Меня зовут Марина, и я стюардесса. Точнее сказать, бывшая, но хоть я уже и не летаю больше десяти лет, в душе я все еще остаюсь стюардессой.

Наверное, поэтому и, конечно, не только поэтому мой муж пилот, о чем я всегда гордо заявляю, не забыв добавить, что, в общем-то, я тоже летала и в летных кругах я практически свой человек.

Как мы познакомились? Конечно же, в самолете.

Итак, высота 10 000 метров над землей, полет проходит нормально. Я вхожу в кабину пилотов и лучезарно улыбаюсь, держа в руках чашечку кофе. Он медленно отрывает взгляд от далекой синей дали и поворачивается в мою сторону. И вдруг… короткое замыкание, пошла искра, а точнее, побежала. Сердце капитана бешено забилось, у него инфаркт, тахикардия и ишемическая болезнь на любовной почве.

Штурвал выпадает из рук, самолет теряет высоту, вокруг самолета сгущаются тучи, молнии и грозы. Я все еще улыбаюсь и легким движением руки нажимаю кнопку автопилота, привожу в чувство умирающего капитана и тучи развожу руками. Молнии и грозы остались позади, самолет набирает высоту. Мы снова все в безопасности. Капитан падает на колени и умоляет выйти за него замуж.

Примерно так думает половина людей, которым я говорю, что мой муж — летчик, а я — бывшая стюардесса.

На самом деле все было банально просто, обыденно, современно и совсем не романтично. Своего пана капитана я встретила в Интернете, а точнее на Фейсбуке. Вполне себе современный способ знакомства.

«А почему пана?» — спросите вы. А все потому что капитан — поляк, а в Польше, как известно, живут только паны и пани. Это у нас Мария Ивановна, Татьяна Георгиевна или Дмитрий Борисович, а у них, у поляков, все проще — пани Марта, пан Петр, пани Магдалена и т. д. Так со временем и я стала не просто Марина, а пани Марина. Но все по порядку.

В то время, когда мы еще не были знакомы, мой будущий муж работал в одной казахстанской авиакомпании, в которой и я тоже когда-то имела честь трудиться на должности бортпроводника. Правда, когда мой избранник появился в той же компании в качестве второго пилота, я свою летную карьеру заканчивала. Тогда мне казалось, что я навсегда разрываю свой роман с небом и авиацией, не надену больше униформу и не появлюсь на борту самолета в качестве летного состава. И уж тем более не входило в мои планы выйти замуж за летчика, к тому же иностранного. Но, видимо, судьба решила иначе.

Вместо романтичного знакомства где-то на просторах небесного океана встретились мы на просторах океана электронного. Прекрасным очам пана капитана предстали мои не менее прекрасные фотографии, которые я щедро выкладывала, как и все современные молодые девушки моего поколения. Не став ходить вокруг да около, он сразу же предложил встретиться и выпить кофе. Хоть фото будущего избранника и привлекло мое внимание, я решила ответить отказом, а все потому, что сердце мое было несвободно.

В то время я была безнадежно влюблена в коллегу по работе. Любовь была хоть и ответная, но платоническая, а всему виной происхождение моего возлюбленного. Рыцарь моего сердца говорил на языке Мольера и жил в стране, славящейся шоколадом, круассанами и Эйфелевой башней. То есть был французом и жил в прекрасном и романтичном Париже. Я, к сожалению, ни в Париж, ни во Францию переезжать не планировала, так же как и он не планировал переезжать в Казахстан. Мы переписывались, а порой и перезванивались. Я страдала и мечтала, что в один прекрасный день его переведут работать в Алматы, поближе ко мне, и тогда мы заживем долго и счастливо, родим двоих детей и состаримся вместе. Лямур[1] хоть и была взаимная и мой Ланселот[2] писал длинные письма с пылкими признаниями, но расстояние между нами было слишком велико, а у гражданки судьбы были совсем иные планы.

Пока я зубрила слова и правила французского языка, чувства парижского жабояда стали медленно и верно остывать. Сначала звонков и любовных писем было все меньше и меньше, а потом прекратились совсем. В конце концов французишка перестал писать, звонить и подавать признаки жизни. Я почувствовала себя отверженной и начала страдать. И в этой любовной агонии и нашел меня мой будущий муж.

Получив несколько категорических отказов с моей стороны, пан капитан по какой-то неведомой причине решил не сдаваться и настойчиво продолжал добиваться встречи.

Я же, поняв, что он летчик, да еще и бывший коллега, твердо решила не поддаваться на провокации и страдать дальше от неразделенной любви.

Но польский пан проявил удивительное терпение, и после двух месяцев переписки я решила капитулировать, развеять грусть-тоску и согласилась-таки на встречу. И, как оказалось позднее, правильно сделала.

Польский пан оказался очаровательным и веселым. Трудно теперь припомнить, чем именно так веселил меня будущий муж при первой встрече, но точно помню, что весь вечер я хохотала до слез. Так что на следующую встречу я согласилась без каких-либо раздумий, напрочь забыв и про Париж, и про некоторых его обитателей.

Мы начали встречаться каждый день. Расставаясь каждый вечер, я с нетерпением ждала следующего дня и следующей встречи. Пан капитан оказался знатоком астрономии, и после наступления ночи, глядя в темное небо, он рассказывал о далеких планетах и звездах, отражавшихся в его глазах. Цитировал стихи, правда, не Ахматову и не Есенина, а малоизвестного мне английского автора. Хоть мой разговорный английский и был достаточно хорош, но английская поэзия явно не была моей сильной стороной. Но какая, в общем-то, разница, когда стихи произносит дорогой тебе человек? Я ничего не понимала, но завороженно слушала, улыбалась, кивала, и мое сердце таяло.

Пан капитан, покорив небо, теперь мечтал о далеких морях и океанах. В его грезах он плывет под парусом, а вокруг — голубая гладь. Морской бриз дует ему в лицо, ветер небрежно играет волосами. Днем он отправляется в открытое море, к вечеру бросает якорь в порту или ночует в открытом море. Я, на счастье, была неотъемлемой частью этих рассказов под звездным небом. Не влюбиться было невозможно. Принц во плоти, хоть и без коня.

Днем мы вели активную электронную переписку, договариваясь о новой встрече. Мы ходили в кафе, рестораны, гуляли в парках, посещали театры и кино, сидели просто на лавочках и говорили, говорили, говорили. Казалось, что не хватит целого дня и целой ночи, чтобы мы смогли наговориться, насмотреться, насмеяться.

Возвращаясь домой, я засыпала, думая о новой встрече, и просыпалась утром с мыслью, что сегодня мы встретимся вновь.

Казалось, каждую минуту, когда мы не вместе, он писал мне сообщения, и мы снова о чем-то долго говорили. Он улетал, но всегда возвращался и спешил на встречу каждый раз, как только шасси его самолета аккуратно касались взлетно-посадочной полосы.

Спустя пару недель, не в силах больше держать оборону и сопротивляться, я капитулировала в объятия пана капитана навсегда.

Все развивалось так быстро и стремительно, что еще спустя две недели я, собрав свои нехитрые пожитки, переехала к нему жить.

Как я уже упоминала, мой польский друг трудился пилотом по контракту на вполне себе приличных условиях. Компания снимала для него одного квартиру размером с футбольное поле, которая вполне могла вместить семью из десяти человек.

Когда я впервые появилась в дверях этой квартиры, обнаружилось, что живет он, может, и один, но практически каждый выходной день, а их было однозначно больше, чем два в неделю, его временный дом наполнялся гостями таких же летчиков, как и он, из разных уголков мира.

И вся эта честная компания летчиков-перелетчиков регулярно собиралась за бокалом вина в доме моего капитана. Хотя «за бокалом» вина сказано очень скромно, скорее там были ящики. Каждый гость приносил с собой минимум две бутылки красненького, которые незамедлительно разливались по бокалам.

К десяти часам вечера гости не расходились, а скорее, наоборот, посетители все прибывали.

Иногда такие посиделки заканчивались только к утру. А порой завершались не совсем удачно. Нет, между собой коллеги не дрались, но в веселом состоянии бродили поздним вечером по улицам города, видимо, специально в поисках неприятностей.

Так мой пан капитан первый раз и получил в лоб вместе с коллегой по работе.

Интересно, что наутро мало кто помнил, что произошло и по какой причине, но, глядя на побитые лица, пришлось им несладко.

После первой же вечеринки в нашем уже общем доме, которая закончилась глубокой ночью, когда ранним утром я, еле-еле открыв глаза, должна была собираться на работу, решено было, что с гостями надо заканчивать. Посиделки до полуночи и толпы гостей никак не вписывались ни в мой образ жизни, ни в мои планы, ни тем более в мой рабочий график.

Во-первых, с алкоголем у меня были проблемы — мой организм его просто не переносил. Максимум, что я могла выпить, так это бокальчик белого вина, а не гектолитры, которые щедро разливались по бокалам каждый вечер и всю ночь.

Во-вторых, в то время я работала в офисе, вставала рано и к девяти часам утра должна была быть на работе, отдохнувшая, полная сил и готовая к новому трудовому дню. А все друзья-коллеги, посещавшие наш дом в больших количествах, зачастую среди недели не работали и привыкли к плавающему графику, поэтому им было невдомек, что некоторые трудятся с понедельника по пятницу и встают ни свет ни заря.

Ну а в-третьих, вся эта компания авиаторов абсолютно не вписывалась в образ романтичного вечера, которые я надеялась проводить с паном капитаном вдвоем, а не в обществе посторонних людей.

Мой капитан оказался человеком чересчур общительным и любящим гулянки с большим количеством гостей, поэтому двери его дома всегда были открыты для всех.

Я тоже была общительна и против гостей ничего не имела, однако считала, что всему должен быть предел. Гости — это хорошо, но не чаще одного раза в неделю. А не тогда, когда утром мне на работу. К тому же я собственница и делиться обществом моего возлюбленного категорически не хотела.

В связи с этим я стала активно размышлять, как избежать посиделок с чрезмерным количеством горячительных напитков и нескончаемым потоком гостей. В голову ничего вразумительного не приходило, и решено было использовать капитанскую любовь ко мне и сказать твердое «нет» всем пьянкам, гостям и вину. Приведя все мои доводы, я немного побаивалась, что этот разговор приведет к какому-нибудь международному конфликту между нами, но все прошло гладко. Пан капитан, глядя на меня влюбленными глазами, подчинился беспрекословно.

После того как мы начали жить вместе, я сразу отметила, как сильно мы отличаемся друг от друга, а точнее, наше воспитание и взгляды на некоторые вещи.

Так, например, когда я говорила:

— А что скажут люди?

— Какие люди? — недоуменно переспрашивал меня он.

— Ну, соседи, например, или знакомые.

На что он ошарашенно пожимал плечами, добавляя только:

— Какая разница?

Мне с самого детства прививалась забота о близких, которая, кажется, больше выражалась заботой о посторонних. Нельзя было себя вести так и сяк, нельзя было говорить того и этого, и причиной было мнение абсолютно чужих мне людей.

«А что люди скажут?» — часто слышала я от родителей. Мы, конечно, не были единственными, кто так заботился о чувствах посторонних. Тот же самый вопрос я слышала везде, начиная от фильмов, которые я смотрела, и заканчивая двором, в котором росла.

Никто и никогда так и не удосужился объяснить мне, почему и зачем нам так важно мнение других, порой абсолютно чужих и незнакомых людей. Но в те времена сам вопрос вызывал ступор и заставлял крепко задуматься о своем поведении.

Став взрослой, я так же, как и взрослые из моего детства, начала задаваться тем же самым вопросом. По неведомым причинам мне казалось, что все ведут себя и думают так же, как и я, то есть заботятся о том, что скажут другие.

Но, встретив пана капитана, я вдруг отметила, что есть на свете люди, для которых мнение других не имеет абсолютно никакого значения. И живут же как-то, и ведь хорошо живут!

Убедиться в, так сказать, пофигизме моего летчика пришлось очень скоро.

В нашей квартире прорвало трубу. Пан капитан был где-то в рейсе, я собиралась на работу, как вдруг услышала странное шипение, доносившееся откуда-то из ванной комнаты. Прислушавшись, я поняла, что не ошиблась, и последовала за звуком. Дойдя до ванны, я обнаружила, как из-под двери медленно, но верно вытекает вода. Я открыла дверь и с ужасом обнаружила, что весь пол уже залит водой. Прохлюпав по мокрому кафелю внутрь, я начала лихорадочно искать, где же находится затвор. Его нигде не было, а вода все прибывала.

Оставив поиски, я бросилась к соседям, которые жили за стенкой. Соседи эти, к слову, и были хозяевами квартиры.

Дверь открыла сонная женщина, но после моего сообщения, увидев мои мокрые по щиколотку ноги, она в чем была последовала за мной, видимо, чтобы удостовериться, не снится ли ей происходящее.

Убедившись, что это не была неудачная шутка, а вода прибывает с геометрической прогрессией, она на доли секунды скрылась в своей квартире и уже через минуту появилась опять, вооружившись тряпками и ведрами, не забыв при этом разбудить мужа и четверых детей.

Все начали ползать и собирать воду. Отец семейства взялся за самую ответственную работу. Он звонил в ЖКХ, дабы узнать, как перекрыть воду. Оказалось, что ее перекрыть могут только сантехники, которые появились через минут двадцать, что, в принципе, и так достаточно быстро.

В общем, к моменту, когда вода наконец была перекрыта, в нашей квартире можно было смело плавать. Не было комнаты, до которой вода не добралась бы. Несмотря на то что шесть человек активно возюкали по полу тряпками и швабрами, пытаясь собрать как можно больше воды, последняя все лилась и лилась, пока наконец не добралась до каждого уголка нашей квартиры.

Хозяин квартиры метался из угла в угол, периодически выдавая нецензурную брань.

Я не особо знала, как вести себя в данной ситуации, и решила удалиться на работу.

Вернувшись вечером, я обнаружила, что квартира спасена от потопа, но часть мебели пришлось вынести. Спать какое-то время пришлось на матрасе, который лежал на полу.

И все бы ничего, если бы не тот факт, что вода с нашего десятого этажа залила соседей аж до шестого. Хозяйка квартиры заверила меня, что уже переговорила со всеми владельцами квартир, разъяснила ситуацию и проблем нам создавать никто не будет. Я согласно кивнула, поблагодарила ее за помощь и вернулась домой.

Не прошло и двух дней, как к нам в дверь позвонили. В семь утра на пороге стояла пожилая, тучная женщина, настроенная не совсем дружелюбно.

— Чем могу помочь? — спросила я, открыв дверь еще в халате.

— Я живу на шестом этаже, и вы нас затопили! Кто оплатит ремонт?! — женщина уперла руки в боки и сдвинула густые брови, сросшиеся на переносице.

Я попыталась было избавиться от собеседницы, объяснив, что нашей вины здесь нет, это лопнула труба в ванной комнате, к тому же хозяйка квартиры сказала, что сама разберется с пострадавшими. Только я собралась прикрыть дверь, как женщина тоном, не терпящим возражений, объявила:

— Хозяйка хозяйкой, а затопили нас вы, а не она! Кто снимает квартиру? На чье имя составлен договор? — не унималась женщина, при этом с каждым словом тон ее голоса становился все громче и громче.

— Квартиру снимает компания, а живем здесь мы. Простите, но мне на работу надо собираться.

Я попыталась закрыть дверь, но не тут-то было. Мадам вставила ногу в дверь и подвинулась в мою сторону. Я хотела было хлопнуть дверью и сделать вид, что ноги-то я и не заметила, но, опасаясь, что могу сломать ей ступню и тем самым ухудшить и без того неприятную ситуацию, решила все же от этой идеи отказаться.

— О нет, милочка! Где ваш муж?! Вы мне за весь ремонт заплатите, даже не сомневайтесь! Я знаю, что договор на мужа составлен! Когда он будет дома?! Будем разбираться! Все до копейки вернете!

Мужа, который в то время мужем еще не являлся, дома не было, вернуться из рейса он должен был только на следующий день рано утром, примерно в то же самое время.

Я человек скромный и неконфликтный, к тому же в то время мне было всего двадцать семь лет, и я еще не успела набраться наглости, чтобы хлопнуть дверью и вытолкать пожилую женщину за дверь. Меня воспитывали уважать старших, даже если они не правы и даже если они откровенно хамят.

Я нехотя пролепетала, что муж будет только завтра, примерно около семи утра, понадеявшись, что она не придет снова так рано, а я за это время успею еще раз переговорить с хозяйкой квартиры.

Дама, кажется, осталась вполне удовлетворена моим ответом и удалилась, пригрозив мне пальцем напоследок, добавив, что ни за что с нас не слезет, пока мы не заплатим по счетам.

Днем я позвонила пану капитану, который находился на эстафете в Стамбуле. Я наивно полагала, что, услышав мою историю, он испугается или начнет переживать не меньше меня, но он равнодушно сказал:

— Ну и что? Пусть идет к хозяйке или придет опять, если ей так хочется.

Я подумала, может, он просто не понял всей ситуации? Трудности перевода, так сказать, ведь первое время мы говорили только на английском языке.

Вернувшись с работы, я заглянула к хозяйке квартиры, пересказав ей утреннее происшествие.

— Да, я уже с ней говорила. Вредная она ужасно. Не переживайте, я вечером с ней еще раз переговорю.

Успокоившись, что все улажено, я абсолютно спокойно легла спать.

Пан капитан вернулся с работы, как и было запланировано, около шести утра. Принял быстро душ и, сообщив, что ужасно устал, отправился спать. На часах было 7.05 утра, когда раздался звонок.

«Это она», — подумала я про себя.

Я решила не открывать, но звонок раздавался снова и снова. Пан капитан приподнялся в кровати на локте и спросил, кто может нас посещать в такую рань.

Сглотнув, я направилась к двери. Быстро глянув в дверной глазок, я обнаружила вчерашнюю даму в сопровождении мужа. Пожилые люди переговаривались между собой, из приглушенной речи удалось только расслышать:

— Дома, дома они. Гады!

То есть это мы гады. Я открыла дверь.

— Где он? — не удосуживаясь поздороваться, выпалила соседка.

— Кто? — пыталась оттянуть время я.

— Кто, кто? Муж! Пусть выйдет! Будем разбираться.

Я попыталась было объяснить, что разговаривала с соседкой, и что время раннее, и вообще муж устал, т. к. только что вернулся. Но не тут-то было.

Мадам не сдавалась и махала огромными ручищами в воздухе, грозя разобраться с нами по-плохому, если мы не захотим по-хорошему. Из-за ее могучей спины что-то выкрикивал хиленький муж. Подозреваю, что это были также угрозы в наш адрес.

Я нехотя направилась в спальню. К моему удивлению, несмотря на все крики, доносившиеся из коридора, пан капитан практически спал и не обращал на нас никакого внимания.

— Выйди к ним. Не знаю, как их утихомирить, — попросила я.

— Я спать хочу. Скажи, пусть придет потом, — отмахнулся от меня он.

В конце концов, вняв моим уговорам, мой польский возлюбленный встал и вышел… абсолютно голый. Здесь надо отметить, что спал он всегда в чем мать родила. Утверждая, что тело должно отдохнуть от одежды и вообще так спится лучше. Философия у него была такая.

И в тот день точно так же. Вернувшись с работы, он сходил в душ, надел халат, потом этот халат снял и влез под одеяло, будучи абсолютно голым. Когда же я уговорила его выйти, он решил не утруждать себя лишними движениями и не искать халат, а, просто встав с кровати, прошагать прямо в коридор.

Надо было видеть изумление женщины, когда мой будущий муж появился в неглиже, выдав на ломаном русском только одно слово:

— Чо?

Я, кстати говоря, тоже была не совсем готова к такому повороту событий и засеменила за ним, прихватив то ли полотенце, то ли халат. Но воспользоваться им он не успел.

Ошеломленная соседка неожиданно потеряла дар речи. Когда она все же пришла в себя, то вслух только сказала:

— Ой, а вы спите?

Пан капитан, не говоря ни слова, смотрел на соседку, не пытаясь даже прикрыться.

— Извините, не будем вам мешать. Мы попозже зайдем, — неожиданно для меня сказала она. Причем голос не выражал никакого недовольства, а скорее был вежливым и любезным.

И подхватив мужа, который не вымолвил ни слова, мгновенно исчезла в дверях лифта.

В принципе, в шоке была не только она, но и я. В состоянии потрясения я пыталась понять, что же сейчас произошло и не показалось ли мне, что мой будущий муж действительно предстал перед соседкой в чем мать родила, выставив напоказ то, что, со слов моих родителей, надо было прятать от посторонних глаз.

Капитан же, не моргнув и глазом, не вымолвив и слова, удалился в комнату спать дальше.

На следующий день вечером к нам пришел сын зловредной соседки. Молодой человек лет тридцати, в очках, очень интеллигентный и вежливый явно пошел не в маму. Сначала он поинтересовался, что же произошло, и я уже хотела было начать объяснять, почему же мой будущий муж вышел к его пожилой маме абсолютно голый, но оказывается, эта часть его не интересовала абсолютно. Сын соседки интересовался исключительно потопом, который произошел в нашей квартире несколькими днями ранее. Я выдала тот же текст про хозяйку, на что он положительно кивнул, поблагодарил и удалился.

Конфликт с соседкой был исчерпан. Больше она никогда не появлялась в дверях нашей квартиры.

Так я пришла к выводу, что, несмотря на то что между нами, несомненно, есть много общего, но в то же время мы такие разные.

Так, я, например, воспитанная в пуританских нравах, никогда не посмела бы даже подумать, чтобы предстать перед соседкой и уж тем более соседом в обнаженном виде. И если я еще несколько дней переживала по поводу произошедшего, то мой будущий супруг напрочь забыл о случившемся, как-будто ничего и не было.

Отличалось и то, как мы проводили свободное время. Я, например, любила выйти с подругами в кафе, съесть десерт, обсудить последние новости личной жизни, посплетничать о судьбе общих знакомых и пожаловаться на начальство на работе. А вот мой польский друг свободное время проводил несколько иначе. Нет, он, конечно, тоже любил провести время с друзьями, но если я, например, к десяти вечера возвращалась домой абсолютно трезвая, то друг мой сердечный возвращался примерно под утро, абсолютно не трезвый.

К алкоголю в моей семье отношение было негативное. Моя мама не пила ничего крепче чая. Если по стечению обстоятельств она таки выпивала небольшое количество алкоголя, а в случае моей мамы небольшое количество не превышает пятидесяти граммов водки или ста граммов вина, то дальнейший вечер она чувствовала себя отвратительно: у нее горело лицо и начинала болеть голова. Поэтому примерно раз в пять лет по очень, очень большим праздникам мама могла выпить полбокальчика белого вина. И эту особенность я унаследовала от нее.

В годы юности, когда ровесники начинали интересоваться алкоголем, я, конечно, тоже пыталась не отставать и быть как все, но мои отношения с алкоголем сразу же не заладились.

Например, пиво казалось мне отвратительным на вкус, и я искренне не понимала, как эту гадость можно вообще пить. С водкой тем более. Влив в себя мои первые в жизни сто грамм на дне рождении друга, я долго металась по квартире в поисках воды. Мне казалось, что я влила в себя средство для прочистки труб и надо срочно вызвать «Скорую помощь», дабы промыть мои внутренности.

Вино мне казалось ужасно терпким, но все же по вкусу было немного лучше пива или водки. Но и здесь меня ждал сюрприз. Оказалось, что у меня аллергия на красное вино. После даже небольшого бокала мое лицо становилось пурпурно-красным, а через полчаса начиналась нестерпимая головная боль.

Так что мои алкогольные пробы закончились, не успев начаться. Решив не испытывать далее судьбу, я пошла по стопам мамы, сделав выбор в пользу чая и кофе.

Но у пана капитана таких проблем не было. Водку он пил редко, но вино любил, поэтому, когда он собирался с друзьями, в ход шло именно оно, красненькое.

Первое время я даже решила не отставать, но после первого же бокала красного вина потерпела полное фиаско. Мое лицо вдруг слилось с цветом моих губ, стало огненно-красным, а через полчаса голова болела так, что я не в состоянии была сосредоточиться ни на вечере, ни на знакомых.

Поэтому после двух неудачных попыток я больше не пыталась быть как все и наслаждаться вином наравне с другими. Трезвость — видимо, мое призвание.

Когда мы ходили в гости, я наслаждалась только чаем, все остальное мне было противопоказано. Хотя был в этом какой-то плюс, ведь после шумных и долгих посиделок у знакомых кто-то должен был доставить капитана до дома в целости и сохранности.

Отличалось и наше восприятие окружающей температуры.

Я выросла на юге Казахстана, и летом температура +40 градусов была для меня вполне естественной и комфортной. Кондиционеров в моем детстве не было, и все как-то вполне нормально существовали. Да, было жарко, но сносно. Зимой же в моем родном городе было +10. Порой температура опускалась до нуля, и даже выпадал снег, но в основном круглый год было достаточно тепло.

Мой будущий муж родился и вырос в Варшаве. Но у меня создалось впечатление, что вырос он как минимум в Сибири. Например, температура в ноль градусов для него была вполне комфортной. Он надевал рубашку с короткими рукавами и кожаную куртку без подкладки и все. Ни шапки, ни перчаток, ни даже зимней обуви ему не требовалось. Круглый год он ходил в одних и тех же кроссовках: и по снегу, и по дождю, и в жару. Жаловался только летом, а вот зимой в тонких кроссовочках ему было вполне комфортно.

— Тепло же, — всегда говорил он, когда я в это время, одетая в шубу, тряслась от холода.

Я же при температуре в ноль градусов одевалась как на войну. Теплые колготки под штанами, теплые носки, обувь обязательно зимняя, то бишь на меху. Майка, водолазка и теплая кофта, чтобы уж наверняка не замерзнуть. Ну и, естественно, куртка потолще, варежки, шапка и шарф.

При всем этом камуфляже мне было постоянно холодно, а моему спутнику постоянно тепло. Мне становилось холодно, глядя на его куртку на рыбьем меху, а он удивлялся, как мне не жарко.

Что интересно, похожую температуру он пытался сохранять и дома.

До сих пор помню день, а точнее ночь, когда я впервые осталась у него на ночь. Отопительный сезон был в самом разгаре, батареи, раскаленные до предела, поддерживали комфортную для меня, южанки, температуру в +30. Я, конечно же, в пижаме и под теплым одеялом, а вот мой избранник спать улегся не только без пижамы, но и без трусов. К моему великому ужасу, через пять минут он встал и открыл окно. Напомню, что дело было зимой и ночью. Температура на улице была примерно минус десять.

— Что ты делаешь?! Зима же!!! — с ужасом в голосе спросила я.

— Жарко, — буркнул он и, повернувшись на другой бок, засопел минуты через три.

Я лежала под толстенным одеялом в пижаме, носках и дрожала от холода. Холодный воздух в помещении никак не давал мне уснуть.

«Ну уж нет!» — подумала я про себя и, убедившись, что мой возлюбленный спит, встала и закрыла окно.

Минут через десять воздух в комнате стал медленно, но верно нагреваться, и я потихоньку начала погружаться в сладкий, теплый сон.

Сон длился недолго. Кажется, я даже не успела толком заснуть. Меня разбудил шорох под одеялом. Мой закаленный друг проснулся… потому что ему было жарко. Посмотрев, что окно закрыто, он немедленно подскочил и направился к окну, дабы снова его открыть.

Думаю, не нужно описывать, что было дальше, теперь уже я не могла сомкнуть глаз, конечно же, от холода.

Кажется, в эту ночь никто из нас не спал. Я вставала, чтобы окно закрыть, а он — чтобы его открыть. В конце концов я сдалась, натянув на себя все теплые вещи, которые мне удалось разыскать в его квартире.

Интересно, что, когда я познакомилась с будущей свекровью, она оказалась еще более закаленной, чем ее сын. Но об этом чуть позже.

Пан капитан редко куда-либо ходил без меня. Во-первых, мы были безумно влюблены и практически всегда и везде появлялись вместе, а во-вторых, в то время меня поедала безудержная ревность.

Нет, я не обнюхивала его рубашки, не проверяла телефон, т. к. считала эти занятия недостойными, к тому же заподозрить его в тайном романе не было повода, поскольку бо́льшую часть времени мы проводили вместе и он никогда не прятал ни телефон, ни компьютер, что, по моему мнению, было добрым знаком и означало, что скрывать ему нечего.

Но тем не менее я продолжала бдить, так, на всякий случай, ведь оставались еще эстафеты, на которых меня не было и быть не могло. Эстафета, если кто не знает, — это когда экипаж летит в другую страну или город и остается там на ночь или на несколько дней. У моего пана капитана рейсов с последующей эстафетой, к моему огромному счастью, было немного. Иногда он летал в Дубай или Стамбул и оставался там на пару дней. Перед этим, на всякий пожарный, я проверяла летный состав, дабы удостовериться, что одна и та же женская фамилия не появляется неприлично часто.

Поскольку я сама еще пару лет назад летала в той же авиакомпании, что и он, то большинство фамилий мне были хорошо известны, но, конечно, встречались и абсолютно незнакомые, которые вызывали легкое беспокойство.

У пана капитана не возникало подозрений в моей ревности, так как он сам добровольно показывал мне задание на полет с целым списком имен и фамилий, спрашивая, знаю ли я кого-то. Короткие перелеты не вызывали моей тревоги, хуже было, когда мой капитан улетал на эстафету, а возможности проверить, что, где и с кем, у меня не было, вот тогда и приходилось нелегко.

Мы, конечно, созванивались по нескольку раз в день, он в подробностях описывал, где был и с кем, что видел и куда ходил, но самый трудный для меня момент наставал с приходом вечера. Ведь неизвестно было, ложится он спать один или, боже упаси, нет.

Перед сном пан капитан всегда звонил мне отрапортовать, что все в порядке, и, конечно, пожелать спокойной ночи. И в этот критичный для моих нервов момент я и все мое существо усилием воли превращалось в слуховой аппарат, а точнее, в одно большое ухо, способное вскрыть малейший шорох, малейший вдох, шелест ресниц или дыхание. Я уже не слышала, что именно говорил мне мой польский друг в трубку, а, закрыв глаза, слушала, что происходит в его комнате в мое отсутствие. Я прислушивалась к его интонации, к шуму телевизора, шороху одеяла или писку комара.

Порой, закончив разговор и пожелав друг другу спокойной ночи, если во мне зарождалось малейшее сомнение, я перезванивала минут через десять, выдумывая разные поводы. На самом деле я хотела удостовериться, что не ошиблась и в его гостиничном номере действительно никого нет.

К счастью, никаких посторонних звуков во время прослушиваний через телефонную трубку обнаружено не было.

Кстати, ревность была одной из причин, по которой я, проработав несколько лет стюардессой, была категорически против союза с летчиком.

Романы на рабочем месте случались достаточно регулярно. Были романы между бортпроводниками, которые заканчивались пышной свадьбой, а через несколько месяцев громким разводом. Были, конечно, и те, кто жил долго и счастливо и о разводе не думал. Случались романы между летчиками и стюардессами, которые тоже нередко заканчивались походом в ЗАГС.

Но бывали и случаи, когда порядочные семьянины, вдруг забыв о любимой жене и троих детях, забывались в объятиях молодой и грудастой стюардессы. Некоторые умудрялись, закончив один роман, плавно переходить в другой, уже с новой молодой и грудастой.

Нет, конечно, были и твердые орешки, которые не поддавались на провокации глазастых и длинноногих, но таких почему-то было меньшинство. Практически у каждого был свой маленький скелетик в шкафу самолета. Поэтому, зная особенности летной работы и свою ревнивую натуру, я твердо решила: «За летчика — никогда!!!»

Но, как говорится, никогда не говори никогда.

Проведя с моим польским возлюбленным вместе несколько месяцев, я отлично изучила его поведение и реакции на разные ситуации. Я знала, с кем он общается, кто ему звонит и по каким причинам. Порой, будучи в другой комнате, я по одному его «але», застыв на мгновение с утюгом в руке, могла точно определить, кто звонит, зачем и как долго продлится разговор.

Поводов для ревности он не давал, но ситуации порой были разные, и независимо от его поведения меня могла начать душить злодейка ревность.

Как-то мы пришли в гости к знакомому знакомых. Даже и не знаю, как мы туда попали, потому что хозяина дома мы видели впервые, точно так же, как и его гостей.

Среди них обнаружилась молодая особа, которая все время поглядывала в сторону моего спутника. Не знаю, заметил ли это он, но точно заметила я. Почувствовав опасность от потенциальной соперницы, я была готова в любую минуту приступить к обороне и не отходила от пана капитана ни на шаг, зная, что враг может приступить к атаке в любую минуту.

Хищница в короткой юбке начала атаку первой. Оказавшись в какой-то момент рядом с нами, она попыталась завести с моим будущим мужем разговор. К счастью, по-русски он в то время понимал плохо, а хищница об этом не знала, поэтому номер не вышел.

Поняв, что у дамы намерения серьезные, и взяв пана капитана под руку, я попыталась укрыться вместе с ним в другом конце дома (благо дом был огромный), пытаясь затеряться в толпе. Но не тут-то было! Мадам, хоть и была слегка навеселе, сумела-таки разыскать нас в массе незнакомых людей, вновь оказавшись на опасном от нас расстоянии, продолжая бросать чарующие взгляды на моего спутника.

Улучив удобный момент, противница приблизилась теперь уже ко мне и спросила, показывая пальцем на пана капитана:

— Он с тобой? Мне он оооочень понравился. Познакомь.

Такой наглости я не ожидала. Уровень ревности и возмущения в моем организме достиг максимума. Я, выпятив свою могучую грудь первого размера, ткнув пальцем куда-то в районе бюста четвертого размера, брызгая слюной и хрипя от возмущения, проорала пьяной морде:

— ЭТО МОЙ МУЖ!!!

Мадам пошатнулась и отступила, пробормотав только невнятно:

— Извините.

Хоть мужем пан капитан в то время еще не являлся, но какая разница, чувствовала я себя уже вполне как законная супруга и делиться принадлежащим мне мужчиной не собиралась.

Заметив непонятную сцену между мной и незнакомой нетрезвой дамой, мой капитан было попытался узнать, кто это и что случилось.

— Так, старая знакомая. Давно не виделись, — сказала я, при этом пытаясь выглядеть максимально спокойно.

Кажется, ответ его вполне устроил.

Пан капитан, может, и не был безумным красавцем с обложек журналов, но посмотреть явно было на что. Внешне он был похож на свою маму, которая красотой не уступала многим мировым актрисам. Актрисой она не была никогда, но выглядела и вела себя вполне артистично. Кстати, будущая свекровь тоже была стюардессой, но об этом чуть позже.

Сын явно пошел в нее, унаследовав правильные черты лица, густые темные волосы, большие карие глаза и ямочки на щеках, которые особенно проявлялись, когда он смеялся. А смеялся он много и часто — у него было потрясающее чувство юмора, которое ценили как знакомые, так и не очень. Придя в любую компанию, он моментально оказывался в центре внимания, разбрасываясь шутками и прибаутками налево и направо.

Поэтому бдительной мне приходилось быть вдвойне.

Но, к счастью, польский пан был так же всерьез и надолго влюблен в меня, как и я в него.

Наши отношения развивались стремительно, и не за горами было знакомство с моими родителями. Дабы он предстал в лучшем свете перед моим папой самых строгих правил, не приемлющим иностранцев, я решила подучить его немного русскому.

Первое время мы говорили только на английском. Несмотря на то что пан капитан как-то заявил, что по-русски он говорит вполне неплохо, услышав его русскую речь, я не поняла ни слова и пришла к выводу, что в русском языке он все же абсолютный ноль.

Когда капитану было лет десять и он, будучи обычным польским мальчиком, ходил в школу, в связи с политической ситуацией в стране русский язык был обязателен к обучению. Спустя лет двадцать после окончания школы он действительно что-то помнил, однако на практике применить свои скудные знания не мог.

Причем пан капитан был убежден в обратном. Как-то, возмутившись в кафе, он начал было ругаться, как ему казалось, на нормальном русском языке, при этом ни я, ни обслуживающий персонал не были в состоянии понять, в чем, собственно, проблема.

Логика моего польского друга была до боли проста. Решив, что если к польскому слову добавить русское окончание, то выйдет нормальное русское слово, понятное не только ему, но и всем остальным. Пан капитан успешно применял свой вымышленный польско-русский язык везде, где только была такая возможность. Комичности ситуации добавлял и тот факт, что некоторые польские и русские слова звучали абсолютно одинаково, но значения имели абсолютно разные.

Как-то придя домой, я предложила моему суженому отужинать на диване. В то время с английского мы перешли на русский, и я старалась как можно чаще говорить на нем, дабы мой избранник мог немного попрактиковаться.

Так вот, после моего предложения отужинать на диване с видом на телевизор пан капитан, посмотрев на меня как-то подозрительно, но ничего не сказав, кивнул в знак согласия и удалился на кухню готовить ужин.

Так как готовил в нашем доме в основном он, я решила пока переодеться после долгого трудового дня. Вернувшись назад в комнату, к моему огромному удивлению, я обнаружила, что все тарелки, как пустые, так и с едой, аккуратно расставлены на полу. Я было подумала, что, может, столик, стоящий возле дивана, чем-то занят, но нет, столик, на котором я и предполагала расставить еду, стоял абсолютно пустой.

Я еще раз недоумевающе посмотрела на моего польского друга, но он как ни в чем не бывало продолжал выносить тарелки из кухни и расставлять их аккуратным полукругом на полу. В конце концов, не найдя ответа, я спросила:

— А что ты делаешь?

— Как что? Ужин.

— А почему все на полу?

— Ну ты же сама сказала, что хочешь есть на диване.

Я озадаченно моргнула и, махнув рукой в сторону дивана, добавила:

— Ну да. Только вот диван, а вот столик, к тому же пустой. Зачем ты ставишь все на пол, не пойму.

Тут уже моргнул он и с удивлением сказал:

— Нет, диван, вот он, — махнув при этом в сторону пола, на котором лежал коврик, на котором и были расставлены тарелки.

Все выяснилось через минуту. Оказалось, наше слово «диван» на польском языке означает «ковер» или «коврик». Поэтому решив, что это слово на русском не может означать ничего другого, как и на польском, пан капитан был абсолютно уверен, что поесть я хотела на полу.

Такие ситуации в нашей жизни были не редкостью. Первое время я хохотала до слез, когда он рассказывал, как изъяснялся в магазинах, как ему казалось, на русском.

Например, решив купить новый галстук, он отправился в магазин. Долго думая, как перевести нужное слово с польского на русский, он решал пойти старым добрым способом, добавив к польскому слову русское окончание.

Галстук на польском звучит как «krawat» (крават). А вот если добавить к нему окончание «-ть», то из польского галстука получится галстук русский, т. е. «крАвАть».

Придя к выводу, что слово он подобрал правильно, пан капитан проходил полдня по магазинам, произнося заветное «кравать». Продавцы одежды отсылали его в магазины мебельные. Когда же в мебельном магазине ему показывали кровать, он разводил руками, приходя к выводу, что это просто недоразумение, и возвращался назад, в магазин одежды, в поисках заветного «кравать».

Со временем у него даже появился свой набор слов, понятный, конечно, только ему одному, что не мешало ему сыпать этими словами направо и налево. Но способности к языкам у пана капитана явно были, так как через несколько месяцев польский пан заговорил на вполне приличном русском языке. К привычным нам правилам русского языка он добавил правила свои, от которых никак не мог отказаться.

Так, например, букву «Е» он всегда заменял на «Э» или «И», букву «Т» на «Ч», «О» всегда менялась на «А», «Ы» — на «И», «И» — на «Я». Выходил небольшой каламбур, но понять его вполне было можно.

Вместо «это» — «ето», «тяжелый» — «чижолый», «сегодня» — «сиводня», «забыл» — «забил», «хотел» — «хачел».

Твердый и мягкий знаки были чем-то за гранью его понимания. Он никак не мог понять, где их использовать и, собственно говоря, зачем.

— Ну вот скажи, зачем вам эти твердые и мягкие знаки? — недоумевал мой польский ученик.

— Ну как же, без них слова звучат совсем по-другому!

— Да так же звучат. Не вижу никакой разницы.

Первое время было очень смешно слушать его русскую речь, но со временем я так привыкла, что порой такой своеобразный стиль выражения звучал для меня вполне нормально.

Языкового барьера у него однозначно не было. Он смело говорил на русском и на работе, и с моими друзьями, и в любых общественных местах, не боясь сделать ошибку или выглядеть смешным.

Правда, когда кто-то хвалил его русский язык и задавал вопрос, где он так хорошо научился говорить, мой будущий муж без зазрения совести, не моргнув глазом отвечал:

— Сам. Меня в школе учили.

Моей в этом заслуги он не видел никакой.

Но не только я учила будущего мужа чему-то новому. Он в ответ учил меня готовить.

К своим двадцати семи годам максимум, что я была в состоянии приготовить, — это сварить макароны и щедро полить их кетчупом либо пожарить омлет с сыром. На этом мои кулинарные возможности заканчивались. Я смутно представляла, как готовится борщ, как слепить пельмени и уж тем более как сделать блины.

Практически с первых дней знакомства мой тогда еще просто друг завоевывал мое сердце не только шутками и очаровательными улыбками, он пошел дальше, решив добраться до меня и через желудок тоже. На званом ужине, когда я пришла к нему в первый раз, всех приглашенных ждала утка, запеченная с яблоками и апельсинами. Такое блюдо я не была способна приготовить даже с поваренной книгой в руках. Высший пилотаж!

Он знал, как сделать жаркое, спагетти болоньезе, мясо, запеченное под какими-то немыслимыми соусами. Он даже знал, как приготовить улиток и устриц. К каждому блюду всегда готовились салаты или холодные закуски, все старательно украшалось, раскладывалось, а не падало бесформенно на тарелку.

Мои кулинарные умения оказались намного хуже его способностей языковых. Если он через несколько месяцев прекрасно изъяснялся на русском, то я спустя полгода все еще не могла постигнуть азы кулинарии. К счастью, ему это абсолютно не мешало, он с удовольствием готовил, искал рецепты в Интернете, придумывал что-то сам, импровизировал, а время, проведенное на кухне, явно приносило ему удовольствие.

Особенно меня умиляло, когда он звонил мне на работу, чтобы уточнить, что я хочу съесть на ужин. Если же к моему возвращению с работы его дома не было, то в микроволновке меня ждал заботливо приготовленный ужин. Все продумывалось до мелочей: ужин в духовке или микроволновке, а на столе лежали приборы и салат.

Я же свою заботу проявляла иначе, выстирывая и выглаживая его форменные рубашки.

Наши отношения стремительно развивались, и я была не только представлена его окружению, но и стала официальной спутницей, сопровождающей пана капитана в польском посольстве, где время от времени устраивали торжественные мероприятия, на которые приглашались все польские граждане, проживающие в Алматы.

Организовывались также и праздники для граждан, близкие родственники которых в годы войны или реформ волею судьбы оказались заброшены в казахстанские степи и по каким-либо причинам не смогли вернуться в Польшу, оставшись в Казахстане. В основном это были люди пожилые или их взрослые уже дети. Некоторые из них неплохо изъяснялись на польском, но в основном говорили, конечно же, на русском. Зато имена и фамилии у большинства были польские.

С местными поляками я общалась мало, так как среди них практически не было людей моего возраста.

В посольстве беседовали мы в основном с приехавшими поляками. Я отметила, что польские граждане, приехавшие в Казахстан из Польши, немного сторонились местных поляков, считая истинными поляками только людей, родившихся и выросших в Польше.

Первое время, кажется, никто особо не обращал на меня внимания, ведь по-польски я не говорила и общих тем в принципе у нас не было. Когда мой друг представлял меня своим польским собеседникам, поляки снисходительно кивали и даже улыбались, произнося в ответ:

— Здравствуйте.

Или:

— Приятно познакомиться.

А дальше обращались уже по-польски к моему спутнику, и весь дальнейший разговор был исключительно на непонятном мне языке.

Со временем с некоторыми поляками мне удалось познакомиться ближе, и я отметила, что, несмотря на внешнюю холодность и официальность, они вполне нормальные, симпатичные люди. Но были и такие, которые не особо радовались своему пребыванию в Казахстане и, встретив соотечественника, начинали сетовать на жизнь здесь.

Польское общество в Казахстане было небольшим, и поэтому каждого новоприбывшего гражданина встречали с большим интересом. Мой польский друг обладал харизмой и практически везде становился душой компании. Спустя несколько походов в посольство у нас появились новые, теперь уже польские друзья, которые начали активно приглашать нас к себе домой: как на польские праздники, так и просто на ужин.

Приглашали в основном моего пана капитана, а он везде брал меня с собой.

По-польски в то время я не говорила совсем, ну разве что пару глупых фраз, которым меня научил мой польский друг. К сожалению, этих фраз в присутствии интеллигентных работников посольства вслух лучше было не произносить.

Так я пришла к выводу, что пришло время учить польский язык.

Найти учителя польского языка в Казахстане оказалось задачей не из простых. Он не пользовался особой популярностью. Поэтому мои поиски тут же потерпели неудачу и, казалось, зашли в тупик.

«Кто ищет, тот всегда найдет», — сказал какой-то умный человек и был прав. В Алмате есть польская школа, где был польский класс. Его вела пани Марта. По личным причинам она решила переехать из чудесного прибрежного города Колобжег в Казахстан. Почему-то ей казалось, что здесь люди все еще живут в юртах посреди степи. Решив спасти бедных казахов и казашек от польской безграмотности, пани Марта, прихватив керосинку и одеяло потолще, направилась спасать мир.

Каково же было ее удивление, когда, спустившись по трапу самолета, она не обнаружила ни юрт, ни степи, ни даже лошадей, а керосиновая лампа оказалась не у дел.

Пани Марта начала работать в школе и делала это так успешно, что дети из ее класса на польском говорили не хуже поляков и с легкостью поступали в польские учебные заведения. Кроме однозначного учительского таланта она была замечательным человеком — теплым, милым и отзывчивым.

Встретив пани Марту несколько раз в посольстве (ко всем своим плюсам она также обладала гениальными способностями массовика-затейника), я сразу же ее полюбила. Среди серьезных и жалующихся польских граждан она выделялась хорошим настроением, улыбками и приветливостью.

Потерпев неудачу в поисках польского преподавателя, я решила попросить об этом пани Марту. К моей радости, она, немного подумав, согласилась. Времени у нее катастрофически не хватало, но каким-то чудом ей удалось выделить для меня час времени раз в неделю.

Польский язык казался мне простым и сложным одновременно. Я чувствовала себя умной собакой, которая все понимает, но сказать ничего не может. Конечно, понимала я далеко не все, но вот сказать точно ничего не могла, отчего чувствовала себя ужасно неловко в окружении поляков. А встречи с ними участились, и теперь вместо международного летного общества, где я могла блистать отличным знанием английского языка, я находилась в обществе польском, где больше молчала или отвечала по-русски, чувствуя себя не в своей тарелке.

Начались занятия с пани Мартой, которые, к сожалению, не приносили желанного быстрого эффекта. Я была уверена, что смогу заговорить быстрее, если мой польский друг будет со мной изъясняться на польском. Но после моего невнятного бормотания, точнее сказать «пшеканья», польский возлюбленный констатировал, что русский не такой уж и сложный, а вот польский ужасно сложный и вряд ли у меня получится на нем заговорить.

После такой «мотивации» я стиснув зубы решила во что бы то ни стало доказать ему обратное. И у меня получилось, конечно, не сразу. Прошло примерно полгода, прежде чем я смогла более-менее вразумительно сказать пару фраз на его родном польском языке.

После того как азы русского и польского в какой-то степени были усвоены, пришло время знакомства с родителями.

Моя мама — милейший человек. Скромный и уступчивый. Бо́льшую часть жизни я провела с ней, так как родители мои после пятнадцати лет совместной жизни и двух детей решили на этом закончить свое совместное существование бракоразводным процессом, что они и сделали.

Мне тогда было шесть лет. Драмы в моей жизни не было, я не винила ни себя, ни родителей в разводе и приняла эту новость как свершившийся факт.

Отец регулярно навещал меня, звонил и привозил подарки. Сразу после развода в подарок я получила котенка, о котором мечтала долгое время. Так что если даже малейшие переживания и были, то с появлением кота они тут же улетучились.

Потом мы с мамой переехали в другой город, и встречи с отцом стали более редкими. Он приезжал раз или два раза в год, привозил подарки и водил меня в кафе есть мороженое.

Когда я оканчивала школу, поступать решила в Алматы, туда, где жил отец. Город был большой, более перспективный и с большим выбором учебных заведений. К тому же не нужно было мыкаться по общежитиям — в квартире моего отца как раз пустовала комната.

С мамой у меня были обычные, нормальные отношения, ничем не отличающиеся от других. Где-то мы ругались, где-то мирились. Мама была против моего решения переехать к отцу, сказав, что человек он непростой, военный, и перечислив ряд других минусов. Меня, семнадцатилетнюю, доводы мамы не убедили, и, окончив школу, я переехала к отцу.

Отец специально для меня оборудовал комнату — купил кровать, письменный стол и все, что могло бы пригодиться студенту. Все получилось вполне мирно и симпатично. Буквально со второго дня после моего переезда я поняла, что имела в виду моя мама, когда говорила о сложности характера моего отца.

Папа был военным, а точнее, полковником в отставке, т. е. бывший полковник, хотя нет, бывших полковников, видимо, как и бывших стюардесс, не бывает, что регулярно и повторял отец:

— Бывших полковников не бывает, — басил густым голосом папа.

И это правда, несмотря на то что он давно уже и не служил, однако создавалось впечатление, что он еще в армии, а я вместе с ним на должности рядового. Встать, лечь спать, съесть — все строго по расписанию. Нет слов «опоздал», «проспал», «не хочу» и «не могу». Одеться за тридцать секунд, раздеться и заснуть также за тридцать.

Звонки и разговорчики после шести часов вечера отставить.

Разговорчики, которые длятся больше чем десять минут по телефону, отставить.

Короткие юбки отставить.

Улыбочки, хохотушки с мальчиками отставить. Мальчиков вообще надо было отставить, так, на всякий случай. Полковник папа обещал лично выбрать подходящего кандидата в женихи, когда придет время. Не уточнялось, правда, когда это самое время должно наступить. Будущий жених должен будет пройти проверку лично у полковника со всеми последующими инструкциями, прежде чем получит разрешение на личную встречу с потенциальной невестой, то есть со мной.

Вставать по расписанию, отбой тоже по расписанию.

Утром зарядка, вечером начистить сапоги, сандалии, туфли (в зависимости от времени года).

Уже и не вспомню, было ли вообще что-то разрешено, но точно помню, что можно было учиться и ходить на занятия в институт, и все. Ничего лишнего.

Каждое утро полковник вставал без будильника ровно в шесть утра и шел на зарядку, которую делал на турниках на территории школы, находившейся неподалеку от нашего дома. Сначала бег трусцой пять километров, потом пятьдесят раз отжаться и столько же подтянуться, потом пресс не меньше ста раз. Все сделанное повторить не меньше пяти раз и снова бег трусцой пять километров. Зной, дождь или снег — погодные условия не были помехой для тренировки, даже десятиградусный мороз не мог его остановить. Даже если полковник накануне вечером засиделся допоздна по причине просмотра фильма, посиделки с гостями и т. д. Утром в шесть часов свежий как огурчик, полковник в отставке в спортивном костюме варил на кухне кофеек, а через десять минут уже держал путь в сторону турников, дабы исполнить свою обязательную спортивную программу.

Занимался он так, как будто каждый момент готов был вернуться в армейские ряды. Не мухлевал, не делал меньше упражнений, чем положено, выкладывался на все сто и ни за что на свете не пропускал тренировку.

После возвращения домой папа варил овсянку на воде с сухофруктами для меня и для него. Вкусно или нет, нужно было есть.

Потом я уходила в университет, а полковник — на работу в офис. К обеду папа всегда возвращался домой, чтобы съесть овощной суп. Я тоже возвращалась к обеду, чтобы съесть суп. С той лишь разницей, что полковник суп ел и наслаждался, а я давилась. Приготовлен он был на воде с большим количеством овощей и приправ. На перекус — сухофрукты и орехи с медом, на ужин — овощной салат. И так каждый день, 365 дней в году. На мои вопросы, а когда можно будет съесть другой суп, полковник отвечал, что этот самый полезный.

За редким исключением иногда готовилось что-то другое, но обязательно с овощами. Диета соблюдалась так же строго, как и тренировки. Никаких сладостей, тортов и чебуреков. Диета и тренировки были делом святым.

Полковник пытался и меня приобщить к тренировкам в шесть утра и супу на воде, но как-то не пошло. Дома я ела то, что было, а в институте наверстывала упущенное, объедаясь пончиками.

К строгому военному расписанию я не была готова ни морально, ни физически. Не был готов и полковник встретиться с семнадцатилетней дочерью, которая не желает жить по армейским порядкам и вообще привыкла к абсолютно другому образу жизни.

Одним из главных табу был противоположный пол. Никаких романов, влюбленностей и тому подобного иметь не разрешалось.

В бывшую столицу Казахстана, Алматы, переехала не только я, перебрался туда и мой молодой человек, с которым я встречалась в старших классах. Моя мама хорошо его знала.

Парень был интеллигентный, как и его семья — все потомственные музыканты. С малых лет Владимир играл на фортепиано и в нашей школе был своего рода знаменитостью, единственным учеником, ездившим на международные конкурсы виртуозов фортепиано, где он нередко занимал призовые места.

Я наивно полагала, что такого молодого человека не стыдно и папе показать, что и сделала при первом удобном случае.

С будущей свекровью первый раз мы познакомились по скайпу. Томаш торжественно подвел меня к экрану компьютера и с небольшим волнением в голосе произнес:

— Познакомься, мама, это моя Маринка.

Поляки ко всем знакомым и близким обращаются, используя исключительно уменьшительно-ласкательные имена. Например, Маринка, Танька, Олька. И если наша Танька звучит как-то дерзко и пренебрежительно, то польская Танька — это скорее Танюша, Танечка. Так и я с первых же дней знакомства сразу стала Маринкой.

Пани Барбара в свои шестьдесят с хвостиком выглядела как киноактриса и вела себя соответственно. Артистично. Много говорила и много смеялась. Кроме этого, она все еще была стюардессой. Да, да, она летала и до сих пор продолжает это делать и говорит, что на пенсию она не выйдет никогда, а из самолета ее вынесут только ногами вперед.

Кажется, нашему первому интернет-знакомству она не придала никакого значения, посчитав меня очередной зазнобой своего сына. Но, видимо, тогда она еще не подозревала, что планы у нас серьезные.

Пани Барбара самую малость говорила на русском, что и попыталась мне незамедлительно продемонстрировать. С пятого на десятое кое-как мы друг друга поняли.

— А она тоже стюардесса? — спросила мама моего избранника.

— Была стюардессой, уже не летает.

Дальше будущая свекровь напрочь про меня забыла и спрашивала о работе, о здоровье и обо всем, чем обычно обеспокоены матери.

Позднее пани Барбара периодически и невзначай интересовалась моими делами, созваниваясь с сыном по скайпу, но, кажется, делалось это приличия ради.

Но в один прекрасный, а точнее сказать, печальный вечер на моего пана капитана и его друга напали неизвестные.

Друзья-товарищи возвращались из кафе домой и по дороге почувствовали себя не совсем хорошо. Дальше лента событий прерывается. Очнулись польские паны уже дома. Как добрались, не помнят. Бумажники, телефоны и все ценное было изъято неизвестными. Самое страшное и жестокое было то, что, потеряв сознание, они были избиты теми же неизвестными, что прихватили с собой все вещи. На счастье, отделались они легким сотрясением и синяками без каких-либо серьезных последствий.

Увидев лицо моего польского друга, я пришла в ужас. Нос и бровь разбиты, губы вспухшие, лицо приобрело сине-фиолетовый оттенок. Его друг выглядел не лучше и, кажется, пострадал даже больше, так как голова его увеличилась вдвое.

Неизвестные грабители проявили особою жестокость, избивая свои жертвы в бессознательном состоянии. Со слов врача, осматривающего пострадавших, хулиганы били больно ногами по голове, и это чудо, что оба капитана отделались лишь синяками и царапинами.

Всю заботу о пане капитане я взяла на себя. Временно он не мог работать. Я ездила с ним в больницы, писала заявление в милицию, делала компрессы на больные места, варила бульон под его чутким руководством и даже какое-то время помогала финансово, так как вместе с бумажником украли и все его банковские карточки.

Пани Барбара, узнав о содеянном, была готова сесть в первый же самолет и прилететь спасать сына. Он же успокоил ее, сказав, что все в порядке, приезжать нет необходимости и вообще о нем есть кому позаботиться. Как и любая мать, она ужасно переживала и звонила практически каждый день — узнать о состоянии здоровья больного.

Думаю, что после этого случая ее отношение ко мне кардинально изменилось и из статуса «очередная девушка сыночка» я приобрела статус иной и вышла на новый, высший уровень.

Вследствие брутального избиения пана капитана в рейтинге «лучшая невеста для сына» моя кандидатура заняла лидирующую позицию.

Пани Барбара стала намного чаще разговаривать со мной по скайпу, интересуясь теперь уже не только состоянием здоровья своего ребенка, но не забывала поинтересоваться и состоянием моих дел тоже, что дало мне понять, что в глазах будущей свекрови за мной окончательно закрепилось лидирующее место. К встрече в реальной жизни я была готова.

Настало лето, и мы начали планировать мою первую поездку в Польшу. Не могу не отметить, что пан капитан в то время был истинным патриотом своей страны. Он искренне считал, что нет на свете места лучше и красивее его края.

— Ты увидишь, там так красиво. Знаешь, какие у нас леса! А море какое! У нас самые красивые пляжи, песчаные, длинные, широкие! А песок какой, знаешь? Даже на Мальдивах нет такого песка, — не уставал восхищаться он.

— А ты был на Мальдивах?

— Не был, но мой друг был. Говорит, у нас лучше. А еще у нас кристально чистые озера. Нигде таких нет, только в Польше.

Я внимательно слушала. Раньше я никогда не была в Польше, но была в других странах Европы и на других континентах. То, что описывал мне мой суженый, напоминало истинный рай на земле: песок лучше, чем на Мальдивах, озера чище швейцарских, леса больше и гуще, чем в России.

Я слушала и верила. Невозможно не верить человеку, которого беззаветно любишь. А я любила, поэтому и верила каждому его слову и искренне считала, что так и есть. В те времена чувства так затмевали все вокруг, что, если бы он забрал меня в далекую африканскую глубинку и сказал, что это самое лучшее место на планете Земля, я бы тоже поверила и искренне разделила его мнение.

Кроме дифирамбов, посвященных своей чудесной стране, он также пел дифирамбы своим родителям. Этот вопрос волновал меня, признаюсь, больше, чем кристально чистые озера и зеленые леса.

Родители моего капитана расстались так же, как и мои, лет тридцать назад. Было что-то общее между нашими родителями. Они также прожили в законном браке пятнадцать лет, у них родилось двое детей: мальчик и девочка, но в один прекрасный день они решили расстаться.

Мы прилетели в Казахстан, и все вернулось на круги своя. Пан капитан продолжал летать, я продолжала ходить на работу. Время от времени мы ходили к друзьям, приглашали гостей, ходили в кино — в общем, жизнь текла своим чередом.

После возвращения из Польши, где мои знания польского оказались равны нулю, а по-английски ни с пани Барбарой, ни с паном Стащем договориться не получалось, я поняла, что за польский язык надо браться посерьезнее и начать зубрить, зубрить и еще раз зубрить. Я возобновила мои занятия с пани Мартой, которые были прерваны в связи с каникулами. Занимались мы так же раз в неделю, дополнительно я пыталась читать что-то на польском и склонить к разговорам на нем моего польского друга. Последнее оказалось самым сложным. Не было у него терпения, чтобы дождаться, когда я после мучительных беканий и меканий наконец составлю короткое предложение. Все мои попытки сказать что-либо на его родном языке увенчивались громким смехом пана капитана либо фразой:

— Давай луше па-русски.

Чего нельзя было сказать о русском языке моего польского друга. С каждым днем он говорил все лучше и лучше, тем более за дело теперь взялся не кто иной, как настоящий полковник, по совместительству мой папа.

Еще каких-то несколько недель назад я опасалась, смогут ли эти двое вообще найти общий язык и не закончится ли наш международный роман депортацией моего избранника. Руки у бывших сотрудников КГБ длинные даже на пенсии. Теперь я точно знала, что могу больше не бояться за жизнь моего капитана.

Пан капитан и папа полковник так подружились, что в свободное от полетов и от меня время, в смысле, когда я была на работе, мой польский друг пропадал в святая святых, в жилище Вячеслава Борисовича.

Мой папа строгих правил домой к себе кого попало не приглашал: надо было пройти огонь, воду и медные трубы и еще парочку допросов с пристрастием, проведенных полковником лично. Поэтому факт, что пан капитан так быстро втерся в доверие Вячеслава Борисовича, не мог не удивлять.

Совсем недавно мне казалось, что и тем у них общих нет, и говорят они на разных языках, однако наличие коньячка людей сближает, даже если один на русском говорит свободно, а второй понимает через слово. Неожиданно открылось, что мой иностранный друг вполне себе неплохо говорит на русском языке и они с папой с удовольствием обсуждают темы политические, военные и, конечно, авиационные.

Зная мою нелюбовь к коньячку и остальным подобного рода напиткам, полковник и пан капитан вступили в преступный сговор, целью которого было во что бы то ни стало скрыть от меня свои тайные встречи. План был успешным, так как в течение продолжительного времени я о тайных встречах ничего не знала и даже не подозревала, что полковник и потенциальный вчерашний шпион из Польши могут за моей спиной устраивать коварные замыслы.

Но, как говорится, сколько веревочке ни виться. Все тайное рано или поздно становится явным. Преступный заговор был рассекречен совершенно случайно. Придя как-то с работы чуть раньше, я не обнаружила дома моего избранника, с которым разговаривала полчаса назад.

Натура моя ревнивая и недоверчивая (видимо, сказываются папины гены), и я тут же заподозрила лжеца в предательстве. Воображение немедленно начало рисовать картины государственной измены с моим капитаном в главной роли. Фантазия у меня богатая, поэтому я живо представила моего Томаша в объятиях голубоглазой и грудастой стюардессы.

Набирая номер телефона, я уже представляла, как буду медленно и мучительно растерзывать моего возлюбленного на мелкие части, не без помощи папы полковника, конечно, так как подозреваю, что он в этом немного опытнее меня. Когда в трубке раздался знакомый голос, я, сдерживая эмоции, попыталась выудить как можно больше информации, чтобы в дальнейшем предъявить обвинительный приговор.

— А ты где? — спросила я, когда потенциальный предатель поднял трубку.

— Дома.

— И я дома.

В трубке повисла тишина, в которой я пыталась уловить малейший шорох и определить, кому он принадлежит.

— Ну я у папы сижу. Забыл сказать.

Я, конечно, не поверила и уже открыла было рот, чтобы извергнуть на его голову страшные проклятия и угрозы, но сделать этого не успела.

— Але! — раздался знакомый голос полковника в трубке. — Томаш у меня. На минутку зашел. Уже домой идет. Помочь мне надо было с компьютером.

Папа полковник никогда не отчитывается за свои действия. Просто не считает нужным, поэтому в этот раз, услышав такую длинную речь, я сразу поняла, что что-то здесь нечисто. С одной стороны, я вздохнула с облегчением, что мой избранник все же у папы, а не у длинноногой соседки или коллеги по работе, у которой неожиданно начал протекать кран, но с другой — ситуация была подозрительная.

Через десять минут подозреваемый, он же Томаш, стоял на пороге нашего дома. К этому моменту я уже успела обдумать несколько вариантов развития событий и набросать дальнейший план действий.

Обвиняемый вел себя как минимум странно. Рассказывая, как зашел к папе починить компьютер, он постоянно отводил взгляд куда-то в сторону, глазки его бегали, язык заплетался. Сомнений не оставалось — от меня пытаются что-то скрыть.

Я знала, что мой польский друг неожиданно быстро нашел общий язык с моим папой, а полковник, не переносящий иностранцев, нежданно-негаданно принял польского пана как родного. Я была не против их общения и даже перестала бояться оставлять моего капитана наедине с папой. Их непринужденное общение мне было более чем приятно, но вот факт, что первый и второй вдруг начали оправдываться, меня насторожил. Было ясно: оба пытаются что-то скрыть, вот только что?

Подойдя ближе к пану капитану, скрестив руки на груди и прищурив левый глаз, я спросила:

— А что сломалось-то?

— Ну, этат. Как ево? Скайп. Точно, скайп. Ни работал.

Я подошла еще ближе, и вдруг до меня донесся легкий запах… алкоголя. Пан капитан, почуяв неладное, попытался отодвинуться на безопасное расстояние, но было слишком поздно. Вдохнув ноздрями доносящийся легкий аромат от моего избранника, мои обонятельные рецепторы выдали однозначный вердикт: распитие алкогольных напитков явно имело место быть.

— Пили? — спросила я.

— Кто, мы? Да, то есть нет. Кофе пили.

— Кофе с коньяком?

Дальше отпираться не было смысла. Пан капитан врать не умел, что и продемонстрировал в очередной раз, сознавшись в содеянном. Не смог он более укрывать и тот факт, что в мое отсутствие встречи с полковником были регулярными и длились чуть ли не с момента знакомства. А употребление алкогольных напитков французского производства было своего рода сывороткой правды, которая помогла раскрепоститься и найти все больше общих тем и точек соприкосновения.

Именно эти слова шептал мне мой польский муж длинными вечерами, проведенными наедине. Эта фраза стала звучать все чаще, когда мы начали жить вместе, и звучала практически каждый день, когда мы паковали чемоданы для переезда в Польшу.

Первое время я искренне думала, что это трудности перевода.

«Есть, наверное, польская поговорка такая или пословица», — думалось мне, когда я слышала в очередной раз обещания про велосипед.

Вот в русском языке много таких фраз, которые звучать могут странно, но значение имеют совсем другое.

Но, когда мы переехали в Варшаву, я поняла, что ошиблась и мой муж действительно всего-навсего хотел купить мне велосипед.

А все потому, что на велосипедах здесь ездят все от мала до велика. У польского гражданина может не быть автомобиля, но велосипед должен быть обязательно.

И, конечно же, первое, что сделал мой муж, когда я приземлилась в Варшаве, не кинулся на меня с поцелуями и объятиями, а в этот же день отвез меня в спортивный магазин и купил двухколесного друга, чтобы уже на следующий день, оседлав железных коней, мы смогли отправиться в путь.

В Казахстане в то время мало кто ездил на велосипедах, разве что маленькие дети где-то во дворе недалеко от дома.

Последний раз я колесила по улицам города, когда мне было лет одиннадцать. Тогда не каждый мог позволить себе такую роскошь, как велосипед, и некоторые мои подруги двухколесного друга не имели, но кажется, не особо по этому поводу переживали.

Я свой двухколесный «Урал» получила в наследство от старшего брата. До сих пор помню, как наматывала круги во дворе моего дома, но никогда не выезжала за его пределы. Никому тогда и в голову не приходило, что на велосипеде можно ездить в школу, на работу, за покупками или в гости.

Зато в Польше это целая культура, и, кажется, нет такого человека, у которого нет двухколесного друга. Поляков на велосипеде можно встретить как в больших городах, так и в маленьких, причем независимо от погоды. Будь то снег, дождь, ветер, гроза, обязательно встретится кто-то на велосипеде. На них ездят просто так, на работу, по делам, на базар, в гости или просто бесцельно, чтобы проветриться и подышать воздухом.

Детей к такой активности приучают чуть ли не с пеленок. Как только маленький польский гражданин научится сидеть, родители тут же приобретают велосипедное кресло или прицеп, чтобы забирать чадо с собой на велопрогулки.

Когда же маленький человечек уже более или менее держится на ногах и ходит, то для него приобретается велосипед балансировочный. Овладев навыками езды на своем первом велосипеде без педалей, заботливые родители устремляются в магазин и выбирают велосипед уже двухколесный.

Я не раз видела 3–4-летних малышей, ездящих на двухколесных велосипедах без посторонней помощи. Да что там много говорить, мои собственные дети под бдительным присмотром папы научились крутить педали двухколесного друга в очень юном возрасте — дочка поехала в четыре года, а сын — в три.

Но вернемся ко времени настоящему. Детей у нас еще не было и пока не планировалось.

Нашей главной головной болью были проблемы жилищные.

У моего пана капитана была квартира с черновым ремонтом, зато в очень неплохом районе. Когда вопрос о переезде встал ребром, не без помощи пани Барбары в квартире закипели ремонтные работы. Лично контролировать процесс у нас не было возможности, и тут польская мама пришла на помощь, со всей ответственностью взявшись координировать весь ремонт шаг за шагом.

В свои редкие приезды в Варшаву муж выбирал и закупал строительные материалы, а как все это потом приклеивалось и прибивалось, бдительно следила моя свекровь. За свою часть работы она взялась со всей серьезностью, устраивая рейды в неожиданное для работников время, лично проверяя каждую приклеенную плитку и положенную доску. Если что-то ее не устраивало, то без лишних слов и нареканий все переделывалось в кратчайшие сроки. Думаю, благодаря напористости и бдительности пани Барбары ремонт шел достаточно быстро.

К моменту, когда мы переехали жить в Варшаву, в нашей квартире ремонтные работы уже близились к концу, но до завершения оставалась еще пара месяцев, и нам необходимо было где-то перекантоваться. Мы думали снять квартиру или поселиться у пана Станислава, но первое было делом накладным, а учитывая, что бо́льшая часть заработка моего мужа теперь уходила на ремонт, от этой идеи пришлось отказаться. Второй вариант не совсем подходил нам по логистике, так как пан Стащ жил далековато от аэропорта и других значимых для нас объектов. Кроме того, при всей его доброте душевной и огромной любви к сыну он все же ценил комфорт и поистине наслаждался своим одиночеством.

И тут на помощь снова пришла пани Барбара, любезно предложив поселиться у нее на несколько недель, пока не закончится ремонт у нас. Надо сказать, что квартира моей свекрови была достаточно большой и вместительной.

За пару месяцев до нашего переезда в Польшу пани Бащя и пан Вальдек, решив, что места для двух человек и так многовато, а лишний заработок не помешает, приняли решение поделить свои немаленькие апартаменты на две части и сделать два отдельных входа.

В большей и главной части супруги планировали жить, а часть меньшую сдавать в аренду. Они закончили все работы по перепланировке квартиры, но оказалось, что желающих снимать двадцать с небольшим квадратных метров не нашлось. Нет, претенденты как раз были, только запрошенная цена была уж слишком высока, и квартира несколько месяцев просто-напросто пустовала.

Тут как снег на голову свалились мы со своими жилищными проблемами. Пани Бащя, как настоящая мама, переживающая за ребенка, даже если этому ребенку уже больше сорока лет, предоставила нам временно крышу над головой. Она неустанно повторяла, что безумно рада нашему пребыванию, утверждая, что пан Вальдемар хоть и скуп на эмоции, но радуется вместе с ней.

Прошло несколько дней, и мой капитан погрузился с головой в работу. Условия в новой авиакомпании, несмотря на все обещания, оказались не аховые и зарплата тоже. По контракту база моего мужа, а точнее место, откуда он должен был выполнять полеты, находилась не в Варшаве, в которой мы жили, а в Катовицах, то есть в 250 километрах от нашего дома. Соответственно, бо́льшую часть времени он проводил именно там. За жилье и дорогу до места работы приходилось платить из собственного кармана; учитывая, что значительная часть заработка шла на ремонт жилья, под конец месяца нам приходилось очень туго затягивать пояса.

Наша польская мама была в курсе финансовых проблем, поэтому искренне удивлялась, почему я не ищу работу. Свекровь ежедневно сетовала, что я никак не хочу помочь ее сыну в тяжелой финансовой ситуации и сижу дома, вместо того чтобы штудировать объявления о работе.

Но мое вынужденное безделье не было связано с обычным тунеядством, а имело вескую причину. На тот момент у меня не было ни разрешения на работу, ни вида на жительство. Без этих документов ни один уважающий себя работодатель на работу меня не принял бы, а работать нелегально мне совсем не хотелось. Кроме того, в то время уровень моего польского языка оставлял желать лучшего.

В связи со всем вышеперечисленным временно мне пришлось крепко повиснуть на шее мужа и, затянув поясок потуже, зубрить польские слова в ожидании легализации моего пребывания.

В Польшу я приехала по обычной туристической визе, которая грозила закончиться через пару месяцев. За это время предполагалось, что я должна подать документы на вид на жительство. И только после его получения я могла легально начать искать работу.

Я безумно боялась только одного, что виза закончится, пока я собираю бесконечное количество документов. Поэтому первое, что я сделала по прибытии на польскую землю, так это отправилась покорять местные государственные учреждения с целью выяснить, как же заполучить заветный документ в кратчайшие сроки.

Процесс оказался не из легких, к тому же он требовал огромного количества времени и, конечно же, документов.

Из необходимых к подаче документов кроме стандартных вроде паспорта и заполненной анкеты в обязательном списке значились свидетельства о рождении моих родителей, свидетельство брака моих родителей, а в случае развода и свидетельство того самого развода, кстати, тридцатилетней давности. К тому же все эти документы обязательно должны были быть на польском языке.

Понятное дело, что все эти бесконечные свидетельства, выданные больше сорока лет назад, еще во времена Советского Союза, ну никак не могли быть на польском языке.

Поначалу я впала в культурный шок, лихорадочно пытаясь сообразить, как же так и что теперь делать, но с ответом на помощь пришла пани, которая и требовала предоставить все вышеуказанное на польском языке. Оказалось, нотариально заверенные переводы вполне бы удовлетворили польских чиновников.

Интересно, что все вышеуказанные документы необходимо сдать в местный отдел ЗАГСа навсегда, где по желанию и требованию в письменной форме мне могут выдать их польские копии.

Думаю, не стоит и говорить, что с польским свидетельством о рождении в Казахстане делать нечего. Я со страхом думала о том, как сообщу родителям, что забираю их свидетельства о рождении насовсем, выдав им взамен копии на польском языке.

После долгих переговоров удалось прийти к консенсусу: оригиналы документов мне вернут при условии, что их нотариально заверенные копии останутся.

Дело осталось за малым: как можно скорее доставить необходимые бумаги из Алматы в Варшаву. Понятное дело, что мне и в голову не могло прийти взять с собой все эти, казалось бы, бесполезные для меня свидетельства.

На счастье, задача оказалась вполне разрешимой, хоть и непростой. Моим родителям на время пришлось забыть все обиды далекой молодости, собрать документы и отправить экспресс-почтой. Через два дня я уже держала в руках желтые от времени бумаги, выданные в далеких 40-х, 50-х и 60-х годах.

Собрать все бумажки, их заверенные копии и так далее у меня заняло недели две. С полным пакетом документов, которые по толщине напоминали хорошую книгу, я направилась в управление по делам иностранцев.

В то время туда еще можно было прийти без записи и, взяв номерок, дождаться своей очереди, хотя ожидание порой занимало ни много ни мало два-три часа.

В последние несколько лет приезжих и желающих получить польский вид на жительство стало так много, что записаться можно только через календарь на сайте управления по делам иностранцев и ждать заветного дня несколько месяцев.

Проверяющая мои документа дама, а точнее пани, ведь в Польше все женщины являются пани от мала до велика, скрупулезно проверяла каждую бумагу из моей толстой папки.

Когда пани чиновник заключила, что документы в порядке и она может их принять, я было подпрыгнула на месте от радости, но радоваться было рановато. Оказалось, что до заветного вида на жительства дорога все еще далека.

Прежде нас должны были проверить и убедиться, что мы действительно женаты, и не корысти ради, а по любви, и все у нас по-настоящему.

Сначала я удивилась, но позднее оказалось, что брачных аферистов и фиктивных браков в Польше хоть отбавляй. Ведь со статусом законного супруга гражданина или гражданки ЕС открываются широкие возможности: работать и путешествовать без границ по всей территории Европейского союза, и многие с удовольствием бы такой возможностью воспользовались, кстати, за очень немаленькие деньги.

Согласно статистике, ежегодно из страны выдворяется энное количество приезжих граждан, которые за определенную сумму пытаются стать законными женами или мужьями для польских панов и пани.

Проверка заключалась в том, что после подробного анализа всех сданных документов, в самый неожиданный для нас момент по указанному в анкете адресу, где мы с супругом должны проживать, появятся работники вышеуказанного управления, дабы проверить, действительно ли мы живем вместе. Причем заявиться с проверкой могли и в семь утра, и в восемь вечера — важна именно неожиданность. После визита выборочно опрашивали соседей с целью подтвердить или опровергнуть наше совместное проживание.

Следующим этапом было собеседование в стенах управления по делам иностранцев, которое проводится отдельно с каждым супругом. Предполагаемой супружеской паре задаются одни и те же вопросы, ответы на которые в большинстве случаев должны совпадать. Кстати, на собеседование могут попросить предоставить фотографии со свадьбы или совместного отдыха.

На основе собранной информации делается заключение, действительно ли мы выглядим как законные и любящие муж и жена или имеем корыстные цели и пытаемся ввести чиновников в заблуждение.

После того как все этапы успешно пройдены, вы получаете долгожданный вид на жительство, правда, временный. По истечении указанного срока документы подаются вновь, и снова производится тщательная проверка с обязательным визитом по месту проживания.

В каком-то фильме американского производства я видела точно такую же историю. Тогда мне подумалось: вот ведь накрутили. Оказывается, не накрутили вовсе, а сцена вполне себе жизненная и реальная. Кто бы мог тогда подумать, что через несколько лет я, как героиня фильма, буду отвечать на такие же вопросы: какого цвета трусы и носки у моего мужа?

Я сдала все документы и принялась ждать. Времени у меня было много, и, решив провести его с пользой, я записалась на курсы польского языка.

К моменту переезда мой польский все еще хромал. Я делала большое количество грамматических ошибок, порой не знала, как объясниться и как правильно выразить на словах то, что так хочется сказать. Занятия с пани Мартой в Казахстане не прошли напрасно — я понимала 95 % услышанного, несмотря на то что говорить на польском я все еще стеснялась и даже побаивалась.

Но практически сразу же после переезда, когда мой благоверный безвылазно стал пропадать в самолетах и аэропортах, появляясь дома всего лишь пару раз в неделю, мне не оставалось ничего другого, как взять себя в руки и, поборов застенчивость и страх ляпнуть что-то не так, начать-таки говорить на польском.

На курсы я ходила только два раза в неделю, зато мое окружение во главе с польской свекровью активно помогало мне постичь глубины далеко не простого языка и преодолеть языковой барьер.

Моя свекровь нисколечки не пыталась говорить медленнее и понятнее, слова и фразы из нее сыпались как из рога изобилия, и мне приходилось затаив дыхание вслушиваться в каждое произнесенное слово, чтобы хотя бы отдаленно понять, что именно пани Барбара хочет до меня донести. Ее супруг, пан Вальдемар, был менее красноречив и время от времени во время разговора интересовался, поняла ли я смысл сказанного. Обычно я даже не успевала произнести по-польски tak (да), как пани Барбара спешила сообщить, что я все поняла.

Пан Станислав не отличался особой болтливостью, не в пример бывшей супруге, поэтому разговоры с ним не приносили такого стресса, так как я заранее знала, что спрашивать он будет только о состоянии наших дел, традиционно скажет пару слов о погоде и собаке, а на прощание спросит, когда вернется его сын из очередного полета.

В магазинах и государственных учреждениях было немного труднее: приходилось вслушиваться в каждое слово, а потом напряженно и сосредоточенно подбирать правильные слова, пытаясь уложить их в предложения.

Все же не могу не отметить, что страх сделать ошибку и быть непонятой длился не дольше месяца. По истечении этого времени я так привыкла слышать вокруг меня польскую речь и выражать все эмоции и желания на польском, что мне стало казаться, что так было всегда, ну или почти всегда. Еще через месяц я могла беспрепятственно разговаривать на любую тему и стала намного лучше понимать поляков.

Когда я с головой окунулась в польский язык, а сказанное в мой адрес уже перестало звучать набором шипящих непонятных слов, я все чаще стала обращать внимание на то, что говорит пани Барбара и как она это говорит.

Моя свекровь, хоть и приняла меня в семью с распростертыми объятиями, на деле оказалась далеко не так проста, как мне могло показаться в начале нашего знакомства.

После двух месяцев, проведенных бок о бок с моей польской мамой, я пришла к ужасающему открытию — пани Бащя настоящий командир в юбке и любит, когда все и вся следуют ее ценным указаниям. О ее любви руководить и контролировать я догадывалась и раньше, но в силу моего языкового бессилия не могла в полной мере оценить масштаб этой любви. Она просто обожала давать советы и рекомендации, и если первое время я смутно представляла, о чем идет речь, то после того, как уровень моего польского языка сдвинулся с нулевой отметки, меня неожиданно озарило, что моя новая мама каждое утро начинает с обязательной порции настоятельных рекомендаций на тему, чем мне сегодня заняться.

Каждый день примерно в семь утра в нашей квартире раздавался телефонный звонок.

— Маринка? Ты што, śpisz?[27]

Обычно я что-то невнятно бубнила про то, что я вроде как встаю, хотя, конечно, в это время чаще всего досматривала последний сон.

— Вставай. Пасматри пагода какая! Idż na rower![28]

Минут через двадцать звонок раздавался снова, и пани Барбара, убедившись, что я уже не сплю, продолжала список рекомендованных для меня занятий. Настойчиво предлагалось проехаться на велосипеде, пойти на прогулку в парк, в лес, пройтись, проехаться, сходить в кино, сходить в музей и т. д. Если я выбирала отличную активность от той, которую мне заботливо предлагала свекровь, советница без устали настаивала на том, чтобы я сделала хоть что-то из предложенного ею списка. Почему? Да просто потому, что командир пани Барбара всегда права и лучше знает, чем мне заняться, и вообще приказы главнокомандующего, как известно, не обсуждаются.

То же самое касалось и еды. Моя свекровь каждое утро заботливо оставляла под балконными дверьми что-то съедобное: овощи, фрукты, салат, суп, хлеб, бутерброд, орешки и т. д. Первое время этот жест мне казался безумно милым и трогательным, но через какое-то время таковым казаться перестал, потому как пани Бащя ревностно следила за тем, чтобы все оставленное под дверью было съедено если не немедленно, то хотя бы вечером того же дня.

Поскольку квартира, в которой мы жили, принадлежала ей, то запасные ключи у нее, конечно же, имелись, и стоило мне выйти за порог, как через пару минут на этом пороге появлялась пани Бащя собственной персоной, дабы проверить, все ли в порядке.

К списку «все ли в порядке» также относилась проверка, съела ли я утренний бутерброд или овощи, доставленные ею под балконную дверь. Если, не дай бог, оказывалось, что что-то осталось недоеденным или, того хуже, нетронутым, то к моему возвращению меня ждал разговор со свекровью с настоятельной рекомендацией отправить в живот то, что она принесла утром.

Все мои действия подвергались строгой проверке и при необходимости критике. При малейшем нарушении негласного устава я получала выговор и несколько советов, как надо себя вести, что есть и т. д. Особенную бдительность командир пани Барбара уделяла всему, что было связано с ее сыном.

Первое время, когда ее сын, а по совместительству и мой муж, возвращался из рейса, мне не разрешалось готовить. Пани Бащя, заранее узнав день возвращения пана капитана, спешила доставить готовый обед со словами:

— Эта его любимое danie[29].

С этими словами, всучив мне кастрюлю, она выдавала инструкции, как подогреть и подать на стол.

Мои попытки приготовить что-то другое обычно пресекались со словами:

— Атдахни. Я сама. Я знаю, что он лубит.

Рубашки мужу я наглаживала под пристальным взглядом пани свекрови. Она присаживалась рядом, пытаясь говорить на отдаленные темы, но глаз не спускала с утюга и конечно же не забывала между делом напоминать, где надо прогладить лучше и как удобнее рубашку уложить на гладильной доске.

Перед глажкой все рубашки проходили обязательный отбор на чистоту. Если где-то оставалось пятнышко размером с миллиметр или, по мнению свекрови, воротничок был недостаточно чист, рубашка немедленно конфисковывалась со словами:

— Я сама пастираю.

Проверялось также и санитарное состояние нашей квартиры, а точнее, квартиры нашей польской мамы. Я добросовестно убиралась раз в неделю, намывала полы, протирала пыль и надраивала сантехнику в туалете. Поскольку квартира была небольшая, а точнее, крохотная, и бо́льшую часть времени я находилась в ней одна, то уборка не занимала много времени. Свекровь, каждый раз услышав в трубке телефона историю о том, что я убралась или как раз таки убираюсь, повторяла:

— Астафь! Idż na rower![30] Я патом сама сделаю.

Я вопреки советам конечно же продолжала натирать пол и мыть посуду, пытаясь тем самым продемонстрировать заботу о нашем жилище, но мои старания были напрасны, и после каждой моей уборки пани Барбара проводила собственную. Демонстративно она этого никогда не делала, но между делом всегда любила подчеркнуть, как и где надо лучше убраться, не забывая припомнить, где не дотерла я.

Все же, несмотря на все бытовые неудобства и домашние, женские противостояния, отношения со свекровью были вполне мирными и дружными. Мы никогда не ругались и не спорили. Я внимательно выслушивала все рекомендации и советы, стараясь понять весь поток слов, который пани Барбара пыталась донести до моего сведения. Она, поняв, что я человек кроткий и неконфликтный, кажется, была рада этому факту, так как со всем рвением начала учить меня уму-разуму, не забывая при этом и о своей выгоде. А к выгоде относилось влияние на сына, которым она не обладала с момента, когда ненаглядному отпрыску исполнилось лет шестнадцать. Как я уже упоминала, пани Барбара командовала всеми и вся и получалось у нее это достаточно успешно, правда, собственные дети уже давно и упорно отказывались подчиняться маме, что абсолютно не устраивало последнюю. Кроме сына у нее также была дочь, которая жила в другой стране. Соответственно, виделись они нечасто, и командовать дочкой, конечно же, из лучших побуждений не представлялось возможным. В связи с этим все внимание переключилось на сына.

Зная о большой любви ее Томаша ко мне, пани Барбара разработала стратегический план, как переманить меня на свою сторону, чтобы добраться до сына и таки подчинить его непокорную волю.

Если пани Баще хотелось, чтобы сынок, к примеру, пошел на проверку к врачу, потому что ей вдруг показалось, что он плохо выглядит, то прямо она никогда ему этого не говорила, а использовала для этого меня.

— Маринка, Томаш очинь многа работает. Мы далжны о нем заботиться. Он очинь упрямый и миня ни паслушает, паэтому пагавари ты с ним. Пусть пайдет к врачу.

Конечно, кроме врача у пани Бащи были и другие идеи, куда должен пойти Томаш, с кем общаться, а с кем нет, во что одеваться, и всеми этими идеями она щедро делилась со мной, просвещая, как я должна преподнести информацию мужу и с чего лучше начать, в конце непременно добавляя:

— Толка ни гавари, что эта я так сказала.

Первое время я свято верила, что, может, и правда она лучше знает и так будет лучше, но после первой же попытки отправить мужа к врачу я поняла, что впредь делать этого не стоит.

Пан капитан, услышав не свойственные мне советы, как лучше жить, поднял на меня глаза и, не дав договорить, сказал:

— Это мая мама придумала, да?!

При этом выражение лица его впервые в жизни не выражало ничего хорошего или позитивного. Я захлопала глазами, пытаясь придумать что-то в ответ, но, не дослушав моих объяснений, муж выдал:

— Я сам с ней пагаварю.

Судя по его тону, разговор ничего хорошего не предвещал.

После сказанного, схватив трубку телефона и набрав номер мамы, обычно спокойный супруг прокричал что-то в трубку, чего в то время уровень моего польского языка понять еще не позволял. Хотя понятно было и без перевода, что разговор не был приятным ни для него, ни для нее.

С тех пор все сказанное пани Барбарой я переваривала и обдумывала несколько дней, прежде чем произносила что-либо вслух в присутствии мужа. Моей задачей теперь было попытаться сохранить добрые отношения со свекровью и при этом не разозлить без причины моего благоверного.

Но, как я и упоминала, несмотря на все странности и особенности моей польской мамы, я считала, что мне повезло. Невзирая на ее любовь управлять и командовать всеми вокруг, она хорошо ко мне относилась, никогда не говорила ни единого плохого слова обо мне моему супругу, а со знакомыми, обсуждая меня, говорила только хорошее, не забыв добавить, что ей ужасно повезло с невесткой. Конфликты, как и в каждой обычной семье, случались и у нас, но сор из избы никогда не выносился, и даже если между нами и пробегала черная кошка и случались разногласия, то они оставались только между нами. Время от времени пани Барбара учила меня семейной жизни, повторяя:

— Всегда имей от мужа заначку и не признавайся, что у тебя есть деньги. Томаш нервный, но отходчивый, если выходит из себя, то ты не спорь, слушай и соглашайся, но делай по-своему.

Она привила мне любовь к театру и, конечно же, к велосипеду, помогала, когда родились наши дети. Уставшая после тяжелого рейса, приезжала посидеть с внуками, когда мне нужно было выйти из дома. Если у нас и случались семейные конфликты с паном капитаном, свекровь всегда принимала мою сторону, утверждая, что женщинам живется тяжелее, чем мужчинам.

Польский язык, откровенно говоря, давался мне нелегко. Грамматика его сложна так же, как и грамматика русского. В польском, так же как и в русском, имеются и спряжение, и склонение, и окончания постоянно меняются. Поскольку русский я впитывала, так сказать, с молоком матери и практиковала с юных лет, соответственно, никогда и не задумывалась о сложности родного языка.

Несмотря на то что я добросовестно зубрила чем-то похожие на русский язык слова, однако особого результата это не приносило. Что-то, конечно, откладывалось в моей голове, но вот на практике применить никак не получалось.

Польский был чем-то новым и пока еще неприступным, поэтому бороться с грамматикой пришлось долго и мучительно. Окончания никак не хотели запоминаться, слова и буквы путались и зачастую сливались в один шипяще-жужжащий звук, значение которого разобрать могли, кажется, только истинные поляки.

Но желание блеснуть знаниями и идеальным произношением перед ненаглядным мужем было огромно, поэтому я старалась с утроенной силой.

Ощутимый прогресс наступил только после переезда в Варшаву. Процесс пошел быстрее. С каждым днем услышанные слова уже не раздавались набором шипящих звуков в моей голове, а становились все понятнее и приобретали смысл. Новые слова запоминались быстрее, а предложения наконец начали складываться во вполне себе понятные и грамматически правильные фразы.

Но вот выговорить бесконечное количество −ш, −ж, −рж, −вж, −бж оказалось заданием не из простых. Язык мой мучительно гнулся в разные стороны под всевозможными углами, пытаясь правильно произнести нужные слова и предложения, но, к сожалению, чаще всего выходило не совсем то, что я планировала сказать.

Большим препятствием на пути каждого, изучающего польский язык, является то, что многие слова содержат в себе несколько согласных подряд. Думаю, не меня одну подобные слова приводили в ступор. В русском, конечно, тоже встречаются слова с тремя согласными буквами подряд, но все же польский превзошел русский в разы не только наличием огромного количества согласных подряд, но также и изобилием шипящих.

Неудивительно, что для многих европейцев изучение польского то же самое, как китайский для русского человека. Хотя, конечно, нет ничего невозможного.

Не могу не признать, что вид многих польских слов приводил меня в ужас, и порой я на минуту зажмуривалась, дабы убедиться, действительно ли представшее перед моими очами слово все-таки существует и это не оптическая ошибка.

Например, попробуйте прочитать слово Szczebrzeszyn. Думаю, даже тем, кто хоть немного знаком с польским языком, потребуется пара минут, чтобы вчитаться во все эти шипящие. А читается это замысловатое слово как Шчебжешын и означает название польской местности.

А вот имя и фамилия главного героя из знаменитого польского фильма Grzegorz Brzęczyszczykiewicz (Гжегож Бженчешчкевич). Даже смотреть страшно. Кстати, в фильме главный герой пытается объяснить немецкому офицеру, как правильно произносить его имя и фамилию. Конечно же, все попытки немца повторить вслух услышанное заранее обречены на провал. Будь то в действительности, бедный немец действительно сломал бы язык.

А как вам слово dżdżownica (джовница), т. е. дождевой червяк? До сих пор не могу понять, зачем писать два раза — дж, если произносится это самое — дж только один раз.

Но не только иностранцы мучаются, пытаясь правильно произнести заковыристые польские слова. Существуют слова, приводящие и поляков в затруднительное положение. Например, не каждый истинный поляк сможет быстро и правильно выговорить польскую скороговорку:

W Szczebrzeszynie chrząszcz brzmi w trzcinie (В Шчебжешыне хшоншч бжми в тшчине). По-русски, как мне кажется, звучит намного проще: В Шчебжешыне жук жужжит в тростнике.

Или, например, самое длинное польское слово, которое в жизни обыденной не используется и было выдумано для забавы: Konstantynopolitańczykowianeczka.

Согласитесь, выглядит угрожающе. Начинающему изучать польский язык, думаю, понадобится полдня, чтобы его прочитать. Как я уже писала, слово это не используется и было выдумано шутки ради, а произошло оно от соединения нескольких более коротких слов и переводится как молодая жительница города Константинополя.

Список многосложных польских слов можно продолжать очень долго, кажется, можно было бы написать целую книгу по толщине под стать словарю Ожегова с входящими в него трудными, смешными и замысловатыми польскими словами.

Стоит отметить, что многие польские слова звучат очень по-русски, но значение имеют прямо противоположное.

Когда я приехала в Варшаву, то обратила внимание, что мой тесть, воспитанный и культурный человек, безумно любящий свою младшую дочь, говоря о ней вместо имени всегда использовал слово «жаба».

Услышав в первый раз, как пан Станислав в разговоре с сыном спрашивает: «Когда приедет жаба?» — имея в виду свою дочь, меня, признаться, немного передернуло.

«О ребенке и в таких выражениях!» — думалось мне.

Однако муж мой, не моргнув и глазом, спокойно разговор продолжил. Я было подумала о существовании семейного конфликта, после которого любящий отец вдруг начал о дочери говорить «жаба». Оказалось, что на польском «жаба» означает «лягушка» и используется очень часто в обращении к маленьким детям, а все из-за того, что ножки новорожденных, как правило, широко разведены, как у лягушек.

Позднее, когда и у нас родилась дочь, мой муж и все наши польские родственники тоже говорили о ней «жаба» или уменьшительно-ласкательно «жабка».

А вот наша русская «жаба» по-польски звучит как «ropucha», и слово это в обращении к людям не используется, только в случае, если вы хотите кого-то обидеть.

А чего стоит польское «zapomni», которое на русском означает «забудь»? Это слово принесло нам с паном капитаном немало казусов и недоразумений, когда я на русском говорила: «Запомни, обязательно приготовить ужин». Мой польский муж считал, что я прошу его забыть сделать ужин.

Есть и другие польские слова, больно режущие русское ухо, как, например, «паскуда». Скажи ты это слово в адрес русскоговорящего человека, можно схлопотать не только в ухо, но и в лицо, а вот на польском «paskuda» означает кого-то вредного, горячо любимого. Так, например, пан Станислав, нежно теребя за ухом своего четвероногого друга, ласково повторял:

— Paskuda ty moja.

В заключение фразы и в доказательство своей любви паскуда, то есть собака, получала поцелуй в морду от своего хозяина.

Пани Барбара пошла еще дальше. Собаки у нее нет, но вот с появлением внуков она любила время от времени повторить заветное «паскуда» и поцеловать внучку или внука в щеку. Меня такая сцена немного передергивала, так как для меня это слово до сих пор не имеет ничего общего ни с любовью, ни с нежностью.

Слово «kaka» не имеет ничего общего ни с какашкой, ни с мусором, а означает всего-навсего мой любимый фрукт — хурму. «Stół» — вовсе не стул, как могло бы показаться, а стол. «Prosto» — вовсе не просто, а «прямо» в значении направления. «Kiedy» — это не вид кроссовок, а вопрос «когда»? А слово «woń» не означает чего-то вонючего и плохо пахнущего, а переводится как аромат. Например, аромат знаменитых польских духов «Быть может» можно перевести как Woń perfumów «Być może». На русском звучит вполне себе симпатично, а вот на польском хоть и означает то же самое, но звучит не совсем приятно.

«Nałóg» не имеет ничего общего с налогами, а означает вредные привычки и зависимость от чего-то не очень хорошего: сигареты, алкоголь или даже наркотики. «Pensja» на польском не означает пенсию для пенсионеров, а только зарплату для работающих. «Puszka» не имеет отношения к войне, а переводится вполне безобидно — жестяная банка. «Ubierać się» у поляков означает одеваться, а не убираться.

А сколько слез могло принести нашим русским красавицам польское слово «uroda»?! На самом деле оно вполне безобидное и означает красота, а не уродство, как мы могли бы подумать. Так что, услышав в свой адрес «uroda», знайте, что кто-то восхищен вашей красотой.

А вот услышав «gruba», пожалуй, можно и обидеться, так как слово это означает «толстая».

Список можно продолжать бесконечно.

Несмотря на все мои языковые барьеры и трудности, мой любящий муж не спешил с поддержкой, а скорее наоборот. Его безумно забавлял мой акцент, а порой и доводил до истерического хохота. Грамматические правила он находил безумно легкими и, кажется, искренне не понимал, почему они вызывают у меня такие затруднения.

Все нескончаемые шипящие казались ему делом обыденным и нормальным. В общем, вместо моральной поддержки и хотя бы тени понимания мой благоверный не переставал повторять, что польский намного сложнее русского, и я должна смириться с действительностью, и, возможно, мне никогда не удастся полностью овладеть польским языком.

Муж мой был далеко не единственным, кто считал польский уникальным и гордился своим шипящим языком. Большинство его друзей были того же мнения:

«Польский — один из самых трудных языков в мире и один из самых… красивых», — не раз слышала я от наших уже совместных знакомых.

Хм. Насчет трудности сейчас я бы поспорила, хотя в те времена мне действительно казалось, что все мои старания заранее обречены на провал. А вот мнение относительно красоты польского языка до сих пор вызывает у меня искреннюю улыбку.

Многие поляки действительно не сомневаются в красоте родного языка, считая его чуть ли не музыкой для ушей. Видимо, только для ушей польских.

Да простят меня поляки и вся моя польская семья, но красивым польский язык назвать даже язык не поворачивается. Так я считала тогда, когда только начинала изучать этот язык, и до сих пор мое мнение осталось неизменным. Даже несмотря на то, что польский стал мне практически родным, язык, состоящий из большого количества шипящих звуков, никак не ассоциируется в моей голове с красотой. То ли дело французский, итальянский или португальский. Но, как говорится, о вкусах не спорят.

Кстати, поляки зачастую не упускают возможности посмеяться над другими языками. Например, чешский в Польше считается очень смешным. Хотя для меня даже спустя десять лет, проведенных среди польского населения, чешский не звучит забавно. Ну, может, совсем чуть-чуть. Интересно, что чехи, в свою очередь, польский воспринимают практически как родной чешский, правда, немного исковерканный. Приехав в Чехию, местные жители, не моргнув глазом, будут разговаривать с вами на родном языке, будучи абсолютно уверены в том, что собеседник их понимает. По моему скромному мнению, чешский действительно чем-то напоминает польский, но при разговоре с чехами мне необходимо вслушиваться в каждое произнесенное слово.

Над русским, конечно же, тоже смеются. Хотя как к русским, так и к русскому языку здесь особое отношение.

Научиться говорить на польском — одно дело, а вот заговорить без акцента — задача сложная. Кажется, спустя десять лет мне это удалось на 99,8 %. Секрет изучения языка оказался банально прост. Нужно окунуться в среду и как можно больше времени говорить, слушать, писать и читать только на изучаемом языке, и вы сами не заметите, как с каждым днем ваше произношение и восприятие языка будут улучшаться.

Признаю, что даже спустя несколько лет моего пребывания в Польше, когда уровень моего польского был почти идеален, попадались на моем пути особо бдительные граждане с очень чувствительной слуховой системой, которые замечали еле различимые нотки акцента в моем произношении. Но, несмотря на небольшой акцент, далеко не все местные жители немедленно догадывались о моем происхождении. Многие считали, что в польскую столицу я приехала из северо-восточного региона Польши.

Там, где польское государство граничит с Беларусью, местные жители говорят с небольшим восточным акцентом. В небольших деревнях у самой границы поляки говорят больше по-белорусски, чем по-польски. Но таких я еще не встречала, поэтому могу только верить рассказам тех, кто лично слышал.

Избавиться от русского акцента очень сложно, поэтому, услышав знакомое произношение, я точно знаю, что передо мной бывший соотечественник.

Первое время, услышав мой акцент, местные граждане поголовно считали, что приехала я из России. Никому и в голову не приходило, что в бывших советских республиках живут и русские, и украинцы, и татары, да к тому же и выглядеть они могут как обычный среднестатистический европеец, а без паспорта и не понять, кто какой национальности.

Когда я объявляла, что приехала из Казахстана, это производило некий эффект заинтересованности. Некоторые, кажется, искренне считали, что в Казахстане люди живут исключительно в юртах, передвигаются верхом на лошадях и выглядят преимущественно как азиаты. Начинались расспросы, как там у нас, есть ли метро, дома, машины или, например, мыло. И порой удивлялись, услышав, что там у нас в общем-то не хуже, чем тут у них.

К слову, пани Барбара не была исключением. Когда я познакомилась с моим мужем, будущая свекровь регулярно отправляла сыну посылки в далекие казахские степи. Их содержимое немного обескураживало: кроме любимых польских продуктов мама заботливо вкладывала мыло, зубную пасту и другие средства гигиены.

Первые пару лет после нашего переезда в Польшу услышать русскую речь на улицах Варшавы было не так-то просто. Наш человек на польских улицах встречался крайне редко. Приехавшие из бывших советских республик были в основном студентами, реже туристами. Были, конечно, и приехавшие заработать.

Когда через пару лет на Украине случился кризис, бо́льшая часть украинских граждан направилась в Польшу: как на заработки, так и в поисках политического убежища. С тех пор русский акцент начал ассоциироваться с Украиной, и теперь, услышав русскую речь или восточный акцент, большинство поляков сразу же предполагает, что разговаривающие приехали из Украины.

Выходцев из бывших советских республик в последнее время стало многим больше, чем десять лет назад. Ежедневно я слышу русскую, украинскую и белорусскую речь, нередко встречаю грузинов и даже казахов.

В Варшаве в наши дни с легкостью можно найти грузинские пекарни, армянские вина и коньяки, украинские пельменные, русские матрешки и книги. Если десять лет назад в Варшаве был всего один магазин, в котором истосковавшемуся по любимым русским продуктам можно было купить печень трески, соленые помидоры и баранки, то сейчас подобных деликатесов и мест, где можно все это приобрести, стало в разы больше.

Страна, которая в годы молодости моей мамы славилась ароматом духов «Быть может» и красавицей Барбарой Брыльски, никакого фурора на меня не произвела.

Архитектура центра Варшавы отчаянно напоминала мне архитектуру городов бывшего Советского Союза. Однотипные дома-кирпичики грустного серого цвета напоминали картинку из фильма о далеких и счастливых 60-х годах.

— Эти дома до боли похожи на дома из моего детства, — сообщила я пану капитану во время нашей первой прогулки по Варшаве.

Произнесенная мной фраза не произвела на него никакого впечатления. Мой муж равнодушно пожал плечами, добавив:

— Русские и строили эти дома. И были вы здесь долго, поэтому ничего удивительного.

Но когда то же самое я сообщила другу моего пана капитана, спросившему о моих впечатлениях, то он почему-то не отнесся к сказанному равнодушно и даже слегка обиделся. Согласно его представлениям, Варшава прекрасна и совсем не напоминает город из Советского Союза, даже если этот город, например, Москва.

То ли другу было неизвестно, то ли он немного запамятовал, но знаменитый варшавский Дворец культуры и науки, которым поляки так гордятся, был построен польскими и советскими строителями в качестве подарка польскому народу от народа советского. А возводился легендарный Дворец культуры по образцу сталинских высоток. И известный московский МГУ, и варшавский Дворец культуры и науки, и здание Академии наук в Риге, и гостиница «International» в Праге, и Дом свободной прессы в Бухаресте — все эти здания относятся к так называемому сталинскому ампиру.

Несомненно, в последнее время в центре столицы появились современные небоскребы и бизнес-центры, но Польша не всегда была независимой, демократической республикой. Времена, когда Польша была под советской властью, и оставили после себя здания в советском стиле. Хотя поляки очень не любят вспоминать те годы и считают, что Польша находилась под русской оккупацией.

Но оставим исторические и политические споры — об этом пишут в других книгах и другие авторы, а я хотела написать о любви и польско-русских неполитических отношениях.

Расскажу вам про польских бабушек, которых и бабушками-то язык не поворачивается назвать. В моем детстве женщины, вышедшие на пенсию, вынянчив внуков и, видимо, не имея других важных дел, густо рассаживались на скамеечках возле каждого подъезда, начиная обсуждать жильцов дома, в котором они живут. Причем обсуждению и осуждению подвергался каждый: и стар, и млад. Все дворовые тайны, романы и разводы ежедневно обсуждались местными пенсионерками, ничто не могло скрыться от пристального взгляда и острого языка судачащих сударынь преклонного возраста.

В Польше отсутствуют приподъездные скамейки, и, видимо, поэтому нет возможности обсудить подробности личной жизни мимо проходящих соседей.

На самом же деле польские пани, достигшие пенсионного возраста, ведут очень активный образ жизни. Если бабушка, выйдя на заслуженный отдых, работать не может или не хочет, прозябать дома она не станет, потому как жизнь продолжается, а вокруг столько всего интересного.

Местных пенсионерок можно встретить, например, в фитнес-клубах. Каждое уважающее себя спортивное заведение, пропагандирующее здоровый образ жизни, имеет широкий выбор программ для пани и панов в возрасте 60+. Тренировки для пенсионеров так и называются: Aktywny Senior, то есть активный пенсионер. Занятия эти пользуются огромной популярностью, и порой места надо заранее зарезервировать, иначе можно просто не попасть. Не менее популярны йога и даже обычный тренажерный зал со всеми гантелями, штангами и машинами, на которых нередко можно встретить пани или пана в возрасте далеко за шестьдесят. Например, в клуб, в котором занимаюсь я, приходит пани, которой на вид далеко за шестьдесят пять, однако это не мешает ей подтянуться десять раз и отжаться не менее двадцати раз.

К любимым занятиям также относится и езда на велосипеде. Этот народный спорт популярен среди населения постарше не меньше, чем среди населения помоложе. Польские пенсионеры на велосипедах ездят и на работу, и на тренировки, и за продуктами в магазин, и на встречу с подругой, и просто на прогулку в парк или в лес. Кстати, наша горячо любимая польская мама приезжает к нам в гости только на двухколесном коне, оставляя его дома лишь в крайних случаях, к которым относятся проливной дождь и лютый мороз.

Еще одна особенность польских пенсионеров, которая даже спустя десять лет не перестает меня удивлять, — это закаленность местных бабушек и дедушек.

Пани в возрасте не кутаются в шерстяные платочки, и даже в лютый мороз и снег можно встретить пенсионерку в демисезонном пальтишке на рыбьем меху, с беретиком на голове вместо шапки-ушанки и туфлях-лодочках на ножках вместо меховых сапог. И да, я не ошиблась, когда писала о снеге. Не раз и не два я имела честь лицезреть, как пенсионерки разных возрастов вышагивали по снегу в туфлях или демисезонной обуви. Да что там далеко ходить, мои польские родители — отличный тому пример. Пани Барбара шапку надевает на голову, только если температура за окном опускается ниже десяти градусов мороза. Зимней куртки у нее нет, она считает, что не в Сибири живем, не так уж и холодно, достаточно надеть еще один свитер под демисезонную куртку. А в туфлях она ходит круглый год. Сапоги у пани Барбары имеются, но надеваются, только если подходят к брюкам или платью, а основное предпочтение отдается туфлям.

Пан Станислав круглый год ходит в кроссовках — не важно, дождь или снег на улице, наш польский папа утверждает, что нет необходимости покупать обувь теплее, потому как ему и так тепло и даже жарко. Шапки у пана Стащя нет за ненадобностью, а куртки две, причем одна тоньше другой.

Кстати, оба моих польских родителя на ночь открывают окно, даже если температура за окном десять градусов мороза. И один, и второй утверждают, что так спится легче и приятнее. И ведь они не одни такие. Многие родители и бабушки моих знакомых ведут себя точно так же. Может, это и есть секрет счастливой и здоровой старости?

Не могу пройти мимо и не упомянуть такие любимые и желанные многими советскими женщинами духи «Быть может», которые в Польше оказались совсем не популярны. Молодое поколение о таких и не слышало, а поколение постарше крутит носом, услышав о знаменитом польском аромате. Когда я впервые поехала в Польшу, моя мама попросила только об одном:

— Привези мне, дочка, не цветочек аленький и не деликатесы заморские, а духи польские «Быть может».

Я, как любящая дочь, желание маменьки честно хотела исполнить.

Прибыв в польскую столицу, я поняла, что раздобыть такие духи почти то же самое, как найти цветочек аленький — днем с огнем не сыщешь. Помочь вызвалась будущая свекровь, которая, изрядно изумившись такой просьбе, поинтересовалась, зачем они мне, ведь никто уже и не помнит о существовании такого аромата.

Духи удалось найти не сразу, у какого-то продавца завалялось несколько упаковок, а поскольку стоили вожделенные духи совсем копейки, свекровь решила купить мне сразу десять бутыльков. На всякий случай.

По возвращении в родные края я щедро поделилась заветными бутылочками с польским ароматом и с мамой, и с бабушкой, и с мамами моих подруг. Подарку моему все женщины несказанно обрадовались и с благодарностью приняли дар, который, видимо, чем-то напоминал счастливую, безмятежную молодость.

Оставшиеся несколько упаковок я решила продать через Интернет: авось кто купит. Каково же было мое удивление, когда желающих оказалось больше, чем духов у меня в наличии.

Мне писали женщины не только из Казахстана, но и из России, Украины, Белоруссии и даже был запрос откуда-то из-за океана. Все хотели заполучить последние бутыльки «Быть может». Мне и самой стало любопытно, что за волшебный аромат скрывает обычный на вид, а скорее даже невзрачный бутылек. Может, зря я решила избавиться от всех экземпляров?

Но меня ждало полнейшее разочарование. Благоухание содержимого бутылька не ошеломило мои обонятельные рецепторы. Как говорится, дело вкуса. Думаю, если я была бы похитрее, то могла бы и постоянные поставки организовать. Но как-то не вышло.

Не могу не рассказать и про нашу горячо любимую Наденьку из «Иронии судьбы, или С легким паром». Я, как и многие, выросла на этом фильме. Для меня не посмотреть его на Новый год — все равно что забыть оливье сделать.

Впервые встретив моего пана капитана, я решила блеснуть знаниями и сообщила ему, что знаю знаменитую на весь мир (так мне казалось) Барбару Брыльски. Мой польский друг призадумался и сообщил, что понятия не имеет, что это за актриса такая. Я сначала подумала: может, подзабыл, а может, я как-то неправильно имя и фамилию произнесла.

К следующей встрече я подготовилась лучше: принесла ему фотографию «нашей Наденьки», а он снова туда же, утверждает, что знаменитая актриса ему незнакома и он никогда ее не видел.

«Ну как же так. Не может этого быть!» — крутилось в моей голове. Никак не хотелось мне принять тот факт, что такая знаменитая актриса у нас просто не может, не имеет права не быть знаменита у себя на родине.

Позднее оказалось, что пани Брыльска, любимица миллионов советских женщин и мужчин, и правда знаменита только у нас, в постсоветских странах, а на родине мало кто ее знает. Несмотря на то что и играла она в нескольких фильмах, и поклонники у нее наверняка есть, но вот такой славы, как в странах бывшего Советского Союза, в Польше пани Брыльска не сыскала.

Впоследствии я и свекровь расспрашивала, кстати, тезку знаменитой актрисы, но моя польская мама так же, как и муж, никак не могла припомнить, что это за актриса такая и в каких фильмах она играла. Не без помощи сына удалось, конечно, пани Барбаре вспомнить, что пани Брыльска играла в знаменитом историческом фильме одну из главных ролей.

Не скрою, с разочарованием и легкой грустью за «нашу Надю» пришлось принять мне действительность, что на родине блистательную актрису мало кто знает.

А там, где Наденька, там и Новый год. У людей Барбара Брыльска ассоциируется не только с уморительной комедией, при просмотре которой не одно поколение надрывало животы со смеху, но и является непременным вестником самого главного праздника на территории нашей необъятной родины — Нового года, не считая, конечно, 8 Марта.

Так вот, каждый год 31 декабря в Польше… ничего не происходит. Нет, ну конечно, можно пойти в гости, в клуб, встретиться с друзьями, можно и в баню сходить и даже напиться при необходимости. Но во всем этом отсутствует атмосфера праздника, нет ожидания чуда и волшебства, которое так загадочно отзывается в душе каждого русского человека и становится все сильнее с приближением конца декабря.

Когда с нетерпением ждешь последний день уходящего года и надеешься, а порой и свято веришь, что уже завтра, в новом наступившем, уж точно будет все по-другому. Когда слушаешь новогоднюю речь президента, закусывая селедкой под шубой, когда под бой курантов пытаешься записать желание на бумажке, сжечь, утопить то, что от него осталось в бокале с советским шампанским, и за оставшиеся пять секунд с последним ударом знаменитых кремлевских часов залпом проглотить всю эту гадость.

Так вот, в Польше всего этого нет. Ни Нади, ни ощущения подходящего чуда, ни даже боя курантов.

В мой первый год в Варшаве я по традиции ждала наступления Нового года. Праздник пришел, но немного раньше, чем ожидалось. Праздничный стол, подарки и поздравления, — все это я наблюдала 24 декабря, в день, когда поляки отмечают свой самый главный праздник — католическое Рождество.

Так же как и мы, польские семьи собираются вместе за одним столом, изобилующим традиционными польскими блюдами. На столе обязательно должно быть двенадцать блюд, половина из которых позднее окажется в ведре, потому как далеко не каждая семья в состоянии осилить и съесть такое количество яств и угощений.

В последнее время, в эпоху био-, эко- и других премудростей, многие семьи из соображений рациональных и экологических начали отказываться от традиции приготовления двенадцати лакомств, стараясь состряпать ровно столько блюд, сколько в состоянии съесть одна семья.

Рождественские подарки по традиции распаковываются не с утра, а вечером, с появлением первой звезды, когда торжественный ужин еще не съеден, но уже прилично понадкусан и находится в самом разгаре.

Даже елку принято наряжать не за две недели зараннее, а в сочельник, в крайнем случае за день раньше. Так воспитывался и мой пан капитан. В день перед Рождеством родители покупали елку и выкладывали подарки, которые строго-настрого запрещалось трогать до часа Х. Бедный юный Томаш вместе с сестрой весь день прохаживался вокруг да около наряженного деревца, пытаясь просверлить глазами дыру в намеченной цели, чтобы узнать, что скрывает красивая упаковка. И только после появления первой звезды в небе над Варшавой, после выпитой порции борща из кружки (да-да, его действительно пьют как чай, а не едят ложкой) и вприкуску с овощным салатом, до боли напоминающим наше оливье, изнемогающим от нетерпения детям разрешалось приступить к получению подарков.

Многие представители старшего поколения до сих пор сетуют на молодежь за несоблюдение традиций, припоминая, что, дабы получить заветный сверток, целый день обязательно надо провести в муках ожидания.

Современная жизнь диктует свои условия, и в ожидании первой звезды на городском небе, затянутом тучами выхлопных газов и фабричных отходов, звезд порой не видно совсем. Елки в продаже появляются заранее, а польские мамы и папы, работающие с утра и до позднего вечера, стараются не оставлять такой важной детали на последний момент, покупая зеленое деревце заранее. Ну и подарки стало популярно получать с утра, а не вечером.

За Рождеством следуют два дня выходных, сопровождающихся непременными визитами к близким и родным.

А с приближением нашего самого главного дня в году вся предпраздничная суматоха как-то успокаивается, и ощущение праздника улетучивается вместе с предновогодней суетой. Некоторые даже елку умудряются выкинуть в канун Нового года.

Рождество я, конечно, люблю, но Новый год люблю еще больше, поэтому, отметив все польские праздники, я готовлюсь к приходу моего праздника.

Когда я поняла, что мой первый Новый год в Польше грозит закончиться, не успев начаться, я запаниковала. Мужа я люблю и традиции его принять могу, но вот от своих отказываться я не собиралась.

За пару дней до наступления Нового года пан капитан объявил, что 31 декабря он летит в рейс и не куда-то там в Познань, а в Египет и не на пару часов, а на два дня. Новость грянула как гром среди ясного неба. Это почти то же самое, что сообщить мне, что Новый год он собирается встречать не со мной в Варшаве, а с подругами стюардессами в Питере, в смысле в Египте. Такого удара судьбы я снести не могла. Прищурив правый глаз, я приблизилась к моему ненаглядному, горячо любимому мужу и на чисто русском языке объяснила ему, что, будь я на его месте, я бы так опрометчиво не поступала, ведь последствия у такого поступка могут быть разные.

Несмотря на то что русский язык не был родным для моего пана капитана, понял он меня сразу, буквально с первой буквы, даже повторять не пришлось. Муж, выслушав не совсем литературный монолог и придя в себя от услышанного, похлопал глазами, но спорить не стал. Оказалось, что желающих провести Новый год в Египте было немало и поменяться рейсами не составило большого труда.

Наш первый Новый год в Польше мы встретили вместе. Пан капитан постарался на славу: приготовил оливье и даже рецепт селедки под шубой отыскал в Интернете, благодаря которому был и бой курантов, и торжественная речь российского президента с польского экрана, и даже любимый фильм удалось посмотреть, правда, под мирный храп пана капитана.

Около трех месяцев мы прожили практически под одной крышей с пани Барбарой. Разделяли нас общая стена и балкон.

Мой муж продолжал трудиться в поте лица, перевозя пассажиров из точки А в точку Б и, к сожалению, продолжал бывать дома не чаще 2–3 раз в неделю.

Жить в доме свекрови потихоньку становилось нам в тягость. Вроде как ничего никто и не говорил, но краски сгущались, и в воздухе висел немой вопрос: «Когда? Ну когда же вы свалите отсюда?»

Все прекрасно и без лишних слов понимали, что в гостях у пани Барбары и пана Вальдемара мы немного задержались и пора бы и честь знать.

В нашей квартире ремонт подходил к своему логическому завершению, и мы вот-вот должны были переехать в новенькую и еще пахнущую свежим ремонтом квартиру, правда, абсолютно пустую. Дабы полностью обставить семейное гнездо, нам, как всегда, не хватало денежных средств.

Несмотря на неудобства, мы приняли решение эвакуироваться при первой же возможности. В противном случае ситуация грозила выйти из-под контроля и вылиться в жесткое противостояние двух поколений и культур.

Наша теперь уже общая мама, конечно же, из добрых побуждений решила полностью захватить контроль над нашей жизнью, засыпая бесконечными советами и настоятельными рекомендациями. Перечить я не смела и молча выслушивала весь поток информации, бесконечно лившийся на мою голову.

Чаша моего терпения была полна уже давным-давно, но каким-то волшебным образом еще не переливалась. Чего нельзя было сказать о чаше моего польского мужа. Кажется, его чаша терпения перелилась уже давно, да и наполнялась катастрофически быстро.

Я в силу своего положения на птичьих правах решила все же сдерживать эмоции, которые частенько бурлили, грозя взорваться в каждый момент и вылиться в международный конфликт.

Когда последний кусочек кафеля в нашей квартире был наконец доклеен, а рабочая бригада выставила окончательный счет, мы быстренько собрали свои нехитрые пожитки и переехали в нашу квартиру.

Такой перемене, кажется, рады были все. И пан Вальдек, который хоть и занимал нейтральную позицию, не проявляя особых чувств и эмоций публично, и пани Барбара, которая горячо любила сына. Но все же не зря народная мудрость гласит: «Чем дальше, тем роднее».

Переезд стал для нас большим событием, наконец наша мечта о собственной квартире вдали от всех и вся сбылась, и мы приобрели долгожданную независимость.

Пани Барбара радовалась за нас и вместе с нами. К тому же теперь они с супругом могли возобновить попытки сдать квартиру, которую мы занимали в течение трех месяцев.

Переезд совпал с выходным днем нашей польской мамы, поэтому последняя активно помогала паковать вещички, а потом еще активнее переносить все в машину и сама же нас на этой машине в новое жилище и доставила. Даже любезно предложила помочь чемоданы распаковать, однако мы вежливо отказались.

Напоследок пани Барбара всучила нам кастрюлю с супом и тарелку с котлетами, сказав:

— Вечером поешьте. Кухни у вас нет, готовить не на чем, а кушать надо.

Мы молча согласились. Кухни у нас действительно не было, только переносная электроплитка, на которой котлеты не нажаришь.

Мы переехали в новую, свежую и абсолютно пустую квартиру. Первую ночь мы провели на полу, лежа на ковриках для йоги, подложив для мягкости собственную одежду. Но уже на следующий день мы обзавелись необходимым минимумом. Коллега мужа любезно предоставил нам матрас, пани Барбара нашла старую переносную электроплитку, которая служила нам кухней, а мы купили посуду и постель. Самый дорогой подарок сделал нам пан Станислав, купив стиральную машинку. Мои родители тоже решили в стороне не остаться и выслали нам денежный подарок, который тут же был потрачен на покупку холодильника. Не было у нас ни стола, ни дивана, ни даже телевизора, но жилось просто замечательно, несмотря на то что спали мы на матрасе и готовили на полевой кухне, а ели на полу, расставляя посуду на картонных коробках. Но дышалось глубоко и свободно.

Пани Бащя, конечно же, регулярно нас навещала, не забывая при этом, как настоящая мама, принести детям чего-нибудь съедобного. Ей почему-то казалось, что мы все время голодные. Кастрюли она привозила плотно завернутые в несколько слоев полотенца. И еще с порога категорически заявляла:

— Маринка, доставай тарелки, я обед привезла. Еще теплый. Поешьте, я знаю, вы голодные.

Трудно сказать, почему пани Барбара считала, что мы умираем с голоду, но, видимо, это какой-то материнский инстинкт, который в то время мне еще был чужд и непонятен.

Если же мы отказывались немедленно подчиниться и сесть уплетать за обе щеки принесенные домашние деликатесы, то мама начинала ужасно сетовать, ссылаясь на то, что она ведь специально постаралась доставить все тепленькое, с пылу с жару, чтобы нам приятно и вкусно было, а мы, неблагодарные, даже попробовать не хотим.

При этом она хоть и пыталась делать вид, что ничего не произошло, но порой эмоции выдавали ее с потрохами и недовольство невозможно было скрыть. Пани Бащя, надув губы и насупив нос, сложив руки на груди, присаживалась на единственный раскладной стул и начинала махать изящной ногой в туфле, как маятником.

К слову, о туфлях. Как-то я рассказывала, что во время первого знакомства с пани Барбарой у нее дома мне запрещено было снимать обувь. Тогда я и не подозревала, что тема обуви станет для нас с будущей свекровью камнем преткновения. Пани Бащя позволяла всем и каждому, кто приходит в ее дом, заходить в обуви и того же самого ожидала, приходя в гости к кому-то. В то время меня больше, конечно же, волновал собственный дом, так как моя горячо любимая польская мама, появляясь в дверях нашей квартиры, наотрез отказывалась снимать туфли. Первый раз я просто закрыла на это глаза, решив, что это какой-то каприз ее непростого характера. Во второй раз я, стиснув зубы, снова промолчала. Когда же пани Барбара переступила порог нашего дома в третий раз, а я, стоя в руках со шваброй, надраивала полы, молчать уже не было сил. Пани Бащя, не моргнув и глазом, промаршировала в обуви мимо меня. Тут мое терпение лопнуло.

— А туфли? — недовольно спросила я.

— А что туфли? — удивленно спросила свекровь, вскинув брови.

— Снять надо туфли, я полы мою вообще-то.

Говорить я пыталась тоном спокойным, но кажется, у меня это плохо получалось.

— У меня чистая обувь, не переживай, Маринка, — и глазом не моргнув, добавила свекровь и зашагала дальше.

Внутри меня что-то щелкнуло, и я решила во что бы то ни стало заставить пани Барбару снять злополучные башмаки. Но не тут-то было. Внутри пани Барбары, видимо, тоже что-то щелкнуло, и она также решила во что бы то ни стало с туфлями не расставаться.

Я, поджав губы, прошагала за ней, демонстративно протирая шваброй путь, по которому она только что прошла. Паня Бащя села и, упершись в меня своими прекрасными глазами, обрамленными длинными ресницами, произнесла:

— Я же говорю, чистая у меня обувь, — уже сквозь зубы процедила она. — Я по улице не ходила. Из дома сразу в машину, из машины к вам.

— А в машину и из машины вы, мама, по воздуху перенеслись, наверное? — съязвила я.

— Улицы в Варшаве чистые.

В тот раз я потерпела полное поражение. Пани Барбара отказалась снимать обувь, но просидела у нас недолго, видимо, настроение непокорная сноха ей все-таки подпортила, и, выпив чашку чая, пани Барбара заявила, что у нее много дел, и удалилась, постукивая каблучками.

Пан капитан в наш разговор не вмешивался, делая вид, что не слышит нашего спора, несмотря на то что мы попеременно пробовали перетянуть его каждая на свою сторону, но наши попытки оказались тщетны. Муж мой не позволил втянуть себя в перепалки между двумя женщинами.

Расхаживать по квартире в обуви — весьма распространенное явление в Польше. Придя в гости, хозяева, скорее всего, и внимания не обратят, если вы прошагаете в обуви в квартиру. Более того, начав разуваться, хозяева обычно начинают активно жестикулировать, мол оставьте, оставьте, у нас можно и так.

Если летом и весной я как-то могла смириться с действительностью и принять, что наши немногочисленные гости никогда не разуваются, то осенью-зимой данного факта принять я не могла, особенно когда на улице лил проливной дождь, падал снег, а под ногами красовалось чудесное болото, спокойно лицезреть и улыбаться, как дорогой гость оставляет за собой мокрые следы, было выше моих сил. Хотя некоторые умудрялись и глазом не моргнув прошагать в мокрых сапогах.

Со знакомыми проблем обычно не возникало, а вот свекровь стояла на своем. Время от времени, видимо, когда пани Барбара пребывала в приподнятом настроении, появившись на пороге нашей квартиры, она начинала стягивать сапоги, при этом, конечно, сетуя на мою упертость. Однако чаще всего она этого не делала.

Время от времени пани Бащя приносила с собой бахилы или просто полиэтиленовые пакеты, которые также, как и бахилы, натягивала на сапоги. Порой доставала из недр сумочки тряпочки, которые подкладывала под ботинки и как Золушка пробовала скользить в них по нашему деревянному полу. Время от времени тряпочки выскальзывали, и тогда она, демонстративно вздохнув и закатив глаза, подкладывала тряпочку назад и продолжала свой путь. Казалось, ничто не способно сломить волю и решения пани Бащи, однако все кардинально изменилось только после того, когда у нас родилась дочка.

У пана Станислава к обуви было такое же отношение, как и у его бывшей жены. Ему даже в голову не приходило снять обувь. Точно так же он вел себя, когда мы приезжали к нему домой. Когда первый раз я начала разуваться, у пана Стащя глаза от удивления округлились. Он моргнул несколько раз, удивленно глянул на сына, потом снова на меня и с ужасом в голосе спросил:

— Зачем ты это делаешь?!

Тогда-то я и поняла, что некоторые культурные различия ни изменить, ни уж тем более ни искоренить точно не удастся.

Приняв во внимание все национальные польские особенности и культурные различия с целью поддерживать здоровые и дружеские отношения с моими новыми родителями, пришлось мне смириться с тем, что родственники моего горячо любимого мужа в силу своих привычек и обычаев будут шастать в обуви по моему начищенному полу.

Я перестала с упреком и прищуренным глазом смотреть на пани Барбару, когда она в очередной раз демонстративно прошагивала, стуча каблучками по нашему деревянному полу, и со временем подметила, что и она стала все чаще и чаще идти мне на уступки и снимать обувь, приходя к нам в гости.

После переезда дела сами собой пошли в гору. Отношения со свекровью наладились. Хотя плохими наши взаимоотношения никогда нельзя было назвать, но, пока мы жили стена в стену, атмосфера время от времени накалялась. Затянувшееся проживание на чужой территории давало о себе знать.

Зато теперь все встало на свои места: эмоции уже не кипели и не грозили вылиться в жесткое противостояние двух поколений и культур. Пан капитан стал чаще бывать дома, а я неожиданно нашла работу.

Работа, а точнее ее отсутствие было одним из камней преткновения между мной и свекровью.

Как я уже упоминала, пани Барбара считала расточительством сидеть дома сложа руки и ничего не делать. Сначала польская мама деликатно подчеркивала факт, что мне давно уже пора взяться за дело. С каждым днем напор усиливался, а разговоры на тему моего шалопайства становились все чаще и длиннее. В ход шли все аргументы, начиная от того, что в моем распоряжении слишком много свободного времени, и заканчивая финансовыми проблемами. Даже пан Вальдемар, который обычно не принимал никакого участия в наших дискуссиях, услышав слово «работа», моментально включался в разговор, принимая позицию супруги. Почему-то мой аргумент, что легально я работать пока не имею права, абсолютно не принимался к сведению.

— Не можешь легально, иди нелегально. Это же временно. Получишь документы, сменишь место работы.

Все вроде и так, только вот последствия нелегальной работы могут быть разными, начиная от невыплаченной зарплаты за труд, заканчивая штрафом и депортацией. Последнего я боялась больше всего. На счастье, ни до штрафа, ни до выдворения из страны, ни до каких-либо других санкций дело не дошло. Спустя три месяца я получила вожделенный вид на жительство.

Как только необходимые документы были у меня на руках, вняв советам свекрови и ее мужа, я тут же начала искать работу. Прозябание в четырех стенах давно стало нагонять тоску и грусть, да и денежки лишними не бывают.

Хотелось бы отметить, что поляки — огромные трудоголики. Многие знакомые моего мужа трудились не покладая рук на трех работах, и не потому что денег не хватало и платили мало, а семью надо содержать, а потому что почему бы и нет, если позволяет время и есть желание.

Так, например, супруга двоюродного брата моего мужа — молодая девушка, едва достигшая тридцатилетнего возраста, Ивона, — регулярно трудилась на трех работах. Везде у нее был плавающий график — и, составляя план работы в одном месте, Ивона каким-то образом умудрялась организовать все так, что на остальных работах она всегда появлялась вовремя. Несколько раз в неделю Ивона трудилась ночью, а закончив ночную смену и передохнув часа два, она уже спешила на смену дневную.

Как она это делала, для меня до сих пор остается загадкой. Сейчас у Ивонки и ее супруга растет сын. Однако теперь уже мама Ивона продолжает придерживаться и не изменять своим привычкам. Она не прекращает крутиться как белка в колесе, совмещая три работы, дом и семью. Хотя, когда недавно мы разговаривали с ней о работе, Ивона призналась, что немного устала от такого сумасшедшего графика и приняла решение оставить только две работы.

Работать польские пани и паны начинают с юного возраста, а именно лет с шестнадцати-семнадцати. Студенты подрабатывают в кафе и ресторанах, присматривают за детьми в частных домах и в детских садах — в общем везде, где им готовы предоставить работу и заработок.

Мой муж, будучи юным шестнадцатилетним юношей, прежде чем стать летчиком, трудился на стройке, затем травил тараканов и других насекомых, а также успел поработать пару лет официантом.

Пенсионеры тоже не отстают и, выйдя на заслуженный отдых, продолжают трудиться на полную ставку. Если по каким-либо причинам трудиться полный рабочий день невозможно, пытаются подрабатывать дополнительно либо сократить рабочие часы и работать только полдня. Нередко я слышала, как пенсионерки не обсуждают своих внуков и нерадивых снох, а беседуют на тему рабочего графика и зарплаты.

Работа для меня нашлась, к моему удивлению, достаточно быстро, чего я совсем не ожидала. Я зарегистрировалась на местном сайте с объявлениями о работе и ежедневно штудировала все подходящие вакансии, щедро рассылая свое резюме во всевозможные компании.

Честно говоря, я плохо понимала, где именно хочу работать. Я все еще бесконечно любила самолеты и авиацию и хотела летать, но знала, что, скорее всего, этот номер не пройдет и о небе и самолетах придется забыть. Во-первых, мой муж все чаще заговаривал о потомстве, и я понимала, что либо полетать мне не удастся совсем, либо очень коротко.

Во-вторых, снова языковой барьер. Несмотря на то что в течение трех месяцев интенсивного курса польского языка как дома, так и извне, я приобрела уверенность в общении с нашими польскими знакомыми и родственниками, но все еще не чувствовала стопроцентной уверенности в общении с незнакомыми людьми. Я сомневалась, что смогу понять и выучить все летные инструкции на польском языке. Хотя, возможно, это были только мои страхи.

Кроме вышеописанных препятствий, беспокойство вызывали и условия работы польских стюардесс и летчиков, которые не сильно мне импонировали и были в разы тяжелее условий работы летных экипажей в Казахстане.

Поскольку моя свекровь продолжала летать, я лично могла наблюдать, как, встав ни свет ни заря, она выполняла пять внутренних коротких перелетов, а на десерт самолет приземлялся где-нибудь в Познани или Катовицах, и весь экипаж следующие пару часов возвращался мини-автобусом назад в Варшаву.

Условия работы моего пана капитана не сильно отличались от условий свекрови. С той лишь разницей, что выполнял он в основном чартерные рейсы: возил жаждущих лета, моря и солнца туристов на греческие острова и турецкие курорты. Вылетал часов в 5–6 утра и, совершив пару перелетов, в лучшем случае возвращался также мини-автобусом в Варшаву. В худшем ночевал в другом городе в гостинице, чтобы с утра снова слетать несколько раз в теплые места и ближе к вечеру вернуться в дождливую Варшаву, конечно же, мини-автобусом. Зачастую, когда он добирался до дома, была уже глубокая ночь.

Глядя на все эти местные нюансы и прелести авиации, от неба я решила отказаться, сделав выбор в пользу непыльной офисной работенки.

Ждать пришлось недолго. Спустя недели две мне позвонили и пригласили на собеседование сразу в две компании.

Первая компания, которая предложила мне рабочее место, занималась импортом-экспортом и тесно сотрудничала с российскими компаниями, в связи с чем необходим был работник с отличным знанием русского языка. Моя кандидатура оказалась как нельзя кстати. Несмотря на то что по-польски я писала, мягко говоря, так себе, по-русски я писала гораздо лучше.

Вторая компания была ближе моему сердцу, так как тесно была связана с авиацией, а точнее, с бизнес-авиацией. Небольшая частная авиакомпания с собственным авиапарком искала сотрудника, владеющего русским, польским и английским языками, в обязанности которого входил бы поиск новых клиентов. Предполагалось, что ежедневно я должна буду совершить максимальное количество звонков, в основном в русскоговорящие компании в России, с целью привлечения новых клиентов, то есть пассажиров.

Пойти трудиться решено было в первую компанию. Во-первых, начальник мне показался более культурным и симпатичным человеком, во-вторых, обязанности мне больше пришлись по душе, в-третьих, напористый и амбициозный начальник из авиакомпании оказался другом моего мужа, а я придерживалась мнения, что с друзьями лучше дружить, а не деньги делать.

Разговоры о будущем потомстве начались практически сразу же после переезда в Польшу. Я вроде как и хотела стать матерью маленьких панов и пани, но как-то было боязно.

Мы то обсуждали имена будущих детей, то приходили к выводу, что пока стоит повременить.

Факт проживания у свекрови также играл немаловажную роль.

Во-первых, хотелось новорожденного малыша принести в собственную квартиру, а не ютиться под непрерывным наблюдением пани свекрови. Во-вторых, все те же финансы, которые постоянно пели романсы с момента переезда в Варшаву, заставляли задуматься и повременить с таким серьезным делом, как рождение нового человека.

Наша дорогая мама, застав нас как-то за разговорами о будущем потомстве, поспешила высказать свою точку зрения по этому поводу. Приведя несколько аргументов против, пани Барбара объявила категоричное «нет» рождению детей в сложившейся ситуации.

Мнения наши в чем-то совпадали, с той лишь разницей, что мы хотели повременить несколько месяцев, а польская мама настоятельно рекомендовала повременить несколько лет.

Форма, в которой она поделилась своими домыслами, не терпела возражений, и ее совет, а точнее поручение, должен был быть незамедлительно принят к сведению и безотлагательному выполнению. Обсуждать приказы не разрешалось, а неподчинение грозило расстрелом словесным, которым она щедро начинала осыпать собеседника, приводя все новые и новые аргументы, почему ребенок нам сейчас противопоказан.

Поскольку находились мы на чужой территории, решили задушевные разговоры при свидетелях больше не вести.

Когда мы наконец переехали в родные пенаты, разговоры о потомстве снова возобновились. Причин откладывать рождение отпрысков на потом уже не было. Квартира у нас была отдельная, детская комната имелась, к тому же я была трудоустроена, а наш семейный бюджет в кои-то веки не трещал по швам.

Однако не давал мне покоя как раз таки факт, что я только что вышла на работу, мой испытательный срок еще не успел завершиться, а девушка, на место которой меня взяли, вот-вот должна была уйти в декрет. Человек я ответственный и совестливый, поэтому объявить моему шефу на следующий же день по окончании испытательного срока о беременности не позволяла моя порядочность.

С другой стороны, шеф шефом, работа работой, а семья все-таки важнее и родной муж дороже шефа, даже порядочного и культурного. А когда муж между моим ежемесячным вкладом в семейную копилку и рождением первенца предпочитает второе, то выбор вроде как очевиден.

Немаловажную роль сыграл и тот факт, что мы не были уверены, получится ли у нас ребенок или нет. Вроде и мы здоровые, и в семьях у нас никто не болел, но многие такие же молодые и здоровые пары, как мы, годами не могут обзавестись потомством без видимой на то причины.

Среди наших знакомых было немало тех, которые смогли забеременеть только спустя год, а то и больше регулярных стараний. Были и те, для которых даже многолетние попытки родить малыша, к сожалению, не приносили желаемого результата. Некоторые прошли огонь, воду, медные трубы и программу ЭКО, но и это не помогло им стать родителями.

Поэтому, не зная, что нас ждет впереди, мы решили — была не была! В общем, попытка не пытка, тем более когда эта попытка такая приятная во всех смыслах, значениях и местах.

На всякий случай информацию о наших экспериментах с целью забеременеть решено было держать в строжайшем секрете и не выдавать даже при попытках накормить меня очередной порцией сырого мяса или супом из требухи домашнего приготовления.

В случае если мы потерпим полное фиаско и долгожданного ребенка не будет, то по крайней мере не придется отвечать на неприятные вопросы, которые порой так любят задавать особо любопытные личности.

Я, наверное, как и многие женщины, желающие забеременеть, впала в легкую паранойю и с нетерпением ждала каждого месяца, чтобы узнать, вышло на этот раз или не вышло.

Не обошлось и без доктора Гугла, к которому я регулярно обращалась за советом, как процесс ускорить.

Одни предлагали держать ноги вверху чуть ли не весь процесс зачатия и после логического завершения еще час лежать с ногами, задранными к потолку, видимо, чтобы влилось куда следует и ни одна капля драгоценного вещества не была потрачена впустую. Другие утверждали, что если приложить лист из капусты и в полнолуние выпить навар из крапивы с добавлением капли крови муравья, то точно получится. Мол, метод хоть и старый, но действенный. Третьи же рекомендовали вообще ничего не делать и покорно ждать.

Как оказалось позднее, метод номер три оказался самым действенным.

Ежемесячно я выискивала у себя признаки несуществующей беременности. Мне казалось, что меня тянет на солененькое, но, съев один огурец, больше не хотелось. Глядя в зеркало, я находила, что мой живот как будто увеличился, правда, в дальнейшем оказывалось, что виноват был не ребенок, а шоколадки. Грудь порой побаливала, но оказывается, так всегда было перед критическими днями.

При обнаружении у меня однодневной задержки я сломя голову, полная надежд бежала в аптеку за тестом. В случае если тест был отрицательным, я покупала второй, рассчитывая, что первый был бракованный. Если и второй показывал только одну полоску, то чтобы уж наверняка, я покупала третий и ждала утра, потому что доктор Гугл утверждал, что с утра результат будет точнее точного.

В ожиданиях и надеждах прошло три месяца. Все купленные мною тесты на беременность упорно показывали только одну полосу.

Я, конечно же, переживала и, предварительно поставив себе диагноз «бесплодие», потихоньку смирилась с фактом, что, вероятно, что-то с нами не так и детей пока у нас не будет, а может, и не будет совсем.

Поэтому все свое внимание я решила сосредоточить на чем-нибудь другом, например на трудовой деятельности.

На работе все складывалось очень даже неплохо. С паном Брониславом нам работалось хорошо и спокойно. Моника, та самая беременная коллега, вместо которой меня взяли на работу, должна была вот-вот уйти в декрет, окончательно сдав мне все свои дела.

И тут я обнаружила, что, кажется, немножко беременна. Решено было не радоваться раньше времени и молчать как рыба, утаивая информацию даже от мужа, до тех пор, пока подозрения не подтвердятся, что внутри меня действительно кто-то живет.

Работа шла из рук вон плохо, так как вечером меня ждал визит у врача и целый день я ни о чем другом думать не могла. Когда часы наконец показали пять часов вечера, я направилась проверить мои подозрения.

Пожилой пан доктор, внимательно выслушав мой рассказ и проверив там, где проверить предполагалось, дал заключение:

— Беременность три недели, для точности получите направление на УЗИ.

Из кабинета я вышла сияющая.

По дороге домой я обещала себе держать язык за зубами и расколоться, только когда на руках у меня будут результаты УЗИ. Всякое бывает, врачи тоже люди и тоже могут ошибаться. Но, когда дверь открыл пан капитан, я, моментально забыв обо всех данных себе обещаниях, выпалила:

— Я беременна!!!

Кажется, пан капитан не сразу сообразил суть произнесенной мною фразы. Первые пару минут он стоял ошеломленный, не находя ответа. Когда смысл сказанного до него наконец дошел, он расползся в широкой улыбке. В тот вечер мы долго-долго говорили, обсуждали имена детей, как обставить детскую комнату и т. д. Когда первые эмоции пришли в норму, было решено всю информацию от окружающих утаить. Особенную конфиденциальность и осторожность планировалось соблюдать с близкими родственниками, не давая даже намека на мое интересное положение. По истечении трех месяцев, когда предполагалось, что живот приобретет более округлые формы и утаивать правду уже не будет возможности, все тайные данные планировалось рассекретить.

Предварительный диагноз врача подтвердили и результаты УЗИ: на экране монитора виднелась трехнедельная точка размером с горошинку.

Единственное место, где хранить молчание мне не хотелось, была моя работа. Правда, как преподнести шефу такую радостную для меня новость, решить было сложно.

Теоретически можно было бы продолжать делать вид, что ничего не происходит. Подождать, когда мой начальник официально подпишет новый, бессрочный контракт и тогда как гром среди ясного неба сообщить ему о беременности. Но такой подход к делу совершенно не совпадал с моим внутренним чувством справедливости и благородстве.

После подписания нового контракта фирма просто не имела права уволить беременную женщину. И вопрос встал ребром.

Направо пойдешь — денежки потеряешь: то есть, подписав новый контракт, я бы сохранила работу до конца срока беременности, т. к. женщин в положении в Польше увольнять строго-настрого запрещено. После родов, еще в течение года, можно было бы рассчитывать на часть зарплаты, по истечении года все выплаты прекращаются, но сохраняются социальное страхование и место в компании, до тех пор пока ребенку не исполнится три года.

Налево пойдешь сама пропадешь: то есть, выложив пану Брониславу всю правду-матку, я была уверена с точностью 99 %, что контракт мне не продлят, соответственно, и зарплаты не видать как своих ушей.

Важно отметить, что декрет в то время длился всего три месяца, а по истечении этого срока новоиспеченные мамы должны были возвращаться на работу.

С кем оставить трехмесячного малыша, загадка сложная, у тех, у кого такая возможность была, оставляли с бабушками. Если не было бабушек или они сами трудились в поте лица, не имея возможности сидеть с внуками, польские мамы пользовались услугами нянь. Были и те, которые отдавали малышей в ясли или отказывались от работы, чтобы сидеть с ребенком.

Спустя пару лет был принят новый закон, и после рождения ребенка мамы могли целый год сидеть дома.

Как лучше поступить в данной ситуации, я не знала, поэтому на раздумья было отведено пару деньков, чтобы взвесить все «за» и «против».

На тот момент наше финансовое положение значительно улучшилось: мы даже обзавелись кухней, кроватью и другими предметами интерьера. Пан капитан перешел в другую авиакомпанию, где работал чуть меньше, а зарабатывал чуть больше.

Чувствовала я себя хорошо, но после того как УЗИ подтвердило предварительный диагноз врача, чувствовать я себя стала хуже. Токсикоза, на счастье, у меня не было, но с того момента, когда беременность была установлена официально и сомнений не оставалось, что-то в моей голове щелкнуло, и на следующий же день появились легкие недомогания, сопровождающиеся совсем не легкой сонливостью.

Спать мне хотелось постоянно: и утром, и днем, и вечером. С утра я не могла разлепить глаза, чтобы встать на работу, после обеда меня клонило в сон так сильно, что приходилось выходить на балкон за глотком свежего воздуха, иначе я опасалась, что поддамся объятиям Морфея и, упав лицом на рабочий стол, начну громко храпеть. По вечерам же, после 19.00, глаза начинали медленно, но верно закрываться, а к восьми часам вечера я уже крепко спала.

На семейном совете с паном капитаном о нашей дальнейшей судьбе и финансовом положении мы пришли к выводу, что лучше жить в согласии с собственной совестью и спать спокойно до конца беременности, ведь нервы и негативные эмоции мне были противопоказаны. Мой супруг убедил меня в том, что наше материальное положение перешло на новый, лучший уровень, а политика строжайшей экономии давно осталась позади, в связи с чем отсутствовали противопоказания к моему временному тунеядству.

Дабы не тянуть более кота за хвост, решено было сообщить пану Брониславу о моей беременности как можно скорее. Как раз был конец месяца, и я надеялась, что, доработав последнюю неделю, я наконец смогу вволю спать дома, есть шоколадки, и мне за это ничего не будет. Я решилась.

Выбрав день, первым делом я сообщила моим коллегам по цеху о беременности, не забыв спросить, как лучше эту замечательную новость подать нашему директору.

Девушки-коллеги меня поздравили, но призадумались, ведь пан директор, хоть и был человеком высокой культуры и интеллигенции, все же в первую очередь был директором и нагонял на всех нас, как и подобает начальству, директорский страх. Порой по неведомой нам причине пан Бронек приходил в подавленном настроении, и тогда мы ходили тихонечко, как мышки, передвигаясь исключительно на цыпочках, дабы не ухудшить настроение драгоценного начальства. Хотя должна признать, на женскую часть компании голос директор никогда не поднимал, а доставалось всегда мужчинам. На панов в нашем офисе кричалось с завидной регулярностью.

Больше всех переживала Моника, та самая, которая вот-вот планировала покинуть стены офиса и досиживать последние два месяца своей беременности дома.

Пока мы обсуждали с девушками, как лучше начать разговор, где-то в коридоре хлопнула входная дверь, что означало прибытие шефа. Мы моментально замолчали, прислушиваясь к тону его голоса, тем самым пытаясь определить погоду в офисе на сегодняшний день. На счастье, в интонации не было выявлено ноток плохого настроения, что означало: начальство пребывает в здравии и добром расположении духа. Еще через несколько минут зазвенел телефон на моем рабочем столе, в трубке раздался густой бас пана Бронислава:

— Пани Марино, зайдите, пожалуйста, ко мне в кабинет.

Желудок мой сжался от страха, во рту появилась сухость, казалось, язык налился свинцом и приклеился к небу, и я не смогу произнести ни слова. Я посмотрела на окружавших меня пани, которые, кажется, переживали не меньше моего, и с пожеланиями удачи и дрожащими от страха коленями я двинулась в сторону директорского кабинета.

— Dzień dobry, — поздоровалась я, пытаясь быть как можно более натуральной и скрыть волнение.

— Dzień dobry Pani Marino. Jak się Pani czuje?[32]

«Боже, неужели догадался?» — мелькнуло в моей голове. Взяв себя в руки, я вспомнила, что шеф регулярно интересовался нашим самочувствием.

Я буркнула что-то в ответ, и мы перешли к делам обыденным.

Я записывала, кому надо позвонить, кому написать, что заказать, куда забронировать билеты, где бронь надо снять и переделать, какой документ надо перевести, а в голове все время крутилось: как, ну как мне ему сказать? Когда задания иссякли, я набрала воздуха побольше и решила: либо сейчас, либо никогда.

— Я хотела бы с вами поговорить.

Пан Бронек оторвал взгляд от компьютера, глянул на меня и добавил:

— Słucham Pani Marino[33].

— Нуууу. В общем. Как-то так вышло. Не знаю как, нет, то есть знаю как, но не до конца.

Я тщетно пыталась подобрать правильные слова. Шеф смотрел на меня не отрывая взгляда, и мне казалось, что он обо всем догадался, только виду не подавал.

— Короче, я беременна.

Пан Бронислав моргнул, улыбнулся и сказал:

— Ну что же. Хорошая новость. Поздравляю. Дети — это хорошо.

Я немного выдохнула. Какова была настоящая реакции пана директора и думал ли он про себя много неприличных слов, когда я ему сообщала о своей беременности, предугадать было трудно. Учитывая, что директор наш был человеком сдержанным, предельно корректным и прекрасно умеющим владеть своими эмоциями, шеф просто не мог дать волю эмоциям и разразиться громким криком с элементами отборного польского мата.

Пан Бронислав попросил пару дней на раздумья. Об увольнении пока не было сказано ни слова.

На негнущихся ногах я шла назад, в наш дамский отдел. В кабинете все тут же бросились расспрашивать, как все прошло. Я рассказала все подробности, и мы с нетерпением стали ожидать решения директора.

От родственников информацию о будущем потомке мы решили скрывать первые три месяца. Несмотря на то что угрозы выкидыша никогда не было, но наслушавшись разных историй от моих коллег по работе, я решила не звонить во все колокола и не сообщать всем на свете о беременности.

Но с пани Барбарой вышло иначе. Польская мама хоть и была в положении последний раз больше тридцати лет назад, все же родилась не вчера.

Придя как-то к свекрови на обед, я, понятное дело, уже перелопатив кучу литературы на тему, что есть можно, а чего лучше избегать, теперь готова была рассматривать каждое блюдо с лупой в руках, дабы, боже упаси, не найти там кусочка сырой рыбы или плохо прожаренного мяса.

А тут пани Барбара как раз кстати подала нам копченого лосося перед обедом. Увидев сырую рыбу, в моем беременном мозгу загорелась красная лампочка с информацией, что где-то кто-то умный написал, что копченая рыба относится к табу и есть ее опасно для жизни будущего дитяти.

Пытаясь выглядеть максимально естественно и натурально, я поблагодарила ее и рыбу есть не стала. Пани Барбара прищурила глаз, посмотрела на меня внимательно, но вслух ничего не сказала.

В следующий раз, придя уже к нам домой, свекровь обнаружила на полке книгу из серии «Будущая мама», которую мне заботливо одолжила почитать коллега по работе. Тут уже отпираться не было смысла и в содеянном пришлось признаться.

— Какая чудесная новость. Поздравляю вас!

Пани Барбара обнимала по очереди то меня, то сына, что-то щебетала о будущем малыше, не забывая между словами радости выдавать порцию старых добрых советов.

— Только пока никому не говори. Никто не знает в семье, кроме тебя. Срок маленький, всякое может случиться, — попросила я.

Пани Бащя внимательно слушала меня и одобрительно кивала, твердя, что это правильное решение и пока лучше помолчать.

Но уже на следующий день мне звонила сестра пани Барбары, живущая в другом городе, чтобы поздравить нас с такой замечательной новостью. Еще через день позвонила вторая сестра, потом сестра моего мужа, и через неделю, кажется, уже не было никого, кто не знал о моей беременности. Все тайное стало явным быстрее, чем я ожидала.

Должна сказать, что хоть Польша и европейская страна и находится в Евросоюзе, но вот система здравоохранения здесь хромает на две ноги и обе руки. Люди годами ждут запланированной операции и месяцами ожидают очереди, дабы попасть на прием к кардиологу, гинекологу, неврологу и т. д.

А уж если вам стало плохо и срочно нужно бежать к врачу, то запаситесь терпением, так как прождать можно весь день, всю ночь и еще немного.

У моей знакомой случилась беда: семидесятилетний папа почувствовал себя плохо, все указывало на серьезные проблемы с сердцем. Они не стали вызывать «Скорую помощь» и сами рванули в больницу, решив, что так быстрее, тем более что больница находилась в пяти минутах езды от дома. Прибыв на место, они выяснили, что они такие не одни и приема к кардиологу ожидает длинная-предлинная очередь с такими же серьезными проблемами.

Ожидание в очереди порой занимает пять, восемь часов, иногда и дольше. А все не потому, что врач был слишком занят или отсутствовал, а потому, что желающих было так много: и каждому плохо, и каждому надо срочно.

В итоге, просидев до позднего вечера в очереди, отец моей подруги потерял сознание. Тогда его тут же приняли без очереди, констатировав инфаркт. Благо история имела счастливый конец.

А вот «Скорая помощь» в Польше действительно скорая. Она работает намного лучше и эффективнее, чем отделы SOR (szpitalny odział ratunkowy, то есть больница скорой помощи). Меня каждый раз приятно удивляет, как поляки уступают первенство на дорогах всем машинам с включенной сигнализацией. Даже если на дороге пробка в три ряда и три тысячи машин, услышав сигнал «Скорой помощи», все машины как по мановению волшебной палочки съезжают влево и вправо, из чего образуется коридор, по которому беспрепятственно проезжает карета «Скорой помощи». И кстати, не придется сидеть в очереди восемь часов: каждого, кого привозят на «Скорой помощи», принимают без очереди.

В связи с трудностями попасть на визит к врачу большинство поляков покупают частную страховку и пользуются услугами частных врачей и поликлиник, где, к слову, тоже порой не так легко записаться на прием, но все же не нужно ждать полгода, чтобы попасть к гинекологу или другому специалисту.

Поэтому и мы решили пойти по стопам большинства польских граждан и выкупить частную страховку, благодаря которой все анализы, УЗИ и бесконечные походы к гинекологу во время беременности были бесплатными.