снова, — единственному человеку, с которым Пит чувствовал себя более-менее спокойно. Она была мягкой и жесткой одновременно, податливой и требовательной, и главное — это она дала ему понять, что любви надо еще научиться. Но Пит переборол себя, как ни болело в груди.

Каждый контакт — это след. А им нельзя оставлять следов, во всяком случае непреднамеренных. Вместо этого Пит уничтожил телефон, — тем же способом, как это сделала, — на что он надеялся, во всяком случае, — и Зофия.

Сначала тот единственный, в котором только и можно было услышать ее голос. Потом и другой, с отвратительным, искаженным голосом. Поэтому Эверту Гренсу, вышедшему на кухню за очередной чашкой кофе, — трудно сказать, какой по счету, — пришлось переступить через пустую банку из-под ацетона, пару любимых кастрюль, рифленый молоточек для мяса и кухонные полотенца со свежими дырками. Кроме того, по полу были разбросаны мельчайшие кусочки пластика.

— Это то, о чем я подумал?

— Полагаю, что так.

— Большая куча. Тот телефон ты тоже разбил? Единственную связующую нить между тобой и шантажистом?

— Я решил, что пришло время это сделать.

— Ты отдаешь себе отчет, что произойдет, когда он в следующий раз попытается с тобой связаться? Ад и громы небесные…

— Они не знают, где находится моя семья. И где нахожусь я.

— Пока не знают, Хоффман. Пока…

— Они не узнают этого никогда, если у нас все получится.

Гренс отыскал в кладовке мешок для мусора, подержал, пока Хоффман ссыпал туда осколки.

— Поскольку это был больше, чем просто телефон, полагаю, ты сменил номер. Мне он нужен, если, конечно, мы все еще напарники.

— Я меняю их по два раза на дню. Шесть номеров — ты получишь их все.

Эверт Гренс поставил на стол две чашки с кофе — для себя и для гостя.

— Сядь.

— Опять совещание, комиссар?

— Можно сказать и так. Следственное совещание в самом маленьком полицейском коллективе.

Гренс улыбнулся и выложил напротив места Хоффмана два конверта.

— Поздравляю с успешной сдачей экзамена.

— Что такое, Гренс?

— Открой.

Пит Хоффман приоткрыл конверт указательным пальцем и вытащил из него черный кожаный чехол. Внутри, в левом отделении, оказалось новенькое удостоверение с надписью «Полиция» красными буквами и ниже, более мелким шрифтом, — «Полицейское управление. Стокгольм» под фотографией Хоффмана в его новом облике, с персональным номером, которого Хоффман раньше никогда не видел, и именем, которого он еще не носил. Справа, в пластиковом футляре, лежал латунный полицейский значок — «Стокгольм — 4514» и золотая ко- рона.

— Вернер Ларсон? — переспросил Пит.

— Не хуже, во всяком случае, чем любое из твоих прежних имен.

— Немного странно, Гренс, тебе не кажется? Все эти годы я был агентом полиции совершенно неофициально, хотя и вел вполне официальные расследования. А теперь, будучи всего лишь твоим «кухонным» напарником, получил это и стал настоящим полицейским.

— Да, потому что теперь тебе нужен полицейский значок. И еще кое-что…

В следующем конверте оказался билет на самолет и рекомендательное письмо на английском языке на имя вполне конкретного получателя, некоего Гезима Латифи. Из письма Пит узнал, что Вернер Ларсон получил образование в полицейской школе и за годы работы в управлении полиции Швеции показал себя образцовым специалистом.

— Латифи?

— Он работает в полиции города, куда был сделан интересовавший тебя звонок. Шкодер, в Албании, туда ты и поедешь.

— И этот Латифи занимается…

— Я искал человека, которому мы можем довериться. Связался с немецким коллегой, у которого большая сеть контактов и чутье на людей куда лучше моего. Он указал мне на Латифи как на одного из немногих тамошних полицейских, которого невозможно подкупить, — первое достоинство, когда речь идет об албанских коллегах. Кроме того, он просто приятный человек, мы почти час разговаривали по телефону. Уверен, что Латифи тебе поможет.

— Что именно я должен буду сделать?

— Главное — отыскать двух человек. Во-первых, преступника, поискам которого посвящено наше неофициальное расследование и который угрожает тебе и твоей семье, чтобы заполучить свою долю на шведском рынке нелегального оружия. И еще одного мафиози, санкционировавшего убийство трех «торпед», — расследование, которым мы занимаемся официально, в нашем полицейском отделении. Я почти уверен, что это один и тот же человек, который соединяет оба наших расследования с комнаткой в доме с белым фасадом. Я хочу знать, кто он, с кем работает в Швеции. И кто убивает людей от его имени на вверенном мне участке.

Пит Хоффман сложил кожаный чехольчик с его содержимым, положил на дно наплечной кобуры и поднялся, готовый отправляться в путь.

— Подожди, — остановил его Гренс. — Это только половина задания.

— О’кей, а вторая половина?

— Ты должен найти молодую женщину, которую, когда она объявлялась в последний раз, звали Ханна Ульсон, а теперь могут звать как угодно, если она вообще жива.

— Кто она?

— Та, за которую я очень переживаю.

— Из твоего другого расследования, о котором ты не хочешь говорить?

— Да. Главное для тебя — найти убийцу, именно так ты должен расставить приоритеты. Но, кроме того, буду благодарен, если на месте ты посмотришь материалы полицейских расследований с неопознанными женскими трупами и сопоставишь с информацией, которую найдешь здесь, — с этими словами Гренс выложил на стол третий конверт.

— Обрати особое внимание на приметы внешности, которые остаются неизменными — рост, цвет глаз, размер обуви, зубы, шрам после удаления аппендикса и тому подобное.

Тут Хоффман поднялся, но Гренс снова его остановил.

— И еще одно.

— Что?

— Зофия, дети. Я хочу знать, где ты их прячешь.

— Зачем?

— Я могу их защитить, пока ты будешь в отъезде.

Хоффман давно взял за правило рассчитывать только на себя. Оставаться одиночкой, — пока обстоятельства не вынудили его довериться комиссару Эверту Гренсу.

Только не в этом вопросе.

— Нет.

— Нет?

— Я знаю, что между нами не должно быть недомолвок, Гренс. Но это оставь мне.

— Мы должны доверять друг другу, Хоффман, при всей нашей подозрительности.

— Во всем, кроме этого.

— Только при таком условии наше кратковременное сотрудничество будет успешным.

— Сожалею, но только после того, как узнаешь, кто из ваших продался.

Его взгляд ясно давал понять, что Хоффман не намерен и дальше спорить на эту тему. Опытный следователь, Гренс знал, как это бывает, когда заданный вопрос уводит гораздо дальше, чем ответ, на который рассчитываешь. И пока комиссар допивал последнюю за этот вечер чашку кофе, Пит Хоффман успел сбежать по лестнице и остановить на улице свободное такси. Через двенадцать минут он был в западном Сёдермальме, в ателье, где его уже ждала знакомая гримерша, — с улыбкой, в которой можно было утонуть.

— Спасибо, что смогли обернуться так быстро.

— Это же срочно, как всегда.

— Как всегда.

Она уже выкатила ростовое зеркало на середину комнаты. На этот раз встреча с самим собой не стала для Хоффмана таким потрясением, как несколько дней назад. Он начинал привыкать к этому обрюзгшему бухгалтеру.

— Куда едете, Пит? Меня больше волнуют погодные условия — температура, влажность и тому подобное.

— Жара, как и здесь. Хотя, я думаю, для тех мест это нормально.

— И мы оставляем все как есть? Отечные веки, кривой нос с большими ноздрями, обвисшие щеки, подбородок и живот?

— Да, все как есть.

Устраиваясь в кресле, Пит подумал о том, как ему хотелось бы избежать всего этого — липкой массы, которую сейчас размажут по лицу, и гипсовых полосок, которые так долго затвердевают. При помощи слепков, оставшихся с его прошлого посещения, гримерша успела подготовить детали новой маски. Части прежнего лица отлипли под воздействием смывающего средства, после чего мастер наклеила новые. Проверила веки — они держались так же прочно, как щеки и подбородок.

— Так вы проходите еще некоторое время. Ваш живот стал еще чуть больше, поэтому в пакете две новые рубашки. И еще баночка клея на всякий случай. Проверяйте все как можно чаще. Этого не должно случиться, но на жаре, тем более если будете активно двигаться…

Следующая поездка в такси завершилась на бензозаправке близ Хаммарбю. Именно там Хоффман попросил водителя его высадить, в полутора километрах от дома. Это расстояние он преодолевал осторожно, то и дело озираясь на предмет возможной слежки. И вот он стоял здесь, на другой стороне улицы, в двадцати пяти метрах от тех, чьими жизнями дорожил больше, чем своей собственной. И снова чувствовал подступавшую к сердцу ярость, — совсем как в тот вечер, когда обнаружил младшего сына играющим с ручной гранатой, — ярость, от которой его начинало трясти.

Именно она и заставила Пита достать телефон. Он должен был позвонить, но не Зофии, до которой мог бы добежать в два прыжка. Возможно, это и приглушило бы тоску на некоторое время, но потом сделало бы ее еще более невыносимой. Нет, лучше поговорить с тем, кто может их видеть.

— Так поздно, босс? Что-нибудь случилось?

— Я уезжаю на несколько дней… так, небольшая поездка. Хотел удостовериться, что у наших новых клиентов все в норме. Я имею в виду маму с тремя детьми.

Хоффман отступил на пару шагов в сторону, чтобы не попасться в глазок камеры. Энди не должен был его видеть, пусть даже в этом облике.

— Свет не горит. Спят, наверное.

— О… да… а в остальном ничего нового? Я просто подумал… ты ведь наверняка их видел. Как они выглядят? Один из мальчиков как будто вел себя беспокойно, ты говорил?

— Потом как будто успокоился. Я видел его только мельком, мальчики предпочитают держаться подальше от окон. А мама… вы не говорили с ней по поводу телефона?

— Телефона?

— Она приняла еще один вызов, я видел через окно. Какого черта, босс… как мы можем что-то гарантировать, если они не следуют нашим инструкциям? Я имею в виду…

— Это моя оплошность, Энди. Приношу свои извинения. Я забыл, но обязательно поговорю с ней. Думаю, поймет. Она производит впечатление неглупой женщины.

— И вы все еще не знаете, почему они здесь? Что с ними случилось?

— Не более того, что это как-то связано с ее мужем.

Завершив разговор, Пит Хоффман еще долго разглядывал окна и стену дома, разделявшую их с Зофией.

Скоро, совсем скоро…

05.01. (Осталось 2 дня, 17 часов и 1 минута)

Ошарашить, сбить с толку — испытанное средство мастеров допроса. Но проснуться в тюремной камере не вполне протрезвевшим, после шумного свадебного торжества, быть разбуженным с похмелья раздраженным приветствием полицейского Эверта Гренса, брошенным в четырехугольное окошко, — что может быть более неожиданным? Добавьте к этому охранников и замок, чей металлический скрежет словно распиливает мозг на две половины, а стопорные поршни острым мечом вонзаются в череп, напрочь парализуя любую мысль в самом зародыше. А потом еще этот полицейский врывается, грохоча стальной дверью, вместе с женщиной, организовавшей весь этот бедлам. После этого можно понять Душко Заравича, встретившего комиссара и его коллегу лежа на койке спиной к двери.

— Ты и я, — начал комиссар, — мы виделись семнадцать лет назад, когда я допрашивал тебя по делу об убийстве целой семьи. Понимаешь, о чем я, дьявол? И то, что я допрашивал твоих приятелей — Дейяна, Бранко и Эрмира, ты, конечно, тоже помнишь. А потом еще вашего работодателя, которого был вынужден отпустить по истечении семидесяти двух часов, чтобы он потом буквально у меня на глазах покинул страну, — поверь, такое не забывается. И тогда, Заравич, как ты тоже, конечно, помнишь, я поклялся вам и себе, что в жизни больше не пойду ни на что подобное. Я имею в виду, чтобы, поймав убийцу, отпустить его. И поэтому, если ты…

— Ты высказался?

Заравич оставался все в том же положении, спиной к полицейским. Гренс наклонился к его уху, зашипел:

— Я выскажусь только после того, как смогу задавать тебе вопросы, глядя в глаза.

Нависла пауза. В тесной камере не было ничего, кроме раковины, вмурованного в стену стола, табуретки и койки.

Несколько минут напряженного ожидания, и Заравич демонстративно медленно перевернулся на дру- гой бок.

— Говори, зачем пришел, и сматывайся.

— Смотаюсь, не беспокойся. Если, конечно, того захочу. В отличие от тебя, я могу входить и выходить отсюда, когда мне вздумается. Но сначала мы побеседуем немного. Ты, кажется, не слишком взволнован смертью своих коллег, которых перестреляли одного за другим?

— Взволнован? С какой стати?

— Уж больно быстро все произошло. Два мертвеца за одно утро, третий на следующее.

— От пуль же, не от старости. Так почему это должно меня заботить? Вот ты, комиссар, или кто ты там, сколько тебе лет?

— Трое убиты в течение суток. Между тем как четвертый как ни в чем не бывало пирует на свадьбе в белом смокинге и даже не думает об осторожности, после того как его приятели так неожиданно покинули этот мир.

— Послушай, ты! Человеку нашей профессии не дело трястись от страха.

— Да тебе, похоже, и в самом деле нечего бояться. Это ведь ты их всех перестрелял.

Душко Заравич рассмеялся. Без тени иронии или пренебрежения — от души.

— Так вот почему вы все это затеяли, чертовы копы. Ты думаешь, что это я бегаю по городу и срываю плохое настроение на своих несчастных братьях?

Эверт Гренс встретил взгляд, который мог означать что угодно.

То, что он, комиссар Гренс, сидит в тюремной камере убийцы, который подкупил одного из его коллег-полицейских и получил доступ к секретным документам.

Что тот, кто растянулся на койке, следующий в списке жертв, и поэтому должен быть благодарен полиции за то, что он здесь.

Что он не имеет никакого отношения ко всему этому, ни в качестве жертвы, ни в качестве убийцы.

Что, несмотря на это, некоторое время он все-таки может пробыть и здесь.

— Мы полагаем, что некая преступная организация хочет закрепиться на нелегальном рынке оружия в Швеции и что ты устранил их возможных конкурентов. И тот, кто дал тебе это задание, находится в Албании.

— Ты серьезно? Что ты такое несешь?

— Я несу, что уже тогда, семнадцать лет назад, ты был замешан всерьез. Может, даже лично участвовал в той бойне по заданию того, кто любит называть себя Королем Золтаном. И что на сегодняшний день имеются десятки тысяч единиц оружия, общей стоимостью на миллиард евро, при помощи которого сам Король Золтан или кто-то помельче, вроде тебя, намеревается расстрелять десятки или даже сотни людей.

Тут Заравич снова расхохотался от души:

— Послушай, чертов коп, ты не хуже меня знаешь, что это такой же подлог, как и этот ваш арест. Но даже если это и правда, с какой стати мне перед тобой каяться? Посмотри на мои руки, коп. Видишь, что у меня есть? Ногти. А знаешь, сколько потребуется времени, чтобы они как следует отросли? Я расправлялся и не с такими следователями, как ты.

С этими словами Душко Заравич снова отвернулся. В белом смокинге — спиной к Гренсу, лицом в стену камеры. Комиссар кивнул Хермансон, поджидавшей у двери. Для первого раза было достаточно.

Они дошли до ближайшей к выходу камеры, где, как всегда, кипела жизнь, — с Интернетом, вентиляторами, которые крутились на полную мощность, и громкоголосыми охранниками, — когда Хермансон наконец заговорила:

— Ты хорошо играл.

— Играл?

— Это прозвучало так, словно ты и в самом деле в чем-то его подозреваешь. Между тем как твоя единственная цель — на некоторое время его изолировать, только и всего.

— Но он и в самом деле может быть замешан. И если это так, я посажу его по-настоящему, как только найдем продавшегося полицейского.

Он испытующе посмотрел на нее:

— Кстати, насчет продавшегося полицейского… у тебя с этим по-прежнему нет проблем?

Но Хермансон не ответила и на этот раз.

— Потому что мы возьмем сразу и коррумпированного коллегу, и того, кто убивал двумя выстрелами в голову. Я уже послал человека в Албанию на поиски того, кто всем этим заправляет.

— Человека?

— Да. Он, как и я, посчитал, что лучше разобраться с этим на месте.

— Это его я видела на твоей кухне?

— Похоже на то.

В лифте и Гренс, и Хермансон не знали, куда глаза девать. Создалась та самая неуютная обстановка, когда любое сказанное слово кажется лишним. И даже более того, ведь Эверт Гренс во второй раз обвинил одного из своих коллег в измене. По пути к следующему лифту нужно было миновать в общей сложности пять пунктов контроля, на каждом из которых требовалась карта-пропуск. Между вторым и третьим Гренс не выдержал:

— Я… я хочу перед тобой извиниться.

Хермансон вытащила свою карточку, и они пошли дальше.

— Я ни в чем тебя не виню, Хермансон. Но вся эта безумная история со взломом сейфа в кабинете Вильсона… и твой отказ следить за ним, и… Теперь все изменилось. Ты арестовала Заравича, и я в тебе больше не сомневаюсь.

Она резко остановилась.

— Нет, Эверт. Ты с самого начала не должен был во мне сомневаться. Еще один такой случай — и я подаю прошение о переводе. Ты понимаешь меня?

Она смотрела на него, сквозь него. Так, как это умела она одна.

— Да, Хермансон. Я понимаю.

Четвертая дверь, пятая дверь, последний лифт — на этот раз на этаж отдела криминальных расследований. Но в последний момент вместо того, чтобы выйти, Гренс нажал на красную кнопку «стоп-кран», а потом на другую, со стрелочкой вниз.

— Есть еще кое-что…

Так или иначе, это к лучшему, что они наконец взломали лед. Хермансон была единственной, кто говорил с ним о таких вещах. Одна она, глядя комиссару в глаза, могла сказать, что он понятия не имеет, где проходит граница личного пространства, которую никто не вправе переступать, и что этим он, Гренс, похож на тех, чьи злодеяния он расследует, и все это страшно ее пугает. Сказать, повернуться и уйти, чтобы потом вернуться продолжать с ним работать как ни в чем не бывало. Именно поэтому Гренс и решил поговорить с Хермансон о том, что его сейчас так волновало.

— Понимаешь… у меня был один коллега, которого я очень любил… Наставник, ментор, вроде того… и вот, когда он должен был выйти на пенсию… Он изменился, понимаешь? В голове словно разверзлась черная бездна — пустота. Там не было ничего, именно потому, что у него не было ничего другого. И вот недели за две до ухода он позвонил в участок из дома и вызвал патруль… А потом застрелился — сунул дуло в рот. Знал, как это бывает, и поэтому постарался причинить коллегам как можно меньше хлопот.

Лифт остановился. И теперь Марианна Хермансон нажала кнопку со стрелочкой в противоположном направлении.

— Застрелился?

— Да.

— Потому что не выдержал?

— Он ничего не знал, кроме работы. Ничего не имел за стенами этого полицейского здания. Разве квартиру, в которой жил один.

Лифт снова остановился, и Хермансон нажала кнопку со стрелкой вниз, а потом опять вверх.

— И как звали этого твоего ментора?

— Звали?

— Да.

— Его звали…

— Ладно, Эверт. Можешь не отвечать.

В следующий раз, когда лифт остановился, они вышли и пошли по коридору отдела криминальных расследований. Кабинет Хермансон находился ближе к лифту. Перед тем, как она вошла, Гренс положил ей на плечо руку, чего никогда не делал раньше.

— Я не старик, просто много прожил. Понимаешь?

Они постояли некоторое время. Хермансон кивнула, и следующая остановка Гренса была на середине коридора, возле кофейной машины. Две чашки черного.

— Эверт?

Кабинет Свена был совсем рядом, дверь приоткрыта. Свен кивнул коллеге из-за письменного стола.

— Входи.

— Сейчас, я только…

— Входи, Эверт.

Гренс опустился на стул для посетителей. Свен закрыл дверь в коридор и занял место напротив шефа. Показал на чашки с кофе:

— Могу я взять одну?

— Ты же любишь с молоком.

Но Свен уже взял чашку и сделал глоток.

— Ты просил меня проследить за Хермансон.

— Теперь это не нужно.

— Тем не менее ты просил… И я следил за ней, какой гнусностью мне все это ни казалось… Послушай, Эверт, может, ты поручишь кому-нибудь проследить и за мной? Или уже поручил?

— Я же сказал…

— И, похоже, ты прав, Эверт.

Пит побежал по сухой земле, перелез через ограду и сел в угнанный автомобиль. Назад — в ночной Шкодер, а утром в аэропорт и домой. Много километров спустя, в начале долины, где дома стояли теснее, а людей, возвращавшихся домой, чтобы лечь в постель, стало больше, темноту прорезал свет фар. Навстречу Питу мчал автомобиль. Оба водителя притормозили, чтобы не задеть друг друга на узкой дороге, и на какой-то короткий миг обменялись взглядами через опущенные стекла. Хоффман и Латифи. Не дождавшись шведского коллегу из туалета, албанский полицейский понял, что тот решил его обмануть и продолжить путь в одиночестве. Теперь Латифи спешил в особняк в самом конце дороги, чтобы предупредить очередное убийство. Еще совсем немного — и он увидит, что опоздал.

Пит Хоффман увеличил скорость, не чувствуя, как машину шатает из стороны в сторону на ухабистой дороге, как она проваливается в ямы и проскальзывает на узких крутых поворотах. Он летел как на крыльях, потому что управился и был свободен. Но ему захотелось услышать слова, подтверждающие со стороны это его ощущение, и Пит впервые набрал номер, с которого ему звонил искаженный голос.

— Да?

— Вы мне так и не ответили.

— Не ответил? На что?

— Я посылал вам снимки, доказательства того, что выполнил ваше поручение.

— Снимки получили, но поздно.

Пита пробрал ледяной холод. Словно гигантская сосулька вошла в голову и достигла сердца.

— Снимки были отправлены в двадцать один пятьдесят шесть, с запасом в шесть минут. В моем телефоне сохранилось подтверждение.

Конец фразы провалился в паузу — короткую, готовую разрядиться взрывом.

Хоффман ждал, пока сосулька входила все глубже. Наконец искаженный голос вернулся в трубку:

— На мой мобильник они поступили в двадцать два часа семь минут — с пятиминутным опозданием. И это значит, что Заравич, которого только что освободили после трехдневного ареста, не только успел встретиться со своим адвокатом, но и получить адрес, по которому прячется твоя семья. Ты уже понял, куда он спешит, пока мы с тобой здесь разговариваем.

Правда в том, что я должна была умереть.

Умереть по-настоящему, поскольку на этот раз нет гардероба, в котором можно было бы спрятаться. Я даже слышала выстрелы.

Мы ехали в аэропорт ночью, по узкой, ухабистой дороге. Но потом в глаза ударил свет, появился незнакомый автомобиль, и я увидела черный мужской силуэт.

Почему ты называешь себя Лилай?

Лорик целился в меня через боковое стекло и говорил не своим голосом.

Почему — отвечай!

Я попыталась спрятаться и впервые пожалела о том, что я не Ханна Ульсон.

Потому что я…

Тетю трясло от страха. За меня, потому что Лорик целился в меня, и он бы действительно меня убил.

… мой отец.

Потом произошло то же, что и здесь.

Пуля попала не в Зофию Хоффман, а в Заравича, который рухнул на пол спальни. И это не меня тогда застрелили, а Лорика, который перевесился в окно верхней частью корпуса и смотрел на меня удивленными гла- зами.

После этого тетю Весу затрясло еще больше.

Она выстрелила через дверцу автомобиля. Она, которая в жизни никого не убила и терпеть не могла оружие, в тот вечер взяла с собой пистолет, оставшийся от старшего брата. И догадалась развернуть его влево, не вынимая из кармана жакета, и послать пулю чуть под углом, пока Лорик кричал на меня.

Я не сразу поняла это, но именно тогда все началось по-настоящему.

Спустив курок, тетя произвела стартовый выстрел. Все чувства и мысли, фрагменты памяти, которые никак не хотели складываться в нечто целое, наконец сложи- лись.

Он стал одним из главных выстрелов моей жизни, одним из моментов, которые до сих пор день ото дня я проживала одна. Маленькая девочка, которой снились кошмары, со временем стала подозревать, что за ними стоит реальная жизнь. И что были папа с мамой, и старший брат, и старшая сестра, и выстрел, после которого все они исчезли.

При этом я выжила. Вот какие чудеса творит любовь! Тумас и Анетта заботились обо мне, защищали.

Но со временем даже этого стало недостаточно.

С того самого дня, когда он упал с балкона.

Я на это не рассчитывала. Мне было четырнадцать лет, а парень зашел слишком далеко. Сама не знаю, откуда во мне взялось столько ярости и силы. Так стоит ли удивляться тому, что я так и не смогла объяснить полиции того, чего не понимала сама?

Раньше такого не было, но я всегда оборонялась. Возможно, даже слишком активно. Никому не дозволяла обидеть себя безнаказанно, и мои знакомые, одноклассники это знали.

При этом для меня так и осталось неясным, как это получается, что в человеке просыпается внезапная злоба.

До сих пор помню, как он лежал на земле, а тремя этажами выше как ни в чем не бывало продолжалась вечеринка. Только что был человек, со своими мыслями и желаниями, — и вот его нет. Первое время в памяти всплывали лишь отдельные фрагменты, но теперь я начинала понимать, почему старшая сестра вдруг перестала плакать. И что произошло после того, как мама плюнула мужчине в лицо. И что все это связано с моими вопросами, образами, снами. С албанскими словами, которые вошли в мою жизнь неизвестно откуда.

Вот и сирены.

Пульсирующий отсвет «мигалки».

Теперь вся вселенная только этот озлобленный звук и навязчивый, слепящий свет. Но вот автомобили останавливаются у дома, и все стихает. Эверт Гренс, Марианна Хермансон и Свен Сундквист бегут к подъезду. В квартире на первом этаже — привычная картина. В одной комнате смерть и хаос, в другой жизнь постепенно возвращается в русло обыденности. Двое мертвецов и семья, потрясенная, но не пострадавшая физически. И героиня-стажер, похоже, ничего еще толком не осознавшая.

Гренсу редко выпадало прибыть на место преступления по таким свежим следам. Обычно его работа состояла в поиске недостающих фрагментов пазла, сборе доказательств. Возможно, поэтому комиссар бродил по дому как неприкаянный, будто забыв о том, что все кончилось хорошо. Он не знал, как истолковать то, что видит, потому что преступление не состоялось и угроза жизни потенциальных жертв была предотвращена.

При этом комиссар сразу оценил идею с тайным ходом, когда Хюго показал ему гардероб. В этом был весь Хоффман — одиночка, привыкший рассчитывать только на себя. И мотив Душко Заравича был понятен Гренсу. Именно поэтому комиссар и упек его за решетку на три дня. И почему Хермансон выглядела такой гордой посреди всей этой суматохи, тоже объяснять было не нужно.

— Амелия настоящая героиня, — хвасталась она своей подопечной. — Стажер, Эверт, который понял преступника глубже, чем мы. И вовремя оказался в нужном месте. Так быстро сориентировалась, не промахнулась, и в результате — четыре спасенных жизни.

Гренс выразил свою признательность молодой женщине долгим и крепким рукопожатием. Он даже думать не хотел о том, что случилось бы, если бы она опоздала. Если бы Зофия, Хюго, Расмус… и тут комиссару снова стало не по себе. Даже не от нежелания поверить в то, что он видел своими глазами. Скорее, вернулось чувство оставленности, связанное обычно с воспоминаниями об Анни. Так бывает, когда нечто утраченное в жизни западает глубоко в душу и остается там.

— Спасибо. Это… выше всяких похвал. У меня и в самом деле нет слов…

Амелия кивнула, почти застенчиво. Комиссар про- должал:

— Но как… как ты об этом узнала? Как так получилось, что ты… успела?

Гренс посмотрел в ее умные глаза и почувствовал, что ей неловко. Ему это понравилось. Амелия не ждала ни утешения, ни похвал и, похоже, совсем не желала быть в центре всеобщего внимания.

— Я… не могу сказать, как так получилось. В полицейской школе нам говорили об интуиции, шестом чувстве. Нас учили не особенно на него полагаться, потому что оно часто бывает ошибочным. Тем не менее, думаю, это оно и есть… шестое чувство. Стоило только увидеть Заравича в тот момент, когда его выпустили… моя машина была припаркована на Бергсгатан, и я сразу последовала за ним. Ему потребовалось около минуты, чтобы взломать дверь, но я шла по его пятам.

В кармане Гренса завибрировал мобильник. На дисплее высветился последний номер Пита Хоффмана. Комиссар извинился, вышел на балкон и прикрыл за собой дверь. Снаружи дуло, и довольно сильно, чего Гренс до сих пор не замечал.

— Да?

— Что происходит, Гренс? Я звоню Зофии, она не отвечает. Тебе — ты тоже молчишь, что…

— У нас все хорошо.

Тишина посреди разговора может быть разной. Эта была самой глубокой и продолжительной из всех на памяти Гренса.

— И… что это значит?

— Что твоя жена и дети в безопасности. Сидят на диване, пьют воду и едят кексы в компании моих коллег. Что Душко Заравич и его подельник мертвы и лежат в комнате рядом.

— Но как это случилось, Гренс? Они мертвы, ты говоришь? Ведь вы не успевали, были так далеко… Кто стрелял? Зофия? Так это она…

— Одна очень мужественная девушка-стажер. Лучшие полицейские никогда не слушают начальство. А эта девушка… в общем, если бы не она, все бы кончилось плачевно.

— И агент Паула не вернулся бы туда, откуда вышел.

Гренс обернулся. За его спиной стояла Хермансон, которая незаметно пробралась на балкон.

— Что ты сказала?

— Прости, Эверт. Не хотела мешать, но Паула… я имею в виду те секретные документы, касающиеся Хоффмана. Все оригиналы нашлись в машине Заравича.

Она протянула комиссару папку.

— Вот, прибери. Думаю, этим мы займемся отдельно. Не стоит присовокуплять это к остальным материалам по делу.

Эверт Гренс не любил, когда его перебивают, но на этот раз тепло улыбнулся Хермансон, прежде чем вернуться к телефонному разговору.

— Ты слышала, Хермансон?

— Да, я все слышала.

— Для меня неразгаданными остаются две загадки. Первая — кто расправился с тремя известными «торпедами» в Стокгольме. И вторая — кто тот полицейский, который передавал информацию оружейным контрабандистам. Это не имеет никакого отношения ни к тебе, ни к твоей семье. Для вас все закончилось.

— Уверен?

— Заравич мертв, и оригиналы документов вернулись в руки полиции. Или ты мне больше не доверяешь?

— Я стараюсь доверять тебе, Гренс, клянусь. Но я хотел бы задержаться здесь еще на некоторое время, остались кое-какие дела.

— Что за дела?

— Тебе о них лучше не знать.

— Ну, если ты так считаешь…

— Можешь присмотреть за Зофией и детьми в мое отсутствие?

— Я присмотрю за ними. Как-никак ты стараешься мне доверять.

Гренс повернулся, чтобы идти, но Хермансон преградила ему путь. И плотно прикрыла дверь.

— Есть еще кое-что, о чем надо поговорить.

Судя по ее серьезному лицу, речь шла о чем-то важном. Гренс хорошо знал Марианну Хермансон.

— Звучит тревожно.

Комиссар попробовал улыбнуться. Вышло не слишком убедительно.

— Я приняла решение, Эверт.

Она замолчала.

— Думала сказать тебе об этом позже, но… все это слишком похоже на завершающий аккорд в расследовании. Такое чувство, что сделанного вполне достаточно.

Она вдохнула, действительно глубоко. И выдохнула.

— Я подаю заявление на перевод.

— Что?

— Хочу перейти из округа Сити в какое-нибудь другое отделение.

Пустота, оставленность, жжение в груди при мыслях об Анни или о детях Хоффмана, — теперь все это вернулось с новой силой. Даже отозвалось болью, как раз в том месте, где кости грудной клетки должны защищать сердце.

— Это из-за меня? Я ведь никогда не сомневался в тебе, Марианна, ты знаешь.

— Я знаю, это не из-за тебя.

— Больше десяти лет! А ведь я боролся за тебя, пробивал твою кандидатуру… Отодвинул всех их, кто был с бо́льшим опытом, потому что мне была важна ты, Марианна…

Такое огромное, крепкое тело. И внутри — такой маленький, жалкий комиссар полиции.

— …ты не сделаешь этого, Марианна. Слышишь?

Гренс обнял ее, чего никогда не делал раньше. Все боялся, что его неправильно поймут. Теперь это не имело никакого значения.

— Ты ведь всегда была мне как… я не привык разбрасываться такими признаниями, но… я видел в тебе свою неродившуюся дочь… В том смысле, что она должна была бы стать такой же… что…

— Я знаю, Эверт. Тебе не нужно говорить мне все это. Но кто-то из нас должен уйти, или Эрик, или я. Дело даже не в том, что он шеф или я женщина… я выбрала себя, потому что он появился в участке первым. Эрик работал в полиции задолго до меня. Только поэтому… Ну, еще и потому, что я его люблю.

Она улыбнулась. Удачно, в отличие от Гренса.

— Марианна, не уходи, слышишь? Мне осталось каких-нибудь полгода, и я хотел бы провести их рядом с тобой.

Ее улыбка стала шире.

— Тебе осталось больше, Эверт.

— Именно сегодня мне исполняется шестьдесят четыре с половиной. Еще шесть месяцев, и потом…

— Я изучила этот важный для тебя вопрос, Эверт. Хотела позже поговорить с тобой на эту тему, но сейчас, похоже, самое время. Эверт, ты можешь работать до шестидесяти семи. Никто не может принудить тебя уйти раньше. Таков закон. Есть полицейские, которые работали до шестидесяти девяти и даже семидесяти лет. Верхняя граница не фиксирована. Твои знания, опыт… Это не имеет возраста, в отличие от тебя самого.

Гренс посмотрел на молодую коллегу. Нависла тишина, такая же глубокая, как в последнем разговоре с Хоффманом.

Никто в жизни не делал Гренсу лучшего подарка. Падение в черную дыру откладывалось на несколько лет. Но даже это было ничто в сравнении с тем фактом, что один из самых близких Гренсу людей только что сообщил, что хочет его покинуть.

— Я буду молчать, Марианна, слышишь? Я хорошо это умею. Никто не узнает о ваших с Вильсоном отношениях. Останься, прошу тебя.

Она положила ладонь на его щеку, и Гренс даже не вздрогнул от неожиданности.

— Будешь ты молчать или нет, не имеет никакого значения. Это наше с Эриком решение, мы не можем прятаться от коллег всю жизнь. Собственно, заявление я подала уже вчера. И теперь хочу привести свою угрозу в исполнение. Мы с тобой больше не увидимся, Эверт.

Они стояли на балконе, не обращая внимания на ветер.

Оба молчали, потому что все было сказано.

Растение очиток, или заячья капуста, по-шведски называется kärleksört — «трава любви».

Убежище (англ.).

Манеру действовать (лат.).

Имеется в виду «дюнамекс Б» — пластичное взрывчатое вещество шведского производства.

Торпеда — исполнитель приговора мафии.

Здесь: Эй (англ.).

Эй, кто-нибудь здесь есть? (англ.)

Мисс, я и в самом деле хотела… (англ.)

Андерс Цорн (1860–1920) — шведский художник.