Доктор Клоустон неохотно вышел вперед. В зале суда стояла загробная тишина, и его шаги прозвучали оглушительно. Руки у него дрожали, и он сжал их в кулаки, чтобы не выдать волнения. Взгляды присутствующих, все как один неприязненные, сверлили его так, словно убийцей был он сам.

С высоко поднятой головой он дошел до свидетельской скамьи, принес присягу и сел дожидаться, пока к нему подойдет прокурор.

Тот же, совершенно лысый, с черепом, блестевшим как полированный мрамор, явно не спешил: перекладывал и изучал свои бумаги, не придавая внимания тому, что весь зал замер в напряженном безмолвии.

Клоустон взглянул на молодого Адольфуса Макгрея, который только что дал показания. Ему было двадцать пять, и он, рослый и широкоплечий, с волосами цвета воронова крыла, выделялся среди прочих слушателей. Бледный, как полотно, он разглядывал свою перевязанную ладонь, которую прижимал к груди. Рана на ней еще не до конца затянулась.

— Доктор Томас Клоустон, — внезапно произнес прокурор, от чего многие в зале суда вздрогнули, — из Эдинбургской Королевской лечебницы для душевнобольных.

Зачитывая должность доктора и гнусно при этом ухмыляясь, он приблизился к Клоустону. Тот заметил у прокурора во рту свинцовый зуб.

— Верно, это я, — сказал доктор, сразу же проникшись неприязнью к обвинителю.

— Можете поведать нам о событиях того вечера?

— Я здесь для того, чтобы дать показания о душевном состоянии мисс Макгрей.

— О, ну извольте уж, доктор.

— Я получил телеграмму, которая сообщала о том, что на мистера Макгрея и его жену было совершено нападение, — недовольно начал свой рассказ Клоустон. — Что они, к несчастью, погибли. Что сын их был ранен, а дочь пришлось запереть в спальне. Когда я прибыл на место…

— Нет-нет, доктор, — прервал его прокурор. — Расскажите, что происходило до того. Хотелось бы узнать, с чего в тот день все началось.

Клоустон фыркнул.

— О том, что случилось, мне известно лишь со слов сына мистера Макгрея и слуг. Не понимаю, как пересказ чужих показаний может…

— Будьте добры, — вмешался шериф со своего возвышения, — ответьте на вопрос прокурора. — Слова «будьте добры» в его исполнении больше походили на рык.

Клоустон откашлялся. Чем скорее он исполнит свой долг, тем быстрее все это закончится.

— Как мне рассказали, Адольфус и Эми, сын и дочь мистера Макгрея, вышли из дома в начале вечера. Погода была хорошая, поэтому, несмотря на время, они отправились кататься верхом. Через некоторое время они спешились, чтобы дать лошадям отдохнуть, и расположились на берегу небольшого озера, которое граничит с землями их имения. Некоторое время они беседовали, пока мисс Макгрей не сообщила о своем недомогании и…

— О каком именно недомогании?

— Опять-таки я всего лишь повторяю то, что…

— О каком?

Клоустон раздраженно потер усы.

— Ее брат сказал, что она жаловалась на головную боль и одышку. Она решила вернуться до…

— Одна?

— Да.

— В какой час это было?

— Полагаю, что перед закатом.

— Вы сказали, что они вышли в начале вечера. Вы считаете, что за это время они успели бы уехать достаточно далеко, чтобы лошадям потребовался отдых, затем побеседовать — и все это до наступления заката?

— Вы когда-нибудь слышали о солнцестоянии, мистер Пратт?

Весь зал грянул хохотом, и при звуке собственного имени у прокурора непроизвольно задергался рот.

— Просто мне кажется странным, — недобрым тоном произнес он, — что юная леди решила ехать верхом одна по дикой местности, когда день уже, судя по всему, клонился к закату.

— Так ведь это были их владения. Девушка наверняка сотни раз ездила там в одиночестве.

— И она настояла, чтобы брат ее не сопровождал?

— Он только что сам об этом сказал — вы же его слышали.

— Юная леди плохо себя чувствует и отказывается от сопровождения, несмотря на подступающие сумерки. После чего впадает в неистовство и убивает двоих людей в собственном доме. Неужели такая ситуация не кажется вам подозрительной?

— Подозрительной?

— Она была в здравом рассудке, когда покинула брата, так?

— Да.

— Но спустя считаные минуты превратилась в безжалостную убийцу?

На этих словах Адольфус вскочил, впившись взглядом в прокурора. Тучный пристав, стоявший рядом, усадил парня на место. Уже не в первый раз за сегодня молодой человек терял самообладание.

Клоустон набрал воздух.

— Это исключительная перемена, но не немыслимая. Увы, устройство человеческого разума все еще загадка для нас.

Прокурор кивнул, правда, с сардонической ухмылкой.

— То есть вы признаете подозреваемую невменяемой?

— Совершенно верно. Девушка находится у меня под наблюдением.

— И когда вы поместили ее в ваше, кхм, весьма уважаемое заведение?

— На следующий же день.

— Вот как?

— Да. Она представляла опасность и для себя, и для окружающих. Она напала на меня в нашу первую встречу.

— Ах, да, — сказал обвинитель, повернувшись к Бетси, приземистой старенькой горничной Макгреев, и Джорджу, их дворецкому в летах. — По словам этих слуг, вы приехали и одолели мисс Макгрей без каких-либо затруднений.

Клоустон надулся, чувствуя западню.

— Да. Так и было.

Прокурор усмехнулся.

— Девушке удалось убить двоих здоровых взрослых, нанести увечье брату, который, как все мы видим, тоже далеко не тростинка… и все же вы, доктор, остались невредимы.

Клоустон огладил свою длинную темную бороду.

— Все верно. Когда я прибыл на место, мисс Макгрей была изнурена от голода и обезвожена. Слуги заперли ее в спальне, и никто не отваживался к ней приближаться. Бедная девушка целый день ничего не ела и не пила. Она смогла поднять нож лишь на миг. Ринулась ко мне и упала в обморок.

Клоустон краем глаза взглянул на присяжных. Некоторые из них кивали.

— Она что-нибудь сказала? — спросил обвинитель. — Прежде чем лишилась сознания?

Этого-то момента все и ждали. Присутствующие вытянули шеи и навострили уши. Некоторые вылупили глаза. Слухи уже поползли, но все-таки именно Клоустон был тем, кто слышал последние слова девушки.

— Напоминаю, доктор, вы под присягой, — наседал прокурор.

Клоустон взглянул на Адольфуса. Они обсуждали этот момент. В голубых глазах молодого человека читалась мучительная мольба. «Не говорите им», — казалось, заклинал он доктора.

Но он был под присягой…

Доктор сглотнул и выплюнул следующие слова:

— Она сказала: «Я не сумасшедшая…»

По залу пронеслись вздохи и шепотки. Обвинитель с победным видом прошагал к жюри присяжных.

— Девица сама заявила, что не безумна! И если она не безумна, то эти убийства следует считать…

— Да что за бред вы несете! — взревел Клоустон, вскочив на ноги. Его раскатистый голос заткнул рты всем присутствующим. — За последние двадцать лет я перелечил сотни пациентов. Девять из десяти заявляют, что они не сумасшедшие. Предлагаете мне поверить им на слово и выпустить всех на свободу, мистер Пратт?

Зал снова зашелся в хохоте, от чего лысина прокурора залилась пунцовым цветом. Клоустон продолжил, не дожидаясь, пока стихнет гвалт:

— Сразу после тех слов мисс Макгрей также сказала, что все это происки дьявола.

В мгновение ока смех превратился в ахи и вскрики ужаса. Вот что люди жаждали услышать. Вот что напечатали следующим утром во всех газетах Данди и Эдинбурга.

Клоустон бросил на Адольфуса встревоженный взгляд. Молодой человек, совершенно разбитый, сидел, вцепившись в свою повязку здоровой рукой. Клоустон всем сердцем сочувствовал ему, но правда должна была прозвучать во всеуслышание…

Он посмотрел на присяжных в упор.

— Мисс Макгрей, хрупкая девушка шестнадцати лет, обратилась против отца и матери, в которых души не чаяла, и убила их. Она буквально озверела, и ее пришлось связать и напоить успокоительным. Нет сомнений, что она была не в себе. Она… — Клоустон опустил взгляд, в голосе его зазвучала горечь. — Возможно, рассудок к ней уже не вернется.

Его слова надолго повисли в тишине, пока обвинитель не развеял ее, прищелкнув языком.

— До чего печальная история — и до чего неубедительная. Девушка должна предстать перед судом.

— Что? — взвыл Адольфус из зала.

В толпе раздались аплодисменты и ликование, кое-кто из мужчин возбужденно потирал руки. Юная девушка в суде — всегда увлекательное зрелище.

Прокурор заметил, что беспокойные присяжные шепчутся друг с другом, и язвительно добавил:

— Боюсь, что невменяемость девушки необходимо тщательным образом…

— Ее невменяемость уже доказана! — провозгласил Клоустон, обращаясь напрямую к шерифу и присяжным. — Сегодня утром я предоставил суду исчерпывающий отчет, и все вы можете с ним ознакомиться. Мой коллега из Инвернесса уже в пути, и я уверен, что он подтвердит мои заключения. Все они отвечают требованиям закона о невменяемости.

Обвинитель подкрался к нему, словно волк на охоте.

— И все это время вы будете прятать потенциальную убийцу в своем заведении?

Адольфус в очередной раз вскочил.

— Ах ты кретин поганый!

По сигналу шерифа двое приставов спешно вывели его из зала суда. Клоустон заговорил еще до того, как они скрылись за дверьми.

— А чего вы добиваетесь, мистер Пратт? Чтобы девушку привезли сюда, где ее выставят на посмешище? От этого не будет никакого толку — разве что вы утолите свое нездоровое желание посмотреть, как у всех на виду унижают беспомощное существо. — Он повернулся к шерифу и присяжным: — Все происходит по закону. Девушке здесь не место. Суду следует проявить к ней хоть каплю человеческого сострадания.

— А она с состраданием отнеслась к собственным родным?

В зале поднялась шумиха. Люди вставали, хлопали, свистели и требовали, чтобы девушка предстала перед судом. Они жаждали ее крови, ее чести.

Клоустон почувствовал, как к глазам подступают слезы ярости. Он представил себя и Макгреев дичью в клетке, окруженной сворой охотничьих псов, которые вот-вот сорвутся с привязей.

Цыганка, закутанная в темную накидку с капюшоном, остановилась у входа в паб. Она прикоснулась к двери ладонью, которую венчали выкрашенные в черный изогнутые ногти, но помедлила, прежде чем войти. Она огляделась по сторонам, изучая Королевскую Милю. В этот час на мощеной улице было пустынно. Тишина стояла даже в кабаке.

— Хотите, с вами зайду? — предложил ее слуга, сидевший на козлах.

— Нет, — ответила цыганка. — Подожди здесь.

Она беззвучно ступила внутрь и осмотрелась. В помещении было очень темно, золотистое свечение исходило лишь от тлеющих угольков, а в воздухе висел густой дух дешевого эля — цыганка опознала в нем бражку собственного производства.

Посетителей в пабе было немного; кучка людей, состоявшая из главных пропойц Эдинбурга, нависших над своими кружками и стопками, и тех, кого тяготили такие пороки, какие не утопишь и в самом крепком напитке.

Наследника Макгреев заметить было нетрудно. Ее соглядатаи сообщили, что он завел привычку носить броский тартан, но, даже не будь на нем этих брюк, совсем не сочетавшихся с жилетом, она бы все равно узнала его по высокой, крепко сбитой фигуре — все газеты писали о нем.

Она думала, что застанет его в отчаянии — печальной тенью человека с налитыми кровью глазами, потягивающей из бутылки односолодовый виски. Но вместо этого детина вовсю обжимался с хозяйкой паба.

Они сидели в темном углу зала, переплетя конечности в тесном объятии, словно парочка осьминогов.

Цыганка направилась к ним, по пути хлестнув полой накидки самого пьяного из присутствующих. Он воззрился на нее, покачал головой и присвистнул.

— Ого! Парочка у тебя что надо!

Она не оглянулась и не сбавила шаг.

— Прокляла бы — будь у тебя что терять.

Ее хлесткие слова, произнесенные с чудным акцентом откуда-то из Восточной Европы, задели противника за живое. Мужчина потупился, пряча залившееся краской испитое лицо.

Цыганка остановилась у стола, за которым сидела парочка, и хохотнула.

— Не теряешь время, моя дорогая. Так держать!

Хозяйка паба вскочила, ее щеки пылали так же ярко, как и грива ее рыжих локонов.

— Мадам Катерина!

Цыганка улыбнулась.

— О, не красней, Мэри! По крайней мере, ты делаешь успехи: от этого толку побольше будет, чем от того голодранца, на которого ты месяц назад просила навести порчу. — Она понизила голос. — И, кстати, те бородавки уже небось проклевываются одна из другой.

Она опустилась на стул Мэри, и молодой Макгрей тут же возмущенно щелкнул пальцами.

— Эу! Я вас садиться не приглашал.

Они обменялись взглядами в безмолвной дуэли характеров. Его голубые глаза против ее ярко-зеленых. И те, и другие — с хитрецой.

Она заговорила первой.

— Думаю, ты будешь рад услышать то, что я собираюсь тебе рассказать, — она расстегнула плащ и спустила его с плеч.

Взгляд Макгрея тут же сполз на ее выдающуюся грудь, самую внушительную в Эдинбурге, — предмет гордости, подчеркнутый глубоким декольте.

Цыганка улыбнулась. Ее прелести всегда сбивали недругов с толку.

— Желаете ли выпить, мадам? — спросила Мэри, пока Макгрей подбирал свою челюсть с пола.

— Да, дорогая моя. Но что-нибудь приличное, а не ту мочу, что я сбываю тебе для продажи.

Мэри подмигнула ей.

— Я вам принесу односолодовый с винокурни Макгреев. Они свое дело знают, — направившись в кладовку, Мэри бросила на Макгрея заговорщицкий взгляд.

Он не оценил ее веселость.

— Не хочу показаться грубым, дорогуша, — сказал он, — но пора бы вам отвалить.

— О! Ты очень занят, мальчик мой?

— Ага. Ногти сраные полирую, не видно, что ли?

Один из пропойц хохотнул:

— Ну, теперь-то побыстрее дело пойдет!

Макгрей проглотил остатки своего виски и метнул в мужлана стакан. Он попал тому прямо промеж глаз и разбился вдребезги. Пьянчуга взвыл, вскочил и попытался сжать ладонь в кулак, но затем споткнулся, зашатался и посмотрел на свою руку, словно впервые ее увидел. Он грубо выругался и, покачиваясь, побрел на выход.

— Адольфус! — процедила Мэри, возвращаясь с непочатой бутылкой. — Это третий за сегодня постоянный клиент, которого ты спугнул! Он мог бы еще бутылку прикончить!

— Уверена, что мой заказ покроет эти потери, моя дорогая, — сказала Катерина, наливая себе щедрую порцию виски. — И обещаю тебе, что этого-то не спугну.

— Вот-вот спугнете, — ощерился Макгрей.

Мэри стиснула его руку.

— Я на минутку отойду, Адольфус. Послушай мадам Катерину, — с этими словами она поспешила в кладовку, явно сговорившись с пышногрудой цыганкой.

Макгрей вздохнул.

— Какого черта вам надо?

Он переплел пальцы. Совсем недавно ему сняли повязку, но швы на обрубке пальца, отсеченного его сестрой, все еще являли собой жуткое зрелище.

— Безымянный, на правой руке, — произнесла цыганка с меланхолией в голосе. — Как и писали в газетах.

— Угу. Рад, что этот не потерял — или вот эти два.

Цыганка улыбнулась.

— Ты мне нравишься. — Она крутанула стакан, втянула запах напитка и сделала большой глоток. Поморщилась. — Ах, и правда приличное пойло!

— Я не любитель спрашивать дважды. Какого черта вам?…

— Я верю тебе, мальчик мой.

Макгрей поднял взгляд, в котором отразился свет очага — голубые глаза вспыхнули янтарем.

— Не играйте со мной, — пригрозил он, положив ладонь на стол и медленно сжав ее в кулак. — Я повидал достаточно шарлатанов вроде вас. Плутуете и врете ради пущих грошей.

— Не равняй меня с ними, мальчик. Я очень сочувствую твоему горю.

— Да вам-то какое дело?

Она криво улыбнулась.

— Я знаю, каково это. Я потеряла родителей, когда была совсем мала. Тебе еще повезло.

— Повезло! Да уж.

— Ты крепок, у тебя есть дом и винокурни… — она втянула аромат напитка. — У меня ничего такого не было. Я была нищенкой со странным акцентом, одна-одинешенька. За буханку плесневелого хлеба или ночь под крышей платила сам понимаешь чем. Иногда…

Она умолкла, словно проглотив слова, которые собиралась произнести. Она сделала большой глоток и прокашлялась.

— Но я пробилась. Я больше не потерянная, беспомощная девчонка и никогда больше ею не буду. Поверь, я здесь не для того, чтобы попрошайничать или нажиться на твоем горе. Я готова помочь, пусть даже никто не помог мне, когда я оказалась на улице.

Макгрей скривился — то ли сочувственно, то ли раздраженно. Цыганка улыбнулась, заметив проблеск сопереживания. Вот он, ее шанс — трещина в скорлупе этого юноши.

— Ты ведь кое-что увидел, — прошептала она, и ее голос вводил в транс, как шипение змеи. — То, чему не можешь найти объяснения… Тебя даже посещала мысль, что ты и сам сошел с ума.

Макгрей молчал. Он смотрел на нее не мигая, его грудь медленно вздымалась.

— Ты видел дьявола, не так ли? Видел его рога и опаленную плоть. Видел, как он убегал. Было такое?

Макгрей едва дышал.

— Откуда вы знаете?

Цыганка положила ладони на стол — ногти на них походили на когти орла.

— Я вижу такие вещи, мой мальчик. Я вижу, что с твоей младшей сестрой случилось нечто чудовищное. Нечто невыносимо ужасное.

В этот момент дверь распахнуло сквозняком, от чего угольки в очаге замерцали.

— За такими вещами тянется след, мой мальчик, — продолжила она. — От них несет смрадом. Смрадом демонов.

У Макгрея открылся рот. Весь Эдинбург только и судачил, что о показаниях Клоустона. О том, что Фиалка[1] упомянула дьявола, писали во всех газетах. Ему хотелось крикнуть об этом, схватить эту женщину и вытолкать ее отсюда прочь, однако в глазах ее было нечто такое, от чего он никак не мог отвернуться. Она смотрела на него почти по-матерински проницательно. Цыганка подалась к нему и прошептала:

— Ты же видел, что случилось там на самом деле, так ведь? Ты видел то, что вижу я.

Холод с улицы пробирал Макгрея до костей. Он редко мерз, но все-таки поежился.

— Я вижу еще кое-что, — торопливо произнесла цыганка, будто достучаться до зябнущего Макгрея стало проще. Она улыбнулась, но уже теплой, утешительной улыбкой. — Возможно, для твоей сестренки еще есть надежда. Пока еще есть.

Макгрей напрягся всем телом; это оцепенение было словно щит, которым он сдерживал цыганку. Эта женщина говорит ему те самые слова, которые он так жаждал услышать. Тем больше причин оставаться настороже.

Он молчал, и женщина наклонилась поближе. Ее глаза тоже горели, как угольки.

— Я могу помочь тебе.

Макгрей с недоверием посмотрел на нее, костяшки на его кулаке побелели. И все же взгляд отвести он не мог.

Лицо цыганки растянулось в улыбке.

— Мы можем помочь друг другу.

Чистый ужас охватил благородных жителей Морнингсайда, когда стало известно, какую чудовищную картину застал мистер Александр Холт, личный камердинер уважаемого полковника Джеймса Р. Гренвиля, в доме своего господина.

В главной гостиной лежало шесть трупов, одним из них был и хозяин дома. Сие зрелище мистер Холт обнаружил приблизительно в 7 часов 45 минут утра, когда приехал выполнить утренние поручения господина.

Получив весть от потрясенного мистера Холта, офицеры полиции немедленно отправились на место происшествия. Следов истязаний или увечий на погибших найдено не было, и полиции до сих пор не удалось установить, что послужило причиной смерти. Все тела были доставлены в штаб-квартиру Отдела криминальных расследований, будет проведено судебно-медицинское обследование.

Наиболее занимательно то, что среди шести погибших без сознания находилась седьмая персона — пожилая иностранка. Полнотелая дама, которую изначально сочли седьмой жертвой, пришла в себя и совершеннейшим чудом оказалась невредимой. Ваш корреспондент самолично видел, как сия женщина выходила из дома Гренвилей без посторонней помощи, не выказывая признаков ранений или болезни.

Личность дамы позже была установлена — это мадам Катерина из дома номер 9 на площади Кэттл-маркет. В неблагонадежных кругах Эдинбурга она хорошо известна и весьма востребована в качестве гадалки. Предполагается, что достопочтенный полковник Гренвиль и его любезные гости присутствовали на спиритическом сеансе, которым руководила вышеупомянутая женщина. Мистер Холт отказался подтвердить эти сведения.

Эксцентричная иностранка, ныне небеспочвенно подозреваемая в убийствах, останется под стражей на протяжении всего расследования этого возмутительного преступления.

Местные жители требуют правосудия. Полковник Гренвиль был уважаемым членом общества, почитаемым за отвагу и героизм, проявленные им во время недавних военных кампаний в Южной Африке. Полный список имен жертв еще не был обнародован, однако среди погибших предположительно также числится жена покойного полковника и некоторые из его дальних родственников. У полковника Гренвиля остались трое маленьких детей в возрасте от шести до двенадцати лет.

Роберт Тревелян, недавно назначенный на должность суперинтенданта Отдела криминальных расследований, не сообщил других подробностей, но от весьма надежного источника ваш корреспондент узнал, что расследование могут передать в руки местного детектива Адольфуса Макгрея, известного также как Девятипалый.

Я знал, что поездка в экипаже будет ужасной, но присутствие трупа превратило ее в сущий кошмар.

Водруженный на сиденье рядом со мной, с бледными руками на коленях и по-прежнему в шляпе-котелке, он мог бы легко сойти за второго пассажира. Я взглянул на него: лицо, обращенное вниз, слегка покачивалось в такт неровному ходу повозки. Щеки усохли и посерели, кое-где на них проступили сосуды, а под сомкнутыми веками залегли голубые круги. В остальном выглядел он так, будто просто расслабился и задремал в ожидании момента, когда сможет спрыгнуть с подножки и потребовать сигару и теплую ванну.

Я плотнее завернулся в пальто, ощущая, что похолодел так же, как и он, — разве что кожа у меня была не настолько бледной. Я даже поймал себя на желании укрыть его одним из одеял, лежавших под сиденьем, но быстро осознал, сколь глупа эта идея.

Но я все равно наклонился к нему и протянул руку, чтобы поправить его заношенную шляпу.

И тут он открыл глаза.

Я резко сел в постели, тяжело дыша и чувствуя, как вдоль висков струится холодный пот.

В спальне было так же мрачно, как и в моем сне, и только луч лунного света пробивался сквозь узкую щель между шторами. У меня перед глазами все еще стоял дядин мутный взор, поэтому я торопливо разжег газовую лампу и вздохнул с облегчением, когда ее мягкое свечение озарило мои покои.

Каминные часы сообщили, что время было возмутительно раннее, и я раздраженно потер глаза, понимая, что заснуть больше не смогу. Меня посетила мысль попросить у Лейтона чаю, но я от нее отказался — моему старому камердинеру тоже пришлось нелегко. Кроме того, в последнее время горячие напитки никак не способствовали поднятию моего настроения. Но я все же встал, раздвинул шторы и посмотрел в окно. На многие мили передо мной тянулись темные поля и леса — огромные владения моего теперь уже покойного дяди[2].

Ночь была тихая и звездная, и свет луны окрашивал ландшафт в серебро и глубокие оттенки синего.

В точности как в ту ужасную ночь в нагорье. В ночь, когда дядя, окруженный огнями, от вида которых кровь стыла в жилах, отправился в мир иной.

Я покачал головой и отвернулся от окна — и от образов, которые с тех самых пор почти каждую ночь всплывали у меня в голове.

Я бросил взгляд на стопку недочитанных книг на прикроватном столике и решил было взяться за одну из них, но сдался, так к ним и не прикоснувшись. Надоело часами всматриваться в одну и ту же страницу, не вникая в смысл слов, или внезапно обнаруживать себя проглотившим десяток страниц, но не имеющим ни малейшего понятия, что я только что прочел.

Не зная, чем еще заняться, я целый час расхаживал по комнате.

«Видимо, так себя каждую ночь чувствует Девятипалый», — в какой-то момент пробормотал я. Интересно, подумалось мне, снятся ли ему кошмары, видит ли он во снах своих мертвых родителей или тот момент, когда одержимая сестра отсекла ему палец.

Он слал мне сообщения, письма и телеграммы, но я игнорировал их, втайне надеясь, что ему наскучит моя апатия и он от меня отстанет. Но не особо рассчитывал на такое везение.

Когда за окном начало светлеть, в дверь комнаты тихонько постучали. То был высокий, сухопарый Лейтон с моим утренним кофе. Судя по мешкам под глазами, он тоже провел бессонную ночь. Что неудивительно: он прослужил дяде Морису больше десяти лет, прежде чем поступил ко мне, и был также сражен его смертью.

Не успел я пожаловаться на ранний час, как он, расставляя сервиз на столике, указал своим орлиным носом на окно.

— Похоже, к вам гости, сэр.

Я подошел к окну и увидел, как к дому на полном ходу подъезжает экипаж. Тянули его четыре лошади, так что дело, по всей видимости, было срочное. Экипаж вскоре остановился у дядиного особняка, и, принимая у Лейтона чашку кофе, я узрел, что из него выходит фигура, которую не спутаешь ни с кем другим.

— Вот так невезение! — пробурчал я.

— Мне впустить его, сэр?

— Он войдет, даже если ты будешь против, — предрек я, и едва эти слова слетели с моих губ, как Девятипалый взбежал по ступенькам и распахнул парадную дверь.

— Передай слугам, что я велю отныне запирать эту дверь, — приказал я Лейтону и прямо-таки услышал, как мой покойный дядя возмущенно вопит: «Запирать дверь? Мы же в Англии!»

Спустя миг Лейтон пригласил Макгрея в мои покои.

Казалось бы, его неопрятная щетина, кричащие мятые наряды и шевелюра, вечно взлохмаченная, словно он скакал галопом сквозь пургу, стали для меня привычным зрелищем. Однако в окружении моих изысканных ковров и прочей элегантной обстановки он выглядел удивительно неуместно, словно рябая куропатка, которую сунули в корзину с атласным бельем.

— Выглядишь положительно безобразно, — отметил я.

Макгрей насупился.

— Ох, я вообще-то всю ночь ехал! Ты вот чертовски хреново выглядишь, хоть и только что встал с постельки в своей шелковистой рубашечке.

Спорить было бессмысленно — шлафрок мой и правда был из шелковой парчи.

— Довольно любезностей, — сказал я. — Выпей кофе.

Он поворотил нос от моего предложения:

— Есть что покрепче?

— Макгрей, шесть утра на часах.

— И что с того?

Лейтон поклонился и отправился за спиртным для него.

Макгрей развалился в одном из кресел, вытянул свои длинные конечности и бросил оценивающий взгляд на дубовые панели и кровать с балдахином.

— В неплохой развалюхе ты, оказывается, ночуешь, Фрей! Хоть как-то оправдывает твой чертов снобизм, — он цокнул. — Ну, отчасти.

Я улыбнулся уголком рта, опустился в кресло и отпил кофе.

— Я обожал праздновать здесь Рождество, — едва выдавил я из себя.

Макгрей кивнул:

— То есть… теперь это все твое?

Это было логичное предположение. Дядя Морис никогда не был женат, а единственные дети, которых он прижил (по крайней мере, по его словам), умерли в раннем возрасте.

— Дядя не раз говорил, что так и будет, но зная, какой он… каким он был, следует полагать, что вряд ли он оставил завещание. Лоуренс, мой брат, может подать в суд, чтобы получить свою долю.

— Лоуренс? Тот самый козел, ради которого тебя бросила невеста?

Я грохнул чашкой по блюдцу.

— Тебе обязательно каждый раз об этом напоминать? Ты, черт возьми, прекрасно знаешь, кто он такой.

— Ну все, все! Не рычи. А что там с твоими младшими братьями?

— Элджи и Оливер ему не кровные родственники.

— Ах, точно! Они же от той стервы, твоей мачехи.

— Вот именно. И даже если бы у них было право претендовать на долю, сомневаюсь, что им захотелось бы управлять имением такого размера. Элджи слишком творческого склада, чтобы вести хозяйство. А Оливер… ну, он просто Оливер.

В этот момент вернулся Лейтон и поставил перед Макгреем графин односолодового виски и стакан, в котором уже плескалась добрая порция оного.

— Я так понимаю, похороны уже состоялись.

Я тягостно вздохнул.

— Мероприятие — тоскливей не придумаешь. Из родственников приехал только Элджи. Остальные сплошь были дядиными кредиторами и арендаторами, и всех их куда больше интересовало, как его смерть повлияет на их дела.

Лейтон незаметно вышел — вероятно, его задели мои слова.

Я поставил свой кофе на столик и потер лоб.

— Макгрей, меня ждет миллион неотложных дел. Мне жаль, что тебе пришлось проделать такой долгий путь зря, но ты должен понять, что после всего случившегося я не могу вернуться в Шотландию.

Поначалу я старался не смотреть на него, ожидая, что он, как обычно, взорвется негодованием. Однако он молчал, и когда я все-таки перевел на него взгляд, то обнаружил, что он прикусил губу. Впервые в жизни суровый, несгибаемый Девятипалый Макгрей явно испытывал смущение и неловкость.

— Боюсь, тебе придется.

За этими словами последовало многозначительное молчание, и каждый миг мое беспокойство нарастало.

— Что… что ты имеешь в виду?

Вряд ли тон Макгрея мог прозвучать безрадостнее.

— Премьер-министр хочет, чтобы наше подразделение продолжало работу. И чтобы мы были под рукой.

— Наш знаменитейший Отдел по расследованию нераскрытых дел, предположительно необъяснимого и сверхъестественного характера? — вскричал я, протараторив бесконечное название. — С какой стати хоть кому-то, не говоря уже о премьер-министре, держать эту выгребную яму открытой?

Я думал, что Девятипалый бросится на меня. Это подразделение было его детищем, созданным с единственной целью — разобраться, что же свело с ума его сестру, и практически полностью финансировалось из его собственного кармана. Однако он хранил молчание, дожидаясь, пока ответ на этот вопрос сам придет мне на ум.

Я подался вперед и, зарывшись лицом в ладони, пробормотал:

— Ланкаширское дело?

— Возможно… — Макгрей опустошил стакан одним глотком. — Проклятье, не могу тебе врать. Я уверен в этом. Я общался с новым суперинтендантом. Он лично получил письмо от премьер-министра. Лорд Солсбери не предоставил объяснений, просто приказал держать наш отдел открытым.

Я вскочил и принялся расхаживать по комнате.

В прошлом январе, расследуя другое дело, ниточки которого тянулись вплоть до Ланкашира, мы случайно обнаружили, что сын премьер-министра состоял в мутной связи с кланом так называемых ведьм — ну, так их прозвал Макгрей. С моей точки зрения, они были не чем иным, как сборищем ушлых контрабандисток и шарлатанок, но сборищем столь опасным и влиятельным, что их организации позавидовали бы сами Борджиа. Стало понятно, что даже у лорда Солсбери был перед ними «должок».

Макгрей попытался меня успокоить.

— Может, это ерунда, Фрей. Может, Солсбери просто на всякий случай хочет держать нас на подхвате.

Я издал хриплый смешок:

— О, конечно, ерунда! Будь волен верить в это, Макгрей, если тебе так приятнее.

Я и раньше догадывался, что лорд Солсбери и его темные делишки однажды снова возникнут у нас на горизонте и наши жизни превратятся кошмар. Впрочем, до этого пока было далеко.

— Фрей, — сказал Девятипалый с еще более хмурым видом, — меня привела сюда еще одна причина.

— Еще одна причина! — Я схватил графин и сделал свой черный кофе еще крепче. Плевать на время. — Еще более срочное дело? Наверное, вспышка бубонной чумы?

Он покопался у себя за пазухой.

— По-настоящему срочное. Часики тикают.

— О, да неужто? И кому же угрожает смерть?

Макгрей поморщился и достал газетную вырезку.

— Мадам Катерине.

Я заглотил полчашки еще до того, как он это произнес.

— Твоей плутовке-провидице?

— Угу.

— Также известной тем, что она варит бражку, от которой лавочники слепнут? Это она-то попала в беду? Вот это да! Какая, черт возьми, неожиданность!

— Все и правда серьезно, Фрей, — проворчал Макгрей, разглаживая страницу на столе. — Ее дело могут отправить в Высокий суд. Ее повесить могут!

Я фыркнул.

— Жизнь, полная горя и нищеты, и безвременная смерть? Что ж, именно этого и следует ждать от переезда в Шотландию.

— Фрей…

— Теплее, чем в гробу, там все равно не бывает.

— Ох, я уж и забыл, что ты умеешь ныть, как Офелия, когда тебе вожжа под хвост попадает!

— А еще шесть футов под землей — самое безопасное…

— Фрей, можешь на секунду заткнуться и просто прочитать, что здесь написано?

Я выдернул вырезку у него из рук, чтобы бросить ее в гаснущий камин. Но, прежде чем я успел ее скомкать, кричащий заголовок привлек мое внимание.

— Ты ее допросил? — спросил я, когда мы вышли из особняка. Скорость, с которой мне удалось собрать багаж, поразила меня самого.

— Не, ее отправили прямиком в…

— Ты съездил в дом этого Гренвиля?

— Нет еще. Я…

— Ты хоть с камердинером тем поговорил? Или с полицейскими, которых он вызвал?

— Да нет же! Фрей, я…

— Бога ради, Девятипалый! Что ж ты сделал тогда?

Он отвесил мне подзатыльник.

— Я, черт подери, пытаюсь тебе объяснить, что у меня не было времени на все это! Треклятый новый суперинтендант хотел, чтобы я первым делом за тобой съездил. Так он и сказал: «Привези сюда Иэна Персиваля Фрея, или…»

— Ты серьезно? Он велел тебе ехать сюда, когда такое преступление ждет расследования?

Он изобразил ладонями чаши весов.

— Срочное письмо от премьер-министра… Спасение жизни не внушающей доверия цыганки…

— Ясно. Ты хотя бы в курсе, подвергли ли их тела положенному…

— На кой черт тебе столько вещей, Фрей! Ты что, решил весь свой сраный особняк по кирпичику перевезти?

Отчасти он был прав. Слуги вынесли еще три дорожных сундука к уже изрядно нагруженному экипажу.

— Я увез из Эдинбурга все свое имущество. У меня не было намерений возвращаться. Я даже полностью расплатился за жилье с твоей любимой леди Гласс.

У Макгрея челюсть отвисла.

— Так ты, сопливый засранец, с концами тогда уехал?

— Вероятно, леди Энн встретит меня теми же словами, когда я сообщу ей, что хочу заселиться обратно. И попытается утроить мою ренту — даже не сомневаюсь в этом.

Тут ко мне подошел Лейтон.

— Сэр, как быть с вашей лошадью? Конюх говорит, что ему не хватит времени, чтобы…

— Ты и Филиппу привез? — завопил Макгрей.

— Я же сказал тебе, у меня не было намерений…

— Ой, ладно. Пошлешь за ней позже. Верхом на ней ты вряд ли уже поездишь. Погода портится.

Я нахохлился:

— Да уж, во всех возможных смыслах…

— Эта девица, Леонора Уилберг, прислала мне записку с месяц назад. Они с ее теткой — хорошие клиентки. То есть… были ими.

— Той ночью погибли обе? — спросил я.

— Нет, только Леонора. Ее тетка умерла пару лет назад, равно как и отец, но девушка продолжала искать со мной встречи. Она очень интересовалась моими искусствами.

— Вот как?

— Да, всю свою жизнь. Она говорила, что ее бабушка тоже обладала даром.

Я покопался в нагрудном кармане и достал маленькую записную книжку, стараясь сохранять невозмутимый вид.

— С какой целью они попросили вас устроить этот… сеанс?

— Кого-то определенного хотели вызвать? — добавил Макгрей.

— Да. Ту бабку, о которой я только что вам сказала. Они называли ее бабушкой Элис.

— А не знаете, зачем? Просто поболтать? Потому что соскучились по ней?

Я допускал такую причину, потому что в последние годы спиритические сеансы стали весьма популярны. Поговаривали, что даже королева Виктория частенько их устраивала, чтобы побеседовать со своим любимым Альбертом (мы с Макгреем доподлинно знали, что это был не пустой слух).

Ответ Катерины, впрочем, оказался неожиданным.

— Леонора так и сказала, но она соврала.

— В каком смысле? — удивился Макгрей.

Катерина понизила голос.

— Они хотели что-то у нее выведать. Что-то весьма конкретное.

Я терпеливо осведомился:

— Кто вам так сказал?

— Никто. Им и не нужно было. Я это почувствовала.

Макгрей встрял ровно в тот момент, когда я собирался отпустить язвительнейшее замечание.

— Расскажите подробнее.

Катерина покачала головой.

— О, там всюду это чувствовалось, Адольфус. В записке Леоноры, в лакее, которого за мной прислали, в скатерти, в стенах гостиной… Ох, ну и дом же это был!

— Вы бывали там до сеанса?

— Да, ты же знаешь, я всегда так делаю, когда люди вызывают меня к себе домой. — Она передернулась, в этот раз всем телом, словно ее внезапно обдало ледяным сквозняком. — Нечто витало там в воздухе, мальчик мой, как вонь, которую улавливаешь еще до того, как войдешь внутрь. Ненависть… Чувство вины… Ложь… Что-то жуткое давным-давно оставило там свой отпечаток, и он так и не стерся.

Повисла долгая тишина: Катерина, по всей видимости, пыталась справиться с нахлынувшими эмоциями, Макгрей был задумчив, как Иоанн Богослов, записывающий Откровение, а я крутил в руках карандаш.

— Я была вынуждена попросить Леонору очистить все комнаты с помощью освященных свечей, — продолжила Катерина. — И этого едва хватило. Мне даже пришлось принять особые меры, к которым я редко обращаюсь.

— Особые меры? — спросил я.

— Чтобы уберечь свою душу — и жизнь. Спиритический сеанс — это нечто очень… Очень…

Она не могла подыскать слово, и Макгрей пришел ей на помощь.

— Очень личное. Я понимаю. Грубо говоря, это почти как залезть к кому-то в постель. Если у него есть, ну, скажем, вши, то ты их подхватишь.

Я изогнул бровь.

— То есть… Вы защитили себя от заражения духовным сифилисом?

— Да чтоб тебя! — крикнула она, вскочив и грохнув ладонями по столу. Я порадовался, что ногти у нее были обрезаны, иначе она выцарапала бы мне глаза. — Да! Можешь глумиться сколько хочешь, но та защита сохранила мне жизнь. И жизнь, и душу! А те сукины дети — все шестеро — теперь горят в аду.

Я примирительно поднял руки.

— Замечательно, но давайте не будем сейчас углубляться в эту тему. Нам нужно больше подробностей.

Макгрей кивнул ей. Катерина возмущенно засопела, но все же села на место.

— Вы сказали, что Леонора связалась с вами больше месяца назад, но сеанс состоялся лишь в прошлую пятницу?

— Да. Нужно было дождаться, пока сойдутся звезды. Каждой душе подходит свое сочетание.

Мой карандаш замер, я вник в ее слова, а затем продолжил писать.

— Можете перечислить присутствовавших?

Она сурово посмотрела на меня.

— Ты имеешь в виду погибших?

Вопрос не требовал ответа, так что я промолчал, и Катерина начала загибать пальцы.

— Там была Леонора… Дядя, который переехал к ней после смерти ее родителей…

— Как его звали?

— Все звали его или Уилберг, или мистер Уилберг.

— Кто еще?

— Я так поняла, что один из них был вдовцом этой самой бабушки — тот немощный старик… Мистер Шоу. Гектор Шоу.

Я записал имя.

— Продолжайте.

— Еще там был мужлан, который очень любил командовать — все называли его полковником…

— Это, видимо, полковник Гренвиль, — сказал я, вспоминая заметку из газеты. — Он был из кровной родни?

— Свояк. Его жена тоже присутствовала — еще одна внучка той Элис.

— Получается, что Гектору Шоу она приходилась внучкой?

— Да, она обращалась к нему «дедушка». По-моему, ее звали Марта. Украшения у нее были богатые. И еще там был робкий долговязый мужчина. Дядя Леоноры постоянно им понукал. Его звали Бертран.

Я посчитал.

— Хорошо, это соответствует количеству найденных тел. Кто-нибудь из них показался вам странным?

— Я уже сказала вам, что все они были прокляты.

— Даже юная Леонора, столь заинтересованная в ваших искусствах?

— О да! Она всегда требовала больше, чем следовало. Той ночью она даже фотографический аппарат принесла.

— Там был фотографический аппарат? — вскричал Макгрей. Я тоже удивился — и подчеркнул это слово в записной книжке.

— Да, — ответила Катерина. — Леонора сказала, что духи иногда показываются на снимках.

Она презрительно фыркнула.

— Думаете, так не бывает? — спросил Макгрей.

— Откуда мне знать? Эти чертовы штуки только богачам по карману.

— Но вам все же не по нраву эта затея с фотографиями покойников, — заметил я.

— И то верно. Это же мучительство! Души тех, кто недавно умер, иногда застревают в стекле и зеркалах. Если духи и правда могут появляться на фотографиях, то наверняка потому, что эти машины тоже способны их поймать.

Я уставился на нее, открыв рот. Поверить не мог, что в наш век до сих пор существовало столь вопиющее невежество. Тем не менее присутствие фотографического аппарата на сеансе могло оказаться весьма полезным.

— В ту ночь делали фотографии? — спросил я.

— Да.

— Сколько?

— О, точно не знаю. Я была занята своим делом. Кажется, несколько сделали. До и во время сеанса.

Это я тоже у себя подчеркнул, а Макгрей уже с предвкушением потирал руки.

— Мы должны найти этот аппарат, Фрей. Наверное, он все еще на… — ему пришлось прикусить язык, чтобы не произнести слова «на месте преступления». — В гостиной. Мне сообщили, что дом заперли на замок. Все там должно быть в нетронутом виде.

— Я, черт возьми, надеюсь на это, — сказал я, после чего со вздохом повернулся к Катерине. — А теперь к делу, мадам. Расскажите в подробностях, как прошел сам сеанс.

Она помрачнела и часто задышала, собираясь с силами, чтобы поведать нам историю. Ту самую, за которую газетчики готовы были убивать. Ту самую, которую не терпелось услышать всему Эдинбургу.

— Я поняла, что у нас все получится, еще не успев войти в дом. Дух был зол. Зол и готов встретиться со своими родственниками.

Я проверила стены, проверила воздух. Условия там вполне подходили для сеанса. Не идеально, как я им и сказала, но этот дух преодолел бы любые преграды.

Так называемый полковник отослал своего прислужника, и мы остались без свидетелей. Перед тем как мы собрались за столом, Леонора сделала общий снимок. Я почувствовала, что духа разгневало легкомыслие этой девчонки, ее фанатизм и непочтительность, само ее желание сделать эти фотоснимки, чтобы потом ими бахвалиться… Духам приходится пересечь границу миров ради встречи с нами! Они испытывают боль!

Но я ничего ей не сказала, хотя стоило бы. Мы продолжили. Я велела им запереть двери и погасить весь свет, кроме свечей.

Я также попросила их подготовить подношение. Духов нужно чем-то привлечь. Иногда может сгодиться то, чем бедолаги наслаждались при жизни — их любимый аромат, напиток или блюдо. Иногда они так жаждут увидеться с любимыми людьми, что достаточно одного их присутствия…

Но только не в этот раз. Я знала, что дух потребует самую ценную жертву. Бабушка Элис хотела их крови. Так я им и сказала.

До того, как я приехала, каждый из них сделал надрез на коже и капнул немного крови в графин. Мы сели в круг, взялись за руки, и я приступила к делу.

То ли тот полковник выпустил маловато крови, то ли Элис требовала от него большей жертвы. Я им об этом сказала. Леонора и жена полковника ахнули, а другой мужчина — дядя Леоноры — ухмыльнулся, весь такой хитрец. Но полковник даже не возразил. Он взял мо… Он взял нож и опять себя порезал. Куда сильнее, чем надо, и даже не моргнул. Хотел продемонстрировать, какой он стойкий.

И вот тогда-то мы смогли начать сеанс. Я чувствовала, что бабушка Элис рвется к нам, ох как рвется. Она, хладнокровная и коварная, просто распирала меня изнутри — жуткое ощущение.

Я закрыла глаза, назвала ее по имени… Сообщила ей, что все мы собрались здесь ради встречи с ней.

В этот момент в комнате стало холодно. Я сидела с закрытыми глазами, но сквозь веки видела, как мерцают огни свечей. Колеблются, будто на сквозняке… Больше мы ничего не чувствовали, ничего, кроме замогильного холода.

И мы ждали. Она явилась, но заговорила со мной не сразу. Я чувствовала, что она наблюдает за ними.

Она… Не знаю, как это описать… Было чувство, что она питается их страхом. Отвратительное чувство, Адольфус. Как будто смотришь на бродячую собаку, пожирающую окровавленную требуху.

Я пыталась ее успокоить, но Элис была как пожар. В комнате становилось все холоднее и холоднее, и затем она заговорила через меня.

Она сказала: «Как вы смеете? Как смеете вы призывать меня?»

Я едва узнала собственный голос. Я чувствовала ее гнев как свой собственный, и он рвался наружу из моей глотки.

Все подскочили. Кто-то толкнул стол, и мне показалось, что пара свечей упала. Потом старик спросил, действительно ли это она. Когда она ответила «да», он просто забыл как дышать. Я думала, он потеряет сознание.

Он спросил ее, в покое ли она пребывает, но она рассмеялась… То есть я рассмеялась за нее.

Она сказала: «Я горю в аду. И всех вас ждет адское пламя».

Старик пролепетал какие-то слова, которых я не разобрала, но Элис все поняла. Он молил ее о прощении.

Она сказала: «Все вы грешники! Изверги! Будьте прокляты!»

Затем Леонора разорвала круг. Я не видела ее, но почувствовала. Я думала, что связь прервется и Элис уйдет, но она никуда не делась. Хватка у нее была крепкая.

Я услышала шум вспышки. Леонора, глупая девчонка, решила пофотографировать! Элис была в ярости. Но куда сильнее она рассвирепела, когда заговорил полковник.

Он сказал: «Спросите ее, где оно! Спросите, куда она его подевала!»

Лучше бы он этого не произносил. Она хотела, чтобы я выкрикнула самое непристойное, ужаснейшее проклятие, но я воспротивилась.

Меня затрясло. Я держала за руки полковника и дядю Леоноры. Я чувствовала, как отчаянно сжимаю их ладони — они мычали от боли. Слава богу, рядом со мной не сидел старик, иначе я сломала бы ему кисть!

Но полковник настаивал, и второй мужчина его поддержал.

Элис давила на меня. У меня из глотки раздался какой-то звук, вроде рыка. Нечто жуткое. Жена полковника рыдала от ужаса.

Элис заставила меня сказать: «Я никогда вам не расскажу. Никогда! Все вы обречены. Все вы умрете».

Все просто ахнули. Даже вскрикнуть не смогли.

Я думала, она лжет. Она была не первым призраком, которого я ловила на лжи. Самый простой способ для злых духов кому-нибудь навредить — это наплести всякого. Видимо, Элис прочитала мои мысли, потому что она повторила свои слова — в этот раз всерьез.

Она вынудила меня прореветь: «Сегодня вы все умрете!»

Никогда я не испытывала такой одержимости. Она собиралась навредить всем нам, и я была первой на очереди.

Я открыла глаза — обычно это разрывает связь, — но она все равно не ушла! Она будто огнем сжигала мое сердце и внутренности. Я почти ничего не видела — мешала вуаль.

Мне хотелось визжать и кричать, но я лишь исторгала ее проклятия.

И тогда передо мной что-то возникло. Это было похоже на тень, выросшую среди свечей; нечто осязаемое воплотилось просто из воздуха. Сначала я не поверила своим глазам, но это была…

Длань Сатаны.

Я… не верила своим глазам, но все остальные тоже ее видели. Они вопили и показывали на нее.

Перед нами были его пальцы, искореженные и обгорелые. И кожа его пахла серой… Сам дьявол выходил из огня. Обретал в огне жизнь.

Я потянулась вперед, чтобы задуть свечи, но мужчины меня не пускали. Они оцепенели.

И тогда длань спрыгнула на стол, чудовищные пальцы вцепились в скатерть, и рука поползла в мою сторону.

Голос Элис был повсюду. Все кричали. Вспыхнул свет и…

И потом…

Все поглотила тьма.

Рассказ измотал Катерину, так что мы отпустили ее отдыхать. Когда тюремщики уводили ее, Макгрей еще раз пригрозил, что им не поздоровится, если с ней будут плохо обращаться. Перед уходом Катерина стиснула Макгрееву четырехпалую ладонь и взглянула на него влажными глазами.

— Помоги мне, мой мальчик. Умоляю тебя. Мы так давно знакомы… Ты же меня знаешь. Знаешь, что я не способна…

Она не смогла закончить предложение, и Макгрей, судя по всему, тоже был слишком взволнован, чтобы говорить. Он только похлопал ее по плечу и махнул ей на прощание.

И снова мы прошли через тюремную эспланаду. В этот раз я внимательнее присмотрелся к каменным плитам и заметил следы, явно оставленные подпорками виселиц. Все семьдесят лет — с момента возведения тюрьмы — их явно сколачивали на одном и том же месте.

Макгрей заговорил, как только мы оказались за пределами слышимости тюремных стражей.

— Как думаешь, что там произошло?

— Не имею ни малейшего понятия. Мне в голову приходит дюжина способов одновременно умертвить шестерых людей в запертой комнате, но сам факт того, что лишь одна из них осталась в живых… Неудивительно, что весь город теряется в догадках. Нет ни орудий убийства, ни повреждений на телах, а единственная выжившая свидетельница случившегося — она.

— Не веришь в ее историю, да?

— И ты еще спрашиваешь? — Я открыл записную книжку. — Позволь мне резюмировать ее показания. Злой дух убил всех, кроме нее. Ее спасли амулеты, обряды и талисманы… Макгрей, все это звучит так же нелепо, как тот пьяница-фермер, который клялся, что был одержим дьяволом, когда жена застала его кувыркающимся с дояркой.

Макгрей нервно пошарил в карманах в поисках сигары.

— Перси, неужто ты думаешь, что она и вправду убила шесть человек?

— Что ж, может, она и пройдоха, и мошенница, и шарлатанка, и вероломная шваль… — проворчал я.

— Но?

— Но нет, я не считаю, что она способна на убийство. И у нее не было очевидного мотива, чтобы…

— Вот видишь? Все верно она говорит. Я изучал эту тему. Все, что она рассказала о поведении духов, — правда. Все-все.

— Господь милосердный, Макгрей! — несдержанно рявкнул я, чем напугал стражей, открывавших нам ворота. — Не меня тебе надо убеждать! Позволь напомнить тебе, что речь идет о деянии, преследуемом по обвинительному акту. Если мы не найдем совершенно бесспорных доказательств ее невиновности в той комнате или в трупах, Катерину будет судить Высокий суд. Какую реакцию, по-твоему, вызовет у судьи и присяжных ее история?

В этот раз фыркнул уже Макгрей. Пока он зажигал сигару, руки его дрожали от бессилия.

— Если ты действительно хочешь ей помочь, — продолжил я, — предлагаю тебе забыть о злобных духах и приступить к поискам разумного объяснения. Такого, которое можно предъявить в суде. А если таковое не найдется, то лучшим вариантом для нее будет объявить себя невменяемой. Возможно, тебе стоит съездить в лечебницу для душевнобольных и поговорить с доктором Клоустоном. Быть может, он согласится выписать для нее заключение. Только помни, что их нужно два. И, возможно, ему придется держать ее в лечебнице до конца ее дней.

Макгрей покачал головой.

— Клоустон никогда на это не согласится. Для него обязательства и моральный долг на первом месте.

Я прыснул.

— Да неужели? Прежде он уже выписывал сомнительные заключения.

— Одно! Одно заключение. И тот говнюк точно был чокнутым!

Сил спорить о наших старых делах у меня не было.

— Я просто пытаюсь предложить тебе альтернативу.

Пока мы спускались с крутого Кэлтонского холма, Макгрей раскуривал сигару. Я видел, что он очень старается держать себя в узде. Он понимал, что я все еще горюю по погибшему дяде и с трудом сохраняю присутствие духа.

Наконец он набрал воздух и заговорил.

— Я съезжу к Клоустону, если до этого дойдет, хоть и знаю, что он скажет. А сейчас…

— А сейчас нам нужно составить план действий, сосредоточиться на уликах и обсудить теории. Правдоподобные теории. У меня уже есть парочка.

Пока я разглагольствовал, мы дошли до перекрестка у Северного моста: слева лежал обшарпанный средневековый Старый город, справа — богатый Новый город.

— Как насчет стаканчика виски и тарелки стовиса[5] в «Энсине»? — предложил Макгрей. — Я умираю от голода и капельки в рот не брал со вчерашнего дня. Можем там все обмозговать.

— Нет, я иду в «Нью-клаб». Мне нужно как следует поесть, и я не желаю ужинать за грязным столом.

— Фрей…

— Я перефразирую, — возвысил я голос. — Я иду в «Нью-клаб». Если хочешь обсудить дело сегодня, можешь проследовать за мной. И если тебя что-то не устраивает, можешь подать жалобу тому долбаному клоуну, который ныне руководит вашей распроклятой шотландской полицией. Мне совершенно наплевать.

И я быстро зашагал в сторону показавшихся вдали огней Принсес-стрит.

— Ох, раньше с тобой попроще было, пока ты яйца не отрастил!

В своих цветастых клетчатых брюках, изношенном пальто и несвежей рубашке Девятипалый, сидевший посреди главной обеденной залы «Нью-клаба», выглядел как горящий маяк в ночи. Его застольные манеры отвечали облику: он чавкал, причмокивал, ковырял в зубах ногтями и, расправившись со стейком, издал такую мощную отрыжку, что чуть стекла из окон не повыпадали. Мне пришлось забрать свой бокал с вином из области поражения.

— Неплохой бычок, — сказал он. — Сыроват, правда.

Я молча пригубил вино, ощущая на себе укоризненные взгляды ужинавших вокруг, сплошь одетых в черное и белое. Я видел, что Макгрей очень переживает; несмотря на внешнюю беспечность, его выдавало нервное блуждание глаз.

— Мадам Катерина упомянула, что вы с ней старые друзья, — сказал я, когда официант унес наши тарелки. — Ты не рассказывал мне, когда вы познакомились.

Прежде чем ответить, Макгрей заглотил полпинты эля (за которым официантам пришлось сбегать в ближайший паб).

— Лет пять назад, что ли. Она была одной из первых провидиц, которых я встретил, когда сестра… попала в беду.

Он перевел взгляд на культю недостающего пальца, и я решил больше не заговаривать об Эми.

— Как ты ее нашел? Я о Катерине. На мой взгляд, она не из тех ремесленниц, что рекламируют свои услуги в «Скотсмене».

Девятипалый ухмыльнулся.

— Это она меня нашла. Прослышала о том, что с нами случилось, и сама предложила помощь. Сначала я ей не доверял, но она рассказала мне, какие богачи ходили у нее в клиентах. Она и сейчас работает на многих толстосумов из Нового города.

— Серьезно? Мы же несколько раз были в ее… пристанище. Ни разу не замечал там солидных клиентов.

— О, это потому, что она исключительно осторожна. Она или сама к ним ездит, или принимает их в строго оговоренный час, когда уверена, что никто их не увидит. Готов поспорить, что сам лорд-провост[6] однажды да советовался с ней.

— Помню, ты как-то говорил мне, что она не такая, как другие ясновидящие… В каком смысле?

Он чуть улыбнулся, одновременно с горечью и ностальгией.

— Ты считаешь меня легковерным болваном.

— О, правда? И какие именно из моих слов тебя в этом убедили?

— Ой, да брось. Я сразу видел, когда гадалки пытались меня надуть. Они сразу заговаривали о деньгах или сообщали, что чувствуют трагедию в моем прошлом. Конечно, мать их, чувствуют! Об этом шумели все газеты, история была у всех на устах. Это была сенсация!

Я решил умолчать о том, что его до сих пор считали местной легендой. Завтра весь «Нью-клаб» будет обсуждать, как здесь побывал Девятипалый Макгрей, тот еще невежа.

— Катерина вела себя иначе, — сказал он. — Она единственная призналась, что услышала мою историю из сплетен. А еще она…

На мгновение он уставился на свой эль.

— Она кое-что видела… То, что случилось в ту ночь, когда сестра вот это сделала. — Он постучал по обрубку пальца. — То, что видел только я.

Я чуть не поперхнулся.

— То есть она знала, что ты… — я наклонился к нему и прошептал, — что ты, как тебе показалось, видел дьявола?

— Угу.

Я кивнул. У Катерины действительно была раздражающая привычка сообщать то, чего она никак не могла знать.

— Она подробно описала то, что я видел, и сказала, что это… видение было ключом к возвращению Фиалки. Сказала, что мне нужно в этом разобраться и тогда я найду способ исцелить сестру.

— Значит, с этого началось твое увлечение оккультизмом? С совета Катерины?

Голос предал меня. Может, эта женщина просто умело его обработала? Она и правда была умна. Она наверняка поняла, что Макгрей, настрадавшийся бедолага, готов был поверить любому, кто посулил бы ему надежду. Эта женщина сама говорила мне о своем умении распознавать, что именно люди хотят услышать. Она пользовалась им, когда это ей было на руку — а внутреннее око и прочие потусторонние силы здесь вообще ни при чем.

Макгрей сверлил взглядом свой стакан. То ли подыскивал слова, чтобы о чем-то рассказать, то ли сомневался, рассказывать ли вообще. И все-таки решился.

— Я и до этого изучал ведовство и оккультизм, но после знакомства с ней гораздо глубже во все это погрузился. Катерина сама подыскивала мне книги и делилась полезными связями. И если ты думаешь, что все это она затеяла ради того, чтобы меня обобрать, то знай, что она не взяла с меня ни пенни за то, что рассказала о Фиалке. Я плачу ей, но только за помощь в полицейских делах.

Для меня это было достаточным резоном, чтобы усомниться в ее мотивации. В прошлом году мы не раз с ней советовались, и из бухгалтерских книг нашего отдела я точно знал, сколько она получала за свои «советы». Большая часть этих денег, естественно, шла из кармана Макгрея.

Я не стал делиться с ним этими мыслями, иначе мы проспорили бы до рассвета.

— Знаешь, что вот мне интересно, — ехидно сказал Макгрей. — Ты правда пил с ней вино при свечах?

Я надулся. Вот это действительно пришлось бы долго объяснять. К счастью, именно в этот момент официант снова наполнил мой бокал.

— Вряд ли это можно так назвать. Я был у нее в июле, в разгар того скандала с Генри Ирвингом. Я хотел, чтобы она рассказала мне — ну, все, что могла.

Макгрей выгнул бровь, губы его медленно растянулись в улыбке.

— Ты советовался с ней! Ты и правда пошел к ней за советом!

Я фыркнул.

— Именно поэтому я тогда тебе об этом и не сказал!

Его улыбка растянулась до ушей.

— А что там про бутылку вина?

— Я решил, что выпивка поможет развязать ей язык.

— Ага, так ты и подумал, кобель! — Макгрей издал нечто среднее между смешком и озорным рычанием. — Странно, что она вообще тебя впустила! Что она тебе сказала?

Я вздохнул. Я знал, что Макгрею не понравится то, что я скажу.

— Она… Она призналась, что лгала.

Он поперхнулся элем. На миг я решил, что сейчас он меня им оросит, но, к счастью, он успел схватить салфетку, и впервые в жизни я увидел, как он прикрывает рот.

— Она что?! — возопил он, когда наконец прокашлялся.

— Иногда, — пояснил я. — Она призналась, что лгала — иногда.

Макгрей посмотрел на меня с откровенным неверием. После чего достойным погонщика мулов свистом подозвал официанта.

— Эй, парень! Давай-ка топай в паб. Скоро мне еще одна понадобится. — Затем он склонился ко мне с суровым видом. — Что ты имеешь в виду? Кому она лгала?

Должен признаться, я наслаждался этим моментом.

— Боишься, что она и тебе наплела сказочек?

Он треснул кулаком по столу, и все на нем зазвенело.

— Отвечай на чертов вопрос!

Часть меня порадовалась, что Макгрей по-прежнему был вспыльчивее, чем я.

— Она заверила меня, что тебе никогда не лгала, — сказал я, хоть в тоне моем и прозвучало изрядное сомнение в ее честности. — Я спросил, как она проворачивает свои фокусы с прорицанием. Она призналась, что часто наблюдает и угадывает или задает вроде как отвлеченные вопросы — мы и сами так делаем, опрашивая свидетелей. Еще она призналась, что большинство ее клиентов — «простой люд», который всегда нуждается в помощи. — Я остановил Макгрея жестом, не давая ему запротестовать. — Тем не менее она настаивала, что у нее есть «око» и что она унаследовала этот дар от бабушки.

Произнес я все это опять-таки с откровенным скепсисом, но пыл Макгрея, судя по всему, поостыл.

— Так что, по-твоему, случилось в прошлую пятницу?

Я ненадолго задумался. Я уже говорил, что мне не верилось в виновность Катерины. Однако наша беседа пробудила во мне сомнения.

— Для начала я хотел бы услышать твои теории, — уклончиво ответил я. — Только будь добр, избавь меня от тех, где фигурируют злые духи.

Макгрей пожал плечами.

— Мне на ум приходят только два варианта. Либо один из тех дурней решил — или решила — убить себя вместе со всеми остальными, либо кто-то все это затеял, чтобы убить их и подставить Катерину.

Я кивнул.

— И я так думаю, но больше склоняюсь к последнему варианту.

— Почему же?

— Я не исключаю первую возможность, но если бы это было делом рук самоубийцы — или нескольких самоубийц, — то мне непонятно, зачем они позвали Катерину. Или зачем оставили ее в живых.

— Может, она понадобилась им для исполнения ритуала.

— Для какого-то смертельного обряда? — предположил я. — Например, для искупления грехов?

— Ага, и это объяснило бы то, что слышала Катерина. Посмотрю у себя в книгах.

— А я подумаю, как это могло быть устроено с технической точки зрения… чтобы убить их всех, но не ее… Надеюсь, это прояснится после осмотра тел и места преступления. — Я глотнул вина. — А еще нам надо установить личности тех, кто был связан с шестью жертвами. Всех, кто мог бы желать им смерти.

Макгрей потер бороду.

— Камердинер полковника…

— Логичное предположение. Он ушел из дома последним и первым туда вернулся. И он мог найти тела только в том случае, если у него были свои ключи — с которыми он мог попасть в дом в любой момент. Надо допросить его — и поскорее. Но прежде всего я хочу взглянуть на тела.

Макгрей стал загибать пальцы.

— Морг, гостиная, где проходил сеанс, камердинер… Еще что-нибудь?

— Пока больше ничего не приходит в голову.

— Хорошо, а то у меня пальцы закончились. Если нам чутка повезет, то со всем этим мы уложимся в один день.

— Хотелось бы. Нам нужно представить убедительную версию на предварительном слушании, если мы хотим избежать судебного процесса.

Девятипалый кивнул и осушил свою пинту. Едва он поставил стакан на стол, как к нему тут же подошел официант и подлил из кувшина еще.

— Угощайтесь, сэр. Мы с запасом для вас принесли.

Макгрей широко улыбнулся.

— Хорошо здесь обслуживают. Может, и вступлю в этот клуб.

— Прошу, не надо. Умоляю тебя.

Не могу передать, какое облегчение я испытал, когда увидел, что во всех окнах моего бывшего дома горит свет. Лейтон с радостью сообщил мне, что получил ключи, а также записку для меня от леди Энн. Хоть и обессиленный, я все же заставил себя ее прочесть.

Мерзкая старуха отчитывала меня за «внезапное и чрезвычайно бесцеремонное» прошение о предоставлении жилья. За ее пространными рассуждениями о приемлемых манерах следовал короткий абзац, в котором она — исключительно из своего безграничного христианского милосердия — давала согласие на то, чтобы я провел сию ночь в ее владении. Постскриптум, впрочем, требовал, чтобы мы подписали «новый дополненный арендный контракт», как только позволят мои «низменные дела», иначе она будет вынуждена отправить своих людей, чтобы выставить меня на улицу.

У меня не было сил, чтобы обо всем этом думать. Я немедленно отправился в кровать, уставший до такой степени, что даже кошмары меня не потревожили.

Утром я думал пройтись до Городских палат пешком и уже жалел, что оставил свою белую баварскую кобылу в Глостершире. Однако город утопал под непрекращающимся ливнем, так что я воспользовался кебом. Решение было мудрым, потому что я добрался до Королевской Мили ровно в тот момент, когда нищие обитатели обшарпанных домов этой улицы опустошали свои ночные вазы прямо на дорогу.

Я вошел в Городские палаты, совершенно не задумываясь о том, куда иду. Найти дорогу в наш «кабинет» я мог хоть с закрытыми глазами. Однако внутри его меня ждал сюрприз.

Привычный кавардак в нашей подвальной комнате исчез. Вместо этого вдоль стен громоздились деревянные ящики, набитые вздорными книгами Макгрея и прочей странной атрибутикой. Я опознал его исполинского идола из Перу почти с меня ростом, который был завернут в темную бумагу. Судя по всему, Девятипалый разложил свое барахло по ящикам, готовясь к тому, что его выкинут из полицейской штаб-квартиры, как только новый суперинтендант вступит в должность.

Снова оказавшись в этом сыром, мрачном местечке, я ощутил необъяснимый прилив тепла.

Макгрея я в очередной раз застал со стетоскопом у стены: он надеялся услышать призраков, которые, по слухам, обитали в подземных проулках тупика Мэри Кинг[7]. По его версии, от этих туннелей нас отделяла одна лишь тонкая стена, и он утверждал, что иногда слышал шаги, а как-то раз даже пронзительный смех. Я предлагал ему множество разумных объяснений — в конце концов, некоторые участки тупика Мэри Кинг до сих пор населяли люди; кожевники и сапожники по-прежнему держали там свои лавки. Девятипалый, разумеется, таким мелочам внимания не придавал.

— Я встретил одного старикашку на Грасс-маркет, — сообщил он с нескрываемым восторгом. — Он продал мне вот эту карту. На ней есть все улицы тупика Мэри Кинг! Даже наш подвал когда-то был его частью!

Я едва взглянул на кусок пожелтевшей бумаги у него на столе.

— Ты под таким дождем пешком сюда пришел? — удивился я. Его пальто промокло насквозь, а лоб все еще облепляли влажные пряди. Такер, его верный золотистый ретривер, тоже изрядно вымокший, валялся в углу пузом вверх прямо посреди грязной лужи.

— Ага. Это же просто вода. Она чистая.

— Ты до сих пор не купил лошадь? Девять месяцев уже прошло.

Его последний конь, великолепный представитель англо-арабской породы, погиб в январе. Макгрею не хватало духа подыскать замену подарку своего покойного отца. Сегодня он просто пропустил мое замечание мимо ушей.

— Хорошо, что ты пришел. Доктор Рид оставил мне записку. Он сможет принять нас только сегодня утром.

Мне стало смешно.

— Этот сопляк теперь назначает нам время аудиенции?

— Ага, — сказал Макгрей, уже направляясь к двери. — Он весь в хлопотах из-за убийства в приюте для глухонемых. — Он ткнул пальцем мне в грудь. — Я знаю, что парнишка тебя раздражает, но не серди его сегодня. Нам, видимо, придется попросить его отложить все дела ради нашего.

Я лишь вздохнул и последовал за ним.

Морг занимал смежное помещение в подвале — трупы нужно было держать в холоде — и идти до него было совсем близко. Там мы и встретились с юным доктором Ридом, который в свои двадцать четыре года уже занимал должность старшего судебного медика Эдинбурга (не благодаря славным своим талантам, а оттого, что шотландская полиция могла позволить себе лишь зеленого выпускника).

Мы нашли его в маленькой приемной морга, он раскладывал бумаги по стопкам — отчеты для суда, насколько я понял. Должен признать, он был добросовестным малым и учился на лету, однако тяжкое бремя ответственности уже отпечаталось на его лице. Щеки у него все еще были пухлые, розоватые — мне они всегда напоминали детскую попку, — но глаза его, прежде вызывавшие ассоциации с суетливым кокер-спаниелем, а теперь припухшие и окаймленные темными кругами, смотрели сурово.

— Доброе утро, инспекторы, — произнес он усталым голосом. И вытянул удивительно тонкую папку из аккуратной стопки бумаг.

— Что нашел, приятель? — спросил Макгрей с наигранным весельем в голосе.

— Пока ничего.

— Что?! — вскричал я. — Да сколько ж можно…

Макгрей двинул мне локтем в бок, хотя его собственный тон звучал ненамного добрее.

— Что ты имеешь в виду?

Рид зевнул, что, впрочем, не помешало ему метнуть глазами молнию в мою сторону.

— Я осмотрел все шесть тел. И не нашел ничего, что указывало бы на причину смерти: ни очевидных следов отравления, ни смертельных ран, ни…

— Ты досконально их обследовал? — перебил я его.

— О нет, совсем нет, инспектор. Я взглянул на них издалека — все ради того, чтобы вы заявились сюда и сделали мне выговор за некомпетентность.

Я сжал кулаки, а Макгрей расхохотался.

— Ох, парнишка-то подрос, Фрей!

Мы с Ридом взглянули на него с единодушной ненавистью.

Доктор перевернул страницу и совершенно невозмутимо продолжил:

— У всех присутствует глубокий порез в районе локтевого сустава. Выглядит так, словно они делали себе кровопускание за несколько часов до смерти.

— Подношение, — пробормотал Макгрей, вспомнив показания Катерины. — Они истекли кровью до смерти?

— Нет, инспектор. Офицеры нашли графин с жидкостью на месте преступления. Судя по ее количеству, я бы сказал, что каждый из них потерял приблизительно столовую ложку крови. У полковника, впрочем, имеются две раны — вторая на левой ладони.

— Отрава могла попасть к ним в организм через нож — напрямую в кровоток, — предположил я.

— Это станет понятно, когда я проведу химические исследования, — сказал Рид.

— Хорошо. Будь добр, начни с пробы Рейнша…

— С пробы Рейнша и Марша, разумеется. Я уже собрал образцы крови и тканей. — Прежде чем я опять его перебил, Рид перелистнул страницу. — Я нашел еще кое-что, что может вас заинтересовать.

— И что же?

— На одном из тел присутствуют следы насилия, хотя не похоже, что они как-то связаны со смертями. Позвольте, покажу вам.

Мы проследовали за ним в морг. В стерильно чистом помещении нас, как и всегда, встретил ледяной воздух, пахший этанолом и формальдегидом, и белая плитка на полу, ставшая матовой от многолетнего оттирания уксусом.

Шесть тел были аккуратно разложены на столах и накрыты белыми простынями. На безупречно выглаженной материи не было ни пятнышка алого.

Рид подошел к дальнему столу, на котором лежали тела поменьше. Первым делом он открыл лицо, явно принадлежавшее состоятельной леди. Ее волнистые темные волосы все еще были заплетены в замысловатую французскую косу, а на лице, весьма привлекательном, красовались пухлые щеки и по-девичьи маленький рот.

— Миссис Марта Гренвиль, — зачитал Рид из отчета. — Тридцати шести лет. Практически здорова, за исключением… — Рид приподнял простыню и обнажил остальные части ее тела.

Как обычно, я слегка покраснел. Нет ничего более интимного и уязвимого, чем обнаженное тело, а вид тех, кто лишен жизни и не способен себя защитить, заставляет меня чувствовать себя соглядатаем. Но я все же должен был как следует его осмотреть.

Игнорировать Y-образный шов, оставшийся после вскрытия и шедший через всю ее грудь и живот, было трудно, хотя Рид проделал очень аккуратную работу. От этого зрелища вдоль хребта у меня пробежал холодок, а в голове сам собой возник образ мертвого дяди. И разлагающегося трупа, который не давали похоронить. Я, видимо, покачнулся, но, к счастью, Рид и Девятипалый разглядывали тело и ничего не заметили.

Выбора не было: я оправил воротник, сделал глубокий тихий вдох и посмотрел на труп несчастной.

Миссис Гренвиль, даже покойная, выглядела как фарфоровая кукла. Кожа у нее была плотная и гладкая, ладони — пухлые и без родинок. Наверняка она каждый вечер принимала ванну с молоком, а после нее втирала в себя всевозможные кремы и масла. Однако в глаза бросалось скопление отвратительных кровоподтеков на белой коже ее живота. Пятна всех оттенков черного, фиолетового и зеленого. От этого зрелища я поморщился.

— Им как минимум несколько дней, — сказал Рид. — Довольно серьезные, но жизни не угрожавшие.

Я наклонился, чтобы рассмотреть особенно темный участок. Отметина имела форму идеального круга, почти как восковая печать; контуры ее были четкими, словно их обвели чернилами.

— Это же…

— Перстень с печатью ее мужа. Он был у него на пальце, когда его сюда привезли.

Меня немедленно захлестнуло жалостью к этой бедняжке — так заботиться о своей красоте, по всей видимости, для услады мужа, который отвечал ей на это ударами в живот.

Я взглянул на ее руку — обручальное кольцо было на месте. Неудивительно: золото врезалось в ее плоть.

— На ней были другие украшения? — осведомился я.

— О да, и очень дорогие. — Рид заглянул в отчет. — Жемчужное ожерелье, кольца с бриллиантами и сапфирами и такие же серьги. С места происшествия ничего не пропало.

— А при других жертвах были ценные вещи?

— Да, кроме самого младшего мужчины и девушки. У остальных мужчин были карманные часы, запонки, кошельки с деньгами и прочее. Все это лежит у нас в хранилище, если захотите проверить. Если что-то и украли, то не самые очевидные вещи.

— Мы все равно пока не можем исключить ограбление, — сказал Макгрей. Я был рад, что он следовал моему совету и искал разумные объяснения.

— Ты прав, — сказал я, сделав пометку в записной книжке. — Надо узнать, был ли у полковника перечень ценных вещей, хранившихся в доме, и…

— Боюсь, что должен вас покинуть, — сказал Рид, сунув отчет мне в руки. — Я уже опаздываю. Меня вызвали дать показания в суде.

— Нам нужно, чтобы ты как можно скорее провел те исследования, — сказал я, пока он торопливо шагал к выходу.

— Постараюсь, — бросил Рид через плечо, после чего захлопнул за собой дверь.

У меня внутри все просто вспыхнуло.

— Пос… — постараюсь?

— Тише, тише, Фрей. Я с ним поговорю. Давай к делу. Кто там следующий?

Мы перешли к другому столу, и я перевернул страницу.

— Гектор Шоу. Восемьдесят один год.

— Ни черта себе! Зачем вообще столько жить?

— Зачем вообще его убивать? — уточнил я. — Видимо, это он был вдовцом призрака?

— Ага, по словам Катерины.

Я снял простыню с тела — под ней обнаружился старый мужчина с огромным носом, кудлатой седой бородой и спутанными волосами. По следам на носу было ясно, что он много лет носил тяжелые очки.

Я пощупал одну из икр старика.

— Что ж, он выглядит довольно крепким. Я бы даже сказал, вполне способным позаботиться о себе без посторонней помощи.

Я внимательно его осмотрел, но Рид оказался прав. Кроме пореза на руке, ран на нем не было. Единственным признаком нездоровья была пара-тройка красных пятен на его предплечьях (вероятно, экзема), но на других телах мы таких не нашли.

Следующим на очереди был муж его внучки, полковник Гренвиль. Пятидесяти одного года.

Он был рослым мужчиной с характерным для военного мускулистым телом. Лицо его гладко выбрито, и вопреки суровому виду он выглядел в высшей степени привлекательным мужчиной. Однако склонным к вспышкам гнева, на что указывала глубокая морщина между его бровями. Я вспомнил показания Холта, в которых тот утверждал, что даже после смерти полковник казался ужасно злым. С другой стороны, его морщины и седые пряди в волосах, казалось, были начерчены умелой рукой и даже добавляли характера его облику. Ладони у него были крупные и жилистые, и на одном из пальцев тоже присутствовало обручальное кольцо, которое доктор Рид так и не сумел снять. На мизинце был заметен след от перстня. Я внимательно изучил рану у него на ладони. Все совпадало с показаниями Катерины. И тут в глаза мне бросились ссадины у него на костяшках.

— От избивания женушки? — предположил Макгрей.

— Я… я так не думаю. Он разбил себе руки в кровь. Ее травмы, и так довольно серьезные, в таком случае выглядели бы еще хуже. И костяшки у него едва поджили. Я бы сказал, что он бил ими нечто твердое — стену, например. Вероятнее всего, за несколько часов до смерти.

— Может, камердинер что-то видел, — сказал Макгрей, и я сделал себе пометку. — Возможно, это ерунда, но…

Мы двинулись дальше.

— Бертран Шоу, — зачитал я. — Тридцать пять лет. Кузен Марты… то есть миссис Гренвиль.

У него были такие же волнистые темные волосы, как и у нее, и, за исключением хрупких черт лица и чрезвычайной худобы, выглядел он абсолютно здоровым. Выделялись только кончики его пальцев: все в заусенцах и покрасневшие, оттого что он постоянно грыз ногти.

— Нервный тип, — сказал я.

Следующей жертвой был упитанный мужчина с весьма крупным носом. Его практически белые волосы резко контрастировали с угольно-черной бородой, кустистой и неухоженной. Как и у полковника Гренвиля, вид у этого мужчины был беспросветно хмурый.

— Питер Уилберг. Пятидесяти одного года. Сын бабушки Элис.

— Сын ее, говоришь? А почему тогда у него фамилия Уилберг, а не Шоу?

— Хорошо подмечено, — сказал я, оглянувшись на тело старого Гектора Шоу. — Бабушка Элис, видимо, дважды была замужем. Я нарисую их семейное древо, когда мы тут закончим. — Затем я заглянул в отчет Рида. — Тут говорится, что он был заядлым курильщиком и любил выпить. — Я оттянул губу мужчины и увидел пожелтевшие зубы. — И много ходил пешком. — Ступни у него были в мозолях, а икры мясистые, как у бывалого пехотинца.

— Стало быть, последняя, — сказал Макгрей, переходя к следующему телу, — это клиентка Катерины.

— Леонора Уилберг, да. Двадцати двух лет. Самая молодая из всех.

Ее нельзя было назвать хорошенькой. Округлый нос ее напоминал нос мистера Уилберга, ее дяди, и волосы у нее явно редели — видимо, от слишком тугих кос, которые заплетали ей с детства. Кроме того, было в ней что-то странное. Я не мог точно сказать, что именно, но это явно было связано с темными кругами у нее под глазами и тонкими морщинами, которые уже сбегали от носа к углам ее рта. От нее, пусть даже и мертвой, исходило некое злонравие.

— О чем думаешь, Фрей? — спросил вдруг Макгрей, чем слегка меня напугал.

Я откашлялся.

— Я надеялся, что мы найдем что-нибудь абсолютно очевидное. Какой-то общий симптом.

— Теперь-то и ты озадачен?

— Мягко сказано. У нас тут весьма разнородная группа людей. Не могу вообразить ничего настолько опасного, что могло бы убить восьмидесятилетнего мужчину, его юную внучку и крепкого военнослужащего, не оставив при этом никаких следов.

Я заметил, что Макгрей прикусил губу, борясь с желанием заспорить, что все это походит на проделки злобного духа.

— Сердечный приступ? — выдвинул предположение Макгрей. — Может, они перепугались до смерти, когда появилась длань Сатаны?

— Рид ничего здесь об этом не упоминает, — ответил я, перелистав отчет.

— Думаешь, он забыл проверить такую версию?

Я усмехнулся.

— Я-то думал, ты ему полностью доверяешь…

— Ох, да прекрати уже!

Я постучал папкой по подбородку. Рид вернется только через несколько часов.

— Черт возьми, не могу я столько ждать. Сам проверю.

Макгрей захихикал.

— Будешь в кишках копаться? Предвкушаю это зрелище.

Я снял сюртук и, закатывая рукава, бросил на него убийственный взгляд. Я мог бы поведать ему, что произвел множество вскрытий, пока учился в Оксфорде, но предпочел этого не делать. Макгрей неустанно напоминал мне, что я бросил университет. И вскоре я вспомнил тому причину.

Рид хранил инструменты в стоявшем неподалеку деревянном ящичке, из которого я достал две пары щипцов и ножницы. Я решил начать с осмотра полковника, поскольку он выглядел наименее вероятным кандидатом на смерть от испуга.

Очень осторожно я разрезал швы, после чего при помощи щипцов отогнул кусок кожи. От чавкающего звука меня едва не стошнило.

— Подержи, — велел я Макгрею и с помощью второй пары щипцов оттянул кожу на другой стороне груди покойного. Как я и ожидал, жира на теле полковника почти не было — лишь тонкая желтоватая прослойка.

— Что ты ожидаешь увидеть? — спросил Макгрей.

— Если они умерли от сердечного приступа, то сердечная мышца должна была почернеть. Обычно это сразу заметно.

Свободной рукой (и набрав в грудь побольше воздуха) я ощупал ребра и понял, что Рид действительно отпилил их вдоль грудины. Я оттянул кости в сторону и между легкими обнаружил одно из самых жилистых сердец, какие когда-либо видел.

— Выглядит вполне здоровым, — сказал я, прозвучало довольно напряженно. Я снова сделал глубокий вдох, уже не заботясь о том, что подумает Макгрей, и заставил себя вытащить сердце наружу. Рид также перерезал артерии, поэтому я беспрепятственно поднял его, чтобы рассмотреть поближе. — Абсолютно здоровым.

Орган был красным и плотным, словно готовым сейчас же ожить и снова забиться. Секунду я любовался его устройством: силой мышц, идеальным расположением артерий, тонкими ветвящимися венами. Я держал в руке элегантный, производительный двигатель, способный проработать всю жизнь. Внезапно я вспомнил, почему когда-то считал медицину своим призванием. Впрочем, ежедневное занятие оной решительно свело бы меня с ума.

Я положил сердце на место, накрыл его ребрами и снова зашил кожу — не так аккуратно, как Рид, отметил я про себя с досадой.

— Не хочешь проверить еще одно? — поинтересовался Макгрей, увидев, что я поспешил к кувшину с водой и миске.

— Нет, меня устраивает работа Рида. — И я не выносил ощущение влаги и слизи на руках.

Макгрей провел рукой по лицу, издав стон, который передал мне его разочарование.

Я потянулся за тряпкой, чтобы вытереть руки.

— Раз уж тела не дали нам никакой новой информации, то, может, хоть на месте их гибели что-нибудь найдется.

Массируя виски, Макгрей кивнул.

— Угу. Есть такой шанс.

Он шагнул к столу Рида и набросал тому записку с просьбой провести химические пробы как можно скорее. Затем мы отправились в Морнингсайд.

Я был расстроен, что осмотр тел не пролил свет на дело; впрочем, я еще не знал, что вскоре наше расследование превратится в еще более запутанную головоломку.

Стоило нам выйти наружу, как трое газетчиков, несмотря на так и не прекратившийся ливень, преградили нам путь, словно стая голодных стервятников.

— Это вы расследуете дело об убийствах в Морнингсайде?

— Что вам сказала цыганка?

— Думаете, это дело рук демона, инспектор Девяти…

Макгрей вытянул руку в сторону одного из них: кончик его пальца и нос репортера разделяло всего полдюйма. Ему даже рот раскрывать не пришлось. На миг установилась тишина, затем парень сглотнул и отступил — на безопасное расстояние, с которого продолжил выкрикивать дерзости.

Макгрей невозмутимо зашагал дальше, я подозвал ближайший кеб. Не успел я запрыгнуть внутрь, как один из писак дернул меня за руку, лепеча какой-то бред про смерти в ночь на пятницу, тринадцатого.

Макгрей схватил его за воротник и отпихнул в сторону, оттеснив им, как тараном, его коллег. Мы одновременно влезли в коляску.

— Пятница, тринадцатое! — с негодованием проворчал Макгрей, пока экипаж набирал скорость.

— А что? Ты тоже думаешь, что это бред?

— Конечно, это чертов бред! Катерина выбрала этот день из-за фазы Луны.

На это я ответил лишь вздохом, а возничий повез нас на юг.

Когда мы доехали до Морнингсайда, дождь припустил еще сильнее.

Дом Гренвилей стоял в конце Колинтон-роуд, сразу за ее пересечением с Напьер-роуд. То была самая окраина Эдинбурга — место, где разбогатевшие выскочки ныне воздвигали для себя особняки.

Дом окружали обширные владения, а границы их были размечены высокими платанами, все еще в густой листве, так что с дороги поместье совсем не просматривалось. Спрашивать у соседей, не видели ли они чего-нибудь, не было смысла.

Кеб заехал в ворота и повез нас мимо заросших лужаек. И тут издалека до нас донесся звук, тонкий и протяжный, раздававшийся с равномерными промежутками. Только когда кеб остановился возле дома, мы поняли, что это выл изможденный пес.

Бедное животное, промокшее до костей — огромный черный мастиф, — сидело возле главного входа и испускало душераздирающие стенания в адрес неба.

Я вышел из кеба, ступив прямо в коричневую лужу, и раскрыл зонт.

— Довольно… претенциозно, — заключил я, брезгливо оглядев внушительный фасад дома. На нем присутствовало сразу несколько несочетаемых элементов, которые смотрелись бы дико даже на Букингемском дворце: башенка, слишком толстые для своих портиков греческие колонны и два льва-переростка, охранявшие ступеньки парадного крыльца. Дешевый песчаник, из которого они были высечены, непогода размыла бы спустя каких-то пару лет.

Одной рукой Макгрей погладил пса по голове, а другой почесал ему за ухом. Животное перестало выть и теперь тихонько поскуливало.

— Что же случилось с твоим хозяином, а, дружочек? — ласково спросил Макгрей. Он осмотрел ошейник и нашел никелевый жетон. — Зовут тебя Маккензи. Хорошее имя. И ты принадлежал Питеру Уилбергу! Здесь есть его адрес, Фрей.

— Отлично. Сэкономим время на его поисках. Ключи у тебя?

Девятипалый еще раз погладил пса и, достав связку из нагрудного кармана, поднялся по каменным ступеням.

— Жди здесь, — махнул он одновременно и возничему, и псу, а затем отпер тяжелую дубовую дверь.

Петли заскрипели, и звук эхом разнесся в загробной тишине дома. Внутри было очень холодно, а неумело расположенные окна едва пропускали свет.

— Они точно здесь жили? — спросил я, потому что место производило впечатление давным-давно заброшенного.

— Ага, — сказал Макгрей. Его шаги отдавались в коридоре гулким эхом, пока мы углублялись в дом. — Полковник, его жена и старик.

Что-то там было в воздухе. Нечто враждебное. Возникло чувство, будто невидимая рука устремилась ко входу и теперь толкала меня в грудь, вынуждая уйти. Я выбросил эту мысль из головы.

— Стало быть, все слуги ушли, — сказал я. — Еще до сеанса?

— Ага. Катерина так попросила. И после того, как вывезли тела, никого сюда больше не пускали, так что все должно быть…

Запнувшись обо что-то, я чуть не упал — пришлось даже схватиться за стену.

— Дерьмо! Надо было фонарь взять, — проворчал я. И понял, что споткнулся о половую доску. На протяжении всего коридора несколько штук было выдернуто со своих мест.

— Что-то сомневаюсь, что они тут ремонт затеяли, — сказал Макгрей.

И действительно, когда мы заглянули в одну из боковых комнат — в маленькую гостиную, то обнаружили, что и там обшивка была частично снята и с пола, и со стен.

— Судя по всему, они действительно что-то искали, — пробормотал я. — Так… где же все произошло?

— Макнейр говорил, что их нашли на втором этаже.

Мы поднялись по широкой лестнице, переступая через куски оторванного ковра и чуть ли не на ощупь продвигаясь вперед.

Внезапно в лицо мне дунул сквозняк, словно хлопнув меня по щекам — как призрачная рука. Я на секунду остановился и ущипнул себя за нос. Закрыв на мгновение глаза, я увидел сотни огней, отражавшихся в неспокойных водах озера и преследовавших меня.

В саду снова завыл пес.

— Ты в порядке, Перси?

Я тряхнул головой и вцепился в перила — прикосновение к полированному дереву вернуло меня в реальность.

— Да, — уверил я Макгрея, но он взглянул на меня с сочувствием, от которого я испытал лишь раздражение.

— Фрей, после того как моя сестра…

— Пойдем, — перебил я и обогнал его. — Которая комната? — уточнил я, поднявшись на пролет.

— Большая гостиная. Похоже, это она. — Он указал на приоткрытую дверь, сквозь тонкую щель которой пробивался солнечный свет. Макгрей медленно ее открыл, и петли заскрипели так же, как и на парадной двери.

Я настроился было увидеть что-то чудовищное, но в кои-то веки ничего подобного не случилось. Мы с Девятипалым чуть ли не на цыпочках ступили внутрь комнаты и молча вбирали каждую деталь. Окно выходило на южную сторону (моя мачеха пришла бы в ужас), а шторы были распахнуты, так что света нам вполне хватало.

Эта комната единственная во всем доме не выглядела раскуроченной; все ковры, обои и стенные панели из дерева были на своих местах. Пара книжных шкафов и тележка с напитками тоже казались нетронутыми.

Вид у гостиной был вполне обжитой. И лишь ее центр напоминал о смерти.

Там стоял круглый стол, явно не из этой комнаты. Его окружало семь довольно уродливых чиппендейловских стульев, два из них были опрокинуты. Белая скатерть съехала: в одном месте она была смята чьей-то рукой. Я представил, как умирающий цепляется за нее, падая на пол.

Я подошел поближе и увидел семь серебряных подсвечников. Лишь два из них по-прежнему стояли, остальные беспорядочно валялись на столе. Расплавившийся воск растекся и образовал застывшие лужицы с черными крапинками фитилей. Скатерть под ними обгорела: свечи подожгли ее, но воск, очевидно, затопил пламя. Что, надо сказать, было большой удачей: в противном случае комната могла бы сгореть дотла.

Макгрей наклонился и осторожно положил ладонь на стол рядом с пятном, которого я не заметил, — темным кругом, вероятно, оставшимся от графина.

— Здесь стояло подношение с кровью, — сказал он. — Единственный предмет, который наши парни отсюда забрали.

Я осмотрелся. На тележке стояли два недопитых стакана со спиртным и фарфоровая чашка с остатками чая, рядом с которой лежал цилиндрический сгусток пепла, все еще сохранявший форму сигары.

— Похоже, что все произошло очень быстро, — пробормотал я. — Предположу, что в течение пары минут. Иначе беспорядок был бы куда серьезнее.

Макгрей кивнул с довольно удрученным видом. Как и тела погибших, комната не давала нам никаких явных подсказок. Было понятно, где сидели люди, что они пили и курили; достаточно ясно, какой стул занимала Катерина — потому что ее длинные ногти оставили глубокие отметины на скатерти; вполне очевидно, что кто-то уронил сигару на пол; логика подсказывала, что чай пила миссис Гренвиль — на чашке остались следы помады…

Но здесь не было ни оружия, ни подозрительных пузырьков — ничего, что говорило бы о борьбе или злодеянии. Единственное свидетельство переполоха нашлось позади стола. Там мы обнаружили дорогостоящий фотографический аппарат, который лежал на полу.

Тренога уцелела, но вот гофрированные меха были смяты, а линза выпала. Стеклянная пластинка — или пластинки — были разбиты вдребезги.

— Похоже, кто-то на него упал, — произнес я, присаживаясь рядом с Девятипалым.

— Видимо, эта девица, Леонора. Катерина сказала, что она сделала несколько снимков. Та вспышка света, которую она видела, должно быть, исходила отсюда.

Я тщательно осмотрел аппарат. Вокруг него лежали обломки — ровный круг из осколков стекла и погнутых деталей. Складывалось впечатление, что мисс Леонора просто упала замертво, и никто из гостей не сумел прийти к ней на помощь.

Затем мы увидели деревянный ящичек, который стоял возле ближайшей стены, обшитой дубом. Он был большим и увесистым, а в замке его все еще торчал медный ключ.

— Пластинки? — с восторгом спросил Макгрей.

Я подошел к ящичку и осторожно его приоткрыл, полагая, что внутри могут быть уже отснятые пластинки.

— Дерьмо, — выругался я, откинув крышку. — Все эти пластинки новые.

Они были аккуратно расставлены в специальном отделении, заполненном лишь наполовину. Я заметил, что на зеленом бархате, которым был выстелен ящичек, остались следы на месте пластинок, явно вынутых в спешке.

В отделении поменьше хранились реактивы, линзы и жестянки с порошком для вспышки.

Макгрей бросил на них огорченный взгляд и уставился на осколки на ковре. Он с мрачным видом поковырялся в стекле.

— Жаль… Всего один чертов фотоснимок мог бы рассказать нам массу… — Макгрей резко обернулся. Я слишком хорошо знал это выражение его лица. Он что-то услышал.

Он медленно встал, глядя на приоткрытую дверь. Я сосредоточил все внимание на узкой щели, но видел лишь темноту.

— Посмотри-ка в окно, — громко произнес Макгрей, отрицательно качая головой и указывая на дверь. — Что это там на лужайке?

И тут я услышал слабый звук — что-то шуршало по ковру в коридоре. Кто-то там был.

Макгрей потянулся за револьвером, и мы увидели, как за дверью мелькнул чей-то серый рукав. Девятипалый бросился вперед и пинком распахнул дверь.

— Ты кто, мать твою, такой?

От его вопля я вздрогнул и чуть не выронил ящичек с пластинками. Я поставил его на пол и ринулся к двери.

В темноте коридора стоял упитанный седой мужчина, лицо его выражало неподдельный ужас. Он волок за собой большой мешок, перевязанный бордовым шнуром от штор, который он все еще сжимал в руке.

— Ты кто, мать твою, такой? — повторил Макгрей. — Отвечай! Пока не обделался.

Когда тот заговорил, голос его прозвучал так утробно, как будто именно это только что и произошло.

— С-слуга, сэр.

— Чей?

— Полковника Гренвиля, упокой Господь его душу.

Макгрей показал на мешок.

— А это что у тебя такое?

Мужчина взглянул на мешок, отпустил шнур, затем снова перевел глаза на нас. Поразмышляв с мгновение, он глупо улыбнулся, как ребенок, которого поймали за поеданием чужого куска торта.

И побежал прочь.

Девятипалый зарычал.

— Ох, да что ж они вечно…

И рванул за слугой с револьвером в руке, а я — следом за ним.

Мы сбежали с лестницы, Макгрей кричал мужчине, чтобы тот остановился. Он выстрелил в потолок, и куски гипса засыпали коридор как раз в тот момент, когда мужчина распахнул входную дверь.

Я увидел, как он мчится через лужайки со скоростью ветра и поскальзывается в грязи, огибая наш экипаж. Мы с Макгреем прицелились из револьверов, от чего возничий скорчился и завизжал.

За миг до того, как я нажал на курок, впереди показалась темная фигура. Огромный мастиф несся с пугающей скоростью — он настиг слугу за несколько прыжков и бросился на него, повалив его прямо в хлюпающую грязь. Мужчина бился и извивался, но пес крепко придавил его к земле своими мощными лапами.

Мы поспешили к ним — я опасался, что пес порвет мужчину на клочки. Макгрей же довольно потрепал зверюгу по шее, словно тот был его питомцем.

— Молодец, Маккензи! Отпусти несчастного засранца.

Пес не двинулся с места, продолжая рычать, и Макгрею пришлось оттянуть его за ошейник.

Я с облегчением удостоверился, что слуга был цел и невредим, разве что вымок и весь извозился в грязи.

— Ну надо же! — торжествующе провозгласил Макгрей, поднимая мужчину за грудки, словно тот был еще одним псом. — И ведь сегодня еще даже не Рождество!

— Я все могу объяснить! — заныл тип, пряча лицо, будто все еще опасался нападения мастифа. — Я все могу…

— Ох, заткнись уже! У тебя будет на это время.

— Кто вы такой? — спросил я.

— Х-холт. Александр Холт, — заикаясь, произнес он.

— Лакей полковника?

— Камердинер, вообще…

— Фрей, отвези его в Городские палаты. Я сам закончу осмотр дома.

Я чуть было не предложил ему поменяться ролями (в конце концов, грубой силой из нас двоих отличался именно Макгрей), но один лишь взгляд на тот дом заставил меня передумать. Ни за что не признался бы в этом вслух, но мне совсем не хотелось бродить по тем мрачным комнатам одному.

Да что же со мной творилось?

Проклятые газетчики все еще шныряли вокруг Городских палат, когда я туда вернулся. После нескольких часов под дождем вид у них был жалкий, но глаза их осветились радостью, когда они увидели, что я веду помятого слугу.

— Мистер Холт! — хором закричали они. — Вы признаете вину? Вы же говорили, что виновата цыганка!

В этот момент констебль Макнейр подоспел ко мне на помощь и избавил меня от необходимости прокладывать себе дорогу локтями.

— Да будет тебе известно, что когда-то к полицейским относились с почтением! — проворчал я Макнейру, как только мы вошли в здание. Сухопарый рыжий офицер повел мистера Холта в камеру. — В кебе еще остался тяжелый мешок, — сказал я ему. — Пусть кто-нибудь занесет его ко мне в кабинет.

Я поспешил в подвал прямиком к столу Макгрея, где он держал виски. Я сделал большой глоток прямо из бутылки. Готов был поклясться, что все еще чувствовал тот мерзкий холодок, пробравший меня в доме Гренвилей, и только жгучее спиртное смогло прогнать это ощущение.

Кто-то вошел в кабинет именно в тот момент, когда я снова поднял бутылку.

— Не обращайте внимания, — сказал я, прочистив горло перед вторым глотком. — Это для лечебных целей.

Обернувшись, я увидел худощавого мужчину средних лет с каштановыми волосами и глубокими складками вокруг глаз. Он стоял, переплетя пальцы на груди, как священник, и наблюдал за мной, приподняв бровь.

— Инспектор Фрей, полагаю?

В ту же секунду в кабинет вошел молодой клерк, неся мешок с добычей Холта. Он положил его на стол Макгрея и, прежде чем покинуть комнату, кивнул этому мужчине.

— Суперинтендант.

Именно в тот миг, когда я осознал, что смотрю на нового главу шотландской полиции, капля виски сползла у меня по подбородку. Слегка покраснев, я стер ее платком и отставил бутылку в сторону.

— Суперинтендант Тревелян, — произнес я, также склонив голову, но не заботясь о том, чтобы звучать услужливо. — Рад знакомству.

Он бросил критический взгляд на виски, но комментариев на эту тему не последовало.

— Улики? — спросил он, кивнув в сторону мешка.

— Да. И мы взяли еще одного подозреваемого.

— Хорошо. Надеюсь, не еще одну гадалку. — было сказано без доли юмора. Этому мужчине, несмотря на его мирный вид, явно было не до шуток. — Я попросил клерка подготовить для вас эти документы, — продолжил он, указав на мой стол. Только тогда я заметил на нем стопку бумаг.

— Официальные документы всех жертв. Свидетельства о рождении, о заключении брака и тому подобное.

Я был ошарашен. Толковый суперинтендант — и, более того, шотландец — не вписывался ни в одну из моих привычных парадигм.

— Спасибо, сэр. Как вы узнали, что мы…

— Знать — моя работа. И я хочу, чтобы вы проявили деликатность во время расследования. На мой вкус, вокруг этого дела и так уже многовато шумихи. Мне пришлось отправить пару офицеров разогнать толпу на Кэттл-маркет. Люди хлынули в пивоварню той цыганки, будто это какая-то святыня. — Он вздохнул. — Завтра на предварительном слушании нас ждет балаган. Надеюсь, вы с этим справитесь.

Я кивнул.

— Мне уже не впервой, сэр. Возможно, вы видели мои отчеты, я возглавлял обвинение в деле серийной убийцы по прозвищу…

— Милашка Мэри Браун, — перебил он меня. — Да. Хотя некоторые офицеры поговаривают, что вы слишком уж любите рассказывать эту историю.

Даже если это была еще одна попытка пошутить, то на лице его она никак не отразилась. Он шагнул чуть ближе ко мне, и я почуял, что, несмотря на внешнее спокойствие, внутри его звенит напряжение.

— Что касается других дел, — сказал он, чуть понизив голос, — сообщил ли вам инспектор Макгрей, почему вы двое до сих пор здесь служите?

Я набрал воздуха, подготовившись к изнурительному расспросу.

— Сообщил.

Несмотря на выжидающий вид инспектора, больше я ничего не добавил. Он терпеливо подождал некоторое время, но в конце концов перешел к сути.

— Полагаю, вы не сможете пролить свет на подоплеку подобного запроса? Или на то, почему приказ исходит от… подобной персоны?

Он не решился даже вскользь упомянуть вмешательство премьер-министра. Я вспомнил схожий разговор с предыдущим суперинтендантом. С той поры не прошло и года, однако мне казалось, что минула целая жизнь. Мое отношение к службе изменилось, скажем так, кардинальным образом. Всего пару месяцев назад я попытался бы хоть как-то объясниться; сегодня же мне было все равно, и в любом случае решение оставалось за премьер-министром, а этот человек не обладал полномочиями меня уволить.

— Именно так, сэр, — таков был мой немногословный, но искренний ответ. Я не собирался давать ему доскональный отчет о мрачных подробностях ланкаширского дела.

Тревелян изучающе воззрился на меня. Интересно, каким тоном он бы разговаривал с Макгреем. К моему изумлению, он решил не пускаться в дальнейшие расспросы, только заговорил еще тише:

— Я закрою глаза на детали этого дела, но если однажды понадобится моя помощь…

Мы молча взглянули друг другу в глаза. Какая же чудная вышла беседа: так мало сказано, так много неизвестных, но столько очевидных намеков.

— Вы знаете, где меня найти, — заключил он.

С этими словами он обратился ко мне не как к подчиненному. Уходя, Тревелян кивнул мне, как своей ровне.

Я решил, что он мне нравится.

Комната для допросов и так представляла собой угнетающее зрелище — голые кирпичные стены, убогая обшарпанная мебель и узкое окно, которое почти не пропускало свет. Но сегодня в грязное стекло бился дождь, и комнатушка выглядела еще мрачнее.

Когда мы вошли, Холт грыз ногти и обливался потом. Позади него сидел клерк, готовый записывать показания мужчины.

Макгрей сел лицом к Холту. В комнате был еще один стул, но я предпочел вести записи, стоя за Девятипалым. Я старался не допускать прикосновения своей одежды к здешним грязным стульям.

— Мистер Холт! — произнес Макгрей. Даже не видя его лица, я знал, что Девятипалый улыбается. — Стоит ли мне сообщать вам, сколь глубоко в дерьме вы оказались?

— Я могу все объяснить, — в очередной раз сказал Холт.

— Ой, неплохо бы. Судя по тому, в каком виде была спальня полковника, и по вещам, которые наш денди обнаружил у вас в мешке, я бы сказал, что вы положили глаз на имущество господина. Часы, одежда, добротное итальянское ружье. Зачем вы все это взяли?

Холт вдавил ладони в стол в попытке усмирить их дрожь.

— Все эти вещи мне были обещаны. Полковник знал, что они мне нравятся. Он много раз говорил, что они достанутся мне, если с ним что-то случится.

Девятипалый прыснул.

— Ага, конечно, так он и сказал.

— Клянусь! Он…

— Вы доказать это сможете? — вмешался я. — Кто-нибудь из приличных людей хоть раз слышал, как он об этом говорил? Он где-нибудь оставил об этом запись?

— Да! Ну… по-моему, оставил. Он сказал, что впишет это в свое завещание.

Проверить это было нетрудно, но я не стал об этом говорить. Просто уставился на него с откровенным недоверием. Я давно убедился, что такой взгляд иногда срабатывает лучше, чем грозные расспросы.

— В этом доме полно вещей, куда более ценных, чем эти! — не выдержав, крикнул Холт. — Я взял лишь то, что мне полагалось. Клянусь.

Я кивнул, все еще изображая сомнение.

— Предположим, вы говорите правду. Тогда зачем вы унесли эти вещи именно сейчас? Почему не дождались, пока огласят завещание? Тогда вы спокойно…

— Знаю я, как это все бывает, — перебил он меня. — Я по уши в долгах! Мне семью надо кормить! У меня маленькая дочка и больше нет работы — если я не заплачу за жилье, малую придется отдать в приют.

Он спрятал лицо в ладонях, видимо, чтобы скрыть слезы, и я ощутил прилив сочувствия. Но даже если это правда — опять-таки, удостовериться в этом не составляло особого труда, — его поведение все равно выглядело весьма подозрительным.

— У вас были свои ключи от дома, — сказал я. — Почему вы не сдали их полиции?

Холт почесал седую бороду.

— Запасной комплект я держал дома. У меня не было его с собой, когда туда пришли полисмены. И я ничего не сказал, потому что хотел забрать то, что мне причиталось. — Он с мольбой взглянул на Макгрея. — Но я пошел прямиком в комнату господина! Я ни в жизни не осмелился бы украсть что-то у него из дома, особенно из комнаты, где он погиб!

— Точно? Вы точно ничего не взяли из гостиной, в которой проходил сеанс?

— Точно-точно!

Макгрей пронзил его взглядом, и Холт тихонько заскулил.

— Совсем ничего? — повторил Макгрей.

Скулеж стал чуть громче, и я представил, что голова Холта — это воздушный шар, который вот-вот лопнет. В конце концов, почти так и вышло.

— Я… да — но… я не брал!

Мы с Девятипалым одновременно произнесли:

— Что ты, черт тебя дери, несешь?

— Может, объяснитесь?

Холт опустил взгляд.

— Ну, я…

Макгрей треснул ладонью по столу.

— Эу! В глаза мне смотри.

Холт взглянул на него, не поднимая головы.

— Я не заходил в гостиную, клянусь. Мне было страшно! Особенно после…

— После чего?

Мужчина облизнул губы.

— Я направлялся в спальню господина. Прошел мимо двери в гостиную. Она была приоткрыта. Я… увидел на полу подвеску мисс Леоноры — ту, с золотым самородочком…

Мы с Макгреем переглянулись, вспомнив этот предмет.

— То есть она просто там лежала, — сказал Макгрей полным подозрения голосом.

— Ага. Полисмены, видать, обронили его, когда забирали… юную мисс.

— Зачем вы ее взяли? — спросил я. — Вы же говорили, что не решились бы на кражу.

Холт густо покраснел, и на миг мне показалось, что он сейчас прослезится.

— Это… — начал он, но затем прикрыл рот кулаком, будто пытался подавить рвотный позыв. — Это было так просто.

Бровь Макгрея поползла вверх.

— Откуда ты знал, что это была вещь мисс Леоноры?

Румянец на лице Холта стал ярче.

— Она всегда ее носит. В смысле… всегда носила. — Его голос понизился до шепота. — Я подумал… что она ей больше не понадобится.

Макгрей явно хотел расспросить его подробнее, но тут вмешался я.

— Думаю, мы достаточно узнали о сегодняшних событиях. Меня больше интересует прошлая пятница. А также несколько дней до того.

Холт откашлялся.

— Постараюсь помочь…

— Зачем они обратились к цыганке? — оборвал я его.

— По семейному делу.

— И какому же?

Холт покачал головой.

— Я не знаю. Мне так никто и не сказал.

Макгрей усмехнулся.

— Ой, умоляю! Ты точно что-то слышал.

— Я не имею привычки подслушивать, о чем…

— Вы точно что-то слышали!

Резкость моего окрика поразила меня самого. Холт вздрогнул от моего возгласа, затем сглотнул.

— Они… они что-то искали.

— И что же?

Холт перевел взгляд с Макгрея на меня.

— А что вам цыганка сказала?

Макгрей подался вперед.

— Вопрос тебе задали.

— Я… Я-я не знаю. Я…

— Похоже, твой господин искал что-то в том доме. Что именно?

— Я вам сказал уже, я не знаю!

Макгрей сжал кулаки, готовясь сделать из него отбивную. Мне пришлось погладить его по плечу, как успокаивают рассвирепевшего пса.

— Вы служили у полковника камердинером, — сказал я. — Сколько лет?

— Пять… шесть лет.

— Чистили его вещи, помогали ему одеваться, приносили ему еду…

— Да.

— Значит, вы точно видели, как они что-то ищут. Мы заметили доски, вырванные из стен и полов. За одну ночь столько не успеть. Я думаю, что вы им в этом даже помогали.

— Нет! Мои господа занимались поисками. Я — нет.

— И все же вы не имеете представления, что именно они искали.

— Я сказал уже вам, это было семейное дело! Они не делились секретами с такими, как я. Меня это устраивало.

Я поднял уголки рта.

— Как показывает мой опыт, мистер Холт, слуги все равно обо всем узнают. Даже не желая того.

Он хмыкнул.

— Значит, вам служили только пронырливые сплетники.

— Ясно, — вздохнул я, — давайте поговорим о миссис Гренвиль.

— Что насчет нее?

— Мы обнаружили на ней ужасные кровоподтеки. Вы когда-нибудь слышали, чтобы полковник… был с ней груб?

Холт передернул плечами.

— Да. Было дело, но в семейной жизни всегда так: то ладно, то прохладно. Большей частью она казалась счастливой. — Он отвел глаза. — Хотя скажу вот что: ее матери не нравилось, что они с мужем ссорятся.

— Как мать относилась к полковнику? — задал вопрос Макгрей. — Он ей нравился?

— О, совсем нет. Она всегда нервничала, когда господин был поблизости.

Я вспомнил, как ее звали: Гертруда. Все еще здравствует. Я сделал себе пометку побеседовать с ней.

— Вернемся к событиям того дня, — сказал я. — Мы также нашли ссадины на руках вашего господина. Он с кем-то подрался?

— Вроде нет, сэр, но меня почти весь день с ним не было.

— Почему?

— Я доставлял гостей — почти всех, включая цыганку.

— Понятно. Вы помните, в какое время и в какой очередности их привозили?

— Ага. Мисс Леонора была первой. Я забрал ее из дома мистера Уилберга, ее дяди. Это было где-то в полдень.

— Так рано? — удивился я.

— Ага. Ей нужно было купить что-то для фотоаппарата, поэтому я сначала отвез ее на Принсес-стрит. После этого я привез ее в Морнингсайд, и она сразу начала готовить гостиную к сеансу. Я помогал ей, но полковник велел мне ехать к миссис Элизе.

— К миссис Элизе? — спросил Макгрей.

— Родные так ее зовут, хотя после смерти бабушки ее следовало бы звать миссис Шоу. Она мать мистера Бертрана, кузена миссис Гренвиль. Он-то все жил вместе с младшим братом и матерью. Господи, бедная миссис Элиза, наверное, убита горем!

Я заглянул в свои предыдущие записи.

— Полагаю, что за старым мистером Шоу ехать не пришлось, поскольку он жил в одном доме с полковником и его женой.

— Ага.

— Значит, последним, кого вы доставили, стал второй мужчина, Питер Уилберг.

— Ага.

— Почему вы не забрали его вместе с племянницей, Леонорой? Она ведь жила с ним с тех пор, как умер ее отец.

Я заметил, что у мистера Холта задрожала губа.

— Мистера Уилберга не было дома. Мисс Леонора сказала мне, что у него дела и что за ним придется вернуться позже. Что я и сделал — я высадил его в Морнингсайде в начале девятого.

Макгрей присвистнул.

— Многовато поездочек для одного дня! Мистер Уилберг жил возле Ботанического сада — я видел адрес на жетоне собаки. Это ж на другом конце Эдинбурга.

Холт развел руками.

— Такая у меня была работа, инспекторы.

— И после этого вы поехали на Кэттл-маркет, — продолжил я.

— Да. Я должен был забрать цыганку в половине девятого. Я приехал чуть раньше, но ее лакей — или как она там называет того жирного парня, который торгует у нее пивом, — сказал мне, что она все еще с клиентом. Я прождал почти два часа. Аж задница устала сидеть. В начале двенадцатого она наконец вышла. Я запомнил время. Знал, что господин крепко рассердится.

— Мадам Катерина как-то объяснилась?

— Нет, сэр. Она просто села в коляску и строго наказала мне поторапливаться. Я даже лица ее не видел. На ней была такая черная вуаль. И от нее разило. Думаю, она была пьяная.

При этих словах Макгрей сжал кулаки. Как и клерк, я записал эту деталь и подчеркнул ее, прежде чем перейти к следующему вопросу.

— Кто-нибудь из гостей показался вам странным?

— Нет… ну, мисс Леонора была очень взбудоражена, как всегда с ней бывало, когда она занималась всеми этими оккультными делами. Мистер Уилберг был слегка на взводе, но он вообще всегда такой… Все были очень напряжены, когда я уходил.

Я попросил его в подробностях описать комнату, и его рассказ сошелся с картиной, которую мы там застали.

— Значит, после этого вы их покинули, — сказал я.

— Да. У меня был приказ: уехать и вернуться с первыми лучами, до того как придет остальная прислуга.

— Что вы делали той ночью?

Его ответ прозвучал вполне уверенно.

— Зашел в наш местный паб на пару стаканчиков, а потом прямиком домой, к жене.

— Кто-нибудь может это подтвердить? Помимо жены и пропойц из вашего паба?

— Да! Хозяин паба меня вспомнит. И мой домовладелец, конечно. Я поругался с ним, когда вернулся домой.

— В такой час? — спросил я. — Это же была глубокая ночь.

Холт снова покраснел.

— Кхм… Скорее, раннее утро, сэр. Шестой час, кажется. Он надеялся стрясти с меня ренту. Я… я скрываюсь от него уже несколько месяцев. Он грозился нас выселить. Я сказал ему, что у меня нет денег.

— Потому что ты спустил все на пенное и крепкое, — добавил Макгрей, от чего Холт совсем сник.

— Я… я и пабу задолжал, — едва выдавил он из себя, крепко сцепив руки на коленях.

Я спросил его адрес, название заведения и адрес его домовладельца.

— И после этого вы пошли к себе?

— Да. Чуток отдохнул — сколько жена дала, она та еще надоеда, — а потом умылся и поехал обратно в дом.

— Ясно. Он был заперт?

— Да, сэр.

— Но ключи были только у вас и у ваших господ.

На этих словах Холт сглотнул и сумел лишь кивнуть. Я сделал пометку и продолжил допрос.

— Не создалось ли у вас впечатления, что кто-то проник в дом, а потом сбежал?

— Нет, совсем нет, сэр.

— Вы уверены?

— Д-да! Я по сторонам не смотрел, сэр — понимаете, у меня было сильное похмелье, — и я помню, что видел только следы собственной коляски. Было очень слякотно, и я обратил внимание, как глубоко в грязь ушли колеса.

Я нахмурился. Доказать это было невозможно. С другой стороны, зачем Холту признавать, что посторонних вторжений в дом не было? Это только усилило бы подозрения по отношению к нему.

— А теперь, — сказал Макгрей, подавшись вперед, — расскажи-ка нам, в каком виде ты нашел тела. Кто где был? И давай во всех подробностях.

Холт с усилием сглотнул. Цвет его лица сменился с пунцового на зеленоватый, и он засучил руками. Казалось, что он пытается стереть с них собственную кожу.

— Бедная мисс Леонора… — начал он, борясь со слезами, — лежала на фотографическом аппарате. Все было разбито вдребезги. И на лице у нее был ужас, как будто… будто она узрела саму преисподнюю.

Стараясь не расплакаться, мужчина надавил себе на веки, да так сильно, что я запереживал, не лопнут ли у него глаза. Затем он откашлялся и снова на нас взглянул — со слегка пристыженным видом.

— Молодой мистер Бертран лежал рядом с ней с тем же выражением на лице. Стул его был опрокинут. Я думаю, он упал назад. По другую сторону стола лежали миссис Гренвиль с дедушкой, оба на полу. Бедная леди так вцепилась в рукав старика. Не знаю почему, но у нее был такой вид… как у ребенка, который тянется к родителю… Полковник и мистер Уилберг были по обе стороны от цыганки. Они… тоже лежали на полу, но… — Холт уставился в никуда и целую минуту молчал.

— Но что? — подсказал Макгрей.

Холт вздрогнул, будто внезапно очнулся ото сна.

— У всех был испуганный вид — но только не у этих двоих. Они выглядели сердитыми.

— Сердитыми, говоришь?

— Да. Они хмурились. И челюсти у них были крепко сжаты.

Это я тоже записал.

— А что насчет цыганки?

— О, она все еще сидела на своем месте. Только она была на своем месте.

— Но она же была без чувств, так ведь? — встрял Макгрей.

— Да… голова у нее была запрокинута. Я… — Холт содрогнулся. — Я подумал, что она мертва. Из всех них она выглядела самой что ни на есть мертвой. Рот у нее был открыт, эта вуаль черная. Я не помню, дышала ли она… Она выглядела… как труп.

— И признаков борьбы вы не заметили. Вообще ничего, что указывало бы на то, что там произошла стычка или побывал чужак?

— Ничего такого, сэр. И сегодня не заметил. Все в доме было на тех же местах, как и в тот самый день.

— То есть… по-вашему, они просто упали замертво? Ни с того ни с сего? Убитые злым духом?

Он, с глазами на мокром месте, сумел лишь кивнуть и больше ничего не сказал. Я заговорил, как только записал все показания.

— И вы сразу же отправились в полицию?

— Да, сэр. Немедленно.

— Вы, наверное, пару минут приходили в себя, прежде чем ушли.

— Все… все как в тумане, сэр. Кажется, меня стошнило. Я… Я чуток оцепенел, но, как только очухался, сразу же оттуда выбежал и позвал на помощь.

— Вы что-нибудь трогали?

— Н-нет! Конечно, нет!

— Вы даже тела не попытались встряхнуть? Проверить, нет ли среди них живых?

— Нет! Я… — он хватал воздух, все сильнее волнуясь. — Я никого не трогал. Я не решился!

— Ничего страшного, — сказал я примирительным тоном. — Зрелище было жуткое. Я не вменил бы вам в вину, если бы вы кинулись к телам и…

— Не трогал я! — взревел он, грохнув кулаками по столу, и закрыл ладонями лицо. Некоторое время он жалко всхлипывал, и мы дали ему время успокоиться.

Макгрей заговорил первым.

— Боюсь, нам придется тебя задержать.

— Что? Вы сбрендили? Я же только что вам сказал, что у меня!..

— Это ты сбрендил, если думаешь, что мы тебя сейчас отпустим. Ты вломился в дом, пытался украсть вещи, сопротивлялся при аресте, унес вещь с возможного места преступления… — Он перевел дух для драматического эффекта. — Доказать, что ты не испортил картину произошедшего в той комнате, прежде чем позвал полисменов, невозможно… И, если уж честно, ты, по-моему, мерзкий лжец.

Я вздохнул.

— Макгрей…

— Вороватый, охочий до чужого, ушлый говнюк. Я думаю, что все это твоих рук дело.

Холт снова переменился в лице — на сей раз побелел как снег.

— Что?

— Я думаю, что это ты их всех убил.

— Что? Зачем мне убивать своего господина? Я вам уже говорил, я по уши в долгах! Можете проверить все, что я сказал! Спросите людей, которые видели меня той ночью. Спросите миссис Элизу или…

Макгрей наклонился к нему.

— Я знаю, что ты что-то от нас утаиваешь. По лицу твоему вижу.

Холт моментально смолк — вряд ли даже удар в живот от Девятипалого сработал бы лучше.

Я уже готов был ему поверить, но возникшее на его лице выражение вновь пробудило мои подозрения.

— Предварительное слушание завтра утром, — сказал я. — Там у вас будет масса возможностей объясниться.

Когда я наконец-то вышел из Городских палат, то с отвращением обнаружил, что на улице по-прежнему лил дождь. Одно утешало: час был поздний, и репортеры уже разошлись, так что я спокойно доехал домой.

Мы с Макгреем договорились встретиться следующим утром сразу в тюрьме Кэлтон-хилл и сопроводить Катерину в шерифский суд — в таком случае мы даже успеем ее проинструктировать. Я мог лишь догадываться, какие мысли занимали ее той ночью.

Лейтон встретил меня внушительной порцией бренди и сообщил, что Джоан, моя бывшая экономка, только что ушла. Она принесла для меня восхитительного запеченного цыпленка, но, поскольку служила она теперь у Макгрея, то дождаться моего возвращения не смогла. Я весь день как следует не ел и перед сном проглотил три четверти птичьей тушки, о чем позже весьма пожалел.

Стоило мне прилечь, как я почувствовал, будто кровать подо мной и вся комната куда-то плывут. Я словно лежал на дне лодки лицом вверх — тошнотворно знакомое ощущение. Оно часто посещало меня после нашей трагической поездки на Лох-Мари (той самой, что стоила моему дяде жизни) и было худшим вариантом укачивания на суше, какое я когда-либо испытывал.

В очередной раз я закрыл глаза, и меня захлестнуло волной нежеланных образов — факелов, безлюдных островов, мертвецов… Мне пришлось зажечь масляную лампу — я боялся, что снова увижу лицо покойного дяди.

А потом я осознал, что целый день чувствовал себя хорошо. За исключением того краткого эпизода в доме полковника, я даже не вспоминал о случившемся. Работа отвлекала меня и держала в блаженном забытьи, но стоило мне только очутиться наедине с собой в темной и тихой спальне, как меня опять накрыло.

Как глупо я, должно быть, выгляжу со стороны. Внезапно я представил, как все в шерифском суде смеются надо мной — над трусливым инспектором, разучившимся засыпать без зажженной лампы на прикроватном столике.

И снова я проснулся безбожно рано, и снова Лейтон зашел ко мне с утренним кофе и завтраком. Нехватка сна пробуждала во мне сильный голод, поэтому я попросил добавку тостов с маслом и побольше сахара в кофе.

Впрочем, я все равно зевал всю дорогу до Кэлтон-хилл. Макгрей уже был на месте и топтался в ожидании на тюремной эспланаде. Увидев меня, он присвистнул.

— Жутко выглядишь, Перси.

— Какая ирония — слышать это от тебя, — проворчал я, обведя жестом всю его персону, и мы зашагали в сторону здания. — Катерина готова?

— Ага. Я попросил парней привести ее в одну из комнат для допросов. Я думаю, что она…

— Инспектор Макгрей! — крикнул молодой офицер, подбежавший к нам со стороны ворот.

— Да?

— Там девица спрашивает о вас, сэр.

— Чего?

— Я велел ей убираться, но от нее не отвяжешься. Просила сказать вам, что ее звать Мэри из «Энсина».

Макгрей тотчас изменился в лице, и, как бы мне ни хотелось уже заняться делом, я был вынужден проследовать за ним к главным воротам.

Офицер впустил внутрь пухлую девушку с пышной копной вопиюще рыжих завитков — того же цвета были и сотни ее веснушек. Ей пришлось протиснуться мимо троих газетчиков, которые толклись у входа в попытке хоть что-нибудь разглядеть. Я опознал в ней хозяйку любимого паба Макгрея.

— Мэри! — воскликнул Макгрей с улыбкой, как только ворота закрылись. — Ты что тут делаешь?

При ней была большая корзина, которую девушка бросила на пол, с рыданиями кинувшись к Макгрею на шею. Он обнял ее и погладил по спине с возмутительной фамильярностью.

— Ну все, все! Что случилось, детка?

— Как она там? Ты ее видел?

— Ты про мадам Катерину? — спросил Макгрей.

Девушка сопела и всхлипывала и потому смогла ответить лишь кивком.

— Ага, мы с ней виделись.

— Вы с ней знакомы? — порядком удивившись, спросил я.

— Само собой, знакома! — Мэри вытерла слезы и оглушительно высморкалась. — Она так помогла мне, когда умер мой старик. Мне только шестнадцать тогда исполнилось. Я была та еще бестолочь. Но она пришла ко мне и сказала, что папа присматривает за мной с небес.

Я усмехнулся.

— И сколько она с вас за это со…

Тычком в ребро Девятипалый заставил меня умолкнуть.

— Ой, ничего она с меня не взяла, сэр. Она прослышала, что я в беде, и сама меня нашла. Я была на мели после похорон, а потом кто-то ограбил «Энсин»… Я там была в тот момент, да только и смогла, что схорониться за бочками! Мадам Катерина одолжила мне деньжат и еще несколько месяцев продавала мне эль в кредит. Если б не она, я потеряла бы «Энсин». — Она торопливо подобрала свою корзину и сунула ее мне в руки. — Вот, сэр. Пожалуйста, передайте это ей, умоляю вас. Я принесла ей пирожков, и сыра, и помадку. А еще одеяло, кусок мыла, потому что… ну, вы знаете. О, и кой-какие вещи приличные, чтобы она к суду приоделась, и косметику для лица, какую она любит.

— Ох… мадам, я не думаю, что нам позволят…

— Прошу вас! Эти парни говорят, что мне к ней нельзя. Я бы вас не беспокоила, если бы… если…

— Конечно, мы передадим, милая! — вмешался Макгрей, видя, что Мэри не может подобрать слов. — Мы скажем ей, что ты приходила.

— Спасибо! Спасибо, Адольфус! Пожалуйста, скажи ей, что я молюсь за нее.

Макгрей потрепал девушку по круглой щечке, словно она была дитятей, и попрощался с ней.

Пока мы шли к зданию, я пытался пристроить корзинку к нему в руки, но он так ее и не взял. Сквозь зарешеченные окна кто-то из заключенных выкрикивал игривые непристойности в мой адрес.

— Ты, похоже, весьма… близко знаком с этой молодой женщиной, — сказал я, и Макгрей осклабился, в глазах его сверкнул огонек. — Вы с ней?…

— Бывает. Чешемся друг о друга, когда зудит, если понимаешь, о чем я…

— Понимаю, понимаю, — пробурчал я.

— Но девчонку устраивает ее нынешняя жизнь — у нее свое местечко, никому подчиняться не нужно…

Я кивнул. Рамки приличий для женщин вроде Мэри были куда шире тех, что ограничивали жизнь любой леди из высшего общества.

Тюремщики снова привели нас в комнату для допросов, но нам пришлось подождать несколько минут, пока Катерина переодевалась в одежду, которую принесла для нее Мэри. Когда она наконец явилась, я приятно удивился.

На ней было простое серое платье, наглухо застегнутое до самой шеи (что наверняка огорчило бы ее почитателей). Она отказалась от двухдюймовых накладных ресниц и ограничилась лишь тушью, да и то в весьма разумных количествах, а также уложила волосы в простую косу, поверх которой надела небольшую скромную шляпку. Шаль на плечах придавала ей почти добропорядочный вид.

— Сойдет для ваших ублюдков присяжных?

Я сморгнул.

— И тут иллюзия разбилась вдребезги.

— Сойдет, дорогуша, — сказал Макгрей, отсмеявшись.

— Передай Мэри, что я ей очень благодарна. Она чудо что за девочка.

— Она о вас не забывает, — сказал Макгрей с мрачным видом. — Многие не забывают.

Воцарилась глубокая тишина — излишне драматичная, на мой взгляд.

— А теперь, может, поговорим про суд? — произнес я, откашлявшись. — Времени мало.

— Ага, — сказал Макгрей. — Катерина, я хочу, чтобы вы прислушались к нашему денди. Знаю, просьба не из легких, но в присяжных он разбирается побольше нашего.

Я сразу перешел к сути.

— Сегодня на слушании вас судить не будут. Присяжные просто решат, достаточно ли улик, чтобы расценивать эти смерти как убийства, что…

— Ну конечно, они решат, что это убийства! — не выдержала она. — Я же слышу, что охочая до моей кровушки шваль кричит там на улице.

Я вздохнул, поскольку знал, что народное негодование вероятнее всего действительно повлияет на шерифа и присяжных, но в тот момент предпочел об этом умолчать.

— Мы заявим, что улик на данный момент недостаточно, — сказал я. — Что есть правда — пока еще. Конечно, было бы лучше, если мы уже получили результаты вскрытия… — Я укоризненно взглянул на Макгрея.

— Рид сказал, что найдет нас в суде. Он обещал, что к тому времени доделает отчет.

— Чертовски на это надеюсь, — в унисон сказали мы с Катериной, и оба вздрогнули.

— Если присяжные сочтут, что улики указывают на убийство, то в соответствии с тяжестью преступления шериф направит дело в Высокий суд. После этого суд решит, считать ли вас обвиняемой.

— Как думаешь, чем все закончится? — спросила она. — И не подслащивай пилюлю, сынок. Правдой меня не убьешь.

Я взглянул на Макгрея, и он коротко кивнул.

— Я сделаю все, что смогу, — уверил я ее, — но поскольку мы пока не нашли убедительных доказательств в пользу вашей невиновности, то, думаю, полноценного процесса не избежать. Однако есть шанс, что мы сможем… в какой-то мере сберечь ваше имя. Камердинер полковника, мистер Холт, сейчас в очень сомнительном положении. Думаю, что шериф скорее сочтет виновным его. Вы, мадам, вероятно, останетесь подозреваемой, но я надеюсь, что вам хотя бы позволят дожидаться суда у себя дома. — Катерина испустила выразительный вздох, который оборвался, когда я поднял палец. — Это случится только в том — исключительно в том случае, если мы правильно себя поведем.

Она вопросительно изогнула бровь. Без серьги, обычно в ней висевшей, это выглядело странно.

— Что ты имеешь в виду?

— Постарайтесь как можно меньше упоминать призраков и духов. А лучше вообще их не упоминайте, пока вас не спросят об этом напрямую. И даже в таком случае отвечайте как можно более кратко.

— Меня позвали, чтобы поговорить со старухой Элис! — закричала она. — Что я и сделала. И она хотела, чтобы все они сдохли. Это же правда! Предлагаете мне врать под присягой?

— Господи! Неужели вы действительно верите, что?… — Я потер лоб и решил, что с меня довольно потакания чужим капризам. — Что ж, ладно. Говорите, что хотите. Посмотрим, как присяжные и шериф воспримут вашу версию о том, что шестерых людей убил чертов призрак из Криплгейта![8]

Я встал и уже собирался уйти, но Макгрей усадил меня обратно.

— Ой, ну не дуйся ты, Перси. И, Катерина, мне больно это говорить, но вам и правда стоит прислушаться к нашему ранимому денди.

Мы с Катериной сидели молча, насупившись как дети, которым сделали выговор.

Я набрал воздух. Время утекало.

— Как, по-вашему, есть ли что-нибудь еще, — сказал я, — что нам следует узнать, прежде чем мы отправимся в суд? Что угодно? То, что вы нам до сих пор не сообщили?

Катерина поерзала.

— Нет.

— И ничто из того, что вы говорили или делали, не сможет вызвать подозрений? — настаивал я. — Нам лучше быть наготове.

Она вперилась в меня немигающим взглядом, довольно неуклюже барабаня пальцами по столу, словно управлять их движениями без несуразно длинных ногтей ей было затруднительно.

— Нет, — в конце концов ответила она, но что-то в ее лукавых зеленых глазах выдало ее вопреки уверенности в голосе. Думаю, даже Макгрей понял, что она была с нами не полностью честна.

У шерифского суда был собственный зал заседаний; отдельное строение располагалось позади здания парламента за мостом Георга IV. Мы проехали мимо собора Святого Жиля с его почерневшим шпилем и, повернув за угол, увидели, что у ворот уже собралась небольшая толпа. Причем не только работяги и прачки, но и молодые особы куда более состоятельного вида, не нашедшие для себя занятия получше. Двое мальчишек быстро набивали карманы, торгуя газетами от прошлой недели — теми выпусками, что рассказывали о деле в мельчайших подробностях.

Те же мальчишки первыми поняли, кого мы привезли. Они завопили, указывая пальцами в нашу сторону, и к тому времени, как наш экипаж остановился, вокруг уже собрались зеваки, которые так плотно сбились у моей двери, что я не смог ее открыть. Макгрей пинком распахнул дверь с другой стороны кеба, тем самым свалив наземь с полдюжины людей.

Он и еще несколько полицейских помогли нам выбраться наружу и окружили Катерину плотным щитом, пока мы торопливо пробирались внутрь здания. Она предусмотрительно накрыла голову темной шалью — и не зря, поскольку парочка подлых ротозеев швырнула в нее какие-то гнилые овощи. У меня уши краснеют, когда я вспоминаю, что Девятипалый прокричал в их сторону.

Я пробрался сквозь давку и последним зашел внутрь, но обнаружил, что в холле столь же людно. Полицейские провели нас боковым коридором, закрытым для посетителей, и из него мы попали в небольшую комнату ожидания.

— Здесь мы с вами расстаемся, — сказал Макгрей заметно приунывшей Катерине. Женщина тяжело дышала и прижимала дрожащую руку к груди, другой пытаясь поправить шляпку. — Но мы будем в первом ряду. Все пройдет хорошо.

— Спасибо, Адольфус, — пробормотала она, сжав его ладонь. — Я знаю, ты сделаешь все, что в твоих силах.

Она взглянула на меня со смесью тревоги и глубокой печали. Мне хотелось как-нибудь ее утешить, но я не смог подобрать слов, поэтому просто кивнул ей и, развернувшись, зашагал в сторону зала суда.

Ни разу с тех самых пор, как я вел в Лондоне дело Милашки Мэри Браун, не доводилось мне видеть такого столпотворения. Деревянных скамей и вовсе не было видно — люди набились в зал как селедки в бочку. Скамья, отведенная для газетчиков, тоже была переполнена: репортеры лихорадочно набрасывали заметки и галдели с горячностью студентов. Все это походило на общественный бал: в дальних рядах я заметил даже тучного парня, который, не особенно скрываясь, торговал пирогами.

— Это что, слуга Катерины? — шепнул я Макгрею. Он только усмехнулся в ответ, и я покачал головой. — Что ж, если кого-то и ждет сегодня выгода…

— А вон Девятипалый Макгрей! — крикнул кто-то с галерки, за чем последовал взрыв хохота и улюлюканья.

— Нужный палец у меня на месте! — взревел тот, но гвалт от этого только усилился.

— Инспекторы! — услышал я голос с переднего ряда. Это был констебль Макнейр, который занял для нас два места.

— Где доктор Рид? — спросил я у него, как только мы сели. Из-за шума нам приходилось перекрикиваться.

— Все еще в морге, сэр. Сказал, что до конца слушания постарается принести вам хоть какой-то результат.

— Чего? Какого черта он там столько копается? — в кои-то веки Девятипалый разделял мое негодование.

— Имейте в виду, тут кое-кто присутствует, — предупредил Макнейр, оглядываясь назад. — Видите леди вон там? В большой черной шляпе со страусовыми перьями?

— Такую трудно не заметить, — сказал я. В бархатном платье, столь же вычурном, как и шляпа, она выделялась в толпе как откормленная ворона. Даже издалека ее исполненное брезгливости лицо показалось мне знакомым.

— Это мать миссис Гренвиль, — сообщил Макнейр. — Гертруда, или как там ее…

Все сразу стало на свои места: темные локоны, округлые щеки. Она выглядела более крупной, более злобной и постаревшей версией своей ныне покойной дочери, которую я осматривал в морге.

— Что она тут делает? — спросил Макгрей. Было похоже, что женщина действительно чувствовала себя неуютно, уверенная, что ей тут не место. Несмотря на то что многие благородные леди завели привычку посещать судебные заседания, дабы забавлять себя несчастьями посторонних, мало кто из них появлялся на слушаниях дел, которые касались их семей. В таких случаях подобало оставаться дома с нюхательными солями под рукой.

Она что-то шептала на ухо сидевшему рядом с ней мужчине. Этому типу, весьма худощавому, с кожей немилосердно бронзового оттенка и чрезвычайно хмурым лицом, на вид было около сорока лет. На все и на всех он взирал с воинственным видом, беспокойно теребя свой черный цилиндр. Одет он тоже был в траур.

— Парня, с которым она разговаривает, зовут Уолтер Фокс, — сказал Макнейр. — Он старший из выживших внуков.

— Потомок от первого брака бабушки Элис, — вспомнил я, и в этот момент Уолтер Фокс выразительно помахал кому-то в первых рядах.

— Кому это он там подмигивает? — спросил Макгрей.

— А, как раз так и я узнал, кто они, — сказал Макнейр. — Они искали назначенного на дело прокурора.

— Прокурора? — повторил я. — Так ведь дело еще не…

— Он уже здесь, — перебил Макнейр, указывая на крепкого мужчину, на вид лет сорока пяти, но уже совершенно лысого, чей череп сиял, как добросовестно начищенный ботинок. Он помахал в ответ — слишком драматично развел руками, едва не рассыпав охапки бумаг, которыми они были заняты.

Увидев его, Девятипалый побагровел и ощерился с такой яростью, что мастиф Маккензи в сравнении с ним показался бы нежным щеночком.

— Ты его знаешь? — спросил я.

Кулаки Макгрея сжимались и разжимались, словно он был готов придушить того прямо сейчас. Он даже не услышал мой вопрос.

— Это Джордж Пратт, сэр, — поведал мне Макнейр. — Он…

— Угу, знаю я его. Этот Джордж гад добивался, чтобы мою сестренку судили за убийство, — наконец исторг из себя Макгрей. — Этот ублюдок хотел притащить ее в суд и выставить всем на потеху, чтобы продемонстрировать, что она не потеряла ра… — Макгрей зарычал, лицо его горело огнем. — Доктору Клоустону даже пришлось дать показания. Пратт вился вокруг него, как чертов стервятник, пытаясь сломать старика. Хотел, чтобы тот признал, что Фиалка не сумасшедшая. Что она убила… — Он не смог закончить предложение, в глазах у него пылал такой гнев, что он едва сдерживался. — Бедный старик Клоустон едва не рыдал.

— Клоустон? — эхом откликнулся я. Представить, что кто-то сумел так обидеть главу Эдинбургской лечебницы для душевнобольных было решительно невозможно.

— Я слышал, как он говорил мистеру Фоксу и этой самой Гертруде, что цыганку, верное дело, повесят, — сказал Макнейр, кивнув в сторону галерки. — Он уже прознал, что расследование отдадут ему, если шериф направит дело в суд.

— Твою же мать, — выругался Макгрей настолько громко, что почти все вокруг его услышали.

Пратт заметил, что мы уставились на него через весь зал, и отвесил нам дерзкий кивок.

Похоже, он собирался к нам подойти, и я уже приготовился к кровавому побоищу. К счастью, в этот момент появились присяжные и шериф, и приставы потребовали тишины в зале суда. Когда люди начали подниматься, в зале снова поднялся шум, но он быстро утих.

Шериф был коренастым мужчиной, низкорослым и плечистым, и передвигался тяжело, словно тело его отлили из свинца. Лицо у него было очень бледным, но скулы и кончик носа рдели румянцем, который прямо-таки пылал на фоне густой белоснежной бороды и таких же бакенбардов. Когда все сели, он обвел зал скучающим взглядом. В глазах его безошибочно определялась усталость человека, который знает, что повышение ему уже не светит и ждать остается лишь выхода в отставку и скудной пенсии.

Он представился как главный шериф Блайт (глубоким хрипловатым голосом, в котором прозвучало куда больше силы, чем угадывалось в его внешнем виде) и приступил к слушаниям.

К разочарованию тех, кто жаждал услышать пикантные подробности убийств в Морнингсайде, перед делом Катерины заслушали еще три дела. Публике пришлось высидеть их в торжественной тишине, но, когда шериф Блайт вызвал «обвиняемую цыганку» (вероятно, не сумев выговорить ее имя), люди пришли в неистовство.

Мадам Катерина вышла из комнаты ожидания в сопровождении двоих приставов. Рядом с ними она казалась крошечной и, хоть и шла с гордо поднятой головой, все же вздрагивала при звуках оскорблений, которыми ее осыпали зрители.

Заглушив гомон толпы, шериф Блайт призвал всех к порядку.

— Напоминаю всем присутствующим, — прогремел он, указывая на ряды, — что вы находитесь в судебном учреждении. Я не потерплю пустословия, непристойных выражений и непотребного поведения в любом виде. — После этих слов он понизил голос до разумной громкости: — Приведите леди к присяге.

Клерк подошел к Катерине с Библией, и, пока она произносила клятву, какой-то мужчина из зала выкрикнул нечто, чего я толком не разобрал.

Катерина с возмущением развернулась в его сторону.

— Конечно, я знаю, что такое Библия, сраное ты чучело!

— Тишина! — заорал шериф, от чего многие дернулись. Прежде чем свериться с бумагами, он еще раз окинул зал убийственным взглядом. — Как вас зовут, мадам?

— Ана Катерина Драгня.

Шериф Блайт откровенно над ней глумился.

— Какой интересный акцент. Место рождения?

К моему изумлению, Катерина так залилась краской, словно ее спросили о размере нижнего белья.

— Дамфрис.

Громогласный хохот заполнил весь зал, но только в этот раз шериф, тоже не сумевший сдержать ухмылку, дождался, пока шум уляжется сам собой.

— Говор у вас явно не из тех мест.

Катерине смешно не было.

— Мои родные с шотландцами не якшались, когда я была мала.

— Понятно. Далее… — Шериф заглянул в документы, и улыбка его растянулась еще шире. — Род деятельности?

Катерина переплела пальцы и слегка задрала нос.

— Торговля.

Редкие смешки переросли в неодобрительные возгласы и свист, чего шериф Блайт терпеть не стал. Утихомирив люд, он слегка подался вперед.

— Поясните подробнее, мадам?

Катерина взглянула на меня, а затем снова на шерифа.

— По большей части пиво варю, ваша честь. И прочими делами занимаюсь.

Брови Блайта взлетели.

— Здесь написано «гадалка».

Катерина вздохнула, подавив порыв нахамить.

— Да… ваша честь.

Зал зашептался, кто-то приглушенно захихикал.

— То бишь мошенница, понятно, — утвердительно произнес Блайт. — Вы обвиняетесь в причинении смерти мистеру Гектору Шоу, его внуку Бертрану Шоу, мистеру Питеру Уилбергу, его племяннице мисс Леоноре Шоу, а также полковнику Артуру Гренвилю и его жене миссис Марте Гренвиль.

При одном только упоминании полковника половина присутствующих ахнула. Я посмотрел назад и увидел, что та дама по имени Гертруда чрезвычайно театральным жестом прижимает платочек к носу, а Уолтер Фокс качает головой, прикрыв рукой рот.

— Признаете ли вы вину?

Шепотки в зале стихли, люди перестали дышать и напрягли слух. Катерина набрала воздух, чтобы ее было слышно даже на самом дальнем ряду:

— Не признаю, ваша честь.

Зал взорвался протестами. Народ свистел, улюлюкал и выкрикивал оскорбления всех мастей — «брехня» и «сука» были самыми мягкими из них. На то, чтобы призвать толпу к тишине, у шерифа ушла целая минута, после чего он пригрозил выставить зрителей из зала суда и продолжить слушание в закрытом режиме, если снова поднимется шум. Я думал, что он попросит Катерину описать случившееся, но вместо этого шериф предложил ей сесть и перевел взгляд на нашу скамью.

— Кто доставил тела с места преступления? — требовательно спросил он, и Макнейр поднял руку. — Подойдите для дачи показаний.

Макнейр принес присягу, назвал свое имя и звание, а затем рассказал, что к нему и еще двум констеблям обратился мистер Александр Холт, камердинер полковника. Мистер Холт опознал тела, и позже его показания подтвердил в морге мистер Уолтер Фокс.

Я был поражен, что никто до сих пор ни словом не обмолвился о спиритическом сеансе.

Шериф Блайт полистал документы. Я заметил дубликат предварительного заключения Рида.

— Где этот парень-криминалист?

Я поднялся и взял слово, прежде чем Макгрей успел хоть мускулом двинуть.

— В настоящий момент доктор Рид проводит дополнительные исследования, ваша честь.

Когда я представился, кто-то выкрикнул нечто вроде: «В жопу английскую розу!» — и по залу прокатился смех, на что Блайт не обратил внимания, поскольку нетерпеливо листал заключение.

— Очень плохо, инспектор. Хотите сказать, что в наше с вами время полиция Ее Величества не способна ответить на вопрос, откуда взялось шесть свежих трупов?

Я затылком чувствовал тревожный взгляд Макгрея.

— Как вы видите в предварительном заключении, — сказал я, — все общепринятые исследования были произведены с должным тщанием. Я сам осмотрел сердце полковника и не нашел никаких следов болезни.

— Интересно, — сказал шериф. — Здесь об этом ничего не сказано. Есть ли еще какие-то не упомянутые в документах сведения, которые вы хотели бы мне сообщить?

Я, разумеется, подумал об испачканном кровью ноже, найденном Макгреем, но решил, что упоминать о нем не стоит, пока мы не получим от Рида результаты проб.

— Больше ничего существенного, ваша честь. И поскольку в настоящее время причину — или причины — смертей констатировать невозможно, — кто-то выкрикнул «конста-что?», — я предлагаю отложить рассмотрение дела до тех пор, пока у нас не появятся исчерпывающие ответы.

Зал ответил на это недовольными возгласами.

Шериф Блайт внимательно прочел заключение и поднял на меня пытливый взгляд.

— Вы уверены, что больше ничего не хотите мне сообщить?

Я вспомнил, как сам задавал этот вопрос Катерине, и почувствовал, что глаза точно так же меня выдали. И быстро ответил:

— Лишь то, что мы не можем расценивать эти смерти как убийства, пока не знаем, что именно убило тех людей. Нет прямых улик, указывающих на вину мисс… миссис… мадам Драгня. И…

— Садитесь, инспектор.

Я сел под звуки глумливых смешков в зале, ощущая себя чертовски никчемным.

Макгрей наклонился ко мне. Я думал, что получу от него порцию отборного сарказма, но мои ожидания не оправдались.

— Все в порядке, Фрей. Ты сделал, что мог, — шепнул он.

— Я вижу, у нас под стражей есть еще один подозреваемый, — сказал Блайт. — Приведите Александра Холта.

Спустя миг тот вошел в зал, также сопровождаемый приставами. В отличие от Катерины, Холт выглядел так, словно вот-вот обделается, и шел, скрючившись и пряча лицо от публики, присяжных и шерифа.

На этот раз при первой же возможности вскочил Макгрей.

— Могу я кое-что сказать, ваша честь?

Шериф Блайт широко улыбнулся.

— Девятипалый Макгрей! — И снова не сделал ни малейшей попытки загасить хохот, вызванный его собственными словами. — Разумеется, можете.

Я подготовился к скандалу, но Макгрей проявил удивительную выдержку.

— Мы с инспектором Фреем застали этого человека в доме Гренвилей. Застали за воровством. Мы спросили его, что это он делает, и мужик помчал прочь со всех ног. Явись мы на место преступления пятнадцатью минутами позже, его бы там уже не было.

Блайт повернулся к камердинеру, который принес присягу, пока говорил Макгрей.

— Это правда, мистер Холт?

Тот тоненько пискнул «да».

— У него был свой комплект ключей от дома, — продолжил Макгрей. — Он сдал один констеблю Макнейру, но оставил себе второй и воспользовался им для грабежа. Он мог беспрепятственно войти в любую комнату в том доме на протяжении всей ночи, — Макгрей, похоже, как и я, заметил, что Пратт хочет что-то сказать. — И даже если не брать во внимание грабеж, — сказал он чуть громче, — я могу вообразить сотню причин, почему он мог бы желать смерти своим господам. Но не могу представить ни одной такой причины в случае с мадам Драгня.

— Спасибо, инспектор, — произнес шериф таким тоном, которым с тем же успехом мог бы сказать «заткнись уже».

Макгрей сел, и Блайт перешел к допросу.

Холт почти дословно повторил все то, что рассказал нам накануне: как привез гостей, что не поинтересовался, что именно затеяла семья, как покинул их незадолго до полуночи, только убедившись, что никого из слуг больше не осталось в доме, и что не возвращался до самого утра… когда обнаружил шестерых мертвецов. Затем он заявил, что невиновен. К счастью, шериф Блайт вел допрос проворно, и к его концу по сдавленному голосу Холта стало понятно, что он вот-вот потеряет сознание.

Я думал, что после этого шериф проверит его алиби, но снова ошибся. Блайт посмотрел на переднюю скамью.

— Мне известно, что прокурор желает сообщить нам некоторые факты.

Ему было известно — значит, этот тип Пратт поговорил с шерифом еще до слушания. Что совсем не по правилам.

Пратт встал и почти вразвалочку прошелся до шерифа и вручил ему несколько документов.

— Благодарю, ваша честь. Да. У меня есть документы, предоставленные родственниками полковника Гренвиля, да упокоится он с миром. Эти документы явно свидетельствуют в пользу мистера Холта.

— Это завещание полковника, — сказал Блайт.

— Именно. Предоставленное свекровью полковника, миссис Гертрудой Кобболд, которая нашла в себе мужество сегодня здесь присутствовать.

Женщина все еще прижимала платочек к лицу — в этот раз с такой силой, что я заволновался, не сломает ли она себе нос. Этот продуманный жест возымел эффект: люди вокруг гладили ее по спине и шептали что-то ободряющее.

— В данном документе есть список ценных предметов, которые уважаемый полковник завещал своему камердинеру, — сказал Пратт. — Из документа явственно следует, что мистер Холт имеет право немедленно завладеть всем этим имуществом. Таким образом, если мистер Холт не…

— Ох, погодите-ка чертову минуточку! — вскричал Макгрей к восторгу всех зрителей. — Разве это оправдывает то, что он шастал на месте пре… — он вовремя поправился, — месте возможного преступления? Вокруг дома-то стояло полицейское заграждение! А еще он признался, что стащил золотую подвеску, принадлежавшую мисс Леоноре Шоу.

Даже издалека я услышал, как ахнула миссис Кобболд. Мистер Фокс злобно на нее шикнул.

Пратт улыбнулся во все зубы, по иронии продемонстрировав жуткий золотой клык, блестевший столь же ярко, как и его лысая голова.

— Мистер Холт однозначно недальновиден, что типично для представителей его класса, но само по себе это не означает, что он убийца. За него может поручиться не только семья полковника — у нас есть письменное свидетельство самого покойного. В своем завещании полковник Гренвиль сообщает, что мистер Холт «не просто слуга, а добрый и надежный друг». Разве так господа отзываются о непорядочных работниках?

Он ткнул пальцем в эти строки. Блайт прочел их и передал документы присяжным. Я увидел, что некоторые из них рьяно закивали, однако не меньшее их количество смотрели в бумаги с недоверием.

— Это ничего не значит! — рявкнул Макгрей, от чего улыбка Пратта расползлась только шире. Лысый обвинитель подошел к Макгрею так близко, что я начал переживать за его безопасность.

— Инспектор Макгрей, поправьте меня, если я ошибаюсь. Вы ведь частый клиент этой леди, больше известной под именем «мадам Катерина».

— Угу… Пратт.

— Сколько лет вы?…

— А как это к делу относится, ты… — Ему пришлось прикусить губу, чтобы сдержать рвавшийся наружу поток ругательств.

Пратт упивался происходящим. Его золотой зуб блеснул в оконном свете.

— Будучи ее другом, вы проявили большую любезность, отыскав других подозреваемых, дабы эта леди…

— Этот ублюдок с загребущими руками рыскал на месте преступления! — взревел Макгрей так, что его голос эхом прокатился по всему залу. Пратт отскочил подальше. — Он спер украшение, которое было на одной из жертв! Бог знает, что еще он там успел наворотить!

Шериф Блайт врезал ладонью по скамье.

— Инспектор! Довольно. Ваша точка зрения ясна. Не превращайте этот суд в торжище.

Макгрей пылал негодованием, но ему хватило ума взять себя в руки. Он сел и не стал отвечать.

— И прокурору я тоже предлагаю заняться делом, — сказал Блайт. — Полагаю, вы хотели допросить обвиняемую персону.

— Которую из них? — съязвил Макгрей, и Блайт метнул в него взор, от которого тот умолк.

— Мисс Драгня, — сказал Пратт, и Катерину снова вывели вперед. — Для чего вы встретились той ночью с шестью погибшими? — перешел он в атаку, не теряя время.

— Это всем известно. Меня попросили провести спиритический сеанс.

— Ясно. — Он повернулся к присяжным. — Разумеется, это безобидный досуг. Только… если его не проводит плохой человек. — Развернувшись лицом к Катерине, он заговорил тише и довольно зловещим тоном. — Я узнал от миссис Кобболд кое-какие пугающие факты, и мне хотелось бы обсудить их с вами. Правда ли… что вы попросили всех жертв пустить себе кровь перед вашим… обрядом?

В зале послышались испуганные вздохи.

Катерина посмотрела ему в глаза.

— Это не я их попросила. Таково было требование.

— Требование? — повторил Пратт. — Чье? Духов?

Макгрей напряг кулаки, и я вцепился в его плечо.

— Да, — сказала Катерина.

— Каких именно духов?

Катерина сглотнула.

— Мисс Леонора сказала мне, что они хотели пообщаться с ее бабушкой.

— С покойной миссис Шоу. Бабушкой и женой. То есть вы утверждаете, что эта мертвая женщина велела вам…

— Да не «велела» она! — зашипела Катерина, но затем овладела собой.

— Я просто пытаюсь понять, — продолжил Пратт издевательски безобидным тоном. — С чего бабушке…

— Она их ненавидела, — выпалила Катерина. Я прикрыл глаза рукой.

Пратт заговорил так, будто перед ним было малое дитя.

— Она их ненавидела… То есть она жаждала крови собственных родных?

— Да, — огрызнулась Катерина. Я заметил, что в глазах у нее стояли злые слезы.

Пратт наконец-то отошел от нее, но в рукаве у него оставался еще один козырь.

— Мисс Леонора сказала своей тете, миссис Кобболд, что для этого подношения им нужно было воспользоваться особенным ножом… — Катерина прижала руку к груди, когда услышала эти слова. — Ножом, который предоставили им вы, мадам. Это так?

У Катерины затряслись руки. Я думал, что она сейчас лишится чувств.

— Да.

Едва она это произнесла, как зал взорвался потрясенными криками и аханьем. Она взглянула в нашу сторону, бледная как привидение. Так вот что она от нас утаила!

— Почему они должны были воспользоваться именно вашим ножом? — спросил у нее Пратт. — Почему не одним из своих?

— Клинок должен был быть очищен, чтобы подношение сгодилось для сеанса. Дух был зол! Поэтому я и сказала им, что все слуги должны уйти! В доме должны были остаться только мы. Я не хотела, чтобы пострадала еще чья-нибудь душа!

Ладонь сползла у меня с бровей на рот. Я представил, как бросаюсь к ней, тяну ее за юбки и причитаю: «Умоляю вас, ради всего святого, закройте уже свой рот!»

И тут к нам подошел Пратт.

— Инспекторы, я полагаю, вы произвели на месте тщательный обыск. Вы нашли подобный нож?

Макгрей готов был выпотрошить его на этом самом месте.

— Угу.

— Инспектор Фрей, — слегка улыбнувшись, сказал Пратт, — всего несколько минут назад вы не удосужились упомянуть об этом ноже.

— Я не… — Я хотел было сказать, что не знал о том, что нож принадлежал Катерине, но тогда вскрылось бы, что она нам солгала. Но мне чудом удалось вовремя придумать отговорку. — Я не упомянул о нем, ибо ничто не указывает, что это существенная улика. Сейчас нож изучают. Как я сказал ранее, ваша честь, было бы куда полезнее, если бы мы…

— Вы уже изложили свою точку зрения, инспектор, — сказал шериф. — Вы тоже, мистер Пратт. Присяжные узнали о существовании ножа, и сейчас этого вполне достаточно. — Он красноречиво на нас взглянул. — В последний раз напоминаю вам, инспекторы, что вы обязаны сообщать суду обо всех своих находках вне зависимости от вашего мнения на их счет… Иначе вам будет предъявлено обвинение в лжесвидетельстве и препятствовании правосудию.

Я снова вцепился в плечо Макгрея, опасаясь, что он бросится на шерифа и откусит его похожий на редиску кончик носа.

Блайт повернулся к Пратту.

— Желаете добавить еще что-нибудь?

— Лишь подчеркнуть тот факт, что цыганка провела на месте происшествия взаперти с шестью неповинными жертвами всю ночь, устроив все таким образом, чтобы никто…

Блайт громко прочистил горло.

— Хватит, хватит. Думаю, на сегодня достаточно. Пришло время отпустить присяжных посовещаться…

Я вскочил.

— Ваша честь, я настаиваю, чтобы вердикт в этом деле не выносился до тех пор, пока…

— Сядьте, инспектор! Не позорьтесь. — Блайт перевел взгляд на жюри присяжных, несмотря на то что я все еще стоял. — Вам были представлены улики. Вы можете посовещаться в комнате, отведенной вам судом. В заседании объявляется перерыв.

Мы с Макгреем не могли вынести ожидания в зале суда. Мы сделали попытку прогуляться вокруг здания Парламента, но за нами увязалась орава идиотов, требовавших, чтобы Катерину повесили еще до заката.

Мы вернулись обратно и стали ждать в маленьком дворике возле здания Высокого суда. Я посмотрел на то крыло, где, вероятнее всего, будут судить Катерину. Поблизости вертелись адвокаты и клерки, которые хоть и откровенно пялились на нас, но хотя бы не донимали.

Дрожащими руками Макгрей зажег сигару. Он ворчал, дымя изо рта и ноздрей, как локомотив.

— Чертовы идиоты! И этот говнюк Пратт! Ох, будь моя воля… — Он сложил пальцы в кольцо, изображая, как схватит ими Праттову шею. Я решил, что сейчас не самый подходящий момент подметить, что Катерина и сама выступила не в свою пользу.

— Роптать уже нет смысла. Нам следует подумать, что…

— А вот и они, приятель!

Повернувшись к воротам, я увидел Макнейра. За ним шел — наконец-то! — юный доктор Рид. Этот муж с детским лицом явно сбился с ног, разыскивая нас: волосы у него были всклокочены, а щеки пылали так ярко, словно кто-то прислонил к ним раскаленные докрасна круглые утюги.

Макгрей протопал прямо к нему и схватил парня за лацканы, вынудив того встать на цыпочки.

— Ты где, черт побери, пропадаешь? Катерину вот-вот отправят под суд!

Я подошел к ним и уговорил Макгрея отпустить юношу. Он недовольно засопел и немного ослабил хватку, позволив Риду вернуть себе устойчивое положение на земле. Это был предел проявленной им выдержки.

Все во дворе глазели на нас, и я заговорил тише.

— Ты провел пробы?

— Да, сэр. Я закончил еще до того, как началось слушание, — ответил Рид с сокрушенным видом.

— И какого черта ты… — Макгрей умолк: на лице его отразился страх.

— Я провел пробы, — продолжил Рид, — но… решил, что вряд ли вы захотите обнародовать здесь то, что я обнаружил.

Мы с Макгреем разинули рты.

— В каком смысле? — спросил я, и Рид перешел на тишайший шепот.

— Кое-что нашлось у них в крови. У всех них.

У Макгрея чуть глаза из глазниц не вывалились.

— Что?

— Я пока не знаю, что это за вещество, но я сделал пробу Рейнша, и, поверьте, в их крови присутствует та еще смесь металлов.

— То есть их… отравили, — сказал я, произнеся последнее слово одними губами.

Рид кивнул.

— И с ножом результаты аналогичные.

Макгрею понадобилось время, чтобы переварить эти новости. Он наконец отпустил Рида, но лишь для того, чтобы выплюнуть сигару на каменные плиты под ногами и расстроенно потереть лицо.

Я придвинулся к Риду.

— Ты пошел на большой риск, утаив эти сведения от сегодняшнего суда.

— Знаю, — сказал он. — Я решил, что выиграю для вас немного времени, если шериф узнает об этом позже. Но скрывать это больше нельзя. Я должен предоставить суду заключение.

Я вздохнул.

— Да, ты прав. — Я окинул юношу оценивающим взглядом. Круги у него под глазами стали еще темнее. Надо было его приободрить. — Спасибо тебе, Рид. Ты нам очень помог. — Я покосился на Макгрея. — И я уверен, что Девятипалый тоже выразит тебе признательность, как только найдет в себе на это силы.

Выражение лица Рида сообщило мне, что, несмотря на показную неприязнь, мое одобрение очень много для него значило.

— Мне пора, инспекторы. Если меня здесь заметят, то немедленно отправят давать показания.

— Ты прав. Спасибо еще раз.

— Вы скрыли от нас, что это вы дали им тот чертов нож! О чем вы вообще думали?

— Вы меня об этом не спрашивали!

— Ох, какого дьявола, Катерина! Вы с ума сошли?

— Я сказала только Леоноре. Она хотела научиться ведовству, так что я показала ей некоторые приемы, но заставила ее поклясться, что она никому об этом не расскажет. Я и не думала, что эта мелкая тварь меня выдаст!

— Можете вести себя потише? — взмолился я. Кеб, везший нас обратно в Кэлтон-хилл, и так отчаянно грохотал.

Катерина села. Руками она теребила свою серую шляпку, а нижнюю губу выпятила, надувшись, как подросток.

— Я знала, что, если расскажу вам про нож, вы все не так поймете.

— То бишь так, как это поняли присяжные?

— Я сказала правду! Клинок должен был…

— О, полноте, мадам! Все куда хуже, чем я ожидал. Теперь вас будут судить за убийство!

Она бросила шляпку на пол и заговорила, отчаянно всхлипывая и прикрывая рот трясущимися пальцами:

— Думаешь, я не понимаю, болван ты такой?

— Ну все, все, — вмешался Макгрей, обняв ее одной рукой и ущипнув меня второй. — Да, он несусветный английский болван. Перси, как ты смеешь так с ней сейчас разговаривать?

— Но ты же сам только что… О, забудь. Лучше заглянем вперед. Думаю, что Высокий суд соберется не раньше, чем через две недели. У нас будет время изменить ситуацию к лучшему — но только в том случае, если вы будете с нами честны.

Бедную женщину трясло — она наконец осознала всю серьезность происходящего.

— Сейчас мы пытать вас не будем, — добавил я. — У всех у нас выдался нелегкий день. Нам следует отдохнуть. Можем составить план расследования завтра утром.

Макгрей согласился со мной и нежно сжал руку Катерины. Я думал, что она уже почти успокоилась, но затем кеб поехал по Северному мосту, и справа нам открылся унылый вид на башни тюремного здания — тяжеловесные стены из потемневшего кирпича у самого подножия холма. И тогда последняя искра живости покинула глаза Катерины. Она смертельно побледнела, а морщинки вокруг глаз и рта углубились, словно плоть ее внезапно лишилась всех соков.

— Что такое? — спросил ее Макгрей.

Катерина вся оцепенела — только ее зеленые глаза ощупывали контуры тюремных стен.

— Я видела свою смерть… — прошептала она.

Здания почтовой конторы заградили нам вид на Кэлтонский холм. Лишь тогда она нашла в себе силы пошевелиться и поднесла ладонь к шее.

— На этом холме. Я видела свою виселицу. Я чувствовала…

Она провела пальцем линию воображаемой петли и не произнесла больше ни слова. Я думал, что Макгрей скажет ей что-нибудь утешительное, но и он безмолвствовал. Мы ждали в тишине, пока нас не провезли сквозь тюремные ворота, походившие на крепостные. Какая-то пара минут — но тянулись они целую вечность.

Прежде чем мы передали Катерину тюремщикам, она стиснула руку Макгрея и погладила ее, собираясь с силами, чтобы заговорить.

— Адольфус, — пробормотала она, — обещай мне, что ты о нем позаботишься.

Плечи у Макгрея опали. Он с ужасной грустью взглянул на Катерину.

— Ох, дорогуша, не надо так…

— Просто пообещай мне! — прошептала она с мольбой в затуманенных слезами глазах, вцепившись в его ладонь.

— Конечно, позабочусь, дорогуша. Если до этого дойдет — но этого не случится.

Она резко вдохнула, кивнула и молча пошла прочь.

Я смотрел, как она уходит, часто и с трудом переставляя ноги, ссутулившись, словно на нее возложили всю тяжесть этого мира. Она могла бы быть чьей-нибудь бабушкой, и при этой мысли у меня по загривку пробежал необъяснимый холодок.

Девятипалый был подавлен не меньше, поэтому я хранил молчание, пока мы не забрались обратно в кеб.

— Что она имела в виду? — спросил я его. — О ком она просила тебя позаботиться?

Пока кеб увозил нас от тюрьмы, Макгрей бросил полный меланхолии взгляд на ее мощные каменные стены. Я был слегка заинтригован.

— Бедняжка, — шепотом произнес он. — У нее маленький сын в Англии.

Следующим утром Катерину поносили во всех газетах. В «Скотсмене» репортажу о слушании уделили целых четыре колонки, а сопровождал его довольно гротескно нарисованный ее портрет с подписью «миссис Катриона Дракуля, бесчестная гадалка и единственная подозреваемая в Морнингсайдских убийствах». Статья представляла собой столь же нелепую диффамацию — за вычетом истории семьи Макгрея, изложенной перед заявлением о его «слепой преданности подлой чужестранке». Такая вот непредвзятая пресса.

Первым делом я выяснил, когда в следующий раз соберется Высокий суд. К счастью, суд заседал в Абердине и должен был вернуться в Эдинбург не раньше первой недели октября. Таким образом, на расследование дела Катерины у нас оставалось ровно две недели. Совсем немного, учитывая, сколь запутанной была эта история, и я ощутил, как меня захлестывает волной беспросветного отчаяния.

Когда я вошел в наш кабинет и обнаружил, что он пуст, настроение мое только ухудшилось. Я ожидал увидеть, что Макгрей сидит там уже несколько часов кряду, в окружении мириадов книг по спиритизму, готовый сносить мои насмешки.

Его не было еще целый час, но я не терял время даром. Я набросал список всех людей, которых мы должны были допросить, и мест, которые нам следовало осмотреть — в частности, дом Уилбергов. Если по каким-то неведомым причинам Леонора все-таки отравила нож, то, весьма вероятно, она оставила какие-то следы.

Я уже встал, намереваясь заглянуть в морг, когда в кабинет, словно поезд, сошедший с рельсов, влетел Макгрей.

— Газетчики эти — паскуды, Фрей! — проревел он, потрясая охапкой смятых газет. — Ни слова правды во всей этой куче дерьма! Ни одного сраного словечка!

Я дождался, пока он изорвет их в клочья.

— Ну, ей хотя бы нос похожий нарисовали.

Он зарычал и с силой врезал по стене за своим столом — на гипсовой поверхности остались отпечатки его костяшек.

— Я и псам своим задницы не подтер бы этой писаниной.

Едва он это произнес, как огромный черный мастиф и золотистый ретривер протрусили в кабинет. Животные как ни в чем ни бывало разлеглись на полу — Такер повалился прямо на Маккензи, и эта гора мокрой шерсти почти моментально уснула.

— Ты сказал «псам»? Во множественном числе?

— Ага. Если семейство его не заберет, я оставлю зверюгу себе. И не вздумай напоминать им о нем, когда будем вести допрос! Вдруг они про него забыли.

Я вздохнул.

— И это говорит человек, который устроил Холту трепку за мелкое воровство в особняке Гренвилей?

— Ох, вот же ты зануда! Черт с ним. А сам-то что делал? Хоть что-нибудь полезное нашел?

— Уж поверь, судьба этого животного сейчас не главная моя забота. Я собирался зайти к Риду и проверить, что там у него с ножом.

— Так ты до сих пор не проверил? В простынках шелковых нежился?

— О, будь добр, поди к черту, — огрызнулся я, когда мы вышли из кабинета. — Ты-то где пропадал?

— К Катерине заехал. Ты же сам вчера видел — она уверена, что умрет.

— Будем надеяться, что на сей раз ее внутреннее око ошибается.

Мы застали Рида перед аккуратными рядами пробирок, поделенных на шесть комплектов. Каждый комплект соответствовал одному из шести трупов, лежавших на другом конце комнаты. Не успели мы буркнуть Риду «доброе утро», как усталый парнишка предупредил:

— Будьте осторожны, господа. У меня тут очень едкая соляная кислота.

Макгрей пристально взглянул на бутылки с ярлыками.

— Есть новости для нас, дружище?

Прежде чем ответить, Рид погасил горелку Бунзена и сделал у себя какие-то пометки.

— Я провел пробу Марша. Мышьяк можем исключить. Я нашел его следы у миссис Гренвиль, но это скорее всего от косметических средств, которыми она пользовалась.

— Немалой ценой дается такая лилейная кожа, — сказал я и разочарованно вздохнул. — Я втайне надеялся, что это будет мышьяк.

— Правда? — спросил Макгрей.

— Да, я тоже, — сказал Рид. — Похоже, эти люди умерли от чего-то настолько ядовитого, что оно убило их прежде, чем проявились хоть сколь-нибудь заметные симптомы. Довольно мало на свете веществ, способных убивать так быстро.

— И еще меньше тех, которые ни с чем не спутаешь, — добавил я. — Макгрей, помнишь тех гадких ядовитых лягушек, которых ты заставил меня исследовать?

— Ага. Вспоминаю с умилением.

— Пока что не изобрели способа отличать подобные субстанции от веществ, которые всегда присутствуют в человеческом теле. Если их убило нечто подобное, то Катерину уже можно считать покойницей.

Макгрей не мигая уставился на пробирки и пробормотал: «Вот дерьмо…»

Рид достал шесть склянок, помеченных именами жертв. В них была не жидкость, а тонкие полоски меди, покрытые темным серебристым осадком.

— Как я говорил вчера, в крови у них та еще смесь из металлов. Я мог бы проверить каждый из возможных вариантов, но на это потребуется масса времени, а также огромное количество тканей.

Я мрачно взглянул на шесть тел, накрытых белыми простынями.

— Нам нужно сократить список потенциальных ядов. Родственники не обрадуются, если мы выдадим им всего по унции от каждого трупа.

— Верно, инспектор. Они и так уже требуют, чтобы им вернули тела. Некий Уолтер Фокс, кузен миссис Гренвиль, отправился прямиком к суперинтенданту Тревеляну. Они хотят как можно скорее провести бальзамирование.

— А что на это сказал Тревелян? — поинтересовался я.

— Он велел мне следовать вашим указаниям.

Я заметил, что из-под ближайшей простыни торчит палец мужской ноги. Оттенком он уже начал напоминать стилтонский сыр[10].

— Тогда поступим так: возьми столько образцов тканей, сколько сможешь сохранить для исследований, а затем выдай тела семьям. Не хочу еще одной такой же истории, как в нагорье.

Совсем недавно нам пришлось приложить все возможные усилия, чтобы сохранить тело для судебно-медицинского обследования. Вдали от цивилизованного мира, в самый разгар лета и со скудным набором инструментов под рукой мы, разумеется, потерпели неудачу, и последствия были ужасными. Макгрей тогда посмеивался над моими реакциями, но теперь и его, кажется, замутило при одном лишь воспоминании… а ведь ему досталась даже не самая грязная часть работы.

— А что насчет ножа? — спросил он.

Рид приподнял небольшой стальной поднос с ним.

— Как я вам уже говорил, на нем присутствует та же смесь металлов.

— Могла она попасть на него из крови? — предположил я. — Катерина говорила, что полковник был последним, кто им воспользовался. Возможно, в тот момент он уже был отравлен.

— Возможно, и так, — сказал Рид, — но, опять-таки, у меня нет возможности это проверить. Если я сотру с ножа кровь, я также сотру и яд.

Макгрей внимательно рассмотрел маленькое лезвие, поблескивавшее между пятнами свернувшейся крови, и в глазах у него сверкнул опасный огонек.

— А прокурор сможет об этом узнать?

— Девятипалый! — вскричал я. — Мы не будем лгать в суде!

— Прокурор совершенно точно об этом узнает, — важно изрек Рид, откладывая поднос в сторону. — Боюсь, что больше ничего не могу вам сейчас сообщить. Я понимаю, что делу леди это не поможет. Мне жаль.

Макгрей шумно выдохнул, свирепо глядя на медицинские инструменты, словно те были адскими машинами.

— К слову о прокуроре, — продолжил Рид, — меня обязывают отправлять ему подробные отчеты сразу же после осмотра. Этот… — тут он понизил голос, — я могу задержать до завтрашнего дня.

Я хотел было возразить, но Макгрей пихнул меня с такой силой, что я едва не опрокинул огромную бутыль с концентрированной кислотой.

— Ага, так и сделай, дружище. И, Перси, будь добр, загляни в свои умные книжки или телеграмму отправь тем богатеньким оксфордским нюням, с которыми ты в одной ванне плескался во время учебы. Разузнай, нет ли какой-нибудь сраной новой пробы, о которой мы еще не слышали.

— Сомневаюсь, что это…

— Просто сделай, как сказано, — огрызнулся он, выходя из морга. — Спасибо, Рид.

— Думаю, нам стоит для начала допросить уцелевших родственников, — сказал я, когда мы вернулись в наш подвальный кабинет, — а потом уже погружаться в книги.

Макгрей взглянул на Маккензи.

— Ага, наверное, ты прав. И у нас уже есть адрес.

Экипаж остановился на Инверлит-Роу возле довольно скромного дома сразу за Ботаническим садом. Заросшие мхом гранитные стены осыпались, несколько стекол были разбиты, растительность в палисаднике, клочковатая и неухоженная, напоминала щетину на лице Макгрея, и даже с дороги было заметно, до чего грязны кружевные занавеси на окнах.

— Похоже, мисс Леонора и мистер Уилберг были бедными родственниками, — отметил я.

Макгрей постучал в обшарпанную дверь.

— Даже не вздумай упоминать собаку, — наказал он мне, пока мы ждали ответа.

— Кто там? — спросил изнутри хриплый женский голос.

— Инспекторы полиции, миссис, — ответил Макгрей. — Мы расследуем гибель ваших господина и госпожи.

— Я ничего не знаю.

Макгрей усмехнулся.

— Миссис, лучше откройте дверь поскорее, или мы откроем ее за вас.

— Я вам говорю, я…

Макгрей заколотил в дверь руками и ногами.

— Ладно, ладно!

До нас донесся звук отпираемых замков, и женщина наконец-то впустила нас в дом.

— Так любезно с вашей стороны, дорогуша, — сказал Макгрей, когда мы вошли в темный холл. Как и фасад (да и сама служанка), интерьер был не первой молодости: отслоившиеся обои, пятна сырости, трещины на гипсовом потолке…

— Как вас звать?

— А что? Вам это зачем? — с вызовом спросила служанка.

— Отвечайте уже.

Женщина фыркнула.

— Миссис Тейлор.

— Как я понимаю, вы служили мистеру Уилбергу и его племяннице.

— Ага, — сказала женщина; она слегка прихрамывала. Служанка ковыряла ногой заляпанный коврик и кусала и без того обветренные губы. Волновалась, но не скорбела.

Макгрей тоже это заметил, но виду не подал.

— Кто-нибудь заходил сюда после того, как умерли ваши господа?

— Только мистер Фокс. Кузен мисс Леоноры.

— Что он хотел?

— Просто сообщил мне новость.

— Он много времени здесь провел? Что-нибудь взял или передвинул?

Миссис Тейлор усмехнулась.

— Да что тут брать? Нет, он только сообщил мне, что случилось, и ушел. Даже не сказал, что теперь со мной будет.

— Вы сами что-нибудь здесь трогали? — спросил Макгрей как можно уклончивее.

— На что это вы намекаете? Что я набиваю карманы их золотишком? Тю! Да у них ни гроша не было! Они задолжали мне жалованье!

Макгрей не скрывал подозрения во взгляде.

— Ладно. Мы тут осмотримся, а потом зададим вам еще пару вопросов. Не уходите, пока мы не поговорим.

— Делайте, что хотите. Я буду у себя в комнате. На чердаке.

Она ушла вверх по лестнице — под ее ногами проскрипела едва ли не каждая ступенька.

— Она напоминает мне твою старую горничную, — поделился я с Макгреем.

— Ту, что варила похлебки, которые выглядели как дерьмо, плавающее в жиже? Да уж.

В комнатах была та же картина: сломанная мебель и истертые ковры, грязная посуда гнездилась то тут, то там… В углу курительной комнаты нашлась даже пара собачьих кучек.

Мы начали осмотр со спальни Питера Уилберга. Постель по-прежнему была разобрана (вероятно, с самого дня его смерти), всюду валялась одежда. На прикроватном столике стояла как минимум дюжина стаканов, все с жирными отпечатками пальцев и засохшими остатками кларета и других напитков. На дне толстого стакана что-то блестело. Запонки, бездумно брошенные туда полупьяным мужчиной. Я достал их с помощью носового платка.

— Дешевка? — поинтересовался Макгрей.

— Такая дешевка, что даже чертова горничная воротит от них нос. — Я бросил их туда же, откуда взял. — И одежда тоже дешевая… И, смотри, эта трость сделана из хвойной древесины и выкрашена в черный — чтобы смотрелась как эбеновая.

— Мистер Уилберг-то у нас любитель рисоваться?

— Похоже на то. Представляю, какую неловкость он испытывал, когда его приглашали к богатым родственникам.

— Нам известно, чем он зарабатывал на жизнь?

— В документах, которые достались мне от Тревеляна, родом занятий Уилберга значится «джентльмен».

— Ха! Да уж.

Мы не нашли ничего существенного и потому направились в покои мисс Леоноры.

— Так вот куда утекали денежки! — присвистнул Макгрей, прежде чем я снова обрел дар речи.

Это явно было самое опрятное место в доме, а также единственное, в котором чувствовалась женская рука (вязаные коврики, вышитое белье, увядшая роза на прикроватном столике…). Однако хлама здесь было куда больше, чем в других комнатах: все пространство заполняли книги, рисунки и всевозможное фотографическое оборудование.

Впрочем, присмотревшись, можно было заметить, сколь мистической была обстановка в этих покоях. Книги в затейливых кожаных переплетах сплошь оказались трудами по черной магии, заклинаниям и спиритизму. Рукописные страницы были испещрены рунами и колдовскими символами.

Макгрей пробежался по названиям и присвистнул.

— Одобряешь подборку? — съехидничал я.

— Тут все вперемежку. Есть приличные работы, а есть и шарлатанский бред, который я отправил бы в камин на Рождество.

Я двинулся дальше. Всюду были карты Таро — большинство с серпантином заметочек на полях, а также талисманы, непонятные амулеты и несколько ящиков свечей разной толщины и оттенков. И десятки фотографий, прикрепленных к стенам и раскиданных по мебели, — все с изображениями всяческой жути вроде черепов животных, пустынных пейзажей, мертвых людей, снятых так, словно они все еще живы (обычай столь же чудной, сколь и распространенный), а также изрядное количество снимков — большая часть их была аккуратно разложена на кровати — якобы с запечатленными призраками. Сюжеты их варьировались от абсурдных до откровенно смешных.

На одном была изображена фигура в хламиде, парящая над головами супружеской пары — этого духа легко могли нарисовать с помощью угля, а гостиная выглядела безлико, как дешево оборудованная фотостудия. На другом снимке мужчина с тоской глядел на пианино, на котором будто бы играла парящая в воздухе девушка в белом — видимо, его покойная возлюбленная. Но больше всего меня впечатлил портрет прозрачного скелета в лохмотьях, который обнимал мужчину, чьи попытки изобразить ужас вызывали чувство стыда.

— Двойная экспозиция, — сказал я, указывая на фото с мертвой возлюбленной. — Здесь даже видны ножки стула, на котором сидела женщина.

— Да знаю я. Мне пытались втюхивать подобное дерьмо за бешеные деньги.

Я прыснул.

— То есть она была вроде тебя, только более доверчивая.

Макгрей подошел к старому письменному столику, на котором лежал дневник, заложенный перьевой ручкой. Макгрей полистал его и вскоре снова присвистнул.

— Как я и говорил, тут все подряд. Эта мисси влезла на зыбкую почву: общение с мертвыми, изгнание духа из родного дома… — Он перевернул страницу и едва не ахнул. — Выбивание правды из покойных? Вот уж рискованное дело, Фрей. Интересно, знала ли Катерина, что задумала эта девица.

— Хотела прогневить царство мертвых? — спросил я.

— Ага. Кстати, об этом… — Он покопался в кармане и достал оттуда подвеску с золотым самородком. — Я уверен, что это талисман. Женщины вообще-то не носят куски неотшлифованного золота.

Я вздохнул.

— Я, вероятно, пожалею об этом вопросе, но почему именно золото?

— Золото — самый благородный из металлов. Оно связано с солнцем, поэтому очищает и наделяет тело силой. Так она защищалась. Видимо, считала, что дух бабушки Элис может ей навредить. Вопрос в том…

— А каким образом это нас касается?

— Помолчи! Вопрос в том, зачем вообще связываться с рассерженным духом, который может тебе навредить?

Я не стал оспаривать его фантазии. Вместо этого я подошел к прикроватному столику, на котором нашелся единственный во всем доме сравнительно нормальный портрет.

Снимок был оправлен в изящную золоченую рамку, а изображен на нем худой мужчина лет сорока с пышными темными усами, подкрученными на концах. Внушительным носом и насупленными бровями он поразительно напоминал Питера Уилберга. Но еще примечательнее было то, что он стоял в окружении пяти суровых африканских женщин, одетых в накидки с замысловатой вышивкой и роскошные головные уборы из уложенной складками тафты. Они позировали в тени необъятного баобаба, ствол которого занимал почти весь фон. К дереву были приставлены пики и копья, а позади него простиралась бескрайняя травянистая степь.

— Ее отец? — спросил Макгрей у меня из-за плеча.

Я снял с рамки задник и нашел подпись на снимке.

— «Билл Уилберг, декабрь 1868». Да. И больше никаких подробностей.

— Прихвати его. И помоги мне собрать остальные фотографии. Мы все это заберем с собой.

Он взял полупустой ящик со свечами и закинул туда дневник, амулеты, карты Таро и пачку писем, которые нашел в письменном столике. Туда же я положил фотографии, и мы вышли из комнаты.

— Эу! Спускайтесь, хозяйка! — крикнул Макгрей вверх. — В ваших чулках мы копаться не будем.

Она вышла к нам, хоть и с явным нежеланием, и мы направились в самую чистую комнату в доме — в маленькую гостиную, где мисс Леонора, по всей видимости, занималась вышивкой, поскольку там на изъеденной молью софе лежало так и не законченное рукоделие. Я подстелил себе носовой платок и лишь после этого опустился на сиденье.

Миссис Тейлор стояла перед нами, пока Макгрей не предложил ей присесть. Она расположилась как можно дальше от нас — в кресле в противоположном конце комнаты. Она пристально взглянула на ящик с фотографиями, когда я отставил его в сторону.

— Давно мисс Леонора жила с дядей? — первым делом спросил я, и женщина усмехнулась в той же манере, что и раньше. Я решил, что она слегка не в себе, но разговор с ней оказался в итоге весьма полезным.

— Жила с ним? — эхом отозвалась она. — Это он жил с ней. Отец девчонки — его младший брат — оставил этот дом ей. Мистеру Уилбергу тоже досталась часть семейного состояния, но, насколько я знаю, он промотал эти деньги за пару месяцев. Ему постоянно приходили письма о взыскании долгов, и он просил меня прятать их от племянницы. Узнай она об этом, очень рассердилась бы — он ведь сам умолял ее позволить ему жить здесь. По крайней мере, так мне рассказывала ее старая экономка.

— Значит, вы здесь еще не работали, когда это случилось?

— Ох, нет, сэр. Меня наняли лишь потому, что я дешевле той злобной карги, которая раньше у них служила. У дяди работы не было, а племянница потратила все свое золото на чудачества — ясное дело, им нужна была прислуга подешевле.

Я покопался в фотографиях и показал ей ту, которую вынул из маленькой рамки.

— Полагаю, этот человек — ее отец?

— Да, но я с ним не встречалась. Знаю только потому, что мисс Леонора мне рассказала.

— Вам известно, когда он умер?

— Не-а. Она не любила это обсуждать. Она очень по нему тосковала. Я думаю, что как раз поэтому она так и интересовалась всей этой чертовщиной и разговорами с мертвыми.

Макгрей заворчал, и я поспешил задать следующий вопрос.

— Мистер Уилберг разделял ее интересы?

— Ох, нет! Но он потакал ей. Мы оба. Денежки-то платила она.

— Понимаю. Как остальные родственники относились к ее увлечениям? Часто ее навещали?

— Кузен ее Уолтер — мистер Фокс — заезжал время от времени, но куда чаще она навещала его — просто чтобы иногда выбраться из дома. Полковник, упокой Господь его душу, тоже заезжал, но куда реже и лишь тогда, когда мистера Уилберга не было дома.

— Неужели? — удивился Макгрей. — И почему же?

Миссис Тейлор прыснула.

— Полковник мистера Уилберга терпеть не мог. Я пару раз слышала, как он называл его паразитом.

— Правда?

— Ага. Он несколько раз просил мисс Леонору выгнать Уилберга из дома. В последнее время он был очень настойчив, внушал ей, что дядя у нее пропойца и тунеядец и должен жить на улице, а не тянуть деньги из наследства мисс, — и тут миссис Тейлор гоготнула.

— Что смешного? — спросил Макгрей.

— Полковник воображал, что он весь такой чертовски смелый и мужественный, но сам никогда не повышал голос в присутствии мистера Уилберга. Он очень нервничал, когда тот был рядом, и да, они друг другу грубили, но этим все и ограничивалось. Если полковник так уж беспокоился о деньгах девчонки, мог бы и сам дядюшку выставить.

Становилось все интереснее, и я достал записную книжку и начал вести заметки.

— Как вы думаете, почему они не ладили?

Миссис Тейлор пожала плечами.

— Без понятия. Я пару раз спрашивала мисс Леонору, но она мне так и не рассказала. — После этих слов миссис Тейлор злобно скривилась, будто много лет ждала момента, чтобы произнести следующее: — Думаю, что мистер Уилберг кое-что знал — если вы понимаете, о чем я. Всякое грязное белье. Я думаю, что и мисс Леонора знала, но они мне, конечно, ничего не рассказывали.

— Как думаете, кто-то еще из родственников был об этом в курсе?

Она кивнула.

— Наверное, мистер Фокс; думаю, он точно знает. Из всех родственников он теснее прочих общался с мисс Леонорой.

Я вспомнил тощего, чрезмерно загорелого типа, которого мы видели в шерифском суде. Вид у него был злобный.

— Замечали вы что-нибудь необычное за несколько дней до их гибели? Может быть, мисс Леонора странно себя вела?

Миссис Тейлор поерзала в кресле.

— Не страннее обычного. Честно сказать, мисс Леонора вообще была очень странная девица. Очень, очень странная. У меня иногда мурашки шли от того, что она говорила и делала. И к ней ходили всякие странные типы — чаще всего они устраивали сборища и разговаривали с мертвецами.

Макгрей подался вперед.

— Можете рассказать подробнее?

— Не особенно, сэр. Я тут не засиживалась, когда они этим занимались. Я вам говорила, от всей этой истории у меня мурашки по коже. И она об этом знала. Когда она устраивала все эти обряды с гостями, я просто приносила им чайник с чаем и уходила наверх.

— Вам доводилось слышать, чтобы она говорила о бабушке Элис?

Миссис Тейлор тотчас напряглась.

— Ага. Мисс Леонора и мистер Уилберг говорили о ней, кажется, за неделю до того самого. Он был очень расстроен.

— Не знаете, почему?

— Не-а. Когда они увидели, что я рядом, тут же притихли. Сами понимаете, тогда я не обратила на это внимания. Я же не знала, что такое случится.

— Девица тоже была расстроена? — спросил Макгрей.

— Ох, нет, она вела себя еще безумнее прежнего! Вся сияла, собирала свечи и те вонючие травы, которые любила жечь… и спустила все свои деньги на новые прибамбасы для аппарата.

— А в день сеанса…

— Лакей полковника очень рано за ней приехал. Он часто возил ее по делам.

— Они волновались? — спросил я. — Обсуждали что-нибудь необычное?

Миссис Тейлор покачала головой.

— Понятия не имею. В тот день я мисс Леонору видела, только когда завтрак ей принесла, а потом уже когда она уходила. Но я помню, что она велела бедняге перетаскать кучу ее барахла. Фотографический аппарат и прочие ящики с бирюльками.

Я заглянул в свои записи. Ее рассказ соответствовал тому, что говорил Холт.

— А чем в тот день был занят мистер Уилберг? — спросил я.

— Он рано ушел, но это было вполне в его духе. Днем он тут не много времени проводил. А возвращался обычно подвыпивши.

— Как вы думаете, кто-нибудь мог желать им зла?

— Я мало чего знаю о жизни мистера Уилберга, но он и впрямь казался тем, кто способен влипнуть в какую-то историю. Полковника порадовала бы его смерть, но он ведь и сам помер, так ведь?

— А что насчет мисс Леоноры?

— О, сомневаюсь, что кто-то мог желать ей такого конца. Она безобидная была. Противная и с придурью, но безобидная.

Я записал ее слова, а затем перевел взгляд на фотоснимки, торчавшие из ящика. Один из них представлял собой жутковатый портрет мертвого младенца в гробу, изобильно украшенном белыми цветами.

Пожалуй, считать ее безобидной было преждевременно.

На следующее утро я нашел Макгрея пребывающим в куда более радужном настроении. Он подошел к изучению дневника и переписки Леоноры с еще большей въедливостью, чем я — к книгам по химии: рассортированные по темам и отправителям письма были приколоты к стенам, и то же самое Макгрей проделал с вырванными из дневника страницами, сличив то, что девушка писала для себя, с тем, что говорилось в ее посланиях. Фотографии или карты Таро, упомянутые в письмах и дневнике, он также прикрепил рядом с соответствующими страницами. Довольно много снимков все еще лежало в ящике со свечами, стоявшем на полу возле ленивых псин.

— Похоже, ночь у тебя выдалась плодотворная, — сказал я.

— Ага. Эта девица поддерживала переписку с некромантами по всей стране. И на встречи с ними ездила, причем довольно часто.

— Она где-нибудь упоминает тот сеанс? Или бабушку?

— Ага, но очень скрытничает об этом. Она даже отказала паре человек, которые хотели ей ассистировать — вот, например, письмо. В нем леди из Линкольншира умоляет Леонору, чтобы та позволила ей поприсутствовать, а в следующем письме уже плачется, потому что девица велела ей отстать.

— Леонора хоть кому-нибудь из них рассказала, почему они хотели пообщаться с бабушкой Элис?

— Не-а. Это имя нигде не фигурирует. Даже в ее личном дневнике. Хотя… — Он указал на несколько листов, расположенных в порядке очередности. — Нескольких страниц не хватает. Я нашел записи от девятого и десятого сентября. А вот страницы от одиннадцатого и двенадцатого явно были выдраны, а от тринадцатого — того дня, когда они умерли, — есть только маленькая запись о том, что она встала пораньше, чтобы съездить за новой упаковкой фотографических пластинок.

Макгрей оставил свободные места для недостающих страниц.

— Ты думаешь, она сама их вырвала? Когда поняла, что слишком разоткровенничалась?

— Сама или кто-то еще… Трудно сказать, кто и зачем это сделал.

— Так… есть здесь хоть что-то полезное?

— Ох, да! И тебе это понравится. За неделю до сеанса Леонора составила список гостей. И знаешь что?

— Просвети меня.

— Она вообще не упоминает кузена Бертрана. Зато в нем есть… — он ткнул в страницу на стене, — вот здесь — тетя Гертруда.

— Та женщина из шерифского суда? — ошеломленно пробормотал я. — Она должна была присутствовать на сеансе?

— Ага. Леонора пишет, что счастлива, потому что прийти пообещали все приглашенные.

— И с какой-то стати эта женщина поменялась местом с одним из своих племянников… Леонора что-то пишет об этом?

— Не-а.

Я кивнул.

— Да, вот это уже интересно. Думаешь?…

— Что толстуха Гертруда все подстроила, а потом вроде как передумала, чтобы спасти свою шкуру? Думал о таком, но потом вспомнил, что дочь Гертруды тоже там погибла. Миссис Гренвиль.

— Верно, — сказал я, вспоминая семейное древо. — Но нам все равно нужно ее допросить.

— Ага. Она — наша новая…

В этот момент мы услышали торопливые шаги на лестнице.

— Инспекторы, — сказал Макнейр, стоя в дверях. — Там мужчина во дворе. Настаивает на встрече с вами. Скандалит с газетчиками.

— Позови парней и спровадьте его, — сказал Девятипалый. — Если придется, надавай ему дубинкой по заднице. Я б тебе помог, но мы тут очень заняты.

— Эм-м, это тот тип, который подходил ко мне в шерифском суде, — добавил Макнейр. — Который Уолтер Фокс.

Мы с Макгреем переглянулись. Я повернулся к Макнейру:

— Впустите его. Сэкономим силы на поисках.

Спустя мгновение к нам присоединился сам обсуждаемый — весьма надменный тип, на вид чуть младше сорока. Чрезвычайно худой, невысокий и куда сильнее опаленный солнцем, чем показалось мне издалека: морщины у него на лбу и промеж бровей выглядели бледными полосками на фоне рыжей, практически дубленой кожи лица.

— Слышал, что вы двое разнюхивали что-то в доме у моей кузины, — раздраженно начал он еще с порога. — У вас нет на это права. Я только что сообщил это газетам.

Даже в цилиндре этот мужчина едва ли мог сравняться ростом с Макгреем, и руки у него были тонкие, как палочки лакрицы, но все же он улыбнулся самым дерзким образом, когда Девятипалый шагнул в его сторону. Я уже настроился оттирать с пола его кровь.

— Повтори-ка еще разок, дружище. Все, что сказал. Слово в слово.

Оранжевый тип был невозмутим.

— Моя кузина и дядя — жертвы! Не их дом вы должны обыскивать. — Он посмотрел на стены, и лицо его исказил гнев. — А это, — указал он на страницы из дневника, — имущество моей кузины!

— Мы проводим расследование, мистер Фокс, — процедил я, заметив на указательном пальце его правой руки огромное, чудовищно вульгарное кольцо с бриллиантом.

— У вас должен быть ордер на обыск! Вы не можете просто заходить в чужие дома и брать все, что захочется. Я требую, чтобы вы предоставили мне подробный список всего, что взяли.

Макгрей посмотрел на меня, показал пальцем на Фокса и прыснул:

— Ох, он требует, Фрей! Какая, черт возьми, прелесть.

Фокс задрал нос еще выше.

— Если вы этого не сделаете, я расскажу каждой газете в Великобритании, что Отдел криминальных расследований грабит дома безвинных жертв.

Девятипалый подступил ближе. На лице у него было написано то же выражение, какое бывает у меня при виде полного блюда оладий, приготовленных Джоан.

— Что еще ты им расскажешь, дружок?

— Что вы вернули нам шесть оскверненных тел. Я только что из похоронной конторы. Там начали бальзамировать тела и увидели — о, так омерзительно… Мне рассказали, что внутри у них мешанина, что куски от них отрезаны и тому подобное. Вы просто шайка дикарей!

— Еще замечания, сэр? — осведомился Макгрей.

Фокс бросил взгляд на Маккензи.

— Это дядина собака. Я ее забираю.

На миг повисла абсолютная тишина, как бывает перед раскатом грома. Затем Макгрей с шипением втянул воздух сквозь зубы, а я прикрыл глаза рукой, сомневаясь, хочу ли видеть то, что сейчас произойдет.

— Это уж, мать твою, слишком, — проговорил он, и голос его зашипел, как раскаленное масло, и молниеносным движением Девятипалый схватил Фокса за руку и что-то сделал с его пальцами, от чего колени у мужчины подломились, а сам он издал такой пронзительный визг, что встрепенулись даже псы.

— Девятипалый, так ли это… — я небрежно взмахнул рукой. — О, и зачем я вообще утруждаюсь?

Макгрей нагнулся и заговорил ласковым тоном.

— Я не буду требовать, дружочек. Я очень вежливо прошу тебя: тащи свою жалкую задницу в комнату для допросов. Мы хотим задать тебе пару вопросиков. Если, конечно, тебя, засранца, это не сильно затруднит.

— Ах ты ублю… Ааааргхх!

С Фокса свалилась шляпа, и он, дрыгая ногами в разные стороны, выкрикивал все мыслимые оскорбления. Он брякнул что-то про Макгрея и преисподнюю, и я лишь тяжко вздохнул.

— Я подожду в комнате для допросов, — сообщил я, уже направляясь в ту сторону с папкой, в которой лежали мои записи.

— Хорошо, Перси. Мы тут быстро управимся.

И он сдержал свое слово. Я и пяти минут не провел в той тесной комнатушке, когда Девятипалый и Макнейр привели туда измочаленного Фокса. Последний прижимал к ладони обернутый в тряпки кусок льда (который, скорее всего, одолжили в морге), и у его траурного сюртука был оторван рукав. Они с Макгреем сели, и Макнейр аккуратно положил на стол черный цилиндр, который теперь был смят в гармошку, а на вершине его красовался четкий отпечаток Макгреева ботинка.

Фокс гневно воззрился на меня.

— Прокурор об этом узнает.

Макгрей внезапно переменил позу, и Фокс вздрогнул.

— Чем быстрее ответите на наши вопросы, тем скорее сможете пойти и обо всем ему поведать, — сказал я. — Полагаю, о нашем визите вам рассказала экономка кузины?

— Да. Я съездил туда, чтобы уволить миссис Тейлор и выплатить ей жалованье. Хотя вас это не касается.

— Тебе наследство хоть светит? — поинтересовался Макгрей.

— Даже если и светит, это не ваше дело. Я самый близкий родственник Леоноры из тех, кто пока еще жив.

— Ага. Готов поспорить, что тебе не терпится заграбастать своими морковными ручками дом, который она…

Я шлепнул папкой по столу.

— Девятипалый, заткнись уже. Прошу тебя.

Похоже, мои слова прозвучали весьма убедительно, поскольку Макгрей чудесным образом действительно смолк. Я перевел взгляд на Фокса.

— Миссис Тейлор сказала, что вы были очень близки с кузиной.

— Мы часто виделись, да.

— Хорошо. Мы пытаемся выяснить, зачем вообще она устроила этот прискорбный сеанс. Она наверняка вам об этом рассказала.

Фокс повел плечами.

— Леонора постоянно устраивала подобное. С самого детства воображала, что у нее есть особый дар. Что-то вроде ясновидения. Она говорила, что у нашей бабушки тоже такой был, что это семейное.

— Она рассказала вам, зачем хотела связаться с бабушкой?

Мне показалось, что Фокс слишком поспешно ответил на этот вопрос.

— Нет. В смысле, ничего особенного. Я так понял, что она просто хотела с ней пообщаться.

— У нас сложилось впечатление, что она — как и все, кто присутствовал на сеансе, — что-то искала. Вы догадываетесь, о чем могла идти речь?

Как и его покойный теперь уже дядя, Фокс сильно хмурился. Неудивительно, что солнце не проникало в эти морщины.

— Что-то искала? То есть… какой-то реальный физический объект?

Прежде чем ответить, я внимательно изучил выражение его лица. Он выглядел скорее удивленным, чем обеспокоенным.

— Возможно, — сказал я.

— И она спрашивала об этом у мертвых?

— Именно, — ответил я.

Он усмехнулся.

— Хороши советчики.

— Так она рассказала?…

— Нет, не рассказала! Довольны? Я понятия не имею, о чем вы говорите или что она — они могли искать.

Уже изрядно утомленный, я перешел к следующему вопросу.

— Мисс Леонора часто приглашала близких родственников на подобные события?

— Нет, я такого не припомню. Обычно к ней ходили всякие прохиндеи, с которыми она переписывалась.

— Как думаете, почему в этот раз было иначе?

— Я не знаю.

Пристально глядя на него, я спросил следующее:

— Она вас туда приглашала?

Фокс хмыкнул.

— За несколько дней до того она завела об этом речь, но я даже не дал ей договорить. Мне не нравилось, что она вела дела с этой мерзкой цыганкой, и Леоноре это было известно.

Макгрей выжидающе втянул воздух.

— Я так понимаю, Катерина вам не по душе.

— Ну разумеется! Я всегда считал, что эта кикимора потворствует моей кузине, дабы вытянуть из нее побольше денег.

— Не могу осуждать вас за эту мысль, — пробормотал я. — Вы когда-нибудь ей самой об этом говорили?

— Пару раз, и довольно давно. Ее траты меня не слишком заботили.

— Неужели?

Фокс пожал плечами.

— Кто-то спускает деньги в публичном доме, кто-то у портнихи. Кузина спускала их у гадалки. Хоть какое-то развлечение. Леонора была не особенно… общительна. — Тут он печально вздохнул. — Меня скорее волновало то, что проклятая цыганка отлично знала, как запудрить Леоноре мозги. Иногда я заставал ее в большом волнении из-за какой-нибудь нелепицы, которую наговорила ей та женщина.

— Какой именно нелепицы?

Он снова хмыкнул.

— Семейные проклятия, злобные духи, которые нас преследуют…

— Можно поподробнее? — вмешался Макгрей.

— Нельзя! Я не особенно вникал, когда она тараторила о таких вещах. Как я уже говорил, все это казалось мне чушью, но Леонора была просто одержима. Она слепо верила этой женщине. Боюсь, старая гарпия разведала о наших семьях куда больше, чем следовало.

Макгрей приподнял бровь.

— И что же, например?

Фокс прикусил губу и откинулся назад, как будто внезапно осознал, что сболтнул лишнего.

— Хотел бы я знать. Одному богу известно, что там ей Леонора нарассказывала.

— Боишься, что Катерина о чем-то прознала?

Фокс слегка запрокинул голову, а глаза его на мгновение вспыхнули, как будто Макгрей отпустил непристойнейшее замечание. Он быстро взял себя в руки, и возмущение переросло в ярость.

— Надеюсь на это.

— То есть?

— Я надеюсь, что ваша обожаемая гадалка и впрямь выведала что-то скандальное. Или даже позорное! И я надеюсь — нет, молю Господа, что она признается вам до суда, и подтвердится то, о чем и так уже все думают.

Макгрей сжал кулаки.

— Что именно?

— Что цыганка заманила их в западню только ради того, чтобы от них избавиться, что отравила или как-то иначе убила их, а потом что-то у них украла. Возможно, тот самый загадочный объект, который, по вашим словам, они искали.

— И ты можешь это доказать? — процедил Макгрей.

— Я, конечно, не могу, но надеюсь, что сможет прокурор. Знаю, что от вас правосудия не дождешься. Я, как и все в Шотландии, слышал о ваших похождениях и видел, с какой страстью вы оба защищали ту женщину во время слушания.

Макгрей заскрежетал зубами — еще одно злобное замечание, и он бы опрокинул стол и избил Фокса до полусмерти.

Я сменил тему, прежде чем еще какой-нибудь конечности Фокса не понадобился лед.

— Кстати, о слушании — рядом с вами там была миссис Гертруда Кобболд. Полагаю, она приходится вам неродной тетей?

Фокс воззрился на меня и ответил, цедя слова сквозь зубы:

— Да. А что?

— Что вы можете нам о ней рассказать?

— А что вы хотите знать?

Я вздохнул.

— Миссис Кобболд была в хороших отношениях с Леонорой?

— На что это вы…

Я с размаху хлопнул ладонью по столу.

— Вы ответите на мой вопрос или мне попросить коллегу объяснить подоходчивее?

Фокс не выдал своих чувств, но потрогал ушибленную ладонь. Талая вода капала с нее на стол.

— В лучших отношениях, чем я, но не слишком тесных, — сказал он. — Леонора время от времени ее навещала, но я с той стороной семьи почти не общался. Они всегда смотрели на нас свысока.

— Да что вы?

— Тот старик, мистер Шоу, был куда богаче моего деда. Мы, Уилберги, всегда считались бедными родственниками.

— Сейчас-то у тебя все в порядке, — отметил Макгрей, глядя на вычурный бриллиант Фокса.

— Я добился этого усердным трудом.

— Да ладно! Как-то очень уж быстро.

Фокс злобно скривился.

— Да. Как и ваш отец, насколько мне известно.

Макгрей в тот же миг напыжился и стиснул кулак. Это тип прекрасно знал, как играть у людей на нервах.

Я решил, что лучше продолжить допрос.

— Вы с тетей, вероятно, обсудили это дело подробнейшим образом.

Фокс пытливо уставился на меня, словно пытаясь угадать, к чему я клоню.

— Д-да.

— Миссис Кобболд говорила вам, что должна была присутствовать на сеансе?

Он распахнул глаза, в этот раз даже не пытаясь скрыть изумление.

— Нет. Откуда… как вы об этом узнали? Из писем Леоноры?

— Именно. Мы полагаем, что она поменялась местами с вашим кузеном.

— С Бертраном, — пробормотал Фокс. Он взглянул на нас, и с каждым мгновением его вид делался все тревожнее.

— А вы… то есть… Вы с ней разговаривали?

Макгрей улыбнулся уголками губ.

— А тебе-то что с этого? Боишься, что версии разойдутся?

На долю секунды глаза у Фокса снова забегали, но он быстро собрался.

— Леонора… действительно говорила, что думала ее пригласить. Но нет, сама миссис Кобболд мне об этом не рассказывала.

— Вы же понимаете, что это ставит ее в весьма неудобное положение? — спросил я, но Фокс усмехнулся.

— Более неудобное, чем у вашей безмозглой цыганки? С чего бы моей тетке убивать собственную дочь? И отца! К тому же ей теперь придется опекать троих детей-бедняжек.

— Может, из-за ссоры с зятем? — предположил я.

— Я не знаю! Я уже говорил, что не общаюсь с ними. Я знал, что полковник был неуживчивым, но я никогда…

Дверь внезапно распахнулась, и мы все подскочили от крика:

— Так вот вы где!

Глянцевое сияние Праттова черепа первым бросилось мне в глаза. От капель пота тот мерцал и переливался, как золотой зуб у него же во рту.

Макгрей резко встал, едва не опрокинув стол.

— Проваливай отсюда, Пратт! — взревел он.

Пратт издевательски улыбнулся.

— Советую тебе отпустить этого мужчину, Девятипалый.

— Проваливай! — повторил Макгрей, хватая Пратта за галстук и выталкивая его из комнатушки. Он захлопнул дверь перед его носом, но даже из-за нее до нас донесся голос:

— Все в палатах только и говорят о том, как ты убедил его заговорить.

— Убирайся!

— Отпусти его немедленно, иначе присяжные узнают, как безобразно ты обращаешься с родственниками жертв. Думаешь, это поможет твоей любимой цыганочке?

Макгрей тупо смотрел на дверь, грудь его тяжело вздымалась. Я предостерегающе покачал головой, но Макгрей все равно несколько раз ударил по двери. Фокс улыбался во весь рот.

— Отпусти его сейчас же, Девятипалый, — сказал Пратт с возмутительным весельем в голосе. — Иначе под ударом окажется все твое расследование.

Макгрей посмотрел на Фокса, затем снова на дверь, фыркнул и издал протяжный рык, равномерно набиравщий громкость, пока в его легких не закончился воздух. Он в последний раз пнул дверь с такой силой, что древесина чуть не треснула, после чего распахнул ее.

— Проваливай отсюда, морда кожаная.

Фокса уговаривать не пришлось. Он протрусил к выходу с прижатой к груди рукой, не удосужившись забрать свой испорченный цилиндр. Однако, едва переступив порог, он все же заявил с ухмылкой:

— Я намерен забрать собаку.

— Сгинь! — и Макгрей с силой захлопнул дверь, врезав ею Фоксу прямо по обгорелому рыжему носу.

— Надо сейчас же допросить Гертруду Кобболд, — пробурчал Макгрей, устремившись в наш кабинет. — Этот ублюдок Фокс может вмешаться и все испортить.

Я сверился с документами от Тревеляна и с радостью нашел в них все адреса, которые нам были нужны. Макгрей записал один из них и вызвал кеб еще до того, как я успел произнести хоть слово.

Выяснилось, что миссис Кобболд жила довольно далеко от дочери и отца. Ей принадлежала небольшая, но пышно обставленная квартира в Новом городе, окнами выходившая на юго-западный угол площади Сэнт-Эндрю.

Нам открыла суетливая юная кухарка, которая провела нас в отделанную со вкусом гостиную. Все в этой комнате сообщало о достатке и уюте: мебель была обтянута мятно-зеленой парчой, стены украшали обои в тон, потолок — изысканная лепнина, исполинские фарфоровые горшки едва не лопались от растений с глянцевитой зеленью, а на затейливой полочке над камином красовались всевозможные дорогие безделушки и семейные портреты. Они-то и привлекли мое внимание.

Девушка чуть слышно попросила нас подождать и выбежала из комнаты. Я решил взглянуть на портреты поближе — среди них были как фотоснимки, так и небольшие картины маслом. Особенно детально был выписан один из них, стоявший в самом центре на виду. На нем была изображена женщина средних лет, сидевшая в плетеном кресле и укрытая богато вышитым одеялом.

— Это бабушка Элис? — спросил я, и Макгрей подошел посмотреть.

Изящные и выверенные мазки были явно наложены искусным художником, поэтому я счел, что портрет весьма походил на оригинал. Дама была очень худой, с темными тугими локонами, которые передались ее ныне покойным внучкам, и именно она была в ответе за внушительные носы семейства. Однако в ее чертах крылась странная прелесть, некий шарм, который, боюсь, никто из ее потомков не унаследовал. Источником этой притягательности были, несомненно, ее глаза, написанные тончайшими, толщиной с волосок, мазками и потому производившие невероятно яркий, завораживающий эффект. Мне казалось, что на меня взирает живой человек, и от стоической печали в этом взгляде волоски у меня на шее встали дыбом.

Когда Макгрей заговорил, я вздрогнул.

— Смотри на руки, — сказал он, и я заметил, что бабушка Элис держит перьевую ручку и лист бумаги с незаконченной астрологической схемой.

А затем я разглядел и другие детали: в темной листве позади нее виднелись глаза черной кошки, а у самой женщины на шее висел золотой талисман.

— Видишь вон тот значок? — спросил Макгрей. — Идеальный круг с точечкой посередине. Это викканский символ солнца. И еще кошечка эта. Как думаешь, могла она быть ведьмой?

Я вздохнул.

— Исключить мы этого не можем, хотя куда вероятнее, что она просто была такой же доверчивой чудачкой, как и ее глупая вну…

— Добрый день, джентльмены, — произнес позади нас нежный голос, и я тотчас залился краской.

Мы развернулись и увидели девушку с серебряным подносом в руках — она принесла чайный сервиз. Ее вряд ли можно было назвать красивой — с ее довольно крупным ртом, усыпанным веснушками лицом и необычайно широкими бедрами, но глаза у нее были синими и доброжелательными, и Макгрей немедленно просиял.

— Ох, здравствуйте! — сказал он, улыбаясь во весь рот, и протянул ей руку, как только девушка поставила поднос на ближайший столик. — Инспекторы Перси и Макгрей.

— Иэн Фрей, — буркнул я, поклонившись ей.

— Как вас зовут, душенька?

— Этель Томкинс, сэр, — ответила она с мягким, благозвучным эдинбургским акцентом. — Я компаньонка миссис Кобболд. Присси сказала, что вы пришли к моей госпоже.

— Да, — вмешался я, — и дело весьма срочное.

— Не сомневаюсь, сэр, учитывая весь этот скандал вокруг нее. Но, к сожалению, миссис Кобболд сейчас нет в городе.

— Нет в городе! — возопил я, сразу же подумав о том, что женщина пустилась в бега.

— Вам известно, куда она уехала? — поинтересовался Макгрей в куда более дружелюбной манере.

— Разумеется, сэр. Она всего лишь в Керколди. У нее там летний домик. Она там с детьми полковника.

— Она их туда увезла? — спросил Макгрей.

— Да, бедняжечек. Она отправила их туда, как только узнала о случившемся. И только вчера поехала к ним. Не думаю, что она привезет их обратно, пока тут творится весь этот жуткий цирк.

— А сама она вернуться планирует? — не отставал я.

— О, я не знаю, сэр. Она сказала, что, возможно, приедет на суд, но это зависит от того, как будут чувствовать себя дети.

Я недовольно хмыкнул.

— Если вам очень нужно с ней связаться, я могу отправить ей телеграмму. Присси может сбегать на…

— В этом нет нужды, — перебил я. — Мы бы хотели посетить ее лично. Будьте любезны, дайте нам ее адрес в Керколди, и мы вас покинем.

— Конечно, сэр, — ответила она. — Пожалуйста, садитесь. Я принесу бумагу.

Макгрей развалился на софе, но я так и стоял.

— Ох, да сядь ты, Перси.

Я постучал носком ботинка по полу.

— Макгрей, эта чертова баба смылась с отпрысками полковника. Тебе не кажется это…

— Вот, — сказала мисс Томкинс, возвращаясь с запиской и доброжелательным выражением лица — несмотря на то что снова услышала мое ворчание. Девушка отдала записку Макгрею, довольно игриво ему улыбнувшись.

— Раз уж мы здесь, — сказал Макгрей, спрятав записку в карман, — можно задать вам пару вопросиков, душенька?

— О, конечно, джентльмены! Я собиралась выпить чаю, извольте угощаться.

— Ох, да, обожаю чай.

Я закатил глаза, тяжко вздохнул и сел.

Я хотел было отказаться от закусок, но крошечные сандвичи с огурцом и ростбифом выглядели слишком соблазнительно. Я смаковал их, пока Макгрей пил чай впервые за несколько месяцев (горячие напитки не в его вкусе) и расспрашивал мисс Томкинс.

Даже сосредоточив внимание на еде, я уловил, что девушка проработала здесь уже почти десять лет — ее наняли сразу после смерти мужа миссис Кобболд.

— Вы, верно, были еще ребенком, — сказал Макгрей, от чего девушка вспыхнула.

— Надеюсь, вы не думаете, что я раскрою вам свой возраст.

— Я из полиции, душенька. Могу вас заставить.

Я терял терпение.

— Я удивлен, что миссис Кобболд не жила с дочерью.

Мисс Томкинс подлила чая Макгрею, прежде чем ответить.

— Полковник ей не нравился. Я бы не стала об этом распространяться, но уверена, что она скажет вам то же самое. Моя госпожа ценит честность.

— Вы знаете, почему она его терпеть не могла? — Макгрей подмигнул ей. — Говорите. Я вас не выдам.

Мисс Томкинс скривила ротик.

— Что ж, человек он был невыносимый. Всегда злился и на всех кричал. И я знаю, что он вел…

В комнату вошла кухарка с чайником свежего чая, и мисс Томкинс вздрогнула.

— Присси, побудь в кухне, пока я тебя не вызову.

Девушка ушла, и только после этого мисс Томкинс продолжила рассказ.

— Я слышала, что он вел какие-то… темные дела с покойным мистером Шоу.

— С мужем бабушки Элис? — спросил я, и мисс Томкинс кивнула. — Какие именно дела?

— О, я ничего об этом не знаю, сэр. Они всегда обсуждали их намеками, не называя вещи своими именами.

— Кто «они»?

— Моя госпожа и ее дочь, миссис Гренвиль, да упокоится она с миром.

Я достал из кармана записную книжку и начал делать пометки, от чего девушка занервничала.

— Ничего страшного, душенька. Мы вас не выдадим, — снова уверил ее Макгрей, и на сей раз я порадовался их флирту.

— Есть ли у вас хоть какие-то догадки, — продолжил я, — совершенно любые, что это могли быть за дела?

Мисс Томкинс отвела взгляд и задумалась.

— Я знаю, что речь о том, что произошло как минимум двадцать лет назад. Я слышала, как госпожа с ее дочкой однажды говорили, что неприятности — как они их называли — случились, когда у них с полковником была намечена свадьба. То ли прямо перед ней, то ли сразу после, точно не помню.

Когда я записал эти сведения, еще одна деталь бросилась мне в глаза.

— Они поженились двадцать лет назад?

— Да, сэр.

— Но дети…

— Старшему только что исполнилось двенадцать.

— Стало быть, к моменту рождения первенца они были женаты уже восемь лет?

— Да, сэр.

— Очень странно, — пробормотал я, записывая цифры. — Вероятно, об этом судачили.

— О, да. Я слышала, что гнусный мистер Уилберг как-то раз на семейном балу даже высмеял полковника. Можете представить, что это были за шуточки.

— Безусловно, — произнес я, глядя на Макгрея. — Мне доводилось слышать подобные непристойности.

— Восемь лет ничего, а потом сразу трое детей? — спросил Макгрей, и мисс Томкинс украдкой взглянула на портрет бабушки Элис.

— Их бабушка… Однажды я слышала, что она им… неким образом помогла.

Я тотчас прекратил писать.

— Неким образом?

— Ага, то есть да. Она… ну, все были в курсе ее увлечений. Судя по всему, она варила некие… зелья. — Она схватила Макгрея за руку. — Пожалуйста, не рассказывайте госпоже, что услышали об этом от меня. Поймите, все знают, но…

— Не волнуйтесь, душенька. Мы не дадим вас в обиду.

Он улыбнулся и стал дальше расспрашивать ее о том дне, когда все погибли. Мисс Томкинс по большей части повторила то, о чем мы уже знали, и, когда мои мысли устремились к последнему огуречному сандвичу, Макгрей спросил ее, знает ли она, зачем вообще был устроен тот сеанс.

— Думаю, да, сэр.

Мы с Девятипалым синхронно подняли на нее взгляды.

— Вы правда знаете? — уточнил я.

Мисс Томкинс снова вспыхнула.

— Ну, я не уверена, есть ли в этом хоть доля правды. Я все-таки услышала об этом от детей. Я развлекала их, когда миссис Гренвиль приезжала с визитом к моей госпоже.

Мы с Макгреем затаили дыхание.

— Расскажите нам, душенька. Я над вами смеяться не буду.

Я хотел было отметить, что у человека в клетчатых брюках явно нет на это права, но передумал; девушка и без того была взволнована. Она снова бросила взгляд в сторону кухни, чтобы убедиться, что Присси нет поблизости.

— Пообещайте, что не расскажете семье, что узнали об этом от меня, — прошептала она, и мы уверили ее, что оправдаем оказанное доверие.

Она сделала глубокий вдох.

— Мастер Эдди, старший сын полковника, рассказал мне об этом, когда ему было пять, может, шесть лет. Он сказал, что бабушка Элис — они все ее так звали, хотя она приходилась им прабабушкой, — он сказал, что она посулила ему сокровище.

Секунду мы провели в тишине, и когда слова эти наконец отложились у меня в голове, я ощутил, как теряю надежду.

— Сокровище! — начал было я, но Макгрей заткнул меня тычком в ребра.

— Что за сокровище? — спросил он.

— Не знаю. Она лишь сказала ему, что у нее есть сокровище. Такое, которое она ни за что не отдаст своим детям или внукам. Мастер Эдди сказал, что она приберегла сокровище для него и его брата с сестрой.

Спустя мгновение я понял, что сижу не дыша, уставившись на девушку, с приоткрытым ртом и карандашом, замершим над бумагой.

Это утверждение звучало в равной мере интригующе и чрезвычайно глупо. Макгрей взглянул на меня с выражением, которое сообщало те же самые мысли.

— Запиши-ка это, — бросил он мне. — Мы расспросим парнишку, когда навестим миссис Кобболд.

Миссис Томкин уставилась на ковер.

— К сожалению, бабушка Элис умерла вскоре после того, как Эдди рассказал мне об этом, и, как я уже говорила, тогда он был совсем мал. Вряд ли он сможет рассказать вам больше.

— Мы все равно попробуем, душенька. Спасибо, что доверилась мне — в смысле, нам.

Она послала ему кокетливую улыбку.

Проглотив последний сандвич, я сообщил ей, что нам пора. Умолчал я, однако, о том, что собирался немедленно отправить телеграмму констеблям в Керколди с просьбой проследить, чтобы миссис Кобболд не покинула городок.

Девятипалый стал прощаться с ней в крайне нескромной манере, и я, не имея ни малейшего желания быть очевидцем его идиотского миндальничанья, вышел на улицу и направился к дороге. Он догнал меня спустя пару секунд.

— Не простовата она для тебя? — спросил я.

А затем взглянул вверх и к своему ужасу увидел, что мисс Томкинс распахнула окно и машет нам вслед. Я молниеносно развернулся, и мы зашагали прочь. Макгрей ухмылялся.

— Угу, можно подумать, сам ты исключительно с ангелочками путаешься.

В пользу этих слов у него было слишком много доводов, так что я перевел разговор обратно к делу.

— Нам нужно поскорее навестить миссис Кобболд. Лучше бы сегодня.

Из него будто весь воздух выпустили.

— Керколди… — пробубнил он, доставая сигару.

— Именно.

— Это же на другой стороне Ферт-оф-Форт[11].

Я позволил себе мимолетную улыбку.

— Добираться туда пару часов, не больше… Если, конечно, поплывем на пароме.

Сильные порывы соленого ветра дули с востока и подгоняли неспокойное море, из-за чего паром бешено качало из стороны в сторону. Небо представляло собой месиво белого и серого, но оттуда хотя бы не лил дождь. Эту поездку можно было бы даже счесть приятной, если бы не утробные звуки, которые издавал Макгрей, свешиваясь за борт и опустошая свой желудок в воды лимана.

— О, — произнес я, сама невинность, — совсем забыл, что тебя так сильно укачивает в море…

Ответил он мне лишь еще более мощным извержением рвоты, и я отступил на пару шагов, чтобы избежать брызг.

Мы быстро отправили телеграмму в констебулярию Керколди и, не став дожидаться ответа, поспешили в порт Лит, где умудрились успеть на последний в расписании паром. Нам предстояло заночевать на месте — объездной путь вдоль берега занял бы у нас столько же времени.

С этой мыслью я посмотрел на запад и сквозь дымку разглядел очертания моста Форт-Бридж, который все никак не могли достроить. Он выглядел почти законченным, и поговаривали, что строительство может завершиться еще до Рождества, но, опять-таки, слухи эти ходили с 1885 года, так что я не питал особых надежд.

Макгрей испустил чрезвычайно громкий стон, и я решил воспользоваться моментом его слабости и задать ему несколько неудобных вопросов.

— Помнишь, что сказал нам Уолтер Фокс?

Макгрей с трудом кивнул мне в ответ.

— Я тут думал о том, что он говорил про Леонору.

— О чем ты — о?…

— Нет, не о том, что Катерина может что-то знать об их темных делишках. Хотя эта мысль вызывает…

— Тогда… о чем?

— Я о том, что, по его мнению, Катерина потворствовала девчонке ради того, чтобы тянуть из нее деньги.

Он воззрился на меня, все еще свешиваясь за борт, и я криво ему улыбнулся.

— Только не говори, будто все еще веришь, что Катерина выше того, чтобы облапошивать доверчивых клиентов.

— Ну… нет, но…

— Она сама призналась, что обманывала людей! Суду это не понравится. Боюсь, что большинство ее показаний сразу же сбросят со счетов.

— Перси… ты же не?…

— Ты считаешь, что она не способна использовать чужие тайны в своих интересах?

— Я бы не…

— О, да хватит уже — ответь мне прямо!

Макгрей сплюнул последнюю каплю желчи и вытер рот тряпкой, поданной ему одним из матросов. Он так позеленел, что мне было плохо от одного его вида.

— Ну… вообще да, — выдавил он, продышавшись, — она, бывает, ловчит то тут, то там, но обычно это всякие пустяки — иногда шантажирует неверного мужа, иногда изображает, что мертвая бабушка купца велит ему закупать эль у благочестивой цыганки… Ерунда, понимаешь!

— То есть нельзя исключить, что она чего-то хотела от Шоу и Уилбергов; что у нее мог быть план так или иначе сыграть на их доверии.

Макгрей зажал нос, едва сдерживая тошноту.

— Я бы не поставил жизнь Такера в споре насчет ее нравственности, но… — Он покачал головой. — Чтобы убить, Фрей? Убить шестерых? Даже если бы ей хватило способностей спланировать убийство, над которым мы все тут головы сломали, то зачем так нелепо себя подставлять?

— А что в таком случае тебя больше смущает? Сами убийства или их неловкое исполнение?

Ответить он не сумел, поскольку развернулся к морю и приготовился к еще одному извержению.

— Макгрей, а могла бы она… могла она понадеяться, что ты сможешь ее из этого вытащить?

Его ответом стал лишь фонтан рвоты.

Он выглядел таким болезным и несчастным, что я заговорил с небывалой откровенностью.

— Могла она счесть, что ей ничего не грозит, раз у нее такие тесные связи с полицией? Могла она из-за этого проявить излишнюю самоуверенность? Могла из-за этой убежденности отважиться на столь чудовищное преступление?

Макгрей взглянул на меня лишь мельком и страданием своим себя же и выдал — я заметил, что он тоже засомневался.

Именно в тот момент, когда ветер начал затихать, мы пришвартовались у пирса Керколди, где было удивительно людно.

Вонь от местного завода по переработке китового жира была просто невыносимая, и тошнота Макгрея так и не отпустила.

Как только мы сошли на берег, он метнулся к торговке, ухватил с ее лотка кусочек сырого имбиря и вгрызся в него. Я дал ему время прийти в себя: вперил взгляд в карманные часы и старался не подавать виду, что меня забавляют его мучения. Затем мы подозвали двухместный кеб и поехали в сторону юга.

Помимо китового жира город заполняли пыльные запахи промышленности — лесопилок, мельниц и складов, теснившихся вдоль набережной, но чем дальше мы уезжали, тем спокойнее становилось вокруг. Через несколько минут справа нам открылся вид на бескрайние пастбища, слева текли серые воды реки Форт, а южный берег остался лишь темной полосой на горизонте.

Мы приближались к скоплению раскидистых дубов, и вскоре я понял, что они высажены вдоль границ лужаек, окружавших небольшой гранитный дом примерно в сотне ярдов от речного берега. Слышно здесь было лишь ветер да реку, и я позавидовал умиротворению, царившему на этом маленьком клочке земли.

Кеб обогнул деревья, и я увидел, как тощий констебль с невообразимыми усами спешивается с костлявой лошадки.

— Дождись нас, — сказал вознице Макгрей, и мы вылезли из кеба. — Получили нашу весточку, дружище?

— Да, сэр, — сказал констебль, — но мы слегка задержались из-за склоки в таверне «Поляна». Я приехал, как только смог.

— Как тебя звать?

— Констебль Талбот, сэр. А правда, что все это связано со скандалом вокруг той цыганки…

— Следуй за нами, — отрезал Макгрей, и враскачку пошел в сторону дома, все еще на неверных ногах после морской болезни.

Мы постучали в дверь, и я набрал воздух.

— Нам нужно проявить бдительность. Мы либо узнаем, что миссис Кобболд собрала вещички и сбежала вместе с внуками — и это в твоих, Макгрей, интересах, поскольку в таком случае она становится главной подозреваемой, — либо застанем ее убитой горем. В ту ночь погибли ее отец и дочь.

Дверь нам открыла тучная женщина. Старенькая, приземистая, без двух передних зубов и с седыми волосами, уложенными в две тугие косы. Она бросила на констебля Талбота настороженный взгляд.

— Чего вам надо?

Я позволил Макгрею вести разговор. Шотландские деревенщины больше по его части.

— Миссис Кобболд дома, хозяйка?

— А что?

— Нам нужно с ней поговорить. Дело в том…

— Да поняла я, в чем дело. Заходите, коли надо.

В тот же момент ветер донес до нас голоса детей, игравших где-то за домом, и я с облегчением выдохнул.

— Лучше побудь снаружи, — шепнул я констеблю. — Судя по всему, женщина не сбежала. Не стоит нам ее сердить. По крайней мере не сейчас.

Талбот явно расстроился, но все же отступил.

Экономка проводила нас в богатую гостиную, столь же изящную и уютную, как и та, в которой мы побывали на площади Сэнт-Эндрю. Дорогая обивка и огромные кадки с растениями — взыскательный вкус миссис Кобболд был налицо. Однако главным достоинством этой комнаты были широкие окна на южной стороне — из них открывался вид на поле, отделявшее дом от реки. Я подумал, что в ясную ночь отсюда, должно быть, видны огни Эдинбурга.

— Ждите здесь, — скомандовала женщина и тотчас ушла.

Я заметил, что Макгрей улыбается.

— Ты и эту обольстить намерен? — поинтересовался я.

Он гоготнул.

— Она очень похожа на Бэтси, экономку моего отца. Та до сих пор живет на ферме, где… все случилось. — Он кивнул в сторону своего отсутствующего пальца — пускаться в объяснения не было нужды. — Навестить бы ее как-нибудь. Она все-таки моложе не становится.

Я убедился, что мы одни, и шепнул Макгрею на ухо:

— Думаю, нам не следует упоминать… сокровище. Лучше сначала расспросить ребенка.

— Да уж. Я сам, а то ты с детьми не ладишь.

— Не стану это отрицать, — сказал я и, чувствуя тревогу, подошел к окну. На миг я увидел маленькую девочку, которая носилась в траве высотой с нее саму. Через секунду она снова пропала, но этого хватило, чтобы понять, как беззаботна и счастлива она была.

— Макгрей, — пробормотал я, — похоже, детям не…

— Госпожа примет вас в кабинете, — гаркнула экономка и провела нас в соседнюю комнату, окна которой также выходили на берег.

Гертруда Кобболд сидела за столом, окруженная стопками бумаг, и лихорадочно что-то строчила. На ней все еще был траурный наряд, но только он и выдавал ее утрату. Лицо у нее было невозмутимое, почерк — аккуратный и ровный. О напряжении говорили лишь поджатые губы и погнутые и сломанные наконечники для пера, усеивавшие стол.

Она подняла взгляд, но, оценивающе на нас посмотрев, вернулась к своему письму.

— Я слышала, что вы прибыли с полицейским.

— Так положено, — солгал я. Судя по ее ухмылке, она меня раскусила. — Мы должны задать вам несколько вопросов, мэм.

— Как вы видите, я очень занята. Мне нужно связаться с душеприказчиками, устроить похороны, решить, что делать с домом Гренвилей… Позаботиться о бедных детях…

— Мы не отнимем у вас много времени, — сказал я. — Это необходимо для текущего расследования.

Она презрительно рассмеялась.

— Жаль вас расстраивать, но ничто из того, что я могу вам сообщить, не поможет вашей чертовой цыганке.

— Мэм, мы проделали весь этот путь, чтобы…

Она вонзила перо в стол — острие проткнуло бумагу и застряло в полированном красном дереве. В глазах ее горела ярость.

— А я только что потеряла дочь и отца. И вот прихожу я в суд, и что же я вижу: вы двое защищаете ту мерзкую корову, словно она вам мать родная.

Стало быть, миссис Кобболд переполняло не горе, а бешенство. Это я мог понять. Иногда ненависть выносить легче, чем боль.

— Мы ведем расследование непредвзято, мэм. — Но даже я понимал, что звучало это столь же глупо, как и обещания премьер-министра повысить процент по государственным облигациям.

Миссис Кобболд лишь рассмеялась и потянулась за новым наконечником для пера.

Я попробовал сменить подход.

— Вы можете отказаться от беседы с нами, но ваше молчание никак не поможет делу ваших родных.

Она взглянула на меня, совершенно издевательски расхохоталась, а затем бросила перо на стол и откинулась в кресле.

— Что ж, располагайтесь. Могу уделить вам пару минут; приложу все усилия ради того, чтобы суд вынес приговор этой убийце.

Макгрей сдерживался изо всех сил, но терпение его было на исходе. Он сразу перешел к делу.

— Мы знаем, что вы должны были присутствовать на том сеансе.

Рот у женщины приоткрылся почти незаметно, а вот лицо моментально побелело. Глаза ее бегали между мной и Макгреем — ледяного фасада как не бывало.

— Кто вам рассказал? — прошептала она.

— Не имеет значения, миссис. Я знаю, что это правда. Вы должны были быть там, но послали вместо себя своего племянника Бертрана.

Миссис Кобболд внезапно заерзала, будто вдруг поняла, что сидит на иголках.

— Я его не «посылала». Я просто передумала. Я не знаю, кто вызвал Бертрана вместо меня.

— То есть вы знали о самом сеансе, — вмешался я, и она сжала губы.

— Знала.

— Мэм, до сей поры никто не смог раскрыть нам, в чем была цель того сборища.

Миссис Кобболд издала зычное «ха!».

— Даже чертова цыганка?

— Она лишь знает, что вы хотели поговорить с бабушкой Элис. С вашей матушкой. Больше ваша родня ей ничего не сказала.

Миссис Кобболд явно удивилась. Я думал, что она закатит истерику. Но она притихла.

— Зачем вы хотели с ней поговорить? — спросил Макгрей.

— Какая разница? — раздраженно бросила она. — Это не отменяет того факта, что все они умерли, а ваша драгоценная корова уцелела.

— Значит, нет проблемы и в том, чтобы рассказать нам, — добавил я. — Вас же туда позвали. Вы должны были знать.

Ее глаза забегали, будто взвешивая шансы, что изрядно напомнило мне Уолтера Фокса.

— Это они, — произнесла она, делая ударение, — они хотели с ней поговорить. Я не хотела. У меня не было в этом нужды, даже если бы я и верила всем этим чертовым аферисткам и их фокусам. Я еще при жизни матери высказала ей все, что хотела. Я была рядом, когда она умерла, я держала ее за руку. Мы с ней простились с миром.

Макгрей с интересом склонил голову.

— А другие нет?

Она рассмеялась.

— Может, сходите к цыганке и сами у покойницы спросите?

— А это, кстати, хорошая идея. Фрей, запиши. — Я усомнился, шутит ли он. Макгрей перевел взгляд на миссис Кобболд. — А вы, миссис, прекращайте говорить загадками. Родные сказали вам, чего они хотели от Элис?

Миссис Кобболд сглотнула так, будто в горле у нее застрял каштан.

— Нет.

Она явно лгала, и Макгрей вышел из себя.

— Мы пытаемся выяснить, что убило вашу дочь, черт подери!

Женщина резко выдохнула.

— Я рассказала все, что знаю, дурак вы такой! Я согласилась прийти на этот дурацкий сеанс только потому, что на этом настаивала моя дочь Марта. А она просто хотела угодить своей кузине, этой идиотке Леоноре.

— И больше вам ничего не рассказали, — продолжал допытываться Макгрей.

— Нет!

Последний ее вопль прозвучал почти по-звериному.

Я поспешил продолжить допрос, пока Макгрей окончательно ее не достал.

— В итоге на сеанс вы не явились, мэм. Почему вы передумали?

Она глубоко вдохнула, пытаясь успокоиться.

— Я хотела устроить сеанс у себя в квартире — опять-таки, потому что Марта меня этим донимала. Но потом старая цыганка сказала, что проводиться он должен в доме Гренвиля, где моя мать провела последние годы жизни. Это было как-то связано с ее… сущностью или какой-то подобной чушью. Поэтому я отказалась идти.

— Можете рассказать, почему?

— Я не ладила с зятем. Я поклялась, что ноги моей больше не будет в его доме. Кроме того, я не хотела, чтобы дети перепугались из-за всей этой ахинеи. Я велела Марте прислать их ко мне с ночевкой. Что оказалось весьма кстати — цыганке свидетели были не нужны.

— К слову о полковнике, — сказал я, — мы знаем, что… мы знаем, как он обращался с женой — с вашей дочерью.

В ее скорлупе возникла еще одна трещина. Грудь ее поднялась, и женщина быстро отвела взгляд и закусила губу, потому что в глазах у нее заблестели слезы.

Она откашлялась.

— Полагаю, вы видели ее тело.

— Именно, — мрачно произнес я. — Вскрытие было неизбежно. Сочувствую.

Я уже собирался расспросить ее о подробностях, но женщина завела речь об этом сама, как будто давно хотела выговориться.

— Это я устроила их брак. Ни о чем в жизни я так не жалела. Гренвиль приходился моей матери внучатым племянником — по крайней мере мне так говорили, — видимо, степень родства там была мудреная. В то время он был весьма галантен и вскружил Марте голову. Моя мать узнала, что он приходил к нам с мужем и просил руки Марты. Она вновь и вновь твердила, что этого брака нельзя допустить. Говорила, что Марта будет несчастна. — Ей пришлось сделать глубокий вдох, чтобы сдержать слезы. — Она… она сказала, что об этом ей поведали «карты», так что, разумеется, мы не придали значения ее словам!

Макгрей явно хотел встрять, желая узнать побольше о «картах», но я поднял руку, умоляя его не перебивать ее. Он уступил.

— Мать также сообщила нам об их… бесплодии. Она сказала, что брак этот обречен. Как вы понимаете, тогда мы над ней посмеялись… Но спустя семь лет, когда на детей не было даже намека, смеяться нам уже не хотелось. Бедная Марта часто приходила ко мне, говорила, что Гренвиль винил в этом ее. Что он называл ее сухой… — Она резко сглотнула, словно очнувшись от наваждения. — Большего вам знать не нужно. Это никак не связано с… вашим расследованием.

— Ваша мать помогла им? — спросил Макгрей.

Миссис Кобболд удивилась.

— Кто-то рассказал вам об этом?

Макгрей сдержал свое слово и солгал.

— Я наслышан о способностях вашей матушки. Догадаться было нетрудно.

— Она… она действительно помогла Марте. Я не знаю, как именно; это было как-то связано с травяными чаями, которые она покупала на черном рынке, и с талисманами под кроватью. Я до сих пор не уверена, действительно ли все это сработало; знаю лишь, что Эдди родился вскоре после того. Мы были вне себя от счастья. Особенно Марта. Когда она забеременела, Гренвиль оставил ее в покое. Даже подобрел. — Она сухо улыбнулась. — Насколько способна на доброту свинья.

Я задал следующий вопрос со всей возможной деликатностью:

— Мэм, могла ли ваша дочь… может быть… могла ли она желать вреда полковнику?

Я приготовился к очередной вспышке ярости, но ее сардоническая улыбка, наоборот, стала только шире.

— Пока не было детей — да, возможно… Но не сейчас, — поспешила она с ответом, заметив наше изумление. — Марте хватало забот с детьми. — Она бросила на меня пронзительный взгляд. — Вы же не намекаете на то, что моя дочь что-то подстроила той ночью? Там же был ее дедушка. Я должна была быть там.

— Нет, разумеется, нет, — снова солгал я. Встречались мне поступки и менее логичные.

— Надеюсь, на этом все, — произнесла она и снова закрылась в себе. — Как я вам уже сказала, у меня много дел.

Я посмотрел в окно.

— Нам хотелось бы поговорить с детьми.

— Ни в коем случае. Об этом не может быть и речи. Дети в этом деле никак не замешаны.

— Мы знаем, но…

— И я не желаю, чтобы они узнали о случившемся от странных чужаков.

— Странных? — повторил я.

— Вы до сих пор им не сказали? — возопил Макгрей.

— Я действую в их интересах, — огрызнулась она. — Теперь я за них отвечаю. Бедные создания едва не остались на улице.

Она откинулась на спинку кресла — видимо, осознав, что сболтнула лишнего.

— На улице? — эхом откликнулся я. — А как же особняк в Морнингсайде?…

— За него так до конца и не расплатились. Придется его продать, чтобы закрыть долги их родителей.

Я вспомнил безупречно ухоженную кожу миссис Гренвиль и слова Рида о том, что на ней были весьма дорогие украшения. Я-то думал, что они были богачами, что не знали счета деньгам — и вот теперь их дети играли на лугу, не подозревая о смерти родителей и своих будущих лишениях.

— Кстати, об этом, — добавила миссис Кобболд, — у вас хранятся украшения, в которых моя дочь была в тот вечер, а также часы и обручальное кольцо моего отца. Я хочу, чтобы все это мне вернули. Мне известно, что у полиции есть обыкновение терять вещи в своих закромах.

— Я лично прослежу, чтобы вам вернули все эти вещи, — примирительно сказал я. — Но нам необходимо пообщаться с детьми. Уверяем вас, что не станем сообщать им о случившемся.

При этих словах миссис Кобболд скривилась. Я мог бы написать трактат о том, сколько времени заняли попытки переубедить ее, но в конце концов женщина сдалась — при условии, что они с экономкой все время будут рядом. У них было на это право, поэтому мы согласились и проследовали за ними на улицу.

Окружавшие дом ухоженные лужайки постепенно перетекали в дикорастущие луга, откуда виднелись лишь макушки мальчиков, когда те весело подскакивали среди травы.

Экономка издала командный клич, и мальчики тут же явились. Брюки на них были испачканы грязью, в складках курточек торчала солома, а лица разрумянились.

— А где Элис? — требовательно спросила экономка.

— Все время прячется вон там, — указал на заросли младший мальчик.

Словно рассерженный бычок, женщина затопала в ту сторону, но Макгрей ее опередил.

— Не беспокойтесь, дорогуша. Я сам. — Он зашел в высокую траву, которая вскоре дошла ему до пояса, и издалека казалось, что он блуждает в болоте. — Смотрите-ка, кто у нас тут! — С этими словами он погрузил руку в траву и вытянул оттуда юное создание, схватив существо за грязное платье с бантом. Ребенок брыкался и радостно заливался смехом.

— А-а-а-а! Какой ты страшный!

— Ох, ты чего, с ума сошла? Я же просто красавчик. Пройдемте, мадам.

Малышка в восторге от того, что ее несли как мешок картошки, еще долго смеялась даже после того, как Макгрей опустил ее на землю рядом с братьями. Все трое смотрели на Макгрея похихикивая, а на меня так, словно я был сердитым директором школы.

От вида их — выстроившихся перед нами, разыгравшихся и улыбающихся до ушей, мне стало ужасно печально. Невинные, беспечные дни их вот-вот должны были закончиться, а превратности судьбы — ударить по ним со всей своей мощью. Неудивительно, что миссис Кобболд так долго откладывала новости.

— Эти джентльмены хотят кое-что у вас спросить, — сказала она, после чего добавила с некоторой угрозой в голосе: — Отвечайте честно.

— Вам не о чем волноваться, — заявил им Макгрей. Он прикоснулся краем ботинка к заляпанным грязью брюкам Даниэля, который стоял в середине. — Я не стану долго отвлекать вас от ваших занятий. Кто из вас последним разговаривал с бабушкой Элис?

Дети растерянно переглянулись, и миссис Кобболд надулась, как рассерженная индюшка.

— Зачем вам это знать?

Макгрей заткнул ее убийственным взглядом, но тут же улыбнулся детям.

— Ну так?

— Меня еще не было, когда она отправилась на небеса, — сказала девочка, а потом важно добавила: — Она была моей прабабушкой.

— В то время тебя уже ждали, милая, — сказала миссис Кобболд, неловко изображая ласку в голосе.

Старший мальчик робко поднял руку, румянец на его лице стал ярче.

Макгрей подошел к нему.

— Как тебя зовут, дружок?

— Эдвард, — пробормотал тот.

— Тебе двенадцать?

— Двенадцать с половиной, сэр.

— Отлично. Когда ты в последний раз с ней разговаривал?

Юный Эдвард посчитал на пальцах:

— Шесть… Семь лет назад, сэр. Мне было пять.

— Ты хорошо помнишь тот разговор?

Мальчик кивнул.

— Она сказала, что скоро уйдет, но мы еще свидимся.

Воспоминание это явно было горьким, потому что мальчик сжал рот и кулаки в попытке сдержать подступающие слезы. Полковник наверняка сотни раз твердил ему, что мужчины не плачут.

Макгрей положил руку мальчику на плечо.

— Ничего, ничего. Однажды ты и правда с ней свидишься. Что еще она сказала? — Юный Эдвард не отвечал, и Макгрей наклонился и шепнул ему: — Она что-то рассказала тебе по секрету, так?

Спустя миг, показавшийся бесконечностью, Эдвард кивнул, и глаза у миссис Кобболд распахнулись от изумления.

Макгрей мягко заговорил:

— Думаю, она не огорчилась бы, если ты мне об этом расскажешь. Пожалуйста, скажи, о чем вы говорили?

Эдвард с сомнением посмотрел на миссис Кобболд. Она тоже колебалась, но все же кивнула.

Голос его прозвучал сдавленно, как будто эти слова отняли у него все силы.

— Бабушка Элис сказала, что у меня есть дар.

Макгрей чуть не ахнул.

— Дар?

— Она сказала, что у меня он есть и что у нее тоже, а больше ни у кого. Она сказала, что однажды я пойму — пойму, что она имела в виду.

Макгрей смотрел на него с мрачным предвкушением.

— И ты понял?

Несколько секунд мальчик смотрел на Макгрея в упор. Как и у всех в семье, глаза у него были темные — бездонные колодцы. Губы его приоткрылись, но мальчик ничего не сказал. Только боязливо покачал головой.

— Она что-нибудь рассказывала тебе о… — Макгрей покосился на миссис Кобболд и прошептал: — сокровище?

Мальчик снова покачал головой, шагнул назад и освободился от Макгреевой руки, которая все еще покоилась у него на плече.

— Уверен? — настаивал Макгрей. Я заметил, что ладонь его — та, которой не доставало пальца, — дрожала, — возможно, от желания схватить ребенка и вытрясти из него правду.

Юный Эдвард стоял не шелохнувшись. Он разглядывал свои заляпанные ботинки, и все вокруг него хранили безмолвие. Внезапно его брат и сестра тоже напряглись. Может быть, и они что-то знали?

Эдвард перевел взгляд на миссис Кобболд.

— А теперь мы можем идти?

Она коротко ему кивнула, и дети убежали обратно в поля — стремительно, словно газели, спугнутые выстрелом ружья.

Тогда я еще не знал, что однажды снова увижу этих детей. И довольно скоро. И зрелище будет не самым приятным.

Одно было хорошо — прямо возле порта Керколди имелась весьма приличная гостиница, очевидно, та самая, в которой богатые владельцы заводов останавливались во время деловых поездок. Нам подали неожиданно аппетитный ужин, после которого я решил прогуляться вдоль верфей, пока не угасли последние лучи солнца. Макгрей присоединился ко мне, угостил сигарой, и некоторое время мы шагали молча, просто вбирая в себя безмятежность этих мест. Торговцы и рыбаки разошлись по домам, поэтому нас окружали лишь плеск моря, изредка налетавший ветерок и крики чаек, паривших над лодками, которые плясали на волнах.

— Тот мальчик солгал, — в какой-то момент начал я. — Он определенно что-то знает.

— Ага, и теперь его жирная бабка тоже об этом в курсе. Боюсь, она насядет на парня, пока не добьется от него правды.

— Вероятно, это тот же секрет, который она сама бережет. Ты лицо ее видел? Она тоже что-то скрывает.

— Ох, да уж, точно! И это, видимо, то, о чем знали только те шестеро. Она думает, что раз теперь они мертвы, то ничего уже не расскажут. Только вот Кат… — Макгрей замолчал, и глаза его загорелись. Он раскурил сигару и втянул дым.

— Девятипалый… Ты что, опять задумал то, о чем я…

— Ага. Зачем тратить время на беседы с живыми, если у нас есть та, что может поговорить с мертвыми?

Я с раздражением засопел.

— И каким это образом Катерина…

— Эта Кобболд мне кое о чем напомнила. У нас в морге все еще лежат их вещи. Катерина может связываться с миром иным через предметы, особенно, если в них есть хоть немного металла. Завтра все устроим.

— Макгрей, у нас нет времени на эти идиотские игры! Нам еще одну ветвь семьи надо опросить. — Я взглянул на маленькую копию семейного древа, которую перерисовал в свою записную книжку. — Мать и брат Бертрана Шоу. Они могут…

— Отнять у нас время почем зря, — перебил он меня, в последний раз затянулся сигарой и бросил ее в воду. — Решено. Завтра навестим Катерину.

И он зашагал обратно в гостиницу, сбежав от моих весьма резонных возражений.

На следующий день больших свершений не планировалось, поскольку то было воскресенье, так что я предался праздности — с сигарами, бренди, чревоугодием и чтением бульварных романов. Ни Макгрей, ни хлопоты с делом не помешали моему блаженству, но вынужден признаться, что к наступлению вечера я начал ощущать некоторую скуку. Впрочем, в понедельник я успел пожалеть о своей жажде впечатлений.

На первых же страницах утренние газеты огласили назначенный день суда — второе октября, — и от вида этой даты меня пробрал озноб. На подготовку у нас осталось всего девять дней. Девять!

Раскаиваясь в том, что целый день провел в бездействии, я помчался в Городские палаты, где обнаружил Макгрея, который метался по кабинету, как лев по клетке.

Я попытался начать с «доброго утра», но Девятипалый только махнул официальным извещением от суда, уже изрядно помятым.

— У этих ублюдков из «Скотсмена» явно хорошие связи. Их, похоже, известили еще до того, как выписали извещение для нас.

— Вероят…

— И тебе пришло несколько телеграмм. — Он показал на конверты, валявшиеся на моем столе. Уже распечатанные.

— Ты что, прочел?…

— Ага, прочел.

— Это же моя корреспонденция!

— Ох, да там ничего личного, Перси. Они от твоих сопливых законников из Оксфорда.

— Из Кембриджа.

— Ага. Я так и сказал.

— Нет. Ты сказал Окс…

— Ох, да какая, к черту, разница?

— Не вздумай такое произнести, если однажды там окажешься. Тебя кастрируют, а оба твоих яйца выставят в университетских музеях.

Я сгреб в охапку послания и приступил к чтению, а Макгрей тем временем кратко пересказал мне их содержание.

— Они думают, что я безумен, что Катерина безумна и виновна, и советуют нам найти для нее чертовски хорошего адвоката.

Я ошарашенно сел и просмотрел последние телеграммы.

— Этого я и ожидал. Они пишут, что мы должны добиваться для нее пожизненного заключения вместо казни.

— Читай дальше.

— Если только… мы не найдем достаточно улик против Холта, того камердинера. Если его объявят невиновным, то для Катерины мы можем уповать лишь на вердикт «вина не доказана». — Я кивнул. — Ах, и правда ведь. Я забыл, что в шотландском праве такое возможно. Но они считают, что это маловероятный исход.

— Почему это маловероятный? — рассердился Макгрей. — Нет доказательств, что Катерина убила тех шестерых.

— Я же знаю, как работают жюри присяжных, Девятипалый. Они собираются в спешке, большинству уже не терпится присосаться к вечернему пиву, а приговор выносят тот, который был произнесен громче всего. Думаешь, почему я бросил юриспруденцию?

— Потому что ты за…

— Тот факт, — перебил я его, — что в шести трупах были найдены ядовитые металлы, сам по себе будет для них доказательством вины; а то, что нож для кровопускания дала им она, это лишь подтвердит. Единственное, чего здесь не хватает, это мотив, и я готов поспорить, что Пратт уже изо всех сил его ищет.

— Ага, этот ублюдок — та еще помеха. Я заглянул в пивоварню Катерины. Ее парнишка, Толстый Джонни, рассказал мне, что какой-то нарядный хмырь из суда, лысый, как вареное яйцо, уже заходил туда и расспрашивал местных. К вечеру субботы большая часть клиентов была пьяна почти вдрызг, и за языками своими они не следили.

Я изогнул бровь.

— И ты опасаешься, что кто-то из них мог запятнать безупречную репутацию Катерины?

Он прыснул.

— Угу. Но у нее все равно не было резона убивать тех шестерых идиотов. Пятеро из шести даже не приходились ей клиентами!

Я вздохнул и прочел последнюю телеграмму.

— Еще одно их предложение, которое скорее можно счесть подготовкой к вердикту «виновна», — отыскать тех, кто сможет поручиться за… — тут мне пришлось подавить ухмылку, дело все же было серьезное, — тех, кто сможет поручиться за доброе имя Катерины. Вот это нам точно нужно сделать. Так будет хоть какой-то шанс спасти ее от виселицы, если все остальное не поможет. И нам все равно понадобится превосходный юрист, чтобы убедить присяжных и судью.

Макгрей уселся на свой стол, скрестил руки на груди и уставился на меня с хитрым видом.

— Ага. Я… я как раз хотел с тобой это обсудить.

На миг я забыл, как дышать.

— По-почему?

Девятипалый почесал бородку.

— Я слышал, что твой папа считался лучшим адвокатом на Ченсери-лейн[12].

Тишина.

Которую я нарушил, запрокинув голову и так отчаянно расхохотавшись, что чуть не свалился со стула. Я взглянул на него, снова захохотал и в этот раз долго не мог успокоиться. Я еще раз взглянул на Макгрея. Выражение его лица не изменилось.

— Ни за что, — сказал я, чувствуя, что моя веселость плавно угасает.

Он задрал брови, и его лоб пошел складками.

— Ни в коем случае! — повторил я.

Он не сводил с меня взгляд, и я с досадой застонал.

— Девятипалый, уверяю тебя, клянусь тебе всем, что мне дорого, я не стану просить своего пожилого, спесивого и просто несносного отца проехать через всю страну ради того, чтобы защищать ясновидящую с сомнительной репутацией.

На лице у Макгрея зародилась улыбка.

— Абсолютно и категорически исключено!

Я передал телеграмму служащему и покинул телеграф, прежде чем успел передумать, но все равно свирепо ворчал, пока мы шли обратно по Хай-стрит.

— Он ненавидит Шотландию, он ненавидит чужестранцев, он ненавидит женщин и ненавидит бедноту. Нет ни шанса, что он согласится.

— Ох, да хватит уже ныть. Вечно делаешь из мухи слона. Мы хотя бы попробовали.

— Так и представляю, как они вместе с этой стервой, моей мачехой, читают телеграмму и гогочут на весь дом, лопаясь от смеха.

— Я думал, они со всеми твоими письмами так поступают.

Я посмотрел на него волком, и Макгрей задрал руки вверх.

— Ладно, ладно, Фрей! Я и правда должен сказать тебе спасибо. Катерина будет благодарна тебе за помощь.

Но настроение мое от этого не улучшилось.

— Даже если он и согласится, ему придется срочно выехать, чтобы успеть к суду, и у него не будет времени изучить улики, и…

— Это еще что такое? — произнес Макгрей.

Он смотрел на гурьбу газетчиков, которые ныне стали завсегдатаями Городских палат и которых явно прибавилось в количестве — многие приехали из других городов и присоединились к ненавистной орде, — будь прокляты их записные книжки с карандашами, безвкусные котелки и мешковатые плащи. В тот момент они обступали женщину с младенцем на руках. Эта леди вопила во всю глотку, лицо ее было красным и мокрым от слез, а плач ребенка разносился на всю улицу.

Констебль Макнейр уговаривал ее уйти, но каждый раз, когда он трогал ее за плечо, женщина сбрасывала его руку и кричала еще громче.

— В чем тут дело? — спросил Макгрей, когда мы подошли ближе.

— Это они защищают цыганку! — завопил один из газетчиков, чтобы произвести впечатление на женщину.

Она тотчас ринулась к нам и вцепилась в пальто Макгрея. Ее вопли, крики газетчиков и плач ребенка неразборчивой какофонией гудели у меня в ушах.

Макгрей набрал воздух и взвыл нечеловеческим голосом, губы его дребезжали как сузафон[13], и эхо разбегалось по всей улице. Его призыв к тишине длился, пока все до последнего на Королевской Миле, напуганные или ошарашенные, не повернули головы в нашу сторону. Младенец, совсем не испугавшись, просто уставился на Макгрея с приоткрытым ртом, из которого тянулась блестящая ниточка слюны.

— Вы кто такая? — спросил Макгрей у женщины. Та задрала нос и воинственно ему ответила:

— Миссис Холт.

— У-у, понятно.

— Мой муж никого не убивал. И вы об этом знаете! Хотите отправить его на виселицу, только чтобы ушлую цыганку свою спасти!

— Мадам…

— И без него нас выселят! Нам некуда больше пойти!

— Кто вас выселит? Ваш домовладелец?

— Ага!

Газетчики вокруг нас строчили карандашами с немыслимой скоростью. Макгрей сбил котелок с ближайшего.

— Эу, представление закончено! Уносите отсюда свои жалкие задницы!

— Мы просто освещаем дело, затрагивающее общественные…

Макгрей резко шагнул в их сторону, и мужчины тотчас отступили — один из них чуть не повалился на спину.

— Пройдемте, дамочка, — сказал он миссис Холт. — Раз уж вы здесь, зададим вам два-три вопроса. Макнейр, присмотри за малюткой.

Не успел он закончить предложение, как женщина всучила ребенка Макнейру. Девочка немедленно потянулась к его ярко-рыжей шевелюре и, восторженно хихикая, принялась тянуть ее в разные стороны.

Мы проводили миссис Холт в одну из комнат для допросов и предложили ей чаю, чтобы успокоиться. Она также потребовала молока и два куска сахара.

— Мой муж никого не убивал, — снова заявила она, как только перед ней поставили чашку. — Полковник в нем души не чаял.

Макгрей возразил, чем сделал только хуже.

— Миссис Холт, мы застали вашего мужа за кражей с места преступления.

— Он же не крал! Он взял то, что нам причиталось.

— Ох, опять та же песня, — пробормотал я, и пока они спорили, пролистал свои записи и имевшиеся документы. Я слышал, как Макгрей задает ей те же вопросы, что мы задавали ее мужу, и, хотя ее ответы совпадали с его, на мой взгляд, это ничего не доказывало (присяжные скорее всего со мной не согласятся, особенно если эта женщина заявится в суд со своей глазастой дочкой). И пока я об этом размышлял, кое-что в записях привлекло мое внимание.

Я как можно громче хлопнул бумагами по столу.

— Миссис Холт, мы хотели бы обыскать ваше… жилище.

Я незаметно указал на строку в отчете Рида, и Макгрей тут же все понял.

— Ага!

Услышав это, миссис Холт вытянулась в струну.

— Зачем это?

— И мы предпочли бы это сделать прямо сейчас, — добавил я.

Она побледнела.

— Вы в моем доме разнюхивать не будете!

Улыбнись Макгрей чуть шире, он бы вывихнул челюсть.

— Вам есть что скрывать, дамочка?

Миссис Холт взволнованно дышала, руки ее, державшие чашку чая, дрожали.

И она старалась не встречаться с нами взглядом.

Причина ее опасений стала очевидна, как только мы открыли дверь в их обиталище.

С порога нас сразила вонь, в которой смешивались запахи выдохшегося эля, кишечных газов, апельсиновой шкурки и протухшего мяса. На столе громоздились стопки грязной посуды, рыбьи хребты, заляпанные пивные кружки и миски с остатками еды трехдневной давности и засохшими пятнами подливы. На ближайшем стуле высилась гора грязного белья и одежды, и я даже не стану пытаться описать, что творилось в кухне.

Макгрей присвистнул.

— Ничего себе! Ну и свиньи же эти Холты!

— Еще и ребенка тут растят! — сказал я, убирая ключи в карман. Мы намеренно попросили миссис Холт подождать нас в Городских палатах, ибо не желали, чтобы она наблюдала, как мы все здесь обыскиваем. — С чего начать? — вздохнул я, чувствуя искушение воспользоваться собственными носками в качестве перчаток. Макгрей же, напротив, практически нырнул в мусор с завидной невозмутимостью.

— Можешь осмотреть спальню.

— Фу-у…

— Либо можешь перебрать гнилое дерьмо вон там, на столе.

Вместо ответа я извлек из кармана носовой платок и, прикрыв им нос, обреченно поплелся в соседнюю комнату.

Кровать представляла собой клубок несвежих простыней, и все поверхности в комнате усеивали бесчисленные предметы одежды и исподнего. Я поразился неимоверному количеству нательных костюмов, имевшихся у мистера Холта. К счастью, ночная ваза была опустошена и вымыта — даже у неряшливости миссис Холт был свой предел.

Я старался откидывать вещи ногами — особенно исподнее, но некоторые предметы мне приходилось поднимать голыми руками — особенно те, что валялись под кроватью и были пушистыми от пыли.

Я уже готов был признать обыск безуспешным, но тут до меня донесся довольный голос Макгрея.

— Эу, взгляни-ка на это!

Я обнаружил его в кухне — он стоял у буфета, из которого достал две бутыли из темного стекла.

— Уничтожитель клопов и крысиный яд, — прочел он. — Ты что-то такое имел в виду?

— Именно, — сказал я, вспомнив строку, на которую указал ему в комнате для допросов.

Рид составил очень длинный список возможных ядов, подчеркнув, что многие из них, к примеру ртуть, можно извлечь из обычных домашних средств. Если в этих склянках содержались те же вещества, что были найдены и в трупах, то это могло бы стать серьезной уликой против мистера Холта.

— Впрочем, теперь, когда я вижу этот свинарник, — добавил я, оглядывая окружающий кавардак, — не уверен, что стоит питать на них особые надежды. Похоже, здесь и правда предостаточно живности, от которой нужно избавиться.

Мы продолжили обыск, но больше ничего не нашли. Как только мы выбрались из средневекового дома на благословенный свежий воздух, к нам подошел седобородый мужчина в безупречном твидовом сюртуке.

— Добрый день, джентльмены! Вы инспекторы? Пришли поговорить с миссис Холт?

Вид этого мужчины внушал симпатию, но мы все равно отнеслись к нему с подозрением.

— А вы им кто?

Мужчина сию секунду стянул перчатку и протянул руку.

— Их домовладелец. Ник Сондерс. Рад знакомству.

— Эта дыра вам принадлежит?

— Не назвал бы это дырой, сэр, но да.

— Вы заявились сюда, чтобы выселить дамочку с ребенком, пока Холт в тюрьме?

Мистер Сондерс потеребил бороду, явно ощущая неловкость.

— Инспекторы, мне пришлось бы выселить их, даже будь мистер Холт на свободе. Я собирался сделать это тринадцатого числа. Но я позволил миссис Холт остаться здесь подольше именно потому, что муж ее дожидается суда.

— И вас это не смущает?

— Разумеется, смущает! Особенно учитывая ребенка, но и я ведь не богач, инспектор. Я же не сдаю в аренду особняки, как леди Гласс. Здешней ренты мне едва хватает на жизнь.

— Что вы можете рассказать нам о мистере Холте? — спросил я, поскольку распекать этого человека было без толку. — Не сложилось ли у вас впечатления, что он… что-то замышляет?

Мистер Сондерс покачал головой.

— Не сказал бы. Первые несколько месяцев жизни здесь он почти все свое свободное время проводил дома или в пабе за углом — пока не начал от меня скрываться, потому что задолжал ренту. Но это было нечасто. Видимо, большую часть дня он ездил по поручениям полковника, да будет земля ему пухом.

— Как считаете, они ладили?

Мистер Сондерс нахмурился.

— Я — я уже отвечал на все эти вопросы. Кажется, прокурору.

Макгрей горько усмехнулся.

— Да что вы говорите. Лысый, важный, с золотым зубом и с таким лицом, будто только что понюхал дерьмо?

Мистер Сондерс хмыкнул.

— Весьма точное описание.

— Будьте добры, расскажите и нам, — попросил я его.

— Что ж… Я не знал полковника лично, но они явно были в хороших отношениях. Полковник пару раз присылал мне деньги, когда мистер Холт запаздывал с оплатой ренты. Так не станешь поступать ради слуги, который тебе не по нраву.

Макгрея это не обрадовало.

— Сделаете нам одолжение? — спросил Макгрей у домовладельца.

— Разумеется, если это в моих силах.

— Не выставляйте их на улицу, пока не пройдет суд.

— Я и не собирался, инспектор. Как я уже сказал, мне жаль это дитя.

— Спасибо. Вам стоит знать, что мистеру Холту перепали кое-какие деньги. Я прослежу, чтобы он — если выйдет на свободу — отнес их вам, а не в паб.

— Звучит справедливо.

Мистер Сондерс и Макгрей пожали друг другу руки, после чего мужчина поклонился и ушел.

Мы быстро шагали по брусчатым улицам Старого города, и всю дорогу Девятипалый недовольно кряхтел.

— В чем дело? — спросил я его, но мы прошли целый квартал, прежде чем он ответил.

— Он невиновен, Фрей.

— О чем ты говоришь?

— Холт невиновен. Я уверен. Я чуял это с того момента, как мы его поймали.

— Ты не знаешь этого наверняка, — сказал я и помахал перед ним бутылками. — Нам еще вот это нужно проверить.

Но меня одолевали ровно те же сомнения. Показания мистера Холта, пусть и скудные, были, пожалуй, самыми убедительными. Как можно желать смерти щедрому работодателю, который даже долги твои закрывает? И Холт, каким бы прохвостом он ни был, не казался мне убийцей. Со временем начинаешь чувствовать такие вещи. Виной всегда разит за версту. И вот поэтому опасения насчет Катерины тревожили меня все сильнее.

Вернувшись в Городские палаты, мы тотчас наткнулись на Макнейра, который носился по коридорам вслед за дочерью Холта.

— Похоже, она выигрывает, — поддразнил его Девятипалый.

— Вам бы лучше к матери ее заглянуть! — бросил в ответ вспотевший Макнейр. — Она там не одна.

Мы сразу же направились в комнату для допросов, и, когда Макгрей распахнул дверь, первым делом в глаза мне бросилась самая ослепительная лысина в мире.

Пратт нависал над столом, за которым миссис Холт что-то подписывала — с виду очень длинную объяснительную.

— Эу, Пратт! — взревел Макгрей. — Какого черта ты тут делаешь?

Тот выпрямился с самодовольной улыбкой, ярче которой сияла только откровенная радость в глазах миссис Холт.

— Хочу убедиться, что у этой леди приняли официальное заявление. Такое, которое мы сможем представить в суде. Ваше очевидно предвзятое расследование требует внесения порядка.

— Предвзятое?! — вскричали мы в унисон.

— И вы двое зря решили обыскать ее дом без ордера. В этой стране действуют законы, инспекторы. И они не прогибаются под ваши интересы.

— Да чтоб тебя, сукин ты…

Макгрей бросился к Пратту, по пути чуть не свалив стол, схватил его за воротничок и припечатал к стене. Миссис Холт взвизгнула, выскочила из-за стола и забилась в угол, а я подбежал к Макгрею и приложил все усилия, чтобы оттащить его от Пратта.

— Так ты никому не поможешь! — крикнул я, чуть не выронив бутылки с отравой.

Пратт ехидно улыбался.

— О, избей же меня, Девятипалый! Давай! Прошу тебя. Это будет прекрасным дополнением к протоколам суда.

И тут ему прилетела пощечина — но не от Макгрея, а от меня.

— Заткнись, Пратт! Вряд ли ты хочешь, чтобы я спустил на тебя эту зверюгу. Макгрей, отпусти яйцеголового.

Рассерженно сопя, он не послушался, но я, похоже, слегка остудил его ярость.

Я повернулся к миссис Холт.

— А вы уже дали показания, так что идите отсюда! Вот ключ от вашей вонючей норы.

— Эти бутылки принад…

— Вон! Да что ж такое!

Она усмехнулась, схватила ключ и надменно бросила по пути к выходу:

— Как скажете, сэры. Мне еще с газетчиками надо поговорить. Они меня ждут.

Девятипалый воздел руку, изображая, что душит треклятую бабу. Воспользовавшись моментом, я выдернул Пратта из его хватки.

— До чего жалкое зрелище, — промолвил он, разглаживая свой сюртук.

— Я сейчас из тебя жалкое зрелище сделаю, если ты немедленно отсюда не уберешься!

Пратт явно собирался еще как-то позлорадствовать, так что я поскорее вмешался.

— И я этому поспособствую.

Пратт одним махом собрал со стола бумаги и наконец-то ушел.

— Я чертов вызов для него! — рявкнул Макгрей, когда мы зашли в кабинет. Он пнул стопку потрепанных книг по ведовству, и они разлетелись по всей комнате. Одна приземлилась на дремавших собак, которых это нисколько не потревожило. — Он не сумел добраться до моей сестры и теперь навострил зубы на Катерину, как псина на мозговую косточку.

Макгрей развалился на стуле, взгромоздил ноги на стол и уже собирался снова разразиться руганью, как вдруг в дверь тихонько постучали.

— Ну чего!

В кабинет несмело шагнул долговязый юноша, и я тотчас ощутил к нему жалость — к его крошечным круглым очкам, смехотворно пухлым губам и мягкой линии подбородка, который напомнил мне практически отсутствующую нижнюю челюсть королевы Виктории. Вид у него был отстраненный, словно шестеренки в его мозгу не совсем стыковались друг с другом.

Макгрей настороженно на него посмотрел.

— И кто же ты?…

Парень поправил галстук.

— Элмер Сперри, сэр. Поскольку у мисс Драгня нет адвоката, я был назначен ее защитником.

— Срань господня!

Сперри облизнул свои пугающе мясистые губы.

— Мне бы хотелось, если вас это не слишком затруднит, чтобы вы позволили…

— Проваливай.

Сперри заморгал и оглянулся, словно услышал речь на чужом языке.

— Эм-м. Прошу прощения?

— Я сказал — провали… Ты что, глухой?

— Эм-м, нет, нет, сэр. Но документы нужны мне, чтобы подготовиться к…

Макгрей зашевелился…

— Зайдите позже, зайдите позже! — затараторил я, выпроваживая его из кабинета.

Как только горе-защитник ушел, Макгрей уселся обратно, водрузил грязные ботинки на стол и, почесав щетину, шумно выдохнул, как локомотив, отходящий от перрона.

Я знал, что мне не стоит даже пытаться завести с ним разговор, поэтому отправился в морг и отдал Риду бутылки с отравой, чтобы тот ее исследовал. Небывалое дело: он предложил мне чашку чаю — отвратительного на вкус, но я все же проглотил его в знак товарищества. Покинув его, я сделал себе мысленную пометку купить для него чай какого-нибудь приличного сорта.

Когда я вернулся в кабинет, Макгрей все еще сопел, но теперь он хотя бы стоял перед стеной, на которой были развешаны улики, и размышлял. Я решил, что его лучше не беспокоить, и начал разбираться с бумажной волокитой, как вдруг раздалось:

— Ну конечно!

От этого возгласа я подскочил и выронил стопку документов, а он тем временем тыкал в лист на стене с такой силой, что едва не проделал в бумаге дыру. Я подошел ближе и увидел, что это была страница из дневника Леоноры.

— Хватай пальто, Перси. Сейчас же.

— Зачем? Куда мы?

— На место преступления. Похоже, мы кое-что упустили.

Меня пытались отравить в едущем поезде, я катался в открытых вагонах ночью, одновременно сражаясь с ведьмой, я греб через шотландские озера, зная, что за спиной у меня верная смерть, — но ни одно из этих путешествий не было столь напряженным и страшным, как та короткая поездка в Морнингсайд.

Макгрей заплатил вознице положительно абсурдные деньги, и отчаянный молодчик домчал нас туда за невероятно скромный отрезок времени, не обращая внимания на кочки, ямы, острые углы и испуганных пешеходов.

Потрясенный этой поездкой, я вышел из экипажа и пустился вслед за Девятипалым. Он отпер входную дверь дома и устремился на верхний этаж.

Войдя в гостиную, я заметил, что многое изменилось. Во время обыска Макгрей сдвинул мебель и ковры и переложил фотографический аппарат. Судя по следу из битого стекла, он волоком оттащил его в сторону.

— Это здесь ты нашел тот нож? — спросил я, когда мы оба опустились на корточки.

— Точно, но я не это хотел тебе показать.

— Тогда что же?

— Посмотри на осколки. Как думаешь, сколько здесь разбитых пластинок?

— Я… я даже не знаю. Одна? Две?

Я чувствовал себя глупо, но Макгрей широко улыбнулся.

— Именно так я и подумал!

После этих слов он подошел к деревянному ящичку, в котором лежали новые пластинки и реактивы и который все еще стоял возле стены.

— Помнишь запись в дневнике Леоноры? Ту, что она сделала в день сеанса?

— Смутно. Ты не дал мне времени…

— Она пишет, что рано встала, чтобы купить ящик новых пластинок. Целый ящик, Фрей.

И, чтобы проиллюстрировать свою мысль, он открыл ящик. Я увидел зеленую бархатную обивку, на которой все еще были заметны следы от вынутых стеклянных пластин, и все понял.

— Он наполовину пуст, — пробормотал я, наклонившись поближе к бархату и пересчитав отметины.

— Не достает как минимум восьми штук, — заключил Макгрей, а потом указал на груду осколков. — А это не похоже на восемь разбитых стекляшек.

Так оно и было.

— И Катерина говорила, что мисс Леонора сделала несколько фотоснимков, — сказал я, а затем предположил: — Холт? Может, он и их прихватил?

Макгрей кивнул.

— Или так, или они все еще где-то здесь.

Я осмотрелся, разум мой работал в полную силу. Я взглянул на разбитый аппарат и проиграл в голове эту сцену: мисс Леонора вне себя от волнения делает фотографии одну за другой.

— Она должна была класть их в темное место, — сказал я, — которое было где-то под рукой, чтобы она могла быстро туда их убирать… Видимо, у нее наготове был еще один ящик, который куда-то пропал. Похоже, Холт…

Макгрей поднял палец.

— Леонора сидела у окна…

— Да, — сказал я. — Напротив Катерины. Безусловно, ради выгодных ракурсов.

— Да, но… Было ли такое расположение незапланированным или преднамеренным?

— Три длинных умных слова подряд! Вот это достижение.

Макгрей пропустил мою издевку мимо ушей. Он нагнулся и начал простукивать костяшками дубовые стенные панели.

— Мой старик прятал виски от моей матери. У него был…

Звук сменился с глухого на гулкий. Макгрей стукнул еще раз — теперь уже кулаком. Сомнений не осталось.

Я не дышал, пока он прощупывал края панели. На ней не было ни петель, ни замочных скважин, но в инкрустации были выемки, которые можно было подцепить ногтями. Что Макгрей с ликующим возгласом и проделал.

Там пластинки и нашлись — уложенные аккуратной стопкой и завернутые в черную материю.

— Фотоснимки Леоноры! — ахнул я, пока Макгрей доставал их с тем же трепетом, с каким взял бы в руки новорожденного младенца. — На них запечатлено все, что произошло во время сеанса. Сам обряд, их смерти…

— И духи.

— Ну конечно! — сказал Макгрей, прижимая к себе пластинки, пока безумный кучер вез нас обратно в Городские палаты. — Леоноре нужно было уберечь отснятые пластинки от света, но у нее, видимо, было столько хлопот со всем этим оборудованием, что, вместо того чтобы тащить с собой еще один ящик, она решила сымпровизировать. Она складывала использованные пластинки на ту полку, чтобы беспрепятственно вытаскивать из ящика новые. Вот почему она там сидела! Все так и…

Он не договорил, потому что кеб подскочил, мы оба стукнулись головами о крышу, а драгоценный ящик едва не выскользнул у Макгрея из рук.

Добравшись до штаб-квартиры, мы ворвались в кабинет фотографа. Маленькая табличка, гласившая «Р. Веджвуд» и «НЕ ВХОДИТЬ», чуть не отвалилась от двери, когда Макгрей пинком распахнул ее настежь.

— Закрой дверь, идиот! — заорал мужчина, заслоняя собой от света недопроявленные снимки. — Ты работу мою испортишь!

Выполнить сей приказ пришлось мне, поскольку Макгрею было все равно. Когда дверь закрылась, мы остались в тусклом красном свете, исходившем от окрашенной колбы масляной лампы. Бледный Веджвуд, редко выбиравшийся из своей маленькой мастерской и насквозь пропахший химикатами, с которыми возился дни напролет, пылал гневом.

— Я занят, уходите!

— Не-а. Нам нужно, чтобы ты вот это проявил, — сказал Девятипалый и поставил ящик на ближайшую поверхность, чуть не перевернув при этом несколько банок с реактивами. Веджвуд подскочил и поймал их на лету. — Сейчас же.

— Оставьте их здесь. Попозже сделаю.

— Ты что ли глухой? Нам сейчас они нужны!

— Сейчас? — гоготнул Веджвуд. — Будет сделано, когда, мать твою, будет сде… Стой, ты чего творишь?

Макгрей обшарил все полки в комнате, выбрасывая наружу папки и старые фотокарточки, пока наконец не вытащил пачку снимков очень скверного качества — с младенцами, молодоженами и тому подобными портретами.

— Я знаю, как давно ты этим занимаешься.

Веджвуд нервно сглотнул.

— Используя ресурсы полиции? — осведомился я.

— Ага. Этот ублюдок воротит здесь свои делишки и зарабатывает на этом. — Макгрей скатал снимки в рулон, хлопнул им мужчину по макушке и им же ткнул тому в грудь. — Давай-ка прямо сейчас займись нашими уликами. Прямо, черт тебя дери, сейчас же! — Он помахал рулоном из снимков перед лицом у Веджвуда. — А мы пока за этим присмотрим.

И мы вышли из его комнатушки, на сей раз не соизволив закрыть за собой дверь.

— Макгрей, у тебя что, на всех в полиции есть компромат?

— Ага. Следи за словами, когда я рядом.

Следующие несколько часов тянулись в мучительном ожидании, Макгрей курил и расхаживал по кабинету, как муж, ожидающий, когда разродится жена. Я же в очередной раз позавидовал ленивым псам, разлегшимся друг на друге и уютно дремавшим в уголке.

В какой-то момент к нам снова заявился тот жалкий адвокатишка Сперри. Я вытолкал его прочь, пока Макгрей не вздумал спустить с него шкуру, и решил, что воспользуюсь моментом и введу его в курс в дела. Мы засели в одной из комнат для допросов, и я выдал ему все документы, которые нашел.

Я надеялся, что за его идиотическими повадками скрывается тайный гений, но, увы, это было не так. Бедный парень был редкостный тугодум, что вполне отвечало его наружности, и вскоре я уже представлял, как в Высоком суде Пратт устраивает сцену избиения младенцев с его участием. Не будь на кону человеческая жизнь, я бы даже счел это смешным. И поскольку от отца моего в лучшем случае можно было ждать лишь краткое «ТЫ, ВИДИМО, РЕХНУЛСЯ», картина действительно вырисовывалась невеселая.

Когда я вернулся в кабинет, Макгрей уже был на грани. Нам пришлось подождать еще немного, но вскоре по лестнице торопливо затопали ботинки фотографа. К тому времени уже стемнело, и подвал наш подсвечивали лишь масляная лампа и янтарный свет уличных фонарей, который пробивался сквозь зарешеченное окно. В тусклом свете бледное лицо Веджвуда практически светилось изнутри. Глаза были выпучены, как у лягушки, седые волосы всколокочены, а рука с папкой, которую он нам протянул, дрожала.

— Вы только взгляните на это, — прошептал он пересохшим ртом.

Мы вскочили в тот же миг, и Макгрей так резко выдернул у него фотоснимки, что чуть не разорвал их.

Я подошел к нему вместе с лампой, и мы склонились над раскрытой Макгреем папкой.

При виде верхней карточки, все еще влажноватой и пахшей аммиаком и серой, нас тотчас бросило в дрожь.

На размытой фотографии был круглый стол. Несмотря на то что Катерина оказалась в центре кадра, ее почти полностью затмило сияние множества свечей. Видны были только их основания, а все остальное растворилось в свете пламени — сплошном белом пятне, занимавшем большую часть снимка. Но то, что крылось в самой его середине, потрясало.

Человеческая ладонь. Судя по всему, парящая в воздухе.

Темная и, видимо, обугленная, с изогнутыми тонкими пальцами и острыми когтями на их концах, она походила на угрожающую клешню — от этого зрелища кровь стыла в жилах. Кожа на ладони была грубой и потрескавшейся, словно кора древнего дерева, а запястье казалось клубком обнаженных нервов и связок.

Еще сильнее поражало то, что рука исчезала там, где касалась огня — или, скорее, там, где он должен был быть, поскольку на передержанной пластинке в этом месте находилось мутное белое пятно.

Рука словно рождалась из самого пламени и тянулась вверх, силясь схватить что-то в воздухе.

Именно так Катерина ее и описывала: «Тень выросла среди свечей; нечто осязаемое возникло просто из воздуха».

Она назвала это дланью Сатаны, и, вспомнив ее рассказ, я содрогнулся.

— Похоже на улику? — спросил Макгрей.

— Это невозможно, — пробормотал я. — Это, наверное, какая-то игра света. Что-то вроде…

Но я не мог отрицать то, что видел собственными глазами. Видел четко и ясно, равно как и смертельно напуганные лица полковника Гренвиля и мистера Уилберга по углам снимка.

Макгрей унес папку и разложил карточки на своем столе. Ни я, ни Веджвуд не промолвили ни слова; мы рассматривали фотографии в изумленной тишине.

Среди них был групповой снимок со всеми гостями, включая Леонору, который явно был сделан еще до начала сеанса. Катерина и здесь сидела в самом центре, но лицо ее, скрытое черной вуалью, почти невозможно было узнать. Единственными различимыми ее чертами были скулы и нос, соприкасавшиеся с тканью, и оттого она походила на оживший череп. До чего символично.

В руке у мисс Леоноры я узнал спусковой тросик для управления затвором фотографического аппарата, на который она нажимала, уставившись в объектив с весьма зловещей миной. Миссис Гренвиль натянула подобие улыбки, придававшее ей сумасшедший вид. Бертран, похоже, был готов обмочиться, а мистера Уилберга и полковника, судя по всему, намеренно развели по разным углам. Старый мистер Шоу, которого Бертран держал под руку, был в своих очках, от которых отражался свет, и различить выражение его лица было невозможно.

— Все они выглядят нормально, — сказал я. — То есть невредимо.

На следующем снимке все уже сидели за столом. По обоим флангам от Катерины расположились мужчины: мистер Уилберг справа, полковник слева, и последний смотрел на нее с неприкрытым отвращением. Миссис Гренвиль сидела подле мужа, и рядом с ней был ее дедушка. Бетран сидел с другой стороны стола рядом с мистером Уилбергом, и во время сеанса ему, видимо, пришлось держать за руку Леонору. Самой ее, занятой аппаратом, в кадре не было.

На остальных фотографиях был запечатлен сам сеанс. Отснятые одна за другой в небольшой промежуток времени, они отличались ужасным освещением. Подсвеченные снизу, все лица казались призрачными: глазницы терялись за ярко высвеченными бровями, скулами и подбородками, которые будто бы парили в полной темноте.

В центре всех этих фотографий сияли огни свечей, которые становились все ярче и ярче на каждом последующем снимке, и чем больше света было в кадре, тем сильнее менялись лица, от возбужденных к искаженным ужасом. На последнем была эта жуткая ладонь.

— Это точно последний снимок? — спросил я.

— Да, — сказал Веджвуд. — Все пластинки, которые вы принесли, были пронумерованы. Хотя в ящике осталось место для еще одной.

— Видимо, это та, что вдребезги разбилась, когда упал аппарат, — сказал Макгрей. — Снимок, сделанный после вот этого. Я бы многое отдал, чтобы его увидеть…

На сей раз я разделял его любопытство. Я долго разглядывал фотографии, прежде чем снова заговорил.

— Ты думаешь, они умерли вскоре после этой фотографии?

— Ага. Смотри, где они сидят. Именно там, где их и нашли. Я думаю, они упали замертво буквально через минуту-другую.

Я покачал головой.

— Увы, версию с сердечными приступами мы исключили. А ведь эти фотографии могли бы убедить присяжных, что они перепугались до смерти.

— Да я сам чуть не умер от страха, когда это увидел, — признался Веджвуд, вытерев пот со лба тряпкой, от которой разило серой. И немедленно смылся, торопясь сбежать подальше от этих адских карточек.

— Хоть словечко кому скажешь, и ты труп! — рыкнул Макгрей ему вслед.

Трудно сказать, сколько времени мы провели, изучая каждый снимок, в особенности тот, с устрашающей рукой.

По иронии, именно тишина заставила нас опомниться. Городские палаты опустели, и слышно было лишь, как изредка похрапывали собаки.

Не сводя глаз с карточек, Макгрей выпрямился.

— Иди домой, Фрей. С утра от тебя будет больше пользы, если ты выспишься.

Я отошел на пару шагов, все еще испытывая благоговейный ужас.

— Тебе бы тоже отдохнуть.

— Не, — сказал он, копаясь в ящике стола, из которого извлек увесистую лупу. — Мне надо все это хорошенько изучить…

Ничто не смогло бы сдвинуть его с этого места, вероятно, даже пожар в Городских палатах, так что там я его и оставил — согнувшегося над столом, уткнувшегося в фотографии.

Я прошел по пустым коридорам, шаги мои отдавались гулким эхом. Когда я вышел в морозную ночь, нервы все еще шалили — всякий раз, когда я моргал, в уличных тенях мне чудилась та жуткая длань.

В одном я был точно уверен — сегодня мне глаз не сомкнуть.

На следующий день все в Эдинбурге говорили только о суде.

Миссис Холт дала газетчикам язвительнейшие комментарии: в красках расписала свое жалкое обиталище, посетовала, что ее бедную малышку ждет голодная смерть, и пожаловалась, как бессердечно с ней обошелся инспектор полиции, чьего имени она не помнит, но у которого было девять пальцев. Заметку сопровождал рисунок, на котором она была изображена с младенцем на руках и выглядела, как горюющая Мадонна.

Газеты также объявили, что для полковника Гренвиля буду организованы военные похороны, которые состоятся в пятницу. Он и его жена будут погребены в семейном склепе при церкви Святого Кутберта, а остальные четверо будут захоронены на кладбище Грейндж, поближе к Морнингсайду. Однако тела всех усопших будут представлены во время грандиозной службы в соборе Святого Жиля, за которой последует траурная процессия. В последних строках газета призывала публику держаться от нее в стороне и проявить уважение к горю немногочисленных родственников погибших. Какая ирония, усмехнулся я. Эта заметка больше походила на прямое приглашение, созданное с одной лишь целью — еще больше раздразнить общественность.

Добравшись до Городских палат, я, как и ожидалось, встретил возле входа в здание небольшую толпу, которая взывала к правосудию для досточтимого полковника и требовала, чтобы мистеру Холту позволили вернуться к его дорогой жене.

Я опустил голову, постаравшись скрыть лицо шляпой, и пробрался внутрь незамеченным. И совершенно не удивился, обнаружив в кабинете Макгрея во вчерашней одежде, который все еще сидел над фотографиями с лупой.

— Уже утро, что ли? — спросил он, когда увидел меня в дверях. Я показал на слабый свет, который лился сквозь оконные решетки. — Ох, и правда!

Он задул масляную лампу на своем столе и потер глаза.

— Нашел что-нибудь? — спросил я его.

— Одну маленькую деталь, но она только сильнее меня запутала.

Он показал мне фотографию, которая предшествовала той самой, с темной рукой. На скатерти ближе к краю снимка лежало то, чего не было ни на одной из предыдущих карточек. Что-то вроде темного камушка.

— Это тот золотой самородок? — спросил я.

— Ага. Она его сняла. Теперь понятно, почему Холт «нашел его» на полу; скорее всего, его уронили во время суматохи, и он откатился к двери. Так что Холт не соврал.

Я нахмурился.

— Но зачем она это сделала? Если бы передо мной явилась искореженная рука, парящая в воздухе, то вряд ли я в этот момент стал бы думать о запонках.

— Дело не только в этом. Самородок был защитным амулетом. Это как если бы монашка увидела дьявола и решила выбросить свои четки.

— Еще одна чертова неувязочка, — вздохнул я. — Говоришь, больше ничего не нашел?

Он издал протяжный выдох.

— Ничего, и пора бы мне уже прекратить поиски. Все это сводит меня с ума.

Я взглянул на часы.

— Может, поедем и допросим уцелевших Шоу? Они последние из родственников, с кем мы еще не побеседовали.

— Ага, но сначала мне нужно позавтракать, умираю от голода. — Он свистнул псам, и те моментально вскочили, будто уже знали, что настало время подкрепиться.

Незаметно проскользнуть мимо любопытствующей толпы, будучи в компании Макгрея и его тартановых брюк, не вышло. К счастью, с нами был гигант Маккензи, который лаял и рычал, словно бес из ада, едва кто-нибудь приближался к нам с недобрыми намерениями. Некоторые выкрикивали в нашу сторону такие грубости и вульгарщину, что меня всего передергивало. И все же ни одно из тех слов не вызывало во мне такого отвращения, как вид Макгрея, пожирающего яичницу из шести яиц с колбасками и какую-то мясную гадость, которую он называл «запеканкой».

К нам, кокетничая, подошла Мэри, и, пока она накладывала Макгрею очередную порцию, я вспомнил слова Катерины, которые та пробормотала, прикоснувшись к вещам погибших.

«Я что-то слышу… Как будто она что-то шепчет. Одно и то же слово, снова и снова… Мэри…»

Я помотал головой. Мэри — очень распространенное имя, и эта девушка ни коим образом не могла быть причастна к делу.

Они с Макгреем весело поболтали, и, когда он закончил трапезу, мы отправились в Новый город.

Бертран всю жизнь прожил со своей матерью (чему мы совсем не удивились), как и его младший брат Харви. Они жили в доме на Олбани-стрит, и, должен признаться, я был весьма впечатлен, когда увидел его широкий и ухоженный фасад.

Впрочем, когда служанка впустила нас внутрь, стало понятно, что состояние их тоже было на исходе. В некоторых местах обои отходили от стен, на узорчатых коврах были заплатки, а лакированные перила лестницы затерлись в выступающих местах. С другой стороны, все вокруг было чистым и аккуратным; мебельная обивка, хоть и выцветшая, была в безупречном состоянии, а видавший виды фарфор гордо красовался в серванте. Казалось, будто перед лицом трудностей сами предметы держались за свое достоинство как за последнюю соломинку.

Нас попросили подождать в скромной гостиной, где для Бертрана был сооружен маленький памятный алтарь. Его довольно неприглядный портрет, перетянутый черной лентой, стоял на полочке над камином в окружении веточек хвои и белых лилий.

Меня вдруг осенило, что мы не видели ничего подобного во владениях у миссис Кобболд — ни в ее квартире на площади Сэнт-Эндрю, ни в летнем домике в Керколди. Я отбросил эту мысль, вспомнив, что она скрывала печальное известие от детей.

— Напомни, кем и кому они приходятся в семье, — попросил Макгрей.

— Бертран приходился внуком мистеру Шоу. Его отцом был Ричард, младший сын бабушки Элис.

— И он уже мертв, я так понимаю.

— Да.

— Значит, миссис Кобболд — единственный оставшийся в живых ребенок Элис?

— Выходит… что так, — я сверился с записной книжкой. — И правда, раз мистер Уилберг умер, стало быть, она последняя из них. — И тут брови мои взлетели. — Интересно, что со стороны Уилбергов в живых остался лишь один: Уолтер Фокс.

Макгрей чуть задрал подбородок.

— И они сидели рядом в суде. Думаешь, что-то здесь нечисто?

Я задумался, но ответить уже не успел, потому что мы услышали ритмичный звук — скрип металла, доносившийся из коридора.

Мы повернули головы как раз в тот момент, когда в комнату въехал Харви Шоу, передвигавшийся в кресле-коляске.

— Добрый день, инспекторы, — произнес он очень тонким голосом и протянул для приветствия руку. Ему единственному в семье не достались темные кудри. Волосы у него были пепельного оттенка, а довольно пухлые щеки и бесцветная кожа говорили о том, что он редко выбирался из дома. — Полагаю, вы пришли справиться о смерти моего брата.

— Все верно, — сказал я. — Соболезнуем вашей утрате.

— Спасибо, — ответил он, глядя на портрет покойного брата. — Боюсь, я до сих пор ее не осознал. Я по-прежнему каждое утро удивляюсь, когда вижу, что место брата за столом пустует.

— Вы были близки? — спросил я, но Харви не сумел поднять глаз и ответил мне лишь кивком.

— Боюсь, что нам нужно поговорить и с вашей матерью, — добавил Макгрей.

Харви нервно потер руки.

— Моя мать прикована к постели с тех самых пор, как до нас дошла новость. Но я могу ответить на любые ваши вопросы.

— Прости, приятель, — сказал Макгрей, — но нам важно допросить каждого лично.

Харви молча на нас смотрел, словно на миг забыл, что мы здесь. Затем вздрогнул.

— О, пожалуйста, присядьте. Могу я вам что-нибудь предложить? Чаю?

— Нет, спасибо, — сказал я.

Мы с Макгреем сели, а Харви расположился лицом к нам. Старая коляска скрипела не только, когда он переезжал с места на место, но при любом его жесте или движении, даже незначительном. Вскоре эти звуки начали меня раздражать, но парень, похоже, их не замечал.

После пары вводных вопросов я перешел к делу.

— Что вы знали о том сеансе?

И снова он потер ладони друг о друга, и в течение всей нашей беседы продолжал беспокойно перебирать руками.

— Совсем ничего, сэр. Я даже не знал, что он должен был состояться.

Макгрей подался вперед.

— Вы уверены?

— Да, сэр. Мы узнали о нем только в сам день сеанса, когда камердинер полковника приехал за моим братом. Я так понимаю, что все это организовала моя кузина, но я нечасто общался с Уилбергами. Леонора навещала нас крайне редко, но всегда заводила речь об очень странных вещах: духах, талисманах, душах в чистилище и, в частности, о спиритических сеансах. Должен признаться, я ее недолюбливал. Она меня пугала, и я старался избегать ее, когда это было возможно. Она больше общалась с Бертом и мамой.

— Когда она была здесь в последний раз? — спросил я.

— Несколько месяцев назад. Кажется, в январе или феврале. Я помню, что тогда шел снег.

— А что насчет покойного Питера Уилберга? — спросил Макгрей. — Или того типа, Уолтера Фокса? Когда вы в последний раз с ними виделись?

— О, несколько лет назад. — Харви стал загибать свои беспокойные пальцы. — Пять — нет, шесть лет назад. Они приезжали на крещение ребенка кузины Марты, маленькой Элис. Но мы тогда даже не поговорили, они с Леонорой рано уехали.

— Почему?

— Кажется, их туда не приглашали. Полковник терпеть их не мог.

— Это мы знаем, — сказал я. — А вам известна причина тому?

— Нет, сэр. Думаю, это было как-то связано с их делами многолетней давности, но родные со мной такие вещи не обсуждают.

— Предполагаю, что о цели сеанса вы тоже не знали.

— Увы, сэр. Нет. Как я вам уже сказал, тот камердинер приехал с вопросом, сможет ли Берт им помочь. Кузина Марта прислала записку, в которой умоляла его об этом. Она писала, что полковник очень рассердится, если он откажется. Она боялась, что он…

Харви закусил губу.

— Мы слышали о вспыльчивости полковника, — мрачно произнес я.

— Бедная моя кузина, — пробормотал Харви. — Все мы знали, как дурно полковник с ней обращается, хотя сама она никогда об этом не говорила. Тетя Гертруда так себе и не простила, что настояла на их женитьбе.

— Она сама нам об этом сказала, — подтвердил я. — Вам известно, почему она так поступила?

Харви сильно потер руки и взглянул в сторону выхода, видимо, чтобы убедиться, что никто не услышит его ответ.

— Я убежден, что полковник помог моему деду с какой-то сделкой. Никто мне об этом, разумеется, не говорил, но, полагаю, тетя Гертруда хотела, чтобы деньги остались в семье.

— Вам известно, что это была за сделка? — спросил я.

— Нет, сэр. Я был совсем ребенком, когда они поженились. Кузине самой тогда не было и двадцати.

Я все записывал, чувствуя, что картина постепенно принимает очертания.

— Есть у вас идеи, кто мог бы желать им вреда?

Усердно думая, Харви разглядывал одеяло, которым были прикрыты его ноги.

— Что ж… Я знаю, что у мистера Уилберга репутация была дурная. У него было столько долгов за выпивку и карты по всему городу, что никто больше не продавал ему спиртное. Ходили слухи, что он даже нанимал бандитов, чтобы те притворялись «слугами» его вымышленных покровителей. А полковник и сам был очень страшным человеком… но все его вроде как боготворили, словно он был каким-то мессианским героем войны. Что скорее основывалось на его росте и приятной внешности, чем на чем-то еще.

В словах его явственно звучала горечь.

— Но опять-таки, — продолжил Харви, сделав глубокий вздох, — Марта, мой дедушка… — он сглотнул. — И Берт… Не могу представить никого, кто хотел бы навредить всем им сразу. Бессмыслица какая-то.

— Бертран был хорошим братом? — спросил я его.

— О да. Над его робостью все посмеивались, но он успешно заправлял этим домом.

— Правда?

— Да. У матери всегда было слабое здоровье, которое только ухудшилось после смерти отца. А от меня с моим параличом толку мало. Берт много лет заботился о нас обоих.

Вид у Макгрея был абсолютно сокрушенный, и это чувство начало закрадываться и ко мне. Он погладил свою щетину и внимательно посмотрел на Харви.

— Вы читали газеты?

— Читал, сэр. Как вы понимаете, на улице я бываю нечасто.

— Значит, вам известно, какие слухи окружают эти смерти.

От этих слов Харви стало заметно не по себе. Он все тер руки друг о друга и молчал.

Макгрей снова заговорил:

— Мадам Катерина, ясновидящая, считает, что бабушка Элис за что-то держала на них злобу.

Харви очень напрягся. Он раскрыл рот и уже собирался заговорить, как внезапно из коридора раздался крик:

— И вы в это верите?

Мы увидели очень худую пожилую женщину в ночной рубашке. Ее костистое лицо испещряли глубокие морщины, а волосы, некогда золотистые, а теперь почти полностью седые, были собраны в длинную косу.

— Миссис Шоу? — сказал я, хотя прекрасно помнил, что все родные называли ее миссис Элиза.

— Матушка! — вскричал Харви. По их внешности было совершенно очевидно, что они приходились друг другу матерью и сыном и совсем не походили на прочих членов семьи Шоу.

— Неужели вы верите хоть словечку этой женщины? — повторила она, нетвердыми шагами заходя в гостиную. Горничной приходилось поддерживать ее под локоть, и отпустила она ее, только когда миссис Шоу устроилась в ближайшем кресле. Женщине, вероятно, было за пятьдесят, но выглядела она на десяток лет старше; даже руки ее, покрытые пятнами, дрожали как у древней старушки.

Она выглядела подавленной — что неудивительно, — но Макгрею хватило такта начать с соболезнований. Это достаточно ее утешило, и она согласилась на беседу с нами.

— Нам сказали, что ваши родственники хотели поговорить с покойной Элис Шоу. Что они…

— Бред, — злобно сказала миссис Шоу. — Хуже, чем бред. Кощунство.

Макгрей, нимало не обидевшись, мягко ответил ей:

— Вы не верите, что с мертвыми можно поговорить?

— Я верю в то, что сказано в Писании, — не задумавшись ответила она. — Мертвые упокоились в ожидании Второго пришествия. — Она достала смятый носовой платок и прижала его к лицу. Сделав несколько глубоких вдохов, она с тоской взглянула на портрет мертвого сына. — Я знаю, что еще увижу Бетрана, но это случится на небесах, в Судный день. Не раньше того. Не в виде призрака, витающего у меня в гостиной. — Она, видимо, едва сдерживала слезы, но все же смогла взять себя в руки. — Так называемые духи, или призраки, или видения — это скверна. Дело рук дьявола.

Мы с Макгреем так резко подняли головы, что чуть не сломали себе шеи.

— Почему… — поспешил я с вопросом, пока Макгрей не сболтнул какую-нибудь чушь. Я тоже заговорил мягче. — Почему вы… выбрали именно это слово?

— Дьявол — он искусен, — сказала миссис Шоу. — Он заманивает нас тем же, чем Господь и так одаривает нас, но мы все равно попадаемся в его силки.

Голос ее прозвучал замогильно, а глаза ее, похоже, смотрели в бездну. Она почти напоминала Катерину в те моменты, когда та изрекала свои предсказания. Это заметно встревожило Харви, который подкатился на своем скрипучем кресле к матери и взял ее за руку.

Вместе они являли весьма прискорбное зрелище, сидя там и пытаясь утешать друг друга, хотя было ясно как день, что оба убиты горем утраты… и страхом того, что ждет их дальше.

Макгрей соединил пальцы (одному, как всегда, не хватило пары) и на мгновение задумался. Подбирал слова.

— Госпожа, — сказал он, — нам известно, что бабушка Элис считала, что у нее был дар.

Миссис Шоу подняла взгляд и заморгала.

— Да, — вскоре произнесла она. — Я знала о чудачествах свекрови. А почему вы об этом спрашиваете?

— Она вам когда-нибудь об этом рассказывала?

Миссис Шоу озадаченно покачала головой.

— Вообще-то… да. Но она все время об этом говорила. Она вечно убеждала меня жечь лаванду и хранить талисманы и тому подобное.

— И вам, похоже, это было не по нраву.

— Разумеется, нет.

— Вы с ней когда-нибудь ругались? — Макгрей благодушно ей улыбнулся, видя, что женщина колеблется. — Она же вам свекровью приходилась. Наверняка случалось такое.

Миссис Шоу скромно кивнула.

— Я ее терпела. Она же была бабушкой моему сыну и всегда вела себя очень вежливо. Лишь однажды я попросила ее покинуть этот дом.

— Неужели?

— Да, но лишь потому, что она богохульствовала.

— Богохульствовала? Каким образом?

Миссис Шоу сглотнула.

— Я вам уже сказала. Все эти ее ведьмовские обряды.

— Да, но… вы помните подробности?

Она покачала головой.

— Нет, совсем не помню. Я никогда не вникала в ахинею, которую она несла. И тот случай произошел то ли семь, то ли восемь лет назад.

Я задохнулся.

— Не произошло ли это случайно незадолго до ее смерти? — Я знал, что так оно и было, но меня интересовало, что она ответит.

Миссис Шоу потупилась.

— Д-да. За несколько месяцев до того. Вообще-то тогда мы с ней говорили в последний раз.

Я записал это себе и заметил, что Харви пристально смотрит на мою записную книжку. Наши взгляды схлестнулись, но он тут же отвернулся.

Макгрей тем временем столь же пристально разглядывал миссис Шоу.

— Кто-нибудь еще из родных заявлял, что обладает таким же даром?

Она горько улыбнулась.

— Да, из Уилбергов. Мисс Леонора, как всем теперь известно.

— Бесспорно, — сказал я. Я хотел еще кое о чем спросить, но миссис Шоу не договорила.

— И старшая дочка Элис. Ее звали Пруденс.

Я снова взглянул на семейное древо.

— Мать Уолтера Фокса?

— Да, сэр.

Я изогнул бровь, подчеркнув ее имя.

— А как… Пруденс ушла из жизни?

— Это очень печальная история, сэр. Она понесла в позднем возрасте. Ей было то ли сорок, то ли сорок один. Ей хотелось еще детей после того, как родился Уолтер, но годы шли, и ничего не получалось. Бабушка Элис… помогла ей каким-то снадобьем. Доктора предупреждали ее, что это очень опасно, но она хотела выносить ребенка. Понимаете, ее муж только что умер. Но у нее случился выкидыш, и она истекла кровью до смерти.

— И правда очень печально, — пробормотал я. — Сколько лет тогда было Уолтеру Фоксу?

— О, он был уже взрослым. Восемнадцать или девятнадцать.

— Он, наверное, был вне себя от горя, — сказал я. — Чем он занимался?

— Он уехал за границу на несколько лет, — ответил Харви. — Довольно долго никто не знал, где он и что делает. Мы даже подозревали, что он погиб, но однажды Леоноре и ее дяде пришла от него весточка. Он стал торговать драгоценными камнями.

— Неужели? — спросил я, вспомнив его вульгарное кольцо с бриллиантом. В голове у меня кое-что забрезжило. — А вам… вам известно, где он жил все эти годы?

— Везде, — сказал Харви, — но по большей части в Африке. Из-за торговли алмазами.

В памяти у меня всплыла фотография отца Леоноры, окруженного африканскими женщинами. А также дети с разговорами о сокровищах. Я старался не выдать своего волнения.

— Его работа как-то была связана с его дядей? Я имею в виду отца Леоноры.

Харви изогнул бровь.

— Я не знаю… А ты, матушка?

Миссис Шоу покачала головой.

— Говорю же вам, я не так хорошо их знала. Отец Леоноры — как там его звали?

— Уильям, — прочел я в своих записях.

— Да, верно. Я помню, что когда-то он вел какие-то дела за рубежом, но где и какие именно… Я… я не знаю.

Я записал и это, теперь уже не торопясь. Все это были фрагменты целого, и они вот-вот должны были собраться воедино.

— Когда он возвратился домой? — спросил Макгрей.

— Он купил дом в Эдинбурге пару лет назад, — ответила миссис Шоу, — но я бы не сказала, что он прямо-таки возвратился. Он и сейчас много путешествует, и не только по делу. Любит щеголять своим новоявленным богатством, особенно… перед нами.

Они неловко затихли и хранили молчание, пока служанка не вернулась с чашкой травяного чая для своей госпожи. Она вытянулась возле хозяйки, словно древнеримский воин, и с дерзким видом за нами наблюдала.

Мы сочли, что нам пора, но, прежде чем подняться, я подчеркнул имя Уолтера Фокса.

— Он покидает страну, — произнес я, обмакнув печенье в чашку с чаем, пока мы с Макгреем разглядывали громадное семейное древо, которое изобразили на стене. — Несомненно, сокрушенный трагедией в своей семье — отец, мать и нерожденное дитя умирают почти одновременно… Вероятно, ощущая, что богатые родственники его недооценивают… Он пробивает себе дорогу в жизни, а затем, вскоре после его возвращения, происходит вот это все.

— Месть? — предположил Макгрей, бездумно почесывая за ухом Такера.

— Кому? Мать же умерла от выкидыша.

— Выглядит довольно подозрительно.

— Ну конечно.

— И я начинаю подозревать, что у него тоже может быть око.

Над этим я расхохотался, расплескав свой «Эрл Грей».

— Ты серьезно?

— У его матери оно было, у бабушки тоже.

— Девятипалый, даже если б я и поверил, что у кого-то из них было чертово око, Элис ведь сказала своему правнуку Эдди, что он единственный был им наделен. А также я бы счел, что око у еще одного внука можно было бы увидеть, будь у тебя самой чертово око.

— Фрей, еще хоть раз скажешь «чертово око» таким тоном, и я оболью тебя сраным чаем.

Я посмаковал маслянистые печенья.

— Кстати, передай Джоан, как я ей за них благодарен. Хочешь, сейчас пойдем и допросим Фокса?

Макгрей потянулся, встал со стула и вперил взгляд в имена, фотографии и страницы из дневника Леоноры.

— Что там такое? — спросил я, и он потер свою щетину так, словно хотел, чтоб она загорелась.

— Боюсь, что это еще один треклятый тупик и мы впустую потратим еще один чертов день, как тогда с поездкой в Керколди к миссис Кобболд.

Я взглянул на ее имя на стене.

— То была не столь уж бесполезная трата времени. Было видно, что она что-то скрывает. И похоже, что с Уолтером Фоксом у них установились довольно тесные отношения.

— А она еще избежала сеанса в последнюю минуту, я помню. Но это же бессмыслица. Зачем ей убивать собственную дочь?

Глаза мои скользнули по стене.

— В смерти миссис Гренвиль и правда нет смысла. Как и смертях Леоноры и Бертрана.

— Или старого мистера Шоу. Он бы все равно через денек-другой помер.

— Грубо, но, чего греха таить, в точку. Я буду рад, если к шестидесяти пяти годам все еще смогу выбираться из ванны самостоятельно.

— Нет, не сможешь, если не прекратишь набивать щеки печеньями.

— Говорит человек, который сметает по дюжине яиц за раз — о, забудь. Вернемся к делу. — Я указал в центр семейного древа. — Должен сказать, полковник и мистер Гренвиль и правда похожи на тех, кто способен нажить врагов. Я бы не удивился, найдись те, кто ненавидел их до такой степени, что не придавал значения тому, умрет ли в ту ночь кто-то еще. Помнишь раны на руках у Гренвиля? Возможно, он в тот день с кем-то подрался.

Макгрей кивнул.

— Ага, ты прав. Но тогда выходит, что нам нужно опросить абсолютно всех, кто был с ними знаком. А время у нас на исходе. И если у нас не будет улик против хоть кого-то, то нам останется уповать лишь на того полудурка, которого назначили защищать Катерину… — Он развернулся лицом ко мне. — От папы нет вестей?

— Нет. Хотя вполне вероятно, что телеграмма моя покоится на серебряном подносе в компании с еще двадцатью неоткрытыми письмами, пока он прихлебывает коньяк в паре метров от стола.

Настроения Макгрею мои слова не подняли. И тут, словно вселенная твердо решила его добить, к нам вошел доктор Рид, который выглядел предельно утомленным. Похоже, нагрузка у него чудовищная.

— Инспекторы, — произнес он, зевнув, — я закончил пробы с теми бутылками из жилища мистера Холта. Для верности я проверил их дважды.

— И? — поторопил его Макгрей.

Рид закусил нижнюю губу.

— И крысиный яд, и уничтожитель клопов содержат большое количество одного и того же вещества. — Наши лица просияли, но затем Рид нанес свой удар. — Мышьяк.

— Мышьяк? — вскричали мы хором.

Он кивнул, едва не валясь с ног от усталости.

— Да, инспекторы. Единственный ядовитый металл, который я с полной уверенностью исключил.

— Дерьмо! — крикнул Макгрей, несмотря на то что результат только подтвердил наши подозрения.

Я вздохнул.

— Похоже, Холт здесь все-таки ни при чем… Если, конечно, он не использовал какой-то весьма изощренный метод отравления — что, если уж честно, явно выходит за пределы его способностей. — Я посмотрел на Рида. — У тебя еще остались образцы тканей?

— Да, сэр. Я держу их во льду, который обновляю каждое утро. Хотите, чтобы я еще какие-то пробы с ними провел?

— Нет, пока не надо. Но храни их бережно. Спасибо, Рид.

Он ушел, что-то бубня между зевками.

Довольно долго мы с Макгреем просидели в тишине, столь же озадаченные, как и в течение всего нашего расследования.

Я вглядывался в семейное древо. С замысловатыми связями и морем пришпиленных документов и улик оно походило на гигантского паука, готового поразить свою жертву. И имя бабушки Элис, обведенное и подчеркнутое, выглядело как крошечное тельце, из которого тянулись его длинные и тонкие ноги.

Следующие несколько дней слились в одну сплошную пелену.

Мы с Макгреем разделились, чтобы успеть как можно больше, и опрашивали каждого соседа, знакомого, лавочника и торговца, хоть как-то связанного с Уилбергами и Шоу. Я просыпался рано утром, просматривал за завтраком список оставшихся лиц, а затем мотался по всему Эдинбургу, который все сильнее заливало дождем. Я возвращался домой уже в ночи — с кипой бесполезных заметок, стертыми ногами и сумятицей в голове.

Время утекало от нас, как вода сквозь пальцы, но мы так и не смогли отыскать ничего существенного. Мы узнали о карточных долгах и неоплаченных счетах мистера Уилберга и о том, что полковник Гренвиль, судя во всему, невероятно быстро нажил большую часть своего состояния. У меня было чувство, что за этими фактами крылась еще какая-то история, но все же не настолько колоссальная, чтобы дать повод для шести убийств сразу.

У нас оставалось всего четыре дня, так что стоило начать примиряться с вероятностью того, что Катерине вынесут приговор. Когда я завел об этом речь, Макгрей чуть не наградил меня оплеухой, но нам следовало подготовиться к любому исходу. В тот же день пришла телеграмма от моих знакомых из Оксфорда — никто из них так и не смог помочь нам в том, что касалось химических проб.

Прочитав сообщение, Макгрей наконец согласился, что пора искать тех, кто сможет выступить в защиту Катерины, как и советовали мои коллеги из Кембриджа.

Она составила для нас внушительный список своих постоянных клиентов, происходивших из всех слоев общества. Даже сам лорд-провост Эдинбурга (о чем Макгрей давно догадывался) консультировался с ней пару раз. К нашему величайшему удивлению, среди клиентов оказалась и моя домовладелица, всемогущая леди Энн Ардгласс.

Мы с Макгреем поделили маршруты. Он обошел всех клиентов, живших к югу от Принсес-стрит (в Старом городе и прочих трущобах), в то время как я посетил адреса в Новом городе и несколько богатых усадеб за городом.

Его старания увенчались огромным успехом. Почти все, с кем он пообщался, согласились поручиться за Катерину, но я сомневался, что в этом был хоть какой-то толк. Все эти люди были простыми трудягами: мясниками, кузнецами, портнихами… Само собой, одной из них была Мэри из «Энсина». Я подозревал, что надменные присяжные над нами просто посмеются.

Я же, напротив, потерпел катастрофический провал. В богатых районах дело обстояло иначе: стоило мне произнести слово «цыганка», как двери перед моим лицом захлопывались — люди отрицали всякую связь с Катериной. Слух о моих расспросах разлетелся с ошеломляющей быстротой, и к концу дня все в Новом городе переходили на противоположную сторону улицы, едва завидев меня на горизонте.

Не помогло делу также и то, что одна из газетенок уделила целых три страницы подробностям жизни и деятельности Катерины, озаглавив свою скандальную статью «Тайна цыганки-провидицы. Карающий призрак или Молчаливая убийца??».

Я не стал заходить к леди Энн, несмотря на то что ее гигантский особняк попался мне по пути, и я, будучи одним из ее квартирантов, имел безупречный повод для визита. Ее ненависть к Макгрею только усилилась после того ужасного ланкаширского дела, в котором она была глубоко замешана, а уж то, что я отверг предложение руки ее внучки (долгая история…), совсем испортило наши отношения.

Почти весь четверг я потратил на наставления того идиота Сперри, и к тому времени, когда я вернулся домой, голова у меня просто раскалывалась. Этот парень был до того бестолков, что вместо него мы с тем же успехом могли бы отправить в суд ряженого бабуина: он снова и снова задавал мне одни и те же вопросы и не мог даже запомнить по именам членов семейства, бесконечно называя покойного Бертрана Уолтером Фоксом. И когда я вручил ему фотографии — с дланью Сатаны сверху, — он по-детски пронзительно взвизгнул. После чего самым жалостливым тоном поведал мне, что Пратт донимал его и дразнил. «Ну, а ты чего хотел!» — взревел я.

Чтобы приглушить головную боль и уснуть, мне понадобились три внушительные порции бренди.

На следующий день Лейтону пришлось меня расталкивать. Небо было затянуто грозовыми облаками, и, когда он распахнул шторы, в комнате почти не прибавилось света.

Настроение у меня от этого только ухудшилось.

— Желаете взглянуть на сегодняшние газеты? — спросил он, пока я стоя жевал пересушенный тост.

— Нет, спасибо. За последние несколько дней я написал и прочел не меньше слов, чем содержится в полном собрании сочинений Мадлен де Скюдери[14].

Я направился было к двери, но Лейтон последовал за мной со свернутой в трубу газетой.

— Сэр, я вынужден настоять — прочтите.

— Это испортит мне день?

— Эм-м… неизбежно, сэр.

— Тогда не вижу смысла спешить.

Я накинул пальто и выскочил на улицу — облака над ней казались бурлящим куполом из густых темных испарений, клубившимся словно молоко, которое плеснули в чашку с чаем. Воистину, воздух в этом городе придавливал, пробивался в легкие и вселял отчаяние. Я поднял меховой воротник и зашагал вперед, но мысли об этом небе еще долго не покидали меня.

Добравшись до Городских палат, я снова наткнулся на собравшуюся под аркадой здания шумную ораву — еще более многочисленную и крикливую, чем в предыдущие дни.

Я был не в настроении пробиваться сквозь толпу, поэтому крадучись дошел до Библиотеки адвокатов через дорогу и, засев там в укромном уголке, попросил клерка передать Макгрею, где меня искать. Тот же клерк принес мне газовую лампу, поскольку вся библиотека была погружена в полутьму — света с улицы не хватало.

Некоторое время я изучал свои записи, но вскоре у меня начали слипаться глаза. Потянувшись, я заметил безмолвную фигуру в противоположном конце зала. Опять эта блестящая черепушка.

Пратт встретился со мной взглядом и, чуть не подскочив, тут же спрятал лицо в книге. Жалкая попытка — с учетом того, что в свете моей лампы его потная голова сияла, как уличный фонарь.

— Да ради всего святого, — прошипел я, встав и направившись к нему размашистыми шагами. В этот раз ему спуску не будет. — Ты следишь за мной, Пратт? — эхом разнесся мой голос по всей библиотеке.

Грудь его вздулась.

— Что? Какие глупости! У меня и других дел хватает.

— Создается впечатление, что конкретно этому делу ты уделяешь значительную долю своего времени.

— Я просто делаю свою работу. В отличие от некоторых, я занимаю важную должность. Но не волнуйтесь, инспектор, скоро этой женщине вынесут приговор и вы сможете вернуться к поискам водяных и блуждающих огоньков.

Я отступил на шаг — в груди у меня бурлила чистая ярость. Мне хотелось придушить его на этом самом месте. Я даже руки уже поднял — пальцы мои были готовы сомкнуться вокруг его рыхлой шеи. Но в этот момент, словно очнувшись ото сна, я понял, что же чуть было не натворил.

Подобные вспышки гнева были для меня сродни кошмарам, как и накрывавшие меня в самые неожиданные моменты гадкие воспоминания об озере в огнях, с которыми я ничего не мог сделать. У меня перед глазами снова заплясали факелы, а позади них возникло лицо мертвого дяди. От этих образов я вздрогнул и словно проснулся во второй раз.

Пратт таращился на мои дрожащие ладони. Он тихо усмехнулся, а золотой зуб у него во рту блеснул в свете лампы.

Не говоря ни слова, я круто развернулся, опасаясь, что вот-вот потеряю над собой контроль, и пошел к своему столу за бумагами. Позади меня зашуршали шаги Пратта.

— Вижу, дивные манеры Девятипалого оказались заразны.

Я не стал ему отвечать и постарался как можно скорее собрать документы. Однако Пратт все же увидел три папки, которые я подписал именами Уолтера Фокса, Питера Уилберга и полковника Артура Гренвиля.

— Вам кажется, что что-то здесь нечисто, — сказал он, и его издевательский тон только подлил масла в огонь, пылавший внутри меня. — Нутром чуете, правда? Что-то таится там, на глубине, но вам никак не понять, что именно.

Я притворился, что не слушаю его, но тут он изрек фразу, которую явно давненько приберегал.

— Именно это ощущение всегда вызывали у меня Макгреи.

Я чуть не выронил свои документы.

Пратт перешел на шепот, слова его звучали предельно вежливо, но смотрел он совсем недобро.

— Не знаю, какие именно истории о семейной идиллии рассказывал вам Девятипалый, но одно знаю точно: здоровые девицы не теряют рассудок в разгар беззаботного летнего отдыха на природе. Что-то случилось тогда, мистер Фрей. Я в этом уверен.

Я двинулся в сторону выхода, но он схватил меня за локоть.

— Покойный мистер Макгрей был гневливым и своенравным типом, и многие знали про него такое, о чем не осмеливались говорить вслух. Да, этот человек сколотил состояние с нуля, но методы его не всегда… были достойными. Он нажил немало могущественных врагов. И довольно заслуженно.

Я отшатнулся от Пратта и свободной рукой пихнул его в грудь. Пратт зашатался и чуть не упал назад, но улыбка его так и не померкла.

— Если я еще хоть раз замечу, что ты меня преследуешь…

Я не стал утруждаться продолжением фразы. Просто ушел, пока окончательно не потерял самообладание. Я слышал, как его голос угасал вдали.

— Да мне и некогда уже за вами следить. У вас осталось всего три дня!

— Давай обойдемся без увечий! Макгрей, не ломай…

Но он уже топал по Библиотеке адвокатов с газетой в руке, а Такер и Маккензи с бешеным лаем мчались за ним следом.

Спотыкаясь и роняя книги, законники и клерки бросились врассыпную, словно Девятипалый был волной, сметающей все на своем пути.

Мы нашли окруженного документами Сперри за одним из дальних столов. При виде нас он вскочил и, опрокинув собственный стул, залепетал:

— Это не я! Это не я…

Он оступился и упал вверх тормашками, но едва он коснулся пола, как Макгрей схватил его за воротничок, поднял в воздух и c размаху швырнул парня в книжные полки. Вокруг тяжелыми томами повалились буквы закона.

— Это твоих рук дело! — орал Девятипалый, тыча «Скотсмена» Сперри в лицо. Такер лаял, а Маккензи грозно рычал.

— Это не я! — рыдал Сперри, а коленки его ходили ходуном.

— Не ври мне, маленький засранец! Или я так врежу тебе в хайло, что вместо лица у тебя будет задница бабуина!

— Так ты все только испортишь! — предостерег я, но он снова меня проигнорировал.

Я увидел, что к нам приближаются трое полицейских с дубинками — среди них был ужасно взволнованный Макнейр.

Сперри жалко поскуливал, пока нечто позади Макгрея не привлекло его внимание. Он воздел дрожащую руку. «Это все он! Он приходил ко мне вчера вечером и стащил все документы!»

Все мы повернулись в указанном направлении и узрели блистательную лысину Пратта.

Макгрей отпустил Сперри — тот неловко повалился на пол, словно плохо набитое пугало, — и бросился на Пратта, готовый разорвать его на куски.

Трое полицейских, двое очень отважных клерков и я сумели вовремя перехватить Девятипалого — уж не знаю, как именно нам это удалось, но вокруг в тот момент летали папки и листы бумаги.

— На суде это все равно выплыло бы наружу, — холодно произнес Пратт, пока мы с трудом удерживали Макгрея. Капля пота, скатившаяся с его лысой головы, выдала, что спесивый вид его был всего лишь ширмой.

— Ты так все, черт возьми, отлично просчитал! — прорычал Макгрей. — Тиснул это дерьмо на первую страницу в день сраных похорон. Подлил масла в огонь народного гнева. Позаботился о том, чтобы присяжные заранее составили хорошенькое мнение!

Пратт уже почти улыбнулся, но тут исполин Маккензи метнулся в его сторону. Констебль Макнейр успел схватить его за ошейник и с некоторыми усилиями все же усмирил животное.

Макнейр, залившийся краской так, что рыжие веснушки его почти растворились в румянце, вместе с упирающимся псом подошел к Макгрею. Взгляд его выражал мольбу.

— Я… я вынужден просить вас уйти, сэр, — прошептал он. — Иначе у нас будут неприятности.

Пратту хватило здравого смысла убраться из библиотеки, и, как только он скрылся из поля зрения, мы отпустили Макгрея.

Он молчал. Оглядывался по сторонам. Его окружали лишь напуганные, ошеломленные и укоризненные лица.

И, когда он, ссутулившись и волоча ноги, ушел в сопровождении поскуливающих собак, мне стало ужасно его жаль.

Когда следующим утром Лейтон меня разбудил, я понял, что проспал всю ночь в кресле — шея и спина хрустели при каждом движении.

Пока я тер глаза, настраиваясь на непосильную задачу — подняться с места, Лейтон распахнул шторы.

— У вас гость, сэр, — сказал он, и лишь тогда я услышал какую-то возню в коридоре.

— Так рано?

— Сейчас десять утра, сэр.

— Что? — вскричал я, так резво вскочив на ноги, что перед глазами поплыли звезды. — Почему ты так долго меня не будил? У меня же масса дел!

Но, прежде чем Лейтон успел ответить, с первого этажа донесся оглушительный грохот.

Я сбежал по лестнице, потирая затекшую шею и прекрасно сознавая, что вид у меня удручающий. Внизу я наткнулся на дорожные сундуки, громоздившиеся друг на друге у распахнутой входной двери, и мускулистого грузчика, который продолжал заносить багаж. Я собирался поинтересоваться у него, что происходит, но тут нечто необъятное заслонило и без того скудный утренний свет.

Первым, что я увидел, был выдающийся круглый живот, туго обтянутый черным пальто, медные пуговицы которого грозили вот-вот разлететься, как пули.

— Отец!

Мистер Фрей-старший уверенно вошел в дом, топая, как величавый носорог; одна рука его покоилась на лацкане, отделанном мехом горностая, в другой была эбеновая трость.

— Неужели это ты? — взвизгнул я.

— О, Иэн, ну что за глупый вопрос. Ты послал за мной, не так ли? Кстати, выглядишь прескверно.

— Я… я послал, но… — я покачал головой, все еще до конца не проснувшись. — Я даже — я вообще не думал, что ты приедешь! Может, ты… возможно, ты неверно понял мою телеграмму?

Расплатившись с грузчиком, он усмехнулся.

— Цыганка, шестеро мертвы, твой невменяемый шеф считает, что во всем виноват призрак. Даже с твоей убогой грамматикой я не мог неверно ее истолковать — об этом пишут все лондонские газеты.

— Серьезно?

— Да. Это же новость из разряда тех самых алармистских глупостей, которыми всегда полнится последняя полоса. Мачеха твоя, кстати, упала в обморок, когда прочла там твое имя.

— Действительно упала, не шутишь?

— Ну, ты знаешь ее манеру. Она картинно рухнула на кушетку и не шевелилась, пока служанка не принесла ей нюхательную соль. — Он взглянул на Лейтона и рявкнул: — И когда же ты, черт подери, заберешь у меня пальто, а, кочерга-переросток?

Лейтон только что подошел и закрыл дверь, и, принимая у отца его увесистый покров, он скромно улыбался — будто терпеть ругань для него было совершенно в порядке вещей.

— Даже не вздумай показывать мне дорогу, — с сарказмом бросил отец, направляясь к лестнице. — Я пока еще помню, что тут и где. Но, будь добр, принеси мне сигару, прежде чем начнешь разбирать багаж. И проследи, чтобы чертову кобылу накормили.

— Кобылу? — повторил я, бросившись к незапертой двери.

Зная, каким женоненавистником был отец, я отчасти ожидал увидеть за порогом мачеху. Действительность, впрочем, обрадовала меня куда больше. Посреди унылой серости улицы, сияя своей безупречно белой шкурой, гордо стояла моя баварская теплокровная.

— Вот это да, ты Филиппу привез!

— Да. Это Элджи настоял — вот почему я так чертовски долго добирался. Я послал за ней в Глостершир, и скажу тебе одно — вредная и норовистая она кобыла, прямо как твоя бывшая невеста. — И отец зашагал вверх по лестнице, ворча, что только дикари живут с одним лишь слугой и без лошади.

Я не удержался и вышел погладить свою драгоценную Филиппу. Она и правда была не в настроении, но я знал, что обильная еда и долгий отдых окажут на нее благотворное действие.

— Дай ей морковки, — велел я Лейтону, чувствуя внезапную радость, и отправился вслед за мистером Фреем-старшим.

Он уже расположился в моем любимом кресле и с брезгливостью взирал на мешанину из документов у меня на столе.

— Я думал, ты не любишь Шотландию, — сказал я.

— О, я ненавижу эту проклятую страну, но лучше уж потерпеть Эдин-клятый-бург, чем слушать, как Кэтрин и эта чертова потаскуха Юджиния тарахтят, планируя свадьбу. Меня мутит от этого, Иэн.

Я слегка поморщился, когда он вскользь упомянул имя Юджинии — моей бывшей невесты, которую он только что сравнил с норовистой лошадью. Я и сам не мог сказать в ее адрес ничего лестного, поскольку в прошлом году Юджиния разорвала нашу помолвку, решив выйти замуж за моего старшего брата.

Отец качал головой, не замечая, что мне явно не по себе.

— Знаешь, сколько ярдов белой ленты нужно, чтобы украсить скамьи в церкви аббатства Святой Марии? Знаешь, сколько стоят белые цветы той треклятой разновидности, которая должна присутствовать в свадебном букете? Знаешь, какой минимальной длины должен быть кисейный шлейф, дабы люди не шептались, что родные у невесты скряги?

— Нет.

— Что ж, а я теперь знаю и с радостью стер бы это знание со своих мозгов наждачной бумагой.

— Я знаю судебного медика, который может тебе посодействовать.

— Э-эх, но видел бы ты лицо Кэтрин, когда я объявил ей, что уезжаю. Я не говорил об этом, пока не вынесли мои сундуки. Ох, и смеху же было!

— А ты… сказал ей, почему уезжаешь? Что ты поехал сюда, чтобы защищать в Высоком суде ясновидящую цыганку? — спросил я исключительно потому, что сам с трудом в это верил.

Отец раскатисто рассмеялся.

— Конечно, рассказал! Это же чертова вишенка на торте! Она, пожалуй, будет презирать тебя до самой своей смерти.

— Тоже мне новости.

В комнату вошел Лейтон, гордо неся коробку с хорошими сигарами. Отец взял одну, даже не взглянув на него.

— Принеси мне бренди — нет, кларет. Начну с кларета, мне нужен ясный ум. И подай мне какого-нибудь мяса или сыра, что там у тебя есть, главное, пожирнее и не шотландского.

Отдав приказ, он склонился к документам.

— Отец, я должен тебе кое-что сообщить, прежде чем ты приступишь к делу. — Я сел поближе к нему и заговорил тише. — Я… я не уверен, что эта цыганка невиновна. Она…

— О, Иэн, до чего же ты смешной! Думаешь, я сделал себе имя, защищая исключительно правых и безвинных?

— Судя по всему… нет. Но…

— Успешному адвокату плевать на такие мелочи. Задача адвоката — добиться для своего клиента свободы. — Он откусил кончик сигары и щелкнул пальцами Лейтону: — Огня!

Читатель мог заметить, что вставить хоть слово в беседе с мистером Фреем-старшим практически невозможно, так что я наговорил, сколько смог, пока его рот был занят раскуриванием кубинской сигары.

— Мы до сих пор не знаем, от чего умерли те шестеро. Есть вероятность, что от отравленного ножа, но мы понятия не имеем, где здесь мотив. Ни малейшей зацепки, которая могла бы…

— Не имеет значения.

— Не имеет значения!

Наслаждаясь сигарой, отец усмехнулся.

— Ох, Иэн, как же я рад, что ты бросил Кембридж. Адвокат из тебя вышел бы никудышный, на Ченсери-лейн ты стал бы посмешищем. Я здесь лишь для того, чтобы попытаться вытащить эту женщину из тюрьмы. Кто и что именно сделал, абсолютно не существенно для моей задачи.

— А как же насчет правосудия или… — Я прикусил язык, понимая, что так только напрошусь на новую порцию хулы.

— Правосудие, говоришь? — спросил отец. — В суде правосудие вершится очень, очень редко.

Я воззрился на него с возмущением.

— Но где же, если не там?

Но отец уже погрузился в материалы дела. Он даже не поднял головы, когда ответил:

— Хотел бы я знать.

Весь день отец провел за чтением показаний, моих записей и относящихся к делу газетных статей, время от времени спрашивая, что означают те или иные мои «корявые пометки».

В какой-то момент мне пришлось съездить к Макгрею домой за хранившимися у него документами и показаниями, которые он собрал у наименее зажиточных клиентов Катерины. Подъехав к дому, я увидел, что Джоан, Джордж и мальчишка-слуга Ларри яростно оттирают портик, забрызганный не опознаваемой грязью. Заметил я и молодого, но грозного констебля, который теперь стоял на страже дома.

Как обычно румяная, Джоан вскочила так быстро, как позволили ей колени, и поприветствовала меня со своим явственным ланкаширским акцентом.

— Мастер, как радостно вас видеть! Вам песочное печенье от меня передали? Я послала его с Макгреем, но не знала, добралось ли оно до вас!

— Да, Джоан. Оно было восхитительно. Но что здесь у вас приключилось?

— Народ кидается в нас дерьмом! — крикнул Ларри, скобля портик со сноровкой, какой может похвастаться только бывший трубочист.

— Не ругайся при мастере! — рявкнул старик Джордж, ущипнув мальчишку за плечо.

Джоан помрачнела.

— Правду говорит. Как только ту мерзкую картинку напечатали в газете, люди набежали сюда как тараканы. Слава богу, к нам прислали этого полисмена, но кому все это оттирать? Нам, несчастным!

Я покачал головой, представив гурьбу бездельников, которые взяли на себя труд пройтись по улице с тухлятиной, чтобы испачкать ею дом соседей.

— Надеюсь, все это скоро закончится, — обнадежил я ее, входя в дом. — По крайней мере, я сегодня с хорошими новостями.

Когда я сообщил Девятипалому, что отец взялся защищать Катерину, он бросился ко мне с такими крепкими объятиями, что ребра у меня затрещали, и даже приподнял меня на несколько дюймов — и тогда-то я познал истинное амбре его изношенного пальто.

— Это не гарантия того, что она выйдет на свободу, — сказал я, как только снова коснулся ногами пола, но глаза у Макгрея уже пылали огнем новой надежды.

— Ох, я понимаю. Но так у нее будет хоть какой-то шанс. Я должен поблагодарить твоего папу!

Я прыснул.

— О, поверь, чем реже он тебя будет видеть, тем лучше будет исход. — Я зашел в его библиотеку — как обычно, захламленную, и стал подбирать разбросанные всюду листки с показаниями. — Я так понимаю, что остальные документы в кабинете?

— Ага.

— Хорошо, я за ними съезжу. И заодно уволю Сперри.

Девятипалый в этот момент наливал себе виски в честь радостного повода, но, расхохотавшись, расплескал половину порции.

— Ох-хо-хо-хо… нет! Подожди здесь, я сам с этим разберусь.

Увы, он покинул дом прежде, чем я взмолился к нему хоть в этот раз не ломать ни чьих костей.

Я вернулся домой через час или около того, и, ощущая себя разжалованным до мелкого клерка, оставил кипу документов на столе у отца. Вместо того чтобы поблагодарить или хотя бы поприветствовать меня, он, не поднимая глаз от чтения, протянул мне конверт.

— Будь добр, передай это леди Энн.

Я чуть не споткнулся, когда услыхал это имя.

— Энн… Ардгласс?

— Да! Я достаточно четко выразился.

— Ты просишь ее…

— О, Иэн, мне над делом твоим работать или на глупые вопросы отвечать? Да! Я прошу ее поручиться за цыганку.

Я не выдержал и от души расхохотался.

— Должен тебя предупредить: эта старуха ненавидит Макгрея. И меня. Она ни за что не согласится свидетельствовать.

Отец все же оторвал взгляд от работы, но лишь для того, чтобы налить себе еще кларета.

— У меня до сих пор хранятся некоторые ее документы о купле-продаже недвижимости. У старой карги есть прелестный домик в Лондоне неподалеку от Ганновер-сквер, и приобрела она его не самым законным путем.

— Она скорее от имущества своего откажется, чем нам поможет.

— Почему ты так думаешь? Я понимаю, за что она может ненавидеть этого Девятижильного Морфея, но с чего бы ей ненавидеть тебя?

Я тяжко вздохнул. Я не рассказывал ему о том, что леди Энн бесцеремонно предложила мне руку своей внучки и я ей отказал — теперь же мне пришло на ум, что таким образом она, возможно, хотела получить гарантию, что мой отец не воспользуется ее грязным бельем в своих интересах. Я решил, что лучше расскажу отцу об убийственном ланкаширском деле.

— Ты знал, что ее единственный сын умер?

— Я… смутно припоминаю, что читал об этом в некрологах, да.

— Он был жив. Ну… то есть сейчас-то он уже мертв, но много лет провел в лечебнице для душевнобольных здесь, в Эдинбурге. Слухи о его ранней смерти оказались ложью. Леди Энн стыдилась его недуга.

Отец наконец взглянул на меня с непритворным интересом.

— И как же ты об этом узнал?

— В прошлом январе он убил сестру милосердия и еще нескольких людей. Мы с Девятижильным вели дело о его поимке. — Отец начал посмеиваться. — Прошу прощения, отец, ты находишь эту историю забавной?

— О, нет! Я нахожу ее пикантной. — Он выдернул конверт у меня из рук. — Я добавлю это к своим угрозам.

Я с возмущением наблюдал, как он дописывал сей отвратительный аддендум.

— Ты не только вынуждаешь престарелую даму свидетельствовать в Высоком суде, что само по себе страшный скандал и унижение для женщины ее круга, но еще и угрожаешь предать огласке самые мрачные тайны ее семьи? Ее репутация будет испорчена до конца дней.

— Тю! Долго ли ей осталось?

— Макгрей считает, что она бессмертна. Он даже гадает, не заключила ли она сделку с дьяволом.

— Что ж, в этом случае ее ждет вечный позор.

Я покачал головой.

— Отец, иногда ты меня пугаешь.

Он рассмеялся, подняв бокал в собственную честь.

— Неужели ты не рад, что в этот раз я играю за твою команду?

Время шло, и обстановка в городе казалась все более тягостной. Я думал, что виной тому всего лишь моя тревожность, но осенняя погода тоже была к этому причастна: облака скапливались на небе толстым темным слоем, пока не обретали вид твердой кровли, но дождь при этом изливать не спешили.

Небеса разверзлись аккурат в день суда, и с утра дождь затопил улицы, словно сезонные ливни в Амазонии. Завязывая один из лучших своих галстуков, я услышал безжалостную дробь дождя по стеклу и выглянул на улицу: по ней, выплескиваясь из переполненных водостоков, неслись мощные потоки коричневой воды.

«Скотсмен» (который Лейтону пришлось прогладить утюгом, поскольку газету можно было выжимать) писал о суде на первой же странице в еще более зловещих — хотя, казалось бы, куда уж там — выражениях. Леденящий кровь рисунок с дланью Сатаны напечатали снова, к счастью, в этот раз в куда меньшем размере, чем в прошлую пятницу, — я списываю это на то, что в газете экономили краску.

Мы с отцом очень рано вышли из дома, и мне пришлось слушать его бесконечные жалобы на погоду.

— До чего помпезные трущобы, — сказал он, когда мы подъезжали к напоминающим о замках башням тюрьмы Кэлтон-хилл. — Любят же шотландцы извернуться.

Слава небесам, шторм отпугнул зевак, и наш путь в здание оказался сравнительно безболезненным — хотя оба мы абсолютно одинаково застонали, погрузившись туфлями в уличную грязь.

Спустя миг прибыл и кеб Макгрея. К моему изумлению, он был чисто выбрит и одет в безупречно сидевший черный костюм.

— Ну надо же, ты прилично нарядился!

Он пожал плечами.

— Это костюм Брэма Стокера. Он так о нем и не вспомнил. В паху поджимает, правда.

Мы направились в комнату для допросов, где нас уже ждала Катерина.

С ней была Мэри из паба «Энсин», которая накладывала ей на лицо последние штрихи. Пламя ее рыжих кудрей заслоняло лицо Катерины, но видно было, что обе надели свои лучшие «церковные» наряды — скромные серые платья, однотонные шали и неброские, но явно новые шляпки.

Мэри развернулась, чтобы поприветствовать нас, и, увидев лицо Катерины, я едва сдержал крик.

Несмотря на то что накрашена она была подобающе визиту в суд, казалось, что лицо ее прибавило еще десяток лет — стало тоньше и бледнее, а мешки под глазами свисали сухими, полыми складками. В зеленых глазах по-прежнему мерцал огонек, правда, уже заметно ослабевший. Вся она была как пламя на свечном фитиле — медленно, но неумолимо затухавшее.

Подсудимую и защитника представили друг другу, хотя отец в своей привычной манере руки ей для приветствия не подал. Он кивнул в сторону Мэри, даже не взглянув на нее.

— Прачку отсюда уберите.

Она ахнула и показала кулак, но Макгрей обнял ее за плечи и что-то шепнул ей на ухо. Выходя из комнаты, Мэри фыркнула и что-то пробормотала сквозь зубы.

Отец уселся за стол и уставился на Катерину испытующим взглядом — таким же, каким она изучала его. Она гордо задрала нос, а он поморщился, прикусив сигару, которую держал в зубах на протяжении всей встречи. Их противостояние навело меня на мысль о двух древних титанах, оценивающих силы друг друга, прежде чем броситься в олимпийскую схватку.

— Мадам, — наконец произнес отец, — я наслышан, что вы имеете обыкновение пропускать советы мимо ушей. Скажу вам так: если будете меня слушаться, то тогда вы, возможно — лишь возможно, — выйдете отсюда живой. Решите меня игнорировать — тогда вы заведомо обречены. Меня-то при любом исходе ждет свобода и большой бокал бренди. Мы с вами поняли друг друга?

Вместо отца Катерина повернулась к Макгрею.

— Сколько мне придется за это заплатить?

— Ох, да вы хоть выслушайте этого надутого индюка!

Катерина насупилась и снова взглянула на отца, который счел это согласием.

— Хорошо, мадам, тогда мы поступим следующим образом: по мере возможности я постараюсь оградить вас от расспросов о… эм-м, нюансах вашей профессии.

— В смысле пивоварения? — сказала Катерина, изогнув бровь в столь крутую дугу, что та едва не коснулась прически.

— Разумеется! — ответил отец, стряхивая пепел на папки и перелистывая страницы. — Когда будете рассказывать о событиях тринадцатого числа, говорите то же, что и в шерифском суде. Вы помните, что тогда говорили?

— Я же не идиотка.

— Ничего не приукрашивайте и не увлекайтесь подробностями. Не рассказывайте того, о чем вас не спросили. Ни в коем случае не оправдывайте свои «темные искусства», или как там вы их называете. И тебя это тоже касается, — указал он сигарой на Макгрея. — Твои идиотские фантазии, высказанные вслух, — последнее, что нам сейчас нужно.

— Ох, да кем вы, черт возьми…

— Побереги свое зловонное дыхание, — перебил его отец громовым голосом. — Даже если бы мне было не наплевать, я не владею вашим шотландским патуа[16].

— Да какого?…

— Еще раз повысишь на меня голос, и я уйду, а ты будешь сам, черт тебя побери, разбираться со всей этой убогой заварухой! Мы друг друга поняли?

Девятипалый сжал кулаки. Ему пришлось трижды глубоко вдохнуть, чтобы утвердительно угукнуть.

— Прошу прощения, что?

Макгрей покраснел, как кусок железа в горниле.

— Да…

Отец сверкнул глазами в его сторону, чтобы подчеркнуть, на чьей стороне преимущество, и продолжил:

— Далее, что касается судей: это особенные создания. Они понимают, что ваша жизнь в их руках, и получают удовольствие от этой власти, поэтому мы не хотим их огорчать. Если вам велят говорить — вы говорите, если велят танцевать — вы спрашиваете, под какую мелодию. Как и на любом заседании суда, время здесь играет большую роль; суд, вероятно, выслушает сегодня еще с полдюжины дел — но, конечно, не столь резонансных, как ваше. Лишних слов не тратьте и не повторяйтесь, иначе судья потеряет терпение. К счастью, ваше дело слушается первым, так что маловероятно, что судья отправит вас на виселицу, потому что проголодался и торопится на ланч. И еще кое-что. Я сумел добиться, чтобы за вас поручилась одна с виду уважаемая персона. Старуха, которую все вы зовете леди Гласс.

— Вы что сделали? — вскричала Катерина.

Девятипалый был потрясен. Заикаясь, он не сразу сумел разборчиво выговорить:

— Как… как у вас получилось?

— Отец оформлял для нее кое-какие приобретения в Лондоне, — сказал я.

— О-о, — тут же понял Макгрей.

Отец продолжил:

— Мое, скажем так, соглашение с данной леди подразумевает, что в обмен на ее помощь я буду хранить молчание о ее деятельности и душевнобольном сыне. Я не стану упоминать об этом в своих вопросах к ней, но вы должны об этом знать. Вам что-нибудь прояснить, мадам?

— Да. А что с этим гадом?

— С кем?

— В смысле, Пратт, — сказал Макгрей. — Она имеет в виду прокурора.

— О, ясно. — Отец закрыл папку с документами. — Готовьтесь. Судя по тому, что мне рассказал Иэн, у него, похоже, есть туз в рукаве. А теперь, мадам… — Он переплел пальцы, опустил подбородок и бросил на Катерину тот же пронизывающий взгляд, которого я привык опасаться еще с детства, — тот, что за секунду мог заставить меня признаться в убийстве. — Есть ли что-нибудь еще, о чем нам следует знать? Если есть, то сейчас самое время нам об этом поведать.

Катерина, однако, продолжала молчать, с тем же тревожным выражением, какое мы уже наблюдали на ее лице перед слушанием в шерифском суде.

— Что бы вы нам ни рассказали, я все равно буду вас защищать, — настаивал отец, но Катерина только крепче сжала губы, словно пытаясь их склеить. — Что ж, прекрасно. Тогда нам, пожалуй, пора. Не стоит опаздывать на собственный суд.

Кебам пришлось нелегко: дороги были в лужах, лошади упрямились, а пешеходы сломя голову перебегали улицы, спасаясь от шторма. Я знал, что Эдинбург — не залитое солнцем идиллическое местечко, но тем утром, когда со всех сторон, куда ни глянь, было мутно и темно, город казался неприветливым чужаком, здания — еще более мрачными, воздух — спертым, а люди вокруг — озлобленными.

Почти сорок минут понадобилось нам, чтобы проделать путь длиной в милю до здания Парламента, и я вздохнул с облегчением, когда наконец увидел на фоне бушующего неба очертания потемневшего шпиля собора Святого Жиля.

Как и следовало ожидать, нас сразу же узнали. Толпы зевак здесь не было, но даже прохожие осыпали нас проклятиями, пока кебы огибали здание. Когда экипажи остановились у заднего входа, я набрал воздуха, прежде чем открыл дверь. Едва я это сделал, как в кеб ворвались струи ливня, и мои зонт и пальто оказались совершенно бесполезны перед натиском стихии.

Пока мы бежали к дверям, Макгрей прикрывал Катерину своим пальто. Когда до входа оставалось уже меньше ярда, двое безмозглых детин подскочили к нам и нарочно обрызгали нас грязью. Больше всего досталось Мэри — ее платье было испачкано до колен.

— Проклятье, вот за это я и ненавижу шотландцев! — гремел отец, пока мы в жалком виде шагали по коридорам, оставляя на мраморных полах след из потеков воды и грязи.

Катерину дожидались двое рослых констеблей, готовые заковать ее в наручники.

— Мы будем рядом, дорогуша, — сказал ей Макгрей, нежно сжав ее руки, как только констебли защелкнули оковы. — В первом ряду.

На миг глаза Катерины застили слезы. Она сморгнула их, подняла повыше нос и отвела назад плечи.

— Спасибо тебе, Адольфус.

Расставшись с ней, мы спешно направились в зал суда. Уже на подходе к нему мы слышали шум толпы, гудевшей, словно гигантский улей.

Коренастый офицер полиции открыл нам двери, и я вдохнул поглубже.

Вид зал заседаний Высокого суда юстициариев имел впечатляющий — все в нем было призвано устрашать: сводчатый потолок, по которому перекатывалось эхо, роскошная лепнина, темные деревянные панели на стенах и в особенности на трибуне для судей, поднятой настолько высоко, чтобы ни у кого не оставалось сомнений в их власти.

Стоило нам войти, как зал превратился в бедлам. Нисходящие ряды для публики представляли собой сплошную массу галдящих людей, и как только они нас увидели — вернее, как только узнали Девятипалого, — на нас обрушился шквал свиста и грубейших оскорблений.

Без критики в нашу сторону обошелся лишь первый ряд. Почти полностью его занимали женщины, наряженные в свои лучшие платья, некоторые из них в ожидании суда развлекали себя рукоделием. Для них сие мероприятие было все равно что визит в театр — только бесплатное и куда более увлекательное.

Я заметил Джонни, слугу Катерины, который, проталкиваясь сквозь ряды с большим подносом пирожков с мясом, продавал их по шесть пенсов за штуку. То, что люди были готовы платить за них такую нелепую сумму, поразило меня куда сильнее, чем само его здесь присутствие.

Пристав провел нас на предназначенные для адвокатов и свидетелей места, которые располагались сразу за скамьей для подсудимых. Там уже сидел юный и все такой же изнуренный доктор Рид. Он приветствовал нас молчаливым кивком.

Все пятнадцать присяжных уже сидели на своих местах на боковом балконе — некоторые с поджатыми губами изучали публику в зале, другие перешептывались с соседями. Все они произвели на меня впечатление угрюмых, уставших от жизни и не особенно вдумчивых пожилых мужчин. Один из них совершенно беззастенчиво ковырял в носу.

Отец, похоже, заметил мое волнение, ибо подошел ко мне и сказал:

— Они всегда такие, Иэн. Видал я и похуже.

Я сидел, чувствуя себя бесполезной декорацией на сцене театра, где вот-вот должно было начаться представление, и ждал.

Спустя мгновение я увидел, как Пратт с довольным видом направляется к своей скамье с увесистой стопкой документов под мышкой. Мне пришлось дважды сморгнуть, прежде чем я его опознал: блестящий череп его в этот раз был прикрыт белым париком конского волоса[17]. Он кивнул нам с сардонической улыбочкой и махнул кому-то в задних рядах. Мы с Макгреем посмотрели в ту сторону и вскоре заметили в толпе миссис Кобболд и Уолтера Фокса. Как и на прошлом слушании, они сидели рядом. Ее ехидная ухмылка не предвещала ничего хорошего.

— Старая карга все-таки пришла, — сообщил мне Макгрей. Я подумал, что речь шла о миссис Кобболд, но он указал на самый дальний угол в последнем ряду. В окружении двух приставов, чопорного дворецкого и широкоплечего лакея там восседала леди Энн. На ней по-прежнему был траурный наряд и шляпка диаметром с зонтик. — Ох, жутковато выглядит эта корова…

Я заметил, что она весьма бледна, но не успел как следует рассмотреть ее лицо. В этот самый миг огласили, что сегодня заседает судья Норвел, и, когда мы встали, я ощутил укол тревоги.

— Началось, — пробормотал Макгрей.

Судья Норвел держался с завидной уверенностью, какой обладают лишь те, кто столь долго пользовался своей властью, что уже не придает ей значения. Он был сухощавым мужчиной с острым подбородком и выступающими скулами, крючковатым орлиным носом и кустистыми седыми бровями, столь же угловатыми, как и линия его нижней челюсти. Сегодня он был облачен в тяжелые церемониальные одежды, предназначенные для рассмотрения самых серьезных уголовных дел: алую мантию с белым широким воротником, расшитым спереди красными крестами из лент. Массивный парик в белых завитках (который Макгрей позже описывал, как «пыльный труп кудлатого пуделя») длинными хвостами спускался ему на грудь.

Когда судья обвел публику грозным взглядом, гомон полностью стих и в зале установилась напряженная тишина. Дождавшись, пока из звуков останутся только шуршание одежды и чье-то покашливание, судья Норвел сел и предложил сделать то же присутствующим. Длинными, узловатыми, как ветки бузины, пальцами он поднял лежавший перед ним лист с повесткой дня.

— Первым сегодня суд рассмотрит дело о шести смертях в Морнингсайде, — произнес он с выраженным эдинбургским акцентом, в котором особенно раскатисто звучали «р»; его густой баритон беспрепятственно разнесся по залу. — Приведите обвиняемых: мистера Александра Холта и мисс… Ану Катерину Драгня.

Каждого из них вели двое приставов: первым был Холт, который шел скрючившись, как и в шерифском суде. Вид у него тоже был бледный и несчастный, но все же получше, чем у Катерины.

Как только она вошла в зал, на нее пролился дождь из всех мыслимых насмешек и оскорблений. И снова она держалась мужественно, шла прямо и с достоинством, пока судья Норвел гневно ревел на весь зал. Его призыв к порядку был оглушителен — даже отец слегка дернулся, — и к тому моменту, когда Катерина и Холт дошли до скамьи подсудимых, в зале уже царила полная тишина.

— Мне известно, что это дело привлекло значительный интерес публики, — сказал судья, — но я не позволю превратить это учреждение в загон для бешеных бабуинов. Еще хоть раз поднимется такой шум, и это слушание продолжится без зрителей. — Затем Норвел зачитал обвинительное заключение, имена присяжных и защитников. — Прокурор Джордж Пратт, — кто-то в зале тихонько прыснул от смеха. — И… — в этот момент щетинистые брови судьи взлетели, — Уильям Отто Фрей, эсквайр, представляющий заключенную.

Он склонил голову в сторону, разглядывая моего отца, который, в свою очередь, выпятил подбородок, гордый тем, что его все еще узнают в судах.

— Приведите обвиняемых к присяге, — велел Норвел, и один из клерков исполнил приказ.

Дрожащий голос Холта был едва различим, тогда как голос Катерины резал воздух будто нож.

— Признаете ли вы вину? — спросил Норвел.

И снова Холт, заикаясь, произнес свое «не признаю», и Катерина, глубоко вдохнув, уверенно заявила то же самое. Несмотря на то что зал молчал, неодобрение публики явственно чувствовалось, словно исполинское чудовище, восстающее за нашими спинами.

Норвел прочистил горло, довольный тем, что порядок был соблюден.

— Господа присяжные, — начал он, — это дело, как вы уже, вероятно, знаете, весьма подавляющим образом отразилось на всем нашем городе — да и на всей стране. Я полагаю, что большая часть событий, произошедших в ночь на тринадцатое сентября, навсегда останется окутана тайной. Тем не менее сегодня здесь будут представлены наиболее значимые факты — в надежде на то, что истина будет установлена и правосудие свершится.

Выслушайте показания без предубеждения. И я хочу подчеркнуть: то, что пресса столь любезно уже вытащила на свет, — он бросил осуждающий взгляд на скамью с репортерами и рисовальщиками, — не может, не должно повлиять на ваше решение. Примите во внимание лишь те факты, которые будут оглашены сегодня на этом слушании.

Он сделал паузу, чтобы все присутствующие осознали его слова.

— События обсуждаемой ночи, как представляется нам на данный момент, развивались следующим образом: шестеро погибших, — он назвал их имена и род занятий, — посетили так называемый спиритический сеанс, надеясь… — он откашлялся, явно недовольный тем, что ему приходится такое читать, — надеясь пообщаться с усопшей родственницей, Элис Шоу, также именуемой бабушкой Элис. Мероприятие проходило в доме покойного полковника Гренвиля и проводилось под руководством мисс Драгня, здесь присутствующей. По просьбе подсудимой всей обслуге и прочим членам семьи было велено на ночь покинуть дом. Затем… — он вздохнул, — по до сих пор не известным нам причинам в течение той ночи шестеро присутствовавших погибли. Мисс Драгня оказалась единственной выжившей и на следующее утро была найдена в окружении шести покойных мистером Холтом. Будучи камердинером полковника Гренвиля, мистер Холт последним — помимо мисс Драгня — видел жертв живыми.

Наш главный судебный медик, доктор Уэсли Аарон Рид, вызванный сюда сегодня для допроса, не смог достоверно определить причину смертей, но, согласно основной теории, ею стал некий не выявленный яд, который был нанесен на ритуальный нож, предоставленный мисс Драгня и использованный жертвами для, кхм, сбора подношения в виде крови.

Чем больше фактов он перечислял, тем сильнее я волновался. Не знакомый с историей слушатель сочтет их достаточно очевидными и инкриминирующими.

Судья Норвел отложил листы с заключениями.

— А теперь прошу обвинение вызвать первого свидетеля.

— Ваша честь, — столь же решительно, как и судья, вмешался отец, вскочив на ноги, — не раз он говорил мне, что суд выигрывает не тот, кто умнее, а тот, кто громче, — прежде чем мы продолжим, я хотел бы напомнить достопочтенным господам присяжным, что цель этого заседания состоит не в том, чтобы пролить свет на то, что случилось в той гостиной, или увлечься драматизмом и домыслами. Ни один из обвиняемых не может быть осужден, пока виновность этого человека не будет безоговорочно доказана при помощи убедительных, сухих и неопровержимых фактов.

Норвел был не в восторге от этой речи.

— Благодарю вас, мистер Фрей. Что бы мы делали без своевременной помощи англичан.

Кто-то в зале громко загоготал, что Норвел с энтузиазмом пресек.

Затем, приосанившись, с места поднялся Пратт и заговорил с подчеркнуто шотландскими модуляциями, демонстрируя их сейчас куда явственнее, чем во время предварительного слушания:

— Ваша честь, первым я хотел бы допросить мистера Холта.

Услышав свое имя, мужчина вздрогнул. Трясясь как осиновый лист, он прошел за свидетельскую кафедру, и Пратт попросил его рассказать собственную версию произошедшего. Несмотря на нервозность, Холт сумел кратко изложить события, и рассказ его соответствовал всем предыдущим показаниям. Пратт слушал, вглядываясь в какие-то бумаги.

— Здесь написано, — сказал он, — что немногим позже вас задержали на месте преступления. Вы вынесли из дома несколько вещей. Верно?

Холт вспотел, да так обильно, что одному из приставов пришлось одолжить ему носовой платок.

— Д-да. Но они мне были завещаны!

Пратт подробно перечислил все предметы, которые мы конфисковали у Холта.

— Это существенно? — спросил Норвел.

— Прошу вас проявить терпение, Ваша честь, — сказал Пратт. — Чуть позже я пролью свет на значимость этого жалкого наследства.

Норвел скривился.

— Продолжайте.

Пратт взял со стола пачку бумаг и подошел к свидетельской кафедре.

— Мистер Холт, я должен задать вам довольно личный вопрос. Сколько полковник платил вам за ваши услуги?

Произнося цифру, Холт едва не задохнулся и густо покраснел.

— Пятьдесят пять фунтов в год, сэр.

Зрители дружно ахнули.

— Весьма щедро для камердинера, — отметил Пратт.

Холт снова утер пот.

— Я… Я служил полковнику много лет, сэр. Он ценил преданность.

— Оно и видно. Он также включил вас в свое завещание, которое, кстати, у меня есть, — он поднял документ на всеобщее обозрение и протянул его судье, чтобы тот удостоверился в этом. — Я также взял на себя смелость показать завещание полковника Гренвиля авторитетному торговцу из переулка Святой Юлии и попросил его приблизительно оценить указанное наследство. Вышло около сорока фунтов. — И он показал последнюю страницу судье, который, быстро ее оглядев, утвердительно кивнул.

— Даже если не принимать в расчет добрые отношения, которые были у мистера Холта с его господином, — сказал Пратт, — даже если посмотреть на эту ситуацию с наиболее циничной и утилитарной точки зрения, то зачем человеку убивать работодателя, платившего ему столь высокое жалованье, какого в этом городе ему не посулит ни один другой господин? — Он взглянул на меня и шагнул в мою сторону. — Инспектор Фрей, у такого джентльмена, как вы, уж точно есть камердинер. Сколько вы своему платите?

Я прокашлялся.

— Менее… Чуть меньше тридцати фунтов.

Пока в зале смеялись, Макгрей шепнул мне в ухо:

— Тридцать! Я плачу Джорджу восемнадцать…

— Хорошо, — сказал Норвел, — вы донесли свою мысль. — Он с неприязненным видом повернулся к отцу. — Вы желаете допросить обвиняемого?

— О, разумеется, желаю! — улыбаясь и потирая руки, ответил отец и вышел в зал.

Холт сглотнул, а в глазах у Пратта даже промелькнул страх.

— Мистер Холт, вы нашли шестерых погибших. Я прав?

— Д-да…

— Вы знали, что полицейские будут проводить расследование.

— Да.

— Они попросили у вас ключи от дома. — Холт не сумел ответить и только кивнул, уже зная, к чему все идет. — Далее, когда полицейские попросили у вас ключи, полагаю, вы понимали, что им требовались все ключи. Полагаю, что вы вопреки своей недальновидности сознавали всю серьезность ситуации: что дом должен быть заперт и что никому нельзя заходить туда без разрешения и нарушать картину преступления. — Ответа не последовало, так что отец наклонился к нему поближе. — Вы это сознавали — да или нет?

Холт снова кивнул, обреченно выпятив нижнюю губу.

— И все же вы солгали. Вы оставили ключ себе и проникли в дом. Были эти вещи предназначены вам или нет, не имеет значения. — Он взглянул на присяжных. — Не имеет.

В этот момент Макгрей улыбнулся впервые за многие дни.

Отец снова повернулся к Холту.

— Далее, еще кое-что. Изначально вы сообщили инспекторам, что ничего не брали из гостиной. Верно? — Холт стал пунцовым — именно пунцовым. — Вы должны сказать «да» или «нет». — Ответа так и не последовало, поэтому отец обратился к нам. — Инспекторы, так обстояло дело?

— Именно так, — сказал Макгрей.

— И все же, — продолжил отец, — при вас нашли украшение… — Продолжая говорить, он достал папку с фотографиями. — Довольно необычное: нешлифованный золотой самородок на цепочке. — Он намеренно усмехнулся Холту в лицо, прежде чем повернулся ко мне. — Верно?

— Да.

— Далее, та возмутительная фотография, которую недавно напечатала алармистская пресса, — он бросил на Пратта свирепый взгляд, — и которую она, разумеется, получила от нашего прокурора…

Пратт вскочил, но то, как на него посмотрели Норвел и отец, заставило его вернуться на место.

— Как я уже говорил, та фотография затмила все остальные, но есть еще одна, важнейшая, на которую никто не обратил внимания… — Он вытянул один снимок из папки и, демонстрируя его, неспешно прошелся перед присяжными. — Здесь вы своими глазами видите упомянутое украшение, которое лежит на столе. Здесь же видны две жертвы — на тех же самых местах, где они были найдены днем позже. Вот и неоспоримый факт. То украшение лежало на столе, за которым умерло шесть человек, за несколько секунд до того, как случилась трагедия. Это доказывает, что мистер Холт проник в дом, а затем и на само место преступления и выкрал его оттуда!

Он выдержал паузу, позволив присяжным рассмотреть снимок, затем показал его судье Норвелу. После чего вернулся к мистеру Холту.

— Выходит, что вы солгали не единожды, а дважды?

Тот едва не рыдал, и отец не стал дожидаться его ответа.

— Этому жалкому человеку нельзя верить. Все, все, что исходит из его уст, должно считаться ложью.

Ради пущего драматизма он выдержал еще одну паузу, после чего, поклонившись Норвелу, заключил куда более спокойным тоном:

— У меня все, Ваша честь.

После этого Пратт вызвал миссис Холт, которая заявилась в новой, вероятно, купленной специально в честь события шляпке, которую украшала нелепая розетка из лент. Женщина в самых теплых выражениях рассказала о том, какой порядочный у нее муж, как он всей душой привязан к их дочурке и как высоко его ценил полковник. Она не сводила глаз со скамьи газетчиков, неприкрыто позируя рисовальщикам.

Мистер Сондерс, домовладелец Холта, дал ему куда более сдержанную характеристику, равно как и хозяин паба по соседству. Оба подтвердили, что видели Холта в ночь убийства и в предшествовавшие ей недели. Они также отметили, что вел он себя обычным образом и что, как мистер Сондерс сообщил нам несколько дней назад, большую часть свободного времени Холт проводил в кабаках. Такое поведение явно не соотносилось с человеком, замышлявшим убийство.

Пратт предложил вызвать миссис Кобболд, которая, будучи свекровью полковника, знала о том, как хорошо он относился к Холту, но судья Норвел счел, что это излишне. Вместо этого он вызвал Рида.

Розовощекий молодой человек, из-за низкого сиденья едва видневшийся из-за кафедры, походил на ребенка как никогда раньше.

Судья Норвел обратился к присяжным:

— Хочу напомнить вам, что доктор Рид, несмотря на свой юный вид, является специалистом высшего уровня. Его исследования и заключения принесли бесценную пользу в деле о недавнем убийстве в приюте для глухонемых, о котором вы также, вероятно, читали в газетах. Отнеситесь к его показаниям со всем уважением.

От похвалы Рид только зарделся сильнее, и мне стало не по себе при мысли, что Пратт станет изводить его, как раненого оленя.

К счастью, отец вызвался первым задавать вопросы.

— Доктор Рид, я внимательно изучил ваши отчеты. Выдающаяся работа, должен вам сказать.

— Спасибо, сэр, — произнося эти слова, Рид перевел взгляд на меня, как бы говоря «вот как следует обращаться с людьми».

— Я вижу, вы провели только две пробы на останках жертв. Пробу Марша и…

— Пробу Марша и пробу Рейнша, сэр. Последняя показала, что в кровотоке у них присутствовала сложная смесь металлов.

— Вы могли бы назвать каждое из этих веществ?

— Нет, сэр. Для этого нужно провести куда больше исследований.

— Почему же вам не удалось их провести? Из-за простой нехватки времени? Вас принуждали вернуть тела усопших родным?

— Семья действительно оказывала на нас давление, особенно с того момента, как для полковника было решено провести военные похороны, но наибольшей сложностью стало количество необходимых тканей. Большинство проб, которые мы проводим, разрушительны по своей сути, и, учитывая количество возможных веществ, хоронить в таком случае было бы практически нечего.

— И посему мы остались в неведении.

— Именно так.

— Можете ли вы утверждать, что причиной смертей были те самые металлы?

— Опять-таки, трудно говорить с уверенностью. Действительно, очень бросается в глаза то, что пробы крови у всех шестерых показали один и тот же предварительный результат, но, не зная, какое именно химическое вещество стало виновником трагедии, я не возьмусь утверждать этого наверняка.

Макгрей позволил себе еще раз улыбнуться. Похоже, дела шли на лад.

— Давайте поговорим о печально известном ноже, — сказал тогда отец. — По неким причинам, коих постичь мне не дано, данный объект, будучи уликой, привлек к себе неоправданно много внимания. Доктор Рид, вы в своем заключении утверждаете, что не смогли провести дополнительные пробы с этим орудием.

— Так и есть, сэр.

— Будьте добры, поясните, почему.

— На ноже присутствовала кровь жертв. Если бы я и нашел на нем какой-то яд, то установить, откуда он взялся — проник в кровь с ножа или наоборот, — было бы невозможно.

Чтобы произвести впечатление на присяжных, отец попросил его повторить это утверждение.

— Давайте на секунду допустим, — затем продолжил он, — гипотетически, разумеется, — что нож действительно был отравлен. У вас ведь есть и другие сомнения в этой теории, не так ли?

— Да. К примеру, единственные известные мне яды, способные вызывать столь внезапную смерть, имеют биологическое происхождение. Например, змеиный яд.

— И, как говорится в вашем заключении, обнаружить такие яды в человеческом теле весьма сложно.

— Невозможно, сэр.

— Невозможно! — вскричал отец, изображая радостное изумление. — Невозможно… — повторил он, будто бы себе. — Расскажите же нам, почему?

— Чем более схожи вещества, тем труднее отделить и отличить их друг от друга. С металлами все просто: мы наносим на ткани растворы кислоты или щелочи и видим осадок. Мы пока не можем проделать то же с ядами биологического происхождения: они состоят из тех же элементов, что и наши тела. Мы не можем нанести на ткани человеческого тела кислоту или щелочь и не уничтожить при этом яды, выделенные живым организмом.

— То есть вы утверждаете, что определить, был или не был отравлен нож, невозможно — вне зависимости от происхождения отравляющего вещества.

— С теми возможностями, которые мы имеем, это задача непосильной сложности, сэр.

— Стало быть, данную теорию с ножом вы относите к области домыслов.

— Именно так.

Отец перевел дух, очевидно довольный.

— Что, на ваш профессиональный взгляд, убило тех несчастных шестерых людей?

Рид покачал головой.

— Я осмотрел тела и провел все те пробы собственными руками и до сих пор нахожусь в таком же замешательстве, как и все в этом зале.

Отец широко улыбнулся.

— Благодарю вас, доктор Рид. Вы нам очень помогли.

Вообще-то полагается спрашивать, желает ли обвинение что-нибудь добавить, но отец просто вернулся на свое место, словно намекая, что обсуждать тут больше нечего.

Пратт с невозмутимым видом подошел к Риду.

— Ваша честь, с вашего позволения я бы хотел прояснить некоторые моменты.

— Извольте, — сказал Норвел, покосившись на часы, висевшие в зале.

— Доктор Рид, потрафите мне, несведущему. Вы ведь только что сказали, что не смогли провести дополнительные пробы с ножом?

Рид выглядел озадаченно.

— Да. Причиной, которую я уже…

— О да, вы чрезвычайно доходчиво объяснили, что может и чего не может современная наука, но сам факт того, что пробы так и не были проведены…

— Они не могли быть проведены.

— Не могли? Не думаю, что это правильное определение для этой ситуации.

Рид облизнул губы.

— Я хочу сказать, что если бы они и были проведены, то показали бы весьма сомнительные результаты.

— То есть вы не можете с абсолютной уверенностью исключить версию, что нож был отравлен?

— О, что за глупый вопрос! — закричал отец со своего места, всполошив весь зал, и заговорил с удвоенной скоростью, пока никто его не остановил. — Он уже дал показания, что ни подтвердить, ни опровергнуть этого не может! Подобного основания недостаточно, чтобы кого-нибудь осудить — как раз для этого вы, шотландцы, и придумали вердикт «вина не доказана»!

Норвел грохнул кулаком по столу.

— Мистер Фрей, еще один такой выпад, и я прикажу удалить вас из этого зала!

Отец сложил руки на груди, впрочем, скорее с улыбкой.

Пратт прочистил глотку, изображая саму скромность.

— Я всего лишь обратил внимание на очевидное. Методами этого замечательного доктора невозможно исключить вмешательство мисс Драгня. Однако факт есть факт: этот нож принадлежал ей! Она велела жертвам пустить себе кровь с помощью этого орудия и специально уточнила, что другими им пользоваться нельзя.

— Весьма сомни…

— Доктор Рид, если бы мы обнаружили, что у мисс Драгня был явный мотив для убийства всех — или, если уж на то пошло, хоть кого-нибудь из погибших, — неужели вы не сочли бы, что подобный нож — единственный способ доставки яда, который вызвал данные смерти?

В зале стало абсолютно тихо. Я затылком чувствовал, как позади меня вытянулись сотни шей.

Рид прикусил губу чуть ли не до крови, а щеки его окрасились в весьма странный оттенок зеленого.

— Я… Я выступаю здесь в качестве судебного медика. Подобные домыслы не входят в мои компетенции.

Пратт кивнул, однако, с раздражающе победным видом.

— Спасибо, доктор. У меня все. Хотите верьте, хотите нет, но вы мне очень помогли.

И он вернулся на свое место в гробовой тишине.

— Что он хотел этим сказать? — шепнул Макгрей.

— Понятия не имею, — ответил я, — но мне это очень не нравится.

Судья Норвел объявил краткий перерыв. Слушание и так уже длилось дольше обычного, и присяжные теряли терпение.

Сначала мы направились в одну из комнат для ожидания, но там было так же душно, как и в зале суда, поэтому мы вышли в маленький внутренний дворик. На улице по-прежнему нещадно лило, но хотя бы воздух здесь был свеж. Понуро сбившись под зонтами, мы все раскурили сигары.

— У него явно есть какой-то козырь, — сказал отец. — Видимо, он знает что-то, чего не знаем мы.

— Может, он под дурачка косит? — спросил Макгрей, и я был изумлен, что отец понял его просторечную фразу.

— Нет. Я буду изрядно удивлен, если за этим ничего не кроется.

К нам присоединился Рид, рысью вбежав под наши зонты. Лицо у него было как пергамент.

— Ох, приятель, с тобой все в порядке?

Рид болезненно сглотнул, прижав кулак ко рту.

— Меня вырвало.

Макгрей присвистнул.

— Ну ничего себе! Как себя чувствуешь?

— Довольно неплохо, кстати.

Макгрей похлопал его по спине и протянул свою сигару.

— На, затянись маленько. Ты был молодцом.

После первой же затяжки Рид отчаянно закашлялся. Мы с отцом чуть отошли, опасаясь, что у бедолаги что-то еще могло оставаться в желудке.

Через несколько минут нас позвали обратно. Слушание утомило всех, даже сплетниц в первом ряду, которые решили достать сандвичи из своих плетеных корзинок.

Зал снова оживился, когда отец вызвал леди Энн.

Все до последней головы повернулись в ее сторону — с самого начала все знали, где она сидит. Натянув болезненную гримасу, леди Энн, сгорбившись, встала и трясущимися руками потянулась за поддержкой к приставу, дворецкому и лакею.

Я слишком хорошо ее знал, чтобы не видеть ее притворство, но должен признать, играла она эту роль просто великолепно, ползя вниз со скоростью ледника, морщась на каждом шагу и специально стуча тростью, чтобы люди ее точно заметили.

— Ох, это ж леди Гласс! — крикнул кто-то в толпе, и старуха прижала руку груди с видом несчастной страдалицы. Затем она нарочно пошатнулась, и трое сопровождающих бросились ей на подмогу, а зал просто ахнул. Женщины в первом ряду качали головами.

Кряхтя при каждом движении, леди Энн наконец-то добралась до скамьи за свидетельской кафедрой, и, пока она приносила присягу, я присмотрелся к ней повнимательнее. Щеки у нее запали сильнее обычного, равно как и глаза: острые очертания глазниц выделялись на ее лице. На ней по-прежнему был траурный наряд, который резко контрастировал с ее бледной, почти серой кожей. У нее и правда выдался очень тяжелый год — все знали о скандальной гибели ее племянника в прошлом ноябре, но полностью трагическая история ее семьи была известна лишь горстке людей.

— Мистер Фрей, — сказал Норвел, обращаясь к моему отцу, но глядя на немощную с виду старушку, — я не понимаю, для чего вам потребовались показания этой благородной леди. Будьте добры объясниться.

— Благодарю, Ваша честь. Так и сделаю. Я просто хочу продемонстрировать, что обвиняемая, несмотря на неординарный характер ее побочной деятельности — которая ни в коей мере не составляет основной источник ее дохода, — и… скажем так, довольно очевидный факт наличия у нее чужеземных корней, все же является достойной личностью.

В зале раздались смешки, парочка — даже со скамьи присяжных.

Совершенно не смутившись, отец взял самую толстую из своих папок.

— Мы собрали значительное количество свидетельств от людей, которые обращались к мисс Драгня за советом. Людей самого разного происхождения, которые отзываются об обвиняемой исключительно хорошо. — Он протянул папку Норвелу. — Господа присяжные вольны изучить эти свидетельства, а я ради краткости зачитаю два из них.

Пока Норвел листал бумаги, отец обратился к леди Гласс.

— Миледи, — сказал он после того, как поблагодарил ее за стойкость и терпение, — как я понимаю, вам доводилось пользоваться услугами мисс Драгня.

Леди Энн кашлянула и ответила своим властным грудным голосом:

— Да.

— Не буду отнимать у вас много времени, миледи, но вы, разумеется, понимаете, сколь ценно ваше свидетельство, учитывая ваш статус и вашу… безупречную репутацию.

Она была готова спустить с него шкуру живьем и на сей раз даже не стала этого скрывать — ее глаза пылали яростью.

— Да, — недовольно бросила она, — я понимаю.

Отец выдал самую мимолетную из улыбок.

— Весьма признателен, миледи. Нам не обязательно вдаваться в подробности тех визитов, которые мисс Драгня совершала в ваш дом. — Воистину не обязательно, поскольку сам этот факт прозвучал ошеломляюще, что подтвердила волна ахов и шепота, всколыхнувшаяся в зале. — Уверен, что господам присяжным не терпится узнать ваше мнение о личности этой леди.

Леди Энн поджала губы, и жилы у нее на шее натянулись, словно косточки на корсете. Образ хрупкой бабушки испарялся на глазах.

— Мадам Катерина — порядочная деловая женщина, — выпалила она, словно повторяя заученный стих. — Она никогда меня не обманывала, и мне с трудом верится, что она могла желать кому-то зла. — Они с Катериной обменялись пронизывающими взглядами. Леди Энн скривилась, на миг обнажив свою злобную натуру. — Кроме того, она… хорошая мать. — Зал снова ахнул, а леди Энн нарочито закашлялась, чтобы прикрыть рукой рот и спрятать сардоническую ухмылку. — Замечательная мать, надо сказать — ей удается обеспечивать образование своему сыну в Лондоне. Даже не имея мужа.

Вот как она впрыснула собственный яд: притворилась, что делает комплимент, который отвесила с единственной целью — предать гласности еще одну скандальную сторону жизни Катерины. На лицах женщин в первом ряду был написан ужас.

— Не способная на убийство, — вмешался отец, и от его резкого голоса многие вздрогнули. Тогда он смягчил тон. — Замечательная мать, не способная на убийство, говорите?

Глядя на Катерину в упор, леди Энн улыбнулась, словно хотела показаться доброжелательной.

— Насколько я могу судить.

Отец кивнул, вроде бы с довольным видом, но я слишком хорошо его знал. Внутри он, вероятно, проклинал весь ее род.

— На этом все, миледи. Если только у прокурора нет никаких вопросов.

— Отнюдь, — тут же подал голос Пратт, отвесив леди Гласс глубокий поклон. — Я бы возненавидел себя, если бы мне пришлось продлить мучения этой благородной леди.

Леди Энн приязненно ему кивнула и начала скорбный путь к своему месту в зале. Проходя мимо, поддерживаемая теми же тремя мужчинами, она бросила на нас с Макгреем злобный взгляд. Я буквально слышал, как она шипит: «Вы за это заплатите».

— Прежде чем вызвать обвиняемую, я хочу пригласить к ответу своего последнего свидетеля, — сказал отец, — мисс Мэри Маклин из питейного заведения «Энсин Юарт».

Мэри произнесла очень длинную, проникновенную речь обо всем, что сделала для нее Катерина. Куда более велеречиво и связно, чем я от нее ожидал, Мэри поведала о смерти отца, ограблениях и множестве невзгод, которые она пережила, стараясь не потерять свой паб. К тому времени, когда она закончила свой рассказ, весь первый ряд уже утопал в слезах.

Отец прошествовал обратно на место с чрезвычайно гордым видом. Даже неодобрительная гримаса судьи Норвела слегка разгладилась.

И тут вступил Пратт.

Он направился в сторону Мэри с дружелюбным выражением лица, но не остановился возле нее, а подошел к нам и указал на Макгрея.

— Мисс Маклин, вы знакомы с этим мужчиной?

У Мэри был озадаченный вид — как и у всех в зале.

— Ага.

— Какие отношения вас связывают?

Я изо всех сил старался сдержать мучительный стон. Было ясно, к чему он клонит.

— Он частый гость в моем пабе, — сказала Мэри.

Пратт расхохотался ей в лицо. Контраст между тем, как он обращался к Мэри и леди Энн, не мог быть ярче.

— Частый гость! Посещает ли мистер Макгрей ваше заведение исключительно ради еды и питья?

Ее щеки зарделись.

— Что вы имеете в виду?

Пратт передал стопку подписанных заявлений Норвелу.

— Довольно много ваших частых гостей утверждают, что вы с инспектором Макгреем имеете периодические — как бы мне это назвать, чтобы не оскорбить слух более благородных леди в этом зале?

Когда в зале кто-то захихикал, Норвел громко кашлянул.

— Прокурору следует внятно высказаться или перейти к следующему вопросу.

Пратт осклабился.

— Слушаюсь, Ваша честь. Принимая во внимание известную дружбу инспектора Макгрея с обвиняемой, я считаю эту деталь крайне значимой. Понимаете, очень красивая вырисовывается цепочка совпадений: мисс Маклин имеет… связь с инспектором Макгреем, который ведет данное дело. Помогает ему в этом младший инспектор Иэн Фрей, также здесь присутствующий, — я чуть было не вскричал «я не младший!», — который, в свою очередь, приходится сыном досточтимому барристеру мистеру Фрею, проделавшему сюда путь из самого Лондона, прервавшему свою заслуженную отставку ради того, чтобы защищать эту женщину, совсем не подходящую клиентку для человека его статуса. И только Богу известно, каким образом мистеру Фрею удалось добиться показаний от такой уважаемой персоны, как ледиЭнн.

— Воздержитесь от спекуляций, — вмешался Норвел, и я улыбнулся. Он явно не был ни на чьей стороне.

— Прошу прощения, Ваша честь. Последнее предположение может быть и домыслом, но правда есть правда: мисс Драгня определенно удачно разыграла свои карты. Ей прекрасно известно, где и как использовать свое влияние. Она…

— Полагаю, у вас нет больше вопросов к мисс Маклин? — снова перебил его Норвел.

— Нет, ваша честь.

— Хорошо. Тогда дальше мы выслушаем показания самой обвиняемой.

Катерина прислушалась к нашим советам и пересказала события без особенных эмоций и не прибавив ничего к уже известным фактам. Но зал все равно напряженно ловил каждое ее слово. Отец не стал задавать ей вопросы про дух бабушки Элис и больше не упоминал фотографию с дланью Сатаны. Катерина завершила свой рассказ, поведав суду, что ей стало душно, после чего она потеряла сознание. Как она нам и говорила, последним, что осталось у нее в памяти, было то, как крепко полковник Гренвиль и мистер Уилберг сжимали ее руки, а также вспышка фотографического аппарата.

— Насколько я понимаю, мисс Леонора Уилберг была вашей постоянной клиенткой, — сказал отец.

— Да.

— Она хорошо вам платила?

— Да, сэр. Очень хорошо. Всегда вовремя. И всегда давала мне на чай.

— Стало быть, ее смерть — серьезный удар по вашим доходам?

Лицо Катерины приняло печальное выражение.

— Дело не только в деньгах. Она была хорошей девушкой. Ее считали странноватой, но мне она нравилась. Добрая была душа.

Я до конца не понял, говорит ли она правду или просто приукрашивает.

— И вы не состояли в каких-либо отношениях ни с кем из прочих жертв? — спросил отец.

— Нет. Я только про полковника слышала, но живьем его до того не видела. О других я вообще ничего не знала. Я познакомилась с ними только той ночью.

— И вы абсолютно в этом уверены?

— Да, я же под присягой, — пробурчала она.

Отец улыбнулся.

— Разумеется, мадам. — Он повернулся к присяжным и судье. — Вся картина перед вами. Эта женщина никак не была связана с погибшими, не держала на них зла и не вела с ними дел, за исключением редких заданий от мисс Леоноры Уилберг. К чему ей убивать шесть человек, о которых она практически ничего не знала? — с пафосом продолжил он. — Какой здесь мотив? В чем выгода? Где тут логика? — Несколько присяжных закивали и стали перешептываться. Отец взглянул на них с довольным видом. — Ничего из этого здесь нет — вы и сами это видите.

Катерина уже почти было улыбнулась ему, но тут отец посмотрел на нее с неимоверным презрением.

— Откуда вообще такой женщине что-то знать о столь уважаемых людях? Неужели она могла что-то иметь против полковника? Против героя войны? Она? Женщина очевидно более низкого положения? Необразованная плебейка-чужестранка!

Катерина скрежетала зубами и сверлила отца таким гневным взглядом, что я испугался, не накладывает ли она на него вечное проклятие.

— О нехватке медицинских доказательств, — продолжил ни о чем не подозревающий отец, — уже было сказано. У нас нет улик, которые могли бы подтвердить вину этой леди или прояснить, что именно убило тех несчастных господ. Следовательно… — продолжил он, театрально загибая пальцы, — нет ни мотива, ни способа, ни орудия убийства.

Норвел выразительно зевнул, несмотря на то что присяжные слушали с явным интересом, и отец уловил намек.

— В заключение хочу сказать, что эта жалкая оборванка — всего лишь жертва предрассудков против ее экзотической наружности, неблагопристойного рода деятельности, ужасного прононса и низкого происхождения. Я просто поражен, что сей орган правопорядка так долго держит ее под стражей, не имея убедительных доказательств ее вины.

Данное утверждение оскорбило не только Катерину.

— Вы закончили издеваться над законом Шотландии, мистер Фрей? — поинтересовался Норвел.

Отец развернулся к публике с невероятно важным видом — они с моим старшим братом обожали такое проделывать — и эффектно подвел итог:

— Я закончил излагать истину и факты. Благодарю, Ваша честь.

И после этого сел на место.

— У прокурора есть вопросы к обвиняемой? — спросил Норвел с заметным нетерпением в голосе.

Пратт неторопливо поднялся, но на лице его был написан чистый восторг. Казалось бы, что только этого момента он и дожидался, а теперь оттягивал его, как только мог.

— Есть, Ваша честь, и я рад, что защитник во время допроса поднял тему связей мисс Драгня с погибшими.

Я ощутил, как внутри меня растет тревога. И заметил, что отец заерзал на своем месте.

Пратт взял тонкую папку и воздел ее, словно трофей.

— У меня здесь две новые улики, которые не сумел найти изрядно занятой инспектор Макгрей, — он взглянул на нас с усмешкой. — Должен отметить, что все свое расследование он вел с явной предвзятостью в пользу этой… женщины, и мои находки, добыть которые оказалось не так уж трудно, это продемонстрируют.

— Что за чертовщина?… — прошептал Макгрей.

Пратт это услышал, и улыбка его расползлась еще шире. Он обратился к Катерине:

— Мадам, продажа разбавленного эля — ваш основной источник доходов, не так ли?

Она побагровела от злости.

— Я в жизни не разбавляла свой эль!

— О, разумеется, нет. Наверно, это проделки злых духов. — Он не спеша раскрыл папку. — Вы также выдаете денежные займы, верно? С грабительскими процентами. — Катерина едва заметно кивнула, прежде чем Пратт продолжил атаку. — А еще, насколько я понимаю, вы начисляете проценты на счета ваших клиентов.

— Ничто из этого не запрещено законом, — запинаясь, проговорила она. — В любом пабе так делают, когда клиенты долго не платят.

— Действительно не запрещено, — Пратт рассмеялся, а затем умолк, сделав деморализующе длинную паузу. — Мадам, — наконец произнес он, глядя в папку, — говорит ли вам что-нибудь имя Маккензи?

— Маккензи? — пробормотал Макгрей, нахмурившись пуще прежнего. — Пес Уилберга?

Катерина побледнела как смерть. Ее голос превратился в едва различимый шепот.

— Да.

Пратт довольно улыбнулся.

— Будьте добры, просветите присяжных.

Катерина сглотнула, ее туго стянутая грудь заходила ходуном, а лицо стало еще бледнее.

— Это… один из моих должников.

— Ваш главный должник, насколько мне известно. Полагаю, он задолжал вам около восьми сотен фунтов — и за выпивку, и в виде личных денежных займов. Это так?

— Д-да…

— О господи, — прошептал я, начиная понимать, к чему все это идет.

— Вы встречались с этим человеком? — спросил Пратт.

— Нет. Он присылал слуг за бочонками… Поначалу они исправно платили… но затем его слуги пропали. Самого господина я не видела.

Пратт в жизни так не походил на стервятника, как в тот момент.

— Конечно, не видели! — воскликнул он. — Потому что его не существует.

В зале поднялся шум, успокаивать который пришлось Норвелу, а Пратт насладился каждой секундой этого действа, прежде чем продолжил допрос.

— Некоторые ваши клиенты — из тех, что приходят к вам за элем, — слышали, что вы неоднократно отправляли этому должнику письма с угрозами.

Катерина попыталась ответить, но Пратт, повысив голос, вытянул три листа из папки и взмахнул ими у всех на виду:

— У меня в руках самые свежие из них! Отправлены в дом на Инверлит-Роу, что возле Ботанического сада. Известно ли вам, кто в действительности там живет?

— Боже… — в унисон прошептали мы с Макгреем.

— Вижу, что инспекторам известно, — сказал Пратт. — Это адрес покойной Леоноры Уилберг, которая жила в одном доме со своим дядей и истинным должником — Питером Уилбергом.

Катерина вскочила и заорала:

— Я не знала, что это выдуманное имя!

Некоторые в зале рассмеялись, многие ахнули. Отец закрыл рукой лицо, а Макгрей сжал кулаки.

— Женщина-то вроде вас? — спросил Пратт. — Чья работа заключается в том, чтобы все знать? Верится с большим трудом.

— Я под присягой. Я вам уже говорила!..

— Ведь было бы очень просто, — перебил ее Пратт, — отправить по этому адресу одного из ваших детин вроде того, что торгует здесь сегодня пирогами, и разузнать, кто там живет. Пасьянс у вас сложился бы куда раньше. Ложь мистера Уилберга была не столь уж хитрой. — Приближаясь к Катерине, он продолжал выстреливать обвинения, а бедная женщина вжималась в сиденье, будто слова его были пулями: — У этой волчицы был очевидный мотив. Она выяснила личность недобросовестного плательщика, поняла, что надежды получить свои деньги у нее нет, и поэтому спланировала быструю месть.

— Я не знала!..

— Все, что ей нужно было сделать, это взять нож, натереть его тем веществом, которое, как ей было заведомо известно, не смог бы определить судебный медик, — и где достать такое вещество, ей тоже, разумеется, известно, — и передать отравленный нож своей жертве, которая сама проделала бы всю работу. Ее обескураживающее равнодушие к жизням остальных посетителей сеанса только подтверждает гнусность ее натуры. Она весьма опасная женщина; исчадие подлых кочевников, которые прибыли в нашу страну и лишь осквернили собой земли Ее Величества. — Он воззрился на Катерину, по щекам которой обильно катились слезы ярости, и прошипел: — Мне больше нечего добавить.

Секунду в зале стояла растерянная тишина, пока до всех доходили его слова. Затем, нарастая, суд наполнил грохот оглушительных аплодисментов.

И на сей раз Норвел унимать толпу не стал.

Пока присяжные совещались, мы скрылись в комнате ожидания. Казалось, во всем здании стало темнее и прохладнее, и, пока мы ждали Катерину, сигара отца мерцала, словно светлячок.

Констебли привели ее, и, едва войдя в комнату, она бросилась к Макгрею в объятия. Она схватилась за его лацканы и дала волю рыданиями.

— Я не знала, Адольфус! Клянусь! Клянусь своей жизнью! — Вот теперь, в глубоком отчаянии, ее говор звучал вполне по-шотландски, и в то, что она родом из Дамфриса, поверить было куда проще.

Макгрей ласково обнял ее, как обнял бы свою пожилую тетушку. Она спрятала лицо у него на груди и зашлась неудержимым плачем.

— Да, — через некоторое время произнесла она, — иногда мне приходится запугивать тех, кто мне должен. Но ведь все так делают! Бывает, я посылаю одного-двух громил за своими деньжатами или письмо, в котором написано, что я переломаю им ноги, если мне не заплатят, но сами угрозы я никогда не претворяла в жизнь! Ни разу! Почти все платят после первого предупреждения!

— Ну все, все, — сказал Макгрей. — Откуда вам было знать.

Отец раскурил сигару, мрачно взирая на сокрушенную цыганку. Он мельком взглянул на меня и покачал головой. Слов тут и не требовалось.

Я протянул Катерине носовой платок, но она даже слез утереть не успела. В комнату вошел Макнейр.

— Присяжные готовы.

— Так быстро! — взвыл Макгрей.

— Я удивлен, что они вообще удосужились дойти до своей комнаты, — сказал отец, с явным недовольством затушив сигару. — Я удивлен, зачем я это снова зажег.

Мы молча отправились обратно в зал суда. Почти никто отсюда не выходил, явно уповая на быстрый вердикт.

Присяжные гуськом вошли в зал и заняли свои места с лицами, не предвещавшими ничего хорошего. Я опознал среди них председателя жюри — пузатого мужчину, который вошел последним с листочком в руках — на нем было записано совсем короткое предложение. Как только зал успокоился, он дрожащим голосом обратился к Норвелу.

— Ваша честь, мы вынесли вердикт обоим обвиняемым.

Норвел сел также с той же уверенностью, что и прежде, руки его удобно легли на подлокотники кресла, словно то было его троном.

— Огласите вердикт, — сказал он.

Мои глаза метнулись в сторону скамьи подсудимых. Пусть глаза у Катерины покраснели от слез, а косметика размазалась по всему лицу, она все равно выглядела куда достойнее Холта, ноги у которого тряслись, как рыбный студень.

Крепко сжимая документ в руках, председатель поднял его и зачитал:

— Мы признаем мистера Александра Холта… невиновным в любой из шести смертей в Морнингсайде.

Миссис Холт вскочила и возблагодарила Господа громкими воплями, но ближайший пристав немедленно усадил ее на место. Сам Холт, казалось, сдулся, как лопнувшая волынка, издав самый протяжный вздох облегчения, какой мне доводилось слышать. Я уже подумал, что он сейчас лишится чувств, но тут председатель снова заговорил.

— Мы тем не менее признаем его виновным в незаконном вторжении на территорию, огороженную полицией, и во вмешательстве в расследование инспекторов. Мы рекомендуем наказание в виде штрафа, а также тюремного заключения.

На это миссис Холт ответила бурей протестов. Норвел, всего лишь кивнув своим острым подбородком, приказал приставу вывести ее. Бедному констеблю пришлось обхватить женщину за талию и вынести ее из зала, а та так брыкалась и упиралась, что обе ее нижние юбки оказались у всех на виду. Холта, впрочем, вердикт, похоже, устроил — куда сильнее его обескуражило поведение жены.

Когда шум и гам улеглись, председатель прокашлялся. Он так сильно вцепился в бумагу с вердиктом, что едва не разорвал ее надвое.

— Что касается второй обвиняемой… — тут в зале наступила гробовая тишина. — В свете представленных здесь доказательств мисс Ана Катерина Драгня, — мужчина перевел дыхание, что едва ли заняло секунду, но всем нам эта крошечная пауза показалась вечностью, — признана виновной во всех убийствах.

Эхо его голоса угасло, и на миг зал, казалось, сковало льдом. Словно момент между молнией и громом — а через секунду зал взорвался восторженными воплями, улюлюканьем и канонадой вульгарнейших оскорблений. Норвел, к моему изумлению, даже не попытался загасить народный гнев. Он откинулся в кресле и сплел свои костлявые пальцы, словно наслаждаясь несмолкаемыми криками.

А я лишь содрогнулся от услышанного, потрясенный строгим, немилосердным вердиктом.

Что за мрачный, гадкий монстр скрывался в роде людском — с этой жаждой чужого позора и крови, происходившей лишь из толпы, но никогда из отдельной личности, — жестокий, безжалостный, бесчеловечный?

Макгрей рядом со мной был настолько взбешен, что не мог даже пошевелиться — каждая жила у него на шее натянулась до предела. Мне хотелось похлопать его по плечу, но я опасался, что даже от самого легкого прикосновения он взорвется, как бочка с порохом.

Судья Норвел наконец-то провыл призыв к тишине — в этот раз его раскатистый голос прозвучал еще мощнее. Наступившая тишина, однако, была не неподвижным ледяным безмолвием, воцарившимся миг назад, но возбужденным — люди в нетерпении ерзали и перешептывались.

— Благодарю господ присяжных за быстрое решение, — сказал Норвел. — Вердикт вынесен единодушно?

— Да, сэр.

— Что ж, тогда я вынесу столь же быстрый приговор.

Слушая его, все машинально встали с мест. Я ощутил, как кровь бросилась мне в голову, едва не выплеснувшись из ушей.

— Мисс Драгня, ваше преступление ошеломило всю страну. Вы разрушили несколько семей, сделали сиротами троих детей крайне достойного происхождения и убили одного из самых блестящих военных в новейшей истории Шотландии. Мне остается лишь назначить вам справедливое наказание. — Он подался вперед и уцепился рукой за край стола, словно хищная птица — когтями. — Засим мисс Ана Катерина Драгня приговаривается к смерти. Она будет доставлена обратно в тюрьму Кэлтон-хилл, где в назначенное время путем соответствующей процедуры будет предана казни через повешение, которая будет осуществлена палачом на виселице. Да помилует Бог вашу душу.

Катерина выслушала приговор, не шелохнувшись. Со своего места я видел лишь краешек ее лица, но этого было достаточно, чтобы заметить ее опустошенный вид. Плечи ее опустились еще ниже, углы рта сползли в гримасу печали, и она не мигая смотрела перед собой, лишенная всякой надежды.

И все же в облике ее не было смятения. Она встретила свою участь с мрачной, стоической отрешенностью.

Словно знала, что именно это и произойдет.

На следующий день эта история занимала первые полосы всех утренних газет, а также некоторых вечерних. Я отказался их читать и увидел этот огромный заголовок, когда отец развернул «Скотсмена» за завтраком, покачивая головой и все еще сокрушаясь о том, что ему следовало сказать в суде.

Вскоре за этим огласили и дату казни, и, как только мы с Макгреем ее узнали, то решили съездить к Катерине и лично сообщить ей новость.

Она стала первой женщиной за много лет, приговоренной к казни, поэтому к ней отнеслись с некоторым снисхождением. Ее перевели в камеру попросторнее, с зарешеченным окном, которое выходило на неровные склоны Трона Артура[18], все еще укрытые пышным розовым вереском. Чуть дальше виднелись величественные очертания Замковой скалы: подножие холма было окутано утренней дымкой, и здания на нем будто парили в облаках. Такие роскошные виды не открывались даже из самых дорогих гостиниц на Парк-Лейн в Лондоне.

Катерине также позволили принимать посетителей, и, когда мы прибыли, Мэри уже укладывала ей волосы. Девушка улыбалась, вплетая белые ленты цыганке в косы, но губы ее дрожали, а глаза блестели, словно она была готова расплакаться.

Здесь царила такая безмятежность, что я почти позавидовал Катерине, которая сидела на краю кровати и изучала работу Мэри, глядясь в зеркальце. Увидев, что мы пришли, она даже улыбнулась.

— Какая она умница, правда же? Вот бы я раньше об этом знала!

Мэри больше не могла сдерживаться. Она скуксилась, закрыла рот рукой и, осев на койку, горько расплакалась.

Катерина приобняла ее.

— Хватит, хватит, деточка. Мы с тобой уже об этом говорили.

Вид осужденной на смерть женщины, столь нежно утешающей посетительницу, потрясал до глубины души.

Макгрей кашлянул.

— У нас… у нас есть новость.

Катерина кивнула и шепнула Мэри на ухо:

— Принесешь мне чаю, дорогая? Он бы мне очень помог.

Мэри утерла слезы — веснушки ее горели пуще прежнего — и, громко хлюпнув носом, встала.

— Да, конечно. Как вернусь, закончу с прической.

— Попроси Малкольма, стражника с длинным шрамом. Он хороший парень.

Проходя мимо нас, Мэри попыталась улыбнуться. Макгрей ласково погладил ее по плечу. Он и сам выглядел ненамного лучше, так что я принял удар на себя.

— Вам… назначили дату.

Вопреки стараниям Катерина не сдержалась и все же ахнула. Она вздернула подбородок и вперила в меня взгляд.

— Говори же.

Я сглотнул. Такие новости не часто сообщаешь.

— Закон требует, чтобы со дня приговора прошло три воскресенья, так что…

Ее зеленые глаза так сверлили мои, что я не смог договорить. Но она опустила взгляд и начала загибать пальцы, и лишь тогда я сумел произнести:

— Двадцать первого октября в восемь часов утра.

На миг повисла тишина — Катерина все еще считала. Я хотел было повторить дату, потому что она, видимо, меня не расслышала, но тут она подняла лицо. К нашему изумлению, на нем было написано довольство.

— Я уйду при убывающей Луне, — сказала она, с грустью глядя в окно. — Прекрасный момент, чтобы покинуть этот мир и обрести покой.

Некоторое время Катерина молчала, словно позабыв, что мы все еще здесь. Когда она перевела взгляд на нас, то уже умиротворенно улыбалась, как матери улыбаются детям, когда те строят крепости из палок от швабр и простыней.

— Я не хочу, чтобы вы себя винили, — сказала она. — Я предвидела, что так случится.

Макгрей чуть отступил назад.

— Вам, наверное, показалось, — бросил он, как всегда, упорствуя. — Вы сами сказали, что с оком у вас что-то не то.

Катерина глубоко вздохнула.

— Впервые я это увидела, когда вы везли меня из шерифского суда. Помните?

Я помнил. Ее лицо тогда окоченело, зеленые глаза не мигая смотрели на очертания Кэлтон-хилл, пока экипаж вез нас через мост. «Я видела свою смерть», — в тот раз прошептала она.

— Мне просто не понравилось то, что я увидела, — продолжила Катерина. Так же как и во время видения, она провела пальцем по линии воображаемой удавки. — У меня было время с этим свыкнуться. Все в порядке. Все это часть куда большей…

— Эу, перестаньте сейчас же! Я не стану сидеть сложа руки и не дам вам отправиться на виселицу. Даже если бы вы и в самом деле были виновны! — Макгрей сел рядом с ней, упрямство снова блеснуло в его глазах.

Катерина кивнула и взяла его за руку.

— Я знаю, что не дашь. Ты будешь со мной до самого конца. Это я тоже видела.

Макгрей сглотнул. Глаза его наполнились слезами, которые он часто смаргивал.

— Все хорошо, мой мальчик, — уверила Катерина, стиснув его ладонь. — Я смирилась. Я навожу порядок в делах. Джонни продаст салон для гадания, и денег будет достаточно, чтобы моему сыну хватало на учебу, пока он не вырастет. — Она подмигнула мне, слегка улыбнувшись. — Я хорошо считаю. Всегда хорошо считала. Я обсчитывала клиентов целых двадцать лет!

Я кивнул, непроизвольно улыбнувшись ей в ответ. Втайне я желал, чтобы мне достало хоть половины ее самообладания, и я сумел принять неизбежное, когда настанет мой час.

Макгрей же проявлял все, что угодно, кроме смирения. Он хотел немедленно подать апелляцию, но отец его отговорил — апелляцию, не подкрепленную новыми доказательствами, скорее всего отклонят. Отец посоветовал нам продолжать расследование еще две недели и подать апелляцию только в том случае, если по истечении этого времени мы так ничего и не найдем.

В следующие несколько дней от Девятипалого не было ни слуха ни духа. Он забрал все документы домой и работал у себя. Джоан, которая частенько забегала ко мне с жарким и пирогами, сообщала, что Макгрей все время проводит, запершись в своей библиотеке: читает, пьет и что-то бормочет себе под нос, а компанию ему в этом составляют только псы.

Я мог бы к нему зайти, но компаньон из меня был так себе. Настроение у меня было не лучше, и, когда напряжение из-за суда отступило, на меня вновь нахлынули кошмары, тягостные воспоминания и непредсказуемые наплывы тревоги.

Присутствие отца, сварливого, как медведь с занозой, не способствовало поднятию духа. Он почти тридцать лет не проигрывал дел (со времен иска против торговца из «Абер-чертов-дина») и бесконечно ныл о том, какие мерзкие слухи расползутся по Лондону: пожилого мистера Фрея, дряхлеющего адвоката, разделали под орех — и не кто иные, как шотландцы! Опять!

К счастью, его ненависть к Шотландии была куда сильнее страха перед злонамеренными светскими сплетнями, и вскоре он собрался в дорогу.

Утром в день его отъезда я удалился в кабинет и попытался занять себя чтением, но это оказалось невыполнимой задачей. Отец выкрикивал указания грузчикам, которые выносили его багаж, и бедному Лейтону пришлось бегать то вверх, то вниз по лестнице, исполняя его запоздалые требования.

Когда переполох немного поутих, мистер Фрей-старший вошел ко мне, взбудораженный и укутанный в свое самое толстое и мохнатое пальто. Когда он сел напротив меня, к нам подошел Лейтон.

— По-твоему, я должен прыгнуть в поезд, не пригубив ни капли? — рявкнул отец. — Принеси мне бренди. Сейчас же! И фляжку в дорогу.

Лейтон вернулся через минуту — с подносом, на котором стояли графин, два стакана и маленькая серебряная фляжка. Отец сгреб последнюю.

— О, ты просто совершеннейший идиот. Дорога занимает восемь проклятых часов! Думаешь, этого хватит?

— Сэр, я — я боюсь, у нас нет фляжки побо…

— Так почему же ты не бежишь со всех ног в лавку, пока мы тут беседуем? Мне через пятнадцать минут уезжать, безмозглый ты дурак!

Он все же спрятал фляжку в нагрудный карман, наблюдая, как Лейтон умчался прочь.

— Ах, люблю, когда они сбиваются с ног. Почти так же весело, как мучить Кэтрин. — Произнеся это, он подмигнул мне и наполнил оба стакана — и то, и другое было совершенно не в его манере.

Он откинулся назад, смакуя напиток, а я притворился, что читаю. Я видел, что он готовится произнести монолог, слушать который мне совсем не хотелось. Через некоторое время я поднял на него взгляд и обнаружил, что он смотрит в окно. Снаружи моросило, небо было тусклым и серым.

— Прости, Иэн, — сказал он. — Я подвел тебя.

Я захлопнул книгу и нетерпеливо вздохнул.

— Ты сделал, что мог. Дело было безнадежное.

Отец покачал головой.

— Когда-то безнадежные дела были моим коньком… Может, поэтому мне так и хотелось тебе помочь. Конечно, я жаждал сбежать из Лондона и от свадебного сумасшествия, но и помочь тебе я тоже хотел.

Я усмехнулся.

— Я твое новое безнадежное дело.

— Само собой разумеется! Такое чувство, будто ты все усилия приложил именно ради этого. Все эти бессмысленные поездки, все эти твои задания… Они никогда не принесут тебе богатства и вряд ли, ох как вряд ли принесут тебе славу. Более того, они только будут делать тебя все более и более несчастным, если станешь продолжать в том же духе. Если, конечно, тебя не ждет безвременная кончина, как того старого ящера Мориса.

— Отец, ты к чему-то клонишь?

— Мы с Лоуренсом вступили в адвокатскую палату ради денег и престижа. Элджи тоже охоч до оваций, он бы уже давно забросил музыку, не найми его тот тип Стокер в свой Лицей. Оливер — пфф! Он просто прохлаждается и ест. Но ты, Иэн… — Ему пришлось сделать большой глоток, чтобы продолжить. — В тебе есть такой… отчаянный напор. Работа инспектора значит для тебя все. Всегда значила. Ты всегда отдаешь ей все свои силы, ты всегда бросаешься с головой во все эти глупые малозначимые дела, даже если ради этого тебе приходится рвать жилы и почти ничего не получать взамен — чего я не могу сказать ни о ком из твоих братьев. Или о себе. Хотел бы я знать, каково это — иметь такую жажду жизни. Иногда… — Ему понадобился еще глоток. — Иногда я тебе завидую.

Произнося это, он старался не встречаться со мной взглядом, и, должен признаться, мне было столь же не по себе, поэтому я тоже обратился к спиртному. Склонившись над подносом, я увидел свое отражение в полированном серебре — осоловелый, бледный, со слегка искривленным носом в том месте, где он однажды был сломан, — и когда я взял свой напиток, то заметил шрамы на руке, где она была обожжена… дважды.

Я горько улыбнулся.

— Ты видишь только романтичную сторону этой работы.

Отец забулькал, и вскоре эти звуки превратились в неудержимый хохот, слишком заразительный, чтобы к нему не присоединиться. Я ухмыльнулся, когда мы чокнулись стаканами, и выпил за свое бесславие.

— Я сочувствую тебе насчет дяди Мориса, — сказал отец. — Он был безответственным слабаком, но я знаю, как много он для тебя значил.

Я вздохнул, и по неведомой причине слова сами скатились у меня с языка:

— Мне все еще снится та ночь.

Отец молчал, и я уперся взглядом в золотистый бренди. Когда я поднял глаза, отец снова смотрел в окно — или, скорее, в никуда.

— Мне все еще снится твоя мать, — прошептал он. — Она открыла мой Великий парад.

— Твой что?

Отец улыбнулся.

— Никогда не слышал об этом от деда? Когда его старые друзья начали умирать, он назвал это Великим парадом. Говорил, что в нем не хочешь быть ни первым, ни последним.

Я ухмыльнулся, вспомнив чувство юмора моего покойного дедушки. Едкое, как кислота.

Отец вздохнул.

— О да, Сесилия умерла слишком рано. Я думал, у нас с ней еще много времени. Мы… — он покачал головой. — Я женился снова, но если бы только мог остаться с ней… — Он прикончил свой напиток и резко встал. — Не передавай эти слова Кэтрин. Если уж ей суждено об этом узнать, хочу, чтобы она услышала это от меня!

Мы оба от души расхохотались и чокнулись бокалами, кажется, в третий раз за всю жизнь.

Спустя мгновение мы услышали, что Лейтон вернулся из лавки, и увидели, как он заходит, весь взмокший.

— Какого черта так долго? — проорал отец, выхватывая у него новую фляжку по пути к выходу.

Прежде чем переступить порог, он замешкался, положив руку поверх кармана жилета и погладив свой круглый живот. Я видел, что ему хочется что-то сказать, но в итоге он лишь подмигнул мне и поспешил вниз, где продолжил выкрикивать приказы.

Я выглянул в окно и смотрел, как он залезает в груженый экипаж, все еще распекая бедного Лейтона. Он махнул мне тростью, возница хлестнул лошадей, и секунду спустя отец исчез за углом.

Тогда я в последний раз видел его живым.

Лето уже давно было позади, и впереди нас ждало лишь нарастающее уныние. Дни становились все короче и сумрачнее, листва засыхала, а влажность и холод только усиливались. Те вечера я проводил в гостиной наедине со своими кошмарами, страхами и печальными воспоминаниями.

От Макгрея вестей не было, и я развлекал себя разбором мелкой бумажной волокиты в кабинете, пока однажды днем ко мне не ворвалась миссис Холт.

— Вот вы где! — закричала она, придерживая на руках свое всхлипывающее дитя.

Следом за ней в кабинет вбежал Макнейр.

— Простите, сэр! Я не смог ее удержать!

— Мне нужно с вами поговорить, — взмолилась она, пока Макнейр пытался ее увести. — Мужу нужна ваша помощь!

Макнейр уже собирался унести ее, как в суде, но она стала пинаться, и малышка, которая еле держалась в руках у матери, заревела в голос.

— Прекратите оба! — заорал я, встав и грохнув кулаками по столу. — Макнейр, унеси это дитя, пока я разберусь с этой… леди.

Макнейр послушался и забрал девочку, правда, неся ее на вытянутых руках.

— Что ж, мадам, — сказал я, как только пронзительный плач затих вдалеке, — меня не волнует, что там ваш муж желает нам сообщить. Ему следовало сделать это до суда.

— Он говорит, что может помочь вашей цыганке.

— Она не моя… — я потер лицо. — Каким же образом он может ей помочь?

Миссис Холт подошла поближе.

— Он говорит, что может рассказать вам кое-что о полковнике. То, чего не знает никто.

— И что же?

— Он мне не говорит. Он хочет рассказать вам. Я знаю мужа, я уверена, что это что-то очень важное. — Я набрал воздух — соблазн послать ее ко всем чертям был слишком велик. — Он вас не обманет. Клянусь жизнью ребенка.

В ее голосе сквозило отчаяние, глаза были на мокром месте.

Она подступила еще ближе, видя, что я не сдаюсь.

— Он говорил что-то о том, что полковник… подрался в день своей смерти.

В памяти у меня тут же всплыли его разбитые костяшки. Раны, которые в морге показались мне слишком свежими.

— И почему же он?…

— Больше он ничего не сказал, — отрезала она. — Пожалуйста, сэр, пожалуйста! Всего час вашего времени. Это все, о чем я прошу.

Я крякнул, понимая, что она права. У меня, в отличие от Катерины, времени было предостаточно. Ничего не говоря, я схватил пальто и шляпу, пока миссис Холт лепетала, как она благодарна.

— Присмотри за девочкой, — велел я ошарашенному Макнейру, когда мы вышли из кабинета. — Мы быстро.

— Но я ж не нянька! — донесся до меня его вопль, пока сам он пытался отцепить детские ладошки от своих рыжих прядей.

Меня тянуло проверить, дома ли Макгрей, но представив, в каком скорбном состоянии духа он, вероятно, пребывает, я решил самостоятельно провести этот допрос.

Вскоре мы доехали до тюрьмы Кэлтон-хилл, которая выглядела мрачнее и холоднее, чем когда-либо. Зимой здесь, должно быть, невыносимо.

Тюремщики провели меня в комнату для допросов, и, прежде чем войти туда, я попросил их увести миссис Холт. Женщина запротестовала в своей привычной крикливой манере, и я обрадовался, когда дверь захлопнулась и я больше не слышал ее голос. Через несколько минут привели Холта, заключенного в наручники и одетого в тюремную форму.

Выглядел он ужасно. Его перевели в тюрьму каких-то десять дней назад, но из-за глубоких мешков под глазами и неровной щетины казалось, будто голод и болезни терзали его месяцами. Он ожесточенно чесал голову, вероятнее всего, населенную колониями вшей или блох. Я инстинктивно отодвинул стул подальше.

— Полагаю, в заключении живется не так приютно, как вы ожидали.

— Не издевайтесь надо мной, сэр, — заныл он. — Мне в жизни не было так худо. Мне дали три года. Три года! За проникновение в дом, откуда я ничего не украл!

Я ощутил укол сочувствия к нему, но изобразил безразличие.

— Так что вы хотели мне рассказать? У меня чертовски много дел в Городских палатах. — Ему было неведомо, что я страдал от безделья, как зажиточная старая дева. — Я знаю, что полковник Гренвиль подрался. Ваша жена сказала…

— О, но это еще не все, сэр! — почти взвизнул он, а затем понизил голос. — Ее же нет рядом, да? Женушки моей.

— Нет. Вообще-то я попросил охрану увести ее как можно дальше.

Холт потер свой сухой, колючий подбородок.

— Вы… вы должны поклясться, что она об этом не узнает.

Я нетерпеливо засопел.

— Да, да. Конфиденциальность. Как джентльмен джентльмену. Выкладывайте уже.

— Сэр, я должен услышать вашу клятву… — я изобразил, что поднимаюсь, и Холт тут же вскричал: — У меня была интрижка!

Эти слова прогремели в маленькой комнате, и, когда я сел, Холт прикрыл рот рукой.

— Ясно, — сказал я. — С кем?

Холт так и не отнял руки, и голос его прозвучал приглушенно.

— С мисс Леонорой.

Я поморщился.

— У нее? С вами? — Я отвел взгляд и пожал плечами. — Впрочем, она действительно была со странностями. — Холт едва не рыдал. Стыд, вина, боль — все это отражалось на его искаженном лице. Я смягчил тон. — Сколько это длилось?

— Несколько месяцев. Шесть, может, чуть больше. Полковник как-то послал меня помочь ей с делами. Мы разговорились… слово за слово… — Он заметил мой неодобрительный взгляд и фыркнул. — Вы же мужчина, должны меня понять. Дочка только родилась, и я не мог — ну, вы знаете…

Я вздохнул и чуть не произнес «какая мерзость».

— Но мисс Леонора ведь была такая необыкновенная, — сказал Холт. — Никто ее не понимал. Родственники ее дразнили, ее дядя, спившийся идиот, вечно вгонял ее и себя в долги, ее ровесницы не хотели иметь с ней ничего общего… Бедняжке было так одиноко. Однажды она просто расплакалась у меня в объятиях. — Он захныкал, как ребенок, утирая слезы грязным рукавом. — В тот день — в день, когда она умерла, — я заехал за ней пораньше. Вы, наверное, помните, я вам рассказывал. Мы притворились, будто ей что-то нужно было для фотографического аппарата. На самом деле мы поехали в другое место. Мы — о, она обожала Трон Артура…

— Довольно, — сказал я. — В подробностях я не нуждаюсь.

Он стал всхлипывать, так что я дал ему время собраться. Жалости тип, который резвится на стороне, только что став отцом, у меня не вызывал, но мне нужно было его разговорить, так что я изобразил участие. Я велел надзирателям принести нам две чашки чаю — отвратное пойло, от которого несло гарью, — и когда мы снова остались наедине, спросил:

— Вы поэтому взяли подвеску? Тот золотой самородок?

Холт кивнул, смакуя чай, словно тот был вкуснейшим нектаром, и грея ладони о чашку.

— Я и не думал его продавать. Он был бы памятным сувениром, чем-то…

— Значит, вы вошли в гостиную и забрали его, — перебил я его. — А потом солгали нам.

— Сейчас-то я вам правду говорю! И вы видели фотографию и знаете, что я не вру!

Я помассировал бровь.

— Продолжайте. Я сам решу, стоит ли вам верить.

— Леонора… — Холту пришлось поставить чашку, но из рук он ее так и не выпустил. — Леонора кое-что рассказала мне о своей семье. Кое-что о полковнике. Она заставила меня поклясться, что я никому не расскажу, и даже если бы я и захотел, — тут он сглотнул, — я всяко не смог бы рассказать об этом жене… И если бы полковник узнал, что я в курсе его грязных секретов, он бы…

— Так что она вам рассказала? — поторопил я его.

Холт набрал воздух.

— Леонора сказала, что ее бедный папа умер от какой-то заразы, которую подхватил в Африке… не знаю, где именно.

— А что он там делал? — спросил я, перебирая в памяти все собранные нами сведения. — Золотодобычей занимался, полагаю? Они участвовали в африканской золотой лихорадке?

— Да, сэр. Отец и дядя Леоноры работали там какое-то время, но сам прииск, кажется, принадлежал Шоу.

— Богатой стороне семьи, — пробормотал я. — Те отправили туда бедных родственников делать за них грязную работу…

— Леонора именно так и сказала.

— Вы знаете, от чего умер ее отец?

— Не знаю, сэр. Она мне не говорила. Может, дело было — ну, вы понимаете — в мужской болезни. Он едва вернулся домой. Его зять умер на прииске и, по-моему, тот другой парень, один из Шоу, тоже умер в той поездке.

— Погодите, погодите, — сказал я, вытаскивая записную книжку. Я снова взглянул на маленькую копию семейного древа. — Выходит, что зять Элис, женившийся на ее старшей дочери, Пруденс, умер на прииске.

— Да.

— И второй по старшинству ее сын, Уильям, согласно моим записям, сумел добраться до дома, но лишь для того, чтобы умереть подле своей дочери, мисс Леоноры.

— Да.

— А кто тогда тот мужчина, который, по вашим словам, умер в той поездке?

— Младший сын старухи.

Я перевел взгляд на дальний левый угол древа.

— Значит, это Ричард Шоу, отец Бертрана.

— Верно, сэр.

Я как можно быстрее все это записал.

— И вам не известно, от какой болезни умер отец мисс Леоноры.

— Нет, сэр. Она не любила поднимать эту тему. Что бы там ни было, бедолага умер у нее на руках. Тот золотой самородок был его последним подарком ей. Вот почему она всегда его носила.

Продолжая записывать, я проворчал:

— Почему никто об этом не упомянул во время расследования? Даже не подумали…

Я вдруг поднял голову, вспомнив наш разговор с детьми в Керколди и слова юного Эдди.

— Сокровище! — прошептал я.

— Прошу прощения, сэр?

— Забудьте.

Холт стал теребить чашку.

— Сэр… Леонора рассказала мне, что прииск достался семье не самым честным образом, если вы понимаете, о чем я.

Я нахмурился.

— Она рассказала вам подробности?

— Нет, сэр. Сказала лишь, что это была позорная история. Что все были виноваты. Тот разговор ее очень расстроил, поэтому я решил не настаивать на подробностях.

Я уставился на семейное древо, провел по нему пальцами и пробормотал:

— Все здесь были в чем-то замешаны… Даже миссис Кобболд, и полковник, и все Шоу… Да, о таком они бы молчали. — Я забарабанил пальцами по столу, в голове моей роились тысячи версий. — Что еще вам известно? Вы сами сказали, что полковник Гренвиль в тот день подрался. Это было как-то связано со всей этой историей?

— Возможно, сэр. Когда это случилось, меня рядом не было, я доставлял гостей и все такое, но я знаю, что в тот день он должен был встретиться с одним типом.

— С кем? — требовательно спросил я, и на лице у Холта впервые за все это время возникло подобие улыбки.

— Замолвите за меня словечко? Добьетесь, чтобы меня выпустили из этой клоаки?

Терпение мое заканчивалось, и я проворчал:

— Могу лишь попробовать. И не обещаю, что вас немедленно выпустят — или выпустят отсюда вообще.

Холт усмехнулся.

— Что ж, не уверен, что с таким туманным обещанием я…

— Проклятье! Как я устал от любезностей! Я не могу обещать, что вас выпустят, но, если вы сейчас же не заговорите, клянусь могилой моей матери, мы с Девятипалым устроим так, что каждая чертова секунда, которую вы здесь проведете, будет для вас треклятым адом!

Холт, казалось, уменьшился на несколько дюймов. В глазах его горело негодование, но он понимал, что ему придется все рассказать.

— Он пошел на встречу с тем оранжевым идиотом. С Уолтером Фоксом.

Я так торопился обратно в Городские палаты, что совершенно забыл про миссис Холт. Вспомнил я о ней, лишь когда увидел Макнейра, который все еще нянчил ее ребенка. Непослушная девчонка почти довела его до слез.

— Ох, прости, Макнейр, — бросил я, пробегая мимо него. — Ее мать все еще в тюрьме.

— Что? Но сэр!..

Я уже не слышал его возражений и могу лишь полагать, что в какой-то момент он все же вернул ребенка матери, поскольку умчался прямо в наше темное подземелье. Я зажег лампу и поставил ее рядом с маленьким ящиком, в котором лежали вещи мисс Леоноры. Я опустился на корточки и начал в них рыться: отодвинул в сторону кипу свечей, все еще завернутых в старинную квитанцию, и достал оттуда фотографии, письма и дневник.

Я нашел фотографию ее отца в позолоченной рамке. Рассмотрел его самого, его сходство с покойной ныне дочерью и африканских женщин вокруг него. В этот раз я внимательнее изучил фон снимка. Позади них высился толстый баобаб, к массивному стволу которого были приставлены пики и копья. Теперь я заметил, что на всех них запеклась грязь. Вход в рудник, по всей видимости, располагался у фотографа за спиной, и, позируя, все они смотрели в его сторону.

Лампа чуть дрогнула у меня в руке, и что-то в глубине ящика поймало отблеск света. Золотой самородок, который, как выяснилось, вовсе не был талисманом.

Когда я поднял его, мне показалось, что он стал тяжелее, и я мог поклясться, что ощутил покалывание в кончиках пальцев. На миг я почти поверил в дар Катерины.

Я бездумно опустил подвеску в свой нагрудный карман и вернулся к дневнику Леоноры. Макгрей загнул угол страницы и подчеркнул фразы «изгнать призрака из родного дома…» и «выбить из него правду…».

Меня пробрала дрожь, которую захотелось стряхнуть, и я встал и подошел к стене, увешанной фотографиями, записками и уликами. Довольно долго я стоял перед ней, водя лампой над морем имен и документов. Я записал слово «сокровище» рядом с именами детей и водил пальцами вдоль волнистых линий семейного древа.

Если верить Холту, из-за этого предприятия бабушка Элис потеряла двоих из пятерых ее детей. Мог ли Уильям Уилберг, отец Леоноры, привезти с собой не один лишь самородок, а кучу золота и передать его матери, чтобы та все припрятала? В этом был смысл.

— Вот что они искали, — размышлял я вслух. — И бабушка Элис была единственной, кто знал, где оно лежит, поэтому они… — И тут меня осенило. — Может, кто-то из них хотел забрать все себе!

Я перебрал имена всех уцелевших родственников — пальцы мои скользили вдоль извилистых ветвей родства.

Миссис Кобболд потеряла отца, дочь и зятя. Я не мог представить, чтобы она была способна на столь чудовищное преступление.

Элиза и Харви Шоу потеряли Бертрана, свою единственную опору. Они утверждали, что не знали о спиритическом сеансе, и это звучало правдоподобно; если бы они задумали что-то недоброе, то не пустили бы туда Бертрана.

Итак, у меня остался лишь один кандидат. На отдалении от остальных, почти затерянное в уголке, значилось имя Уолтера Фокса.

Я сделал глубокий вдох и принялся читать недавние записи. Элиза Шоу довольно много нам о нем поведала. Уолтер переехал в Африку вскоре после смерти отца. И мать его умерла примерно в то же время из-за выкидыша, который оставил Уолтера без брата.

— И никого из близких он на сеансе не потерял, — пробормотал я. Да, мистер Уилберг и Леонора приходились ему дядей и кузиной, но он все-таки много лет прожил за границей. По его собственным словам, мистера Уилберга он недолюбливал, даже несмотря на то, что он довольно часто навещал Леонору…

— Возможно, это он подал идею устроить сеанс.

Я снова посветил на семейное древо. Уолтер был последним потомком Уилбергов.

— Наследство? — пробормотал я, сидя на краю Макгреева стола. Я поставил лампу на стол и закрыл лицо — на меня вдруг одновременно нахлынули восторг и облегчение. Быть может, для Катерины все еще есть надежда.

Действовать нужно было быстро: прочесать дневник Леоноры на предмет влияния Уолтера на эту ситуацию, допросить его самого, задержать, если потребуется. А еще отыскать любые документы, связанные с прииском.

Однако, шанса сделать хоть что-то в ту ночь мне не представилось.

Я начал было выбирать документы из ящика Леоноры, как вдруг услышал женские крики, доносившиеся с первого этажа. Ни тембр, ни интонации голосившей спутать с кем-то еще было невозможно, и спустя миг я узрел смятенное лицо моей бывшей экономки.

— Джоан! — вскричал я. — Что ты здесь?… Что случилось?

Бедная женщина была бледна как призрак, в покрасневших глазах стояли слезы отчаяния. Трясущимися руками она по-прежнему мяла кухонную тряпку, а с волос и одежды ее текло.

— Сэр, вы должны нам помочь! Молю, пойдемте скорее!

— В чем дело?

Она попыталась рассказать, но рыдания ей помешали.

Я схватил ее за плечи и встряхнул.

— Прошу тебя, Джоан, что происходит?

Она пару раз натужно вдохнула, скручивая грязную ветошь.

— Это мистер Макгрей, сэр…

— Что там с ним?

— Ох, сэр, да он с ума сошел! Он… он привел домой мальчика… Бедное создание просто вопило!

— Мальчика! Какого ма… — я задохнулся. — О-о-о… пожалуйста, прошу, только не говори…

Джоан взволнованно закивала, вытирая нос своей тряпкой.

— Да, сэр. Сына полковника. Господин его выкрал.

— Так я и знал! — повторял я снова и снова, пока кеб с бешеной скоростью мчал нас к дому Макгрея. — Знал, что нельзя оставлять этого болвана без присмотра!

— Простите, сэр, — взвыла Джоан у меня под боком. — Я не знала, к кому еще пойти.

— Ты верно поступила, Джоан. И не волнуйся, мы все уладим.

— Бедный ребенок был так напуган, сэр! Видели бы вы, как он рыдал…

Я промолчал, потому что переживал не меньше нее.

Когда мы добрались до Морэй-плейс, солнце уже садилось. Мы вбежали в дом, где нас встретил Джордж, престарелый дворецкий Макгрея (и нынешний любовник Джоан). Старика трясло с головы до ног, слабые колени его ходили ходуном, будто суставы его вот-вот откажут.

— Они уехали!

— В каком смысле уехали? — пискнула Джоан.

Бедный старый Джордж воздел руки и уставился на свои пустые ладони.

— Простите меня, сэр… Я сдерживал его, сколько мог.

— Где Ларри? — спросила Джоан, подразумевая мальчишку, помогавшего им по дому.

— Он уехал с ними, — произнес Джордж, едва артикулируя слова. — Господин велел ему взять свечи и прочие безделушки, и они уехали вместе с малым.

— Куда? — поторопил я его.

Джордж надул грудь. Он взглянул на меня с обреченным видом.

— В тот дом в Морнингсайде. Где умерли те люди.

Рука Джоан взлетела ко рту, подавив вскрик.

Я на секунду прикрыл глаза, стараясь сохранять спокойствие: трио потерявших рассудок людей сейчас явно не улучшило бы ситуацию.

— Нам нужно немедленно ехать туда, — сказал я Джоан. — Я постараюсь убедить Девятипалого вернуть ребенка домой, пока не слишком поздно. Могла бы ты поехать со мной и забрать мальчишку, если в деле возникнут… сложности?

— Да, сэр. Конечно!

Я поспешил к выходу, но Джордж перехватил меня по пути.

— Сэр, возьмите и меня, прошу вас.

Я взглянул на немощного слугу, усомнившись в том, что он сможет мне как-то помочь, но, увидев отчаяние в его глазах, отказать не смог.

Мы кое-как втиснулись в кеб — он был двухместный, а Джоан была не из тех, кого называют худышками, — и кучер повез нас на юг с предельной скоростью, на какую была способна его убогая лошадка.

Никто не произносил ни слова. Мы просто сидели и смотрели, как в окне сменяются улицы — казалось, что кеб полз со скоростью ледника. К тому времени, когда мы добрались до Морнингсайда, небо уже обрело чернильный оттенок, а слабый свет серебристой луны едва пробивался сквозь облака.

Мы вышли у ворот сада, и я отпустил кеб — чем меньше свидетелей, тем лучше. Чугунные ворота были отперты — вероятно, открытыми их оставил Девятипалый, — так что мы без проволочек вошли внутрь.

Пока мы шагали к наводящему ужас дому, где умерли те шестеро, мне казалось, будто я вместе с парой престарелых слуг попал в один из своих снов. Огонек светился только в одном окне. В том самом окне. Не считая его, дом выглядел как грозный черный монолит. Парадная дверь была ожидаемо распахнута настежь, а лестницу внутри освещало слабое сияние со второго этажа.

Сделав по ней всего лишь шаг, я услышал детское хныканье.

— Макгрей! — закричал я, ринувшись вверх по лестнице со всей возможной скоростью.

Дверь в гостиную была открыта, и по обеим сторонам от входа, как Фобос и Деймос, сидели Макгреевы псы. Они зарычали на меня, обнажив клыки, но я все равно вошел в комнату.

Сначала я увидел дюжину горящих свечей на столе в середине комнаты — они светились, словно вход в темный туннель. Подсвечники стояли на той же белой скатерти, все еще заляпанной воском и черной сажей после той ужасной ночи. Макгрей, стоя ко мне спиной, зажигал последнюю свечу. Когда он отошел, мне открылся вид на украшенное резьбой кресло во главе стола: сделанное из черного дерева, с каштанового цвета обивкой, оно выглядело как зловещий трон, слишком просторный для щуплого создания, которое в нем сидело.

Увидев его, я ахнул.

Бедный Эдди Гренвиль был так бледен, что лицо его светилось в полутьме, а алые кромки глаз выглядели как открытые раны. На нем был пиджак серой шерсти, такие же брюки и крошечный аскотский галстук — выглядел он как джентльмен в миниатюре. И держался соответствующе, вцепившись руками в резные ручки кресла.

— Он невредим? — требовательно спросил я, приближаясь к ним широкими шагами.

— Конечно, невредим! — огрызнулся Макгрей. — Кто я, по-твоему, монстр, что ли?

Я зарычал, готовый его удавить.

— Монстры плюнули бы мне в лицо, если бы я тебя так назвал! Ты похи… — я прикрыл рукой глаза, голос мой зазвенел, — ты похитил ребенка, Макгрей! Ты похитил ребенка!

Я почувствовал, что оседаю, и, кажется, Джоан придвинула кресло, в которое я и опустился.

— И не какого-то там ребенка, — продолжил я, — но ребенка, который только что потерял родителей! Ты превзошел себя, Девятипалый! Взгляни на беднягу! Тебе конец!

— Ох, да хватит уже скулить, я верну его обратно! Даже если парнишка выглядит напуганным, так это потому…

— Даже если ты вернешь его обратно, тебя все равно засудят! — взвыл я, вскочив на ноги и сплевывая каждый звук.

Эдди вздрогнул, видимо, куда сильнее испугавшись моих криков, чем своего положения.

Ларри, помощник Джоан, вышел из темноты. Он принес большой стакан молока и помог Эдди из него отпить.

— Все хорошо, господин, — сообщил он мне. — Мы подружились. Я сказал ему, что господин Девятипалый его не обидит.

Они были примерно одного возраста, но Ларри от Эдди разительно отличался — в чужих обносках, с обветренным лицом и руками в шрамах, оставшихся со времен работы трубочистом. И он был как минимум на три дюйма ниже Эдди, никогда не жившего впроголодь. Однако между мальчиками витала аура союзничества, и озорство блеснуло в глазах обоих, когда один протянул стакан другому. То была молниеносная, естественная дружба, какая складывается только в детстве.

Но я от этого лишь сильнее разозлился.

— Я сейчас же отвезу его обратно, — сказал я, ринувшись к мальчику.

Не успел я коснуться его руки, как Макгрей оттолкнул меня и встал между нами.

— Сначала тебе придется меня одолеть, Фрей.

Он уставился на меня так же грозно, как и его псы, и я ощутил, как ярость поглощает меня изнутри.

— О, да ты просто законченный идиот! Мы должны действовать быстро, если хотим сгладить последствия твоего циклопического скудоумия. Кого ты избил, когда его похищал?

— Ох, думаешь, я настолько тупой? Зачем кого-то бить, когда можно просто унести ребенка, пока няня смотрит в другую сторону?

— Как ты можешь так спокойно об этом рассуждать? Если тебя заметили…

— Лично я его не похищал. Мы послали одного из людей Катерины.

Я хлопнул себя по лицу.

— Мы? Господи боже… Позволь угадать. Это ее идея.

Макгрей неопределенно взмахнул рукой.

— Наполовину ее, наполовину моя. Мы много дней обсуждали варианты действий. Сейчас уже не скажу, кому первому она пришла в голову.

Я вздохнул и по глупости своей попытался его вразумить.

— Макгрей, послушай меня. Я нашел новые улики. Катерину все еще могут признать невиновной, но ты лишишь ее последнего шанса, если будешь продолжать…

— Ох, да хватит тебе, Перси! Я последовал твоему чертовому совету, и видишь, к чему все привело. Теперь я буду действовать по-своему.

— Да ты послушай хоть, что я тебе ра…

— Мы теряем время! Сеанс нужно провести сегодня. Луна почти в той же фазе, в какой была и тринадцатого числа. В идеале нужно было провести его вчера, но тот подлец, которого я нанял…

— О, Господи Иисусе, ты бы себя слышал! Хочешь заставить ребенка говорить с покойницей! Вот поэтому весь мир и считает тебя абсолютно чокнутым!

Он схватил меня за воротник, готовый врезать мне по лицу, и Джоан с Джорджем бросились к нему с умоляющими воплями. Следом прибежали Такер и Маккензи и стали носиться вокруг нас и лаять, как демоны из преисподней.

Сквозь всю эту вакханалию пробился тонкий голосок, крикнувший раз, потом другой, кричавший все громче и громче, пока мы не разобрали слов:

— Я хочу это сделать!

Все наши взгляды переметнулись к Эдди, собаки внезапно замолкли. Губы его дрожали, в глазах блестели слезы, но мальчик смотрел на нас с не свойственной его возрасту решимостью.

Я воспользовался моментом и вырвался из рук Макгрея.

— Вы, молодой человек, — сказал я, — слишком юны для того…

— Позвольте мне это сделать! — закричал он, и тон его меня удивил. Твердый и властный, но при этом с явными нотками детского упрямства. — Позвольте мне это сделать, и я никому не скажу, кто меня сюда привез.

Макгрей изогнул бровь.

— Возможно, все будет проще, чем я думал…

— Это безумие, — заявил я и молниеносным движением схватил Эдди, но мальчишка так вертелся и брыкался, как будто я хотел окунуть его в кипящее масло.

— Нет! Нет! — ревел он, плача и цепляясь за кресло с таким отчаянием, какое мне редко доводилось видеть. — Пустите меня! Я хочу поговорить с мамой!

Мне пришлось взять его под мышку, как маленький бочонок. Его вопли эхом отдавались по всему дому.

— И кто теперь мучает парнишку? — сказал Макгрей.

— Для тебя все это шуточки, Девятипалый? — прорычал я, шагая к выходу и снося тумаки от мальчишки, который лупил меня изо всех своих силенок. — Смотри, что ты наделал! Постыдился бы за то, что убедил ребенка, что он сможет повидаться с матерью!

— Но ведь только я на это способен! — проверещал Эдди. Он вонзил свои зубки мне в руку, и я непроизвольно выронил его на пол. Эдди взглянул на меня с таким гневом, какой трудно было представить для существа его возраста, и показал на меня дрожащей рукой. — Если заберете меня, я скажу бабушке, что это вы меня выкрали!

На мгновение его слова повисли в воздухе, а Макгрей гоготнул.

— Ага! Давай так и сделаем!

— Вот же ты, мелкий!..

Не знаю как, но я сумел собрать остатки самообладания, несмотря на то что готов был положить Эдди себе на колено и хорошенько его отшлепать. Когда мой убийственный запал немного угас, я присел на корточки рядом с мальчиком. Он отшатнулся, как загнанный в угол котенок, но я снова взял его за руку.

— Эдвард, — произнес я со всей мягкостью, на какую был способен, — я знаю, что ты сейчас чувствуешь. — Он вырывался, но хватка моя была крепка. — Я потерял мать, когда был даже младше тебя. Примерно как твой брат. Я…

Я почувствовал, как в горле собирается болезненный комок. Прежде я не говорил об этом вслух.

— Я прятался под столами. Я пинался, и дрался, и ненавидел всех за то, что меня к ней не пускали. А еще я чувствовал жгучую тоску, необходимость с ней увидеться. Необходимость увидеться с теми, кто нас покинул. И она не единственная, кого я потерял за многие годы. — Я сглотнул, набрал воздух и показал себе на грудь. — Ты ведь чувствуешь здесь то же самое? Будто что-то разрывает тебя изнутри?

По лицу Эдди быстро и часто катились слезы, и он кивнул. Я стиснул его тонкое плечико.

— Это жестоко. Несправедливо. Я знаю. Это самое мучительное чувство на свете, но именно подобное отчаяние подпитывает всю эту чепуху насчет духов. Некоторые люди видят твою боль и пытаются этим воспользоваться. — Произнося эти слова, я искоса взглянул на Макгрея и подумал о его сестре. — Иногда мне даже хочется, чтобы такое было возможно. Тогда я смог бы опять с ними свидеться.

С минуту все молчали. Бедный Эдди все всхлипывал, утирая слезы манжетами. Я протянул ему носовой платок, и он звучно высморкался. Затем я помог ему встать. Несмотря на заплаканный вид, выглядел он получше. Однако, стоило мне потянуть его к двери, он снова воспротивился.

Он посмотрел на меня и шмыгнул носом.

— Я все равно хочу это сделать.

— Что?

— Я должен попробовать.

— О, ты же это не серьезно. Разве ты не…

— Ты слышал парнишку, — сказал Макгрей и проводил мальчика обратно к креслу. — Я никого не заставляю.

Я покачал головой, испепелив его взглядом.

— Ты прекрасно знаешь, что делаешь. Всегда знаешь. И, как всегда, тебе плевать, кого ты вслед за собой утащишь в ад.

Надувшись, Макгрей посмотрел на меня исподлобья.

— Я понимаю, что ты тоскуешь по дяде, но если и есть на свете человек, кому я никогда не желал зла…

— О, да отстань уже! Делай что хочешь. Причини ребенку страдания. Угоди в тюрьму. Вырой ложкой подземный тоннель из Кэлтон-хилл! Я в этом больше не участвую.

— Вообще-то, — сказал Макгрей, — тебе вроде как придется. Мне нужно семь человек за столом.

Я, вероятно, издал самый издевательский смешок в своей жизни, но затем всмотрелся в угрюмые лица, меня окружавшие.

Джоан затеребила свою шаль, и Джордж положил руку ей на плечо. Я слишком хорошо их знал: они были всей душой преданы Макгрею и в любом случае пришли бы ему на подмогу.

— Останьтесь с нами, сэр, — сказала Джоан. — Пожалуйста. Что, если духи придут, а мы тут одни с двумя мальчишками?

— О, Джоан, ну это ведь абсурд! — Я обвел их взглядом — все, как один, были полны решимости. Я повернулся к Макгрею.

— Даже если я соглашусь, у тебя есть двое мальчишек, двое старых слуг, — в этом месте Джоан попыталась возразить, — и мы с тобой. А кто седьмой?

— Рид уже едет, — ответил Макгрей, — правда, он считает, что я вызвал его для сбора неких улик… Что не совсем ложь, если задуматься.

Пока я раздумывал, из сада донесся стук копыт.

— Вот и он, — сказал Ларри, выглянув в окно.

— Рид на это не пойдет, — пробурчал я.

— Ох, надеюсь, пойдет. Не хотелось бы снова напоминать ему о временах, когда он воровал тела.

— Воровал тела? — повторила Джоан, неисправимая сплетница.

Спустя мгновение на пороге возник сам Рид. Он замер, уставившись на стол со свечами и Макгрея, который вытаскивал из мешка кристаллы и бутылку виски. Лицо доктора, ненамного взрослее, чем у Эдди, тут же окаменело. Он едва втянул воздух.

— О, нет… О, нет-нет-нет-нет! Я даже не…

Не закончив предложение, он выскочил за дверь, и мы услышали, как он сбегает вниз по лестнице.

— Ох, — нетерпеливо буркнул Макгрей, бросившись за ним длинными прыжками, — прошу меня извинить…

Я хотел было воспользоваться моментом и улизнуть, но Джордж подошел ко мне и снова с мольбой схватил меня за руку.

— Сэр, вы знаете господина. Он не отпустит мальчика, пока не добьется своего.

— Я знаю, что ты делаешь это ради него, но…

— Пожалуйста, сэр! А потом вы сразу сможете увезти парнишку. Это все и часа не займет.

Джоан тоже подошла и взглянула на меня с умоляющим видом, и сами мальчишки затаили дыхание. Вдалеке я услышал вопли Рида — судя по всему, Макгрей волоком тащил его обратно.

Я вздохнул и неохотно вернулся к столу.

— Ох, Господь всемогущий. Давайте поспешим. Миссис Кобболд наверняка уже обратилась в полицию.

Тут объявился и Макгрей с Ридом — он волок того за шкирку, как непоседливого кокер-спаниеля. Увидев меня, Рид заверещал:

— Инспектор Фрей! Только не говорите, что вы все это одобряете!

Я переплел пальцы, утеряв всякую волю.

— Вовсе нет. Как обычно, меня просто в это втянули.

Ларри со злорадной улыбочкой пододвинул для доктора стул.

— Присаживайтесь, сэр. Чудесный вечер для беседы с мертвецами.

Мы расселись по местам, и Макгрей раздал взрослым крепкие напитки. Рид, мертвенно бледный, отодвинул свой стакан.

— Промочи свистульку, приятель, — посоветовал ему Макгрей. — Нервы успокоишь.

— Нет, спасибо, — проворчал Рид, но Макгрей все равно пододвинул стакан к нему обратно.

— Только не говори, что боишься, что бабушка Элис придет и поубивает всех в этой комнате, как уже однажды сделала.

Глаза Рида распахнулись.

— Я… я об этом даже не думал! Спасибо, что поселили эту мысль у меня в голове! — Он опустошил стакан с виски одним глотком. Макгрей хотел плеснуть ему еще порцию, но Рид выхватил у него бутылку и сделал три взволнованных глотка прямо из горла.

Я же свой напиток тянул не спеша, наслаждаясь жжением в горле, и изучал шесть лиц, меня окружавших. Должно быть, месяц назад в этой самой комнате царила такая же обстановка. Я попытался представить эту сцену, рассадив в уме тех шестерых на места, которые мы ныне занимали.

Эдди сидел возле меня лицом к окну — в кресле Катерины. Я ощутил прилив жалости, глядя на его круглые щеки и кожу, все еще гладкую, как у младенца. Столь невинная и хрупкая душа. Не о смерти он должен думать. Рановато для этого.

— Не огорчайся, если ничего не выйдет, — шепнул я ему на ухо.

Макгрей, сидевший по другую руку от Эдди, раздал пять гладких камушков, коричневых и охряных, наспех привязанных к ниткам.

— Это тигровый глаз, — пояснил он. — Катерина сказала, что мы все должны надеть их на шею. Они защитят нас и как якори удержат нас в мире живых, если духи… ну, вы знаете, будут неприветливы.

Рид сделал еще глоток — в этот раз посолиднее.

Я взял свой камень, сморщив нос.

— Это обязательно?

Макгрей показал мне кулак.

— Как дам, если не послушаешься.

— А для мальчиков нет защиты? — спросила Джоан.

— Не-а, они чистые души. Мертвые их не потревожат.

Джордж кашлянул.

— Ларри? Чистый? — И Джоан игриво шлепнула его по руке.

Обреченно вздохнув, я повесил амулет на шею и ощутил тяжесть камня у себя на груди. В каком-то смысле действительно походило на якорь.

Макгрей достал из нагрудного кармана лист бумаги и разложил его перед Эдди.

— Прочитай это, дружок. А потом пусть все идет своим чередом. Теперь ты главный. А мы будем просто держаться за руки, — он пронзил меня взглядом, — и постараемся друг друга не раздражать.

Я сделал глубокий вдох (как и все вокруг) и сжал прохладную ладонь Джоан. Крепко зажмурившись, она начала молиться вполголоса, и Макгрей не стал ее останавливать. Похоже, что всем нам в той холодной тьме было спокойнее от ее литании.

Эдди склонился к листку, в полумраке его округлые черты отбрасывали резкие тени. Он читал строки, а глаза его выглядели как пустые глазницы у фарфоровой куклы.

— Мы не желаем тебе зла.

Голос у него дрожал, и я чувствовал, как его ладошка трепещет в моей.

— Мы лишь ищем совета.

Джоан забормотала молитву быстрее, ее слова смешались в единый поток, и я едва их различал.

Эдди набрал воздух и шепотом, но с чувством прочел последнюю строку:

— Ответь нам. Мы ждем правды.

Должно быть, мне показалось, но, как только он пробормотал эти слова, в комнате стало еще холоднее, словно ее захлестнуло волной морозного воздуха.

Я попытался закрыть глаза, как все остальные, но, едва сделав это, ощутил, как внутри меня растет необъяснимый, безрассудный страх. Было чувство, что по хребту моему ползет невидимая рука, костлявая и ледяная. Вот так, в полной тишине, мы и ждали. Что-то скрипело и потрескивало, как всегда бывает по ночам, когда погасишь свет.

В этом я себя и убеждал, но вдруг мне почудилось, что я слышу шепот.

И то была не Джоан. Эти шепотки звучали совсем иначе — вдалеке, но в то же время как будто у меня прямо под ухом. То были гортанные, свистящие голоса, бормотавшие неразличимые слова.

Внезапно Эдди встрепенулся, и я порадовался, что глаза у всех остальных были закрыты, поскольку я подскочил на месте.

— Подношение… — прошипел он, и от его слов мое сердце забилось чаще. Мальчик нахмурился. — Хочу… Подношение?

Макгрей сразу все понял.

Он достал маленький скальпель, в котором я узнал инструмент из морга. Мне хотелось спросить, «освятила» ли Катерина и этот клинок, но не успел я заговорить, как Макгрей уколол себя в большой палец и начал выдавливать капли крови в ближайшее пламя.

Свеча замерцала, кровь зашипела в огне, а испарения, клубясь, поднимались вверх. Сердце мое припустило вскачь, а глаза метались от завихрения к завихрению — я ждал, когда в воздухе возникнет искореженная длань, готовая схватить всех нас.

И этот холод — этот ужасающий холод — сомкнулся у меня вокруг глотки.

Мне стало тошно. Пламя свечей помутнело, и все вокруг них словно погружалось в темноту, как бывает, когда смотришь на что-то так пристально, что картинка начинает плыть. Для меня пламя превратилось в парящие шары света, танцующие во тьме — как факелы над безмолвными водами.

Грудь мою пронзила игла страха, в кончиках пальцев закололо — точно так же, как в ту ночь в нагорье. Ужас вернулся ко мне, но не так, как в ночных кошмарах, а с новой, удвоенной силой. Я почти чувствовал запах леса и горящих тел. Я снова оказался там. Только тяжесть камня у меня на груди и вцепившиеся в мои руки Эдди и Джоан напоминали, что я по-прежнему здесь.

Мне почудилось, будто посреди пламенеющих свечей возникает нечто, будто огни их движутся и обретают очертания того, что вскоре напомнило знакомый изгиб брови.

И глаза.

Я тряхнул головой, заставив себя возвратиться в настоящее. Это все твои фантазии, Иэн, сказал я себе.

Разумеется, все это меня пробрало; меня пробирало даже в темноте собственной спальни. Но все же я был здесь, в той самой комнате, где по непостижимой причине умерло шесть человек, игравших в ту же самую игру.

И вдруг на миг передо мной мелькнуло лицо. Его лицо. Как в одном из моих прежних видений, но четче и яснее. Я словно смотрел дяде Морису прямо в глаза, находясь к нему куда ближе, чем когда-либо в жизни, — кожа его была серой и отливала серебром, зрачки светились изнутри. Я откинул голову назад и закрыл глаза, в груди у меня бухало сердце.

Уходи, думал я, чувствуя, как капля холодного пота сбегает по виску, я не хочу видеть тебя таким.

Когда по телу пошла дрожь, я задышал с усилием. И из уст моих вырвались слова: «Уходи и упокойся…»

— Она тонкая, — произнес кто-то в тот же самый миг.

Голос был гортанный, чужой. Я решил было, что он звучит у меня в голове, но тут ахнул Рид.

Произнес это Эдди, и тут же завыли псы.

Я снова открыл глаза, вернувшись в действительность, и увидел, что Макгрей склонился к мальчику.

— Поблагодари их за визит, — сказал он, но Эдди лишь кивнул.

— Она тонкая, — сказал он опять, так и не открыв глаза и едва шевеля губами.

— Кто тонкая? — спросил Макгрей. В глазах его отражалось мерцание свечей, лицо ожесточилось от напряжения.

— Тонкая, как бумага, — ответил Эдди.

Пламя дрогнуло, по всей видимости, от дыхания Рида, но Джоан от этого вскинулась. Псы завыли, словно волки на луну.

Макгрей закусил губу, кипя нетерпением.

— Что тонкое, как бумага? — снова спросил он, еле выдавив из себя спокойный тон.

Эдди склонил голову в одну сторону, в другую. Движение это естественным не выглядело — он скорее казался жуткой марионеткой, которую тянули за невидимые нити.

— Стена, — пробормотал он.

Затем он вывернул голову под странным углом, и в новом свете опять стал похож на деревянную куклу с выколотыми глазами.

— Стена в подземный мир.

Эта фраза как будто выпустила наружу смертельный холод, от которого мы все задрожали. Джоан тонко застонала, а затем снова стала молиться, все быстрее и быстрее. Псы пустились рысью вокруг нас, отрывисто гавкая и поскуливая.

— Тонкая, как бумага, — произнес Эдди снова, и резкий голос его смягчился. — Пройди.

По спине у меня пробежал неприятный холодок, и я услышал, как Рид заныл, а Ларри часто задышал. Я представил, как невидимая, неосязаемая сущность заполняет комнату и поглощает всех нас. Ледяная, как сама смерть. Единственным, кто сохранял присутствие духа, был старый Джордж.

Эдди начал задыхаться, и мне показалось, что изо рта у него исходит пар.

— Не бойся, — сказал он, и на лице его появилась лукавая улыбка. — Пройди.

Его затрясло. Сначала не сильно, но вскоре я почувствовал, как его дрожь отдается даже у меня в руке.

— Пройди! — настаивал он, и конечности его тряслись все сильнее.

— С ним все в порядке? — спросил я. Из-под его прикрытых век блестели белки глаз.

И, будто желая, чтобы я замолчал, Эдди стиснул мою ладонь с неожиданной силой, вонзив ногти мне в кожу, после чего его лицо исказилось, словно его раздирало от боли. Его ровный тон никак не отвечал этой гримасе.

— Пройди! — прошипел он, и хребет его выгнулся вперед, как будто что-то пыталось вырваться у него из груди. Мне показалось, что я слышу треск его ребер, и тут Эдди начал задыхаться.

— Макгрей, пора заканчивать! — Но мой возглас, похоже, только все испортил, вызвав у мальчика безудержные судороги. Его голова сильно задергалась взад и вперед, и я испугался, что у него сейчас сломается шея. Псы лаяли как безумные.

— Разорвите круг! — тотчас велел Макгрей, и мы так и сделали.

Эдди все не отпускал мою руку, вцепившись в нее маленькими ноготками.

— Задуйте свечи! — крикнул Макгрей.

Джоан вскочила, но почти сразу же рухнула обратно в кресло, поскольку ноги ее не держали.

Эдди ударился головой об стол, оставив на скатерти алое пятно, и мы с Макгреем немедленно подняли его и вынесли наружу. Мальчик продолжал биться у нас в руках и оглушительно кричал.

Пока мы пытались его успокоить, краем глаза я заметил, как Джордж и Рид задувают и тушат свечи голыми руками. Несколько свечей опрокинулись, и скатерть ненадолго занялась огнем, который Ларри попытался затушить своей кепкой.

Мне показалось, что дым поднимается ввысь и собирается в форме сжимающихся пальцев, но тут Джордж прихлопнул последний огонек, и весь мир погрузился во тьму и безмолвие.

Белесое, молочное свечение облаков было слишком ярким, почти ослепляющим, и я заморгал, когда посмотрел на небо. Тем не менее глаз я не отводил. Это легкое неудобство было куда более сносным, чем те убийственные взгляды, которые бросал на меня суперинтендант.

Он перелистывал мою объяснительную, барабаня длинными пальцами по столу.

— И мальчишка просто прибежал к дому инспектора Макгрея?

— Да, сэр. Ребенок сам так сказал.

Я больше не мог избегать его взгляда. Я посмотрел на суперинтенданта, и выражение лица у него было именно то, какое я и ожидал увидеть — и даже хуже: губы Тревеляна были сжаты так плотно, будто их вовсе не было, а темные глаза пылали гневом. Он не поверил ни слову в нашем отчете, а я стал слишком циничен, чтобы притворяться, что мне не все равно. Я просто молча выдержал его взгляд.

— Выглядите довольно паршиво, инспектор, — произнес он, пристально на меня посмотрев.

— Вы же не думаете, что я буду свеж как роза после событий прошлой ночи, — сказал я. — Как инспектор Макгрей написал в своей объяснительной, большую часть ночи мы провели в погоне за похитителем мальчика. Что произошло, разумеется, после того как мы примчались домой к доктору Риду, чтобы обеспечить мальчику должное лечение того ушиба на голове. За это Макгрей просил передать извинения.

На самом же деле это я убедил его остаться в тени. Реверансы перед руководством не особенно ему удавались.

— Ясно, — сказал Тревелян. — Похвальная работа. Мне подготовить документы, чтобы вам двоим вручили медали?

— О, нет, сэр. Это будет уж слишком.

Тревелян не моргнул глазом.

— Да что вы говорите.

Он резко захлопнул папку, вероятно, представив, что дает мне пощечину.

— Я человек разумный, инспектор, но подобного фарса больше не потерплю. Вы меня поняли?

Я откинулся в кресле и совершил едва заметное движение, которое разумно было бы счесть кивком.

— А теперь оставьте меня, — закончил беседу Тревелян, но губы его так и остались сжаты.

Я покинул его кабинет, ошарашенный тем, как удачно все сложилось. Эдди свое слово сдержал: он всем рассказал, что был похищен с площади Сэнт-Эндрю гигантским головорезом (что, в общем-то, ложью и не было), что ушибся головой, когда убегал, и что ближайшим знакомым ему домом был дом Макгрея, о котором он прочел в газетах.

Миссис Кобболд, которая действительно вызвала полицию, когда заметила, что мальчик пропал, уже оповестили, и теперь мы просто дожидались, когда она приедет за мальчиком.

Эдди спокойно сидел на скамье возле главного входа — там я его и нашел. Констебли поделились с ним тужуркой, которая на нем выглядела скорее как пончо, а Рид сделал ему толстую перевязку, походившую на довольно чудной тюрбан.

— Тебе получше? — спросил я, садясь рядом, и Эдди кивнул. — Твоя бабушка вот-вот приедет.

Он снова кивнул и пробормотал робкое «спасибо». С тех пор как мы его успокоили, он вел себя очень тихо — он пришел в себя почти сразу же после того, как Джордж затушил последнюю свечу. Тело мальчика обмякло у нас на руках, и на жуткую долю секунды я опасался, что он умер.

— Мистер Макгрей говорит, что духи пришли, — пробормотал он.

Я тяжело вздохнул, ощущая страшную вину за то, что позволил всему этому случиться. Я был уверен, что мы некоторое время просто посидим в полутьме, чувствуя себя дураками, пока Ларри или Эдди все это не наскучит. Если бы я только знал…

— Что ты увидел? — спросил я у него.

Эдди взглянул на меня, его широко распахнутые глаза заполняла надежда.

— Мама пришла ко мне. Я ее слышал. Я видел ее глаза.

Я вздохнул. Я хотел сказать ему, что все это было лишь плодом его воображения, но он выглядел таким довольным и уверенным, что мне не хватило духу.

— Она сказала, чтобы я не боялся, — пробормотал он.

— Ты ей что-нибудь ответил?

— Нет. Я пытался, но не смог. И она поняла. Она сказала, что все хорошо.

— А ты… ты помнишь, что говорил нам? Вслух?

Мальчик нахмурился, огляделся по сторонам и покачал головой.

— Я только маму слышал.

Мне было очень его жаль. Возможно, эти видения останутся с ним на всю жизнь. И принесут ему хоть каплю утешения.

Я потрепал его по голове, и дальше мы ждали молча.

В конце концов приехала миссис Кобболд, закутанная в броский траурный наряд, в котором она выглядела как страус без шеи. Она подбежала к внуку, подняла его на руки и так крепко стиснула в объятиях, что тот едва не задохнулся. Все это время она не сводила с меня глаз. Вероятно, она уже была в курсе состряпанной нами истории и, как и Тревелян, не поверила ни единому ее слову.

Она опустила мальчика на пол и подтолкнула его в мою сторону.

— Эдди, скажи инспектору «прощайте», — скомандовала женщина, сделав акцент на последнем слове.

Эдди смущенно протянул мне руку.

— Прощай, — сказал я ему, успев сжать его ладошку лишь на секунду, поскольку бабушка оттащила его от меня, и они быстро исчезли за воротами Городских палат.

Я вздохнул с тоской, думая о еще одном ребенке, который требовал моего внимания.

Макгрей с задумчивым видом сидел за своим столом, водрузив грязные ботинки на башню из ветхих книг по ведовству.

— Как все прошло?

— Я свел ущерб к минимуму, — сообщил я. — Правда, Тревелян нам этого не забудет. И толстая карга явно что-то подозревает.

Девятипалый пожал плечами, от чего я вышел из себя.

— Для тебя все это мелочи? Ты похитил мальчишку! Ты так рисковал ради, собственно, нулевого результата.

На миг в комнате стало абсолютно тихо. Я даже подивился, услышал ли меня Макгрей, но тут он со всей силы пнул стопку книг, от чего ветхие страницы и кожаные переплеты разлетелись по всему подвалу.

— Ты что, парнишку не слышал? Он говорит, что мать свою повидал.

У меня не было сил спорить, но мириться с этим идиотизмом я тоже не собирался. Я прошел за свой стол и сел на очень неудобный стул.

— Я убежден, что мальчик верит в то, что что-то видел и слышал — и это вполне ожидаемо от настрадавшегося ребенка. Даже мне показалось, что я что-то видел и слышал.

Девятипалый покачал головой.

— Невозможно с тобой, Перси.

Я предпочел не подмечать иронию этих слов.

— Даже если допустить, что все это воистину произошло, — вместо этого сказал я, — что покойная миссис Гренвиль вернулась из загробного мира, дабы проститься с сыном… она не сообщила нам ничего, что могло бы помочь Катерине.

Макгрей рассматривал записи, которые он приколол к стене.

— Стена, тонкая как бумага. Пройди сквозь нее. — Он шумно выдохнул. — Она будто звала нас… звала парнишку к себе. Что, если в ту ночь произошло то же самое? Что, если?…

Он смолк на полуслове и взъерошил себе волосы — его накрывало отчаянием. Он знал, что я был прав, и спорить тут было бессмысленно. До казни оставалось всего шесть дней, и наши шансы на успех ускользали с каждой секундой.

— Думаю, пора подавать апелляцию, — сказал я. — отец составил ее текст перед отъездом.

Макгрей откинулся на спинку, но на меня так и не взглянул. Он уставился перед собой, поглаживая обрубок отсутствующего пальца.

— Он же говорил, что без новых улик апелляцию скорее всего отклонят, нет?

— Надо хотя бы попробовать, — вздохнул я. — Возможно, казнь позволят отложить, что даст нам чуть больше времени на расследование.

— Расследование чего?

И тут мне наконец представилась возможность в самых кратких выражениях рассказать ему о вчерашнем признании Холта — о гибелях, связанных с золотодобычей, о том, что самородок Леоноры был не талисманом, а сувениром в память о покойном отце и что Уолтер Фокс мог стать конечным бенефециаром в том случае, если бы все его ближайшие родственники умерли.

Пока я говорил, глаза у Макгрея открывались все шире и шире, и, когда я завершил рассказ, он встал и швырнул в меня кипу документов.

— И ты ничего мне вчера не сказал? С ума сошел?

— Я, черт тебя дери, пытался! Но ты был слишком занят, наводя на ребенка страх, какого он не позабудет до конца жизни.

Он уже надевал пальто.

— Ох, забудь. Пойдем, поможешь мне выбить правду из оранжевого ублюдка.

— Нет-нет-нет! — завопил я. — Нам нельзя с ним встречаться, пока у нас не будет хоть каких-то улик против него.

— Ох, Перси, какого дьявола?

Я воздел ладони.

— Ты на грани отчаяния, и я тебя не виню. Но нам нужно соблюдать осторожность как раз потому, что времени у нас в обрез. Если мы прямо сейчас заявимся к Уолтеру Фоксу, то просто подарим ему шанс уничтожить улики или сбежать в свою любимую Африку.

Макгрей теребил пальто, как Джоан тогда свой фартук. Зарычав, он бросил его обратно на вешалку.

— Вот дерьмо, ненавижу, когда ты прав! И что же предлагает ваша светлость?

— Прямо сейчас мы подадим апелляцию — попробуем купить себе еще немного времени. И займемся поиском улик. У всей этой аферы с золотым прииском должно было остаться достаточно следов — документы о купле-продаже, таможенные декларации, акты о сделках.

Макгрей зарычал громче.

— Нам и не нужно восстанавливать всю цепь событий, — добавил я. — Только собрать достаточно доказательств, чтобы открыть против него дело.

— Допустим, ты прав, но нам же все равно надо будет узнать, как он это проделал.

Я криво улыбнулся.

— Не обязательно. Если мы правильно разыграем карты, возможно, он сам нам об этом поведает.

Мы без промедлений подали апелляцию, после чего нанесли Катерине краткий визит.

А она уже превратила свою камеру во второй дом. Рядом с нарами у нее теперь стоял маленький столик, усеянный незаконченными письмами, в которых я распознал прощальные записки. На столе также стояла ваза со свежими цветами, наполнявшими комнату мягким ароматом, который смешивался с запахом мыла и чистых хлопковых простыней.

Макгрей присвистнул.

— Ага, — сказала Катерина, плотнее закутываясь в ярко-зеленую шаль. Лишь в этот момент я понял, что на ней снова платье с непристойно низким декольте, из которого едва не вываливался ее выдающийся бюст. — Обращаются тут со мной как с императрицей. Любые поблажки, если смерть на носу.

Макгрей прикусил губу. От безразличного отношения Катерины к смерти нам было не по себе.

Она вздернула подбородок.

— Что ж, вижу, что на сеансе вы ничего нового не узнали, так?

Мы оба стояли перед ней, нервничая, как дети перед школьной директрисой.

— Я знала, что все будет без толку, — сказала она и с заговорщицким видом взглянула на меня. — Я пыталась отговорить этого парня, но ты и сам знаешь, каково с ним.

У Макгрея был такой расстроенный вид, что я решил приберечь свои комментарии на этот счет. Вместо этого я сказал:

— Мальчик утверждает, что видел мать.

Катерина кивнула.

— Ага, этого я и ожидала. Мать не пропустила бы других духов. По крайней мере не так скоро. — Она покачала головой, рот ее изогнулся в горькой усмешке. — Полагаю, что на этом все. Но опять-таки, я уже…

— У нас есть еще один козырь, — вмешался Макгрей. — Надежда еще есть. Мы только что узнали…

Катерина остановила его жестом.

— Не надо. Ничего мне не говори. Иди и делай то, от чего тебе будет легче, а у меня есть дела поважнее.

— Но…

— Я хочу увидеть сына! — не выдержала она, и впервые за все время с начала дела в глазах у нее сверкнула настоящая тревога. Ее выражение сменилось на умоляющее. — Сможешь это устроить? Я восемь лет его не видела. Он меня даже не узнает… — По лицу ее пробежала тень, куда более мрачная, чем от перспективы грядущей смерти. — Он будет меня стыдиться…

Мы оба хотели как-нибудь ее утешить, но не знали как. Мальчик вырос в пансионе, не ведая о своем происхождении. Разумеется, он будет ошеломлен, когда узнает, что мать его в тюрьме и объявлена виновной в убийстве шестерых человек. И он будет не первым юношей, испытывающим отвращение к своему неприглядному прошлому.

Катерина закрыла глаза и вздохнула.

— А еще, пожалуйста, найдете для меня священника?

На лице Макгрея вздулись желваки. Я видел, что он держится из последних сил, поэтому спросил вместо него:

— Вам до сих пор его не предложили?

— Предложили, сынок, но мне нужен православный. Из греческой православной церкви. Это вера моих родителей.

— Разумеется, — сказал я. — Мы отправим запрос. Мой отец, возможно, подыщет кого-нибудь в Лондоне.

Катерина прошептала неловкое «спасибо». Она потянулась к моей руке, но, едва дотронувшись до нее, отдернулась. Ее глаза моментально прояснились, печали как не бывало.

— О, сынок, — воскликнула она, — у твоего дяди было послание для тебя!

На сей раз отшатнулся уже я. Это было последним, что я ожидал от нее услышать.

— Но ты отказался его слушать, — добавила она с сожалением в голосе. — Ты велел ему уходить…

У меня помутилось в голове. Откуда ей было знать? Не в первый раз она удивляла меня подобным манером, но никогда прежде ее слова не становились для меня таким ударом.

Она же улыбнулась.

— Мое видение возвращается. Я чувствую, что душа его упокоилась. Вероятно, это он и хотел тебе сказать. В последнее время он часто тебе являлся, так ведь?

Пришла моя очередь нервно сглотнуть, и на один эгоистический миг все мое сочувствие к ней испарилось. Всего-то и дел — произнести с виду безобидное предложение, но умудриться задеть при этом мои самые чувствительные струны.

— Ты должен отпустить его, — сказала она, но я лишь фыркнул. — Знаю, знаю. Все это кажется чушью, когда слышишь об этом от постороннего человека. Но я тоже теряла близких. Родителей, братьев, сестер… — она помедлила, голос ее внезапно дрогнул. — Младенцев…

Она отвела взгляд, и ее зеленые глаза забегали, словно следя за воображаемыми тенями.

— Живым это дается труднее, чем мертвым, — сказала она. Набрав воздух, она взглянула на меня в упор. — Но послушай же меня — обычно за такой совет я беру кучу денег — отпусти его. Помни его, да. Помни всех усопших. Радуйся, что однажды встретил их и провел с ними часть своей жизни. Но все же отпускай их. Суть жизни в переменах. Живи дальше. Позволь им жить дальше. Пока не сделаешь этого, не обретешь покоя. И они не обретут.

Сказав это, она взглянула и на меня, и на Макгрея, но ни один из нас не смог ей ответить. Мы просто топтались там, глядя себе под ноги, как отчитанные дети.

Девятипалый, совершенно поникший, шмыгнул носом. А затем неожиданно зычно прочистил горло и вскочил на ноги, едва не врезавшись головой в потолок.

— Все это бред собачий.

— Ч-что? — Катерина так резко к нему развернулась, что груди ее чуть не выплеснулись через край.

— Мне плевать, что вы там решили, дорогуша. Я вытащу вас отсюда.

— Я…

— И вы будете бесплатно гадать мне и поить меня — хорошим элем — до конца своих дней. А он придет так чертовски нескоро, что даже ваш малец обо всем позабудет. Ясно вам?

Катерина покачала головой.

— Адольфус, мальчик мой, ну почему ты?…

— Поберегите силы, мы спешим. А еще нам нужно узнать от вас пару имен для расследования. В том случае, если вам все еще хочется остаться в живых.

Тайная сеть осведомителей Катерины наконец-то принесла свою пользу. У нее были знакомые в таможенном управлении, за которыми числился должок и которые предоставили нам свободный доступ ко всем записям об экспорте и импорте. Мы сочли, что пообщаться с ними лучше Макгрею. А я тем временем отправился наводить справки в управлении земельных отношений, газетных архивах и отрядил Джоан разузнать побольше семейных сплетен.

Однако, прежде чем приступить ко всем этим делам, я по своей инициативе решил выполнить просьбы Катерины. Я телеграфировал отцу и еще паре лондонских знакомых с вопросом, не может ли кто-то из них отыскать греческого православного священника. Я также отправил Джонни весточку с наказом, чтобы за сыном Катерины послали как можно скорее. Как только пришел его ответ с уверениями, что он этим займется, я приступил к усердной работе.

Спустя три дня, смешавшихся в череду перекусов наспех, бессонных ночей и нескончаемых потоков кофе и кларета, я встретился с Макгреем в его забитой до потолка библиотеке, чтобы обсудить наши находки.

Мы оба были изнурены и, как тряпки, раскинулись на софах, имея силы лишь на то, чтобы покручивать стаканами с виски.

— Я нашел золото, — сказал Девятипалый. — Пардон за каламбур. — И он бросил пачку документов на кофейный столик.

— Документы на импорт? — спросил я, перелистывая их.

— Ага. Оказывается, полковник Гренвиль и его свекор, тот старик Гектор Шоу, ввезли в страну баснословное количество золота.

Я углубился в чтение.

— Погоди. Я не вижу здесь их имен. Только…

— Питера Уилберга.

У меня глаза на лоб полезли.

— Они все сделки под его именем проводили?

— Именно. Если прииск был мутной историей, то неудивительно, что им понадобился козел отпущения. Уилберг занимался всеми таможенными вопросами и продажами. Готов поспорить, ты не нашел ни одной купчей или денежной сделки, которые связывали бы полковника и старого Шоу с африканскими приисками.

— Естественно, не нашел.

Макгрей вытянул руку, потрепал Такера по голове и вытащил из-под собачьей морды увесистую стопку документов.

— Посмотри-ка на эти.

Бумаги были вымазаны слюнями, поэтому я взял их лишь после того, как обернул руку носовым платком.

— Банковские выписки! — вскричал я. — Как тебе удалось? Впрочем, лучше не рассказывай.

— Питер Уилберг внес кучу денег на пять счетов. Три из них принадлежали отцам Бертрана, Леоноры и Уолтера Фокса. Однако…

— Господи, — произнес я. — Да то, что он им выплатил, лишь малая часть того, что урвали полковник и старый мистер Шоу.

С минуту я размышлял, наслаждаясь восхитительным букетом Макгреева односолодового виски.

— Отец Леоноры, — начал я, — и отцы Уолтера и Бертрана… Всех их отправили в Африку добывать золото. — Я записал это и обвел их имена. — Трое золотоискателей…

— И все же они получили гроши в сравнении с теми двумя. Даже Уилбергу, удобно устроившемуся в теплой конторе, досталось больше, чем тем горемыкам, которые копались в земле на другом конце света.

Я кивнул.

— Должно быть, это вызвало… обиду, если не сказать больше. — Нам обоим на ум пришло одно и то же имя. — Уолтер тогда был еще подростком. Ему бы все это совсем не понравилось.

— И полковник ходил на встречу с этим уродом прямо перед спиритическим сеансом, — добавил Макгрей. — И мы до сих пор не знаем, зачем.

— Если Уолтер подстроил сеанс, а потом еще как-то наловчил с ножом…

— Который Катерина дала Леоноре.

— А Уолтер частенько ее навещал…

На некоторое время имена и факты повисли в воздухе, но потом Макгрей щелкнул пальцами.

— А что, если мы пошлем к нему одного из парней Катерины, чтобы тот выбил из него сведения?

Я лениво приподнял голову и взглянул на Макгрея с сарказмом.

— Ох, да не смотри ты на меня так, Перси. Ничего радикального — только припугнем слегка, чтобы заговорил. Разбитая губа… сломанное колено… нечто подоб…

— Нет, — твердо возразил я. — Ничего подобного. Уолтер — проклятая бестия. Любое давление он использует против нас. Да и Пратт у него в кармане. Не удивлюсь, если тот чертов золотой зуб — его подарочек.

— Ох, но нам ведь нужно как-то подстегнуть события. Время-то на исходе!

Я вздохнул.

— Завтра мы узнаем вердикт по апелляции.

— Угу, и через два дня после этого Катерину повесят.

Несмотря на то что этот факт уже был мне известен, я все же ощутил укол страха, когда он вслух произнес эти слова. Как время могло пролететь так быстро? Было чувство, что какое-то жуткое колдовство сжало последние шесть недель до одного мига.

Я вдруг понял, что на дворе уже далеко за полночь, поэтому опустошил свой стакан и встал — ноги затекли, спина ныла.

— Нужно отдохнуть, — простонал я. — Завтра дел будет невпроворот. Встретимся сразу в суде?

— Не. Если апелляцию отклонят, я, возможно, придушу кого-нибудь собственным ремнем.

— И правда.

— Я лучше потрачу время на поиск новых доказательств. Никогда себе не прощу, если мы найдем последний кусочек этой сраной головоломки уже после того, как Катерину… — Он оборвал фразу, фыркнул и перегнулся через гору старых бухгалтерских книг. — Приговоренным должны давать больше времени. Три воскресенья, чтобы спасти чью-то жизнь… Бред какой-то.

— Таков закон, — напомнил я ему. — Каким бы ущербным он ни был…

Я пошел на выход, огибая слюнявых Маккензи и Такера. Я бросил последний взгляд на согнувшегося над столом Макгрея, который был поглощен документами.

По крайней мере, работа не давала ему сойти с ума.

Именно так он и пережил смерть родителей. И до сих пор переживал неизлечимое безумие сестры — кое-чему я все же мог у него поучиться.

Апелляцию суд ожидаемо отклонил.

Независимый судья изучил доказательства, документы и показания и заключил, что причин для пересмотра дела нет.

Это событие совпало с выходом в «Скотсмене» серии омерзительных заметок, в которых пересказывались подробности преступления и ход судебных заседаний, а также подробно перечислялись сомнительные побочные виды деятельности Катерины. Теперь, когда одной ногой она уже была на виселице, все больше и больше ее старых «клиентов» объявлялись с приукрашенными рассказами о взятках, мошенничестве и обольщениях.

В тот момент, когда я вошел в кабинет Тревеляна, он как раз читал эти самые заметки — и то было не совпадение.

— Нет, — пробубнил он.

— С-сэр?

— Мой ответ — нет.

— Позвольте мне хотя бы объясни…

— Вы пришли сюда, чтобы просить меня отложить повешение, не так ли?

— Да, сэр, но…

— Я не могу этого сделать. — Он поднял газету. — Вы это читали?

— Я едва успел проглядеть первые страницы.

— Вы знали, что лорд-провост консультировался с чертовой цыганкой?

Я сглотнул.

— Э-э… этот факт доводился до моего ведома.

— Так утверждает «анонимный источник». Не такой уж анонимный, если лорд-провост только в прошлом месяце уволил своего камердинера и того потом видели на Каледонском вокзале[19] покупающим билет до Лондона в первый класс. Эти газеты ему, похоже, неплохо заплатили.

Я тяжело вздохнул.

— Это и есть причина, по которой отклонили нашу апелляцию? Самый могущественный человек в Эдинбурге оказывает давление на суды?

— Не знаю. Возможно.

Терпение мое было на исходе. Я уже готов был развернуться и уйти, но таким образом я все равно что сам расписался бы на смертном приговоре Катерины.

— Сэр, могу я хотя бы присесть и все объяснить?

Тревелян почувствовал мое волнение.

— Можете, но, если у вас нет для меня заслуживающей внимания информации, боюсь, мы с вами только зря потеряем время.

Я сел и изложил ситуацию как можно более кратко и доступно: у нас была многообещающая зацепка, но казнь могла состояться прежде, чем мы сумеем собрать достаточно доказательств для пересмотра дела.

Тревелян выслушал меня, и, когда я закончил, откинулся назад, переплел пальцы и взглянул на меня — вид его выражал смешанные чувства.

— Мне дали строгий приказ привести казнь в исполнение в назначенную дату.

— Приказ? Лорд-провост не имеет власти над органами юстиции.

В ответ на мои слова Тревелян лишь вздохнул. Нам обоим было известно, как работает этот мир.

— Значит, он просто позволит невинной женщине умереть, лишь бы сохранить свое имя? — вырвалось у меня.

Тревелян сжал губы, желваки вокруг рта у него вздулись.

— Эту женщину судили и вынесли ей приговор.

— И я вам уже сказал, что вердикт этот, вполне возможно, ошибочный!

Тревелян не мигая смотрел на меня. По его карим глазам я видел, что внутри его идет борьба между собственными представлениями о морали и указами свыше.

Он слегка подался вперед.

— Идите ищите улики. Если найдете что-нибудь, немедленно доложите мне — какой бы час ни был, — и я ускорю процесс. Это все, чем я могу вам помочь. — Он бросил взгляд на газеты. — И если цыганка из всего этого выпутается, лучше бы ей публично опровергнуть эти слухи.

Все еще чрезвычайно расстроенный, я кивнул и ушел.

По дороге в кабинет меня перехватил констебль Макнейр — он до сих пор не простил меня за то, что я бросил его с ребенком миссис Холт. Вместе с ним был пожилой, изможденного вида мужчина, настолько тощий, что я боялся сломать ему кисть в случае рукопожатия.

— Инспектор, этот человек вас искал, — сказал Макнейр и тут же развернулся и направился прочь, пока я не снарядил его на еще какое-нибудь необычное задание.

Мужчина в сером поклонился мне.

— Мистер Рейнольдс, сэр. Гробовщик. Меня наняла мисс Драгня. — И он протянул мне небольшое письмо. Я узнал ее почерк. — леди хочет, чтобы я распорядился ее похоронами. Ее слуга все оплатил.

— А чего вы от меня хотите?

— Леди упоминает вас в письме, сэр. Говорит, что мне нужно специальное разрешение, чтобы попасть в тюрьму и забрать ее останки, и что вы можете мне с этим помочь.

Держа письмо и читая указания Катерины насчет собственных похорон, я почувствовал, как что-то щелкнуло у меня в голове. Каков бы ни был исход, понедельник закончится, но мир все еще будет на своем месте. Солнце взойдет, люди отправятся на работу, я выпью свой утренний кофе и завяжу аскотский галстук, и все бытовые вопросы — такие как захоронение тела и плата тем, кто это сделает, — все равно придется решать. Осознание того, что Катерина сама позаботилась обо всех этих делах, а также степень ее принятия и самоотречения, которая для этого потребовалась, отозвались в моем сердце болью.

— Она хочет, чтобы с ее останками обошлись уважительно, — добавил мистер Рейнольдс, когда молчание мое затянулось.

— Разумеется, — пробормотал я, складывая письмо. — Подождите здесь. Я сейчас же распоряжусь, чтобы вам выдали разрешение.

И я пошел обратно к Тревеляну, пока его чувство вины не выветрилось до конца.

К тому же я не торопился сообщать Макгрею новости.

Но его нигде и не было.

Сначала я пошел к нему домой, но там были лишь Джоан и Джордж. Они рассказали мне, что Девятипалый послал Ларри на разведку к суду и, узнав его решение, погрузился в ледяное молчание. А затем вышел из дома, никому не сообщив, куда направляется — точнее, открыл рот лишь для того, чтобы дать команду собакам сидеть на месте. Джоан в жизни не видела его таким бледным. Джордж сказал, что видел, и можно было не уточнять, когда именно.

Джоан предложила мне виски, но я отказался и пошел обратно в палаты. Я так устал от смерти и горя, что привычное уединение в захламленном подвале, в окружении отсыревших стен и стопок пыльных книг о ведовстве по иронии казалось приятной перспективой.

Я провел остаток этого дня и большую часть следующего, изучая торговые сделки Уолтера, но практически ничего не нашел. Мне удалось отыскать пару его перекупщиков — эти прощелыги отказались со мной разговаривать, пролаяв, что Девятипалый Макгрей уже у них побывал.

На исходе второго дня я вышел из кабинета, ощущая уже привычную тяжесть в груди, которая стабильно росла внутри меня с самого начала дела. Было чувство, что мы нашли все зацепки, кроме тех, что лежали к нам ближе всего, тех, что мозолили глаз и казались самыми заурядными.

А теперь, когда времени почти не осталось, я уже не мог собраться с мыслями.

В Городских палатах в тот час было пустынно, поэтому я удивился, заметив одинокую темную фигуру, разгуливающую по темному внутреннему дворику. Что-то блеснуло в свете фонарей.

Конечно же гладкий, лоснящийся череп.

— Ты? — вскричал я, поскольку Пратт смотрел прямо на меня.

Он улыбнулся с явным злорадством — в свете газовых ламп его зубы казались еще желтее.

— Работаем допоздна, инспектор? Все еще лелеете надежду на успех?

Я промолчал. И просто пошел прочь, обходя его по широкой дуге, как прокаженного — по завету Библии[20].

Вечер был на удивление приятный, и мне хотелось подышать свежим воздухом, поэтому я отправился домой пешком. Я даже подумывал о поздней прогулке верхом на Филиппе.

Я выбрал длинный путь и пошел в сторону мрачного Эдинбургского замка. Я прошагал мимо переполненного «Энсина Юарта», и у меня возникло желание проверить, нет ли там Макгрея, хотя сил встречаться с ним у меня в тот момент и не было. И все же я пообещал себе, что скоро это сделаю.

Я спустился по крутым ступеням Замковой скалы, которые вывели меня в слабо освещенные Сады Принсес-стрит. Древесные одеяния уже сменили цвет на оттенки бурого и желтого, и я блуждал по хрустящему ковру из мертвых листьев.

Каким-то образом я догулял до западной стороны садов и уперся в темные надгробия, окружавшие церковь Святого Кутберта. Здесь покоились полковник Гренвиль и его жена.

Что-то потянуло меня в ту сторону — не могу сказать, что именно, — но пока в небе гасли последние лучи солнца, я решил пройтись между могилами. Найти крипту Гренвилей было несложно: она все еще была обложена венками из хвои и белых цветов, по большей части увядших.

Некоторое время я стоял там, не двигаясь и ни о чем не думая. Звуки города были едва различимы в низине садов, и прохладный ветерок только усиливал ощущение абсолютного, ничем не нарушаемого умиротворения.

Разглядывая пожухлые соцветия, я задавался вопросом, не здесь ли лежит бабушка Элис. Возможно, это она привела меня сюда, чтобы поведать мне величайшую тайну, над которой мы бились все это время. Меня также занимал вопрос, действительно ли Марта Гренвиль навестила сына. Действительно ли дядя явился мне. Неужели я отверг его, когда он пытался в последний раз со мной поговорить?

Альтернатива едва ли могла служить утешением — все было лишь тем, чем и казалось. Холодная могила. Ящики с костями, медленно рассыпающимися в пыль. И, когда город однажды встретит свой конец и века истощат эти земли, эта пыль разлетится по свету и затеряется в неразличимой массе осадочных пород.

Я почти задохнулся от этой мысли, но внезапно какой-то звук привлек мое внимание. Это был слабый шорох непонятного происхождения, за которым незамедлительно последовал хруст листьев на земле. Прищурившись из-за слабого освещения, я оглянулся и почти сразу различил силуэт крепкого с виду мужчины.

Высокий и широкоплечий, он был примерно в двадцати ярдах от меня, но быстро приближался. Я услышал еще один звук, но уже с другой стороны. Я взглянул на крипту и едва не поперхнулся, увидев, что еще один мужчина появился между могил.

Его я видел куда четче. Фонари отбрасывали на его лицо тени от оголившихся ветвей. Лицо у него было пастозное, в шрамах, и он пожевывал зубочистку.

Я пощупал свои пустые нагрудные карманы. Уже много недель я ходил без оружия.

— Добрый вечер, — произнес он скрипучим голосом.

Я кивнул ему и пошел было в другую сторону, но тут же наткнулся на третьего мужчину, появившегося из ниоткуда. Он и тот первый тип теперь, не двигаясь, стояли в опасной близости, преграждая мне путь.

— Огоньку не найдется, шеф? — спросил бледнолицый.

— Только дома, — ответил я.

Мужчина сплюнул зубочистку и сделал пару шагов в моем направлении. На лице его не было ни следа эмоций.

— Жалко, — сказал он. Мгновение мы просто стояли, словно окаменев, пока не началось настоящее светопреставление.

Все трое накинулись на меня, как стая волков. Я попытался убежать, но не успел я сделать и шага, как они меня скрутили. Они рванули меня вниз и бросили на землю, словно я был тряпичной куклой. Как только я упал на спину, первый тип подскочил ко мне, замахнулся своим грязным ботинком и двинул им мне прямо промеж ног.

Нет нужды описывать моим читателям, как больно это было (а большей части моих читательниц доводилось испытывать боль и похуже), поэтому я просто скажу, что из глаз моих полетели искры, и я сжался в комок, издав настолько тонкий визг, что, вероятно, перебудил половину собак в городе.

Боль была такой сильной, что я едва почувствовал, как меня подняли за шиворот и отвесили мощный тумак в живот. Лишившись воздуха, я мешком повалился на землю. Я ощутил, как меня снова поднимают их грязные руки, уловил их зловонное дыхание и запах потных тел и приготовился к хорошей трепке.

От второго удара в живот я подлетел в воздух, и в этот раз меня развернуло, и я рухнул лицом вниз прямо в землю и листья, которые вынужденно опробовал на вкус, пытаясь сделать хоть один вдох.

Я увидел их ботинки, готовые растоптать меня в лепешку, и, зажмурившись, из последних сил постарался закрыть лицо.

И в этот момент раздался выстрел.

Его звук показался мне приглушенным, словно пробившимся сквозь толщу воды, и вокруг меня с грохотом пронеслась орда ног. На один ужасающий миг я уже решил, что меня сейчас затопчут, но спустя мгновение понял, что они убегают прочь.

Раздался еще один выстрел, но этот я расслышал уже отчетливо. Я отчаянно пытался пошевелиться, но мог лишь сучить ногами и отплевываться от земли.

Чья-то холодная ладонь потянула меня за плечо и помогла перевернуться на спину. Зрение мое застила боль, и фигура стоявшего надо мной расплывалась. Я сумел рассмотреть лишь нечто белое, серебристое, поблескивающее в темноте.

— Инспектор, вы в порядке?

Голос показался мне знакомым, но из-за боли, все еще пылавшей в моем туловище и промежности, места рациональным суждениям не осталось.

— Я найду нам кеб.

Меня приподняли и протащили через все кладбище, и, лишь когда мы достигли оживленной Принсес-стрит, я сумел наконец встать на ноги.

Меня немедленно вытошнило — пришлось согнуться и опустошить желудок на обочину тротуара. Я ощутил, как меня похлопали по спине, а затем увидел, как возле меня остановился двухместный кеб. Возница спрыгнул с козел и помог мне забраться внутрь.

— Куда вам, сэр? — спросил он, как только я опустился на сиденье.

— На Грейт-Кинг-стрит, — машинально ответил я. Задним числом могу сказать, что мне следовало бы ехать в Городские палаты, но тогда я был слишком потрясен, чтобы принимать обдуманные решения.

Темная фигура уселась рядом со мной, и кеб тронулся с места. Я сосредоточился на ритмичном перестуке копыт и глубоко дышал, обхватив больной живот.

— Поезжайте через Лейт-стрит, — произнес голос, и вот тогда-то, поняв, что это самый длинный вариант маршрута, я его и узнал.

Я вскинулся, тотчас позабыв о всякой боли. Фонари освещали лишь часть его лица, но и этого было достаточно. Я увидел мягкий отсвет белых зубов, окруженных дубленой, оранжевой плотью, и блеснувший во тьме вульгарно крупный бриллиант кольца.

— Вы!

Лицо его искажала тревога. Настолько убедительная, что я чуть не поверил в его добрые намерения.

— Какая удача, что я прогуливался неподалеку, — сказал он. — И вот с этим. — Он раскрыл полу сюртука, продемонстрировав «дерринджер»[21], который был закреплен с изнанки. — Представьте, что могло бы произойти, не окажись я рядом.

— Стой! — крикнул я вознице, застучав в потолок кеба. Я был так потрясен, что Фокс с легкостью усадил меня обратно.

— Пожалуйста, инспектор, позвольте отвезти вас домой. Вы не в том состоянии, чтобы…

— Вы это подстроили! — прорычал я, отпихнув его в припадке ярости. — Вы, скользкий, гнилой ошметок задницы бабуина! Вы… — я задохнулся. — Вы и Пратт… И он меня преследовал!

— Инспектор! Вы больше не верите в простое человеческое сострадание?

— Нет.

— Что ж, я не считаю, что заслуживаю…

— Останови чертов кеб, ты, болван! — взвыл я со всей мочи, увидев, что возница сворачивает в сторону узких, темных переулков.

Тот послушался, но лишь тогда, когда мы оказались на приличном расстоянии от главной дороги.

Я пинком распахнул дверь и выпрыгнул из кеба. Как только ноги мои коснулись мостовой, я услышал за спиной голос Фокса.

— Если вы хотите что-то обо мне узнать, то почему бы вам не спросить у меня напрямую?

Я очень медленно развернулся к нему лицом. Начинался дождь, и я был так взбешен, что его капли могли бы испаряться, едва коснувшись моей кожи.

— Прекрасно. Зачем вы отправили за мной своих проклятых громил?

Фокс слегка улыбнулся, но этот ублюдок был слишком умен, чтобы вслух признаться в чем-то подобном.

— Несколько моих знакомых и покровителей сообщили, что к ним заявился мужчина о девяти пальцах и в лоб спросил их, обладают ли они какими-либо порочащими меня сведениями. Вы кажетесь разумным человеком, инспектор, и, конечно, понимаете, что моей деятельности подобные истории вредят. Отпугивают клиентов.

Я был очень зол. Просто рассвирепел. Сердце мое яростно застучало, и мускулы напряглись — я готов был броситься на этого мерзавца и отлупить его так, чтобы эта гадкая кожаная морда стала похожа на тарелку жареного хаггиса. До сих пор не понимаю, каким образом я нашел в себе силы развернуться и зашагать прочь.

— Что вы хотели знать? — повторил он. — Что-нибудь о золотом прииске?

Я остановился. Соблазн вернуться был велик, но дождь усилился, и я пошел дальше.

— Или о моей последней ссоре с полковником?

Я снова остановился. Такое я проигнорировать уже не мог. Когда я оглянулся, Фокс уже стоял рядом.

— Золотой прииск и правда был, — произнес он шепотом. — Гренвиль и его свекор заполучили его путем уловок и мошенничества. Они подделали кое-какие бумаги, якобы подтверждавшие право владения теми землями, однако документы эти потеряли. — Он презрительно рассмеялся. — Или скорее бабушка Элис их припрятала.

Я молчал. Просто стоял и с подозрением на него смотрел.

— Прииск с самого начала был записан на нее. Поддельные заявки на его разработку основывались на том, что у нее были предки, которые весьма недолго, но все-таки жили в Африке. Элис не составило бы труда дойти до банка, открыть семейную ячейку и забрать оттуда документы. Именно это она и сделала после того, как умерли мои дядья и отец. Эти бедолаги серьезно заболели, когда занимались переплавкой золота, где им приходилось пахать как лошадям. И не только они: другие работники тоже мерли как мухи — на золотых рудниках так всегда происходит. Как вы понимаете, бабушка Элис была вне себя от горя. Она ненавидела полковника, собственного мужа, сына и дочь за то, что они были во всем этом замешаны, за то, что придумали эту аферу, а затем растратили всю прибыль. И себя, думаю, она ненавидела не меньше — за то, что позволила всему этому случиться, — поэтому и спрятала от них все бумаги. Спустя много лет она попыталась собрать их всех вместе, видимо, для того чтобы отдать документы или рассказать, где припрятала их. К сожалению, прабабушка скончалась в канун этого события. Бедняжка. Упала замертво прямо посреди улицы.

Я сохранял бесстрастный вид, изредка жмурясь, когда тяжелые капли приземлялись мне на лицо.

— Я недавно съездил на прииск, — добавил Фокс, — но обнаружил, что им завладела местная компания. Незаконно, разумеется. Они подкупили управление земельных отношений, но доказать мы это смогли бы, только предъявив документы на прииск. Тот рудник, похоже, непрерывно разрабатывали последние пятнадцать-двадцать лет. Представляете, сколько они нам задолжали? Вот тогда-то и начались поиски. Гренвили почти разобрали свой дом, как вы, вероятно, заметили в ходе расследования.

Я наконец кивнул, вспомнив полы с выдранными досками и обвалившийся гипс.

— Что касается моей ссоры с полковником… — усмехнулся Фокс. — Это я его вызвал. Я знал про спиритический сеанс и также знал, какими наивными были кузина Леонора и дядя Питер. Знал, что Шоу наверняка решат их облапошить, поэтому предупредил полковника, что намерен защитить то, что по праву принадлежит нашей стороне семьи. Он вышел из себя, как всегда бывало, когда кто-то осмеливался перечить его авторитетному слову, и попытался меня избить. К счастью, моя профессия научила меня ловко уклоняться от ударов.

На мгновение я уставился на него, пытаясь уложить в голове все то, что он только что мне рассказал.

— Уклоняться от ударов, — эхом откликнулся я. — Это вы точно умеете. Вы так стремились защитить имущество семьи, но все же отказались участвовать в сеансе.

Фокс посмотрел под ноги, не в силах сдержать улыбку.

Внезапно я почувствовал вес дождевых капель и холод, который от них исходил.

— Это ваших рук дело, — прошипел я. — Это вы их всех убили! Что-то сделали с ножом Катерины! Вот почему вы так часто навещали Леонору! Или вы подменили его, когда к вам приехал полковник?

Вот теперь замолчал уже он.

— Вам известно, где спрятаны те документы! И вы просто дожидаетесь, когда шумиха уляжется, чтобы ими завладеть!

— Вы можете доказать хоть что-нибудь из сказанного, инспектор? Вот он я, помогаю вам сбежать от каких-то подонков, которые едва вас…

Больше я сдерживаться не мог. Я схватил его за шиворот, руки у меня тряслись от негодования.

— Вы убили шестерых! Из-за вас казнят невиновную женщину!

Сначала Фокс дернулся, но затем на лицо его вернулась циничная улыбочка.

— Осторожнее, инспектор. В отличие от вас, у меня есть свидетель. — И он указал на кучера кеба, который пристально на нас смотрел.

Я оттолкнул его прочь и ощутил некое удовлетворение, когда увидел, как он запнулся.

Запрыгнув в кеб, Фокс разгладил одежду. Он ехидно улыбнулся мне, как только захлопнул дверь.

— Будь даже вся та околесица, которую вы несли, правдой, вы же не думаете, что фокусник раскроет вам свои секреты, правда?

Я злобно сжал кулаки, но ограничился лишь взглядом ему вслед.

— Доброго вам вечера, инспектор. И будьте осмотрительны. Вы не представляете, сколько негодяев разгуливают по этому городу.

Я не сомкнул глаз до поздней ночи и провел большую часть воскресенья, раздумывая над тем, как же быть дальше.

Чертов Уолтер был прав. Я никак не мог доказать, что это он подстроил нападение — учитывая мои связи с Макгреем и Катериной, такое заявление просто поднимут на смех.

Я также решил, что лучше не рассказывать о случившемся Девятипалому — по крайней мере пока. У них с Катериной было слишком много знакомых, которые могли бы переломать Уолтеру ноги, и, как бы меня ни порадовало такое событие, в данный момент оно никому не пошло бы на пользу.

Стоило только подумать об этом, как внутри меня разгорался огонь. Этот ублюдок выйдет сухим из воды, Катерина погибнет, и поделать с этим мы ничего не можем.

Несмотря на ванну, стрижку и бритье, в которых я остро нуждался, вид у меня все равно был жуткий: глаза обрамляли темные круги, морщина промеж бровей стала еще глубже, а кожа обтянула скулы так, словно я голодал неделю. Лейтона это явно тревожило, поскольку он беспрестанно предлагал мне печенья, коньяк и фрукты.

И тут принесли записку.

Она была от Макнейра, который сообщал мне, что в Городские палаты заявился странного вида «гигант», который, с трудом изъясняясь, дал понять, что он какой-то религиозный деятель.

В ответной записке я попытался объяснить, что этот человек, скорее всего, греческий православный священник, о котором просила Катерина. Исписав половину страницы, я понял, что пишу смехотворную чушь, поэтому решил встретиться с ним лично. Я попросил Лейтона отыскать для меня в подвале бутылку лучшего бордо и поехал в палаты.

Неудивительно, что Макнейр обратился ко мне. Вид у священника был впечатляющий: ростом как Макгрей, но вдвое толще в обхвате и с кудрявой бородой, которая была седой лишь посередине и каскадом спускалась к его широкому животу. Голос у него был утробный, зато взгляд — кроткий, как у Такера. Он порылся в ковровой сумке, которая была даже шире его, и вручил мне записку от бывшего коллеги из Скотленд-Ярда. Гигант по имени Афанасиос Что-то-там-топулос только что иммигрировал из Греции и по-английски не разумел ни слова, но оказался единственным православным священником, которого они сумели отыскать в Лондоне. Что важнее, он был готов причастить Катерину.

Макнейр также передал мне записку от слуги Катерины. В ней, к сожалению, сообщалось весьма печальное известие. Я сложил ее и убрал в карман.

Затем я отвез священника в тюрьму Кэлтон-хилл. Бедняга разинул рот, когда мы шли по эспланаде — там уже работали строители, собиравшие виселицу из деревянных брусьев и железных клепок.

Катерину мы нашли лакомящейся жареной свининой, ржаным хлебом, картофельным пюре с подливой и какой-то скользкой желтоватой массой, которая, как я предположил, была квашеной капустой. Последняя Катерине явно нравилась, поскольку ела она причмокивая и, подняв на меня взгляд, довольно улыбнулась.

— Последняя трапеза, сынок. Как жаль, что умираешь лишь однажды!

Волосы ее были уложены по-другому, в этот раз с белыми и лиловыми лентами, так что я догадался, что и Мэри здесь сегодня побывала.

Когда Катерина заметила священника, глаза ее сверкнули, как будто их осветило солнце. Она подошла к нему, опустилась на колени и поцеловала ему руку. Мужчина ласково погладил ее по голове и тепло забормотал слова, которых не понимал никто, кроме него самого. Он помог Катерине подняться, проводил ее обратно к стулу и знаками велел ей продолжить обед. Сам же он, раскрыв ковровую сумку и достав оттуда Библию, ладан и тяжелый орарь, присел на нары и забубнил молитвы.

Я поставил на стол бутылку вина, и в глазах Катерины вспыхнула радость, сравнимая с той, какую вызвала перспектива вечного спасения.

— Надеюсь, в этот раз ты приличное принес.

Я не выдержал и улыбнулся.

— Лучшее из моего погреба, мадам. Я даже от отца его уберег.

Катерина гоготнула.

— Я должна счесть это комплиментом? — И она взяла меня за руку так неожиданно, что я едва не отдернулся. — Присядь, выпей со мной, мальчик мой, — сказала она и крикнула угрюмому охраннику: — Эй! Принесите нам три стакана!

Пока я откупоривал бутылку, он принес для нас три исцарапанных стакана. Катерина выхватила у меня пробку и, в то время как я разливал напиток, понюхала ее и застонала от наслаждения.

— А-а-ах! Прекрасно! Не чета вонючему разбавленному дерьму, которое я продаю.

Мне снова пришлось улыбнуться.

— Вы, между прочим, под присягой сказали, что никогда такого не делали.

Ее глаза метнулись к священнику.

— Ага, и я так рада, что он меня не понимает. Ему придется просто отпустить мне все грехи.

Я протянул стакан священнику, который принял его, совершенно не смутившись, и мы втроем чокнулись бокалами, выпив по самому странному поводу в моей жизни.

Катерина посмаковала вино, поболтав его во рту, как знаток, которым она и правда была.

— Сказал бы мне кто-нибудь, что в последний раз в жизни я буду выпивать с таким, как ты!

Я позволил ей еще немного порадоваться еде и напитку, прежде чем перейти к дурной вести.

— Катерина, — сказал я, опустошив свой стакан. — Мне нужно кое-что вам сообщить. Я только что получил весточку от Джонни.

— Угу. Этот засранец так меня и не навестил. Он жив там вообще?

— Полагаю, что да, но он сообщает, что — ну… — Я набрал воздух и поведал ей новость как можно быстрее. Смягчить ее я никак не мог. — Ваш сын не успеет сюда до казни.

Лицо Катерины на миг застыло — губы по-прежнему улыбались, но весь задор пропал. Она сморгнула, словно я говорил на чужом наречии.

— Ч-что?

— Мне очень жаль, — добавил я, чувствуя, как чудовищно глупо звучат эти слова.

Катерина раскрыла рот, но так ничего и не произнесла. Она потянулась к стакану, но не нашла в себе сил даже поднять его. Она хлопала глазами, будто затерявшись во тьме.

— Джонни получил телеграмму из пансионата, — сказал я, не в силах терпеть ее мучительное безмолвие. — Они рассыпаются в извинениях.

Она болезненно сглотнула.

— Но… Но мы же послали за ним, когда времени еще было предостаточно!

— Знаю, — сказал я. — По словам директора, возникло какое-то затруднение с дилижансами. Приехать он мог бы самое раннее во вторник. — Я тотчас пожалел о том, что сообщил ей эту досадную подробность. Глаза ее распахнулись, и я больше не мог в них смотреть. — Мне очень жаль. Больше ничего не могу вам сказать… Мне очень, очень жаль.

Тогда она впервые по-настоящему сломалась. Очень медленно она закрыла лицо руками, после чего разразилась самыми отчаянными, совершенно душераздирающими рыданиями. Ее стенания отражались от стен, одновременно злые и горькие, и тело ее содрогалось.

Священник что-то прощебетал мне, очевидно, желая узнать, что не так, и тут мне впервые в жизни пригодились скудные познания в латыни, которую я учил в Кембридже.

— Filius… э-э-э… non venit[22].

Мужчина сразу же кивнул. Он подошел к Катерине и, положив свою исполинскую волосатую ладонь ей на голову, мягко что-то ей зашептал. Голос у него был низкий и утешительный, и звучал он с той теплой добротой, при которой и слова были не важны.

Ей потребовалось некоторое время, чтобы успокоиться, и я терпеливо ждал.

Я подозревал, что директор сознательно решил не отправлять сюда мальчика. Наши новости — и репутация Катерины — быстро стали достоянием общественности. Вероятно, он счел, что ребенку лучше не встречаться с его коварной матерью-убийцей, которую вот-вот должны были казнить.

Катерина наконец отняла руки от лица и с несчастным видом забормотала.

— Я ради него прическу сделала. И накрасилась. Я так хотела, чтобы он увидел, что я не та ведьма, которой меня все считают.

Ирония была в том, что выглядела она страшилищем — и тушь, и помада размазались по всему лицу. Я протянул ей свой носовой платок, и она приняла его с величайшей благодарностью.

До чего же это простой, общечеловеческий жест сочувствия. Мне от него тоже стало чуть лучше — я сумел предложить ей хоть каплю утешения. Мне жаль тот мир, в котором носовые платки выйдут из моды.

— Я всегда надеялась, что однажды встречусь с ним… Что все ему объясню. Что расскажу ему, как жаль мне было расставаться с ним, но это была вынужденная мера! Я ждала, пока он немного подрастет и будет способен понять… Но теперь…

Она прижала платок к лицу, пытаясь остановить новый поток слез.

— Сколько ему лет? — спросил я, желая хоть чуточку сгладить ее горе.

— Одиннадцать, — прошептала она. — Мой Майкл. Он, наверное, уже красавчик. Он, по крайней мере получит образование… У меня и этого не было. — Она взяла стакан, и я подлил ей еще. — Спасибо, что принес мне это, сынок. Очень мило с твоей стороны.

Я понял намек. Она явно хотела самостоятельно переварить новости. Ей также нужно было уединение — чтобы подготовиться. Я встал, но она заговорила, прежде чем я успел пробубнить что-нибудь на прощание.

— Завтра… Прошу тебя, не приходи.

— П-прошу прощения?

Она тоже поднялась и взяла меня за руки.

— Чем меньше людей меня увидит, тем лучше. — Она даже сумела изобразить игривую улыбку. — Я бы предпочла, чтобы ты запомнил меня хорошенькой, как сейчас.

Я проглотил язык, не зная, что сказать.

— Адольфус придет, — сказала она. — Я сказала ему, что не надо, но ты же его знаешь.

— Да… — пробормотал я. — Да, знаю.

Она подняла руку и ласково погладила меня по щеке. Улыбка ее стала шире.

— Ты будешь счастлив, сынок. Может, сейчас ты так не считаешь, но поверь мне. Я вижу твое будущее.

Поверить не мог, что глаза мои наполнились слезами.

— Я… думал, что предвидение считается богохульством, мадам.

Она подмигнула мне:

— Ну, ты же ему не расскажешь.

И после этого она поцеловала мою руку и больше ничего уже не говорила. Она развернулась и опустилась на колени перед священником, который уже разжег ладан и нараспев читал на латыни из молитвенника.

Я вышел, но, прежде чем уйти, бросил на нее последний взгляд: на ее сложенные ладони, ее лучшую пурпурную шаль, ее замысловатую прическу, ее губы, едва заметно шевелившиеся во время молитвы.

И тут тюремщик захлопнул дверь в камеру.

Мне показалось, что я вошел в пещеру.

Паб «Энсин» подсвечивала лишь пара газовых ламп, отбрасывавших резкие тени на сборище обрюзгших лиц. Все здесь уже прилично набрались, но вместо привычного гвалта и танцев сидели, сгрудившись вокруг огня. Большинство мужчин распевали тягучую шотландскую похоронную песнь, осоловело покачивая стаканами и кружками, которые изредка поблескивали в свете пламени. Те, кто не пел, мычали низкую печальную мелодию, а немногочисленные женщины просто молча пили. По крайней мере, тут было куда теплее, чем на сырой улице.

Девятипалый сидел за своим любимым столиком и потягивал солидную порцию виски. Бутылка — из винокурни его покойного отца — уже наполовину опустела, а Такер и Маккензи дремали под столом, убаюканные заунывной песней.

Он заметил меня, лишь когда я загородил ему свет одной из ламп, и уставился на меня безжизненным взглядом. Поначалу я не понимал, опечален он или вдрызг пьян. Но затем вспомнил, как много спиртного ему требовалось, чтобы впасть в беспамятство.

Вид его сменился с ленивого на ошарашенный.

— Ох, что случилось? Выглядишь, будто тебе яйца раздавили.

При одном лишь воспоминании все внутри у меня всколыхнулось, но я заставил себя изобразить улыбку.

— Лавандовая эссенция для ванны кончилась.

— А-а, теперь понятно.

— Можно присесть?

Девятипалый не ответил. Только закряхтел и пнул ближайший стул в мою сторону, что в его случае было равноценно расстеленной ковровой дорожке. Он пододвинул ко мне свой стакан, долил в него еще виски, а сам продолжил пить прямо из бутылки.

Некоторое время мы пили молча, слушая пение пропойц (я бы протер край бокала, но последний мой платок остался у Катерины). Макгрей заговорил, когда песнь достигла самого тихого пассажа.

— Я был у доктора Клоустона.

Эти слова застали меня врасплох. Я задал первый же вопрос, который пришел мне на ум.

— Он что-то новое о сестре сообщил?

Макгрей пожал плечами.

— Сказал, что новое лекарство не сработало.

В глазах у него стояли слезы, мерцавшие в свете очага, но каким-то образом ему удавалось их сдерживать.

— Я не поэтому к нему поехал.

Тут мое внимание привлекла Мэри, которая появилась из кладовой, неся высокую кружку с элем. Она почтительно мне кивнула, а затем устроилась на одной из лавок, стоявших вблизи огня. Мужчины освободили для нее место, и их напевы сменились, стихийно подстроившись под ритм, в котором раскачивалась девушка. Она запела нежным, трепетным голоском:

Макгрей заговорил, лишь когда Мэри начала повторять куплеты.

— Я умолял Клоустона подписать заключение о невменяемости Катерины.

— Что?!

Я тут же пожалел об истерических нотках в своем вопросе. К счастью, они потонули в пении Мэри.

— Что… что он сказал?

Я знал, что это бессмысленный вопрос.

— Отказался, само собой, — пробурчал Макгрей. — Я знал, что так и будет, но должен был попытаться. Он сказал… — Девятипалый сделал долгий глоток, подождав, пока обжигающий напиток приглушит его боль. — Он сказал, что никогда такого не делал, заведомо зная, что это ложь… И я…

Больше он ничего не произнес, вперив взгляд в Мэри, которая пела свою трагическую песню, а по веснушчатым щекам ее градом катились слезы.

— Ты сказал ему что-то, чего не следовало?

Еще один глупый вопрос.

Макгрей выпил, не удостоив меня ответом, но я легко мог представить, как это было: Девятипалый пинает мебель, бьет кулаками в стены, раскидывает бумаги во все стороны, а добрый доктор стоически выжидает, пока тот выпустит свой пар. Я пожалел Кассандру Смит и других санитарок, которым, видимо, пришлось наводить там порядок.

— Доктор Клоустон разумный человек, — сказал я. — Я уверен, что он все поймет.

Девятипалый кивнул, впрочем, без особой уверенности. Несколько песен и множество глотков спустя он произнес:

— Увидимся завтра в Кэлтон-хилл?

Я выдохнул и уставился в свой стакан, одновременно испытывая чувство вины и облегчение.

— Катерина попросила меня не приходить. Она сказала…

— Я тебе верю, — перебил он меня, заметив, как мне неловко. — Это на нее похоже. Она и меня пыталась отговорить.

Такер вылез из-под стола и положил свою слюнявую морду на колено к Макгрею. Его скулеж удивительно попадал в тональность печального пения.

— Я ее подвел, — вздохнул Макгрей, почесывая пса за ухом.

— Прошу прощения?

Он был само страдание. Неудивительно, что пес это почувствовал.

— Я подвел Катерину. Как подвел и родителей. Как все еще подвожу сестру. — Пока он мял Такеру шею, я краем глаза заметил обрубок на его правой руке. — Чем больше я о ком-то пекусь, тем худшим образом их подвожу. — Он сухо мне улыбнулся. — Тебе пока ничего не грозит, Перси.

— Слава Господу, — усмехнувшись, пробормотал я, после чего поднял стакан, внезапно ощутив себя столь же печальным, как и Девятипалый. — За Великий Парад.

— Чего?

Я покачал головой.

— Забудь.

И мы продолжали пить, не говоря ни слова и слушая протяжные баллады, пока в бутылке не осталась всего пара капель.

Бывают времена, когда в словах нет надобности.

Несколько часов я пролежал в кровати без сна. Вертелся, крутился, скидывал одеяла лишь для того, чтобы через мгновение снова ими укрыться, а в голове у меня роились мириады версий, которые следовало изучить получше, людей, которых следовало опросить, вопросов, которые следовало задать, документов, с которыми следовало свериться…

И эта лавина мыслей меня парализовала.

Я представил, каково сейчас Катерине в камере: возможно, она стоит на коленях и молится, возможно, пишет прощальное письмо сыну, возможно, допивает бордо, которое я ей принес. Я был уверен, что она не спит — через каких-то несколько часов на это занятие у нее будет вечность.

При этой мысли я вскочил с кровати. Закутавшись в халат, я пошел в гостиную. Распахнув шторы, я уселся в свое любимое кресло и уставился в окно, усеянное каплями дождя, которые в свете уличных фонарей сияли, словно золотистые звезды.

Их вид напомнил мне о золотой руде, а ночь за ними навела на мысль о холодной яме в земле, в которой добывали этот металл. Я представил себе троих золотоискателей и их африканских рабочих, потных, больных и перепачканных в копоти, склонившихся над плавильней.

Что-то произошло.

Капли сливались и скатывались вниз по стеклу, а я мысленно нарисовал у себя в голове кузнечный горн: переходя из твердого состояния в жидкое, блестящие металлы выступают из раздробленного камня и собираются на дне тигеля… и превращаются…

Я весь похолодел, вцепился руками в мягкие подлокотники кресла и, словно подброшенный невидимой силой, вскочил на ноги.

— Ну конечно! — вскричал я и, удерживая в голове эту яркую картинку, бросился в гостиную на первом этаже — ту, которой я никогда не пользовался и в которой хранились книги леди Энн.

Руки у меня дрожали, сердце билось изо всех сил, а я отчаянно рыскал среди полок с томами.

В их расстановке не было ни схемы, ни смысла. Все книги были куплены с рук и, похоже, на вес, и использовались исключительно для украшения обстановки.

— Здесь же должна быть чертова энциклопедия… — пробурчал я и начал скидывать тома за томами прямо на пол.

Вскоре явился Лейтон с подсвечником о пяти свечах.

— Сэр, у вас все хорошо?

— Тебе попадалась энциклопедия?

Ошарашенный и все еще сонный, он указал на верхнюю полку. Я увидел двенадцать одинаковых томов в зеленых кожаных переплетах, потертых и потрескавшихся по краям.

Мне пришлось пододвинуть одно из кресел и влезть на него. Лейтон поднес свет поближе, и я выбрал пятый том, обозначенный ЗАС-КАМ. По-прежнему стоя на кресле, я лихорадочно листал страницы (несколько даже надорвал), пока не нашел статью про золото.

Глаза мои метались по строкам, и я внезапно понял, как громко дышу. Если я не смогу найти то, что ищу, мне придется вломиться в Библиотеку адвокатов или какую-нибудь…

— Извлечение золота! — вслух зачитал я, но от восторга потерял равновесие и чуть не упал спиной назад. Я выронил книгу, а Лейтон чудесным образом сумел удержать меня от падения.

Я спрыгнул на пол, поднял том и прочел теперь уже смятую страницу.

Глаза мои распахнулись так широко, что едва не вывалились из орбит прямо в книгу, после чего я издал одно из отвратительнейших звукосочетаний в английском языке:

— Дерьмо!

— Который час? — бросил я.

Лейтон посветил на часы с маятником.

— Почти пять, сэр.

— Черт! — крикнул я и метнулся в свою комнату.

Ровно три часа осталось у меня на то, чтобы подтвердить свою теорию, собрать доказательства и отвезти их в Кэлтон-хилл. Опоздай я хоть на минуту, и Катерина умрет.

При этой мысли сердце у меня замерло. Я натянул брюки и не стал утруждаться облачением в рубашку, надев пиджак прямо на белье — да и то лишь потому, что Лейтон подбежал ко мне с ним в руках.

Филиппа будет недовольна.

Истеричными криками я разбудил норовистую кобылу, и вскоре мы галопом скакали в сторону Олбани-стрит. Через несколько минут мы уже были у дома Шоу, и, спрыгнув с лошади, я возблагодарил Господа за то, что они жили недалеко от меня.

Я заколотил в их дверь, мои неистовые крики эхом разносились по всей улице, по-прежнему погруженной в темноту. Свет горел лишь в паре соседских окон: вероятно, это слуги разводили огонь в очаге и готовили завтрак своим господам.

Дом Шоу, впрочем, казался опустевшим.

При мысли, что они покинули город, я ощутил неприятный озноб. У меня не было времени ехать куда-то еще. Я бы ни за что не успел…

Дверь наконец открылась — за ней была перепуганная служанка, которая храбрилась изо всех сил.

— Я из полиции, — бросил я, прежде чем она успела сказать хоть слово, и вошел в дом, несмотря на ее протесты. — Мне нужно прямо сейчас поговорить с вашим господином или госпожой. Дело срочное.

— Сэр, они же спят!

— Так разбудите их! Человеку грозит смерть!

Бедная женщина попыталась потянуть меня за руку, но я невозмутимо направился к лестнице.

— Миссис Шоу! — прокричал я. — Харви?

Служанка отчаянно за меня цеплялась и умоляла уйти. Я прилагал все силы, чтобы ее успокоить, как вдруг услышал крик:

— Что происходит?

То была Элиза Шоу в ночной рубашке, которая торопливо спускалась по лестнице, завернувшись в ветхое одеяло.

— Мэм, мне нужно задать вам несколько вопросов. Речь идет о…

— Убирайтесь! — рявкнула она, кинувшись в мою сторону и попытавшись вытолкнуть меня за дверь. — Я знаю, о чем речь, и мне наплевать. Я уже ответила на ваши вопросы!

Я стоял на своем, несмотря на все их попытки сдвинуть меня с места.

— Мэм, мне нужно!..

Гортанный, леденящий кровь рык прервал мою тираду:

— Вы ее слышали — убирайтесь!

Голос принадлежал бедному Харви Шоу, который появился из спальни на первом этаже. От ног его проку не было, и он волочил себя сам, опираясь на руки, в одной из которых сжимал пистолет.

Я поднял ладони вверх.

— Харви, я никому не желаю зла!

— Убирайтесь! Это мой дом!

— Опустите оружие, я всего лишь хочу задать пару вопросов.

Он по-прежнему целился в меня неуверенной, подрагивающей рукой, а глаза у него были на мокром месте.

И я рискнул — подскочил к нему (женщины позади меня взвизгнули) и выдернул пистолет из его руки. Сунув его в карман, я поднял бедолагу с пола.

Харви был легким, словно перышко, ноги составляли лишь кости и жилы. Он даже не сопротивлялся, пока я нес его в ближайшую гостиную. Я осторожно опустил его на софу, видя злость и унижение, написанные на его лице.

Я выбрал свой самый примирительный тон:

— Все в порядке. Мне нужна ваша помощь.

Он накрыл глаза рукой, внезапно расплакавшись, как дитя.

— Не мужчина я вовсе! — сплюнул он. — Даже дом свой защитить не могу…

Мать подошла к нему и села рядом, бросив на меня уничтожающий взгляд.

— Я прошу прощения за такое вторжение. Вы — единственные родственники Элис, с которыми у меня есть возможность поговорить.

И это было правдой. Миссис Кобболд ни за что не примет меня после случившегося с ее внуком. А Уолтер — ну…

— Я-то надеялась, что цыганка уже мертва, — сказала миссис Шоу.

— Через пару часов так и будет, но, — времени на объяснения уже не было, — Харви, мне нужно знать, от чего умер ваш отец.

Юноша все рыдал и рыдал, и я ощутил отчаяние. Мне хотелось встряхнуть его, чтобы он обрел дар речи, но я сдерживался как мог.

Я воззвал к Элизе.

— Он отравился на приисках, не так ли?

Она кивнула, все еще сверля меня взглядом.

— Он ослаб? — спросил я. — Чувствовал покалывание в конечностях? Ему все труднее становилось дышать? Его постоянно трясло? — Бедная женщина опустила взгляд и прикрыла рот рукой. — Простите. Я не хотел…

— Да, все так и было, — выпалила она, не убирая руки. — Все из-за работы в рудниках.

Харви отнял руки от лица, все еще сильно всхлипывая; лицо его сильно покраснело.

Я положил ладонь ему на плечо.

— А теперь расскажите мне, как умерла ваша бабушка?

— Бабушка Элис? — спросил он с озадаченным видом, и я кивнул. — Она… она просто упала замертво.

— Кто-нибудь был рядом с ней в тот момент?

— Нет… нет. Она… она просто вышла прогуляться.

— Доктора сказали, что это была естественная смерть, — вмешалась Элиза. — А что такое? Вы думаете…

— Она хотела собрать родных, чтобы провести спиритический сеанс?

Они взглянули на меня в полном изумлении. Никто не произнес ни слова.

— Мне известно, что накануне своей смерти Элис хотела устроить семейное сборище, — добавил я. — Но эта встреча так и не состоялась. Она планировала провести сеанс?

Элиза Шоу и глазом не моргнула. Заикаясь, она произнесла:

— Как вы об этом узнали?

Я и не знал. Это была догадка, но я не стал ей об этом сообщать.

— Так значит, это правда, — настаивал я.

— Да, — едва смогла пробормотать Элиза. — Хотела поговорить со своими мертвыми детьми. Она хотела, чтобы все, кто был замешан в их смерти, были в этот момент рядом. Она сказала, что они должны извиниться.

Я больше не мог сидеть на месте и встал, грудь моя взволнованно вздымалась.

— Значит, именно так все и было… — прошептал я. — Господь всемогущий…

Элиза едва сохраняла терпение.

— Но, как вы и сказали, сеанс так и не состоялся. Моя свекровь умерла накануне того дня.

Я кивнул — в голове моей наконец-то сложилась цельная картина.

— Мне нужно, чтобы вы подписали официальные показания обо всем этом, — сказал я. — В особенности об извинениях. Возможно, вы двое — последние из оставшихся в живых, кто сможет это подтвердить.

— Что вы имеете в виду? Почему это так…

Конец предложения я так и не дослушал. Я уже выбежал за дверь, которую служанка забыла закрыть.

Филиппа отдернулась, когда я прикоснулся к ней, и отошла подальше, когда я попытался на нее залезть.

— Ох, отец все-таки прав, — прикрикнул я, — ты такая же упрямая, как я!

Я с усилием натянул поводья и взлетел на нее одним ловким прыжком. Филиппа ржала и брыкалась, отказываясь мне повиноваться.

— Шевелись же, глупая тварь! Ты, черт возьми, не королева Альп!

И она пошла — сперва очень медленно, словно делая мне величайшее в мире одолжение, и только после того, как я ее как следует пришпорил, ускорилась до резвого галопа.

Когда я ворвался на Королевскую Милю, на часах уже пробило шесть утра, и улица была запружена рабочими и повозками. Я подумал, что кто-то из них может быть гробовщиком, везущим в Кэлтон-хилл гроб для Катерины.

Привязывая Филиппу, я думал о бедной цыганке. Сейчас она, должно быть, одевалась, вероятно, с помощью Мэри, пока греческий священник читал неразборчивые молитвы за дверью ее камеры. И Макгрей наверняка тоже уже там, удрученно пинает пыль.

Я побежал в кабинет, задыхаясь и производя невероятный шум. Когда я промчался мимо входа в морг, оттуда с ошалелым видом выглянул доктор Рид.

— Инспектор? Что вы здесь делаете? Я думал…

— О, так ты здесь! — ликующе вскричал я и, схватив юношу, звучно чмокнул его в лоб.

— Что? Вы пьяны или?…

— Иди за мной, — велел я, не оставив ему особого выбора. Я втолкнул его в подвальное помещение, и бедный доктор едва не растянулся, запнувшись о гадкого перуанского идола, который был выше его самого.

— Инспектор, я провожу кое-какие срочные пробы для…

— Заткнись и слушай! У нас есть шанс спасти Катерину!

Рид гоготнул.

— Серьезно, сколько вы выпили? Ее казнят меньше чем через два часа.

— Я, черт тебя дери, и так знаю, что времени мало!

Я схватил ящик с уликами из дома мисс Леоноры и вывалил все его содержимое на пол. Два предмета, которые я искал, разлетелись в стороны, и я бросился за ними вдогонку. Одним из них был дневник Леоноры. Другим — маленький сверток в коричневой бумаге.

— Что там внутри? — спросил Рид, изрядно озадаченный тем, с какой осторожностью я его разворачивал.

Я вытащил одну из свечей.

— Мне нужно, чтобы ты проверил, есть ли здесь ртуть. Инструкцию найдешь вот здесь. — Я показал ему на справочник Баттершала по судебной химии, лежавший у меня на столе.

Рид замер, и на секунду я подумал, что он лишится чувств. И на всякий случай придержал его за руку.

— Све… — свечи… — заикаясь, произнес он. — Ну конечно! Пары ртути убивают мгновенно! Еще до того, как возникнут странные проявления, по которым мы могли бы их засечь! Но как вы можете быть уверены…

— Возьми для пробы как можно меньше. Свечи понадобятся мне в качестве улик. И если у тебя останется время, образцы тел тоже проверь на следы ртути.

— Я… я…

— О, только не говори мне, что ты от них уже избавился!

— Нет, нет. Инспектор Макгрей велел мне…

— Тогда иди уже! — Я всучил ему книгу и подтолкнул его в сторону лестницы.

Было бы глупо надеяться, что он успеет провести пробы до того, как придет пора мне ехать в Кэлтон-хилл. Даже если скакать во весь опор, у меня уйдет не меньше получаса, чтобы туда добраться, а потом еще нужно будет проделать путь сквозь толпу ротозеев.

Я прямо-таки видел, как орава невежественных, безграмотных зевак собирается у ворот тюрьмы, а некоторые даже разбивают пикник на высоких точках Кэлтонского холма, и всем им не терпится увидеть, как повесят нечестивую цыганку. Должно быть, весь этот люд уже там, ликует так, словно на дворе праздник солнцестояния.

Я бросил свечи и дневник на свой стол и сел, заставив себя сделать несколько глубоких вдохов. Мне нужно собрать всю историю воедино, предотвратить казнь и только потом предъявить судебно-медицинское заключение. Но для этого я должен был мыслить ясно. Надо было сосредоточиться.

Начнем с дневника.

Я перелистал его до записей, сделанных еще до сеанса, узнав абзацы, которые читал десятки раз. Макгрей сделал массу карандашных пометок, особенно в тех местах, где почерк девицы был не очень разборчив. Я подумал, что сейчас он, должно быть, держит Катерину за руку, пока та стоит на коленях, слушая, как священник молится за нее.

Его пометки меня порадовали, поскольку сэкономили мне ценное время. Я листал страницы, а пульс мой учащался, когда я добрался до того места, которое искал…

Мадам Катерина очень терпеливая наставница. Она рассказала, что дух бабушки Элис очень скрытен и зол. Чтобы призвать ее, понадобятся специальные обряды и подношение…

Нам нужно будет как-то очистить помещение…

Еще одна запись, сделанная пару дней спустя, заставила мое сердце и вовсе пуститься вскачь. Она гласила:

Я нашла в подвале старые бабушкины свечи. Квитанция была приложена к обертке. Она сообщила мне все, что я хотела знать. Бабушка Элис сама освятила эти свечи.

Я рассказала о них мадам Катерине и спросила, сможем ли мы использовать их для очищения комнаты.

Она сказала, что они подойдут.

Подумать только, все эти годы они лежали там, забытые всеми! Нет способа лучше, чтобы связаться с дорогой бабулей!

Я полистал страницы и внимательно их просмотрел, но больше ничего не нашел. «Нет способа лучше, чтобы связаться с дорогой бабулей!» Это было последнее упоминание свечей.

— Подозрительно, но не слишком убедительно, — проворчал я. — По крайней мере, без заключения медика…

Я вытащил свечи из обертки. Под ними нашлась пожелтевшая квитанция с почти выцветшими буквами. Я вспомнил, что уже видел ее несколько недель назад — казалось, будто прошли годы, — и крайне осторожно поднес ее к лампе: мне не хотелось спалить то, что могло оказаться решающей уликой.

Часть слов была написана чернилами, но большинство — карандашом, едва различимым, и выведены они были очень неверной рукой. Дело усугублялось тем, что почерк был очень мелкий.

Я подскочил к столу Макгрея и, покопавшись у него в ящиках, извлек оттуда его толстую лупу. Прищурившись, я снова взглянул на квитанцию и, спустя, кажется, бесконечный отрезок времени, сумел расшифровать всего несколько слов:

36 освященных свечей…

Миссис Элис Шоу

15.00 фунтов…

— Пятнадцать фунтов за свечи! — вскричал я.

Я продолжил изучать листок. На самом краешке страницы еще более мелким почерком была выведена подпись, которой я разобрать не смог, а еще…

Тупик Мэри Кинг, 31б

Я поднял голову и ахнул.

— Тупик Мэри Кинг!

Все нахлынуло на меня разом. Я инстинктивно потянулся к нагрудному карману в поисках своей маленькой записной книжки, прежде чем понял, что я все еще в пижаме. Книжка осталась дома. Я почти видел ее, лежащую на ночном столике возле моей кровати. К счастью, я хорошо помнил те слова — слова, которые Катерина произнесла, когда дотронулась до жемчужного ожерелья Марты и шиллинга Бертрана.

«Здесь что-то слышно… Как будто она что-то шепчет. Одно и то же слово, снова и снова… Мэри…»

Затем я взглянул на семейное древо, на даты, когда на свет появились дети Гренвилей. Я вспомнил, что Марта Гренвиль, которая не могла зачать восемь лет, обратилась за помощью к бабушке. И что бабушка Элис давала ей снадобья… Травяные чаи «с черного рынка», как рассказала мне Элиза Шоу. Существовало ли место лучше для ведьмовской лавки, чем глухие закоулки тупика Мэри Кинг!

Я посмотрел на другую сторону семейного древа. У Пруденс, старшей дочери Элис, была та же самая проблема. Она родила желтокожего Уолтера в 1851 году и в следующий раз забеременела лишь спустя восемнадцать лет, незадолго до своей смерти. Не без помощи материнских снадобий.

— Элис хорошо разбиралась в своих оккультных искусствах, — пробормотал я.

Я поднялся, уже готовый отправиться в Кэлтон-хилл, но все-таки помедлил.

На руках у меня было не так уж много доказательств: пара загадочных записей из дневника Леоноры, несколько свечей и выцветшая квитанция из лавки, ныне погребенной в обломках где-то под эдинбургской Хай-стрит. Палачи посмеются надо мной, если я заявлюсь со всем этим добром к подножию виселицы.

— Думай, Иэн, думай!

Я массировал виски, но в голову мне лезли лишь образы тюремщиков, которые уже натягивали петлю и проверяли, как работает люк в подмостках виселицы. Мне не раз доводилось видеть, как люди умоляли о пощаде, как просили чуть больше времени.

У тебя-то времени было предостаточно, могли бы сказать они мне.

Нужно было что-то посерьезнее — более убедительный документ. Возможно, подробное описание свечей… Или…

— Проклятье! — выругался я. В этом самом положении мы пребывали уже шесть недель. Как я смогу отыскать хоть что-нибудь прямо сейчас? Никак, разве что только ответ лежал бы прямо у меня перед…

И тут я вспомнил голос юного Эдди, шипящий и пугающий, его детские черты, которые в сиянии свечей превратились в лицо вурдалака.

Тонкая, как бумага…

Я взглянул на стену позади Макгреева стола и вспомнил, как часто заставал его, прижимающим к ней стетоскоп, прислушивающимся к призракам. Сам я никогда этого не делал, но…

Тонкая, как бумага… Стена в подземный мир.

Пройди.

Не бойся…

Меня пробрала дрожь.

Я подошел к столу Макгрея, достал старый стетоскоп и приложил его к стене. Мне пришлось задержать дыхание, поскольку мои шумные вздохи заглушали едва различимые звуки.

Чувство было такое же, как когда прикладываешь к уху раковину: потоки воздуха посвистывали в широких запустелых проходах, возникая и пропадая с неравными промежутками времени. Было ясно, что стена очень тонкая: иногда этот свист звучал невероятно четко, словно человеческие напевы. Неудивительно, что Девятипалый проводил здесь столько времени, воображая, что слышит дыхание призраков, запертых в подземелье.

Я постучал по стене костяшками, вслушиваясь, где звук самый гулкий. Сырой гипс крошился, и я стал царапать его собственными ногтями. Затем я оглянулся и задался вопросом, не был ли этот самый кабинет частью сетки извилистых переулков, ныне погребенных под зданием Городских палат.

— Вполне возможно, — пробормотал я, — что его добавили к зданию уже задним числом…

Я уставился на стену в пятнах плесени и заколебался в нерешительности. Мне понадобятся инструменты…

С этой мыслью я сделал шаг назад, уже намереваясь пробежаться по зданию в поисках дубинки, как вдруг обо что-то запнулся — то был уродливый перуанский идол, все еще лежавший на полу после того, как его снес Рид.

— Да простят меня божества инков, — процедил я сквозь зубы, поднимая тяжелую фигуру и прицеливаясь ею в стену.

Гипс обвалился сразу же, обнажив старый остов из деревянных брусьев, заполненный щебенкой. Я рычал и отплевывался, вложив всю свою ярость в удары, направленные в этот чертов кусок ветхой стены. Я все бил и бил, с нарастающей злостью, пока не проделал в стене маленькое отверстие. Я склонился к нему и поднес туда лампу.

Дыра едва ли была величиной с мою голову, и тьма позади нее была непроницаемой, но я тотчас ощутил холодное дуновение на лице, дохнувшее на меня сыростью и декадами разложения.

— Боже, — проворчал я, отшатнувшись от гадкого запаха.

Я продолжил работу, вбивая идола в края отверстия, пока оно не стало достаточно большим для того, чтобы я смог в него пролезть. К тому времени в подвале уже стояла такая пылища, что глаза у меня слезились.

Я взял настольную лампу, пытаясь что-нибудь разглядеть в пыли, но ее жалкий свет был так слаб, что я не различал ничего дальше пары ярдов перед собой. Я сбегал наверх, схватил первый же попавшийся мне ручной фонарь и зажег его по дороге обратно вниз.

Его луч добивал куда дальше, но видел я только противоположную стену из рассыпающегося кирпича. Пространство там было неимоверное. Там можно было бродить неделю, но так ничего не найти.

Ко мне подступила еще одна волна отчаяния. Я попробовал глубоко подышать, но парящая в воздухе пыль только вызвала у меня кашель.

Стоит ли идти туда вслепую? Понадеяться на удачу, или на чудо, или…

Стетоскоп, все еще висевший у меня на шее, наконец соскользнул и упал, и у меня перед глазами встала картинка, ясная, как будто я видел ее еще вчера, со старинной картой на столе у Макгрея.

У него была карта старого тупика!

Лишь бы…

Я осмотрелся: меня окружали бесчисленные стопки документов и записей, которые мы собрали, изучили и даже подшили к делу или выбросили… В последний раз я видел эту карту пять недель назад!

Я прислонился спиной к осыпающейся стене.

— Думай, как Девятипалый, — пробурчал я себе под нос, повторяя его жесты. — Я беру что-то… Кладу это сюда… Ем жирный сандвич с потрохами… Беру еще что-то… В жизни не вытираю рук…

Я подошел к его захламленному столу и стал скидывать с него предметы. Словно раскапывая осадочные породы, я, пожалуй, мог перечислить в обратном порядке даты, расчищая слои бумаг, папок и грязных салфеток.

Я отбросил в сторону последний пожелтевший лист и обнаружил сам стол, усеянный пятнами и крошками, о происхождении и возрасте которых я не осмеливался даже строить догадки.

— Черт! — Еще один глубокий вдох. — Думай как Девяти… — Но тут я представил его, задравшего ноги в грязных ботинках на стол, ни мало не заботясь о том, что на нем лежало. Позади стола высились горы хлама и книг. Я в отчаянии в них покопался, уже не переживая, что могу что-то сломать или порвать.

Там она и нашлась! Карта семидесятилетней давности, вся смятая и засаленная.

Она выглядела в точности как современная карта Старого города: основные улицы вторили направлениям нынешних дорог, но лабиринты отходивших от них переулков были мне совершенно не знакомы.

И на ней были номера! Номера земельных участков. Рыночный крест, расположенный через дорогу от нашего здания, стоял там со времен Средневековья, так что я выбрал его своим ориентиром. Отыскав его, я взял фонарь и отправился в путь. Я накинул ремни фонаря себе на плечи и пролез сквозь дыру в стене. Рукава мои зацепились за торчавшие из брусьев щепки, и на секунду я решил, что застряну здесь, как беспомощный мотылек в паутине. Я зарычал и дернулся с силой, разорвав сюртук и рухнув вперед на четвереньки. Фонарь больно врезался мне в живот.

Руки мои воткнулись во что-то влажное, и меня затошнило при мысли обо всей гниющей материи, которая, вероятно, лежала здесь годами.

Я неуклюже встал на ноги и выпрямился, чтобы посветить вокруг. У меня перехватило дыхание, когда я осознал, что же передо мной лежало.

Настоящий тракт.

То была подземная улица шириной с половину самой Королевской Мили, с крутым уклоном в сторону севера. Я увидел двери и окна, заколоченные много лет назад, каменные стены в пятнах селитры, ручейки воды, сочившиеся сверху, и некогда мощеную дорогу, ныне полностью засыпанную щебенкой, камнями и почти истлевшими балками.

Я повел лучом фонаря из стороны в сторону, а затем посветил на потолочные своды, напоминавшие пещеру. После чего повернулся к дыре, которую только что проделал, и увидел сравнительно свежую стену. Согласно карте, наш подвал когда-то был узким проходом между двумя зданиями, открывавшим путь в один из множества переулков, опутывавших тупик. Это место само по себе было маленьким городом!

— Тридцать один бэ, — пробормотал я, глядя на адрес, отмеченный на квитанции. Здание с таким номером нашлось на северо-западе — примерно в той стороне, где должны были располагаться Сады Принсес-стрит и Банк Шотландии. Крошечный участок стоял почти в самом конце одного из крупных переулков.

Я немедленно зашагал в том направлении, но переулка так и не нашел. Я вернулся обратно и осветил арочный проем над проулком, надеясь разглядеть цифру. Но там, разумеется, ничего не было. Любая краска, знак или табличка давным-давно выцвели. Некоторые из здешних помещений стояли заброшенными больше века, и, как и большая часть зданий на Королевской Миле, сами они были значительно старше. Пережив гнетущую минуту, я убедил себя, что нахожусь в правильном месте, просто переулок, который был мне нужен, заложили кирпичом. Возможно, еще в те годы, когда это место закрыли.

Я постарался успокоиться, что оказалось практически невыполнимой задачей с учетом того, что дышал я с трудом.

— У тебя все еще есть время, — прошептал я и пошел дальше, решив, что попробую быстренько обойти здешние места. Если через несколько минут я ничего не найду, то побегу обратно и попытаю удачи с теми уликами, которые у меня есть. — Надеюсь, что тем не обрекаю Катерину на печальный исход, — сказал я себе, прокладывая путь между камнями, кирпичами и грудами мусора.

В этот самый момент я заметил, как среди руин мелькнула стремительная фигурка. Белесое, призрачное видение, попавшее в луч света, исчезнувшее прежде, чем я успел даже моргнуть.

И я припустил за ним вслед.

Передвигался я быстро, освещая каждый порог и окно, что попадались мне на пути. Я дошел до наполовину просевшей двери — ее верхняя часть открывалась в густую тьму, и мне показалось, что я снова увидел тот призрачный силуэт. Я не был уверен, но времени на раздумья не имел. Я взобрался на груду обломков, пролез сквозь отверстие и неожиданно свалился вниз.

Поднявшись и ощутив боль в коленях, я попытался определить свое местоположение на карте. Но тут до меня донесся отчетливый стук. Удар камня о камень. А затем нежный, тонкий смех ребенка. Меня передернуло.

— Кто здесь? — крикнул я, и голос мой раскатился эхом.

Я стоял в узком проходе, едва ли шести футов в ширину, расчерченном одинаковыми каменными нишами. Я подумал о древних усыпальницах и испугался, что вокруг меня могут лежать разлагающиеся скелеты.

Воздух здесь был более затхлым, и, глотнув его, я снова увидел перед глазами всполохи огней. Я сразу же узнал это видение: факелы, которые преследовали меня со дня смерти дяди Мориса.

Я почувствовал, как меня захлестывает тревога, и опять ощутил тот безосновательный страх, который пробирал меня по ночам.

— Не сейчас, — сказал я, прикрыв рукой нос и рот. Я попытался сделать вдох, но от местного едкого запаха мне стало только хуже.

Слова Катерины отдавались у меня в голове. У твоего дяди было послание для тебя… Ты велел ему уходить…

— Не сейчас! — взвыл я, скрючившись. Я чуть не рухнул на колени и удержался, лишь упершись рукой в запачканный холодный камень. Прикосновение к мерзкой влажной поверхности привело меня в чувство.

Я дошел до другого конца прохода, засыпанного тоннами камней, развернулся и снова увидел тот самый белый клочок материи, быстро мелькнувший в одной из ниш.

— Что ты такое? — крикнул я.

Думать мне было некогда. Я вскарабкался в одну из ниш и пролез сквозь нее. Отверстие вело в другое помещение, чуть более просторное, выходившее в извилистый коридор. Я быстро зашагал вперед, сознавая, что все дальше и дальше углубляюсь в подземелье. Мне показалось, что я вошел в чей-то погреб, но тут я споткнулся о крупный камень и, перекатившись по полу, ударился плечом в твердыню стены.

Вонь здесь стояла просто невыносимая. Пахло свежей мочой и человеческими испражнениями.

А еще фонарь разбился и погас.

Я не видел ни зги. Я лишь знал, что лежу на спине в глухом закоулке глубоко под улицами Эдинбурга.

Внезапно земля вздрогнула.

Но несильно — и я решил было, что мне все почудилось, но затем ощущение повторилось. Я прижал ладонь к камню и почувствовал вибрацию. Она появлялась ритмично, каждые несколько секунд, словно бой часов. И каждое сотрясение сопровождалось отдаленным, глухим эхом. Я понял, что слышу колокола собора Святого Жиля, призывающие народ на мессу в семь часов утра. Катерину повесят ровно через час, а я пропадаю здесь, в подземном лабиринте — без прямых доказательств и с разбитым фонарем.

Внезапно, как шпагой в грудь, меня кольнуло осознание, что в руках у меня пусто. Я выронил карту! Видимо, в тот самый момент, когда упал на колени.

Я лихорадочно ощупал карманы. Коробок спичек, которыми я разжег фонарь, все еще был на месте. Чиркнув спичкой, я вздохнул с облегчением, но, когда крошечный огонек рассеял тьму, мое сердце замерло.

В каких-то дюймах от моего лица что-то блеснуло.

Пара блестящих глаз.

Я завопил и тут же выронил спичку, которая погасла, едва коснувшись влажной земли.

Колокола умолкли, и тогда я отчетливо расслышал… хриплые вздохи…

Нечто стояло так близко ко мне, что до меня долетали волны влажного, зловонного дыхания. Я слышал, как это нечто движется, ползает рядом, словно выжидающая змея.

Страх проник в мое тело, будто заковав грудь во льды. Мне не хотелось на это смотреть. Мне даже не хотелось шевелиться, дабы не коснуться этого создания, сопящего в темноте.

Я закрыл глаза и застонал. Как же я устал от видений огней и лиц, от звуков в ночи и уговаривания себя вновь и вновь, что ничего из этого не существует.

Я стиснул в ладони спички, сжал губы и заставил себя достать из коробка еще одну. Я распахнул глаза настолько широко, насколько мог, набрал полные легкие спертого воздуха и зажег спичку, приготовившись встретиться с тем, что было уготовано мне этой берлогой.

Головка разгорелась, и, когда свет наполнил помещение, мой страх воплотился в то, от чего меня пробрал ледяной озноб.

Они явились предо мной — блестящие глаза, с безрассудной отвагой смотревшие на меня в упор, а под ними рот с рядом кривых, потемневших зубов, ощерившихся и готовых к бою. Свалявшиеся волосы и многочисленные запекшиеся слои грязи скрывали истинные черты сего создания.

Это было дитя — одичавшее дитя, стоявшее на четвереньках, как крадущийся зверек, и замотанное в непонятного вида тряпки, связанные вместе. Я даже не мог разобрать, кем был этот жалкий оборванец — мальчиком или девочкой.

Дитя зашипело на меня, но ближе не подошло. Я словно стоял напротив маленького хищника, и мы примеривались к силам друг друга.

Я остался там, где был, однако поднял руки и медленно заговорил.

— Я тебя не обижу.

Ребенок снова зашипел и прыгнул в мою сторону, будто желая огреть меня, но немедленно отскочил на свое прежнее место.

Я рассмотрел землю. Кости, тряпки, гнилые овощи и экскременты. Мне стало так жаль это бедное создание, что я чуть не всхлипнул. Этого ребенка, похоже, бросили на произвол судьбы в очень раннем возрасте — возможно, отчаявшиеся мать или отец, не способные прокормить очередного отпрыска.

— Мне нужно идти, — сказал я, сглотнув.

Дитя снова зашипело.

— Мне нужно идти, — повторил я, указывая наверх.

Дитя уставилось на меня с подозрением. Само собой, я был не первым взрослым, забредшим в эти места, и этот ребенок явно научился нас опасаться. Когда я подумал о сброде, который столпился сейчас возле Кэлтонского холма, желая увидеть смерть женщины, лишь на шаг отдалившись в своих повадках от диких зверей, меня окатило презрением к миру над нашими головами.

Я осторожно наклонился к фонарю.

Ребенок зашипел.

— Это нужно мне, чтобы уйти, — сказал я, двигаясь крайне медленно. К счастью, ребенок больше не делал попыток на меня напасть. Я поднял фонарь и осмотрел его. Переднее стекло разбилось, но пользоваться им все еще было можно. Как только я его зажег, ребенок зарычал и забился в угол своей маленькой берлоги.

Отступая, я не сводил глаз с бедного создания. Я собирался вернуться с подмогой, но сейчас мне нужно было найти выход наружу.

Однако, едва я занес ногу над осыпающейся щебенкой, мне в голову пришла еще одна глупая мысль. Глупая до невозможности, но попробовать стоило. Я очень осторожно развернулся, стараясь не ослепить ребенка. Глаза его так и смотрели на меня.

Эти слова и в мыслях у меня прозвучали глупо, а уж когда я произнес их вслух…

— Тебе когда-нибудь встречалась ведьма?

Дитя пристально на меня взглянуло и опять зашипело. Пару секунд ничего не происходило, и я уже собирался идти восвояси, как вдруг изо рта ребенка раздалось:

— Ведьма…

Слово прозвучало совершенно отчетливо.

— Да, ведьма! — сказал я. — Здесь когда-нибудь жила ведьма?

— Ведьма…

Я выжидал, начиная опасаться, что одичавший ребенок просто повторяет за мной, но тут маленькие грязные ручки поползли в мою сторону, а затем мимо меня. Дитя не сводило с меня опасливого взгляда, по-прежнему не доверяя мне.

И вдруг ребенок метнулся вперед так быстро, что я вздрогнул, а затем помчался следом.

Я слышал хриплые вздохи, эхом отдававшиеся в коридорах и туннелях, по которым я бежал. Ребенка я больше не видел, и в этом лабиринте мне оставалось только полагаться на собственный слух. Я перестал считать повороты, сосредоточив все свое внимание на том, чтобы не упустить бедняжку. Вскоре я окончательно потерялся, а голос ребенка угас где-то вдали.

— Черт! — воскликнул я, проклиная сам себя. Я споткнулся и чуть не улетел лицом в землю. Я ни за что не выберусь отсюда вовремя, у меня нет ни шанса представить найденные улики. Хоть и скудные, но все же они могли бы помочь!

— Ведьма…

Я поднял лицо. Голос прозвучал откуда-то сверху. Вытянув руку с фонарем, на уровне своего лба я увидел то, что, видимо, было оконной рамой, прежде чем нижний этаж просел. Я водрузил фонарь на подоконник, и, пока я подтягивался за ним следом, маленькие чумазые ручки утащили светильник на другую сторону.

— О господи!

Неуклюже я все-таки сумел взобраться к окну и свалился из него прямо вниз. Я приземлился на четвереньки, снова ударившись уже ушибленным плечом, и, сопя и отплевываясь, поднялся на ноги.

Здесь же был и ребенок, схвативший в охапку фонарь и склонившийся над чем-то, что от меня скрывала груда обломков. Помещение походило на заброшенную кладовую — всюду валялись сломанные полки, завалы из разбитых ящиков, банок и стеклянных бутылей в оплетке всех мыслимых форм и размеров, многие из которых все еще были целы. Мне уже доводилось видеть подобные кладовые.

— Ведьма… — прошептало дитя с лукавой, но зловещей улыбочкой.

Я подошел ближе, заранее испугавшись того, что увижу позади кучи хлама.

— О боже! — вскрикнул я, прикрыв рот.

Ребенок опустился на колени возле скелета и погладил его коричневый череп, словно любимого питомца. Кости лежали на матерчатой подстилке, как будто этот человек умер на тюфяке из соломы, истлевшей давным-давно. Омерзительное тряпье, все в дырах, прилипло к костям. Я непроизвольно представил, как выглядело это ложе, разлагавшееся вместе со своим владельцем.

Мы были на месте — в той самой лавке, где бабушка Элис покупала свои артефакты.

Скорее всего, эти бренные останки принадлежали самой ведьме.

Голову мою заполонили сотни вопросов: знал ли ребенок эту женщину при жизни? От чего она умерла? Тосковал ли кто-нибудь по ней? Неужели про нее забыли, когда заколотили эту часть подземелья? Знал ли вообще кто-нибудь, что она здесь жила? Возможно, она никому об этом не говорила, чтобы спокойно торговать своими сомнительными колдовскими поделками.

— Библия… — произнесло вдруг дитя, от чего я вздрогнул.

— Прошу прощения?

Ребенок все еще гладил череп, но, прервавшись, поставил фонарь на пол и указал в угол комнаты.

— Библия…

На одном из заляпанных ящиков я увидел небольшую стопку старых книг. Крайне осторожно я взял в руки одну из них. Она разваливалась на глазах: корешок крошился у меня в ладонях, а страницы пошли волной после многих лет, проведенных в сырости. Я поднес ее поближе к свету — оказалось, что страницы томика были исписаны от руки и содержали изображения растений, которых я прежде не видел. То была книга по ведовству.

Книга под ней была изрисована картами звездного неба. Следующая — исписана примитивными символами, напомнившими мне древние руны. Впрочем, я распознал среди них цифры, и, похоже, списки ингредиентов — видимо, это была книга рецептов.

— Здесь нет Библии… — пробормотал я.

— Библии… — повторило дитя.

Последняя книга оказалась самой большой и тяжелой. А также, судя по виду, самой новой из всех.

— Счета! — вскричал я и от восторга чуть не вырвал из нее первые страницы. — Это же гроссбух!

Я искал даты, которые совпали бы с означенными на квитанции Элис, и ненадолго потерял счет драгоценному времени, которое оставалось у меня в распоряжении.

— Вот оно, — сказал я, и ребенок улыбнулся, заразившись моей радостью. — Миссис Элис Шоу… пятнадцать фунтов… — и я задохнулся, прежде чем сумел прочесть вслух. — Фараонова змея!

Я прислонился к стене — наконец-то все обрело смысл.

— Это и фотографии объясняет! Длань Сатаны! Леонора не подделала ее! Все так и было! — Я осторожно закрыл гроссбух. — Свечи! Здесь есть какие-нибудь свечи?

Дитя непонимающе уставилось на меня.

Я показал на фонарь.

— Свет. Огонь. То, что можно зажечь.

Ребенок так и не двинулся с места, и я стал копаться в ящиках и на полках, отчаянно разыскивая свою самую последнюю улику.

И я нашел ее — на дне ящика, развалившегося, как только я к нему прикоснулся — связку свечей, которые я тут же узнал. Я надломил одну из них посередине и обнаружил именно то, что искал. Ликующий вопль почти уже вырвался из моей глотки, но внезапно снова зазвенели колокола собора Святого Жиля — в этот раз еще громче и отчетливее. Стены завибрировали, и с полок, которых я касался, полетела пыль.

И сердце мое ушло в пятки.

Половина восьмого.

У меня осталось всего полчаса.

Катерина тоже услышала колокола — в этот момент священник надевал ей на шею маленький православный крестик. Это была скромная подвеска из меди, но она тепло поблагодарила его, словно это был самый ценный на свете дар.

Пока грек-великан молился за нее, по камере витали струйки дыма от ладана. Только напевы священника, тихие и успокаивающие, удерживали Девятипалого от того, чтобы сокрушить все в этой комнате.

Он стоял возле двери и задыхался — и не только из-за здешней духоты. Каждый вздох грозил превратиться во всхлип, так что он со всей мочи сжал кулаки и закусил губы. Он должен был выстоять, должен был — ради Катерины. Погоревать он еще успеет.

Кто-то тихо постучал в дверь, и все они вздрогнули.

Время пришло.

— Ты закончил? — бросил я, ворвавшись в морг. — Результаты готовы?

Рид охнул при виде меня, с головы до ног покрытого пылью, с разорванными рукавами и в туфлях, заляпанных грязью и прочим гнильем.

— Нет, но… Ох, инспектор, да где ж вы…

— Бог с ним!

И я ринулся обратно в кабинет, а Рид побежал за мной следом.

— Но оттенок на всех пробах похож на нужный. Я могу набросать вам записку. Палач может… Господь всемогущий! Что здесь произошло?

Он изумленно уставился на дыру в стене, груды кирпичей и щебенки и робкое дитя, выглядывавшее из темноты.

— Пиши чертову записку! — рявкнул я. — Но быстро!

Я заметил мешок у Макгрея на столе и вывалил все его содержимое на пол — заплесневевшие остатки какого-то из его обедов. Я всунул в мешок рассыпающийся гроссбух, все свечи, квитанцию и дневник Леоноры. Мне казалось, что я в жизни не двигался так медленно и неуклюже, и гулкое биение сердца отдавалось по всему моему телу. Я взбежал по лестнице, перескакивая через ступеньку, врезался в пару полицейских, но останавливаться у меня времени не было.

Рид мчался за мной по коридорам с бумагой в руке, на ходу набрасывая записку. Когда я достиг главного выхода, он как раз поставил на ней подпись.

Я побежал к Филиппе и запрыгнул на нее еще до того, как она успела хоть как-то отреагировать.

— Только вздумай хоть фыркнуть!..

Рид отвязал ее трясущимися руками, и я тотчас пришпорил ее — и мы во всю прыть помчались по Королевской Миле со все еще волочащейся по земле привязью.

— Удачи! — крикнул Рид уже откуда-то издалека.

Над виселицей моросил дождь, и палач и пара его помощников уже ждали на своих местах. Сопровождающих было немного: тюремщики, адвокаты и несколько свидетелей — все в черном. Среди них присутствовал тюремный медик, которому предстояло засвидетельствовать, что приговор был исполнен. Он стоял рядом с мистером Рейнольдсом, гробовщиком, который должен был положить Катерину в гроб — по возможности, в первые же минуты после того, как ее объявят мертвой. Последним из них был Джордж Пратт, который сумел явиться сюда в качестве представителя прокуратуры. Он высокомерно улыбался, будто намеренно демонстрируя свой золотой зуб.

Несмотря на малое число присутствовавших, неожиданный гомон поднялся, когда первые тюремщики вышли из главного здания. То были голоса других заключенных, столпившихся возле зарешеченных окон, и гурьбы людей, наблюдавших за казнью с холма. Все они зашлись дикими воплями, будто их ждало зрелище незаконного собачьего боя. Их крики взбудоражили и тех, кто собрался по другую сторону тюремных ворот.

Гвалт стал совершенно неистовым, когда в дверях появилась Катерина в наручниках, одетая в свое лучшее платье и кружевную вуаль — и то, и другое черного цвета. Она шла с бесстрастным видом: подбородок был вытянут вперед, грудь вздымалась и опадала, следуя ритму ее длинных глубоких вдохов. К разочарованию толпы, она держалась невозмутимо и достойно.

Позади нее, размахивая кадилом и распевая молитву, шел греческий священник, высокий и сановитый. Его фиолетовая риза с вышитым золотом византийским орнаментом притянула к себе всеобщее внимание и поток грубейшей ругани. Некоторые заключенные даже плевали в него, словно он был странным демоном из далеких краев — живым доказательством нечестивости Катерины.

Последними вышли Девятипалый и Мэри. Она цеплялась за его руку, глаза ее были красными, и по щекам струились слезы.

Они остановились в нескольких ярдах от виселицы, Катерина не отводила взгляд от петли, которую покачивал холодный ветер.

Начальник тюрьмы, рыхлый пожилой мужчина, начал зачитывать приговор. Говорил он торопливо, поскольку дождь уже струился по его лбу.

Филиппа галопом скакала по Королевской Миле, огибая экипажи и пешеходов. Внезапно прямо перед нами выкатилась тачка, и ее хозяин завопил, увидев, что мы мчимся в его сторону.

Филиппа с диким ржанием встала на дыбы, и мне пришлось уцепиться за ее шею, чтобы не вылететь из седла. Она приземлилась на передние ноги, едва избежав столкновения с другими лошадьми, и, несмотря на то что она сбилась с шага, я был вынужден снова ее пришпорить.

Мы свернули на Северный мост — так резко, что джутовый мешок, который я держал в руке, описал дугу в воздухе и едва не выскользнул из моей хватки.

Я цепко сжимал его, пока мы пересекали мост, галопируя над шумной железной дорогой. Прямо под нами проехал поезд, и, когда колонны его черного дыма рассеялись, вдали возникли башни тюрьмы Кэлтон-хилл. Никогда прежде они не выглядели столь недостижимыми.

Толпа передо мной разделилась, словно выстрел размел ее невидимой волной. Я бросился вперед, слыша крики паники, а также и суматоху, которая поднялась в тюрьме и на холме позади меня.

В воздухе прогремел пьяный мужской голос, который, казалось, принесло ветром со всех сторон сразу:

— Сдохла!

Вокруг меня ликовали. Люди хлопали в ладоши и свистели.

Я моментально ослаб, словно кровь отлила от всех конечностей, и едва не споткнулся, но тут Малкольм подхватил меня под руку и потянул вперед.

Еще один стражник приоткрыл боковую дверь, чтобы впустить нас внутрь, и я вбежал на эспланаду, где взвыл от ужаса.

Катерина висела, извиваясь как червь на крючке, и давилась в агонии, вцепившись в веревку на шее. Лицо ее багровело.

— Стоп! — завопил я, рванув в ее сторону.

Тюремщик преградил мне путь и, обхватив меня за пояс, оттащил в сторону. Я яростно брыкался, не сводя глаз с умирающей женщины и уже не слыша криков толпы. Я видел ее нежную шею, кожу, которая надорвалась, и все мое тело внезапно свело судорогой.

Я снова был в нагорье и наблюдал за чьей-то смертью, пока меня тянули прочь чужие неумолимые руки.

— У меня есть улики! — закричал я. — У меня!..

Кто-то вырвал меня из рук стражника, и я мельком увидел, как Макгрей лупит его рукояткой своего револьвера.

Времени думать или глазеть по сторонам не было. Я кинулся к Катерине. Она отчаянно билась, и мне пришлось бросить мешок и обхватить ее за ноги изо всех сил. Она давилась и тужилась, пока я пытался водрузить ее колени себе на плечо. Мэри подбежала ко мне и подтолкнула ее вверх.

Лишь тогда я увидел, что Макгрей вступил в кулачный бой с двумя ближайшими тюремщиками. Еще двое подбежали к нам и попытались увести Мэри.

— Она невиновна! — ревел я, и голос мой звенел громче, чем визг Мэри. — Я могу это доказать!

Гигантский кулак отбил руки тюремщиков, высвободив Мэри, после чего бедные надзиратели попятились назад, потому что за шивороты их тащила пара самых сильных рук на земле.

— Вы? — задохнулся я.

Это был священник.

Мужчина загородил нас собой, растопырив руки, и мы наконец-то смогли как следует ухватить Катерину.

Раздался выстрел, и я услышал голос Макгрея.

— Ох, да прекратите вы, идиоты! Ты, подними-ка это!

Катерина перестала дергаться. Я задрал голову, опасаясь худшего, но затем услышал, как она кашляет и болезненно сглатывает.

Я с трудом перевел дух и выглянул из-за плеча священника.

Макгрей целился в стражников и свидетелей из револьвера. Человек, в котором я распознал палача, поднял мешок. Но за ним стоял…

— Это возмутительно! — орал Пратт. — Убирайся! Ты лишь продлеваешь агонию этой шлюхи!

— Мать твоя шлюха! — рявкнул Макгрей. — Денди говорит, что у него улики.

— Присяжные вынесли решение! Ее приговорили к смерти!

У меня задрожали колени.

— Я могу объяснить! — подал я голос. — Улики в том мешке!

— Свечки, что ли? — спросил палач, копаясь в его содержимом.

— Я могу об… — я пошатнулся, едва не рухнув на колени, и Макгрей поспешил ко мне на помощь.

— Ты, черт тебя дери, не торопился! — прошипел он.

— Не стоит благодарности!

— Я тут сам дальше разберусь, иди, втолкуй там все этим кретинам.

Ловким движением он перехватил ступни Катерины и тут же подпер их своим мощным плечом, не сводя револьвера с тюремщиков.

Я потер и похлопал лицо, пытаясь как можно скорее отдышаться. Дождь припустил, но это помогло мне прийти в себя. Я слышал недовольный вой с холма и из застенка тюрьмы — озлобленные крики, требовавшие смерти.

— Отпусти женщину! — брызгал слюной Пратт. — Ее уже осудили!

— Здесь доказательства ее невиновности! — крикнул я и выхватил мешок из рук палача.

— Неужели? — произнес толстый мужчина, в котором я опознал начальника тюрьмы.

Палач, чей голос звучал неожиданно рассудительно вопреки его профессии, подошел ближе.

— Если это правда, я обязан прервать казнь. Однако… — он взглянул на Катерину, которая все еще висела в воздухе и натужно кашляла, — сомневаюсь, что вы сможете убедить нас в этом с помощью свечей.

— Отойдите, и я вам все покажу, — сказал я.

Пратт помотал головой, раскидывая слюни, как бульдог.

— Я отказываюсь!

— Делай, что тебе говорят, Пратт! — крикнул Макгрей и выстрелил в небо.

Этот звук заставил толпу умолкнуть, и палач, воспользовавшись моментом, оттолкнул Пратта и начальника тюрьмы в сторону.

— Дадим им шанс, — заключил он.

Я вытащил ту свечу, которую сломал пополам — ее фитиль окружал тонкий слой порошка, куда более светлый, чем воск. Я всунул этот обломок в трещину промеж плит под ногами, чтобы он стоял вертикально.

— Господи, надеюсь, эта чертова штука сработает, — пробубнил я себе под нос. Я лихорадочно ощупал карманы, но ничего не нашел. Сконфуженный, я огляделся по сторонам:

— Есть… простите, есть у кого-нибудь спички?

— Да чтоб тебя! — не выдержал Макгрей.

Малкольм бросил мне коробок.

Я зажег спичку, прикрыл ее рукой от дождя и поднес к обломку свечи. Пришлось подождать, пока воск немного оплавится и фитиль займется пламенем. Все это время, стоя с вытянутыми руками, я не дышал и молился, чтобы проклятая штука зажглась.

Наконец это произошло, и я отскочил назад.

Мы смотрели на этот крошечный огонек, который рос и подрагивал на слабом ветру. Мы ждали в абсолютной тишине. Даже толпа притихла.

Ничего не происходило.

Я сглотнул и через миг заметил, что Пратт движется в сторону виселицы.

— Ладно, у вас был ша…

— Смотрите, смотрите! — завопил начальник тюрьмы.

Появилась вспышка, а потом что-то зашевелилось.

Казалось, будто из фитиля вырастает крошечный силуэт. Поначалу он выглядел как дождевой червь, выползающий из разрытой земли, — те же стелящиеся, хаотичные движения. Но затем он вырос и устремился вверх, и люди вокруг ахнули.

Фигура становилась все толще, принимая отвратительную форму, выкручиваясь и изгибаясь. Словно сброшенную змеей сухую кожу вдруг пробудил к жизни какой-то факир, и теперь она поднималась ввысь, как зачарованная.

Появилась еще одна змея, куда более тонкая — она двигалась куда быстрее и закручивалась вокруг первой. Когда их завихрения стали слишком тяжелыми, фигура отломилась и упала на землю, продолжая удлиняться, расти в толщину и извиваться, двигаясь, как живое существо, ползущее к нашим ногам.

— Смотрите! — крикнул кто-то, и наши взгляды переметнулись обратно к свече.

Из нее извергалось все больше и больше похожих на червей хвостов, которые закручивались в клубок, словно змеи, выходящие из синеватого пламени. Один конец змеи занялся огнем, и из него во все стороны, как жуткие щупальца, полезли новые змеи. Я представил, как та же фигура вспучивается во время сеанса — с определенного угла и правда было похоже на ладонь.

Все мы завороженно наблюдали за этим зрелищем, пока не услышали вопль:

— Потушите это! — верещал начальник тюрьмы.

Через мгновение, когда второй клубок змей отломился и упал на землю, один из стражников подскочил с ведром воды и выплеснул ее на свечу.

Омерзительные отходы горения остывали, и от них с шипением поднимались белесые испарения, лениво уползавшие в небо. Люди вокруг инстинктивно отступили подальше.

Все вокруг побледнели и стояли, разинув рты, и жутковатое затишье тянулось, пока начальник тюрьмы не вперил дрожащий палец в Катерину:

— Она ведьма!

Я хлопнул себя по лицу.

— Вы что, совсем тупой? Это были пары! Пары, которые испускают эти свечи, убили тех людей!

Палач был первым, кто решил подойти поближе. Он опустился на колени, чтобы рассмотреть теперь уже рассыпавшихся змей. Они были хрупкими, как табачный пепел; неудивительно, что мы не нашли их на столе у Гренвилей — они осыпались из-за растаявшего воска.

— Будь я на вашем месте, я не стал бы их трогать, — сказал я. — Они столь же ядовиты, как и испарения. Смертоносны в закрытом помещении.

— Как в комнате, где был сеанс, — произнес палач. — И они похожи на…

— На пальцы с той фотографии, которая утекла в прессу, — сказал Макгрей. Даже тогда, с Катериной на руках, которая была на волоске от смерти, в его голосе прозвучала легкая нотка разочарования.

— А эти документы, — сказал я, взмахнув мешком, — доказывают, что мадам Катерина не имела отношения к этим свечам.

— Дайте-ка взглянуть на эту чепуху! — потребовал Пратт, но я убрал руку с мешком.

— Сделаем это под крышей. Дождь вконец испортит то немногое, что осталось от этих бумаг. Пока что предлагаю освободить бедную женщину.

И тогда я взглянул на нее. На ее лицо уже возвращались краски, и зеленые глаза ее, затуманенные от слез, смотрели на меня с невыразимой благодарностью.

Макгрей подошел ко мне, стиснул мое плечо и приблизился, чтобы шепнуть мне что-то на ухо. Я ждал неловкого проявления чувств, но вместо этого услышал:

— Ты в курсе, что на тебе ночнушка?

Я вздохнул, поудобнее устраиваясь в кресле, пока дождь бился в окно кабинета Тревеляна.

Я уже довольно долго его ждал, но спешить мне было некуда: в этот день мне оставалось лишь навестить портного — сюртук, который Лейтон торопливо на меня накинул, оказался мериносовой шерсти, лучшим из тех, что у меня были, и Катерина любезно предложила оплатить его замену.

Когда Тревелян вошел в кабинет, мне пришлось подняться.

— Вольно, инспектор, — сказал он, садясь в свое кресло. Он заметил тонкую папку, которую я положил ему на стол. — Это ваш отчет?

— Именно, сэр.

— Хорошо. Я сумел добиться срочного слушания в Апелляционном суде. Увы, до него всего двадцать минут, так что вам придется изложить мне все вкратце.

— О, конечно, но я должен буду вернуться к самому началу событий.

— Рассказывайте, — велел он и переплел пальцы, весь во внимании.

— Началось все в шестидесятые. Полковник Гренвиль, тогда еще капитан, был командирован в Южную Африку. Он неплохо там справлялся, но без великих свершений, которые ему приписывали. Незадолго до его возвращения в Британию началась золотая лихорадка бакаланга[24].

— Бака?…

— Сейчас это протекторат Бечуаналенд[25]. — Я все утро репетировал эту фразу.

Тревелян вскинул брови. С тем же успехом я мог бы назвать и Бробдингнег[26].

— Продолжайте.

— Цены на земли под разработку взлетели просто до небес и продолжали расти с каждым днем. Капитан, который был все еще молод, тогда не обладал капиталом, которого хватило бы на участок, поэтому он обратился к своей дальней кузине Элис.

— Ныне известной как бабушка Элис?

— Да, сэр. Один из ее предков недолгое время жил в Африке, и полковник хотел воспользоваться этим фактом, чтобы подделать заявку на весьма недурной участок. Полагаю, что Элис поначалу отказалась от его предложения, но аферу, должно быть, поддержал ее второй муж, мистер Гектор Шоу. Он согласился вложить в это предприятие солидную сумму денег. Возможно, на него подействовали новости о тех, кто молниеносно разбогател на приисках в Калифорнии и Британской Колумбии. Мистер Шоу не только предоставил средства, но и отправил туда собственного сына Ричарда, а также своего приемного сына Уильяма Уилберга и мужа приемной дочери, некоего Джона Фокса.

— Отца Уолтера Фокса? — уточнил Тревелян. Мне не понравилось, как он вздернул при этом бровь.

— Да, сэр.

— Мы к нему еще вернемся. Продолжайте.

— Нетрудно представить, в какой ужас все это привело Элис. Двоих ее сыновей и зятя послали в самую даль Африканского континента добывать золото. И все это произошло, пока старшая ее дочь, Пруденс, была на сносях. Элис сама помогла ей забеременеть… с помощью — ну, сама она мнила это колдовством. Все необходимое для этого она достала в лавке, затерянной в глубине тупика Мэри Кинг.

Тревелян перелистывал отчет.

— У вас тут сказано, что некоторые участки тупика уже несколько десятилетий как заложены.

— Верно, сэр. Я наконец-то разобрался в этом вопросе. В какой-то момент это место обрело славу черного рынка, настоящего притона. Даже сейчас там работает несколько лавок, но с годами местные опоры износились. Некоторые участки обрушились, некоторые просто заложили.

Тревелян кивнул.

— Итак, дочь Элис беременна, и практически все ее сыновья уехали добывать золото — кроме одного. А с ним-то что было? С Питером Уилбергом.

— Покойный мистер Уилберг остался в Британии, чтобы заниматься продажей золота и решать правовые вопросы. Все сделки совершались под его именем — на случай, если бы вскрылось, что мистер Шоу обманным путем завладел прииском. Полковник Гренвиль, похоже, не верил, что Шоу и Уилберги поделятся с ним прибылью. Он считал, что ему положена доля — в конце концов покупка участка была его идеей. И обеспечил себе эту долю, женившись на внучке Элис, несмотря на то что Марте было всего шестнадцать лет. Ему же был тридцать один.

— И когда все пошло по наклонной?

— Спустя несколько месяцев, вскоре после их свадьбы. Условия в прииске были тяжелые. Рабочая сила была не так дешева и многочисленна, как рассчитывала семья, и те, кого они могли себе позволить, стали умирать как мухи. В итоге Ричарду, Уильяму и Джону пришлось самим делать большую часть работы. Буквально добывать золото.

— Вы уделили целую страницу описанию того, как извлекают золото. Опишите его вкратце, чтобы мне не пришлось проверять терпение судей на прочность.

Я вздохнул.

— Сначала золотую руду измельчают и пропускают через ртуть. С ней соединяется лишь золото, поэтому его с легкостью можно отмыть от песка и камней. У вас остается лишь амальгама из ртути и золота. После этого ртуть вываривают, поскольку испаряется она при куда меньшей температуре, чем золото. В осадке остается практически чистое золото… И, разумеется, облако одного из самых ядовитых паров, известных человечеству.

Тревелян снабдил этот рассказ своим типичным комментарием:

— Продолжайте.

— Изначальный план подразумевал, что вся первичная прибыль пойдет в развитие прииска: что они наймут еще больше рабочих и так далее. Вместо этого семейство растратило деньги на ерунду вроде приема в честь помолвки Марты и выпивки Питера Уилберга. Выкопав и отправив на родину весьма солидное количество золота, трое золотодобытчиков — как прозвали их мы с инспектором Макгреем — послали родным телеграмму с угрозой вернуться домой, если их не снабдят деньгами, рабочими и провиантом.

Полагаю, что старый мистер Шоу готов был пойти на уступки, но полковник, его жена Марта, ее мать Гертруда и Питер Уилберг этому воспротивились. Они уже нарисовали себе амбициозные планы на будущее, которые должно было подпитать африканское золото. Они настаивали на продолжении аферы. Бабушка Элис, по всей видимости, выступила против этой затеи — не только из соображений о благополучии своих сыновей, но тревожась о всех рабочих, которых они раньше времени загоняли в могилу. Однако в итоге она не сделала ничего, чтобы остановить это предприятие. А она могла, поскольку прииск был записан на ее имя.

Вскоре после этого Джон Фокс погиб в руднике. Его жена Пруденс к тому времени была уже на позднем сроке беременности. От дурных новостей у нее случился выкидыш, и сама она скончалась следом. В тот же момент оба сына Элис серьезно заболели и решили вернуться в Британию. Судя по всему, они бросили все на месте: самородки, инструменты, одежду — все. Увы, обратную дорогу пережил один лишь Уильям. Ричард, младший сын Элис, ее гордость и отрада, умер в пути. Уильям протянул не многим дольше. Он едва успел свидеться с матерью и передать ей письмо от бедного Ричарда, — подытожил я.

— Я так понимаю, что их болезнь была связана с работой в рудниках.

— Именно так. Вероятно, они соблюдали некие меры предосторожности, но ртуть, которую они использовали для отмывания семейного золота, постепенно их отравила.

— Ртуть… — задумчиво произнес Тревелян. — Как ладно все складывается. Продолжайте.

— Ровно через тринадцать лет после их гибели Элис решила провести спиритический сеанс, предположительно ради того, чтобы поговорить со своими покойными детьми.

— Тринадцать лет спустя? В этом есть какое-то мистическое значение?

— Инспектор Макгрей считает, что, скорее всего, есть. Те шестеро тоже умерли тринадцатого сентября, которое, между прочим, выпало на пятницу.

— Не торопите события. Вернемся к тому сеансу. Это было… — он процитировал мой отчет, — в 1882 году?

— Да. Не считая Бертрана и Леоноры, Элис пригласила тех же самых людей, которые умерли шесть недель назад.

Ошеломленный Тревелян поднял взгляд.

— Тех же? Чтобы… свершить правосудие?

— Другого объяснения нет. То были люди, которых она считала виновными в смерти троих золотодобытчиков и множества африканских работников. Все эти тринадцать лет она держала у себя документы на прииск, поэтому заманила родственников на сеанс, пообещав им, что отдаст бумаги, видимо, после того как поговорит с покойными. Она купила «особенные» свечи у знакомой ведьмы из тупика Мэри Кинг.

— Те обломки, которые вы подожгли перед палачами?

— Именно.

— А вот об этом судьи захотят узнать поподробнее. Что это такое?

Я с тоской вздохнул, ибо то маленькое представление на эспланаде подпортило мне репутацию. Многие заключенные до сих пор были убеждены, что это было колдовство, и слухи об этом быстро разлетелись по городу.

— На черном рынке это называется «фараонова змея». Это соединение ртути и цианида.

Тревелян присвистнул.

— Ртуть и цианид?

— Именно. Это соединение известно много веков, но такого не найдешь у торговца обычными восковыми свечами. Ходят слухи, что в Средние века французские монархи предпочитали именно такой способ травить неугодных. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что «фараонова змея» занимала лишь часть этих свечей. Полагаю, что это была своего рода… прекрасно продуманная часовая бомба.

— Часовая бомба?

— Да. Отравляя окружающий воздух, свечи горели некоторое время, прежде чем огонь добирался до порошка с «фараоновой змеей». Видимо, так и было задумано: чтобы змеи — которых позже приняли за «длань Сатаны» — появлялись прямо перед тем, как жертвы испускали дух.

— Но та, которую вы сожгли на эспланаде…

— Я сломал ее пополам, поэтому «фараонова змея» занялась сразу же.

— Понятно. Значит, Элис планировала убить своих провинившихся родичей тем же самым веществом, которое сгубило двух ее сыновей и привело к кончине дочери.

— Именно. Не уверен, планировала ли она умереть вместе с ними, но, вполне возможно, так и было. Как я уже говорил, она, похоже, страдала угрызениями совести.

— Но тот сеанс так и не состоялся?

— Нет. Элис, как выяснилось, скончалась накануне него.

— Каким образом?

— Родные сказали, что она пошла прогуляться и просто упала замертво посреди улицы.

Тревелян повел подбородком.

— Звучит… как минимум подозрительно.

— Верно, сэр, но это произошло семь лет назад, и большинство людей, которые могли быть в этом замешаны, уже мертвы. Кроме того, Элис тогда было семьдесят шесть лет — преклонный возраст даже в наш век лауданума и передовых лекарств. Возможно, она не вынесла тяжести задуманного.

Тревелян устало вздохнул.

— Этой тайной мы займемся в другой раз. А сейчас расскажите мне о последнем спиритическом сеансе. С чего вдруг его устроили?

— Его, сам того не зная, спровоцировал… кхм… Уолтер Фокс.

Рот Тревеляна сжался в ниточку.

— К слову о нем… Он раздул нешуточный скандал.

— Да неужели? — спросил я, и голос мой прозвучал тоньше обычного. Я ожидал, что вскоре услышу подобные известия.

— Он заходил сюда сегодня утром. Прошлой ночью на него напали. Правда, бандиты ничего у него не украли.

— Совсем ничего? Как странно.

— Именно. Однако ему сломали обе коленные чашечки.

— Ну надо же! Какое варварство.

— Инспектор Фрей, ваше имя тоже было упомянуто.

Я осторожно подбирал слова:

— Могу уверить вас, хоть под присягой, что я не имею к этому ни малейшего отношения. — Я подался вперед, прежде чем Тревелян успел задать следующий вопрос. — А те, кто мог быть в этом замешан, как вы понимаете, не стали бы меня уведомлять о своих планах заранее.

Строго говоря, я совсем не лгал. Объясняя Девятипалому и Катерине, каким образом мне удалось раскрыть правду об отравлении, я также рассказал им и о нападении Уолтера. Тогда они никак это не прокомментировали, но обменялись заговорщицкими взглядами. И вот к чему это привело.

Тревелян лишь вздохнул, не разжимая губ, и задал следующий вопрос:

— Каким образом Уолтер спровоцировал сеанс?

— Он чрезвычайно преуспел в качестве посредника на рынке драгоценных камней и металлов. В прошлом году он ездил в Франсистаун, в котором находился семейный прииск. Сами понимаете, в последние годы это место значительно разрослось. Сейчас это центр такого рода деятельности.

Уолтер, разумеется, навестил прииск, ожидая увидеть заброшенный участок, на который он сможет заявить права. Вместо этого он обнаружил, что его уже заняла другая шотландская компания, также подделавшая заявки и документы на собственность и зарабатывавшая на нем заоблачные деньги. Надо добавить, что хозяевам той компании хватило здравого смысла привезти туда приличное оборудование и нанять более умелых работников — и не из добрых побуждений, а ради долговечности собственного предприятия.

Фокс, как вы представляете, был вне себя от бешенства. Единственным способом доказать, что этот прииск принадлежал его семье, было найти те старые документы и предъявить их в местном суде, — пояснил я.

— И они решили, что бабушка Элис восстанет из могилы и сообщит им, где их искать?

— Да. Это подтверждает то, в каком отчаянном положении они находились. Дом Элис ободрали и обыскали сверху донизу. Сеанс был их последней надеждой, на которую их натолкнула мисс Леонора Шоу, питавшая нездоровый интерес к черной магии. Она верила, что у нее и у бабушки Элис был… особенный дар.

— Так вот почему она была такой благодарной клиенткой Катерины Драгня?

— Да.

Тревелян перешел к последней странице отчета.

— Я рад, что цыганка не имела отношения и даже не прикасалась к отравленным свечам… Документы, которые вы нашли, дают достаточно исчерпывающее тому подтверждение. Но вопрос остается открытым. Как же она выжила?

— По двум причинам, насколько я сейчас могу судить. Во-первых, она не так долго вдыхала испарения, как все остальные. Она велела мисс Леоноре «очистить» гостиную с помощью тех свечей за несколько часов до сеанса.

— А во-вторых?

Я вздохнул. Этот момент объяснить было куда труднее.

— Катерина утверждает, что ею могла… — я кашлянул, — завладеть злость покойной Элис, поэтому она заранее провела несколько обрядов, чтобы защитить себя от нее. В том числе закрыла лицо вуалью, вымоченной в отваре трав и маслах. Вероятно, это и дало ей дополнительную защиту.

— То есть… ее спасли ее же обряды?

Я фыркнул.

— По счастливому совпадению, да. Хотя у инспектора Макгрея на этот счет есть другие мысли.

— И какие же?

Я поерзал в кресле.

— Сэр, ну вы же понимаете.

— Сделайте одолжение, инспектор, поясните.

Я обреченно вздохнул.

— Он утверждает, что бабушка Элис действительно восстала из могилы. Что все эти совпадения — ее невидимых рук дело. Что те шесть смертей — ее месть с того света. Макгрей даже считает, что миссис Кобболд осталась невредима, потому что они примирились перед смертью Элис. Что мисс Леонора была наказана за неуважение к душам усопших. И что Бертран, за неимением лучшего объяснения, был наказан за свою бесхребетность.

Комнату заполнила неуютная тишина, нарушал которую лишь унылый стук дождя в окно.

Тревелян пристально смотрел на меня, и его бровь поднималась все выше и выше, пока до него доходил смысл сказанного мною. Наконец он захлопнул папку.

— Судьям об этом рассказывать не стоит, так ведь?