На Урале всё же не совсем обычный народ. Многое может даже странным показаться. Вот хотя бы уральский разговор. Его и разговором-то назвать трудно: где можно сто слов сказать, уралец скажет три. А то и одно. Другое дело, что он там подумает, только слов от него вы услышите самую малость.

Вот с одного такого разговора и началась эта история.

Прекрасным летним утром вышли два уральских мальчика прогуляться во двор.

Вот, кстати, тоже, как понимать? Двор — не двор. Три сосны стоят. Огромные. Шесть пеньков старых, один свежий. В липкой смоле весь: сядешь — не встанешь. Серые шершавые камни прямо возле крыльца из-под земли вылезают. На одном ящерка сидит. Загорает. Да ещё лесной шиповник вовсю цветёт. Какой же это двор? Просто я написал «во двор», чтобы не писать «на улицу». Это было бы ещё неправильнее: по улице кто-никто ездить должен. Пускай не автобусы и трамваи, так хотя бы велосипедист мог бы проехать. Куда там! На это место между домами даже водовоз со своей бочкой не заезжает. Кто погонит лошадь на камни-то?

Ну, вышли мальчики во двор и увидели друг друга. Миша увидел Ильку. Илька увидел Мишу.

Сами знаете, без разговора даже драки не начнёшь.

А поскольку дело происходило на Урале, то и разговор у мальчиков получился самый уральский. Сели ребята на кучу опилок за дровяником, и стал Илька свою руку из кармана вынимать. Он тянул её и выкручивал. Была рука у Ильки сжата в кулак, а разжимать кулак Илька почему-то не хотел. Вытащил он наконец руку из штанов, согнулся над своим кулаком. словно там кузнечик сидит, и стал медленно разжимать пальцы. Миша к Ильке присунулся, интересно. И вдруг блеснуло на ладошке что-то. Увидел Миша камешек, на стеклянный карандашик похожий. А насмотреться не успел. Даже потрогать Илька не дал. Снова кулак зажал и руку в штаны засунул.

Хорош разговор, не правда ли? А дальше стали даже слова попадаться:

— Где взял?

— Нашёл.

— Где?

— На Кудыкиной горе.

— Дай мне!

— Рука в огне.

Никакого толка продолжать беседу: Илька кого хочешь своими прибаутками переговорит.

Поднялся Миша с опилок. Досада его взяла. А тут ещё мелкие некрасивые камни под ногами валяются. Подобрал Миша одни. Повертел в руке, чтобы поудобнее между пальцами улёгся, и что есть силы запустил вверх. Взлетел камень над верхушками сосен, замер на излёте, словно что-то вспомнил, и ринулся вниз. Пробил ситечко хвои и, гулко ударяясь о сучки, запрыгал по сосне, как живой. Знал Миша, что не умеет Илька так бросать, что с завистью следит он сейчас за полётом некрасивого камня. И ещё понимал Миша, что уж теперь-то Илька ни за что на свете не покажет ему свой прозрачный карандашик, и поэтому даже не взглянул на приятеля, а отправился домой. И всё Мише Илькин камень чудится, всё из ума не идёт.

Илька тоже поднялся. Бредёт шагах в семи позади Миши и руку в кармане держит. Видно, хорошо понимает, что как ни бросай Миша камни, он, Илька, сегодня победитель. Вот он, прозрачный карандашик, в кулаке, а кулак — в кармане. Попробуй вынь, отними попробуй!

И чтобы уж окончательно закрепить свой успех, забежал Илька вперёд и говорит как бы невзначай:

— А я место знаю, где этих камней полно. Мне один старик со смолокурки показал. Сказать кто?

Мрачно захлопнулась дверь мишиного дома. Не дождался Илька сладкого вопроса. Знал Миша, что спроси он сейчас: кто? — сразу получит в ответ готовое: дедушка Пихто! Вот кто!

Деревянный дом, где жил Миша с мамой и бабушкой, стоял на самой окраине Старого города. Старым город назывался вовсе не потому, что был давно построен. Никто ведь не говорит: старый Киев, например. Дело в том, что в трёх километрах от Старого города был Новый. Между Старым и Новым городами ходил автобус, а у приезжих часто возникала в голове путаница: как же так — на карте один город, а на деле два! Вот придумать бы этим городам — Старому и Новому — разные названия, и кончились бы чудеса. Да не горазды уральцы такими делами заниматься. Кошка и та порой в доме неназванная живёт.

Миша в Старом городе — старожил. Его сюда привезли таким маленьким, что он даже не помнит, как это было. Теперь Миша уже большой, на будущий год — в школу. А в тайгу он один ходит, не боится. По правде сказать, и бояться нечего. Захочешь — не заблудишься: в Старом городе завод есть. По заводскому двору паровоз-кукушка бегает, посвистывает. На эти свистки из какого хочешь леса выйти можно.

Мише из окошка хорошо завод виден. Вон и паровозик катится. Белое облачко над ним заплясало. И гудок: ту-тууу! А Мише слышится:

— А у тебя-то нетуууу!

Конечно, нету. У Ильки в кармане прозрачный карандашик лежит. Мише и без того тяжко, а тут еще гудок-дразнила подзуживает. Ну, замолчал наконец.

Вот дятел пестрый на сосне примостился. Миша и его прекрасно видит. Эх, носище какой! Лупцует дятел им по стволу, только гуд идёт. А плечи неподвижны, словно это не живая птица, а игрушка такая: кто-то снизу за верёвочку дёргает- дёрг-дёрг! А дятел носом: тут-тук!

Что же этот нос Мише напоминает? Чудится знакомое что-то. Ну конечно! На Илькин камешек нос похож!

Миша даже глаза от дятла отвёл и уши пальцами заткнул.

Бесшумный шмель сел на вьюнок возле самой оконной рамы. Морковная ботва на грядке в одном месте колышется. Наверное, цыплёнок заблудился.　

И вдруг лиловая косынка у калитки, мама! До двери бежать сто лет! Прямо — в окно! Завалинка высокая, но там в одном месте есть упор. Так глазами и не увидишь, но у Миши всё выверено. Ногой на колышек — раз, другой на кадку — два. Теперь можно прыгать. Три! Ух, как перепугались куры! Теперь им разговоров на три часа хватит! А мама уже улыбается — увидела Мишу. Скорей навстречу!　

Удивительный человек мама. Дважды в день её Миша встречает: в обед и вечером. Больница, где мама работает, совсем рядом. Поджидает её Миша, издалека высматривает, и каждый раз словно год не видался. Походка лёгкая у мамы, глаза ласковые, всегда вроде с собой праздник носит. А сегодня мама и вовсе весёлая, светится:　

— Сынка, ты вечером далеко не уходи.　

— А что, мам?　

— В гости пойдём. Фельдшер[1] Суставов нас чай пить приглашает.

Какое там далеко! Да Миша глаз с калитки до конца дня не спустит. Шутка ли! Сам фельдшер Суставов зовёт!　

Мишу-то он, скорее всего, не помнит, зато Миша три раза его на больничном дворе видал. Высокий такой, худой. Из-под белого халата чёрная гимнастерка видна, на все пуговицы застегнута. Сапоги высокие. Нос большой, под носом усы аккуратные, словно почтовая марка наклеена. Очки в железной оправе. Сердитый.　

До маминого приезда фельдшер Суставов был в больнице главным. Это Миша из взрослых разговоров понял. Хочешь не хочешь, а наслушаешься. Одно время фельдшера Суставова в доме часто поминали.　

— Молчит! — жаловалась мама, приходя вечером с работы. — Молчит старик упрямый! Я участок ещё плохо знаю, с людьми не знакома, а тут человек рядом ходит и молчит. Специалист редкий, у него учиться в пору, а из него два слова в дежурство выцедишь — считай повезло. Вот характерец!　

— Изучает он тебя, — говорила бабушка. — Уж больно ты молода на его место села. Присматривается.　

А Миша недоумевал: чего тут присматриваться? Ведь это же мама! Её все любят и слушаются. Бывшие больные улицу переходят, чтобы с ней поздороваться, и уж, наверное, не бурчат себе под нос: «Моё почтение».　

К счастью, теперь все эти неприятности позади. Всё веселее приходит мама с работы. Каждый раз всё интереснее её рассказы про фельдшера Суставова. Видно, разговорился молчун, поверил в маму, зауважал. А сегодня даже на чай домой приглашает! И Мишу не забыл! Вот это новость! Вот это да!　

…Как приятно сидеть за столом в гостях. Сам суровый фельдшер Суставов наливает тебе чай из электрического чайника. На столе варенье и мёд в сотах. Пар из стаканов идет вверх под огромный абажур. Вся комната в полумраке, и Миша ждет, когда привыкнут глаза к темноте. Ничего невежливого, если он отвернется на минуточку от чая с брусничным вареньем и разглядит комнату. Ведь разговор ещё не начался, мама с фельдшером говорят пока на «больничном языке» о вакцинах, госпитализации и других непонятных вещах. А из мрака уже выступают здоровенные лосиные рога над этажеркой. Вот картину Мише не разглядеть, слишком темна. Хвост глухариный веером над кроватью. Интересно, можно его снять оттуда?.. Стоп! Стоп! Не может быть! На комоде… Миша от волнения вытянул руку и открыл рот.

— Что тебе? — спросил фельдшер Суставов, отодвигая стул.

— Карандашики! — прошептал Миша и растопырил пальцы на руке.

Фельдшер внимательно осмотрел комод, потом достал из кармана авторучку с колпачком, обмотанным медной проволокой, и протянул Мише:

— Может, это?

— Нет! Прозрачные. На комоде.

— А, а! Вот оно что!

Фельдшер Суставов взял с комода какой-то предмет. Потом, минуя Мишину протянутую руку, перенёс и поставил его прямо перед Мишей на стол. Миша ахнул. Перед ним сверкала сотнями граней огромная груда сросшихся вместе прозрачных карандашиков. Тут были и карандашики и карандашищи. Одни были мутноватыми, другие прозрачней сосульки.

— Это не карандашики, — раздался голос фельдшера Суставова, — эта штука называется «горный хрусталь». Кристаллы горного хрусталя — это и есть твои карандашики. А когда их много, как тут, понатыкано, называется «друза горного хрусталя». Это мне друг мой покойный подарил. Геологом работал. Вот из одной поездки он и привёз эту друзу. А из следующей сам не вернулся. Теперь как памятник ему. Да ты не бойся, поверни её. С другой стороны посмотри. Красоты необыкновенной вещь. Луга цветами цветут, а горы — хрусталём.

Миша глядел и не мог наглядеться.

Целый вечер мама с фельдшером Суставовым говорили о чём-то. а Миша не отрывал глаз от необыкновенной друзы. Как во сне услышал он слова фельдшера:

— Ты, парень, не страдай, а поди на Ключах в отвалах покопайся. Может, чего и найдёшь. Этот-то хрусталь, сам понимаешь, отдать я тебе не могу, — дарёный. И дарильщик далеко. Ильку-то Буторина много не слушай. Врёт он. что сам камень нашёл. Дед его был горщик[2], каких мало. У него, наверное, и позаимствовал…　

Миша не помнил, когда он успел рассказать про Ильку и про его прозрачный карандашик, который, оказалось, называется удивительным словом «горный хрусталь».

Однажды Миша сочинил стихи:　

Рек на Урале действительно много, но только в Старом городе, где жил Миша, ни в одном квартале ничего не сверкало. А Мише очень хотелось, чтобы в городе была хоть одна речка. Но речки не было. Не было даже озера. Были в Старом городе Ключи. Что это такое? Ключи и Ключи. Никто иначе и не зовёт. Искрится полоска воды сквозь прибрежный тростник. Качаются на широких листьях громадные стрекозы. Зарастают Ключи. Только в одном месте и можно подойти к воде, где раньше золото мыли. Там, на берегу, кромка мокрого песка шагов на двести. А дальше опять камыши да осока. Никто не рыбачит на Ключах, никто не купается. Даже лодок не держат. Груды полузаросших травой камней лежат на песчаном берегу. Это и есть отвалы — отработанная горная порода.　

Так с утра и побежал бы туда.　

Но вышел назавтра Миша из дома, бабушка из окна:　

— Мишенька, хлеба в доме нет. Ну-ка, одна нога здесь, другая там. Пожалуйста!　

Из булочной пришёл — пить захотел.　

Потом клей в ящике искал два часа: кувшин склеивал.　

Так весь день и прошёл.　

Другой день весь просидел с Илькой на брёвнах — имена свои увеличительным стеклом выжигали.　

Потом была гроза.　

Потом день рождения.　

Потом ещё что-то.　

Бывает такое: дело на дело набегает — не вырвешься. И надо тут прямо сказать: позабыл Миша о горном хрустале. Не встреть он у больничной прачечной фельдшера Суставова, может, и до зимы бы не вспомнил. А тут, как увидел, сразу спохватился и заспешил на Ключи.　

Сизыми тучами нависла над землёй уральская осень. Ключи коробил порывистый ветер. Рыжие метёлки тростника качались на сухих стеблях взад и вперёд, словно хотели согреться. Пусто и неуютно было на Ключах. Даже в новом бушлате Миша быстро продрог.　

Он поднял воротник, натянул на самые уши серую кепку и стал, как журавль, вышагивать по берегу. Здесь камни были втоптаны в песок. Может, среди них?..　

Один раз Мишу обманула стекляшка: она так удачно притворилась хрусталиком. Но из-за неё только промокли штаны на коленях, и стало ещё холоднее. А не бросить ли это дело? Дома сухо, тепло. Но как заманчиво блестит разноцветная галька во влажном песке! Миша ещё ниже наклоняет голову: вот коровий след, заполненный водой, вот пустая ракушка на песке, вот куст ивняка. Дальше нельзя — болото. Возле куста Миша поворачивает и идёт в обратную сторону. Вот… Постой, постой! Что это? В тёмном песке чёрное окошко, как промёрзшее до дна озерцо. Ого! Грань! Да какая! Щепкой — сломалась: гнилая! Снова пальцами! Уже обкопал с одной стороны. Теперь подковырнём! Поддаётся! Скрипит зубами песок, жаль отдавать Мише своё сокровище. Ну, ну, отпускай! Подержал, и хватит!　

Какой отличный кристалл! Миша наконец выпрямился.　

Болела затёкшая шея. От ледяной воды ныли пальцы. Но зато в кармане бушлата лежал чистенький горный хрусталь. Хрусталь лучше илькиного. Хрусталь, найденный не кем-то и не когда-то! А вот только что он сам, Миша Крюков, выкопал его из песка и отмыл от грязи.　

До самого вечера Миша ликовал. Он по десять раз показывал кристалл то маме, то бабушке, перекладывал его с места на место, подносил к лампочке, любовался им в тёмном углу и наконец сунул под подушку. Завтра он опять пойдёт на Ключи. Теперь-то он знает, как находить горный хрусталь!　

Но за ночь выпал снег и надолго укрыл берега Ключей белым холодным одеялом.　

Как длинна уральская зима! Потерпите, горные хрусталики. Доберутся до вас горячие Мишины пальцы! Из песка выковырнут, от глины отмоют. Все удивятся вашей красоте!　

Вот и Новый Год на носу. Трещат морозы на улице, трещат дрова в печке. А на оконном стекле, возле рамы, нарос толстенный лёд. Хорошо столовым ножом в нём канавку протопить. Потом можно сдвинуть кусочек пальцем, и поплывёт по стеклянному озеру ледяной корабль.　

Но Мише запрещено подходить к окну: он недавно встал с постели после болезни. Всё позади: и банки, и горчичники, и топлёное молоко с маслом, но к окну нельзя. Да Миша и сам не очень-то хочет.　

Вот он, его хрусталик, лучше всякой льдинки. Всегда прохладный, не растает никогда, из рук выскочит — не разобьётся. А улицу Миша сегодня увидит сам. без всякого окошка. Надо одеться только как следует, всё-таки грипп был. Как бы не получить осложнение… Одежду поэтому бабушка выдаёт тоже с «осложнением»: ни руку поднять, ни голову повернуть — так закутан. Но если человек просидел одиннадцать дней дома взаперти, сами понимаете, что он против лишнего свитера спорить не станет. Он согласен на всё.　

Ну вот, наконец, готово. Мама в прихожей тоже накидывает шубку. Пошли!　

Миша плечом толкает отсыревшую входную дверь и наугад через ворвавшееся из сеней морозное облако густого пара, перешагивает порог.　

Какой чудесный, оказывается, день! Сосны все в инее. Провода — тоже. Мороз весело ударил Мишу по ноздрям, солнце стрельнуло в глаза озорными иголочками и рассыпалось по сугробам. Сколько снега! От крыльца к дровянику[3] протоптана узкая тропинка. Другая дорожка ведёт к соседнему дому и дальше. По ней идёт мама. Оглянулась. Улыбается Мише. Хорошо! Миша тоже улыбается под шарфом и спешит за ней. А идти с непривычки трудно: очень узкая тропка-канавка. Идешь, как по жердочке: равновесие надо держать. Чуть качнулся — и ногой в сугроб. Вытряхивай потом снег из валенка. А чуть поодаль, по той же дорожке, на трёх лапах идёт кот Матвей. Это у него от мороза такая походка. Миша догоняет маму и мычит: у них уговор — на морозе не разговаривать.　

Мама оборачивается и веселыми глазами смотрит на кота, потом на Мишу. Кивнула: пошли!　

Снег скрипит под валенками: скрип-скрип. Дошли до заводоуправления. Повернули назад — на первый раз довольно.　

Шли. шли. Вдруг — что такое? Не узнать тропинки: кто-то на санях прямо по ней проехал, всю тропинку снегом завалило. Куда шагать — неизвестно.　

Пошли медленно, шаг в шаг, след в след. Шли, шли и уткнулись в задок саней-розвальней. Подняли Миша с мамой головы и видят, что стоят эти сани у самого их крыльца, а кто-то в тулупе несёт по ступенькам вверх плетёную корзину. Дверь в сенях приоткрылась, и выглянула незнакомая тётя в пуховом платке, завязанном крест- накрест за спиной. Больше ничего не разглядел: тётя корзину схватила и скрылась в доме. А мама сказала:　

— Да, я совсем забыла! К нам поселяется ещё одна семья. В больницу, наконец, второго врача назначили. Пока в нашем доме жить будут. У них кто-то есть твоего возраста, не помню только кто: мальчик или девочка.　

И как мама ухитрилась главное забыть! Так вот зачем вчера из маленькой комнаты, где всё равно никто не живёт, вещи переносили в кухню. В дом, в дом! Скорее!　

Ужом выворачивается Миша из свитеров. Разлетаются шарфы. Стянул рейтузы вместе с валенками. Бабушка тут как тут. Велела валенки снова надеть. В это время мама бабушку зачем-то в другую комнату позвала. Миша — раз в коридор. Ну, конечно, мальчик! Какая девочка ещё может таким басом реветь! Дверь соседская закрыта. Интересно, какой он, как его зовут?

— Проходи, проходи, не стесняйся! — Это незнакомая тётя подошла сзади. Она протянула над Мишиной головой руку, открыла дверь и животом втиснула его в комнату.

— Миша, а вот к тебе мальчик пришёл познакомиться! Кончай скорей плакать!

Вот так дела! Этот белобрысый тоже Мишей оказался!

А мама нового Миши не умолкала:

— Как тебя зовут, мальчик?.. Мишей? Какое совпадение! Два Миши! Придётся вас, как взрослых, но фамилиям звать. Как твоя фамилия. Мишенька? Крюков? А у нас Миша Похлёбкин. Прошу любить и жаловать!

В комнату заглянула мама.

— Извините. Здравствуйте! Ты уже здесь! Будь добр, сейчас же надень второй валенок! Ты после гриппа, а на полу — холодище!

Потом мама наклонилась к Мише, сказала вполголоса:

— Мальчик, наверное, с дороги устал, плачет поэтому. Ты его утешь как-нибудь, развлеки, покажи свои игрушки.

Похлёбкин ревел, не переставая. Миша почувствовал себя рядом с ним почти взрослым. Тем более, ему поручают совсем взрослое дело — унять плаксу. Он шагнул к рыдающему Похлёбкину и сказал:

— Что я тебе покажууу! Ты и в жизни не видал!

Похлёбкин и не взглянул на Мишу.

— Какой у меня камень есть!

Какой? — спросил Похлёбкин, глотая слёзы.

— Горный хрусталь, — небрежно сказал Миша, —  Да ты всё равно не знаешь.

Голубой глаз Похлёбкина взглянул на Мишу с интересом.

— Дымчатый или цитрон? Может, морион у тебя? А может, ты белый аметист за хрусталь принял? Так и с опытными людьми бывает. Покажи-ка!

Никогда ещё за все свои шесть с половиной лет не терпел Миша такого поражения. И от кого! Этот безутешный худенький плакса, на которого Миша только что смотрел, как на маленького, оказался не так-то прост. Знать бы, так не полез бы Миша со своим горным хрусталём.

Новый сосед говорит, как профессор какой. Хоть бы как-нибудь поддержать разговор! Хоть бы раз ответить этому всезнайке! Удивить бы его чем-нибудь! А ведь нечем!

А Похлёбкин уже приготовил новый удар:

— Ма, где моя коллекция?

Мама нового Миши, обрадованная тем, что сын наконец перестал плакать, обрушила на пол громадную гору неразобранных вещей, откуда-то снизу вытащила плоскую деревянную коробку и подала ему.

На крышке коробки была нарисована большая картина: оранжевое солнце лежало на синих горах, красные люди с огромными мешками за спиной шли через эти горы. В горах Миша разглядел две пещеры. Из одной вытекал водопад, а в другой сидел лев.

Похлёбкин, заметив Мишин взгляд, поморщился:

— Это моя старая работа. «Геологи» называется. Да ты внутрь загляни.

Миша сдвинул крышку и оторопел: там в несколько рядов стояли спичечные коробки́. А в каждом коробке́ на белой вате лежали камни — один другого красивее.

Похлёбкина уже нельзя было остановить:

— Спорим, что такого берилла ты в руках не держал. А вот аметист! Он вечером совсем почти красный. У тебя какие самоцветы в коллекции? Малахит есть? Флюорит? Лиственит? А кроме уральских минералов, есть ещё откуда-нибудь?

И Миша не выдержал позора. Не говоря ни слова, мрачный, скорыми шагами вышел он в коридор. Уши у него горели, как два рубина, а на душе лежал тяжёлый камень гранит. И только поздним вечером, когда Похлёбкины уже стелили постели, в дверь просунулась Мишина голова:

— А я в тайге одну яму знаю! Там камни находят такие — сдохнешь! Ты и в глаза не видал. Их прямо в Москву в свинцовых вагонах отправляют. И охрана — целый бронепоезд. Называется… ты с роду от роду не слыхал! Тромбофлебит называется. Вот как!

— Отгадай, что это за камень? Коллекцию покажу!

На ладошке у Похлёбкина лежит прозрачный камешек, слегка желтоватый. Никогда не видал Миша такого камня, как отгадаешь? А коллекцию посмотреть хочется, пусть в сотый раз, а хочется.

— Кварц? Да?

— Ой, мамочки, не могу. «Кварц»! Ха-ха-ха!

Похлёбкин от смеха падает на тахту и болтает в воздухе ногами.

— Это же самородный сахар! Знаешь соль самородную? А это сахар! Отец из Воркуты привез. Лизни — не веришь!

Миша кончиком языка прикасается к поверхности камня. Действительно, сладко.

— А много его там, в этой Воркуте?

— Гора, — не задумываясь, отвечает Похлёбкин, — Высоченная. Никто раньше и не знал, что сахарная. Сверху там, конечно, лес, камни, дрянь всякая, а внутри сахар. Сейчас там конфетный завод строят. Летом я тебе целый чемодан этого добра привезу. Пойдём, так и быть, посмотри коллекцию.

В комнате Похлёбкиных пахнет жжёным сахаром.

— Это я опыты проводил. — говорит Похлёбкин. — Изучал тут кое-что. Лезь-ка на диван, а я подмету немного, мама скоро придет.

Но подмести Похлёбкин не успевает.

— Бог мой! Это чем же ты здесь занимался? — Эмилия Ивановна Похлёбкина быстро идёт от порога к столу, к включённой электроплитке.

— А-а, ясно, сахарный песок изводил! Опять свои «самородки» делаешь? А кому я запретила отцовскую ложку брать? Ну, я тебе!

Миша, незамеченный, протискивается в коридор и тихо прикрывает за собой дверь. Вот так камень! Минутку Миша прислушивается к рёву приятеля. Потом на подшитых валенках скользит по крашеному полу коридора к своей комнате. Там у тахты он скидывает «лыжи» и забирается под плед.

Похлёбкинская выдумка про самородный сахар ему совсем не обидна. Подумаешь! Ведь и камня «тромбофлебита» тоже нет, это название болезни. Миша тогда сгоряча соврал. Теперь он одних только названий минералов (попросту камней) знает, наверно, штук сто: аметист, малахит, кальцит, ну и так далее. Теперь Миша даже на Ключи за камнями не пойдёт. Что там за отвалы старые, затоптанные! Есть за дальней деревней Пышмой широкие канавы, наполненные водой, — «разрезы». Там прошла в поисках золота чудная дом-машина, драга. Груды свежих камней по берегам разрезов. Вот где можно покопаться! Уж там наверняка Миша разыщет что-нибудь такое. Лишь бы весна поскорей!..

Ждёшь, ждёшь весну, и всё-таки она приходит. Как-то утром увидел. Миша в окно, что за ночь свесились с крыши огромные сосульки. С этого дня началась дружная весна. Промчались бурные ручьи, подсохли проталины, в доме собирались выставлять зимние рамы. А на крыльце с южной стороны совсем лето и даже первая бабочка села, греется на солнце. Миша тоже греется. Вон из зимнего хлева выпустили телёнка. Эх, что выделывает! Носится, прыгает, как шальной. Это на него весна действует.

И Миша вдруг понял, что наступил тот самый миг, которого он ждал всю долгую зиму. Ведь сне́га почти не осталось, и ему ничто теперь не мешает отправиться за камнями. Эго открытие так поразило Мишу, что он встал и пошёл. Пошёл, в чём только что сидел на крыльце, пошёл, не раздумывая, не спрашиваясь, не сомневаясь, туда — за таёжный горизонт, к деревне Пышме, где наверняка уже оттаяли чудесные отвалы.

Был третий час пополудни, когда Миша опустился на груду гальки. Несколько камней, испуганно чиркнув, скатились вниз. Вот оно, долгожданное наслаждение. Ребром ладони Миша разрыл гальку, вгляделся и снова разровнял камешки. Потом ещё, ещё. Он брал камни в руки, плевал, оттирал рукавом, швырял в сторону и снова погружался в поиски.

Пускай не очень-то удобно сидеть на отвалах, пускай камешки пока так себе и Миша всего лишь один отправил в карман, и тот довольно пустяковый, зато, может, ещё одна минута и — хоп! — вынырнет из рыжей гальки долгожданный самоцвет.

Одна минута, другая, третья… Вот сейчас он покажется, вот сейчас… Сколько же это часов прошло? Миша с удивлением заметил, что плохо видит свою руку. Он оторвался от работы и поднял голову. В разрывах туч крупными изумрудами сверкали звёзды. Сразу стало холодно. Миша вдруг понял, что он один в незнакомом месте, что дома не знают, куда и зачем он ушёл, и уже, наверное, очень волнуются.

— Эй, Федька! Да это не Федька, робя́! Ты кто?

Мишу обступили деревенские ребята. Старший парень в кирзовых сапогах наклонился к нему, чтобы разглядеть получше.

— Ты откуда взялся? Гостишь у кого, что ли?

А когда Миша рассказал обо всем, парень даже свистнул.

— Ого! Занесло тя! Ну, не робей! Сейчас какую-нито машину остановим. Не переть же тебе ночью через тайгу.

Гремя порожним кузовом, приближался грузовик. Добрый парень вышел на середину дороги. Фары высветили его. Какой он большой и широкий, почти уже мужик, а с ребятами. Миша не успел додумать дальше. Машина скрипнула и остановилась.

— Что тебе? — спросил из темноты голос.

— Мальчонку до города подбрось, — сказал парень, — один он тут, заблудился.

— А деньги у него есть?

— Какие деньги! Пацан совсем.

— Ну, как заблудился, так и разблудится, — сказал голос, — А меня, может, тоже тёща на пельмени ждёт в Троицком.

Заворчал мотор. Мишу охватило отчаяние. Сейчас уедет! Он сунул руку в карман, что-то вытащил оттуда и шагнул в полосу света. Мотор замолчал. Шофер вышел из кабины и взял из Мишиных рук перочинный ножик. Это была бесценная вещь: два лезвия отличной стали, перламутровая ручка и штопор. Правда, Мише он ни к чему.

Шофёр проверил лезвия и положил нож в карман.

— Полезай!

Миша даже не успел попрощаться с новыми приятелями. Машина тронулась.

— Ты что, потерялся? — спросил шофёр.

— Нет, я камни ходил искать на разрезы. — ответил Миша.

— Какие камни? Щебёнку? Дачу, что ли, строите? Меня бы спросили.

А когда Миша рассказал всё — и про коллекцию, и про хрусталь, и даже про Похлёбкина, шофёр сплюнул и пробурчал:

— Балованные. Камни им подавай теперь. Собак, кошек поразводили. Дурью мучаются. — И вдруг спросил:

— Ты чей будешь?

— Как «чей»? — не понял Миша.

— Ну, фамилия какая? В Старом, что ли, городе живёшь? Я там всех знаю. Начальство возил.

— Крюков я. Миша Крюков, — внятно сказал Миша.

— Это не врачихи ли Крюковой сын?

— Да, мама в больнице работает! — радостно закивал Миша. — А вы её знаете?

— Знаю, — почему-то невесело усмехнулся шофёр. — Не очень-то твоя маманя нашего брата уважает.

Машина взвыла на подъёме. Шофёр переключил скорость.

— Думаешь, почему я на этой гробине работаю? По пьянке тут прогулял денёк, а как раз из области инспектора принесло. Меня и хватились… Наутро как в больнице просил: ну справку не даёшь, ладно! Ты хоть по телефону в гараж позвони. Скажи, что хворый был. Так нет. Вот и загудел в совхоз. А какая работа была! Эх! Зараза!

Машина дёрнулась и остановилась.

— Поди-ка, малый, гайку я там дюже важную обронил на дороге. Ты поищи её сходи. Я сейчас фонарь сзади зажгу.

Миша обошёл машину. На борту тускло горел залепленный грязью красный огонек.

— Дяденька, включайте фонарь! Темно здесь!

— Сейчас — донеслось из кабины.

В машине что-то лязгнуло, взвыло, она дёрнулась и покатилась в темноту.

— Дяденька! Дяденька!

Но дяденька, видно, и не думал останавливаться. Наоборот, он гнал машину со всей скоростью, увозя в кармане Мишин нож. Громыхание грузовика становилось всё тише и тише, и вот наступила тишина.

Миша не сразу понял, что с ним случилось. С человеческой подлостью он встречался, по сути дела, впервые. Как ни странно, но остаться одному среди ночной тайги ему показалось даже приятнее, чем ехать в одной кабине с человеком, который так плохо говорил о его маме.

Ночь была плотная и тёплая. Накрапывал дождь. Тускло блестел булыжник старой дороги. Почти ощупью двинулся Миша по направлению к дому. Ноги то спотыкались о камни, то уходили глубоко в жидкую грязь. Миша уже не разбирал пути, а только старался не смотреть по сторонам. А там из-за обочины, из ночной тревожной темноты к нему тянулись тяжёлые лапы огромных чёрных елей.

Глубокой ночью отворила бабушка дверь и впустила бледного, перемазанного глиной внука. Покорно выслушал. Миша до боли справедливые слова о том, что он не бережёт мать, что она и так на работе изволновалась, а тут ещё дома такое.

Оказывается, мама на больничной пролётке уехала по Балтымскому тракту искать Мишу. На другой лошади фельдшер Суставов в ночь ускакал на дальний четыреста двадцать третий квартал просить прораба лесорубов организовать поиски пропавшего в тайге мальчика.

Сама бабушка только что пришла от Буториных. Ильку разбудили и стали спрашивать, не видел ли он днём Мишу, но толку не добились никакого.

Друг Похлёбкин, оказалось, уже два часа без передышки ревёт из страха за Мишу.

Дело кончилось тем, что Миша и сам разревелся, да так и уснул, не успев расшнуровать правый ботинок. Уже сквозь сон слышал Миша, как возилась и укладывала его бабушка.

Мама вернулась в четвёртом часу утра. Ни слова упрёка не услышал от неё Миша. Ни утром, ни после — никогда. Может, своим маминым чутьём поняла она, что её маленький сын, пробираясь один через ночную тайгу, и так настрадался и пережил очень много. Может, угадала она, что в ту ночь впервые приобщился он к той трудной и суровой жизни, которая называется жизнью геолога? А за это разве ругают?

Миша очень любит ездить. Чем дальше, тем лучше, разумеется. Однако и на самокате прокатиться не откажется. Или на телегу подсесть, пока кучер не видит. Даже дома на коридорной двери можно кататься: за обе ручки ухватишься, а потом ногой от стенки — раз! — и едешь себе на здоровье.

Но самое приятное путешествие для Миши — это с мамой, в Новый город. Здесь одной езды на автобусе целый час, наверное. А уж в самом городе и кино и мороженое — на каждом шагу удовольствие. И просто так побродить с мамой по прямым улицам — это ли не радость! Проголодались — в кафетерий зашли. Там вкусноты всякой — навалом. В городском парке — тир, качели! Как одна секунда промелькнёт день. Жди потом целый год, пока мама вдруг снова скажет: «Сынка, я сегодня отдежурю, а завтра не катнуть ли нам в Новый город? Тяжёлых больных пока нет, погода хорошая…»

И не то, что надоело Мише жить в Старом городе, а просто привычно всё стало, обесценилось как-то. Одно хорошо — земляника рядом. А так и кино здесь хуже, и машин как следует не разглядишь, и грязища иной раз такая, что после прогулки — уши и те отмывать приходится!

И вдруг нежданно-негаданно Миша даже поверить не смеет — переезжаем! В Новый город! Насовсем!

Если бы Миша был постарше, он, наверно, сказал бы: «Прощай». Прощай, тайга! Прощайте, Ключи! Прощайте, собака Томка и корова Милка! Но Миша пока умел говорить только: «Здравствуй». Здравствуй, новый девятиэтажный дом с весёлой машиной — лифтом! Здравствуй, великое множество народу, называемое соседями! Здравствуй, светлая квартира с водопроводом, газовой плитой и другими чудесами! Здравствуй, заманчивая и неизведанная земля — город, который ещё предстоит «открыть»!

Похлёбкины месяцем раньше переехали в тот же дом и даже поселились в соседней квартире.

Никто поэтому не удивился, когда среди сутолоки и суеты переезда в дверях появился сам Похлёбкин с огромным куском хлеба в руках. На хлебе лежал такой же толщины пласт шоколадного масла. Масло поддерживалось указательным пальцем.

— А мы холодильник выиграли, сказал Похлёбкин вместо «здравствуйте». Он перешагнул через стопку книг и подошёл к Мише.

— Пошли на улицу, милиционера разыграем.

— Заберут! Ты что? С ума сошёл?

— Похлёбкина не заберут, вот посмотришь! Только фамилию свою скажу, сразу под козырёчек. Идём!

Миша с восторгом уставился на друга.

Похлёбкин набил рот хлебом с шоколадным маслом. Миша терпеливо ждал, пока он прожуёт, но Похлёбкин так и доел бутерброд, не сказав больше ни слова. Только синие глаза его смотрели на Мишу насмешливо и покровительственно.

— Ну, не хочешь, не надо. Я пошел, — сказал Похлёбкин, когда хлеб кончился. — Пока. Заходи. Квартира напротив.

Только порог переступил, вдруг как закричит. Миша с мамой даже на лестничную площадку выскочили. Смотрят — ничего не понятно: висит Похлёбкин на шее у какого-то бородатого рыжего дядьки и кричит. А что кричит — не понять.

Но по тому, как раздвинулась рыжая борода, по тому, как выползла из-под неё улыбка (не улыбка, а улыбища), начали Миша с мамой кое о чём догадываться. А тут и Похлёбкин стал кричать разборчивей:

— Папка приехал! Папка приехал!

На нижней площадке хлопнула дверь, за ней другая.

— Ну вот, народ взбаламутили. — смущённо сказал Похлёбкин-папа, — Ну, веди давай, показывай нашу «палатку».

Миша Похлёбкин, держась одной рукой за лямку отцовского рюкзака, нашёл в кармане ключ и отпер квартиру. Папа Похлёбкин почему-то пригнул голову и шагнул в открытую дверь.

Из прихожей донеслись голоса:

— Ого, ну и дворец! А мать скоро придёт?

— Не скоро ещё, — бодро ответил сын. — Её сегодня опять допоздна милиция задержит.

— Что-что? — удивился отец.

— Ну, лекцию она там вечером о гриппе, что ли, читает.

Дверь у Похлёбкиных захлопнулась.

На площадке появилась бабушка.

— Ну, слава богу, а то парень совсем без присмотра. Эмилия Ивановна на двух ставках работает, куда ей одной.

Только Миша с мамой принялись протирать окна старыми газетами, снова Похлёбкин. Мрачный. Руки в карманах. Мотнул головой:

— Идём, папка зовёт.

И всего-то два слова сказал Миша Похлёбкин отцу, а жизнь повернулась совсем в другую сторону. Ещё вчера был он единственным владельцем первоклассной коллекции горных минералов. А сегодня… Вот что было сегодня.

— Папка, а ты камней мне привёз? — спросил сын.

— Привёз, привёз, — ответил Похлёбкин-отец.

— Вот Мишка от зависти лопнет, — обрадовался Похлёбкин-младший.

Эх, лучше бы промолчать ему!

— Это что за Мишка? Сосед? Тот, что на лестнице был? Зови-ка его сюда.

И вот теперь сидят оба мальчика по обе стороны от папы Похлёбкина и глаз с рюкзака не сводят. А из его глубин появляются на свет чудеснейшие вещи.

— Тебе — тебе. Тебе — тебе.

А если редкий камень, и всего один, ладонь у папы Похлёбкина огромная, как наковальня, остроносым геологическим молотком тюк — и готово: пополам камешек. И снова: тебе — тебе.

Никто не заметил, как отворилась дверь.　

— Аркадий! — Эмилия Ивановна даже голову набок наклонила. — Опять в своем репертуаре! Ни телеграммы, ни звонка. Фу, и бороду отрастил, как артист какой! Рыжая тем паче.

Борода опять полезла в стороны. Улыбка на лицо вышла.　

— Милочка! Вот ведь досада какая! Сорочья почта-то по вторникам выходная. И глухариное радио летом не работает. А больше никаких средств связи в тайге не имеется.　

Аркадий Петрович поднялся с тахты. Миша заметил, как сползла на пол вышитая васильками дорожка, на которой, оказалось, сидел геолог. Эмилия Ивановна и слова не успела сказать, как подхватил ее на руки папа Похлёбкин. Миша думал до сих пор, что только мальчишки могут такой ералаш устраивать. Вот так взрослые!　

— Фу, закружил как! — Эмилия Ивановна завела за ухо выбившуюся прядь волос. — Ну, теперь, я надеюсь, ты закончил свои экспедиции? Никуда больше не поедешь?　

— Закончил, закончил. Вот только завтра на денек в Свердловск скатаю, и всё.　

— И всё, — передразнила Эмилия Ивановна. Выходной у меня завтра, а ты опять наладился. Подождет твой Свердловск!　

— Милочка, дело-то почти государственное. Посмотри-ка!

Аркадий Петрович нагнулся. Какой-то предмет, засунутый в толстый шерстяной носок, лёг на стол из бокового кармана рюкзака.　

— Вот!　

В носке оказалась тряпка, в тряпке — мятая газета. Потом папа Похлёбкин сделал из своей руки что-то вроде подставки, и на ладони засверкал камень.　

— Вот мы какие бываем! Теперь суди сама, могу ли я такой берилл дома держать? Да ему в геологическом музее на почётном месте красоваться! Вот завтра я туда свой подарок и отвезу. Да, ещё что я думаю: может, мальчишек с собой захватить? К вечеру вернулись бы. Ну, геологи, едем в музей?　

Засыпа́л Миша на новом месте с трудом. На улице без конца гудели моторы. Через не занавешенное окошко из соседнего дома в глаза лезли огоньки А будильник в темноте отчётливо выговаривал. «Настоя-щий гео-лог, настоя-щий гео-лог».

Много разных музеев на свете, а порядки везде одинаковые: всё там под стеклом, да «руками не трогать!».　

А ведь когда к вещи прикоснёшься, вроде бы и поговорил с ней. Это очень важно, чтобы руками.　

Нет, ни один музей в мире не похож на Уральский геологический музей в Свердловске.　

Ещё в сквере перед входом Миша увидел несколько огромных каменных глыб, величиной с хорошего медведя. Ясно было, что это не простые валуны, а музейные экспонаты. Не в витрине, не за стеклом. Хоть руками трогай, хоть языком лижи! Вот как он начинается, музей гор! Прямо с улицы!　

Ребята притихли. Подошвы зашуршали по ступеням. До чего здесь хорошо! После уличной жары словно в пещеру входишь. Миша оглядел вестибюль. И здесь были камни.　

Похлёбкин-папа появился из боковой двери и кивнул обоим Мишам: пошли! Мальчики двинулись за ним на второй этаж. Там Аркадий Петрович остановился и проговорил вполголоса:　

— Ну вот и приехали! Теперь я вас ненадолго одних оставлю. Пойду директору подарок отдам, да мне ещё кое с кем повидаться надо. Здесь отдел самоцветов. Давайте, смотрите. Ну, до скорого!　

Он взглянул на часы и ушёл.　

В залах был такой же солнечный день, как на улице. Солнца здесь было, пожалуй, даже больше — в тысячах граней кристаллов отражалось оно. Огромные камни стояли на специальных подставках. Другие, поменьше, лежали на полках в стеклянных шкафах, а третьи, самые маленькие, — в витринах.

Для начала мальчики погладили холодный бок огромного кристалла горного хрусталя. Потом Миша увидел в соседнем шкафу красивый камень. Потом перешёл к другому, ещё более красивому. А потом… Потом Миша забыл обо всем на свете.　

Разноцветные кристаллы попеременно приглашали его каждый в свою страну. «Вглядись в меня, — говорил камень аквамарин, — здесь, в моём царстве, всё только голубое». «Иди ко мне, — звал розовый турмалин, — В моей глубине круглый год цветёт иван-чай». А камень хризолит, похожий на капельку травяного сока, обещал показать Мише свои зеленые владения.　

Они лежали, словно только что найденные, эти камни-самоцветы. Какое, наверное, счастье обнаружить в груде обыкновенной гальки такое сокровище! «Только где их искать-то?» — подумал Миша.　

И вдруг заметил, что на каждой бумажке-этикетке, чуть ниже названия минерала, написано что-то ещё.　

«Мур-зин-ка», — прочел Миша и догадался: этот камень нашли в Мурзинке.　

Миша перешёл к другой витрине.　

— Ну-ка, а этот откуда? Мур-зин-ка. А этот? Тоже Мурзинка! Что это за Мурзинка? Река? Станция? Гора?　

Сколько же в музее камней из Мурзинки! И один другого красивее. Мурзинка, Мурзинка — какое разноцветное слово!

Неподалёку от нового Мишиного дома — невысокая насыпь. На ней рельсы.　

По рельсам катятся бесконечные товарные составы: в завод, из завода, в завод. Ходит даже один пассажирский поезд. Три раза в день возит он рабочих с работы и на работу и называется «трудовой».　

Обычно, завидев железнодорожный состав, вся малышня из соседних домов сбегается к насыпи:　

Без этой дразнилки действительно можно было бы и не заметить, как по рельсам бесшумно катятся низенькие платформы. «Бесстыдник»-паровоз обычно толкал свой груз из-за глухого заводского забора, не глядя.　

Бабушка очень боится перехода через железнодорожный путь. Поэтому Мише каждый раз дома внушают, что при переходе через рельсы надо смотреть налево, потом направо, ещё раз налево, и уже тогда… Да что он, маленький, что ли, Миша? В гастроном за насыпью? Пожалуйста! Он сходит. И вечных наставлений не надо. Сам он всё знает!

Сам-то сам…

По дороге с ним, конечно, ничего не случилось. Случается всегда там, где не ждёшь.

Занял Миша очередь в кассу, вдруг слышит:

Илька! Щёки шоколадом измазаны, нос шелушится, а сам довольный.

— Миха, и ты тут? А чего это в вашем доме вчера какие-то чужие ходили?

— А мы переехали. В Новом городе теперь живём, — похвастался Миша.

Илька озаботился.

— Ух ты! И кино теперь рядом!

— Через два дома.

— Ух ты!

Илька пристально оглядел Мишу, словно не видал никогда.

— Продай значок, Миха!

— Как это «продай»? — не понял Миша.

— Да не бойся ты, деньги у меня есть, не все ещё проел. Вчера Ваське Спирину тальяшку загнал. Ту самую, помнишь?

Миша кивнул, хотя совсем не понял, о чём идёт речь.

А Илька уже с новым предложением:

— Миха, а в «ответ» сыграем?

— Как — в «ответ»?

— Как, как? Обыкновенно! Если я, к примеру, что у тебя сохватаю, ты три раза на одной ножке обкрутись и кричи: «С ответом». Если я за это время убежать не успею, я тебе, чего взял, отдаю и еще, чего запросишь, впридачу. Понял?

— Понял, — сказал Миша. — Давай.

Илька протянул свою цепкую смуглую руку, и Мишин значок с изображением собаки оказался у него в кулаке.

— Теперь крутись!

Жёлтый с красным новенький пол гастронома закрутился вокруг пятки.

Раз! Два! Три!

Миша поднял голову и крикнул изо всех сил:

— С ответом!

— По копейке в лето, да и то не в это! — донесся от дверей Илькин голос.

Какую-то секунду Миша даже видел Ильку и шагнул было к нему, но чуть не упал — так кружилась голова. А когда наконец утихло головокружение, Ильки и след простыл.

Вот тебе и «не маленький».

Ну, значок — ерунда. Не так уж Миша им и дорожил. Но ведь какая была возможность Илькин хрусталик себе в коллекцию переманить. Бегает Илька хуже. Это Миша и раньше знал. Знал-то знал. Хуже-то хуже. Тьфу!

Миша с досадой посмотрел на свои длинные ноги, засунул руки в карманы и побрёл к кассе.

Вечером Миша спросил у мамы:

— Мам, а что значит «загнал тальяшку»?

Мама подозрительно посмотрела на Мишу.

— Уж геологи-то так во всяком случае не говорят!

— Да я, мам, правда совсем не знаю, что это значит.

Мама ещё раз взглянула в Мишины глаза и произнесла сердитым голосом:

— Это на испорченном языке означает: «продал горный хрусталь». Понял? Иди спать!

Во сне Миша снова увидел прилавок гастронома. Только вместо продавца за весами стоял Илька и продавал хрусталик. Потом рядом с Мишей оказался фельдшер Суставов и грустно сказал ему:

«Да разве можно продавать горный хрусталь? Дарить его надо! На память дарить!»

А потом вдруг предложил:

«Давай Ильку загоним!»

Миша весело закивал головой. Фельдшер Суставов быстро протянул руку, схватил Ильку и засунул в сумку к подошедшей женщине.

«Извините, — очень вежливо сказала женщина, — я не спросила вас, почём вы мне продали Ильку?»

«По копейке в лето, да и то не в это», — строго сказал фельдшер Суставов.

На улице Красных партизан посажены тополя. Улица прямая, и тополя стоят ровненько, словно это не деревья, а палочки из школьных прописей. От газетного киоска на углу хорошо смотреть на тополиный строй: шаг вправо — и все деревья сомкнулись, слились в одно. Шаг влево — снова рассыпались.

В другое время и можно было бы полюбоваться их четким равнением, но только не сейчас. Сейчас никто по улице просто так не гуляет. Все спешат домой. Уже четвертый день дождь лупит по тяжёлым листьям тополей. Мелкими брызгами разлетается вода под резиной автомобильных покрышек. Промчится машина, перечеркнёт асфальт двумя светлыми полосами, а через минуту опять всё сливается. Весь город точно поскользнулся на мокром асфальте да так и остался лежать крышами вниз. Осень.

Крупные капли наперегонки ползут вниз по окну. Миша дышит на стекло и по запотевшему месту пальцем пишет букву «М». Её сегодня проходили в школе.

— Ты переоделся? — спрашивает бабушка. Тогда мой руки и садись.

Только уселся за стол — звонок в дверь. Похлёбкин. Усы молочные на верхней губе. Глаза довольные, добрые.

Миша быстро протыкает сардельку вилкой.

— Я сейчас.

— Не торопись, не торопись. — Это говорит, конечно, бабушка.

Похлёбкин за её спиной делает Мише какие-то знаки. Миша улыбается в ответ.

— Понял. Марки клеить. Иду, иду!

Вся школа коллекционирует марки.

И оба Миши тоже собирают свою коллекцию. Сначала порознь марки покупали. Но в хорошую минуту решили это делать сообща. В такие минуты кажется людям, что дружба их вечна и нерушима. Вот в знак нерушимости своей дружбы и ссыпали друзья свои марки в одну общую груду. И сделалось обоим так хорошо и радостно, что захотелось им, чтобы так было всегда.

Миша сбегал за своим новым альбомом для рисования. Похлёбкин разогрел столярный клей, достал кисточку, и через час все марки оказались намертво приклеены к толстым страницам. Мальчики были в восторге от своей работы: красиво и добротно выглядел теперь альбом. И, уж что верно, то верно, общая коллекция начала расти вдвое быстрей.

Нет, не разлюбил Миша геологию. Только застой здесь какой-то получился. Новых камней не прибавляется, да и неоткуда: не с Мишкой же Похлёбкиным меняться… Вот и лежит коллекция у дальней стенки бельевого шкафа, тысячу раз переложенная, тысячу раз пересмотренная. Так уж получилось, что камни — это до весны, камни — это пока не главное.

Вот и сейчас оба Миши, едва перекусив, идут трудиться. Предстоит расклеить большую спортивную серию. Из похлёбкинской кухни рази́т столярным клеем. Некоторое время коллекционеры трудятся молча. Полторы странички густо обклеены марками. Пора и отдохнуть. Похлёбкин потягивается.

— Мишка, а ранец всё-таки лучше, руки свободные. Если в мороз, например, сунул руки в карманы и идёшь себе…

Что лучше: ранец или портфель — это спор давнишний.

Мишу Крюкова и Мишу Похлёбкина записали в один класс — первый «Д» и посадили на одну парту. Всё у них теперь одинаковое: и форма, и тетради, и учебники. Одно различие всё-таки есть: Эмилия Ивановна купила своему сыну ранец. А у Миши — портфель. Миша не сдаётся и защищает свой портфель. Спор идет с первого дня занятий, жаркий и не всегда справедливый…

— Мишка!

— Что?

— Я вот что думаю: зря ты в школу пошёл.

— Почему?

— Тебе с твоим портфелем прямо директором надо идти.

— А тебе — в зоопарк, к верблюдам одногорбым! От портфеля мускулы развиваются, понял? Боксёры нарочно камни в чемодан кладут и по городу с собой носят.

Похлёбкин трогает Мишину руку и отскакивает в притворном испуге:

— Ой, переразвил!

Дразниться? Ну, это слишком! У Миши тоже терпение может кончиться!

— А вот я сейчас как дам по башке!

Глаза Похлёбкина становятся щёлочками. Он медленно подходит к Мише вплотную.

— Ну давай, я жду.

Миша тоже поднялся. Силы примерно равные, поэтому бывшие друзья долго смотрят друг на друга, сжимая кулаки. Ненависть сжигает их, но никто не решается ударить первым. Наконец, Похлёбкин говорит почему-то:

— Вот то-то. Зло берёт — кишки дерёт! — и, оттопырив нижнюю губу, отворачивается от Миши.

И тут взгляды обоих мальчиков останавливаются на марочной коллекции: общее дело — вот на чём можно сорвать свой гнев!

Ничего общего! Полный раздел! Даёшь ножницы!

Стригли вместе со страницей. Молча. Сосредоточенно. Каждый хорошо помнил свои марки. Через полчаса с альбомом было покончено Он валялся на полу. Из толстых красивых корочек выглядывали уродливые обрезки. «Заядлые враги» играли на тахте в солдатики.

А наутро из Ленинграда вернулся папа Похлёбкин. Он двумя пальцами взял остатки альбома и выбросил на помойку. Потом Аркадий Петрович взялся обеими руками за голову, постоял так, раздумывая, наконец решительно выпрямился, махнул рукой и сам себе ответил:

— А ничего! Уговорим!

Обоим Мишам он велел привести в порядок коллекции минералов.

На марки больше никто не хотел смотреть.

Ты что, Аркадий, смеешься? У нас не детский сад! Сюда профессора́ приходят лекции читать. С академиком переписка. А ты первоклассников тянешь. Нет, нет и нет!　

Руководительница кружка юных геологов даже локти на стол выставила, точно забором отгородилась.　

Мише домой захотелось. Похлёбкин-младший голову опустил и ноготь ключом ковыряет.　

Один Аркадий Петрович весёлый. У него, как бороду сбрил, улыбка ещё больше сделалась.　

— Они же законченные геологи, Лида! Что там твои профессора!　

— Ах, геологи! Ну и бери их на здоровье в свои экспедиции! А мы здесь тоже делом занимаемся. Ну, скажи, куда мы их во время летних походов денем?　

— Лидочка, походы беру на себя. Ты ещё не знаешь, какое я из Ленинграда назначение привёз! Сама будешь на одной ножке прыгать.

Неужели эта на одной ножке может? Нет, не выйдет у неё!

Миша отвёл глаза, а бывшая однокурсница папы Похлёбкина снова говорила:

— Ты же знаешь, к нам народ идет уже опытный. Коллекции у многих какие — ого!　

— Ну, коллекции и у нас имеются.　

Аркадии Петрович подмигнул мальчикам, те зашуршали газетами.　

Две коробки появились на краю стола. Руководительница кружка вытянула шею, и лицо у неё стало таким, что Миша подумал, что она, пожалуй, смогла бы попрыгать на одной ножке. Потом брови опять сбежались к переносице.　

— Сам небось все собирал. Вон, вижу гранат зелёный. На Урале и нет таких — с Вилюя привёз.　

Но папа Похлёбкин улыбнулся ещё шире, словно разговаривал не с ехидной тёткой, а с Олегом Поповым[4].　

— Лидочка, вы сами-то на самообслуживании? Подарков не принимаете? Вон в шкафу пирит вижу берёзовский — такой в отвалах не найдёшь. Шахтёры подарили. Правильно?　

Спор затягивался. Миша скосил глаза на шкаф. Пришлось даже чуточку пододвинуться. Под большущей друзой пирита надпись: «Пирит из Берёзовска». Верно! А это откуда? Ну-ка? Фиолетовый кристалл стоял на полке один. Миша прочёл надпись: «Аметист из Мурзинки». Опять Мурзинка? Да что же в конце концов это такое? Вот бы сейчас и спросить... Да как спросишь? Нельзя. А вдруг очкастая возьмёт и прицепится: «Вот, они даже Мурзинки не знают!» Нет, нельзя.　

А руководительница продолжала:　

— Им, наверное, красивых камешков хочется, к терминологии нашей не привыкли. Названий минералов не знают. Ну, например, что это?　

Вопрос относился к обоим Мишам, они и ответили хором:　

— Кальцит.　

— Хм. А это?　

— Сланец.　

— Правильно. А вот это что?　

— Халцедон.　

— Ладно. Пусть приходят. Следующее воскресенье — занятие. Только учти, принимаю их условно, с испытательным сроком до весны. Доволен? Куда назначили-то?　

— Да лучше и не придумаешь. Угадай куда?　

— Ты брось загадки загадывать! Уж не в Мурзинку ли?　

Вот так штука! Такое, если и приснится, так и просыпаться неохота. А тут вроде и не спит Миша. Вот Похлёбкин Мишка, вот папа его, Аркадий Петрович, оказавшийся со вчерашнего дня главным геологом Мурзинской геологоразведочной партии, Вот он сам, Миша Крюков, только что принятый в кружок юных геологов при городском Доме пионеров. Вот так Мурзинка! Сама к Мише пришла!　

Видно было, что это сообщение подействовало и на руководительницу. Она сняла очки и впервые сама улыбнулась.　

— Аркаша, а мы? Наша экскурсия летом?　

— Приму, приму, по высшей категории, можешь не сомневаться! Так в воскресенье, говоришь? Их внизу-то про пустят? Одни парии приедут. Самостоятельно.　

«Всё в Мурзинке есть, а если нет чего, значит, ещё просто не дорылись», — говорят местные жители. И аметисты, и топазы, и рубины, и сапфиры. И всего лишь в каких-то ста километрах от Мишиного города. Теперь Миша знает, где прячутся камни. В «занорышах» они прячутся. В толще твёрдого камня, пегматита, пещерки такие есть. В них, в мокрой глине, и лежат драгоценные камни. За этими занорышами опытные люди сквозь камень пробиваются. Тут и динамит помогает — уж очень твёрдый камень этот пегматит.

А место, где добываются драгоценные камни, называется копь.

Теперь Мишу в первых попавшихся отвалах ковыряться не заставишь. Недаром он вместе со всем кружком готовится к экспедиции в Мурзинку. Геологи всего света мечтали бы попасть в эту экспедицию. Вот какая на Урале Мурзинка!

Только вот беда! Утром ехать, а температура 38,6. Вроде бы июнь, лето, а вот простудился где-то Миша Похлёбкин. Ангина.

С этим невеселым известием прибыл Миша Крюков прибыл на сборный пункт к Дому пионеров. Похлёбкинский рюкзак заперли в опустевшей комнате кружка. Мурзинская экспедиция лишилась одного участника.　

Вскоре подошёл автобус, и началась кутерьма. Несколько минут ушло на ёрзанье по скамейкам. потом все прильнули к окнам. Провожающие, отъезжающие — все закивали головами, и автобус тронулся.　

Миша приплюснул нос к стеклу и старался не мигать, чтобы не пропустить чего-нибудь интересного.　

А интересно было всё. Машина шла мимо сиреневых гор, покрытых стройными уральскими елями, мимо бескрайних голубых озёр, где близ берега чернели над водой спины огромных валунов, похожих на стадо окаменевших животных.　

Проезжали маленькие города и большие деревни.　

С ровного асфальта свернули на просёлок. Автобус, как корабль, качало на ухабах. Иногда ели скребли его по бокам своими лапами. Иногда ветка бросалась в окно, и все с хохотом отшатывались от стекол. Рюкзаки и палатки тоже пришли в движение и отправились ползком в проход между скамейками. Визг Смех. И вдруг — стоп! Приехали! Мурзинка!　

Автобус остановился на бугре возле разрушенной церкви. Серые крыши села сползали вниз к небольшой речке.

— Это река Нейва, — сказала Лидия Сергеевна. — А вон на том берегу — гора Тальян. Там наши геологи сейчас работают. Аметисты ищут.

Миша посмотрел — гора не гора, просто холм, в другое время и внимания не обратил бы.

После короткого совещания кружковцы решили с дороги не отдыхать, а сразу ехать на Тальян разыскивать главного геолога — Аркадия Петровича Похлёбкина.

Все снова расселись по местам, и автобус, осторожно покачиваясь, стал пробираться между низенькими домами.　

Из березника навстречу ребятам вышел папа Похлёбкин. Он был в брезентовом комбинезоне и резиновых сапогах. Новая борода, намного короче прежней, теснилась на его худых щеках.　

— Ну, с приездом! Не укачало вас? Про сына знаю — звонили вчера из города. Жаль, конечно, да что поделаешь! Попозже «газик» за ним пошлю, когда поправится.　

Потом Аркадий Петрович увидел в толпе кружковцев Мишу, шагнул к нему и поздоровался за руку:　

— Здравствуй, сосед!　

Была на лице Аркадия Петровича его прежняя широкая улыбка, но глаза смотрели на Мишу грустно.　

Потом он повернулся к Лидии Сергеевне, но спросил как бы у всех:　

— Ну, потомки, хотите в шахту сейчас, пока обед у рабочих?　

Юные геологи подняли такой крик, что спугнули с соседнего дерева сороку. А Похлёбкин-старший уже шагал вверх, о чем-то разговаривая с Лидией Сергеевной　

Ребята окружили их и всей толпой — двадцать человек — и двинулись по склону, густо заросшему мелколесьем Они перешагивали какие-то трубы, обходили бочки с горючим, пробирались сквозь густой кустарник и наконец оказались на краю довольно глубокого оврага. Только края у этого оврага были не глиняные, как обычно у оврагов, а гранитные.

— Человеческих рук дело! Вот уж лет триста на Тальяне ковыряемся. Морщин ему, бедному, понаделали. А он только хитрее становится. Вот пошли — покажу одну его загадочку.　

Аркадий Петрович, легко прыгая с камня на камень, спустился в овраг. Юные геологи ссыпались за ним.　

— Фонарики с собой? — вдруг спросил папа Похлёбкин.

Фонарики были у всех.　

Ребята стояли у дощатого настила. Рядом темнел квадрат входа. Ручная лебёдка протянула свой трос куда-то вглубь. Лестница из толстых жердей почти отвесно вела под землю. Ребят разделили на три группы и начали спуск. Миша попал в первую очередь.　

— Смелее, смелее, — подбадривал снизу Аркадии Петрович.　

Дневной свет стал слабеть. Сделалось прохладно. Вот и дно, наконец! По стенам шахты заходили жёлтые круги электрических фонариков.　

— Ну, все? Вот, смотрите и слушайте! — Фонарик лизнул мокрые стены небольшой каменной ниши. Главный геолог нагнулся и шагнул в глубь выработки. Он подобрал с пола железную каёлку[5] и стукнул сначала по камню просто, не глядя, наугад. Железо со звоном отскочило от гранита. Потом Аркадии Петрович осветил фонариком какое-то, видно, хорошо ему знакомое место и трижды ударил по нему остриём.

Неизвестная пустота гулко отозвалась в глубине камня. В шахте стало тихо-тихо.　

— Вот вам и загадка Тальяна! Кроме него, никто не знает, что там. Судя по звуку, полость большая. Это может оказаться крупным занорышем, тогда мы добудем много аметиста. А может, мы на старую копь наткнулись. Тоже ничего удивительного — ими вся гора прошита. Но так или иначе, завтра будем взрывать — узна́ем.　

Опять наступила тишина. Пора было подниматься наверх.

Вдруг из дальнего угла выработки раздался Мишин голос:

— Скажите, пожалуйста, а это не занорыш?

Мальчик сидел на корточках и держал свой фонарь у самого пола. Там, под каменным уступом, все увидели красное пятнышко глины. Аркадий Петрович нагнулся, ковырнул глину каёлкой и, выпрямившись, сказал:

— Занорыш! Ай да Миша! Мал, да удал! Все мы проглядели, а он увидел. Хороший признак! Крошечный, правда, занорыш, но… всё может быть. Ну, пытай своё геологическое счастье!

Он протянул Мише каёлку. Ребята притиснулись друг к другу плечами, навели свои фонарики на занорыш, и Миша начал работать.

Каёлкой и щепочкой, а иногда и пальцами вынимал он из пещерки мокрую холодную глину, разминал подолгу в руках и откладывал в сторону. Минуту спустя палец ткнулся во что-то твёрдое в глубине занорыша. Каёлка полетела в сторону, на помощь пришла вторая рука. Но отверстие было так узко, так неудобно был расположен сам занорыш. что Миша долго ещё возился возле него, пыхтел и менял позы. Наконец на ладошку выковырнулся тяжёлый, как гайка, предмет, покрытый липкой красной глиной. Миша провёл по нему пальцем, и палец ощутил под слоем глины холодную чёткую грань кристалла.

Только час спустя в речке Нейве отмыл Миша свой аметист — тёмно-фиолетовый с краснотцой, настоящий мурзинский. Юные геологи, участники многих походов и экскурсий, стояли вокруг него и с восторгом рассматривали кристалл, который переходил из рук в руки. Наконец аметист вернулся к Мише. Прозрачные лучики прорезали его фиолетовый бок и осветили камень изнутри.

Нет, невозможно насмотреться!

Миша поднял голову и вздохнул. Свежий ветер от реки наполнил его ноздри небывалыми запахами. Высоко в небе стояло ослепительное кварцевое облако. Под ним кружили ласточки.

Неужели всё это происходит с ним, Мишей Крюковым!

Вот бы мама видела его сейчас! И бабушка! А Миша Похлёбкин! Ого! Что-то он скажет, когда увидит Мишину находку!

Следующие три дня пролетели так незаметно, что Миша решил, что это были, пожалуй, самые короткие дни в его жизни.

Юных геологов водил на «охоту за камнями» известный краевед и горный мастер Иван Иванович Котов. Ребята набили рюкзаки образцами шпата, турмалина, слюды. Найдены были аквамарин и два топаза. Миша ещё нашёл чёрный хрусталь — морион.

А геологи праздновали победу. Взрыв на тальянской копи обнажил богатейший занорыш с аметистом. Геологи шутили, что Миша принёс им счастье, и Миша не возражал. Его просто переполняло это счастье, и он был не против поделиться им со всеми.

• • •

Выздоровел, выздоровел Похлёбкин. Характер, правда, у него от болезни не изменился. Вот сейчас увидите:

— Ну-у… а я-то думал, и правда что-то особенное. На, забери свой аметист. Ничего камешек, для твоей коллекции сойдет.

Похлёбкин даже глаза белёсыми ресницами прикрыл: дескать, и смотреть-то тут особенно нечего. Отвернулся. Муху на одеяле прихлопнул. Зевнул. И глянул на Мишу насмешливо и снисходительно.

— Вот то-то, деточка!

А эти глупые слова для Миши почему-то обиднее всего на свете.

— Чего то́каешь-то! Чего! Да мне все геологи… Сам Аркадий Петрович обещал. Осенью в Горный музей с ним поедем! Дарить. С ручками оторвут! Понял? Вот он какой, этот камень! А ты фасонишь! Токаешь! Факт, завидно!

Отчего же вдруг замолчал Похлёбкин? Обычно у него с ответами задержки не бывает. Мише вдруг сделалось его жалко. Бедный Похлёбкин! Не ездил он со всеми в Мурзинку, не спал в палатке, не находил чудесного камня аметиста. Миша представил, как его друг, больной и беспомощный, валяется в этой душной комнате среди огромных подушек. Нет у Миши никакого зла на Похлёбкина. Никакой обиды! А у того давно нижняя губа вперёд полезла. Еле удерживается от слёз Похлёбкин. Скорее, скорее надо что-то сделать, что-нибудь сказать ему хорошее!

Миша пересел с табурета на тахту.

— Слушай, Миш.

Похлёбкин, не двигаясь, глядел в потолок.

— Миш, я что придумал! Давай я тебе этот аметист подарю. Вернее, половину подарю. То есть будет он у нас общий. А в музей повезём, надпись попросим сделать: «Дар Михаила Крюкова и Михаила Похлёбкина». А? Ты ведь тоже мог бы этот аметист найти, если бы не заболел.

— Ясно, мог бы! Может, даже быстрее, чем ты.

Похлёбкин приподнялся на локте. В глазах зажглись синие огоньки.

— Знаешь что, я тоже решил, вот к папке поеду в Мурзинку, найду там что-нибудь такое, тогда тоже вместе подпишемся и подарим. Это ты здорово придумал! Остальные — каждый от себя, а мы вместе! Ловко!

Потом ребята как будто спохватились, что сказали слов гораздо больше, чем полагается говорить уральцам, и принялись с азартом колотить с двух сторон огромную пуховую подушку. Подушка ухала и отдувалась. А над мальчишечьими головами в неистовой радости плясали тысячи светлых солнечных пылинок.

Фе́льшер — врач, медик.

Го́рщик — человек который занимается добычей и разработкой полезных ископаемых в горах.

Дровя́ник — сарай для дров.

Олег Попов — знаменитый советский цирковой клоун.

Каёлка — уменьшительное от «кайло», кирка, орудие для добычи горных пород.