г. Псков, послевоенные годы…

Корнев распрощался с начальником Главка и вздохнул с облегчением, но на душе у него все еще скребли кошки. Перед убытием Антипов приказал ежедневно докладывать ему о ходе расследования, и это никак не радовало подполковника. Антипов не сказал, в какой форме нужно докладывать. А что, если генерал захочет, чтобы ведущий расследование оперативник докладывал ему о результатах лично? Степан Ефимович прекрасно понимал, что такое развитие событий может иметь весьма печальные последствия, прежде всего для него самого и его карьеры.

Генерал Антипов был мужчиной суровым. Поэтому, поручив расследование, связанное с поиском Антипова-младшего, своему старому приятелю Пашке Звереву, Корнев рисковал нарваться на неприятности.

Капитан Зверев имел в Управлении весьма сомнительную репутацию. Павел Васильевич, не так давно занявший место начальника оперативного отдела Псковской милиции, слыл человеком ветреным и не очень дружил со служебной дисциплиной. Зверев, которого большинство сотрудников Управления за глаза называли Зверем, был человеком импульсивным, хамоватым и жестким, к тому же считался настоящим бабником, не пропускавшим ни одной юбки. Однако даже недруги Зверева в Управлении считали его лучшим специалистом своего дела.

Степка Корнев и Пашка Зверев, невзирая на их абсолютную непохожесть, сошлись еще в ранней юности. Оба – воспитанники детдома на Интернациональной, оба окончили Томскую школу милиции, потом ловили жуликов в одном и том же райотделе, вместе отправились на фронт. Правда, служили в разных местах и по-разному.

Степан Корнев прошел всю войну и вернулся комбатом моторизированного батальона и кавалером двух орденов. Пашка же в армии сильно не отличился, в смысле не отличился в карьерном плане. И связано это было с главной слабостью Зверева, а именно все с тем же его неравнодушием к прекрасному полу. Получилось так, что Зверев вместе с одним высокопоставленным полковником положили глаз на одну и ту же зеленоглазую красавицу медсестру. Девица оказалась довольно бойкой и не смогла отказать ни тому, ни другому, и в результате разразился настоящий скандал, связанный с рукоприкладством. Дело закончилось тем, что полковник попал в санчасть со сломанной рукой, а Зверева чуть не разжаловали в рядовые и не отправили в штрафбат.

Пашку спасла сложная обстановка на фронтах. Комдив Зверева готовил наступление и решил замять дело. Командиру пехотного взвода старшему лейтенанту Звереву вкатили строгача, а спустя некоторое время быстренько перевели в другую часть. Зверева это не особо опечалило, так как он попал служить в разведку, а это по-настоящему увлекло его, и он на время, а точнее, до самого конца войны, позабыл про женщин. Но только до конца войны…

Эту ночь Паша Зверев, как это частенько бывало, провел не дома. Успешно завершив очередное расследование, связанное с квартирной кражей, он вместо того, чтобы вернуться домой и как следует выспаться, направился в кафешку с забавным названием «Соло́мка» на Советской.

Отчего заведение называлось именно так, Павел Васильевич не знал, да и не особо из-за этого печалился. Здесь прилично кормили, да и контингент был, говоря соответствующим языком, не самый задрипанный. Несмотря на то что Зверев в последние дни питался как попало, он решил не набивать желудок сосисками и котлетами и заказал бутылочку самого лучшего коньяка, лимон и зеленые яблоки. Именно их он считал лучшей закуской к янтарному напитку.

Выпив грамм сто пятьдесят и съев четвертинку яблока, Павел Васильевич ощутил самое настоящее блаженство. Почувствовав себя отдохнувшим, он огляделся по сторонам и увидел то, что так хотел увидеть. Миловидная блондинка со стрижкой каре в голубой блузке и белой плиссированной юбке скучала неподалеку. Приглядевшись, Зверев заметил, что молодая женщина тоже нет-нет да и поглядывает в его сторону. Павел Васильевич одарил очаровательную соседку улыбкой и уже спустя десять минут угощал ее коньяком.

Девушку звали Лариса, и их случайное знакомство двигалось вперед семимильными шагами. Зверев, каким-то только ему одному известным способом, сумел разглядеть в Ларисе утонченную натуру и поэтому долго рассказывал случайной знакомой о французских импрессионистах и даже прочел наизусть «Благословенный час» и «Аллегорию» Верлена[1]. Потом они заказали еще коньяку, и получилось так, что эту ночь Зверев провел у Ларисы.

Спустя несколько часов Зверев в сопровождении молодого опера Костина уже ехал по набережной в сторону Любятова, где располагалась нужная им войсковая часть. Володя Горячев, личный шофер Корнева, сидел за рулем и смачно дымил сигаретой. Веня Костин – протеже и правая рука Зверева – сидел справа от водителя и разгадывал кроссворд. Зверев устроился сзади и, откинувшись, мирно посапывал с полуприкрытыми глазами. Его слегка мутило, и не только от выпитого накануне коньяка.

Перед тем как ехать в воинскую часть, они побывали в городском морге, где Зверев внимательно изучил тела напавших на склад грабителей. Сейчас он обдумывал увиденное накануне, и перед ним как живой стоял жилистый носатый мужчина в окровавленном грязном халате и огромных круглых очках. Патологоанатома звали Геннадий Карлович.

– Вот первая жертва, – патологоанатом снял окровавленную простыню с трупа.

Костин, стоявший за спиной Зверева, тут же нагнулся над трупом. Сам же Зверев разглядывал мертвеца, не приближаясь к нему.

На каталке лежал настоящий великан – широкие плечи, бычья шея и выдвинутый вперед подбородок. На шее мертвеца виднелась отчетливая тонкая линия, покрытая загустевшей кровью. На груди здоровяка были наколоты несколько остроконечных куполов и парящий над ними ангел.

– Личность убитого до сих пор не установлена, – заявил Геннадий Карлович. – Чуть больше сорока, судя по наколкам, этот гражданин принадлежит к криминальному миру. Причиной смерти стала потеря крови, случившаяся в результате повреждения левой сонной артерии и дыхательных путей.

– Догадаться, что ему горло перерезали, не очень трудно, – подытожил Зверев. – Еще какие-нибудь повреждения на теле имеются?

– Искривленная переносица, многочисленные сросшиеся переломы кистей рук и ребер, но это все старые раны. Похоже, этот парень любил пускать в ход кулаки и делал это регулярно.

– То есть кроме перерезанного горла никаких свежих повреждений на теле не обнаружено?

– Ни единого синячка́!

Зверев нагнулся к телу и задал очередной вопрос:

– У него грязные руки! Пальцы исцарапаны и под ногтями грязь. Что это?

– Ваши криминалисты уже брали пробы из-под ногтей, но я и без экспертизы скажу, что это самая обычная земля, – сообщил Геннадий Карлович.

– Еще есть что добавить?

– Больше ничего, разве что нож, которым перерезали горло бедняге, был очень острый.

– Показывайте второго.

Патологоанатом подошел к очередной каталке и снял простыню со следующего мертвеца. Взору оперативников предстал худосочный мужчина с тонкой шеей и довольно крупной головой. На мертвеце не было видно внешних повреждений, и лишь пригнувшись, Зверев заметил маленькую красную точку чуть повыше левого соска.

– Этому вогнали в самое сердце что-то очень тонкое, – сообщил Геннадий Карлович.

– Заточка? – осмелился предположить Костин.

– Я бы не исключал шило или даже вязальную спицу. Так же как и в первом случае, прочих повреждений не наблюдается. Мне говорили, что он пытался ограбить склад, но заметьте, что в отличие от здоровяка у него никаких наколок нет – значит, он не из воров и не блатной. Руки без стертостей и мозолей, примерно такие же, как у вас или у меня. Так что он и не работяга.

– И кто же он, по-вашему?

– Говорю же, он имел такую же профессию, как вы или я.

– Хотите сказать, что он был патологоанатомом? – улыбнулся Зверев.

Геннадий Карлович хмыкнул:

– Не исключено. Так же как и то, что он мог быть милиционером.

Случайная догадка Геннадия Карловича, подтверждавшая версию генерала Антипова, заставила Зверева напрячься. Он еще раз мысленно прокрутил в голове все, что узнал об этом парне со слов генерала: «Этот худой – Васька, Василий Малашин, лейтенант милиции, друг и сослуживец Егора».

Или все-таки начальник Главка ошибся?

Машина свернула на Речную и остановилась на красный сигнал светофора. Когда загорелся зеленый, Горячев включил передачу, газанул и вдруг что было сил дал по тормозам.

– Чтоб тебе! – гаркнул Горячев так, что разбудил Зверева, а Костин выронил карандаш и едва не расшиб себе нос о лобовое стекло.

– Вот дурища! Еще бы чуть-чуть – и ты бы ее по асфальту раскатал! – воскликнул возбужденный Веня, вытирая вспотевший лоб. – Разве ж можно так под колеса бросаться!

Горячев уже выходил из машины. Веня тоже открыл дверь, рванулся, но, почувствовав на своем плече железные пальцы Зверева, остался сидеть на месте.

– Кто там? – поинтересовался Зверев.

– Девица! Выскочила на красный, думала проскочит, хорошо, что наш Володя – настоящий ас, – ответил Веня, шаря под сиденьем в поисках оброненного карандаша.

– Девица, говоришь?

– Угу, девица, – просипел Веня.

– Красивая? – не унимался Зверев.

– Да кто ж ее знает?

– Так нужно узнать!

Зверев моментально оказался возле машины и неспешно направился к Горячеву, который возвышался над симпатичной девушкой в зеленой блузке и с ленточкой, вплетенной в толстую косу.

Разгневанный водитель размахивал руками, ругался на чем свет стоит, правда, использовал при этом исключительно нормативную лексику. Девушка стояла, опустив голову, ее щеки пылали огнем, глаза часто моргали, а очаровательный носик морщился. Дрожащие губы при этом лепетали робкие извинения.

На вид нарушительнице правил дорожного движения было лет двадцать пять. Не то чтобы красавица, но довольно милая. Стройная, одета скромно, но со вкусом. «Скулы чуть широковаты, но ее это не портит», – отметил про себя Зверев и одобрительно кивнул. В руках у девушки был сверток, перевязанный тонким шпагатом, она прижимала его к груди, точно любящая мать младенца.

Зверев приблизился и совершенно беззлобно спросил:

– Сильно испугалась?

Девушка обернулась, глаза ее, казалось, молили о спасении. Зверев улыбнулся так, как умел улыбаться только он.

– Павел Васильевич! Да что ты такое говоришь? Испугалась она! А я как испугался! – проговорил обиженный Горячев.

Зверев обнял водителя за плечи и тихо прошептал ему в ухо:

– Иди покури, Володя. Все ведь хорошо закончилось: все живы, а это – главное! Ты, кстати, в очередной раз проявил себя, Корнев умеет подбирать себе кадры. Володя, ты лучший водитель из всех, которых я знал, а Корневу я непременно расскажу при случае, как ты своим умением и мастерством спас безвинное создание столь приятной наружности.

– Да как же так… – попробовал возразить Горячев, у которого все еще клокотало в груди, но Зверев легонько подтолкнул водителя к машине:

– Иди, Володя, иди! Заодно проверь, цела ли машина, а с нашей новой знакомой я сам все улажу.

Горячев махнул рукой, подошел к своему авто и, недовольный, плюхнулся на водительское сиденье.

– Спасибо вам! – сказала девушка, когда водитель удалился.

И тут незнакомка в первый раз по-настоящему улыбнулась. Зверев до сих пор был уверен, что так наивно и мило могут улыбаться только дети.

– Мне спасибо, а за что?

– За то, что вы спасли меня от этого злобного дядьки! Я понимаю, что виновата, но чего же так кричать-то? Ну задумалась я, просто очень спешила.

– Этого ужасного дядьку зовут дядя Вова, – поучительно сообщил Зверев. – Он, кстати, лишь на пару лет старше меня. Получается, вы и меня считаете дядькой?

Девушка прыснула со смеху.

– Нет! Что вы! Вы совсем не дядька! Вы… Меня Александрой зовут. Можно просто Саша! – Она протянула Звереву тоненькую изящную ладошку. От былого испуга не осталось и следа.

– Павел! – Зверев пожал протянутую руку. – Можно просто Паша.

– Да я уже поняла, что Паша… – девушка прикусила губу. – Ой, а я ведь и впрямь очень спешу!

– Простите, а куда?

– В больницу на Коммунальную! Я маме лекарства везу! Ей операцию нужно делать, а в больнице нужных препаратов нет, а я вот отыскала. Если не успею к одиннадцати, операцию могут перенести.

Зверев понимающе кивнул и посмотрел на часы. До назначенной встречи оставалось всего полчаса, а на Коммунальную пилить минут двадцать не меньше. Если они повезут девушку в больницу, то наверняка опоздают. Корнев лично договорился о встрече с командиром части и попросил не опаздывать, ссылаясь на то, что у командира жесткий характер и он ждать не любит. Зверев раздумывал недолго:

– Садись на заднее, отвезем тебя к маме в лучшем виде!

До больницы они добрались за семнадцать минут. Горячев всю дорогу скрипел зубами, а Костин понимающе уткнулся в кроссворд и не поднимал головы.

У больницы они попрощались.

– А мы с вами еще увидимся?

– Возможно… когда-нибудь, – Зверев пожал плечами.

– Увидимся! Обязательно увидимся!

Прежде чем взбежать по лесенке и исчезнуть в здании больницы, новая знакомая подскочила к машине, выхватила у Костина карандаш и книжку с кроссвордами, написала что-то на одном из листов, оторвала его и вручила Звереву. – Это мой телефон! Обязательно позвоните!

– Вы действительно этого хотите? – уточнил Зверев.

– Очень хочу! Вы мне очень помогли, если бы не вы…

– Поблагодарить меня можете и сейчас!

– А я и благодарю! Но вы все равно позвоните!

– А зачем?

Девушка по-детски улыбнулась, в ее глазах сверкнули искорки:

– Потому что вы мне понравились!

Пока они ехали в часть, Горячев, прекрасно понимая, что они опаздывают, соблюдал скоростной режим, останавливался при любой возможности и демонстративно молчал. Веня немного суетился и то и дело поглядывал на часы. Зверев же олицетворял собой полнейшее спокойствие. Он снова развалился на заднем сиденье и предавался раздумьям.

Они опоздали на полчаса. Когда Зверев с Костиным, оставив продолжавшего дуться Горячева в машине, вошли в кабинет командира части полковника Селезнева, лицо последнего походило на гипсовую маску.

– Вы опоздали! – процедил полковник, светловолосый мужчина средних лет с холодными рыбьими глазами. – Своим подчиненным я бы такое не спустил!

– К счастью, мы не ваши подчиненные, – бесцеремонно ответил Зверев.

Лицо полковника побагровело, губы сжались, и лишь холодные глаза по-прежнему ничего не выражали.

– Я сообщу вашему руководству о вашем опоздании и о вашем бестактном поведении! Если бы не личная просьба генерала Антипова предоставить вам доступ к месту происшествия, я бы вышиб вас за территорию части с треском.

– Когда много трещат, но мало делают, дело обычно не двигается! Так что давайте приступим к делу.

– Что вы себе позволяете… как вас там?

– Капитан милиции Зверев… Павел Васильевич! Псковское управление милиции!

– Я не шучу! Я сегодня же расскажу о ваших выходках Антипову!

– Рассказывайте все, что пожелаете… кому угодно и что угодно! Мы пришли сюда работать, так давайте не будем терять время. Где-то тут у вас нас должен ожидать следователь прокуратуры, ведущий дело о проникновении на склады и об убийстве двух неизвестных граждан…

– Вы хотели сказать – двух грабителей? – прошипел полковник.

– Разве вас ограбили? Насколько я знаю, на складе ничего не пропало! Так что пока эти граждане не могут называться ворами или грабителями. Их убили, следовательно, они пока что будут именоваться потерпевшими. Моя задача узнать, с какой целью они сюда проникли и кто их убил, – спокойно пояснил Зверев. – Где мне найти следователя?

Селезнев проскрежетал зубами, потом позвонил дежурному по части, наорал на него и велел прислать кого-нибудь сопроводить неприятных ему визитеров.

Выйдя из штаба, они повернули налево, миновали плац, который энергично мели́ двое стриженых бойцов, прошли мимо столовой, гаражных боксов и вышли к складам. По левую сторону асфальтовой дорожки, обрамленной недавно побеленным бордюром, находился склад горюче-смазочных материалов, справа – оружейный и вещевой склады. Продовольственный склад располагался между санчастью и баней, метрах в десяти от увенчанного колючей проволокой деревянного забора.

Когда Зверев с Костиным в сопровождении помдежа подошли к одноэтажному строению с темно-зелеными дощатыми стенами и односкатной крышей, их встретили двое: худощавый паренек в пиджаке и кепке и облаченный в военную форму со старшинскими погонами толстяк. Увидав оперов, паренек быстрым шагом двинулся им навстречу.

– Богданов… Вадим Петрович, областная прокуратура, юрист 3-го класса, – с важным видом представился следователь и протянул руку сначала Звереву, потом Костину. Голос у следователя был хриплым.

– Прямо так уж и Петрович? – ухмыльнулся Зверев.

– Ну, можно просто Вадим… если вы так хотите.

– А я – Зверев! Капитан Зверев, а это Веня, Вениамин Костин… Можно просто Венечка! – подражая голосу Богданова, пропищал Зверев.

– Я Вениамин! Вениамин Игоревич, – процедил Костин, который злился на своего начальника, когда тот называл его Венечкой.

– Пока не нарыл ничего, ты снова для меня Венечка, право называться Вениамином ты пока еще не заслужил, – заявил Зверев и обратился к молодому следователю: – А ты чего сипишь? Простыл?

– Да нет! Я всегда так говорю. Хотя сегодня и впрямь голос сорвал, пока с этим вот ругался, – прошептал Богданов, кивнув на старшину.

– Понятно, – хмыкнул Зверев.

Все трое приблизились к толстяку.

– Начальник продовольственного склада старшина Погребняк! – представился начпрод.

Он снял фуражку, протер носовым платком вспотевшую лысину и отвернулся. Зверев приложил руку козырьком, осмотрел окрестности и задержал взгляд на вышке, где нес службу вооруженный винтовкой часовой.

– Он круглые сутки тут стоит?

– Эта информация относится к сведениям, составляющим военную тайну, – глядя в сторону, нудно ответил Погребняк.

Зверев нахмурил лоб, его щека несколько раз дернулась, голос заметно похолодел:

– А ты чего такой борзый, старшина? Разве ваш командир не приказывал вам оказывать нам полное содействие?

– Он велел показать вам место происшествия и предоставить всех очевидцев, а докладывать чужим о способах охраны части он мне не приказывал.

Зверев хмыкнул: «Очевидно, Селезнев уже успел дать указание этому борову, чтобы он не сильно напрягался, помогая нам».

– Этот часовой охраняет оружейный склад. Он несет службу на вышке, раз в полчаса спускается и делает обход периметра, – примирительно ответил своим сиплым голоском Богданов.

Зверев вопросительно посмотрел на Погребняка: тот стоял со скучающим видом, по-прежнему глядя в сторону.

– Если часовой охраняет оружейный склад, кто же тогда охраняет остальные склады? – спросил Зверев.

– Днем здесь никто не охраняет, а в ночное время сюда тоже ставят часового.

– Ставят горшок в печку, деревня, – фыркнул Погребняк, – а часового выставляют!

Богданов зло посмотрел на старшину, но сдержал себя.

– Выставляют часового! Он патрулирует территорию, прилегающую к вещевому и продовольственному складам, а также обеспечивает охрану ГСМ.

– Чем он вооружен?

– Винтовкой.

– Значит, часового оглушили, но винтовку не тронули. Я тебя правильно понял?

– Все так, товарищ капитан!

– Это тебе этот сказал? – указав на Погрябняка, спросил Зверев. – Молодец, Вадик, умеешь ты военные тайны выпытывать, тебе бы в контрразведке служить.

Зверев косо посмотрел на Погребняка: тот продолжал стоять с безучастным видом.

– Хорошо, раз товарищ старшина не желает нам помогать, то все вопросы я буду задавать тебе, Вадик. Согласен?

Богданов кивнул.

– Итак, как я понимаю, это единственная дверь, ведущая в помещение.

– Так и есть, тут даже окон нет, только вентиляционные отверстия.

– Следовательно, солдатик, который стоит на вышке, со своего поста не видит, что происходит перед складами?

– Однозначно! Ночью здесь горят фонари, все вокруг видно, а что творится перед продскладом, часовому, стоящему на вышке, не видно. Именно поэтому в ночное время здесь и стоит второй часовой. Его-то злоумышленники и оглушили, прежде чем взломать дверь.

– А чем взломали?

– Думаю, что у них был с собой обрезок трубы, ломик или фомка. Этим же орудием они могли и оглушить часового.

– Фомку нашли?

– Нет! Думаю, преступник унес ее с собой. На месте преступления был обнаружен нож. Перед тем как прибыть сюда, я зашел к нашим экспертам: на ноже есть четкие отпечатки.

– Бьюсь об заклад, что на ноже отпечатки Малашина! – предположил Зверев.

– Какого еще Малашина?

– Есть основания считать, что фамилия одного из убитых грабителей – Малашин.

– Здорово же вы работаете! – восторженно выкрикнул Богданов. – Я все ноги истоптал, всю голову сломал, а так и не смог установить личности потерпевших, а вы уже их фамилии знаете!

Зверев посмотрел на Костина, тот, усмехнувшись, отвел глаза.

– Не все личности, а только этого щуплого, – уточнил Зверев. Он еще не решил, стоит ли говорить Богданову, что фамилию худощавого им сообщил сам Антипов.

– Получается, что этот ваш Малашин убил здоровяка, а третий преступник прикончил его самого! Выживший грабитель ничего не украл, а фомку и свое оружие унес.

– Насколько я понимаю, оружие в виде шила или спицы не нашли? – продолжал рассуждения Зверев.

– Нет! Ничего подобного тут нет, я сам излазил всю округу, – с отчаянием сообщил Богданов.

– Ладно, с этим пока хватит! Давайте посмотрим, как преступники проникли на территорию части.

– Идите за мной, – следователь снова засуетился. – Это там за складами. Там в заборе был проломлен лаз, думаю, что эту дыру выломали не грабители, а местные бойцы, чтобы бегать в самоволку.

– Логично! – на ходу согласился Зверев и, увидев, что Погребняк замешкался, прикрикнул: – Пойдем, пойдем, старшина! Раз не желаешь отвечать на мои вопросы, хоть поприсутствуй. Может, со временем и разговоришься.

Толстяк все с той же кислой миной, прихрамывая, потопал за операми.

– Что с ногой-то? – поинтересовался Зверев.

– Оступился, – буркнул начпрод.

Они обогнули склад и вышли к поросшему кустарником забору.

– Вот здесь они пролезли! – пояснил Богданов, указывая на ровненький, свежевыкрашенный забор.

– Так тут же нет никакого лаза! – нахмурился Зверев и вопросительно посмотрел на Погребняка.

– Заделали лаз! – ответил тот. – А вы как думали? Столько уж времени прошло. Неужели мы в своих заборах должны дыры оставлять? Тут тебе не обычная овощебаза, а охраняемый военный объект.

– Ну, в прошлый-то раз на ваш объект эти трое без особого труда залезли.

– Больше не залезут, – процедил Погребняк.

– Судя по всему, нашему толстяку основательно влетело от Селезнева за то, что он вверенное имущество чуть не профукал, – пригнувшись к Звереву, тихо прошептал следователь. – Они тут, похоже, от одного его имени трясутся.

Они вернулись к продскладу. Погребняк нехотя открыл замок и впустил оперативников внутрь.

На складе был идеальный порядок. Всюду инвентарные номера, ровненькие бирки. Коробки с консервами и тушенкой ровными рядами лежали на полках, мешки с крупами были уложены штабелями.

Зверев пристально разглядывал помещение.

– Чистенько тут у тебя, старшина.

– А ты как думал? – старшина довольно хмыкнул. – Мы тут работаем, а не штаны протираем.

– А кто первый обнаружил проникновение и трупы?

– Старший сержант Дудоров, начальник караула.

– Надо будет с ним встретиться.

– А чего с ним встречаться? Спрашивай у меня. Ладно уж, отвечу на твои вопросы, – заметно подобрев после комплимента, ответил толстяк. – Я ведь тогда почти сразу вслед за ним прибежал. Правда, убийцы к тому времени уже и след простыл.

– А точно ничего не пропало? – засомневался Зверев.

– Ни одной баночки, ни одного кусочка сахара – я лично все проверил.

– То есть после нападения все здесь было так же, как и сейчас, – полный порядок?

– Один в один, только пол был в крови и трупы лежали. Вот здесь, – Погребняк указал на центральный проход.

– Здесь произошло два убийства, а в пылу борьбы злоумышленники даже не опрокинули ничего, не разбили и не перевернули. Странно все это, а ведь один из убитых был довольно крупный мужчина. Неужели он так запросто дал себя убить?

Погребняк пожал плечами:

– Ну, я не знаю, а вот то, что все на месте лежало, – так это точно.

– Странно. Очень странно…

– Да ничего тут странного! – вмешался Богданов. – Трое преступников проникли на территорию через лаз в заборе. Один из них как-то отвлек часового, а другой подкрался к нему сзади и оглушил ударом ломика. Потом они взломали замок и проникли внутрь. Возможно, увидев все эти богатства, они совсем потеряли голову и стали ссориться. Щуплый, подскочив сзади, перерезал голову здоровяку, а третий, про которого мы ничего не знаем, вогнал в сердце щуплого шило. Потом он испугался и убежал. По-моему, неплохая версия!

– А что часовой, которому голову проломили, он что говорит?

– Утром беседовал с его врачом. Операция прошла успешно. Он сейчас без сознания, но жить будет.

– Это хорошо. Итак, – Зверев подвел итог: – Тебя я понял, Вадик, а теперь я хочу пообщаться с начальником караула, обнаружившим тела. Товарищ старшина, вы говорили, что ваш командир приказал предоставить нам возможность пообщаться со всеми свидетелями происшедшего. Где я могу увидеть начальника караула, который обнаружил тела?

Погребняк посмотрел на часы:

– Ладно уж, – он снисходительно буркнул. – Сейчас его вызовут.

Старшина подошел к телефону, кому-то позвонил. Минут через десять-пятнадцать к дверям продсклада подбежал крепкого вида старший сержант в новенькой гимнастерке и пилотке. Пока он шел, Зверев отметил, что парень немного прихрамывает. Подойдя ближе, Дудоров вопросительно посмотрел на начпрода, тот представил Зверева:

– Вот… капитан из городской милиции! Отвечай на его вопросы.

Старший сержант кивнул Звереву и небрежно козырнул.

– Давай рассказывай, – строго сказал Зверев. – Только не вздумай врать, а то знаешь как все может обернуться?

Дудоров испуганно посмотрел на начпрода:

– А я что? Я не утаиваю ничего…

– Хромаешь почему?

– Так оступился! Вот только что! К вам спешил и оступился…

– Рассказывай, как обнаружил трупы, – продолжал Зверев.

– Часовой, рядовой Тимошкин, должен был докладывать каждые полчаса, а тут вдруг от него ни слуху ни духу, я и решил проверить что к чему. Все по инструкции!

– Докладывал Тимошкин по этому телефону? – Зверев указал на висевший у входа аппарат.

Дудоров кивнул и продолжил:

– Доклада нет и нет, я и заволновался! Позвонил на оружейный склад, часового, рядового Блинова, спрашиваю, видел ли он Тимошкина? Он говорит, что давно не видал. Я решил, что этот салабон уснул на посту. Не стал я никого будить, сам решил его пропесочить, благо тут рядышком совсем. Прибежал сюда, смотрю, а тут такое… Я как все это увидел, чуть не поседел. Вот, старшине Погребняку позвонил, он через пару минут прибежал. Я в это время еще дежурному офицеру позвонил, а тот сразу Селезневу докладывать стал.

– Посреди ночи?

– Ну да. На кой ляд ему было посреди ночи командира будить? Ведь не украли же ничего.

– Да уж… а два трупа на территории – это так, мелочь! – усмехнулся Зверев.

– Ну да! Ну, то есть нет, конечно…

– Молчи уж! – рявкнул на начкара Погребняк.

Зверев вскинул руку, знаком попросил всех замолчать. Потом наклонился.

– А что вы ищете? – поинтересовался Богданов.

– Здесь везде асфальт и зеленая трава, а я ищу взрытую землю, – ответил Зверев.

Он еще раз обошел все склады, внимательно глядя на газоны и прилегающие кусты. Потом прошел на склад, сел на корточки и внимательно изучил пол. После этого он вернулся к остальным и попросил всех пройти на склад.

– Дудоров, где, ты говоришь, лежал здоровяк, которому перерезали горло?

– Вот здесь! – Старший сержант указал место между полками, на которых лежали плотно уложенные коробки.

– Встань сюда, – приказал сержанту Зверев. – Встань и не оборачивайся.

Дудоров неуверенно выполнил требование сыщика.

Павел Васильевич отвел в сторону Богданова и что-то ему прошептал. Тот сначала с недоумением посмотрел на Зверева, потом тихо прокрался к стоявшему между стеллажами сержанту, бросился ему на спину и попытался ухватить за голову.

– Вы что, вашу мать, делаете! – взревел Дудоров, рванулся и стряхнул с себя следователя как кутенка. При этом он задел один из стеллажей, две коробки упали, по полу покатились банки с тушенкой.

– Ты что делаешь! Что за фортели вы мне тут устроили? – заорал Погребняк и двинулся на Дудорова с кулаками.

– Так это он же на меня… – сержант испуганно отскочил от старшины.

– Это был следственный эксперимент, – спокойно пояснил Зверев и обратился уже к Богданову: – Вадик, ты успел перерезать ему горло?

– Не успел, – ответил тот виновато. – Он для этого слишком высокий и намного сильнее меня.

– Все правильно! А наш неизвестный здоровяк, который сейчас покоится в морге, примерно на голову выше Дудорова. Его худощавый убийца комплекцией – примерно как ты. Ты все еще допускаешь, что наш Малашин сумел перерезать горло здоровяку и при этом не задеть ни один из стеллажей?

Богданов почесал затылок:

– В такой ситуации – маловероятно.

– Вот именно! – воскликнул Зверев. – В данной ситуации не смог бы, а вот если создать для этого другие условия…

Зверев шагнул к Дудорову и толкнул его в грудь:

– Ты почему хромаешь, сержант? Только не смей мне врать, а то я тебя закрою за дачу ложных показаний и закрою надолго!

Старший сержант побледнел и невнятно промямлил:

– Так я не вру.

– Говори, почему хромаешь?

– Так я за доску зацепился!

– За какую доску?

– Так здесь, на складе! Прибежал, а там тьма-тьмущая, вот я о доску и запнулся!

– Иди показывай эту доску! – все так же грозно прорычал Зверев.

Дудоров указал на центральный проем.

– Вот! Тут была торчащая доска, об нее я и споткнулся!

– А почему сейчас доска не торчит?

Дудоров уставился на начпрода.

– Рассказывай, чего уж, – разрешил тот.

– Я прибежал. Кругом темно. Я ногу зашиб, потом старшину вызвал. Потом дежурному сообщил. Так по уставу положено! – виновато сообщил Дудоров.

– Я когда прибежал, тоже об эту доску споткнулся, – пояснил начпрод. – Так шибанулся, что искры из глаз посыпались. Потом прибежал к дежурному по части, а он уже Селезневу докладывает. Я и подумал: что, если комполка придет на склад и тоже об эту доску споткнется…

– И приказал быстренько заделать дырку в полу? – подсказал Зверев.

– Ну да! Дырка в полу на складе – это же непорядок! Наш Селезнев – он ведь сами видели какой! Он и за меньшую провинность может выговор влепить, а то и на губу посадить!

– И ты приказал заделать пол, не дождавшись следственной группы? Так?

– Так.

– И даже не посмотрел, что лежит под вывороченными досками?

– Темно было, да и чего там смотреть-то? А дыру забить что… пара гвоздей – и готово!

Зверев махнул рукой:

– Вызывайте людей и ломайте пол!

Когда спустя примерно двадцать минут пол складского помещения вскрыли, под ним была обнаружена свежевырытая яма. Рядом с ней валялась саперная лопатка, ржавый двадцатисантиметровый гвоздь и фомка. На каждом из обнаруженных предметов просматривались багровые следы.

На следующее утро Корнев пришел на работу чуть раньше обычного и тут же услышал трель телефонного звонка. На часах была половина восьмого.

Подполковник плюхнулся в кресло, взял трубку и сухо процедил:

– Кому это я понадобился в такую рань?

– Ты что, офонарел, подполковник? Ты как со мной разговариваешь? – узнав сухой голос Антипова, Корнев вскочил и вытянулся, словно новобранец на плацу. – Прошу прощения, Петр Дмитриевич, не знал, что это вы звоните.

– Петром Дмитриевичем я тебе был, когда мы с тобой коньяк глушили, а сейчас обращайся как положено!

– Виноват, товарищ генерал-лейтенант, больше подобные вольности себе не позволю.

– То-то, – голос Антипова слегка смягчился. – А теперь скажи мне, друг, кому ты нападение на склад расследовать приказал? Что там у тебя за сыскарь такой орудует?

«Ну вот, началось!»

Корнев вытащил из кармана платок и вытер вспотевший лоб.

– Я, конечно, извиняюсь, а можно узнать, что стряслось? В смысле, что он там сделал не так?

Антипов хмыкнул в трубку:

– Мне только что звонил Селезнев, ругался как сапожник, сказал, что этот твой… как его?..

– Капитан Зверев, – подсказал Корнев.

– Вот-вот! Селезнев сказал, что твой сыскарь сначала нахамил ему… прямо у него в кабинете, а потом еще и разворошил весь продовольственный склад. Что там случилось? Ты мне толком расскажи!

Корнев задержал дыхание, а потом, собравшись с силами, выпалил:

– Вы просили лучшего сыскаря, вот я и отправил лучшего! Капитан Зверев – мой лучший сотрудник и близкий друг. Именно ему я доверяю и именно у него практически нет нераскрытых дел! Да, он хам и выскочка, у него не все в порядке с нервами, а еще он регулярно нарушает дисциплину, но он умеет работать! Если поведение моих сотрудников не удовлетворяет какого-то там полковника, пусть даже и командира полка, то это меня не волнует. На складах произошло двойное убийство, и мы должны расследовать это дело, невзирая ни на что…

– Ну-ну! Угомонись! – остудил пыл Корнева Антипов. – Знаю я Селезнева! Та еще сволочь! Не понравился ему твой Зверев, и черт с ним. Ты мне лучше скажи, есть какие-нибудь подвижки? А то у меня, сам понимаешь, душа не на месте.

Корнев облегченно выдохнул:

– Подвижки есть! Зверь мне… Простите, капитан Зверев мне звонил. Однако прежде чем давать вам отчет о выполненной работе, я должен еще раз встретиться с ним и поговорить напрямую. В ближайшее время я жду группу с подробным докладом. Вы же сами не любите, когда вам мямлят…

Антипов рассмеялся.

– Поддел ты меня, подполковник! Ну и поделом мне! Хорошо, жду от тебя вестей, только ты уж давай там… не затягивай.

– Товарищ генерал! – выкрикнул Корнев, прежде чем начальник Главка повесил трубку.

– Чего тебе?

Корнев замялся:

– А что, если окажется, что ваш сын жив, но именно он повинен в смерти тех двоих?..

– Хватит! – рявкнул Антипов. – Мой сын не преступник! Не может быть преступником…

– А что, если это не так? Простите, но если вы ошибаетесь, я не стану молчать! Теперь я, при любом раскладе, доведу это дело до конца!

Корнев услышал тяжелое дыхание на другом конце провода. Наконец Антипов сказал вполголоса:

– Я знаю, подполковник. Ты это сделаешь, даже если я тебе попытаюсь помешать. Делай свою работу! Потому что если ты окажешься прав, я не смогу через это перейти и сделать все правильно… а ты сможешь! Именно поэтому я и обратился к тебе…

Антипов повесил трубку.

После телефонного разговора с начальником Главка Корнев так разнервничался, что его язва тут же дала о себе знать. Степан Ефимович решил больше не шутить с собственным здоровьем и направился в санчасть.

Начмед Управления Карен Робертович Оганесян тут же выдал ему какие-то порошки, велел придерживаться жесткой диеты и пить картофельный сок, а помощница, старшая медсестра Софья Павловна, обещала принести алоэ с медом, настоянное на спирту. Напоследок Карен Робертович порекомендовал подполковнику поменьше нервничать и чаще отдыхать. Вот только в последнее время Корневу было совсем не до отдыха.

Весна сорок восьмого выдалась теплой. Несмотря на то что был всего лишь конец мая, температура за окном уже перевалила за двадцать пять.

Кабинет начальника милиции находился на солнечной стороне, поэтому сегодня в нем, несмотря на распахнутое настежь окно, было просто невыносимо жарко. Корнев сидел нахмурившись, то и дело пил воду из графина и нервно постукивал пальцами по столу в такт тикающим часам.

– Получается, что им была нужна не тушенка! – докладывал Богданов охрипшим голосом. – Новые улики, обнаруженные благодаря проницательности капитана Зверева, позволяют нам сделать именно такой вывод.

Сразу после обеда они собрались в кабинете начальника милиции вчетвером. Костин и Богданов сидели друг напротив друга за столом, Корнев восседал в кресле, а Зверев по традиции развалился на своем излюбленном кожаном диване у стены. После слов о «проницательности капитана Зверева» Корнев хмыкнул и с долей сарказма отметил:

– А то как же! Разве могло быть иначе? Капитан Зверев у нас незаменимый сотрудник, настоящий сыщик-ас, вот только никак не может понять, что в присутствии своего непосредственного начальника нужно вести себя подобающе.

А Зверев в это время с отвлеченным видом глазел в окно, все так же полулежал на диване и предавался воспоминаниям.

Вечером Зверев, наскоро переговорив с криминалистом, заявил, что у него неотложные дела. Приказав Богданову проследить за поиском и выемкой новых улик, обнаруженных после того, как на складе вскрыли пол, Павел отправил Костина в больницу узнать о состоянии рядового Тимошкина. Сам же спешно покинул территорию войсковой части и велел Горячеву отвезти его домой.

Прибыв на улицу Гоголя, Зверев отпустил машину и, поднявшись на третий этаж, вошел в свою однокомнатную квартиру. «Логово зверя» – именно так он сам и большинство посещавших его красавиц называли это хоть и не особо просторное, но все же довольно уютное место.

Именно сюда должна была позвонить одна весьма привлекательная особа, Катенька Львова. Муж Катеньки, работавший главным инженером на мотороремонтном заводе, должен был отправиться в Ленинград на курсы повышения квалификации, поэтому еще за три дня до отъезда мужа Катенька позвонила Звереву и договорилась о встрече.

Просидев до половины девятого, Зверев так и не дождался звонка в дверь, но зато зазвонил телефон. Зверев взял трубку и услышал на другом конце тихий голосок:

– Паша, это я.

Он узнал голос Катеньки, но решил изобразить удивление:

– Кто это «я»?

– Что значит «кто»? – воскликнула женщина в полный голос и тут же снова перешла на шепот: – Ты там совсем умом тронулся? Это я, Катерина…

– Ты сказала, что придешь в восемь!

– Я прекрасно помню, что я говорила! Только я сегодня не приду. У Димочки что-то там не срослось, и он остался дома. Раньше я не могла позвонить, а сейчас могу, но учти, что времени на разговоры у нас нет.

– Все ясно! Желаю хорошего вечера в кругу семьи, – пробормотал Зверев.

– Я вижу, ты не особо расстроился! – снова повысила голос Катенька.

– Напротив! Я всегда рад, когда семьи воссоединяются, а неверные жены возвращаются в лоно семьи.

– Не тебе меня упрекать! Много ты понимаешь. Просто у нас с Дмитрием сейчас очень сложный период. Мы каждый день ссоримся и вообще…

– Поэтому тебе, как рыбе вода, нужны утешения!

– Да… нужны! И что с того? Знаешь что, Зверев…

– Что?

– А ничего! Иди к черту!

– Обязательно схожу, но не сегодня! Где там моя записная книжка?

– Ах, вон оно что! Больше ты меня не увидишь!

– Где-то я это уже слышал!

– Какая же ты сволочь, Зверев, – фыркнула напоследок Катенька и бросила трубку.

Поняв, что свидание сорвалось, Павел Васильевич подошел к висевшему на вешалке пиджаку и сунул руку во внутренний карман. Вынимая пачку «Герцеговины Флор», он увидел, как на пол упала какая-то бумажка. Зверев поднял вырванный из журнала листок, на котором было нацарапано: «Саша» и телефонный номер.

Он закрыл глаза и мечтательно произнес:

– Темные волосы, улыбка, невинная и чистая, как вода в горном ручье… Будь я писателем, я написал бы о ней нечто подобное.

Зверев подошел к телефону, начал набирать номер, но прежде чем в трубке послышался гудок, он выругался и решительно бросил трубку на рычаги.

«Потому что вы мне понравились!» – Звереву не давала покоя последняя фраза, сказанная этой девчонкой при встрече, точнее, не сама фраза, а то, как она была сказана. Зверев вспомнил о Катеньке и о других… Эта девушка была так не похожа на них.

Она было другая! Нет! Он не будет звонить этой девчонке.

Весь этот романтический бред слегка разозлил Зверева. Он ведет себя как влюбленный старшеклассник!

«Ведь все это полная чушь!»

Павел несколько раз подходил к телефону.

«Нет…»

В конце концов он завалился спать. Вот только выспаться ему так и не удалось. Всю ночь снился Геннадий Карлович, стоящий посреди прикрытых кровавыми простынями каталок.

Зверев дернулся и очнулся от сна.

– Товарищ капитан!.. Пашка… твою мать! Ты вообще нас не слышишь? – с неприкрытой злобой кричал на него Корнев. – Уснул, что ли?

– Я, кажется, знаю, отчего мой начальник такой заспанный, – с хитрым прищуром заметил Костин. – Василич, а ведь я тот кроссворд не успел отгадать! Может, вернешь мне вырванный листок, вместе с номерком, который на нем написан?

– А ну не свисти, мелюзга! – Зверев погрозил Вене кулаком. – Я сейчас тебе такой кроссворд покажу, что ты у меня его до конца своих дней решить не сможешь.

– Какой еще кроссворд? Вы совсем офонарели? А ну, всем встать! Смирно! В загадки-разгадки они у меня поиграть решили!

Богданов и Костин вытянулись в струнку. Видя, что Корнев смотрит на него с неподдельным гневом, Зверев тоже встал и, склонив голову, ухмыльнулся:

– Ты еще нас на строевую выведи, а еще лучше на губу посади!

– И посажу, если нужно будет! А ну, сели все и докладываем по делу.

Все сели. Подполковник указал на Богданова, предоставляя ему слово.

– А я вроде все уже сказал. Может, теперь вы, Павел Васильевич? Я, признаться, до сих пор так до конца и не понял, как вы про все догадались. Ну, про то, что начпрод велел полы заколотить, а в результате мы чуть главные улики не профукали.

Корнев все еще хмурился, но взгляд его постепенно теплел.

– Ты мне, Зверев, скажи, где ты пропадал? Я тебя еще с утра хотел выслушать, а ты только после обеда явился.

– В больнице был, со свидетелем общался.

– С рядовым Тимошкиным. Это тот самый часовой, которому нападавшие по голове шарахнули, – подключился Костин. – Павел Васильевич меня вчера в больницу отправил, узнать, что да как. Я все узнал. Тимошкин пришел в себя, но врач сказал, что пустит к нему посетителей только утром. Я товарищу капитану позвонил вчера и все доложил.

– Ладно, пусть говорит, что узнал, – снисходительно буркнул Корнев.

– И стоило на нас так орать? Ты смотри, Ефимыч, так живот не рви. Мне сегодня Софочка Палнна сказала, что Оганесян тебе нервничать запретил.

Корнев махнул рукой, выпил стакан воды и, взяв со стола пустое «Дело», стал обмахиваться им как веером.

– Не будешь с тобой нервничать… как же? Давай, не тяни.

Зверев сделал паузу, потом посмотрел на Костина: тот сидел, слегка склонив голову и немного подавшись вперед. Богданов тем временем во все глаза таращился на Зверева с глубочайшим благоговением.

– Хорошо! – Павел Васильевич встал. – Первое, что меня заинтересовало в нашем деле, это грязные руки здоровяка. У него не просто была грязь под ногтями – его руки были вымазаны землей по локоть, будто он рыл ими землю. По прибытии на место происшествия я стал искать взрыхленную землю. Поначалу я думал, что преступники делали подкоп, но, как выяснилось, они проникли в часть через лаз в заборе.

– Этот лаз сделали солдаты, чтобы бегать в самоволку, – пояснил для Корнева Богданов. – И этот лаз почти сразу же был заделан так, что от него и следа не осталось.

– Вот именно! Отсутствие грязи меня удивило. И на складах, и в том месте, где был лаз, – только асфальт и коротко стриженные газоны. Места, где рыли, я поначалу не нашел, – продолжил Зверев. – Общение с командиром полка Селезневым навело меня на мысль, что при таком начальнике вряд ли его подчиненные будут все говорить без утайки. Это очень противный тип, его подчиненные запуганы. Полковник наверняка помешан на чистоте, поэтому солдаты тут же стремятся без задержки убрать с территории любую грязь и устранить любые неполадки, чтобы не получить нагоняй. Когда я не нашел взрытой земли на улице, я обратил внимание на склад. Там тоже оказалась идеальная чистота. По словам начпрода, ни один стеллаж, ни одна полка не были опрокинуты, а ведь внутри склада шла нешуточная драка.

Тогда-то мне и пришла в голову мысль провести небольшой эксперимент. Я попросил старшего сержанта, несшего службу в день нападения, стать в проход. Потом велел Вадику сымитировать нападение.

– Старший сержант Дудоров – крепкий, высокий парень. Он выше меня на полголовы, а я чуть выше второго убитого бандита. Того, чьи отпечатки были на найденном на месте преступления ноже. Однако когда я набросился на Дудорова, я не сумел даже достать до его шеи. Он просто отшвырнул меня и при этом устроил на складе настоящий кавардак, перевернув один из стеллажей, – снова принялся пояснять Богданов. – Первый же преступник намного выше Дудорова, вряд ли он смог бы таким вот образом напасть на этого гиганта и перерезать ему горло.

– Вот я тогда и подумал, что здоровяк или стоял на коленях, или наш щуплый убийца стоял на чем-то, что позволяло ему оказаться на одном уровне со своей жертвой, – продолжил Зверев. – Как я уже говорил, грязи внутри склада я не нашел, зато, когда осматривал полы, заметил, что все шляпки гвоздей, которыми прибиты половые доски, немного проржавели. Один же гвоздь был совершенно новый, даже блестел. Я тут же вспомнил слова патологоанатома, который сказал, что второго бандита закололи шилом или чем-то типа вязальной спицы. – Зверев подошел к столу и взял из баночки один из торчавших карандашей. Он положил на ладонь носовой платок, упер в него карандаш и сжал кулак так, что карандаш оказался зажатым между средним и безымянным пальцем. – Если обернуть руку платком и упереть в ладонь шляпку длинного гвоздя, а потом зажать гвоздь так же, как я зажал этот карандаш, то таким устройством можно вполне убить человека.

Ну и последнее: хромота начпрода поначалу меня не особо заинтересовала, но когда к нам пришел еще и хромающий Дудоров, я сразу же этим заинтересовался. Один хромает – это бывает, но двое хромых – это уже некоторая закономерность! Мне осталось лишь припугнуть старшего сержанта, и тот открыл недостающие детали. Когда Дудоров примчался на место преступления, он споткнулся о выступавшую над полом доску, вслед за этим прибежал начпрод и тоже повредил о торчащую доску ногу. Далее все просто: Погребняк ждал появления Селезнева и опасался, что тот увидит проломленные полы и ввалит ему по первое число. Старшина приказал срочно заделать дырку в полу и прибить оторванные доски. При этом все гвозди оставались на своих местах, кроме одного.

Куда же пропал гвоздь?..

Связав все воедино, я приказал вскрыть полы. Под полом мы, помимо вырытой ямы, нашли саперную лопатку и фомку, которую принесли с собой преступники. Также мы нашли и орудие убийства, а именно пропавший гвоздь! Наши эксперты уже кое-что выяснили и дали первичное заключение: фомкой оглушили часового, ею же сбили замок со склада. Отпечатки еще не сверили, но уверен, что часового оглушил либо щуплый, либо тот третий, который сбежал, потому что, если бы ломиком орудовал здоровяк, наш солдатик наверняка был бы мертв. После этого преступники вскрыли полы, оторвав несколько досок, и здоровяк вырыл что-то из того, что было спрятано под половыми досками. При этом, помимо лопатки, он рыл грунт еще и руками! Пока здоровяк стоял на земле, наш щуплый, стоя на полу, оказался не просто одного роста со своей жертвой, но был даже выше его. Он вполне мог зайти своей жертве за спину и перерезать ему горло.

Из последних сил бедолага выбрался из ямы и рухнул, истекая кровью, не успев ничего перевернуть или сломать. Пока здоровяк и щуплый доставали что-то из земли и боролись между собой, третий преступник при помощи фомки извлек из доски гвоздь, зажал его в руке и вогнал в сердце щуплого. После этого он бросил все в яму: лопатку, фомку и гвоздь. Вернул доски на место и покинул склад вместе с тем, что они искали изначально, – Зверев развел руками и плюхнулся на диван.

– Занятно, – усмехнулся Костин. – Интересно, что же они там прятали?

– А вот это нам и предстоят выяснить.

Выслушав последние соображения Зверева, Корнев поднялся:

– Павел Васильевич прав! Наше расследование только начинается. Личности преступников пока еще не установлены, но есть предположение, что один из них – это Василий Малашин. Я понимаю, что генерал мог и ошибаться…

Зверев не дал подполковнику договорить:

– Есть все основания полагать, что генерал Антипов не ошибся.

– Что такое? – возмутился Корнев. – Поясни!

Зверев тоже встал, на этот раз он был серьезен как никогда:

– Как я уже сказал, сегодня утром я встречался с Тимошкиным, тем самым солдатом, которому наши грабители проломили голову. Так вот, он мне кое-что рассказал.

– Что?

– Практически ничего нового из того, что опровергало бы нашу версию. Однако, пока наш паренек лежал без сознания у дверей склада, он все-таки слышал, как один из преступников назвал другого по имени…

– Мы знаем имя убийцы?

– Тимошкин слышал не имя, а, как я полагаю, кличку того, кто прикончил щуплого и унес с собой то, зачем вся троица явилась на склад.

– И что же это за кличка? – спросил Корнев.

Зверев посмотрел в глаза другу, стараясь предугадать его реакцию:

– Тимошкин сказал, что одного из нападавших называли Антипом.

Захар Селиванов, уроженец деревни Дехино Гдовского уезда Санкт-Петербургской губернии, после того как покинул родные места, мать свою особо не вспоминал, а уж отца и подавно. Все старшие дети деревенского кузнеца Демида Селиванова народились от его первой жены Анфисы. После того как та померла от брюшного тифа, Демид взял себе новую жену, от которой и народился Захар.

Два брата, три сестры – за всеми Захар донашивал, за всеми подъедал. Наследства ему бог не сулил, да и сбережений особых у дехинского кузнеца Селиванова не водилось. Тощая женка да шесть голодранцев – вот и все богатство.

А потому решил Захар сам себе дорогу в жизнь пробивать. Собрал как-то по-тихому котомку с провизией, спичками и картинкой, из газеты вырезанной, и направился в Санкт-Петербург. Шел ему в ту пору шестнадцатый год.

Газетную картинку Захар считал своим главным богатством. Ее местный барин обронил, когда пьяный к кузнице с девицами на бричке прикатил. Приказал барин Демиду у повозки ось починить, а когда вылезал, тут газетенку и выронил. Захар в тот день газетку нашел да поднял. Читать в ту пору Захар еще особо не умел, потому клочок газеты для него был не особенно ценен, если бы не одно «но»…

В газете той картинка была, а на картинке корабль, идущий под парами. Да не просто корабль, а корабль с трубами да пушками. Вырезал ту картинку Захар ножницами, которыми овец стригут, и припрятал, а саму газету в печке сжег.

Когда сосед Селивановых, отставной младший корабельный канонир Прохор Журин, после увольнения со службы в свое родное Дехино вернулся, Захар его как-то подкараулил и спросил напрямую:

– Дядька Прохор, я тоже… ну… как ты… на флоте служить хочу! Подскажи, как моряками становятся?

Накануне Журин полночи просидел у соседа, пили, пока оба не свалились. Поутру бывший канонир шатаясь брел домой, думая только, где бы ему поправить здоровье.

– Отстань, малец! Не до тебя мне сейчас, – отмахнулся от Захара Журин, но тот не собирался отступать так легко, решил обязательно узнать, где и как моряков набирают, и узнать именно сегодня.

– Дядя Прохор! Ну расскажи, у меня вот картинка есть, – Захар сунул мужику свою вырезку из газеты. – Ты на каких кораблях плавал? Я вот на таком хочу.

– Плавает дерьмо в канаве, а моряки хо́дют, дурья твоя башка! Чего пристал как банный лист? Видишь, не до тебя мне сейчас. Ты хоть и сопляк еще, но все же мужик, потому сам понимать должен. Не видишь, голова у меня трещит, точно в ней канонада вражеская грохочет?

– Дядь, а дядь, значит, не хочешь рассказывать?

– Нет! И даже не проси…

– А если я тебе первача отборного принесу, расскажешь?

Услышав о перваче, Журин тут же стал как вкопанный, вытянулся гусем и расправил сухие плечи.

– А откель у тебя самогон?

– От мамки! Она его от бати за сундуком прячет. Знаешь, какой у моей мамки самогон справный!

– Неси! – махнул рукой Прохор и свернул в придорожные кусты.

Когда спустя примерно полчаса Захар притащил под рубахой полуштоф первача, отставной вояка все еще сидел на пеньке и сжимал руками гудящую голову.

Но, отхлебнув самогона, бывалый канонир тут же ожил и враз разговорился. Много чего услышал тогда Захар: и про бронированные пароходы с тепловой турбиной, и про корабельные орудия палубно-башенного типа; не забыл дядька Прохор рассказать и про девиц, которые в каждом порту морячков поджидают. Услыхал все это Захар и еще больше по морю затосковал. А когда рассказчик уже еле ворочал языком, подвел краткий итог:

– Коль и впрямь у тебя такая блажь в голове завелась, ступай-ка ты, паря, в Кронштадт. Потому как именно там – лучшие корабли да самые заправские матросы!

За украденный самогон Захару тогда крепко влетело. Мать орала до дури, а отец отвел парня за сарай и так отодрал плеткой, что Захар потом неделю спал на животе.

Но Захар ни капельки не жалел о сделанном. Когда раны на спине немного зажили, он собрал свои нехитрые пожитки и, ни с кем не попрощавшись, ушел из отчего дома навсегда: сначала в Питер, а потом и до Кронштадта добрался. Отыскал там военную канцелярию и стал проситься на морскую службу. Парень он был рослый и крепкий, да настырный и скоро добился своего. Зачислили его на корабль. Так сбылась мечта простого деревенского паренька.

Службу свою Захар Селиванов начинал юнгой на канонерке «Сивуч» на Балтике, потом уже матросом попал на линейный корабль. Там-то в Русско-японскую войну дослужился он от простого матроса аж до унтер-офицера. Потом вернулся в Кронштадт, а когда смута в России началась, сблизился с революционно настроенными матросами.

Проникшись идеями Маркса и Ленина, в семнадцатом году Захар Демидович поучаствовал в Петроградском восстании, а позже, уже при Советах, получил должность младшего боцмана на легендарном линкоре «Андрей Первозванный».

В девятнадцатом при атаке Кронштадта английскими катерами, когда торпеда угодила в носовую часть корабля, Захар Селиванов получил сильнейшую контузию, был списан на берег и отправлен в лазарет. Почти полгода провалялся в госпитале, мечтая вернуться на флот, на свой родной корабль, но его мечтам не суждено было сбыться.

Линкор «Андрей Первозванный» так и не был восстановлен. Захар уехал в Псков, где поселился у своей престарелой тетки по матери. Вот тут-то Захару нежданно-негаданно и привалило кое-какое наследство. Вскоре тетка умерла, а так как других родственников у старушки не нашлось, ее квартира и прочее имущество отошло Захару.

Пенсии по ранению, разумеется, не хватало, и Захар принялся искать работу. Однако привыкший к дисциплине и порядку бывший младший боцман идти на обычную работу не хотел, а в армию его после контузии уже не брали.

Но выход нашелся. Захар как-то встретил одного из своих старых сослуживцев-моряков, Борьку Репина. Тот всегда считался на их корабле идейным большевиком-ленинцем и после службы во флоте попал служить в НКВД, где сумел дослужиться до руководящей должности. Лейтенант госбезопасности Репин подключил все свои связи и похлопотал за бывшего товарища, в результате Захар Селиванов был принят в районный отдел Псковской милиции служить в дежурную часть. Это был, конечно, не флот, но хоть что-то похожее на воинскую службу.

После оккупации Пскова немцами Захар Селиванов сумел покинуть город и укрыться в одной из близлежащих деревень, где его приютила молодая бабенка Дарья, муж которой был призван на фронт в первые дни войны и пропал без вести.

Живя в деревне под немцами, Захар в полицаи идти наотрез отказался. Немецкий офицер, который призывал всех послужить великому рейху, обещал выдать обмундирование, оружие, зарплату пятнадцать оккупационных рейсхмарок в месяц и мешок картошки, но Захар сослался на старую контузию и сумел всеми правдами и неправдами уклониться от дальнейшей вербовки.

Все то время, пока они были под немцами, Захар Селиванов почти не выходил со двора. Хоть в деревне он и был чужой, но все же сильно опасался, что кто-нибудь прознает про его революционное прошлое.

Работать в поле он тоже не особо рвался, лишь изредка помогал Дарье по хозяйству. Захар считал себя заправским моряком и не особо утруждался колкой дров и сенокосом. Большую часть времени он сидел дома и не заметил, как пристрастился к алкоголю. Сожительница его терпела. Но однажды случилось так, что Захару снова пришлось менять место своего обитания.

В июне сорок пятого, уже после победы, освободился из немецкого плена законный муж Дарьи, Иван. Когда он приехал в родную деревню и увидел в своей хате незнакомого мужика, тут же бросился на него с кулаками. Захар, хоть и было ему в ту пору уже за пятьдесят, оставался физически крепким. В результате потасовки вернувшийся солдат угодил в районную больницу, а Селиванов поспешил покинуть деревню, сказав своей любушке на прощание:

– Прощай, не держи на меня зла. Он тебе как-никак муж, а я кто…

– Иди с богом, – отвечала Дарья. – Ваньку своего я угомоню, он у меня горячий, но все же помягче тебя будет.

– Ясное дело помягче, вон я ему как бока-то намял!

Дарья замахала руками:

– Да иди уж! Экий пострел: нашел чем гордиться.

– Скучать-то хоть по мне будешь, когда уйду? – процедил озадаченный Захар. Он-то считал, что Дарья так легко его не отпустит, но бабу словно прорвало:

– А не стану я по тебе скучать! Ты же мне, ирод, за эти годы всю душу вымотал. Проку от тебя – с наперсток, а забот – выше крыши. Просидел сиднем на моей шее, только бубнил да огрызался, самогонку жрал да трубкой своей пыхтел. Злыдень ты, да и поговорить с тобой не о чем, кроме как о море твоем.

– Я-то думал, у нас с тобой любовь…

– Да какая любовь! Тебе лет-то уж сколько? А мой Ванька еще молодой. Он и в койке почище твоего будет…

Захар насупился и сжал кулаки:

– Молчи, дура! Надо бы тебе за такие слова в рожу дать, да настоящие моряки баб не трогают.

Закинул Захар за спину свой старенький сидор с ковригой хлеба и шматом сала и отправился восвояси. Что потом случилось с Дарьей и ее мужем, Захар так и не узнал, а просто постарался выбросить их поскорее из головы.

Вернувшись в Псков, Захар нашел свою квартиру нетронутой, добился восстановления пенсии по ранению и вскоре женился на немолодой вдове. Прошел год, за все это время Захар так и не смог найти себе подходящую работу. Он сидел дома и с горечью вспоминал службу на флоте, берег свою старую форму и фотографии тех далеких лет. Он так очерствел душой, что превратился в настоящего домашнего тирана. Жена спустя пару лет ушла от него, не выдержав тяжелого характера мужа, который обращался с ней как с палубным матросом.

Оставшись один, Захар крепко запил. Вот только отчего больше грустил Захар, трудно было понять. Все думали, что тоскует бывший младший боцман по ушедшей жене, но на самом деле все эти годы Захар по-настоящему скучал лишь по морю.

В форменной фуражке и поношенном пиджаке, под которой красовалась заштопанная в нескольких местах и вытянутая на шее тельняшка, Захар Селиванов вышел из дома и направился к пивному ларьку. До ларька нужно было топать не меньше двух кварталов, но Захар преодолел это расстояние за пять минут. Увидев на месте закрытые ставни с прикрепленной к ним табличкой «Пива нет», Захар грязно выругался и обреченно побрел обратно к дому.

Придя во двор, он сел на лавку в тени развесистой молодой березки и в очередной раз пересчитал свою наличность. Получалась лишь пара помятых рублей и какая-то мелочь. Рюмочные были еще закрыты, а бутылку самой дешевой водки под названием «Сучок» можно было купить только за двадцать один рубль двадцать копеек. До положенной Захару Селиванову пенсии оставалось еще не меньше недели, и Захар загрустил.

Он вполголоса обматерил свою соседку тетю Фиму, жившую снизу, у которой он регулярно покупал дешевый самогон и которая частенько наливала ему в долг. Надо же было этой старой карге три дня назад помереть посреди белого дня. Одно хорошо – не придется возвращать червонец, который Захар ей намедни задолжал. На душе скребли кошки.

В этот миг он вдруг вспомнил свою юность и того самого дядьку Прохора. Он вспоминал удивительные рассказы отставного канонира, вспоминал ту самую вырезку из газеты и свою истерзанную отцовским кнутом спину, ну и, конечно, тот самый украденный им полуштоф первача. Вот бы сейчас, так же как тогда, нашелся бы какой-нибудь ловкий паренек, который бы принес ему хоть что-нибудь на опохмел. За это он бы рассказал ему про море, про то, как он шел на штурм Зимнего, про то, как служил младшим боцманом и воевал с англичанами на легендарном линкоре; он рассказал бы сейчас кому угодно и что угодно, лишь бы унять эту жуткую тряску и боль в висках.

– Добрый день! Я ищу Захара Демидовича Селиванова. Я заходил в дом, там одна женщина мне сказала, что видела его под окном на лавке. Это не вы?

Захар медленно поднял голову, прищурился не то от боли, не то от яркого солнечного света и увидел тощенького паренька в пиджаке и кепке с огромным козырьком. Правой рукой молодой человек прижимал к груди кожаный портфель. Поморщившись, Захар сухо прохрипел:

– А ты кто?

Парень достал из кармана красную «корочку» и звучно представился:

– Богданов. Следователь областной прокуратуры.

– Ух ты… важный какой, а с виду и не скажешь. Значит, ты у нас тоже мент!

Паренек был явно ошарашен:

– Я вам никакой не мент! Говорю же: областная прокуратура…

– У тебя деньги есть? – Захар вытер трясущейся ладонью пересохшие губы.

Паренек еще больше опешил:

– Есть немного, а что?

– Ты что, совсем тупой? Не видишь, у меня трубы горят?

– Вы, конечно, извините, но ваш тон… – парень нахмурился и решительно продолжил: – Вы только что оскорбили сотрудника при исполнении! И вообще, я не обязан вам ничего давать, в смысле – никаких денег. А вам дам один совет: если будете так пьянствовать, то долго не протянете! Посмотрите на себя: вы даже на человека не похожи!

– Знаешь что! Сопляк! Молод еще, чтобы таким, как я, советы давать! Говорю же: у меня трубы горят! Подкинь деньжат или дай похмелиться, если есть.

– Я что, похож на того, кто носит в кармане бутылку?

– Что, нет? И там нет? – с последней надеждой спросил Захар, указывая на портфель, который парень тут же еще сильнее прижал к груди.

– Нет, разумеется!

– Ну и черт с тобой! Проваливай!

Парень нахмурился и по-детски надул губы:

– Ну хорошо! Но вы за это ответите!

Он развернулся и быстро зашагал со двора. Захар скрипуче рассмеялся и крикнул вдогонку:

– Катись отсюдова, хмырь! Не боюсь я тебя, крыса сухопутная.

Зверев оторвался от бумаг, подошел к распахнутому окну и вдохнул полной грудью сладковатый аромат благоухающей сирени. В небесах кружили стрижи, а из расположенного неподалеку парка доносился всеми любимый «Вальс цветов» Чайковского. Паша тут же вспомнил о вчерашнем разговоре с Сонечкой Кравцовой, двадцатидевятилетней вдовушкой с тоненьким голоском и чарующими зелеными глазками.

Накануне Зверев вернулся с работы раньше обычного и, чтобы не изнывать от скуки, решил позвонить одной из своих давних знакомых. Сонечка жила одна и была той из немногих подруг Зверева, которым он мог позвонить в любое время, не рискуя поставить свою собеседницу в неловкое положение. Муж Сонечки, лысоватый толстячок, прибывший в Псков из города Коврова сразу же после войны, два года проработал на хлебозаводе в должности главного снабженца. Потом у него прихватило сердце, а подоспевшая «Скорая» уже ничего не смогла сделать.

Сонечка, схоронив мужа, недолго горевала по усопшему, оставившему ей после себя трехкомнатную квартиру в центре города и, судя по всему, немалый капитал. Когда же мужнины денежки стали быстро таять, Сонечка устроилась работать манекенщицей в местный Дом моды. Там-то они и познакомились. Зверев тогда расследовал дело об убийстве главного бухгалтера того самого Дома моды.

Но на этот раз разговор с Сонечкой пошел совершенно по другому сценарию. Этот вечер сулил необыкновенные перспективы и мог бы стать настоящей сказкой для обоих, но когда Сонечка сняла трубку, Звереву, вместо привычного тоненького «алло»», резануло ухо холодное как гранит: «Да, я вас слушаю! Кто это?»

Пашка поначалу опешил и нарочито громко пробасил:

– Раньше ты узнавала меня по голосу.

Ответ не заставил себя ждать:

– Нет, я не смогу! Не смогу выйти! Ни сегодня, ни завтра. Извините, Варвара Михайловна, я немного приболела.

В трубке издалека послышался хрипловатый баритон:

– Кто там, котенок?

– Это с работы! Просят выйти сегодня вечером на юбилейный показ.

– Ты же говорила, что у тебя выходной?

– Так и есть, не волнуйся, пупсик, никуда я не пойду.

Услышав такое, Зверев рассмеялся и пропищал тоненьким голоском:

– Желаю поскорее поправиться, Сонечка. Варвара Михайловна все поняла и обязательно подыщет тебе замену. Можешь не волноваться, юбилейный показ пройдет на высшем уровне!

Приглушив голос рукой, Сонечка тихо прошептала в трубку:

– Иди к черту!

– Пупсику – привет, а котенку – скорейшего выздоровления.

– Говорю же, иди к черту. Какая же ты все-таки сволочь, Зверев! – и Сонечка повесила трубку.

После того как очередная амурная встреча сорвалась, так и не начавшись, Зверев подошел к столу. Там ему на глаза снова попался клочок бумаги, вырванный из Вениного кроссворда. Зверев взял листок, еще раз произнес про себя написанное на нем имя и положил обратно. В эту минуту он убеждал себя, что чертовски вымотался за эти дни. Внушение помогло, и в эту ночь он спал как убитый.

Дверь распахнулась, и в кабинет вошел Веня Костин, неся в руках дымящийся самовар.

– Ну что, Павел Васильевич, теперь можно и чайку!

– Чайку так чайку, – Зверев отошел от окна и уселся на прежнее место.

Костин вытащил из ящика баночку с рафинадом и пачку грузинского чая.

– Я вот все думаю, почему мы тут с вами бумаги лопатим, а наш Вадик свидетелей ищет! – звеня подстаканниками, заявил Веня.

– Потому что я так решил! – спокойно ответил Зверев.

– Это понятно, но все-таки – почему? Это ведь он у нас следователь, а мы с вами – опера!

– Ну как тебе сказать «почему»? – философски заметил Зверев. – Потому что Вадик у нас еще молодой. Ему опыта набираться надо. Так что пусть «на земле» поработает. А ты чего это? Или чем-то недоволен?

– Да, честно говоря, достали меня эти бумаги! Хочется нормальных дел, а не здесь штаны протирать и чернила переводить!

– Понимаю! Но дай ты молодому шанс, а вот если не справится… – Зверев сделал внушительную паузу.

– И что тогда?

– Тогда я тебя в бой отправлю! Ты не Вадик! Ты у меня настоящий мастер сыска! Мой главный резерв! Моя, так сказать, старая гвардия.

– Опять издеваетесь?

– Ни капельки.

– А чего ж опять меня Венечкой называть стали? Ведь был же на этот счет уговор.

– Уговор?.. Какой уговор? – Зверев, усевшись за стол, снова уставился в лежавшие перед ним документы. Костин лишь махнул рукой и поинтересовался:

– Тебе, как всегда, покрепче, Василич?

– Разумеется, и без сахара!

Костин протянул Звереву стакан. В этот момент в кабинет ворвался Богданов.

– Это что ж такое делается! Вы только послушайте! – Богданов бросил на стол свой портфель, схватил со стола Костина второй стакан и сделал из него пару глотков. – Ух ты, горячий какой!

– Я вообще-то его не тебе наливал! – возмутился Костин.

– Прости, запарился совсем. Тебе что, чая жалко?

– Не жалко, просто у нас не буфет! Хочешь чая, так заваривай себе сам, самовар только что закипел.

– Так! Хватит про чаи! – перебил Зверев. – Что там у тебя стряслось?

Богданов сел за свой стол, достал из портфеля кипу бумаг и ткнул в верхнюю папку пальцем:

– Вот! Я вчера полдня в архивах просидел. Выяснял тех, кто мог знать хоть что-то про пропажу Малашина и генеральского сына. Искал списки сотрудников райотдела, где наши ребята работали! Нашел аж двенадцать человек и вот итог: трое погибли на войне, четверо больше не служат в милиции и уехали из города, еще четверых я все-таки сумел найти и отыскать – благо вы мне для этого Горячева дали.

– Нехило наша прокуратура живет! Я в свое время по оперативным делам на машинах не ездил! – возмутился Костин. – Все больше ножками или на трамвайчике.

– Веня, заткнись, – прихлебывая из стакана, осадил его Зверев.

Вадик продолжил:

– Так вот, трое из опрошенных понятия не имеют о том, куда подевались Егор и Василий, а четвертый вообще отказался со мной разговаривать!

– Это еще почему?

– Да потому что он форменный хам! Я ему представился, удостоверение показал, а он меня хмырем назвал.

– И как фамилия этого хама? – поинтересовался Зверев.

Веня вскочил, достал из своих бумаг выписку из личного дела.

– «Селиванов Захар Демидович, проходил службу в Шабановском райотделе города Пскова в должности помощника дежурного», – прочитал Зверев. – Этот вполне может знать про наших пропавших архаровцев.

– Вот и я про то, но он гад уперся, а еще «крысой сухопутной» назвал, – обиженно воскликнул Богданов.

Зверев сдвинул брови к переносице:

– Крысой, говоришь? Сухопутной? Так это же хорошо!

– Хорошо, что меня крысой обозвали?

– Да нет, хорошо другое: раз он не уважает сухопутных крыс, выходит, он на флоте служил.

– Да уж явно не в пехоте! Фуражка на нем с «крабом», тельник заношенный. Весь из себя важный такой, а у самого руки трясутся! Пьянь подзаборная! Я его спрашиваю: «Это вы Селиванов?» – а он у меня на опохмел требует!

– Ну и…

– Что «и»?

– Дал ты ему на опохмел?

– Вот еще!

Зверев и Костин переглянулись.

– Ну ты, Вадик, даешь! – хмыкнул Костин. – Трешку для дела пожалел.

– Ничего я не пожалел, – Богданов надулся еще сильнее. – Просто я пьянство не поощряю.

– Ладно, хватит цапаться! – цыкнул Зверев. – Значит, моряк наш Селиванов, ну и хорошо…

– Да что хорошего-то?

– Хорошо, что мы теперь знаем, как с этим мореманом разговаривать.

– И как?

– Раз он у нас настоящий «морской волк», значит, и крутить его будет тоже моряк. А знаешь ли ты, Вадик, где наш дорогой Венечка служил до того, как к нам в милицию попал?

– В Морфлоте! Где же еще? – ответил Богданов.

– Неужели Веня о своем морском прошлом уже похвастаться успел?

– Ничего он не успел! Просто у него якорь на предплечье наколот, а еще походка уж больно вальяжная – вразвалочку…

– Молодец, Вадик, наблюдательность в нашем деле очень важна! – похвалил Зверев и посмотрел на Костина. – Ну что, Венечка, догадываешься, почему этот Селиванов с нашим дорогим Вадиком общаться не пожелал?

– Потому что гусь свинье не товарищ! – недовольно бросил Костин.

– Это Селиванов, что ли, у нас гусь? Или ты себя имел в виду? Да нет, ты сейчас не на гуся, ты сейчас больше на надутого индюка похож! – продолжал подначивать парня Зверев. – Смотри, Вадик, как он злится из-за того, что я его Венечкой называю! Ну ничего, теперь у него будет возможность отличиться. Выпытает наш Венечка у этого морского волка все тайны, я его опять Вениамином называть стану. Ну, не постоянно, конечно, а какое-то время!

– Как минимум год! – процедил Костин.

– Год, это ты, конечно, загнул. Хотя если ты из этого волчары что-нибудь по-настоящему дельное вытянешь, то будет тебе год!

– Заметано! Все, что помнит и не помнит, расскажет! Уж ты меня, Василич, знаешь.

Весь день Захар Селиванов изнывал от похмелья. Единственное, что ему хоть как-то помогло, это помидорный рассол, который ему поднесла соседка по лестничной площадке Глафира Сердюкова. Дать денег в долг соседка наотрез отказалась, но рассол вынесла, велев непременно вернуть пустую банку.

Обычно в таких случаях похмелье отступало, но сегодня к вечеру Захара затрясло сильнее обычного. Когда по радио стали передавать вечерние новости, Захар выпил остатки рассола и упал на кровать. В этот момент в дверь коротко позвонили. Захар матюгнулся и рявкнул, не вставая с кровати:

– Кого там еще несет?

Непрошеный визитер снова начал звонить и не отпускал кнопку, пока Захар не открыл дверь. На пороге стоял коротко стриженный парень в кепке-лондонке и смотрел на Захара с плутоватым прищуром. Высокий, жилистый, в белой рубахе и широких брюках на подтяжках. В руке парень держал коричневый пиджак, в который было что-то завернуто.

– Здорово, дядя! Тут такое дело…

Захар грубо перебил:

– Ты кто такой? Чего трезвонишь как очумелый, или здоровье лишнее?

Парень беззлобно рассмеялся.

– А ты, я гляжу, дядя, тот еще ухарь! Мне тут твои соседи по ку́барю шепнули, что у тебя можно яшку кинуть?[2]

Захар насторожился, почесал небритый подбородок, его кустистые брови сдвинулись домиком.

– Это кто ж тебе такое сказал? Здесь у меня вообще-то не «Метрополь».

Парень снова гыкнул:

– Да почитай все твои соседи, батя. Тут у вас все семейные живут, а ты вроде как один, вот я и пришвартовался к твоему пирсу. Мне бы только ночку перекантоваться, и я отчалю. Зуб даю! – парень сделал характерный жест, чиркнув ногтем по зубам. Захар увидел на предплечье незнакомца наколотый якорь.

– Где служил? – поинтересовался Захар.

– Отдельный батальон морской пехоты! Балаклава! Черноморский флот!

– Должность, спрашиваю, какая?

– Старший матрос! А ты, батя, я вижу, тоже не из сухопутных…

– А что незаметно? – горделиво выпрямившись, пробасил Захар. – Младший боцман Балтфлота.

– Военный?

– Военный! А ты что подумал, на угольный сухогруз попал?

– Ого! Да тебя, батя, мне сам бог послал. Ты не думай, я не на дармовщинку напрашиваюсь. Вот!

Парень сдвинул кепку на затылок и вытащил из кармана пиджака бутылку «Столичной». Захар тут же схватил ее и, откупорив ее зубами, опорожнил добрую треть прямо из горла. Глухо икнув и занюхав рукавом, Захар крякнул и движением руки пригласил гостя в дом.

– Входи! Раз такое дело, ночуй, места хватит.

Парень повесил на вешалку пиджак, вынул из внутреннего кармана вторую бутылку.

– Так у меня и на двоих хватит!

Захар чуть не прослезился:

– Швартуйся пока, а я пойду стаканы поищу. Ты ведь, салага, небось водку из горла пить не привык.

Костин ввалился в кабинет и направился к тумбочке, на которой стоял графин. Жадно припал, выпил аж два стакана, потом уселся за стол и только сейчас снял кепку.

– Видок у тебя, друг, мягко говоря, не очень! Что, крепок пить наш волчара? – поинтересовался Зверев.

– Крепок, зараза! Но и мы не лыком шиты! Он первую бутылку почти сразу в одного всосал, вторую уже подольше и на двоих пили, – констатировал Костин. – Пришлось еще и за третьей сбегать, прежде чем он свалился и захрапел. Часов до трех сидели.

– Ну и что узнал? – сгорая от нетерпения, спросил Богданов.

– Он мне битый час втирал, как швартовные тросы и кранцы правильно крепить! Потом учил сходни ставить! Как будто я без него этого не знал, а еще про то, как пацаном из дома сбежал, как в Кронштадт подался и как ранили его на линкоре.

– По делу что узнал? – усевшись на край стола, спросил Зверев. – Рассказывай!

– А ты, Василич, про уговор наш, часом, не забыл?

– Не забыл… рассказывай.

– Так вот! – Костин хлопнул себя по коленке. – Узнал я не особо много, но пару зацепок вроде есть! Когда Селиванов обмолвился, что в Шабановском райотделе служил, я поинтересовался, не знает ли он Ваську Малашина. Сказал, что мы с ним росли в одном дворе, а еще сказал, что видел его как-то в городе, но мы разминулись.

– Так и что?

– А вот что. В тот день наш Селиванов помдежем заступил. Было это девятого июля, как раз в тот день, когда немцы в город вошли. Эвакуация идет полным ходом, кругом суматоха, а тут на телефон дежурного девица позвонила…

– Селиванов сам с той девицей разговаривал?

– В том-то и дело, что нет!

– Откуда тогда он знает, что это девица была?

– Когда звонок раздался, трубку Селиванов взял. Голос, говорит, женский был. Молодая. Потом в соседнее здание снаряд зажигательный попал. Дежурный Селиванову велел на улицу бежать, узнать, нет ли угрозы возгорания. Так что, зачем та девица звонила, Селиванов не знает. Зато когда Селиванов в дежурку вернулся, он видел, как к крыльцу дежурная машина подкатила. Еще сказал, что видел, как оба наших орелика в ту машину сели.

– Егор и Василий?

– Так точно! Селиванов у дежурного спрашивал, куда они, а дежурный ему говорит, вроде как нашли что-то.

– А что нашли?

– Дежурный про это не сказал, его в ту минуту начальник к себе затребовал и отправил куда-то. Потом немцы в город вошли, и такое началось, что времени на расспросы уже не было. Зато перед этим, когда Селиванов в дежурке сидел, он в журнал дежурного посмотрел. Запись, сказал, там была: «Опергруппа в составе лейтенанта Антипова и лейтенанта Малашина выехала на место происшествия по адресу: улица Лесная, дом семь, квартира двенадцать».

Зверев одобрительно кивнул:

– Ну что ж, это уже зацепка! Молодец, Вениамин Игоревич, с задачей справился на пять!

Костин назидательно посмотрел на Богданова, тот тут же насупился.

– Так можем, когда захотим! – стараясь не демонстрировать свое торжество, заявил Костин.

– А ты, Вадик, чего нос повесил? – повеселел Зверев. – А ну, вели Горячеву разводить пары! Остаешься за старшего, а мы с Вениамином прокатимся до улицы Лесной, узнаем, кто сейчас по этому адресу обитает.

Всю дорогу, пока они ехали на Лесную, Костин с трудом сдерживал свою радость. Остатки хмеля из Вениной головы уже выветрились, он сидел на пассажирском месте возле Горячева, всю дорогу рассказывая суровому водиле о том, как он ловко развел бывалого боцмана на нужный разговор.

Прибыв на место, Зверев и его спутник испытали некоторый шок. Дом номер семь – некогда двухподъездное трехэтажное здание – был частично разрушен, и даже сейчас, спустя столько лет, его никто, по-видимому, не спешил восстанавливать.

Порядок на улице, вблизи здания, конечно, был наведен. Обломки стен были убраны давно, но сам разрушенный дом все еще выглядел устрашающе. Покрытые сажей стены, выбоины, оставленные пулями, поваленный забор. В некоторых окнах еще оставались осколки, удерживаемые в рамах наклеенными бумажными крестами.

Зверев открыл дверь и не спеша полез в карман за сигаретами:

– Двенадцатая квартира должна быть на третьем этаже, а вся макушка здания почти полностью снесена взрывом.

Веня тут же обежал дом, осмотрел его снаружи, потом заглянул в подъезд. Радужного настроения у него поубавилось.

– Вот черт! И лестничные проемы развалило, без лестницы туда не добраться. Неужели опять пустышка?

– Опрашиваем жителей, ищем тех, кто здесь жил до войны. Зря я не взял Вадика, дело пошло бы быстрее…

У подъезда стоял озадаченный Костин и нервно курил. Неподалеку, за деревянном столиком, под раскидистым тополем, несколько пожилых мужчин с азартом забивали козла. Чуть дальше какая-то женщина развешивала на веревках свежевыстиранное белье. У соседнего дома, возле мусорного бачка, трое мальчишек играли в городки.

Увидев Зверева, Костин выбросил окурок и с досадой доложил:

– Ничего больше не узнал. А как у вас?

– Информации – мизер! – ответил Зверев. – Знаю одно: Антипов-младший и Малашин действительно сюда приезжали. Они попали под огонь немецкого пулемета, но успели спрятаться в подъезд. Водитель, доставивший сюда опергруппу, погиб. Живший в двенадцатой квартире старик тоже погиб, еще накануне в результате авианалета. Фамилия старика – Крапивин.

– А личность звонившей девушки удалось установить?

– Какая-то студентка, она снимала у Крапивина комнату. Наверняка это она вызвала наряд. – Зверев закурил.

– Получается, что, обнаружив труп Крапивина, квартиросъемщица позвонила в райотдел, на место происшествия выехал наряд, чтобы произвести осмотр тела?

– В тот день тут была кутерьма. Город подвергся бомбежке, шла эвакуация, немцы могли вот-вот войти в город. Трупов, судя по всему, было хоть отбавляй. Нет, я сомневаюсь, что Егор и Василий ехали засвидетельствовать смерть какого-то старика, тут что-то другое, неординарное. Что же такое случилось, что начальник местного райотдела, несмотря на такую тревожную обстановку, направил сюда наряд?

– Я знаю зачем! – заявил Герман. Он, склонив голову набок, деловито смотрел на милиционеров.

– Так, – Зверев подошел к пареньку и строго спросил: – Я вижу, тебе есть что сказать?

– Те двое, которых вы ищете, приехали сюда, чтобы забрать клад!

Зверев и Костин переглянулись.

– Какой еще клад?

– Пиратский! – спокойно ответил Герман.

Костин махнул рукой и отвернулся. Зверев спросил:

– Откуда здесь клад и почему ты решил, что он пиратский?

– Все клады принадлежат пиратам! Вы вот книги не читаете, поэтому и задаете такие вопросы. А я читаю!

– Так, умник, – возмутился Костин. – Шел бы ты…

– Постой, – жестом остановил его Зверев. – Давай-ка еще раз про этого Крапивина и про клад.

– Мать говорит, что этот Крапивин на Тургенева похож. Чем же это? Разве только седой бородой и длинными волосами! Вы сами-то эту картину видели? У Тургенева на картине лицо доброе, а у Крапивина взгляд хищный! Сами посудите, дерганый он был, напьется, бывало, и разговаривает сам с собой. Зато трезвый всегда по сторонам зыркал, точно боялся кого-то. Как Билли Бонс одноногого Сильвера[5].

– Я вижу, ты, кроме своих пиратов, ни о чем говорить не хочешь, – снова насел на мальчика Костин. – Я вот, до того как в милицию попал, во флоте служил. Так вот я тебя уверяю, что никаких пиратов больше нет и быть не может.

Зверев положил мальчику руку на плечо и спросил на этот раз уже строго:

– Гера, а ведь он прав, откуда в наше время пираты? При чем здесь какой-то Билли Бонс, этот твой Пью и что еще за клад?

– У Крапивина в доме был тайник! Он в нем золото прятал, а ваши пришли и забрали его клад.

– Откуда ты это взял?

– Мы с мальчишками, после того как из домов трупы вынесли, на руинах играли. Я в квартиру этого Крапивина забирался и видел тайник.

– Хорошо, допустим, ты был в квартире Крапивина. И что там у него за тайник?

– Если хотите, могу показать!

– Как же ты, приятель, в квартиру Крапивина попал? Она же на третьем этаже, а лестничный проем разрушен, – пробурчал Костин.

– Через соседний подъезд, а потом через крышу! Пошли, покажу, сами все увидите! – деловито ответил Герман и направился ко второму подъезду. Зверев и Костин переглянулись и поспешили за мальчиком.

Когда они проходили мимо мусорного бачка, один из ребят окликнул Германа. Мальчик деловито отмахнулся, заявив, что ему некогда. Мужики, игравшие в домино, даже не посмотрели в их сторону, когда они проходили мимо.

Сыщики вошли в подъезд, Зверев увидел, что часть лестницы висит на сваях, взобраться по ней на верхние этажи решился бы только самый отчаянный смельчак. Всюду валялись обломки кирпичей, торчащая арматура, перила были выгнуты и при малейшем прикосновении ходили ходуном.

– И как же мы доберемся до крыши? – спросил Костин. – Что-то мне не особо хочется туда лезть. Так и шею свернуть недолго.

Герман посмотрел на Костина и разочарованно хмыкнул:

– А еще говорил, что моряк! Врал, поди… Все моряки, когда паруса крепят, по вантам и не на такую высоту залезают[6].

Костин недовольно нахмурился.

– Если хочешь, можешь остаться здесь, – предложил напарнику Зверев. – Походи еще по соседям.

– Вот еще! Я с вами пойду.

Герман тем временем вытащил из-под кучи хлама самодельную лестницу, сколоченную из половых досок.

– Это только с первого взгляда кажется, что сложно наверх залезть, на самом деле – пара пустяков. Мы тут с пацанами постоянно в войнушку играем.

– Ну, давай и мы поиграем… в пиратов! – фыркнул Костин и шагнул вперед.

Паренек не без усилий подтащил лестницу и установил ее над выломанным проемом. После этого стал медленно подниматься. Когда мальчик добрался до второго этажа, за ним следом таким же способом стал подниматься Зверев. Когда и тот благополучно преодолел первую стадию восхождения, Веня сплюнул, выругался про себя и тоже забрался на второй этаж. Герман деловито скомандовал:

– Помогите лестницу втащить, а то мне одному не справиться. Мы обычно по двое ее тягаем.

Дальнейшее восхождение прошло гладко, если не считать, что Костин на последнем участке оступился и, судорожно ухватившись рукой за торчащую из стены арматурину, разодрал себе рубаху и расцарапал руку до крови. Видя, как по Вениной ладони течет кровь, Герман протянул милиционеру свой носовой платок:

– Вот, дяденька, перевяжите! И сильно не расстраивайтесь. Я когда в первый раз тут поднимался, тоже штаны порвал. Ну и боялся, конечно! Тут главное – приловчиться.

Веня взял предложенный платок, замотал рану и ничего не ответил.

Они поднялись наверх и оказались на загаженной голубиным пометом крыше здания. Их взору открылся огромный зияющий проем. Одна из наружных стен была разрушена почти до первого этажа. Смельчаки спустились с крыши и оказались в квартире, в которой, по словам Германа, и проживал Крапивин.

– Вот он – этот тайник! – Герман указал на стену.

В стене, как и задумывалось по проекту, была небольшая ниша. Кто-то заложил ее кирпичом, а сверху оклеил обоями. Когда бомба взорвалась, часть кирпичей осыпалась и оголила дыру в стене.

– Признаюсь – удивлен! – Зверев нахмурил брови. – Тут и в самом деле что-то прятали. Интересно, что?

– Сколько же раз вам говорить, что здесь прятали золото? – возмутился Герман.

– Да почему ты решил, что здесь было именно золото?

– Так потому что я его нашел.

Когда Зверев с Костиным вошли в кабинет начальника, там помимо самого Корнева уже сидел Богданов. Корнев тут же повышенным тоном заявил:

– Я ни черта не понял, что мне рассказал Веня по телефону. Клад, пираты, какой-то Бонс? Давай-ка, Паша, сам и все по порядку. Только что звонил злой Антипов. Он и слышать не хочет, что наш Антип – это его Егор!

– Минуточку! – перебил начальника Зверев и кивнул Костину. Тот достал из-за пазухи бумажный сверток и протянул Корневу.

– И что здесь?

Подполковник распечатал пакет. В нем оказался увесистый нож с толстым клинком и потертой рукоятью из темного дерева.

– Про то, что мы выяснили, куда ездили Егор и Василий, тебе уже сказал Веня. Рассказал и про скрипачку Элеонору, которая нам об этом поведала. Также он докладывал тебе про тайник, который нам показал сын Элеоноры, Герман. В квартире Крапивина на развалинах рядом с этим самым тайником Герман нашел необычную монету, скорее всего золотую.

– И где эта монета?

– Мальчик отдал ее приятелю, а взамен получил вот этот нож.

Корнев осмотрел нож и положил его на стол.

– Похож на наш энэр сорок!

– Это немецкий нож диверсанта фирмы «Золинген»! – пояснил Зверев. – Он действительно похож на наш «НР-40», но гарда загнута в другую сторону. Такими были вооружены немецкие диверсанты, пытавшиеся взорвать Истринское водохранилище в Подмосковье. Знаменитое немецкое качество: отличная сталь, длина клинка примерно шесть дюймов, гарда выгнутая в форме буквы «S», что обеспечивает ножу прочный хват для удара как сверху, так и снизу.

– На войне, Паша, я повидал и ножей, и штыков, и танков! По делу давай! – проворчал Корнев.

– Я уточняю детали, – отметил Зверев. – Мы за линией фронта с подобными штуками частенько сталкивались.

– Солидная игрушка! – согласился Богданов.

– Не слишком ли солидная для тринадцатилетнего пацана? – скептически поинтересовался Костин. – Вы, товарищ капитан, и впрямь собираетесь вернуть эту штуку сыночку нашей скрипачки?

– Это было главное условие, которое Гера поставил, прежде чем рассказать нам концовку всей этой истории.

– А разве мы не должны приложить этот нож к вещдокам? – поинтересовался Богданов.

– И в самом деле, ты хоть на отпечатки его проверил? – согласился Корнев.

– Там не будет никаких отпечатков, кроме детских! – уверенно ответил Зверев. – Тот мальчишка наверняка отмыл нож после того, как вынул его из помойки. Я действительно верну нож парню, потому что я ему пообещал.

Корнев покачал головой:

– Итак, что мы теперь имеем?

– Когда Герман сообщил нам, что нашел пиратское золото в жилище Крапивина, я поначалу тоже подумал, что мальчишка заигрался. Но вскоре мы узнали, что он имел в виду. По мнению мальчика, большую часть золота забрали пропавшие Егор и Василий, а парень нашел одну из монет, которую они обронили. Гера, страстный любитель оружия, не придумал ничего лучшего, как выменять за эту монету нож, который принадлежал жившему по соседству одноногому ветерану дяде Грише.

– Пацан почему-то называл его Долговязым Джоном Сильвером, – усмехнулся Костин, – а Крапивин был для него каким-то Бонсом.

– Какие еще Бонсы и Сильверы? – возмутился Корнев.

– Я, кажется, понял. Билли Бонс был штурманом на пиратском корабле капитана Флинта, – принялся с энтузиазмом пояснять Богданов. – Тот спрятал на острове свои несметные сокровища и отметил на карте место. Флинт умер от апоплексического удара, а Билли Бонс завладел картой и скрылся от своих соратников, не желая делить с ними награбленное золото. Одноногий Джон Сильвер верховодил шайкой, охотился за картой Флинта. Это же «Остров сокровищ»! Неужели вы не читали?

– Ты говоришь, что Сильвер был одноногим? – уточнил Зверев.

– Да, а у Билли Бонса был шрам на щеке.

– Тогда понятно, почему Гера их так окрестил: у Крапивина – шрам, а у дяди Гриши нет одной ноги…

– Ну хватит! Нам сейчас не до пиратов! – огрызнулся Корнев. – Нас с вами сюда поставили, чтобы жуликов ловить, а не каких-то там Сильверов и Флинтов! Пусть Зверев все излагает, а вы помолчите.

Подполковник обвел Богданова и Костина суровым взглядом, те на время умолкли. Зверев продолжил:

– Значит, так… Наш одноногий дядя Гриша, он же Григорий Клянчин, мужчина злобный и агрессивный, не прочь иногда заложить за воротник. Как-то раз, напившись до чертиков, он впал в буйство и стал скакать на своем костыле по двору, размахивая вот этим самым ножом и пугая соседей. К счастью, Клянчин никого не порезал, а когда уснул на скамейке, его жена от греха подальше выбросила трофейный нож в мусорный бак. Произошедшее видел еще один мальчик – Моня Липкин. Он достал нож и забрал его себе, а позже отдал нож сыну скрипачки Элеоноры в обмен на монету.

– И куда же он дел эту монету? – уточнил Корнев.

– Выяснить, куда подевалась монета, мы пока не смогли! Спустя год после того, как была обнаружена монета, отец Мони, Авраам Яковлевич Липкин, получил в наследство от покойного батюшки приличный дом с виноградниками, и они всей семьей переехали в Ялту.

– И что же ты теперь собираешься предпринять? Ничего, что помогло бы нам выяснить, куда подевался сын генерала Антипова, мы так и не нашли.

– Мы знаем, что в крапивинский дом попала бомба и разрушила часть стены, и это позволило обнаружить устроенный в ней тайник. Я полагаю, что девушка Лиза, – не то Еремеева, не то Ермолаева, – снимавшая у Крапивина комнату, обнаружила труп своего хозяина и увидела спрятанные им ценности. Девушка сообщила о находке в районный отдел милиции. На подступах к городу уже шли бои, но начальник милиции местного райотдела все равно выслал группу, чтобы разобраться с находкой. Когда Антипов-младший и Василий Малашин прибыли на Лесную, первые немецкие солдаты уже ворвались в город. Милицейская машина была расстреляна из бронетранспортера, водитель убит, а два наших сотрудника, по всей видимости, успели укрыться в подъезде крапивинского дома. Что с ними стало потом, действительно ли это они забрали монеты, мы пока не знаем.

– С Лизой та же история, – добавил Костин.

– И где же нам теперь искать всех троих? – спросил Корнев.

– Пока не знаю, – сказал Зверев. – Но, возможно, если мы выясним, что прятал в своей квартире Крапивин, это может навести нас на след Егора. Для начала я собираюсь найти ту самую монету, которую обнаружил Гера. Последним ее обладателем, как нам известно, был Моня Липкин, ныне проживающий в Ялте.

– Уж не собираешься ли ты для этого махануть в Крым?

– Попытаюсь обойтись без этого. Незадолго до того, как уехать из города, Моня купил себе новенький велосипед и целую неделю объедался пирожными и пил газировку. Я уверен, что мальчик продал кому-то монету, и продал за весьма солидные деньги. По словам Германа, монета не такая уж и большая, не больше двух сантиметров в диаметре, и даже если она целиком сделана из золота, то максимум, что можно за нее получить, – это двести рублей.

– Детский велосипед стоит меньше двухсот рублей! – заявил Корнев.

– Согласен! Но, после того как Герман отдал Моне монету, у его матери появились лисья шубка и ожерелье из настоящего жемчуга, – уточнил Зверев.

– Хочешь сказать, что монету продал не мальчик, а его мамаша?

– Может, и так, но более вероятно то, что, когда парень стал транжирить деньги и купил велосипед, мать, узнав о проданной монете, просто-напросто изъяла у паренька оставшиеся деньги.

– И что это нам всем дает?

– Мы почти уверены, что это была не просто монета, а очень ценная монета! Возможно, древняя, не исключено, что она имеет принадлежность к какой-нибудь коллекции. Не зря же Крапивин так тщательно прятал свой клад. Герман сказал, что на монете был изображен лучник с короной на голове! Так что это определенно не современная монета. Нам стоит тряхнуть антикваров, коллекционеров, нумизматов и прочих ценителей старины. Тот, кто купил найденную Германом монету, судя по всему, выложил за нее кругленькую сумму. Сделанные Моней и его мамашей покупки являются прямым тому доказательством. Такие деньги за одну монету мог заплатить только истинный ценитель, а не какой-нибудь рядовой фармазонщик[7] или мелкий торгаш с барахолки.

– А что? Таких у нас в городе не так уж и много! – видимо, впервые уверовав в успех поисков, произнес Корнев.

– И кто же нам подскажет, где искать истинных ценителей древних монет? – поинтересовался Вадик Богданов.

Зверев ухмыльнулся:

– Мне кажется, я знаю одно место.

Педагогический институт имени Кирова, основанный более семидесяти лет назад как мужская учительская семинария, за весь период своего существования часто менял названия. Сначала из семинарии он превратился в институт, потом в техникум, а чуть позже, в тридцать четвертом году, снова повысил свой статус и стал называться институтом, где готовили учителей семилетних школ. Перед оккупацией немцами институт был эвакуирован в Киров, но спустя несколько лет вернулся на свое прежнее место и теперь активно готовил специалистов народного образования для всего Советского Союза.

Четырехэтажное здание, выстроенное в виде буквы «Т», после войны было полностью восстановлено. Белые стены, балкон с балюстрадами и колоннами, герб города, установленный на фасаде здания под самой крышей, – все это вызывало приятное ощущение и безграничную гордость. Асфальтовые дорожки, зеленые, коротко стриженные газоны и мощный дуб перед самым входом, у памятника Ленину, дополняли и без того колоритный пейзаж.

Зверев миновал аллею сквозь жужжащий, словно пчелиный улей, поток молодых парней и девушек, через массивные двери вошел в здание и прошел через вестибюль. На вахте ему тут же преградила дорогу дородная немолодая женщина в очках.

Глядя на суровое лицо вахтерши, Зверев ужаснулся оттого, что на плечах женщины, невзирая на ужасную жару, покоилась вязаная накидка зеленовато-бурого цвета. В руках вахтерша держала небольшую лейку и садовый совок. На подоконнике, перед завешанным окном, стояла целая вереница цветов в глиняных горшках.

– Куда? – сурово проворчала блюстительница порядка. – Чего здесь забыл? Тут только для студентов и для преподавателей вход свободный, а другим… – женщина указала пальцем на дверь, – как говорится, ступайте туда, откуда пришли.

Вахтерша шагнула на Зверева, уперла руки в тучные бока, преградив путь незваному гостю. Зверев покачал головой, сделал пол-оборота назад, как будто и не собирался возражать, вдруг резко повернулся к вахтерше и, уставившись на подоконник, поинтересовался:

– Простите… а могу я спросить, как часто вы поливаете вон тот цветок? – Он указал на стоящий за спиной вахтерши разросшийся фикус.

– Чего? – выгнув брови дугой, растерялась женщина.

– Цветок у вас уж больно красивый, я вот интересуюсь, как его правильно поливать?

– Раз в неделю! – в полном недоумении ответила вахтерша. – Можно и чаше, но заливать не рекомендуется. Одним словом, все зависит от того, какая в помещении влажность.

– Огромное вам спасибо! Это ведь карликовый фикус?

– Я вижу, вы знаток!

Зверев изобразил смущение:

– Ну, не такой, каким бы мне хотелось быть! Один, знаете ли, живу – ни кошки, ни собаки, потому как времени на них не хватает, а вот цветы… – Зверев мечтательно поднял взгляд на потолок, – они ведь…

Вахтерша охнула, взмахнула руками и прижала свои пухлые ладошки к груди.

– А кем же ты работаешь, сынок?

Зверев помялся и как бы виновато вынул из нагрудного кармана удостоверение.

– Так ты из милиции! – вахтерша немного напряглась, но, увидев потупленный взгляд Зверева, махнула рукой. – О святый боже, а к нам-то зачем явился? Случилось что? Уж не арестовывать ли кого собрался?

– Да полно вам! Скажете тоже: арестовывать. Кстати, меня Павлом Васильевичем зовут, а по фамилии – Зверев. А вас, простите, как?

– Мария Семеновна я! Вахтер! Так по какому вы, товарищ… – женщина вытянула шею и уставилась в предъявленные Зверевым «корочки»: – По какому вы вопросу, товарищ капитан?

– Я ищу профессора Брянцева, заведующего кафедрой археологии. Не подскажете, где его найти?

На губах Марии Семеновны мелькнула злорадная ухмылочка:

– Ах вон оно что! Брянцева с истфака, значит, ищете, ну-ну! Я всегда говорила: тот еще субчик, а теперь милиция его, значит, разыскивает! Чего ж он натворил?

– Почему сразу натворил? Ничего не натворил, мне просто консультация нужна в расследовании одного очень важного дела! Он ведь у вас считается специалистом по разного рода древностям!

– Может, он и специалист, но не стоит у этого ирода ничего спрашивать, помяните мое слово!

– Это почему же?

– Потому что Брянцев ваш – зазнайка и самый настоящий хам! Всем грубит: что преподавателям, что прочему персоналу! А еще самый настоящий изувер, студенты от него как черт от ладана шарахаются. Зато перед ректором лебезит, потому всегда сухим из воды и выходит, точно твой гусак! В общем, пренеприятный тип. Так что если вам и впрямь что-то нужно, лучше кого другого сыщите!

Зверев покачал головой:

– Неужели этот ваш Брянцев так суров, что его и расспросить не удастся?

Вахтерша басовито рассмеялась:

– Суров-то он суров, но это только для тех, кто не в курсе, что он за типчик такой! Противный он, конечно, мужик – это да, а вот насчет суровости… Короче, если по сути, то он самый обыкновенный трус! Глумится лишь над теми, кто отпор ему дать не может. Вот, например, со мной даже не связывается! Брянцев только с виду великан, а приглядишься – так карлик! А вот ректор наш – это да! Вот этот суров так уж суров, хоть и ростом не вышел! А Брянцев… Просто у него жена в обкоме партии работает, вот он и строит из себя героя.

– Мне сказали, что он в монетах разбирается.

– Так тебе только про монеты узнать? Эх, была не была, пущу я тебя! Мужчина ты, я вижу, положительный, хлопот от тебя не будет, только, – вахтерша посмотрела на настенные часы, – тебе, сынок, очень поспешить нужно, потому что через три минуты у Брянцева занятие начинается! Не успеешь, так он на лекцию уйдет. А после лекции он обычно не задерживается, сразу домой уходит!

– Тогда я поспешу, Мария Семеновна. Спасибо вам за науку!

– Какую еще науку?

– Так вы же мне объяснили, как фикусы поливать! Я вам прежде всего именно за это благодарен, – ответил Зверев и, взяв вахтершу за плечи, аккуратно отодвинул ее в сторону. После этого, не оборачиваясь, двинулся к лестничному проему и взбежал на второй этаж. Именно там находилась нужная ему кафедра археологии исторического факультета института имени Кирова.

Профессор Брянцев оказался высоким, довольно плотным мужчиной лет шестидесяти. Седовласый, с клиновидной бородкой и красным, изъеденным оспой лицом.

Когда Зверев отыскал его, Брянцев, нависая гигантским столпом над худенькой студенткой, громко отчитывал ее. В простеньком синеньком платье, в белых туфельках на низком каблучке – неказистая конопатая девушка с соломенного цвета волосами уныло стояла, обреченно опустив голову. Она прижимала к груди свои тетрадки, словно пытаясь защититься от наседавшего на нее профессора.

Зверев поспешил вмешаться:

– Брянцев? Валентин Владимирович? Заведующий кафедрой археологии? Здравствуйте. Могу я с вами поговорить?

Профессор окинул Зверева недобрым взглядом и язвительно ответил:

– Я-то Брянцев, а вы кто такой?

Зверев достал из кармана удостоверение и сунул его Брянцеву прямо в лицо. Мужчина рефлекторно отступил и громко охнул. Девушка хихикнула, прикрыв рот ладошкой.

– Чего вы мне тут свои «корочки» суете? А ты, Калачева, чего ухмыляешься? – вновь обрушился на бедную студентку Брянцев. – Чего тебе так смешно, а? Давай мы с тобой вместе посмеемся, когда тебя вышвырнут из института.

Брянцев пыхтел от напряжения и важно раздувал щеки. Несчастная Калачева тут же поняла свою ошибку и стала просить:

– Валентин Владимирович, ну пожалуйста, дайте мне хотя бы день! Я уже взяла книжки, я все перепишу и выучу, обещаю! Всю ночь буду учить, только не ходите к ректору! Я ж почему прогуляла-то, потому что мой батяня давеча с воза упал, зашибся. Он сено косил, на стог взобрался и не удержался, все ребра поломал да отбил что-то там внутри. Теперь не встает. Вот я в деревню и ездила, чтобы матери помочь. У меня же трое братьев младших, двое еще малые совсем, за ними пригляд нужен.

Брянцев надул щеки и зарычал:

– Что ты тут мне врешь? Какой еще пригляд? Кто там у тебя зашибся? Сенокос у нас на Псковщине после Петрова дня начинается, а сейчас только конец мая! Врешь ты все! Небось все ночи напролет на танцульки бегала да с кавалерами до утра по кустам обжималась!

На глазах девушки выступили слезы. Она жалобно взглянула на Зверева и шмыгнула носом:

– Да какие там кавалеры? А что до сенокоса, так сами посудите – жара же в этом году какая! Вот и начали у нас в деревне сенокос в конце мая. Не вру я, честно.

Профессор фыркнул и отвернулся:

– Все равно не верю! Завтра же иду к ректору и, уж поверь, добьюсь, чтобы тебя выгнали взашей.

Когда студентка уныло побрела по коридору к выходу, прозвенел звонок. Брянцев, как будто все тут же позабыв, шагнул в сторону ближайшей аудитории, однако Зверев удержал его за руку.

– Чего вы меня хватаете?! – вырывая руку, возмутился профессор. – Не слышите? У меня лекция! Кстати, продлится она почти два часа. Перерыва я делать не стану, потому что спешу и после лекции сразу ухожу на выставку. Под Старым Изборском нашли новое захоронение, так что, уж извините, разговора у нас с вами, товарищ милиционер, сегодня не получится.

Брянцев собрался было ретироваться, но Зверев настиг его и снова ухватил за рукав. Гигант профессор с силой ткнул милиционера указательным пальцем в грудь:

– Я жаловаться буду! Я с самим генералом Архиповым лично знаком! Вы за это ответите, уж можете не сомневаться!

– Я думаю, что Архипов меня не осудит.

– Вы сумасшедший! Я, между прочим, доктор наук!

– Доктор? Вот и хорошо. Меня интересует монета диаметром около двух сантиметров из желтого металла. Выглядит грубо, думаю, что она очень старая…

Брянцев встряхнулся и несколько осмелел:

– Показывайте вашу монету.

– Ее у меня нет!

– Тогда чего вы мне тут голову морочите? Неужели вы думаете, что можно что-то сказать об исторической находке по столь скудному описанию? Будет монета – будет и разговор! Я могу идти?

– Нет. Я еще не закончил. Мы считаем, что монета была не одна. Также известно, что кто-то выложил за нее приличную сумму.

– Это все пустая трата времени. Вы сами-то видели эту монету?

– На ней изображен лучник!

– Лучник? Ну, хоть что-то. Размер? Вес? – Брянцев наморщил лоб. – Вы говорите, она золотая?

– Я в этом уверен!

– Лучник был с бородой?

– С бородой, а еще он стоит на правом колене. Точно, стоит на колене!

– Если все так, то на голове у этого лучника должна быть корона.

– Есть корона! – воскликнул Зверев, вспомнив рассказ Германа.

– Ну что ж, – морщины на лбу профессора слегка разгладились. – Тогда с высокой долей вероятности могу сообщить, что мы ведем речь о персидском дарике.

– Что это такое?

– Так называли монеты времен персидских царей Ахеменидов. Это шестой век до нашей эры! Эти монеты чеканились исключительно по указу царей и делались из золота самой высокой пробы. На монетах был изображен царь Дарий I в виде коленопреклоненного лучника. – Профессор достал из кармана часы с цепочкой и ойкнул: – Все! Довольно! Сейчас я больше не могу вам ничем помочь, но если вы что-то еще вспомните, можете обратиться к моей ассистентке Александре Игоревне. Уверяю вас, она достаточно компетентна в этих вопросах и у нее гораздо больше времени, чем у меня! Уверен, она с удовольствием отыщет вам любую справочную литературу по Ахеменидам, их монетам и все такое прочее.

– Где мне найти вашу ассистентку?

– В это время она обычно сидит в библиотеке. Это на самом верху! Спросите Александру Игоревну Нилову.

– Понял.

– Ну теперь-то я могу идти?

– Разумеется! Очень рад был с вами познакомиться, – Зверев оскалился так, что Брянцева передернуло.

– А уж я-то как рад! – не без ехидства воскликнул профессор.

Зверев отступил, пропуская профессора, но тут же замер, словно что-то вспомнил:

– Да, хочу вас еще кое о чем попросить.

– О чем же?

– Я говорю про ту конопатую студентку, у которой трое братьев, а отец с возу упал. Как там ее… Калачеву.

– Про эту прогульщицу?

– Я думаю, вам не стоит ее выгонять из-за нескольких прогулов.

Брянцев презрительно процедил:

– А вам-то какое до нее дело?

– Это не важно, просто дайте девушке шанс.

– А если не дам?

Зверев развел руками.

– Тогда, боюсь, мы с вами снова встретимся.

Брянцева передернуло. Он что-то буркнул себе под нос и быстрым шагом двинулся к аудитории.

Институтская библиотека находилась на последнем этаже здания и представляла собой двухсекционное помещение с серыми обоями и высоким потолком. На стенах в рамках наряду с портретами русских и зарубежных классиков были развешаны фотографии совершенно незнакомых Звереву людей. Стеллажи с книгами были повсюду, они стояли, плотно прижимаясь друг к другу. «Педагогическая поэма» Макаренко, работы Ушинского и Выготского[9] стояли на полках ровненькими рядами напротив трудов по описанию теории научного коммунизма. Отдельно размещались книги по истории, географии и психологии.

Зверев немного задержался у полок с томиками Пушкина и Достоевского, потом протиснулся между рядами и вошел во второй зал.

В этой части помещения, возле большого окна, за массивными столами сидели несколько девушек и молодой человек в круглых очках и что-то усиленно штудировали, делая в тетрадках пометки. Чуть в глубине зала между огромным глобусом и настольным абажуром сидела хрупкая девушка в сиреневой блузке и, отодвинув на край стола толстый учебник, молча смотрела в окно.

Зверев со спины приблизился к девушке и уже собирался ее окликнуть, но не успел – она повернулась сама. Сыщик застыл и какое-то время был не в силах что-либо сказать. Все те же широкие скулы, по-детски мягкий и немного наивный взгляд, губы, вытянувшиеся в широкую открытую улыбку.

– Вы все-таки меня нашли! – воскликнула она вполголоса, лицо девушки словно ожило. – Как это здорово, а я уже подумала, что мы больше никогда не увидимся. Я ведь ждала вашего звонка, но вы, видимо, потеряли листок, на котором я написала номер?

Зверев узнал в сидевшей между глобусом и абажуром девушке ту самую нарушительницу правил дорожного движения, которую ему пришлось спасать от праведного гнева Володи Горячева. Получается, что она все время ждала его звонка, а он, хоть и собирался позвонить, так и не сделал этого.

– Как здоровье вашей мамы? – шепотом спросил Зверев, не без труда заставляя себя смотреть собеседнице прямо в глаза.

– Все хорошо! Она еще в больнице, но операция прошла удачно, обещали скоро выписать. Я очень благодарна вам, что вы тогда меня довезли.

– А еще спас от очень ужасного дядьки! Хотя… это его вы должны благодарить в первую очередь, а не меня, потому что это он вас довез, а вовсе не я.

– Ему я тоже очень благодарна! При случае лично скажу ему об этом. А как вы меня нашли?

«Это вышло случайно!» – хотел было ответить Зверев и добавить что-нибудь остроумное, на что обычно все его подруги отвечали как одна: «Какая же ты сволочь, Зверев!» Однако он не стал острить именно потому, что не верил, что сейчас он услышит в ответ привычную фразу.

– Я собирался позвонить! Но не было времени, а листок… Да, я его действительно потерял! На следующий же день. Хотел позвонить, но потерял, – Зверева смущало, что он врет, но он ничего не мог с собой сделать.

– Ничего страшного, вы же меня все-таки нашли! Вот только я не поняла как. Ах да, наверное, потому, что вы милиционер. Точно! Вы ведь милиционер, и вы можете легко отыскать всякого.

Тут Зверев уже не смог удержаться.

– Если честно, это вышло случайно. Я перерыл всю свою квартиру в поиске того самого клочка бумаги, но так и не смог его найти. А сегодня я явился сюда, чтобы побеседовать с профессором Брянцевым. Он направил меня к своей ассистентке, и тут… Представляете мое удивление, когда этой ассистенткой оказались именно вы! Это ведь вы ассистент кафедры археологии Александра Игоревна Нилова?

– Я, – радостно заявила девушка. – Так вы тоже интересуетесь археологией?

– Признаться, нет!

– Тогда зачем же вы искали Брянцева?

– Видите ли, – Зверев запнулся, – просто я расследую одно дело… очень сложное и очень важное! Ваш Брянцев считает, что в тайнике были спрятаны монеты каких-то Ахменидов…

– Ахеменидов! – поправила Саша, да так громко, что сидевшие в зале студенты тут же обернулись в их сторону.

Зверев понизил голос и объяснил, при каких обстоятельствах была найдена монета.

– Все ясно, – сказала Саша. – Давайте сделаем так: я сейчас тут все закончу, а потом займусь вашим вопросом. Думаю, что на это уйдет как минимум пара часов. После того как я соберу материалы, мы встретимся в Финском парке возле Кузнецкого Моста.

– Хорошо.

После этого Зверев под любопытными взглядами студентов поспешно вышел из библиотеки.

Они встретились в назначенном месте спустя два часа. Зверев пришел раньше и, устроившись на лавке под цветущей липой, выкурил полпачки сигарет. Девушка присела рядом с ним, положила на колени портфель, достала из него толстую книжку, пару журналов и папку, в которой лежали вырезки из газет.

– Вот все, что мне удалось собрать по вашему вопросу за это время. Надеюсь, это вам поможет, – на этот раз Саша совсем не улыбалась, вела себя весьма сдержанно. – Вы сказали, что какой-то старик еще перед войной оборудовал в своей квартире тайник и что-то там спрятал. Немецкая бомба разрушила стену дома, и тайник был обнаружен. Кто-то – мы пока не знаем кто – похитил содержимое тайника, но спустя некоторое время соседский мальчик по имени Герман нашел в комнате золотую монету с изображением коленопреклоненного лучника. Потом монета была продана.

– И кто-то выложил за нее кругленькую сумму.

– Я все поняла. Итак, для начала немного истории. Держава Ахеменидов – это древнее государство, которое располагалось на территории Северо-Восточной Азии, которое просуществовало чуть больше двух столетий. Вот, – девушка вручила Звереву книгу и журналы. – Я собрала для вас справочные материалы, на случай если вам будет нужно больше узнать о древних персах, их культуре и религии. Здесь есть все и о древних монетах, которые могли сохраниться до наших дней. Однако я думаю, что вам будет особенно интересно услышать от меня кое-что другое. Когда вы сказали про спрятанные в тайнике ценности, я тут же вспомнила об одном событии, которое часто обсуждалось среди коллекционеров и любителей антиквариата. Я сразу же вспомнила историю об одной пропавшей коллекции драгоценных монет. Я порылась в газетах того времени и нашла кое-что интересное.

В конце восемнадцатого года великий князь Александр Михайлович поспешно направился в Париж. Он выехал туда из Крыма вместе с сыном на борту британского корабля, чтобы принять участие в Парижской конференции. Именно там великий князь собирался убедить бывших союзников России помочь Белому движению в борьбе с большевиками.

Когда князь Александр поспешно покидал Россию, при нем была коллекция старинных монет, которую он собирался продать и потратить вырученные средства на подкуп ряда лиц, приближенных к господину Клемансо и премьер-министру Ллойд Джорджу[10]. Также часть средств, вырученных за коллекцию, Александр Михайлович планировал вручить военным экспертам, которые инспектировали воинские соединения Деникина, Колчака и Юденича на предмет боеспособности. Однако все старания великого князя Александра успеха не имели: к господину Клемансо его просто не допустили, и великому князю пришлось довольствоваться разговором с его секретарем. Проверяющие армию Юденича инспекторы не были единодушны в своих заключениях. Таким образом, миссия великого князя провалилась: Англия и Франция так и не прислали в Россию свои войска.

Существует негласное мнение, что это случилось, потому что предназначенная для подкупа министров коллекция просто-напросто пропала, перед тем как князь Александр покинул Крым. Ходили слухи, что коллекция была украдена.

– Это очень интересно, – сказал Зверев. – А что это была за коллекция, вы можете сказать?

Саша раскрыла папку и протянула Звереву несколько газетных вырезок:

– Вот. Здесь все написано. И о пропавшей коллекции, и о монетах, которые когда-то принадлежали самому Мохамед-Алишаху[11]. Коллекция состояла из пяти сотен монет и в девятьсот восьмом году была подарена шахом генералу Ляхову[12] за помощь в усмирении мятежников. Ляхов отдал ее князю Александру в надежде, что вырученные за нее деньги поспособствуют тому, что Англия и Франция окажет белогвардейцам помощь в войне с большевиками.

– Пятьсот монет – это сколько же? Сколько золота?

– Думаю, около четырех килограммов. Но здесь речь идет не просто о золоте. Ценность коллекции в ее уникальности. С точки зрения истории она бесценна. Этим монетам более двух с половиной тысяч лет, им место в Эрмитаже, рядом с китайской коллекцией Алабышева[13].

– Получается, что тот, кто купил найденную мальчиком Герой монету, знал ее истинную цену.

– Получается, что знал.

Зверев хмыкнул, внимательно прочел вырезки, убрал их в папку и спросил:

– Я могу себе это оставить?

– Пожалуйста. Только когда прочтете, книги и журналы верните. Они библиотечные.

Зверев достал из пачки последнюю сигарету.

– Зачем вы столько курите? – вдруг спросила Саша. – Это ведь очень вредно.

Зверев удивленно посмотрел на девушку и смял сигарету вместе с пачкой. После чего, сам от себя не ожидая, спросил:

– А хочешь, я тебя мороженым угощу?

Они вновь собрались у Корнева, на этот раз без Богданова. Молодой следователь, выслушав версию о происхождении коллекции монет, внимательно изучил принесенные Сашей Ниловой вырезки и попросил разрешения кое-что проверить.

Корнев, когда Зверев и Костин явились на очередной доклад, снова был хмурый. Степан Ефимович бегло просмотрел книгу и журналы, а также вырезки из газет, в которых было сказано о бегстве великого князя Александра Михайловича и о его неудачном выступлении на Парижской конференции.

– А вам не кажется, что вся эта история может оказаться пустышкой? Монету, которую нашел мальчишка, так и не нашли, а значит, мы не знаем точно, что было спрятано в тайнике этого Крапивина.

– Все может быть, но эту версию не стоит отбрасывать, – сказал Зверев.

– А что у нас по звонившей в райотдел девице, соседке погибшего Крапивина?

– Ищем, Степан Ефимович! Ничего нового о ней пока добавить не могу.

– И про Крапивина ничего? Откуда он здесь вообще взялся?

– Говорю же – ищем!

– Плохо! Очень плохо! Чем вы сейчас собираетесь заниматься?

– Пока занимаемся коллекционерами, нумизматами и прочими ценителями антиквариата, – доложил Веня Костин и показал подполковнику лежавший в его папке список. – Нашли шестерых, но лишь трое из них представляют интерес. Завтра начнем день с их посещения.

– Завтра? А почему не сегодня? – поинтересовался Корнев.

– Степа, не нужно нас торопить и говорить, что нам делать, – огрызнулся Зверев. – Ты приказал мне вести это дело, и я сам решу, что и когда будут делать мои помощники.

Корнев вскочил и стукнул кулаком по столу:

– Ну хватит! Мне все это надоело!

Подполковник хотел было сказать что-то еще, но в этот момент в кабинет ввалился Богданов:

– Есть! Я нашел новые сведения по Крапивину! – Вадик весь сиял. – Я уверен, что это именно он похитил коллекцию, подаренную Ляхову Мохамед-Алишахом.

– Ну и что там у тебя? – Корнев сел на место.

Богданов положил перед подполковником клочок газеты:

– Вот, посмотрите! Это вырезка из Британской газеты «Таймс» от 10 декабря 1918 года. Здесь написано об отплытии великого князя Александра Михайловича из Крыма. Князь с сыном Андреем собирался уплыть в Париж на британском корабле, напечатанная здесь фотография была сделана как раз перед их отъездом.

– И что же ты тут такое увидел? – Зверев подошел ближе.

На фотографии была группа из нескольких царских офицеров в парадной форме. Великий князь стоял в самом центре в генеральском мундире, на заднем плане виднелись пирсы и готовящийся к отплытию корабль британского Королевского флота «Форсайт».

– Вот! Здесь перечислены все, кто запечатлен на этом фото. – Богданов ткнул пальцем в стоявшего по левую руку от великого князя офицера: – Это штабс-капитан Денис Виссарионович Пыхов, личный адъютант великого князя. Когда я увидел это фото, я сразу вспомнил слова Германа. Помните, он говорил, что наш Крапивин похож на Билли Бонса?

– Опять эта чушь про пиратов? Вам не надоело? – озлобился Корнев.

Не обращая внимания на ворчание начальника, Богданов продолжил:

– Вы все не читали «Остров сокровищ», поэтому не знаете, что в книге Билли Бонс описан как крупный мужчина с сабельным шрамом на щеке.

– Про шрам нам говорил Герман, его мать упомянула, что на щеке у Крапивина тоже был шрам, – подтвердил Зверев. – А еще она сказала, что старик был на Тургенева похож.

– Правильно! Посмотрите на этого штабс-капитана. Он же вылитый Тургенев в молодости, и при этом нетрудно заметить на его щеке шрам. Так вот, когда я все это сопоставил, то отправился к нашей Элеоноре Святославовне и показал ей эту вырезку. Как вы думаете, что она мне на это сказала?

– Опознала в этом Пыхове нашего убиенного Крапивина? – усмехнулся Зверев.

– Это фото восемнадцатого года, здесь этому Пыхову около сорока, а наша скрипачка общалась с Крапивиным в начале сороковых, к тому времени он постарел и поседел, но она все равно его узнала!

– Немудрено! Крапивин же был поклонником Элеоноры, и они часто общались! Вадик, ты умница! Получается, что Крапивин был приближенным князя и вполне мог украсть у него коллекцию, перед тем как тот уехал из России! Наша догадка подтвердилась! – Зверев хлопнул Богданова по спине, подмигнул Костину и шутливо заявил: – Ну вот! А кто-то говорил, что мы ни черта не работаем.

На этот раз Корнев не нашел что ответить. Зверев и оба его помощника, улыбаясь, вышли из кабинета.

Несмотря на обилие светильников, висевших прямо над столами, сразу рассмотреть всех присутствующих в зале было невозможно. Дым стоял коромыслом, пахло пивом и копченостями. Шум стоял такой, что Звереву поначалу показалось, что он попал не в бильярдную, а на ипподром в момент решающего забега.

У барных стоек, попивая какую-то красную бурду, сидели размалеванные девицы и громко хохотали, их кавалеры в узких пиджаках и лакированных туфлях, в шляпах, панамах и кепках, которые большинство из местных завсегдатаев даже не считали нужным снять, дымили сигаретами, громко спорили, махали руками и много пили.

Лишь дюжина истинных ценителей игры сгрудилась в левой половине зала, где стояли обтянутые зеленым сукном столы. Игроки издавали гораздо меньше шума, чем те, кто развлекался в правой половине, но и они успевали выпить пива, то чертыхаясь, то искренне радуясь, когда очередной мастерски выполненный удар загонял шар в узенькую лузу.

Зверев подошел к стойке, заказал кружку пива и стал рассматривать тех, кто околачивался у столиков. Средних лет блондинистая девица, курившая сигарету через мундштук, поинтересовалась, не ее ли он ищет, на что Зверев отрицательно покачал головой и отвернулся. Девица что-то пробубнила и подсела к соседнему столику, утратив к Звереву всякий интерес.

Выпив свое пиво и выкурив пару сигарет, Зверев взял еще одну кружку и прямо с ней направился к столам. Только подойдя к первому столику, он наконец-то нашел того, кого искал.

Это был темноволосый мужчина лет пятидесяти, кареглазый и губастый. В сдвинутой на затылок соломенной шляпе и в клетчатом жилете английского покроя, он стоял возле самого дальнего стола, держа на плече отполированный до блеска кий. В это время его соперник, лысоватый старикан с рыжеватой бородкой, стоял на другой стороне стола и тщательно выцеливал свояка на среднюю лузу.

В Пскове не было такого человека, конечно же, из числа тех, кто хоть раз брал в руки кий, кто не слышал бы о знаменитом Михаиле Львовиче Соловейчике по прозвищу Мишка Своячок. С детских лет Миша увлекался игрой в бильярд и часами ошивался у стола. Поднаторевши, он начал играть на деньги и немало заработал. Как-то раз он даже играл с легендарным Заикой[14] и проиграл ему всего лишь пару шаров. Бывало, что, придя в незнакомое место, он выдавал себя за любителя, проигрывал одну-две партии, а потом обставлял подчистую даже самых умелых игроков. Но как-то раз до войны, задолго до того, как он обрел свою известность, Миша имел неосторожность связаться с тем, с кем никогда не стоило юлить.

Это случилось в тридцать шестом. По приглашению тульского вора в законе трое псковских налетчиков съездили на «гастроль» в тамошний ювелирторг. Они сняли неплохой куш, застрелив при этом охранника и ранив двух продавщиц. После возвращения на родину один из налетчиков по прозвищу Витя Мастифф повел своих приятелей в кабак отметить удачное дело. В кабаке оказались бильярдные столы. Когда Витя увидел, что какой-то мастер с легкостью выигрывает у всех одну партию за другой, играя при этом по-маленькому, он решил похвастаться перед корешами. Витя заявил, что с легкостью обыграет этого еврея. В это время Витя Мастифф уже изрядно принял на грудь и чувствовал себя едва ли не властелином мира.

Приятели усомнились в способностях Мастиффа, что совсем его раззадорило. Витя предложил Мише Своячку (а это был именно он) сыграть пару партий на реальные деньги.

Первую партию Миша выиграл у Вити с разницей всего лишь в один шар. Витя был в ярости, но приятели подзадоривали его все сильнее и сильнее. Следующую партию выиграл Мастифф и разошелся так, что его уже было не удержать. Он стал подзадоривать Мишу. Тот сделал вид, что злится, и предложил сыграть совсем уж на большие деньги. Витя был уверен в себе и поставил на кон всю свою долю, доставшуюся ему за ювелирторг. Тут уж Своячок показал себя во всей красе. Он выиграл следующую партию с кия, в результате чего Мастифф не только спустил всю свою наличность, но и опозорился перед корешами. Сразу было понятно, что Миша с ним играл как кошка с мышью. Разъяренный Витя выхватил нож и бросился на соперника по игре.

Миша получил два касательных удара, после чего приятели оттащили его и отняли нож. Но Мастифф был парень крепкий. Он вырвался из рук своих дружков, повалил Мишу и стал его душить. Один из случайных свидетелей драки треснул Мастиффа кием по спине. Кий сломался, но Витю это не остановило. Зато друзья Мастиффа, видя, как об их дружка сломали кий, бросились на Мишиного заступника.

К счастью для Миши, в том же заведении со своей очередной подружкой отдыхал Павел Васильевич Зверев. Увидев покрасневшую физиономию мастера местного бильярда, Зверев огрел Мастиффа бутылкой, а когда тот встал, двумя точными ударами в челюсть срубил его наповал. Отключив Мастиффа, Зверев сумел угомонить и его дружков. После прибытия наряда милиции, когда всех дерущихся скрутили и посадили в дежурный автомобиль, Михаил Иванович Соловейчик долго благодарил Зверева за спасение. Узнав о месте работы Павла, Своячок время от времени снабжал его нужной информацией; правда, старался это не афишировать, так как, по его словам, за такую «дружбу» отдельные его знакомые могут попытаться свернуть ему шею.

Разглядев своего старого знакомого, Зверев, однако, не спешил к нему подходить. Потихоньку отхлебывая из кружки, он стоял у соседнего столика и наблюдал за одноруким игроком, ловко орудовавшим кием. На Своячка Зверев даже не смотрел, но краем глаза заметил, что тот его тоже приметил.

Спустя ровно три минуты Миша, правда не без труда, «разобрался» со своим рыжебородым соперником и громко произнес, так, чтобы Зверев наверняка его услышал:

– Что-то устал я сегодня, если кто еще желает, то я сыграю пару партий, но не больше!

Рыжебородый сказал, что на сегодня с него хватит, и достал из бумажника пятерку. Зверев допил пиво и отправился к выходу. Он услышал то, что хотел услышать.

Если бы Своячок сказал что-то типа «Один раз живем!» или «Семь бед – один ответ!», это означало бы, что встречу он назначает у трамвайного депо. «Тройка» означала Ленинский парк на лавочке у карусели. Миша же сказал: «Пару партий!» «Двойка» в любом ее проявлении говорила, что местом, где они могут встретиться, будет беседка возле до сих пор не отстроенной после войны районной больницы.

Зверев подошел к стойке, расплатился за пиво и не спеша направился к трамвайной остановке.

Устроившись в беседке у разрушенной больницы. Зверев закурил. Ждать ему пришлось недолго. Либо желающих играть с Мишей больше не нашлось, либо он просто-напросто разнес своих соперников за несколько подходов. Так что вышли они из бильярдной с интервалом не больше пятнадцати минут. Миша присел на скамейку и огляделся по сторонам, Зверев вкратце объяснил, что ему нужно.

– Говорите, что этот Герман отдал монету какому-то другому мальчику, и, судя по его имени, он из наших? Ну что же, это резонный вывод. Я бы рад помочь, но есть одна маленькая неувязочка.

– Какая? – сухо поинтересовался Зверев.

– Павел Васильевич, я вас умоляю! Знаете, сколько Моней живет в этом сравнительно небольшом городишке? – Миша скривил кислую мину. – Эх… У меня сегодня наклевывалась такая интересная партия, а из-за ваших вопросов я таки упустил клиента.

– Не бухти! А по поводу Мони… Я могу назвать адрес, где он жил.

– А где же, скажите на милость, этот Моня живет?

– На Лесной, дом номер три! Только не живет, а жил. Вместе с родителями они после войны уехали в Крым.

– Подождите. Кажется, я что-то припоминаю… Уж не о старшем ли сынке Авраши и Фимочки вы мне толкуете?

Зверев оживился:

– Фамилия мальчика Липкин.

– Так это меняет дело! Точно, они на Лесной обитали, а потом съехали!

– А адрес в Крыму? Точный адрес, куда они съехали?

– Да почем же я знаю? К тому же дался вам их адрес, товарищ Зверев! Я таки понимаю, что вам нужны не Авраша с Фимочкой, и уж тем более не их толстячок-сыночек. Вам же нужна та монета! Верно?

– А ты знаешь, где она?

– Так вы же сами сказали, что они ее продали. А кому Моня мог продать древнюю монету, как не Бобе Шекелю? Да-да! Это абсолютно точно!

– А почему ты в этом так уверен?

– Авраша Липкин, папаша Мони, и Боба Шекель – двоюродные братся, вот почему!

– Ах вон оно что! А почему ты решил, что Моня продал монету своему двоюродному дяде, а не, скажем, тете или бабушке? И кто вообще такой этот Шекель?

– Шекель? Кто такой Боба Шекель? Я сам бы хотел знать, кто такой Боба Шекель! Это такой загадочный тип, скажу я вам…

– Шекель – это фамилия?

– А черта с два! Этого поца зовут Борис Аронович Зильберман. Он, вы можете себе это представить, работает на почте. – Миша сделал внушительную паузу. – Однако не спешите верить, что он живет на те гроши, которые ему платит государство. За то, что он рассовывает в почтовые ящики газеты и вручает телеграммы, он получает сущие гроши, но Боба Зильберман совсем не бедный человек, уж поверьте моему слову. Кем он был до революции, я таки не знаю вовсе, но говорят, что когда-то он неплохо поднялся, работая в антикварной лавке. Когда к власти пришли большевики, Боба притих как мышь, а накопленные им богатства так и не нашли. Этот Шекель, скажу я вам, очень скрытный и загадочный тип. Скупой до крайности, но ходят слухи, что он богат как Крез![15] Так что можете не сомневаться, товарищ Зверев, если Моне Липкину попала в руки золотая монета и он пожелал ее продать, то наверняка он отнес ее двоюродному дяде. Боба, конечно, жадный и денежки из него вытрясти не так уж и просто, но монеты он обожает, потому что знает им цену.

Зверев покачал головой:

– А ты с ним лично знаком?

– Не напрямую! Как-то сталкивались на похоронах Семочки Гринберга, нас друг другу представили, но этим все и закончилось.

– Откуда же ты о нем столько знаешь?

– Так нас же Сарочка, Изина вдова, познакомила, а Изя знает все и про всех! К тому же она с нашим Бобой на главпочтамте работала и все знала.

– Да уж… – усмехнулся Зверев.

– У нас говорят: еврейке досталось девять мер болтливости из десяти.

– Не сомневаюсь в этом, – улыбнулся Зверев. – А почему «знала»?

Миша вскинул глаза к небу и прижал руки к груди:

– Так преставилась Сарочка. Полгода уже как. Умолкла навеки, оттого и не скажет.

– Жаль! Сейчас бы мне ее болтливость не помешала. Ну, раз уж Сарочка больше нам ничего не расскажет, то, может, ты мне скажешь, где этого Шекеля найти?

– Так на Новой он и живет! Улица Новая, четырнадцатый дом! Домик у него, правда, паршивенький, но говорю же, что этот поц прибедняется.

– А кроме этих Липкиных у твоего Шекеля родственники есть?

– Кто ж его знает! Наверняка есть, но живет он один!

Мимо них прошли двое подвыпивших мужчин. Миша съежился и втянул голову в плечи.

– Пойду… Я так понимаю, вы получили то, что хотели?

Зверев поблагодарил Мишу, и они разошлись каждый в свою сторону.

Была суббота. Борис Аронович Зильберман после долгой рабочей недели, сопряженной с поеданием пищи всухомятку, решил в кои-то веки побаловать свой желудок. С утра пораньше он прихватил с собой пустой посылочный ящик и направился на базар. Добравшись до рядов, где съехавшиеся со всей округи деревенские жители торговали птицей, Борис Аронович долго выбирал, торговался, спорил и наконец все-таки купил самую обычную белую курицу, заплатив за нее четыре рубля, а не пять, как поначалу хотела базарная торговка. Купленную птицу он засунул в ящик и направился домой.

По дороге он зашел в булочную, купил черного хлеба и бутылочку «Агдама». Поднявшись на крыльцо, он внимательно осмотрел входную дверь и вздрогнул. К своему великому ужасу, Борис Аронович не увидел клочка газеты, который он накануне зажал между дверью и дверной коробкой чуть ниже замочной скважины. Опустив глаза, Борис Аронович увидел бумажку у двери на половике.

«Вылетела сама или меня кто-то навестил?»

Зильберман трясущимися руками стал отпирать дверь.

«Нужно срочно спуститься в подвал», – рассуждал Борис Аронович, уповая на то, что если его и посетили воры, то они не сумели отыскать расположенный в подвале тайник.

Зильберман вошел в дом и повесил авоську на вешалку. Поставил ящик с птицей у порога и уже собрался было открыть люк подвала, но в этот момент курица, до сих пор сидевшая спокойно, вдруг закудахтала, стала метаться и чуть было не вырвалась на свободу. Борис Аронович с силой надавил на крышку и поспешил в комнату, чтобы поставить ящик на стол и накрыть его чем-нибудь тяжелым. Однако сделать это он не успел – замер в дверном проеме. В комнате Борис Аронович увидел двух совершенно незнакомых ему мужчин. Вид у непрошеных гостей был вовсе не дружелюбный.

Борис Аронович мысленно поблагодарил бога и вовремя взбесившуюся курицу. Если бы она не взбунтовалась, он сам бы указал незваным гостям путь к заветному тайнику.

– Что там у тебя? А ну положи на стол! – приказал первый незнакомец.

Это был худой мужчина лет тридцати пяти, в стильном пиджаке в полоску, в галстуке и лакированных туфлях. На голове у незнакомца красовалась фетровая шляпа. Он сидел за столом, небрежно откинувшись на спинку, и вертел пальцами трость с фигурным набалдашником.

– Это всего лишь курица! Самая обыкновенная живая курица, – прохрипел Борис Аронович, прикрывшись ящиком с птицей точно щитом.

– Бульончика захотел? – рассмеялся незнакомец.

– Если вы тоже хотите бульона, то милости просим, – с глуповатой улыбкой проверещал Борис Аронович. – А если хотите, можете забрать и всю курицу…

Борис Аронович нисколько не пожалел, что сморозил чушь. Пока гости хохотали, он сделал несколько глубоких вздохов и сумел немного прийти в себя.

– Послушай этого идиота, Лекса! – продолжал «полосатый». – Он решил, что мы истосковались по курятине!

Второй незнакомец тут же убрал с лица улыбку и состроил такую рожу, что у Зильбермана затряслись поджилки. Высокий, мордастый, в поношенном пиджаке и кепке букле[16], гость хмуро глядел на Бориса Ароновича, сжимая в правой руке отполированную до блеска дубинку.

– Ха-ха-ха… – Борис Аронович рассмеялся, прекрасно понимая, что его смех звучит очень фальшиво. – Я же пошутил! Так чем обязан, господа?

– Я знаю, кто ты, – беспечно продолжал «полосатый». – Тебя называют Бобой Шекелем! Ты работаешь на почте. Но ты не совсем обычный еврей!

Борис Аронович пожал плечами:

– Вы правы, мои друзья частенько называют меня так. Но я и впрямь всего лишь бедный почтальон и никак не возьму в толк, что вы имеете в виду, когда заявляете о моей необычности…

– Может, ему руку сломать? – прервал елейные утверждения Зильбермана здоровяк и слегка подался вперед.

– Не спеши! – «Полосатый» остановил приятеля жестом. – Вытряхнуть из него дух мы всегда успеем.

Борис Аронович часто закивал, скуксился и жалобно заскулил:

– Мама дорогая, да что же это делается? Скажите же, наконец, господа хорошие, чего вы от меня хотите!

– Слушай меня здесь, ты, жидовская морда! – Вся былая беспечность «полосатого» тут же испарилась. – Мы ищем одного парня, который нам кое- что должен!

– Ну да, ну да! Стало быть, это он вам должен!

– Этот парень завладел коллекцией старинных монет, принадлежавшей одному из родственников нашего упокоившегося царя Николашки! Ты понимаешь, про что я тебе толкую?

– И чем же я могу вам помочь?

«Полосатый» подался вперед и стал постукивать тростью о пол.

– Тот тип наверняка захочет продать монеты, а ты один из немногих, кто знает им цену.

Страх, охвативший поначалу Бориса Ароновича, немного спал. Если его не собираются грабить, а лишь просят помочь найти какого-то воришку, значит, все не так уж плохо.

Тем временем «полосатый» продолжил:

– И не говори мне больше, что ты всего лишь бедный почтальон и ни черта не смыслишь в монетах! В противном случае я не стану удерживать Лексу, и он на самом деле сломает тебе руку… а то и две.

Борис Аронович тяжело вздохнул, но решил не спорить и больше не испытывать судьбу. Грозный вид Лексы не давал повода усомниться в его недобрых намерениях.

– Парня, который нам нужен, зовут Антип, – продолжал «полосатый». – Он – хитрая сволочь и, кроме того, убил двоих наших.

– Да-да, убил двоих ваших. Я все понимаю.

– Тогда вот, – «полосатый» достал из кармана блокнот и написал в нем номер. – Это мой телефон. Спросишь Савраса. Саврас – это я.

– Можете не сомневаться, если этот Антип явится, я непременно вам позвоню! – радостно заверещал Борис Аронович. – Да-да… я все сделаю в лучшем виде!

«Полосатый» ухмыльнулся, подошел к Зильберману и легонько щелкнул его по носу набалдашником трости. От этого у почтальона тут же потекли слезы. «Полосатый» подался вперед, замахнулся и процедил:

– Я думаю, тебе не нужно говорить, чтобы ты не ходил к легавым?

– Само собой разумеется! Буду молчать как рыба!

«Полосатый» обернулся к напарнику:

– Лекса, что мы сделаем с этим жидом, если он не сдержит свое слово?

Здоровяк сунул дубинку за пазуху, подошел к столу, выхватил из ящика несчастную курицу и свернул ей шею.

Когда незваные гости ушли, Борис Аронович запер дверь и опустился на табурет. Руки его дрожали, а из глаз все еще текли слезы. Борис Аронович шмыгнул носом, потом подобрал мертвую курицу и выбросил ее в мусорное ведро, ругая на чем свет стоит своих недавних гостей. Он откупорил бутылку «Агдама» и опустошил ее прямо из горла примерно наполовину. После этого он направился к умывальнику, вымыл лицо и руки и вернулся в комнату.

Зильберман подошел к окну и выглянул во двор. Там никого не было. Борис Аронович задернул шторки. Только после этого вернулся в коридор, отодвинул коврик и поднял люк подвала.

Спустившись вниз, Зильберман прошел в самый дальний угол и отодвинул металлический щит, составляющий часть этой стены. Открыл ключом находящуюся за ней потайную дверь и вздохнул с облегчением. Здесь лежали все его богатства: толстые пачки денег, два кожаных альбома с тряпичными страницами, оборудованными специальными вставками. В этих вставках-кармашках лежали монеты. В самом конце тайника, отдельно, стояла небольшая медная шкатулка.

Борис Аронович поднял крышечку и достал небольшой золотой кругляш с изображением коленопреклоненного лучника. Он долго смотрел на монету, потом вернул ее на прежнее место.

Всю ночь он ворочался в постели, гадая, что же теперь его ждет. Монета, которую он когда-то купил у своего двоюродного племянника, а если быть точнее, у его матери Фимочки Липкиной, приводила его в полный восторг.

Когда Моня предложил Бобе купить у него монету, он запросил за нее целых триста рублей и никак не желал уступать. Борис Аронович долго уговаривал жадного мальчишку и в конце концов выгнал его. То, что у него в руках был настоящий дарик из высокопробного золота, Борис Аронович понял сразу, но в тот момент, когда они торговались с Моней, он еще не знал про остальные монеты. Позже, изучив сообщения в справочниках и порывшись в книгах, он понял, что принесенная ему Моней монета является частью коллекции великого князя Александра Михайловича, таинственно пропавшая в восемнадцатом году. Борис Аронович решил завладеть этой монетой во что бы то ни стало.

Он направился к Моне, но дело ему пришлось иметь уже с его не менее жадной и гораздо более рассудительной мамашей. Услышав от Фимочки, что он плут, который хотел провести бедного мальчика, Борис Аронович пришел в настоящий ужас от суммы, которую запросила за монету Фимочка. Борис Аронович ругал себя последними словами за свою жадность и, не желая в очередной раз совершать те же ошибки, в конце концов купил монету аж за целых пять тысяч рублей.

Завладев, таким образом, персидским дариком, Боба Шекель тут же взялся за поиски остальной части коллекции. Но все его усилия оказались напрасными. Борис Аронович так и не смог найти никаких концов. Теперь, узнав, что коллекция персидского золота находится где-то рядом, Борис Аронович уже не особо обрадовался. Раз за дариками Амидшаха охотятся местные бандиты, то они наверняка знают их настоящую ценность, и заиметь всю коллекцию по дешевке никак не получится. Боба сильно опечалился и решил больше не вспоминать о своих несбывшихся мечтах.

В эти дни он усердно молил Бога, чтобы тот избавил его от всяких Саврасов, Антипов и прочих незваных визитеров. Но однажды вечером Борис Аронович услышал, как скрипнула калитка и кто-то взошел на крыльцо.

Он увидел на крыльце симпатичного высокого парня в водолазке и сдвинутой на бок кепке. Парень коснулся козырька и одарил Зильбермана лукавой улыбкой:

– Наше вам здрасте, Борис Аронович!

– Чем обязан? – резко ответил Зильберман, но тут же пожалел об этом, потому что парень вдруг сунул руку в карман брюк.

«Нож?! – в ужасе подумал Зильберман. – Что, если это Антип? Он же убийца!»

Боба охнул и нервно шмыгнул носом, ожидая худшего. Однако вместо ножа незнакомец достал пачку сигарет «Кэмел» и, ухмыляясь, произнес:

– Лучше будет, если мы войдем в дом. Дело у меня к тебе, дядя, и дело не копеечное! А большие дела на пороге не делают.

Не дожидаясь ответа, парень шагнул вперед, толкнув Зильбермана грудью. Тот ойкнул и поспешно отступил. Гость по-прежнему скалился, но Боба был убежден в том, что эта улыбка не сулит ему ничего хорошего.

Борис Аронович указал гостю на стул:

– Так по какому вы вопросу, милейший?

Парень уселся, достал сигарету и закурил.

– Я хочу поговорить о монете.

– О какой монете идет речь?

– Золотой дарик! Шестой век до нашей эры. Я говорю о монете, которую ты купил у своего племянника Мони.

Борис Аронович сделал удивленное лицо.

«Этот тип знает, что монета у меня, – нервно рассуждал Боба, – но откуда? От Фимочки? А может, от Мони?»

Дело принимало загадочный оборот. Саврас и Лекса явно не знали про купленную им монету. Если это Антип, то выходит, что остальные дарики хранятся у него. А сюда он пришел за последней монетой, чтобы собрать полную коллекцию. Ну конечно! Без одной монеты коллекция будет неполной, а если собрать все пятьсот монет, коллекция сразу же возрастет в цене!

Этот парень знает, что монета у него. Он убийца, и ему нужна монета! Сейчас он улыбается, но что, если…

«А вдруг он будет меня пытать?»

Борис Аронович схватился за живот:

– Простите, мне нужно в туалет!

Он бросился к выходу, но гость перекрыл ему дорогу.

– Стоять! – рявкнул незнакомец. – Сначала ты скажешь мне, куда ты спрятал монету.

Борису Ароновичу показалось, что его мочевой пузырь вот-вот лопнет. Незнакомец был молод, высок и, вне всякого сомнения, силен. Бороться с таким противником было просто бессмысленно. К тому же у этого Антипа наверняка есть оружие. Может быть, даже пистолет!

Борис Аронович обреченно уселся на край расшатанного скрипучего дивана и жалобно заскулил. Гость в очередной раз затянулся сигаретой, потом загасил окурок в цветочный горшок на окне и навис над перепуганным Бобой. Улыбка незнакомца теперь походила на хищный оскал. Борис Аронович понял, что терять ему нечего, он собрал свою волю в кулак и строго спросил:

– Простите, а с какой стати вы решили, что монета у меня? Это Моня вам сказал такую несусветную чушь?

– Какая разница, кто мне это сказал. Я точно знаю, что ты купил монету у племянника, – заявил незнакомец, однако в его голосе уже не было прежней уверенности.

Мозг Зильбермана работал как паровая машина. Монету он купил у Мониной матери, а вовсе не у Мони, получается, что этот парень знает не все!

«Нужно его хорошенько прощупать», – ликуя, подумал Борис Аронович.

– Да… и тысячу раз да! Моня действительно приносил мне одну монету и хотел ее продать, но это был не дарик.

– Не дарик? – казалось, что парень совсем растерялся. – Но я совершенно точно знаю, что у Мони был именно дарик.

Боба тут же сориентировался и решил развивать успех:

– Я вас умоляю! Моня действительно считал, что принес мне настоящий дарик, но это было не так.

Гость отступил, уселся на табурет и закурил очередную сигарету.

– И что же тогда тебе принес Моня?

«Была не была», – решил Борис Аронович и, стараясь казаться равнодушным, спокойно заявил:

– Подделка! Самая настоящая подделка…

Гость злобно сверкнул глазами:

– Хочешь сказать, что та монета была не золотая?

«Ого! Тут главное не перестараться», – сказал Зильберман сам себе, а вслух ответил:

– Почему же не золотая? Золотая. Но только настоящий дарик делался из золота высшей пробы, а та монета была явно с примесями. К тому же сам факт того, что этой монете примерно две с половиной тысячи лет, уже делает ее необычайно ценной. Подделка, пусть даже и золотая, уж поверьте моему опыту, имеет гораздо меньшую ценность.

Гость снял кепку, почесал затылок. Он судорожно размышлял, как ему дальше поступить.

– Если это был поддельный дарик, зачем же ты ее купил?

– Молодой человек, я вам уже в который раз объясняю, что не покупал ее! Моня принес монету, затребовал за нее пятьсот рублей, но я таки выставил его вон. Вы только подумайте, пятьсот рублей за подобную безделушку! Вы же не думаете, что я совсем поссорился с головой!

Парень прикусил губу.

Зильберман вспомнил тот день, когда Моня пришел к нему с монетой. Мальчишка просил триста рублей, но этот бандит явно этого не знает, получается, что он не говорил с Моней.

Парень наконец нашелся:

– Сразу после того, как Моня приходил к тебе, он купил себе велосипед! А у его мамаши появились бусы и дорогая шуба!

Все ясно! Он ничего не знает наверняка, а просто руководствуется логикой. Ну что ж…

– Что в том такого странного, что еврейка купила себе шубу? Это совершенно ничего не доказывает! Может, она наследство получила? А что касается велосипеда… – Борис Аронович вскинул руки вверх. – Моня вполне мог продать ту монету кому-нибудь другому. Моня, скажу я вам, очень способный мальчик. Он вполне мог всучить кому-нибудь свою подделку, выдав ее за подлинник. Но только не мне!

Парень явно был растерян от услышанного.

– Почему я должен тебе верить? – спросил он таким голосом, что Бобе снова стало страшно.

– А какой резон мне вам врать? Я скажу больше, одна монета сама по себе стоит сущие гроши. Вот если бы мне предложили всю коллекцию… – Борис Аронович украдкой поглядел на гостя. – …я бы, возможно, захотел ее приобрести.

Парень оживился:

– Ты купил бы коллекцию подделок?

– Почему нет? А уж если бы я сумел собрать все пятьсот монет…

– Сколько ты готов заплатить за коллекцию подделок без одной-единственной?

Борис Аронович нахмурил лоб, подошел к столу, достал из ящика бухгалтерские счеты, ручку и бумагу. Он уселся за стол, некоторое время что-то писал, при этом периодически щелкал костяшками счет. Потом почесал подбородок и выдал с видом знатока, принявшего судьбоносное решение:

– В случае, если я мог бы купить все остальные монеты поддельной коллекции, я бы заплатил не пятьсот, а скажем… двести рублей за каждую монету! Возможно, я бы заплатил даже триста рублей за одну монету. Это сто сорок девять тысяч семьсот рублей! А вот если бы мне предложили все пятьсот монет, я бы, пожалуй, заплатил за каждую по триста двадцать…

«Можно предложить и больше. Да хоть по тысяче, все равно последняя монета у меня».

Зильберман уже предвкушал удовольствие от предстоящей сделки.

Парень хмуро посмотрел на Бобу, его глаза сверкнули огнем:

– И у тебя есть такие деньги?

– Помилуйте! Конечно же, нет! Боже ж упаси! Но, если очень постараться, я бы наверняка смог отыскать нужную сумму. Придется, конечно, кое-что продать, занять, в конце концов… – Борис Аронович внимательно следил за реакцией собеседника. – Это, конечно, приведет к убыткам, но я ведь страстный ценитель подобных безделушек. К тому же купить настоящую коллекцию сокровищ Мохамед-Алишаха я бы все равно не смог. Денег, каких она стоит… ну, если говорить о реальной цене, вы ни у кого не найдете. По крайней мере, в этом городе.

Парень встал и бросил окурок на пол. Потом огляделся по сторонам, растер окурок ботинком и бросил напоследок:

– Возможно, это не последняя наша встреча! Ты пока подумай, где будешь брать деньги…

Когда гость вышел, Борис Аронович бросился к окну и принялся судорожно теребить кисточки шторы. При этом его сердце трепетало, а по виску бежала холодная струйка пота.

В тот день Зверев так и не угостил Сашу мороженым, так как на его предложение последовал вполне конкретный ответ:

– Я совсем не люблю сладкого! Но вот есть хочу ужасно. Сегодня с самого утра просидела над книгами, так что давайте лучше поедим чего-нибудь горячего.

– Так рестораны же еще закрыты, – слегка растерявшись, ответил Зверев.

– Какие еще рестораны? В жизни там не бывала! Давайте сходим в пельменную. Тут есть одна, я часто туда хожу.

Зверев смутился. Все женщины, с которыми он имел дело, обожали именно рестораны. Зверев обычно приходил туда один, а возвращался с какой-нибудь яркой красоткой. Поначалу Зверев из-за мужской солидарности старался не иметь дела с замужними женщинами, но со временем перестал отказывать себе и в такого рода охоте.

Павел любил женщин, не мог без них обходиться, и они обычно отвечали ему тем же. Однако в этот раз с Сашей Зверев сам ощущал себя добычей, несмотря на то что охотник, с которым ему пришлось столкнуться, казался совершенно безобидным.

Они пошли в пельменную. Саша съела две порции. Зверев удивился, как она может столько есть при ее миниатюрной фигурке. Видя его удивленный взгляд, девушка рассмеялась:

– Вы не подумайте, я не всегда такая прожорливая. Просто утром не успела позавтракать. У меня в последнее время столько работы!

– А тут еще я со своими дариками. Вам пришлось столько всего перелопатить.

– Да перестаньте вы! Мне это было вовсе не сложно. К тому же это так здорово – принять участие в поиске пропавшей коллекции древностей! Одна только мысль, что благодаря моей помощи будет обнаружена такая удивительная вещь! Вы ведь непременно отыщете коллекцию?

Зверев пожал плечами и продолжил ковырять вилкой уже совсем остывшие пельмени. В отличие от Саши он ел без аппетита.

– Это должно быть так интересно: выслеживать преступника, похитившего клад! Если бы я не стала археологом, то, наверное, тоже попыталась бы устроиться в милицию. Это же так здорово – погони, перестрелки, драки… Нет, не подумайте, я вовсе не кровожадная, но все же это так здорово!

Зверев снова пожал плечами и почему-то вспомнил Геннадия Карловича и его застывших навеки «пациентов».

«Эх, Саша, Саша… Совсем еще ребенок! И зачем я потащился с ней сюда?»

Пока Зверев вспоминал свое последнее посещение морга, Саша уже принялась рассказывать о том, как смотрела американский фильм, где главный герой по имени Сэм Спэйд занимается расследованием, связанным с поисками бесценной статуэтки[17].

– А может, вы мне расскажете что-нибудь о своей работе, – прервав свой рассказ, вдруг предложила Саша. – У вас наверняка в запасе есть какие-нибудь увлекательные истории.

Зверев даже растерялся. Обычно он декламировал женщинам стихи, делал изысканные комплименты или говорил о нарядах и украшениях. Рассказывать о своей работе ему сейчас совсем не хотелось.

– А может, не будем менять тему, раз уж мы заговорили о кино? Здесь поблизости, кажется, есть кинотеатр?

Саша тут же оживилась. Они доели пельмени и направились за билетами.

Был повторный показ «Александра Невского» режиссера Сергея Эйзенштейна. Зверев уже видел этот фильм еще до войны, но тем не менее с удовольствием посмотрел картину, которая все же сумела отвлечь его от пасмурных мыслей. Саша же просто была в восторге.

В кинотеатре были деревянные скрипучие кресла, пахло дымом и жареными семечками. Однако новую подругу Зверева это нисколько не смущало. Она искренне переживала сюжет и даже вцепилась в руку Павла, глядя, как дочь псковского воеводы Василиса сражается с тевтонцами, а потом чуть не прослезилась, когда Васька Буслай отказался от притязания на руку Ольги Даниловны и выбрал в невесты все ту же Василису.

Потом они долго гуляли вдоль набережной. Саша рассказывала, как в семнадцать лет поступила в Псковский институт, как в сорок первом его эвакуировали в Киров, и она уехала из родного Пскова и работала на заводе, умудряясь при этом не бросать учебу. Рассказала, как устроилась работать на кафедру археологии и вернулась в Псков, обнаружив здесь больную мать.

Зверев весь вечер говорил мало, понимая, что не знает, как развлечь девушку. О чем он мог ей рассказать? О том, как воевал и как ловил бандитов, он почему-то рассказывать не хотел, говорить о своей жизни вне службы этой наивной девчонке тоже не стоило.

Когда Зверев проводил Сашу до подъезда, она поцеловала его в щеку и сказала, что будет ждать звонка. Когда девушка ушла, он почувствовал себя нашкодившим школяром и поклялся себе, что новой их встречи не будет.

С Костиным они встретились в половине шестого. Накануне тот позвонил и назначил встречу в Болотном переулке у фонтана. Веня пришел раньше назначенного срока и выглядел чересчур возбужденным.

– Этот Шекель врет! Врет на каждом шагу. Вы только представьте себе, он заявил, что монета, принесенная ему Моней, была подделкой. Он признал, что она золотая, но сказал, что вовсе не древняя!

Пока Веня пересказывал свой разговор с Зильберманом, Зверев напряженно молчал и ни разу не перебил рассказчика.

– Значит, он принял тебя за того, кто в настоящий момент является обладателем нашей коллекции? Он принял тебя за Антипа!

– Вот именно, я сразу это понял! Видели бы вы, как он трясся, когда я немного на него нажал. Однако правды он мне так и не сказал. Поведал сказочку про фальшивку и предложил купить якобы поддельную коллекцию за сто сорок девять тысяч семьсот.

– Если он знал, что коллекция у Антипа, значит, он знал и про проникновение на склад.

– Я уверен, что наш Боба как-то связан с теми двумя, которых Антип порешил.

– Или с теми, кто их послал. Меня смущает гвоздь, которым убили Малашина. Если Антип заранее собирался расправиться с подельниками, почему он не взял с собой оружие, а воспользовался вытащенным из половой доски гвоздем? Ты говоришь, наш Боба напирал на то, что Моня принес ему фальшивку?

– Ну, вы ведь не верите в то, что он говорил правду? Мы же знаем, что Крапивин – это Пыхов. Он имел возможность украсть коллекцию и украл ее. Боба просто врет, чтобы купить наши дарики по дешевке.

Зверев усмехнулся и покачал головой:

– Они пока еще не наши.

– Да ладно вам цепляться к словам! Что делать-то будем?

– Скажешь, что согласен, пусть ищет деньги. Но когда придет время рассчитываться, скажешь, что условия изменились. Значит, он оценил каждую монету по триста рублей при условии, что их будет четыреста девяносто девять?

– Итого – сто сорок девять семьсот!

– А во сколько Боба оценил каждую монету, если удастся собрать все пятьсот?

– Триста двадцать за каждую.

Зверев прикинул в уме:

– Это сто шестьдесят тысяч. Разница в десять тысяч триста рублей. Сделаем так: когда придет время рассчитываться, скажешь, что условия меняются.

– А если он спросит почему? – забеспокоился Веня.

– Ты скажешь, что узнал новый адрес Липкиных в Крыму и собираешься добыть недостающую монету, чтобы не потерять эти десять триста.

– Точно! Если сделка отложится, Боба засуетится и снова начнет вилять. Он-то знает, что у Мони нет недостающей монеты, потому что она у него!

– Вот именно, – подытожил Зверев. – У нашего Бобы уже чешутся руки, пусть подергается, а мы посмотрим, что к чему. Уверен, что Боба как-нибудь себя выдаст, и мы отыщем новые следы.

Зверев уточнил еще кое-какие детали, после этого они расстались.

Они сидели в душном прокуренном кабинете вдвоем и пили индийский чай с баранками. Зверев листал журнал «Советский спорт» с рассказом о финальном бое между именитыми братьями Степановыми за золото в чемпионате страны. Он казался невозмутимым, но по легкому подергиванию щеки было заметно, что Павел Васильевич нервничает.

Богданов, углубившись в свои бумаги, даже не поднимал глаза, из-за чего дважды обжег себе рот и едва не расплескал чай на изучаемое «дело». Когда раздался звонок, Зверев отбросил газету и схватил трубку. Услышав голос Вени, он выдохнул с облегчением.

– Все в ажуре, командир! Я с ним договорился! – прокричал в трубку Веня. – Все сделал, как вы мне приказали!

– Молодец! Только не захлебнись слюной! Рассказывай, что и как, да не торопись. – Зверев показал Богданову большой палец.

– Я отловил нашего почтальона прямо в подъезде, когда он рассовывал в ящики газеты. Шел за ним два квартала, еле догнал. Для своих лет наш Боба слишком прыткий, я даже немного вспотел. Я вошел в подъезд и тут же на него насел. Сказал, что готов продать монеты, но хочу за них сто шестьдесят. Он тут же начал торговаться. Начал верещать, что и сто пятьдесят – это слишком много. Сказал, что собрать такую сумму он не сможет. Я решил не уступать ни рубля. Наорал на него так, что какая-то бабка выскочила из своей конуры и пригрозила милицией. Мы тут же ушли и спрятались за дворницкой.

– Я понял. А не слишком ли ты вошел в образ?

– Я просто хотел быть убедительным. Если бы я продешевил, он бы враз меня раскусил, а так все прошло без сучка без задоринки, – с гордостью выпалил Костин.

– Я все понял. Переходи к сути.

– Мы остановились на ста пятидесяти пяти.

– Тебе бы бабок на базаре обвешивать, – подзадорил Веню Зверев.

– Когда придет время, я сообщу, что собираюсь добыть недостающую монету и подниму цену до ста семидесяти.

– Ладно. Только не увлекайся.

– Он сказал, что для того, чтобы собрать деньги, ему понадобится время. В четверг к десяти вечера я должен принести монеты. Встречаемся в его конуре, он к тому времени приготовит всю сумму. Я уже подыскал подходящую коробку, наложил туда гвоздей и обернул бумагой.

– Я так понимаю, что ты так и не узнал, кому наш Боба продал монету, купленную у Мони? – поинтересовался Зверев.

– Нет. Об этом мы даже не говорили. Но я уверен, что она у него.

– Хорошо. В четверг иди к Бобе и делай то, о чем мы договорились. Обращай внимание на любую мелочь, детали, сам знаешь, очень важны в нашем деле.

– Все сделаю в лучшем виде!

– И еще… будь осторожней. Этот Боба не так уж прост, как бы чего не выкинул!

– Не беспокойся, Василич! Акул бояться – в море не ходить! Что нам, бывалым, сделается?

Попрощавшись с Веней, Зверев повесил трубку.

Три дня пролетели незаметно…

Несмотря на данный самому себе зарок, во вторник вечером Зверев все-таки встретился с Сашей. Они сходили в краеведческий музей, снова посетили кинотеатр, но их очередная встреча закончилась так же, как и предыдущая, – невинным поцелуем в щечку.

Веня на работе не появлялся. Зверев приказал ему нигде не «отсвечивать», так как понимал, что предусмотрительный Боба мог организовать за Веней слежку. Каждый день по утрам Зверев и Богданов углублялись в работу: Вадик рылся в бумагах, а Зверев встречался с осведомителями. Однако выяснил он за все это время не так уж и много. Только один из осведомителей Зверева – Петр Желудков, он же мелкий жулик по кличке Желудь, – кое-что сумел поведать о напавшем на продсклад здоровяке. Когда Зверев показал Желудкову фотографию здоровяка с перерезанным горлом, тот скривил лицо:

– Я его не знаю, но, похоже, видел! Ну да, видел я этого громилу в Любятово, пару недель тому назад.

Зверев тут же достал фотографии мертвеца, на которых были видны наколки в виде куполов и ангела. Желудь брезгливо отвернулся:

– Говорю же, начальник, что видел я этого здорового возле общественных бань на Новгородской. Вот только в бане мы с ним не парились, поэтому я знать не знаю, что и где у него там наколото.

– Когда это было?

– Так говорю же, недели две тому назад, точно не помню!

– А время? Утро было или вечер? – продолжал наседать Зверев. Желудков наморщил лоб, вытянул вперед нижнюю губу и прошепелявил:

– Так вечер! Точно, вечер! Вообще-то я не уверен, что это был этот… ну, с фотографии. Помню, что стоял там какой-то громила, вроде кого-то ждал.

– Ну, хоть что-то! А ты что там в тот момент делал? Давай, вспоминай.

Желудь насупился как сыч:

– Так Юльку Косую дожидался.

– Маруху?

– Но-но, начальник, никакая она не маруха! – возмутился Желудков.

– Ну прости, Петя! Так какие у тебя с Юлькой дела?

Зверев помнил Юлию Анатольевну Кочину, толстую разбитную деваху, торговавшую на Любятовском базаре рыбой. Низенькая, курносая, с раскосыми глазами, Юлька при любом раскладе не была красавицей, но обладала даром притягивать к себе представителей сильного пола.

– Ну ты даешь, начальник! У нас с этой кралей уже целый месяц это… У нас с ней роман, – гыкнул Желудь, сделав ударение на букву «о». – А того, здорового, я потому и запомнил, что он стал на мою Юльку зырить! Так знаешь, что она ему на это сказала?

– Ну?

– Отвали, говорит, обезьяна, не то глаза выцарапаю! Тот, здоровый, тут же глазенки-то и отвел – испугался, стало быть. Ты ведь сам знаешь, начальник, когда Юлька раздухарится, ей палец в рот не клади.

Зверев подавил улыбку:

– А ты сам-то ее не боишься? Она ведь вон какая баба… дородная?

Желудь горделиво выпрямился, вытянул шею как гусак:

– Не боюсь! Потому как любит она меня… пуще жизни. Вот!

– Ясно, а вот ты мне скажи, Петя, твоя Юлька часом ничего о том здоровяке больше не говорила? Чего это он на нее вылупился? Может, они знакомство раньше водили или еще чего?

– Не-ет! Я ведь тогда сразу Юльку спросил, что да как? Чего, мол, это он к тебе лезет? Так она сказала, что знать его не знает, и мы тут же по-быстренькому ушли.

– А чего по-быстренькому? – насторожился Зверев. – Ты же сказал, что Юлька его не испугалась.

Желудь задумался, почесал затылок и вдруг, точно что-то вспомнив, выкрикнул:

– Так к тому здоровому тогда еще один типчик подошел! Точно! Как же я сразу не догадался? Ну точно! К здоровяку тогда тощий какой-то подкатил, в шляпе и пиджаке полосатом! Юлька, как он нарисовался, сразу меня за руку – хвать и за угол потащила. Так ты думаешь, это она из-за того полосатого кипешнула?

– Может, и так.

– Получается, она его знала!

– Да ладно, чего ты так сразу…

– Нет-нет, точно знала, – тут же скуксился Желудков.

Зверев пожал плечами:

– Ну, может, и знала. Может, лучше мне с твоей Юлькой самому поговорить? Уж я-то у нее всю правду узнаю.

Желудков надул щеки:

– Знаю, как ты узнаешь. Вопросики свои начнешь задавать, а потом пиши пропало, ищи Петя Желудков свою бабу в мусорской койке…

– Ну-ну! Ты чего понес-то? – рыкнул Зверев, внутренне морщась от одной мысли о подобной перспективе. Юлька с ее комплекцией и прочими прелестями явно была не в его вкусе.

– Петя, я тебе клянусь, что к Юльке твоей и близко не подойду. Так, задам пару вопросиков, и все.

– Ну уж дудки, знаем мы вас! К тому же если ты Юльке скажешь, что от меня про этого «полосатого» узнал, она же вмиг догадается, что у нас с тобой за дела! Не-ет! А Юлька что? Она хоть и не из блатных, но со всякой шушерой дружбу водит. Что, если брякнет кому, что я тебе кое-какие песни пою, так местные бандюки меня тут же на шнурки порежут!

Зверев похлопал Желудя по плечу:

– Понимаю, Петруха! Но, видишь ли какое дело, мне кровь из носу нужно про здоровяка этого узнать! А теперь еще и про того «полосатого» типа тоже. Если не хочешь, чтобы я тебя перед Юлькой «засветил», узнай сам, кто он такой. Как зовут, где обитает и все такое. Узнаешь и будет у нас с тобой полный ажур и понимание.

Желудь недовольно фыркнул:

– Договорились. Ладно, начальник, бывай. – Желудь махнул рукой, и они расстались.

Вечером в четверг Зверев вызвал к себе Горячева. На корневской машине они с Богдановым приехали к дому Зильбермана. Было шесть часов, до запланированной встречи Вени и Бобы оставалось целых четыре часа, однако Зверев решил, что лучше подстраховаться.

Остановив машину в кустах, так, чтобы из кабины был виден дом, все трое стали ждать. Зверев много курил прямо в машине, Вадик принес из дома театральный бинокль и тоже заметно нервничал. Горячев с самым невозмутимым видом нацепил очки, достал газету и углубился в чтение.

Примерно в половине девятого к калитке дома Зильбермана подошли двое высоких мужчин в черных котелках. Дверь открылась, и они тут же вошли в дом.

– Похоже, наш Боба решил подстраховаться, – Зверев строго посмотрел на Богданова. – Это немного усложняет дело, но я уверен – мы справимся. Ты пистолет не забыл?

Богданов засуетился, едва не выронил бинокль и достал из внутреннего кармана табельный револьвер.

– Думаете, придется стрелять? – спросил Вадик.

– Надеюсь, не придется, пока убери, – ответил Зверев и бросил взгляд на Горячева. Тот хмыкнул, ни на секунду не отрываясь от газеты.

Все остальное время они молчали. Ближе к десяти Горячев задремал. Богданов не находил себе места. Он то и дело смотрел на часы, хлопал себя по карману, в котором лежал револьвер, тщательно протирал линзы бинокля носовым платком. Прошел еще час, затем другой. Веня не появлялся.

– Может, мы время перепутали?

– Это исключено, – сухо заявил Зверев.

Он снова закурил, хотя в машине и без того уже было не продохнуть. Спустя еще несколько минут оба гостя вышли из дома. Боба проводил гостей до калитки. Они о чем-то говорили не меньше минуты, при этом очень живо размахивали руками. Судя по жестам и нервным движениям Бобы, было видно, что он чем-то недоволен. Наконец оба визитера ушли.

– Может, стоит за ними проследить? – поинтересовался Богданов.

Зверев оценивающе посмотрел на своего напарника и отрицательно покачал головой.

– Я должен быть здесь, а тебя одного я не отпущу!

Вадик дернулся и хотел возразить, но Зверев посмотрел на него так, что тут же отбил всякое желание спорить. Примерно в половине двенадцатого свет в доме погас.

Под гулкий храп Горячева Зверев и его напарник просидели до самого утра, так и не сомкнув глаз. Ближе к пяти часам Богданов начал клевать носом. Зверев тоже не выдержал и ткнул парня в бок.

– Думаю, что Веня уже не придет.

Вадик встрепенулся:

– Так что, уходим?

– Продолжай следить за домом, а я попробую позвонить Вене, тут за углом есть телефонная будка.

Зверев вышел из машины.

На улице было прохладно, дул легкий ветерок, птицы затевали утреннюю трель, но Звереву было не до местных красот. Он вошел в будку, набрал Венин номер. Послушав с полминуты гудки, хотел было положить трубку, но тут раздалось:

– Слушаю!

«Ого! Мы тут всю ночь его пасем, а этот оболтус спит себе без задних ног!»

– Костин, твою мать… – процедил не на шутку разозлившийся Зверев. – Ну, Веня, ты даешь…

– Кто это?

– Веня! – только сейчас Зверев понял, что голос на том конце провода был совсем не заспанный.

– Да, я это! – раздалось в трубке. – Я, Венечка! А ты кого здесь надеялся найти?

Зверев, который до этого был готов обматерить парня, тут же осекся и уже слегка дрогнувшим голосом уточнил:

– Венечка? – Зверев отказывался верить своим ушам.

– Венечка-Венечка! Здорово, Антип! Чего в такую рань?

Зверев тут же все понял.

– Все хорошо? – спросил он совсем тихо.

– Какое там, жадный жиденок меня совсем упарил! Но я его уболтал! Боба готов найти покупателя на твои дарики. Говори, где и когда встретимся?

Лишь на мгновение Зверев потерялся, прокручивая в голове услышанное, но быстро сориентировался.

– Сегодня вечером, в семь, у памятника Пушкину, – сообщил напоследок Костин и повесил трубку.

Дежурная машина подъехала к зданию Управления, из нее вышел Корнев. Зверев, который уже полчаса сидел в курилке, тут же бросился к начальнику, схватил его за руку и потащил за собой.

– Пашка! Совсем офонарел? Куда ты меня тащишь? – завопил Корнев.

– Пойдем в курилку, нужно срочно кое-что обсудить! – решительно заявил Зверев.

– Откуда столько рвения? – усмехнулся Корнев. – Время – без десяти восемь, сколько себя помню, ты еще ни разу раньше девяти на работу не приходил.

Зверев зарычал и снова схватил подполковника за рукав:

– Пошли! Не до твоих нотаций сейчас.

– Да не пойду я в курилку! – продолжал спорить Корнев. – Сам знаешь, что я бросил и теперь от дыма меня мутит. Пошли лучше в мой кабинет, там все и расскажешь.

– У меня времени в обрез! Веня влип!

– Что? – Корнев тут же перестал сопротивляться.

Они присели на лавке у дымящейся урны.

– Насколько я помню, Веня вчера вечером должен был встретиться с Шекелем, а вы с Богдановым должны были его прикрывать?

– Не явился на встречу наш Веня!

– А Шекель?

– Что Шекель? Живет и здравствует! Принимает посетителей, одним словом, живет обычной жизнью.

– Так надо было к нему наведаться, узнать про Веню. Думаешь, с ним что-то случилось?

– Уверен.

– Так иди к Шекелю. Возможно, он знает, где Костин.

– Я и сам знаю, где Костин. Он дома. Только что разговаривал с ним по телефону.

– Так чего же ты мне тут голову морочишь?

– Я уверен, что, когда мы разговаривали, он был не один. Кто-то стоял рядом, и провалиться мне на месте, если Веня разговаривал со мной не с ножом у горла или не под дулом пистолета!

– И как ты это понял?

– Когда я позвонил, Веня назвал себя Венечкой.

– И что?

– Он ненавидит, когда его так называют! Он в жизни не назвал бы себя так! А еще он назвал меня Антипом. Ты понимаешь, что это может значить?

Корнев снял фуражку и вытер рукавом вспотевший лоб.

– Хочешь сказать, что те, кто нагрянул к Костину домой, как-то связаны с Антипом?

– Я уверен, что те, кто взял Веню в оборот, ищут Антипа и вырытое им золото. Когда Веня заявился к Бобе, тот принял парня за Антипа. Думаю, что за Шекелем следили и теперь через него рассчитывают найти Антипа и украденное золото.

Корнев встал, надел фуражку:

– Что собираешься делать? Как будешь организовывать поиски бандитов?

– Клал я на бандитов! – огрызнулся Зверев. – По крайней мере, пока не вытащу из беды своего человека.

Он очнулся в душном сыром подвале и тут же ощутил жуткую боль. Схватиться за затылок не получилось – руки и ноги были крепко связаны. Где-то сверху звучала музыка, оттуда же раздавались смех и крики, в углу кто-то тихонько шуршал.

Когда из темного угла показалась огромная черная крыса, Веня напрягся. Он дернулся, стукнул ботинками об пол, но крысу это не испугало. Когда рядом с первой крысой показалась вторая, Веня заволновался уже не на шутку.

Во время службы на флоте он много слышал о крысах. Ему не раз приходилось выслушивать байки об ужасных крысиных волках-каннибалах[18], пожиравших своих сородичей, слышал он и о моряках, которые во сне лишались мочки уха или кончика носа, но в эти россказни он никогда особо не верил.

Тем не менее, оказавшись рядом с наглыми голодными крысами, да еще со связанными руками и ногами, Веня почувствовал себя очень неуютно. Когда одна из крыс подползла ближе, Веня выгнулся всем телом и попытался достать любопытную тварь ударом ботинка. Крыса ловко увернулась, и оба зверька тут же бросились в тот самый угол, из которого появились. Веня прислушался: когда омерзительное шуршание наконец-то стихло, он почувствовал некоторое облегчение.

Немного привыкнув к темноте, Веня огляделся и попытался подняться. После нескольких неудачных попыток ему это удалось. Единственный лучик света проникал в помещение сверху.

Веня еще раз огляделся. Ужасно хотелось пить. Сверху послышались шуршание и топот. Веня снова откинулся на спину и стал вспоминать.

Последнее, что он помнил, – разговор со Зверевым. Тот позвонил из телефонной будки и сообщил, что собирается встретиться с Зильберманом и предложить ему фальшивую коллекцию. После этого он пошел в пивную, выпил кружечку холодного пива и направился домой… Стоп! До дома он не дошел… свернул в арку, там кто-то преградил ему дорогу, а дальше…

Топот ног, доносившийся сверху, звучал приглушенно. Тот, кто его пленил, прошел над головой, после этого снова воцарилась тишина.

«Кто бы это мог быть? Нанятые Бобой Шекелем головорезы? Таинственный Антип или кто-то еще?»

Пока Веня мучился в догадках, сверху снова раздались шаги. Потом что-то громыхнуло, и в глаза ударил резкий свет.

– Он очнулся, – послышался сверху скрипучий голос.

Похититель спустился в подвал и уставился на Веню, словно удав на кролика. Он был худ, от него пахло дорогим парфюмом, в руке мужчина держал самшитовую трость.

– Лекса, твою мать, говорю же, спускайся! – крикнул он наверх. – Лощеный приказал доставить этого типчика, как только он придет в себя!

В подвал, тяжело дыша, спустился довольно крупный широколицый мужчина с бритой головой и двойным подбородком. Подойдя к пленнику, он достал нож и разрезал веревки на руках и ногах Вени.

– Будешь дергаться, зубы вышибу, – от этого пахло потом и табаком.

Веню подняли наверх и втолкнули в комнату. Шторы на окнах были наглухо завешаны, верхний свет не горел, лишь огромный матерчатый торшер, увешанный рюшками и бахромой, освещал помещение так тускло, что Вене после темного подвала даже не пришлось долго привыкать.

За столом сидели пятеро: две женщины и трое мужчин.

По правую сторону восседала миловидная молодая женщина с темными волосами. Несмотря на сильно накрашенные глаза и яркую помаду, выглядела она довольно аристократично. Волосы она заплела в тугую толстую косу и обернула ее кольцом на затылке; на шее висел черный ониксовый кулон, платье с вырезом на груди тоже было черное, с блестками.

Слева от нее пристроился белобрысый очкарик с треугольным лицом. Сухой как щепка, с темными кругами под глазами и пепельно-серой кожей, он сидел, ссутулившись, и с безразличным выражением лица поедал жареную куриную ножку.

Напротив очкарика сидела еще одна девица: пергидрольная блондинка в броском красном платье. Еще одно место у стола занимал седовласый бородач в серой косоворотке. Он постоянно улыбался, то и дело что-то шептал на ухо блондинке, та при этом негромко хихикала.

Разглядев присутствующих, Веня сразу же выделил для себя пятого – того, кто устроился в центре.

Это был уже немолодой, но еще привлекательный мужчина в английском твидовом френче, брюках и жилете из тонкой темно-синей шерсти. Его волосы, на американский манер, были зализаны назад, над верхней губой тонкой полоской красовались усики. Этот уже немолодой франт, чертовски похожий на знаменитого Кларка Гейбла[19], был задумчив, то и дело покусывал губы, при этом все время отрешенно смотрел куда-то в сторону. С первого взгляда можно было безошибочно понять, что именно он здесь – главный. Звали его Жорой Лощеным.

Когда мордатый Лекса и его худощавый спутник усадили пленника на стул, мужчина в твидовом френче, обращаясь к худощавому, сказал:

– Саврас, ты меня разочаровываешь: это же не Антип! Я велел вам следить за Бобой Зильберманом и искать Антипа, а это кто? Прежде чем вести его сюда, вы хотя бы поинтересовались, кто это?

Саврас невнятно пролепетал:

– А мы и следили, Жора. Этот тип увязался за Бобой, когда тот разносил свои газеты. Когда он дошел до Щелковской и вошел в подъезд, этот фраер нырнул за ним. Они долго не появлялись, потом вышли уже вместе и о чем-то долго говорили за дворницкой. После этого Боба двинулся в сторону своего дома, а этот пошел в другую сторону. Я решил, что Боба все равно никуда не денется, а этого типа стоит потрясти. Мы настигли его в арке, и Лекса вырубил его своей дубинкой.

Лощеный покачал головой и обратился к Вене:

– Ты кто такой?

В голове у Вени царил кавардак. Она еще сильно болела и отказывалась соображать. Однако он понимал, что от того, что он сейчас скажет, зависит очень многое, и в первую очередь его жизнь.

– Кто я? – изобразив возмущение, фыркнул Веня. – Что значит – кто? Костин моя фамилия. Вениамин Костин, я в речном порту электриком работаю.

– А с Зильберманом у тебя что за дела? – поинтересовался Лощеный.

Веня быстро окинул взглядом сидящих за столом. Очкарик все так же жевал свою курицу, время от времени ковыряясь в зубах зубочисткой. Бородатый и блондинка все так же непринужденно ворковали. Лишь темноволосая и сам Лощеный наблюдали за Веней, видимо, стараясь подметить его реакцию.

Веня наконец собрался с мыслями:

– Так я это… Друзья мне сказали, что это Боба Шекель, и он монеты всякие собирает. Вот я и решил ему продать пару медяков! Деньги срочно понадобились.

– Что за медяки?

– Екатерининские червонцы, они мне от матери покойницы достались. А ей их бабка моя дала. А бабка моя – она же у графьев до революции в услужении работала. Видать, подарили ей эти монетки хозяева, а может, и украла…

Лощеный слушал внимательно и косился на темноволосую. Очкарик доел свою курицу, вытер рот салфеткой и теперь смотрел на пленника, словно только сейчас его заметил. Бородач в очередной раз что-то шепнул блондинке, та хихикнула, Лощеный на них рыкнул:

– А ну цыц! Если вам слишком весело, можете убираться отсюда! Оба! Только потом не думайте, что получите свою долю, после того как я найду Антипа и заставлю его доставить мне коллекцию этого шаха.

– Прости! Мы, конечно же, останемся! – бородач примирительно махнул руками. Блондинка съежилась и плотно сжала губы.

– Что скажешь, Формоза? – обратился Лощеный к темноволосой.

Та отодвинула от себя стоявшую перед ней тарелку и спросила у Вени:

– В какую сторону царица смотрит?

Голос у женщины был густой и насыщенный, как у оперной певицы.

Веня немного растерялся:

– Что? Не понял…

– Ты сказал, что червонцы продавал, на них портрет царицы. Так вот я и спрашиваю, в какую сторону она смотрит?

Веня давно все понял, но тянул время, стараясь обдумывать каждое слово и не болтать лишнего.

– Вправо смотрит. Сама царица с венком на голове, над ней по кругу надпись: «Божьей милостью Екатерина II императрица» и под портретом буковки «СПБ» – Санкт-Петербург, значит. – Веня мысленно похвалил себя за то, что не поленился заглянуть на днях в справочник по истории «Монетного двора».

Темноволосая кивнула Лощеному. Тот задал следующий вопрос:

– И сколько же у тебя таких монет?

– Три.

– Почем продал? Сколько тебе Шекель за них отвалил?

– Так он ничего не отвалил, жидяра! – процедил Веня. – Я к нему в первый раз еще на той неделе заходил. Он мне за каждый червонец по полтиннику предложил, но я-то не дурак. Я знаю, что каждая не меньше сотни стоит. Вот мы и не договорились, а сейчас… – Веня помялся. – Короче, проигрался я малость. Вот и решил с Бобой по новой встретиться, просил, чтобы он мои монеты хотя бы по семьдесят взял. Сговорились на шестидесяти, он сказал к вечеру прийти к нему с монетами, а тут эти… – Веня указал на Савраса и Лексу.

– А во что проигрался? – спросил Лощеный.

– Так в «преф»!

– Так ты у нас игрок? Ну-ну… А деньги на игру откуда берешь? В порту электрикам много ли платят?

Веня тут же оживился:

– Так я фартовый! К тому же играть мастак! А хотите с вами сыграем? Могли бы прямо сейчас пульку расписать! Я могу свои червонцы на кон поставить, по шестьдесят рублей! Хотите?

– А они у тебя с собой?

– Нет, но могу сбегать.

– Ну конечно! Я тебя отпущу, а ты сразу в ментовку сиганешь, – Лощеный презрительно фыркнул. – К тому же я в карты не играю. И уж тем более с такими, как ты.

– А ты давно в порту работаешь? – вступил в беседу очкарик.

Его взгляд был туманным, но Веня рефлекторно почувствовал угрозу.

– Так уж, почитай, второй год, – стараясь говорить уверенно, заявил Веня.

Очкарик шмыгнул носом и процедил:

– Пургу он нам тут гонит, Жора!

– Обоснуй, – потребовал Лощеный.

– Я тут полгода назад у одной ляльки целую неделю кантовался. Она как раз в порту работает. Она мне про свою работу только и лепила. Про всех рассказала: кто, где и сколько. Так вот она говорила, что электрик у них один-единственный – пьянь непробудная, к тому же старый. Рассказывала, что этот электрик прямо на дизельном генераторе как-то по пьяни уснул. Генератор запустили, так он себе всю рожу до мяса прожег, а у этого фраера, как видишь, мордашка целехонькая.

На этот раз Лощеный посмотрел на Веню с такой злостью, что тому стало не по себе.

– Да вы че, граждане? Электрик я, гадом буду… – воскликнул Веня, привставая.

В этот момент Лощеный подал знак, и Лекса ударил пленника своей короткой дубинкой по ногам. Веня рухнул на пол и скорчился от боли:

– Вы че делаете? Неужели сами не видите, что у этого кощелыги глаза туманом завешены? За сто верст видно, что он марафетчик, вот и несет всякую белиберду.

Очкарик взвизгнул и вскочил с места. Руки его затряслись, он схватил со стола кухонный нож и бросился к Вене. Увидев его безумный взгляд, Веня понял, что обречен, но в этот момент Саврас ударил наркомана тростью по руке. Лезвие ножа звякнуло об пол. Лекса схватил очкастого и тряхнул его так, что у того упали очки. Очкастый рванулся и наступил на них ногой.

– Лекса, сука! – обезумевший наркоман начал стучать кулаками мордастого Лексу по голове и плечам до тех пор, пока тот не двинул ему кулаком в челюсть. Очкастый отлетел как мячик и грохнулся на пол. Тряхнув головой, он подхватил свои очки и нацепил их на нос:

– Лекса, Саврас, теперь оба оглядывайтесь, падлы! Этот фраер – мусор, мочить его нужно, а вы… Не жить вам теперь обоим, век воли не видать!

Лекса дернулся было к очкастому, но Лощеный остановил его жестом:

– Здесь я решаю, кого и когда мочить! Саврас, эта мразь сегодня меня порядком достала! – прорычал Лощеный. – Если он не научится держать себя в руках, я сам его кончу. Отведите его в подвал, пусть посидит без своих уколов денек-другой. Может, мозги заработают.

Саврас и Лекса уволокли окровавленного очкарика.

Лощеный поднялся и поставил стул рядом со все еще корчившимся от боли Веней.

– Не думай, если я приказал закрыть в подвале этого ублюдка, это не значит, что я поверил в твои россказни. Ты мент?

– Я что, похож на мента?

– Похож! Саврас, ломай ему пальцы, пока он не начнет говорить правду.

Лекса подхватил Веню и сдавил его руками. Саврас поставил рядом табурет и, прижав Венину руку, замахнулся, собираясь разбить суставы набалдашником своей трости.

– Да! Я мент! Слышите, вы?! – закричал Веня.

– Браво! – рассмеялась темноволосая. – На нас вышли менты.

– Никто на вас не вышел! – огрызнулся Веня. Трость Савраса все еще висела над его рукой. – Ни про вас, ни про вашу блатную хазу я до сей поры и слыхом не слыхивал. Вы же сами меня сюда приволокли!

– Тебя притащили сюда, потому что ты тер какие- то дела с Бобой Шекелем! – процедил Саврас. Он снова замахнулся тростью.

– Я приходил к Бобе по делу, и это дело касается старинных монет.

– Так, это уже теплее. Что еще? – сказал Лощеный.

– Я врал про то, что работаю в порту, и про екатерининские червонцы я тоже наврал, а вот про то, что я игрок, – это правда! Я и впрямь проигрался и мне нужны деньги! Я должен большую сумму, поэтому и ввязался во все это.

– И как же ты намерен был получить деньги, чтобы расплатиться с долгами?

Веня стоял, изображая нерешительность, и на ходу обдумывал план действий. Он покосился сначала на Лексу, потом взглянул на трость Савраса:

– Мне пообещали долю, если я стану посредником между одним моим приятелем и Бобой Шекелем. Я должен был договориться с ним о продаже монет.

Лицо Лощеного дернулось, пальцы сжались в кулаки.

– И как зовут твоего приятеля?

– А ты что же, до сих пор этого не понял? – Веня посмотрел Лощеному прямо в глаза и рассмеялся: – Моего приятеля зовут Антип.

Веня снова сидел на том же самом табурете, на котором ему только что собирались ломать пальцы. Руки его дрожали, зубы стучали словно от лютой стужи. В руках у него был стакан с водкой.

Веня выпил залпом и посмотрел на заставленный едой стол. Почувствовав, как огненная жидкость растекается внутри тела, он немного пришел в себя. Есть совсем не хотелось, но, глядя как Лекса и Саврас уселись за стол и молча набросились на еду, Веня, потирая уже начинавшую опухать ногу, нарочно грубо потребовал:

– Пожрать дайте!

– Не наглей, мусор! Ты еще ничего не рассказал такого, отчего бы возросла цена твоей жизни, – ухмыльнулся Лощеный. – Цена твоей шкуре сейчас пятак, так что не вякай, а говорить будешь, когда я скажу.

– Пожрать дайте! – упрямо повторил Веня.

Курившая у окошка Формоза рассмеялась:

– А он мне нравится! Дерзкий мальчик.

– Дерзкий, но глупый, – жуя бутерброд с красной рыбой, заявил Саврас. – Ты только прикажи, Жора, он у нас живо по-другому запоет.

– Хорошо. Лекса, дай этому ментенку пару затрещин, чтобы он на меня волком не смотрел, – приказал Лощеный.

Лекса вытер жирные губы рукавом и направился к Вене. Но тот не стал ждать, когда его размажут по стенке, а выхватил из-под себя табурет и шарахнул им здоровяка. Лекса успел прикрыться и резким движением вырвал у Вени его «орудие». Здоровяк вновь двинулся вперед, целя Вене в лицо, но тот поднырнул под руку сильного как медведь, но не особо ловкого великана. Следующим движением Веня двинул здоровяку в пах и, когда противник рухнул, спокойно подхватил стул и уселся на него, как ни в чем не бывало. Лекса, согнувшись, стоял на коленях и чертыхался.

– Так что, пожрать дадите? – стараясь ровно дышать, спросил Веня. – А еще покурить бы не мешало!

Глядя на согнутого пополам Лексу, Саврас вышел из-за стола, в его руке сверкнул нож. Все остальные застыли в изумлении, лишь Формоза, все еще стоявшая у окна, громко рассмеялась. Покачивая бедрами, она подошла к Вене и протянула ему пачку сигарет «Lucky Strike», после чего чиркнула зажигалкой. Веня одарил красавицу улыбкой и глубоко затянулся.

– Ладно уж, – огрызнулся Лощеный. – Кури, а когда накуришься, дадим и пожрать. Только сперва ответишь на мои вопросы.

– Так спрашивай! – все тем же наглым тоном заявил Веня.

Лекса тем временем встал с колен и уставился на спокойно курившего Веню, как бык на тореадора. Лощеный сделал знак здоровяку, чтобы тот вернулся за стол.

– Антипа откуда знаешь? – продолжил расспрос Жора.

– Служили вместе.

– В муса́рне?

– Угу. Я вижу, вы тут все в курсе, что Антип до войны в органах служил?

– Да уж, пустили козла в огород. Вот он, сученок, дел и наворотил!

– Не одного козла, а целых двух, – рассмеялась Формоза. – Мощный ведь тоже из бывших… Лейтенант милиции. А вот еще и третий нарисовался.

– Как нарисовался, так и сотрется! Будет горбатого лепить, враз в расход пустим, – проворчал Лощеный. – Если служили вместе, то, получается, ты и фамилию Антипа знаешь?

«Была не была, где наша не пропадала», – решил Веня и высокомерно заявил:

– Антипов… Егор! Могу даже отчество сказать, если хотите.

– И какой же он из себя? А то вдруг ты его и в глаза не видел.

Веня пожал плечами. Он понятия не имел, как выглядит сын начальника Главка, но виду не подал.

– Как выглядит? Моего возраста… рост средний, а лицо… – Веня судорожно вспоминал все, что он знал про сына генерала Антипова. – Лицо как лицо… Я ведь его еще до войны знал, тогда он смазливый был, бабы от него с ума сходили, а сейчас изменился! Он когда ко мне домой явился, каким-то испуганным показался. Затравленным, что ли.

– Ясное дело – испуганным! – вставил реплику бородатый. – Этот гаденыш Лося с Мощным кончил и все золото персидское прикарманил!

Мысли Вени работали как часы: «Если здоровяк – это Лось, то Мощным эти бандиты наверняка нарекли худосочного Ваську Малашина». Веня продолжил:

– Лося Мощный убил – горло ему перерезал от уха до уха, а вот самого Мощного Антип порешил! Ржавым гвоздем прямо в сердце, – со знанием дела сообщил Веня. – Если хотите, могу и Мощного описать. Он же тоже с нами служил.

Вот тут-то Веня мог говорить, не особо рискуя: он же пару часов пробыл в морге, изучая труп Василия Малашина.

– Получается, что Мощный с Антипом обо всем заранее договорились. Только вот Антип ни с кем делиться не захотел, поэтому и завалил своего приятеля мента! – предположил бородатый.

– Лося жалко, правильный был вор, хоть и на немцев батрачил, – встрял Лекса, который, похоже, уже оправился от удара. Сейчас он спокойно жевал кусок пирога с ливером.

– Василий Малашин, – продолжил описывать Мощного Веня. – Лейтенант милиции, вот только этого тощего я после войны не видел, хотя про то, что у них там на складах случилось, мне Антип все подробно рассказывал.

– Хватит уже про Мощного! – огрызнулся Лощеный. – Если он тоже нас предал, так и черт с ним! Кончился – туда ему и дорога! Ты мне за Антипа скажи! О чем он тебе велел с Бобой Шекелем разговоры вести?

– А что Антип? Явился как-то ко мне на ночь глядя, грязный весь, попросился переночевать. Я так-то один живу, – Веня кинул взгляд на Формозу. – Сказал, что есть какая-то коллекция. Всего, сказал, полтыщи монет! Он их у какого-то там старика отнял. Дал мне одну и просил Зильберману показать, чтобы тот проверил что да как. Не подделка ли?

– И где та монета теперь? – поинтересовался Лощеный.

Веня на секунду замешкался. Если их расчеты со Зверевым верны, то Боба Зильберман прячет у себя монету, купленную у Мони Лискина. На этом можно сыграть.

– У Бобы осталась, – стараясь выглядеть спокойным, сообщил Веня. – Если он ее еще кому-нибудь не перепродал. Только этот жлоб вам все равно правды не скажет! Хитрый гад…

Услышав последнюю фразу, Саврас хмыкнул:

– Нам расскажет! Уж в этом можешь не сомневаться!

Лощеный указал пальцем на Веню:

– Этого накормить и обратно в подвал, только не к Кеше, а в другой. Не хватало еще, чтобы они друг другу горло перегрызли. Саврас, Лекса, поезжайте к Зильберману и достаньте мне эту монету! На куски его грызите, но монета должна быть у меня.

После этих слов Лощеный вышел из комнаты, а Веня подсел к столу и набросился на еду.

Когда Веню снова определили в подвал, он впервые перевел дух. На этот раз его не связали, а бросили на старый тюфяк и оставили бутылку с водой. Веня улегся и закрыл глаза. Боль в голове уже прошла, зато нога ныла невыносимо.

«Ничего! Главное, что живой!»

Веня снова увидел крысу, швырнул в нее ком земли – крыса тут же исчезла.

До четверга, на который была назначена встреча с Бобой Зильберманом, оставалось целых три дня. Веня понимал, что до этого времени Зверев не станет его искать, и поэтому он должен просто ждать и постараться ничем себя не выдать.

Веня судорожно обдумывал план собственного освобождения. Зверев будет следить за квартирой Бобы, а Веня не явится на встречу, Павел начнет поиски и наверняка придет к нему домой или позвонит. Зверева надо как-то предупредить, но как это сделать?

За этими мыслями он уснул.

Все предыдущие дни Саврас и Лекса не спускали с Вени глаз. Когда один спал, второй бодрствовал. Если засыпали оба, то предварительно привязывали Веню ремнем к батарее. Пару раз Лекса уходил за продуктами, на телефонные звонки всегда отвечал Саврас.

Ребра и нога болели, поэтому дальше злить своих непрошеных гостей Веня не решался. Так прошло три дня.

В четверг, в полдень, на квартиру к Вене явились Формоза и двое незнакомых мужчин. Саврас встретил прибывших у двери. Женщина сразу же прошла в комнату и села на единственный табурет.

– Не слишком шикарно живешь, – усмехнулась гостья. – Видно, не такой уж ты и фартовый. Завязывал бы с картами, мальчик.

В ее голосе Веня услышал презрительные нотки, но решил не спорить и не обижаться. На этот раз Формоза сменила черное одеяние на желтую шелковую блузку и красную юбку с огромным бантом. На ногах красовались кожаные туфли на толстом каблуке. Дополняли наряд американские нейлоновые чулки телесного цвета.

Веня чувствовал, что его влечет к этой женщине. «Таких красавиц даже среди зверевских поклонниц не сыщешь», – думал он, потирая ушибленные ребра.

Пока гостья осматривала жилище, Саврас, Лекса и двое пришлых закрылись на кухне.

Веня успел разглядеть визитеров. Они оба ему не понравились. Старший, в клетчатой рубахе, все время скалился, демонстрируя золотую фиксу. Второй, помоложе, в большой кепке, был повыше ростом, смотрел исподлобья и то и дело чесал небритый подбородок.

– Наши люди посетили еще нескольких скупщиков и антикваров, а также пару подпольных миллионеров, но Антипа так и не нашли, – сообщила Формоза. – Так что не стану скрывать, ты – наша последняя надежда. Антип затаился, и если ты и в самом деле поможешь нам найти коллекцию, то Лощеный готов увеличить твою долю вдвое. – Веня засуетился, изображая интерес. Женщина продолжала: – Так что сделай все, что должен, и сможешь обставить свою квартирку получше или, по крайней мере, выплатишь все свои долги.

– Как поживает мой старый приятель Кеша? – иронично поинтересовался Веня.

– Не беспокойся, он жив! Вчера его выпустили, сейчас ему гораздо лучше, чем вчера. Лощеный частенько его запирает, и он боится этого подвала как огня.

– Из-за крыс?

– При чем тут крысы? Ты же сам догадался, что Кеша – марафетчик! Посидит несколько дней без дозы и становится как шелковый. Лощеный не любит тех, кто ему перечит. Поэтому мотай на ус, – женщина взяла с подоконника пачку фотографий, которые накануне рассматривали Лекса и Саврас. – А теперь познакомься со своими новыми сторожами, морячок. Того, что повыше, зовут Пряник, другой – Акробат. Питерские… Оба в розыске за ограбление инкассаторов. На каждом по несколько жмуриков, так что сюсюкаться с тобой они не станут. Когда пойдешь на встречу, они будут рядом, выкинешь фортель – тут же получишь пулю.

– Я думал, пойдут Лекса и Саврас…

– Они будут ждать в машине. Антип знает их в лицо, если срисует, к тебе и близко не подойдет. Так что вот, знакомься. Питерские менты сели им на хвост, ребята приехали в Псков и теперь работают на нас. Ступайте и ждите нас в машине, – приказала Формоза, и все четверо Вениных стражей вышли.

– Не боишься со мной один на один оставаться? – усмехнулся Веня и шагнул к женщине.

Он и глазом не успел моргнуть, как в ее руках сверкнул никелированный «браунинг беби»[20].

– Не боюсь! Так что не советую подходить ко мне близко – я неплохо стреляю!

– Все-все! Я понял, – Веня поднял руки и отступил.

– Акробат и Пряник тоже умеют стрелять. Скажу прямо, эти двое – конченые отморозки. Чуть что – сразу стреляют, причем в любого! Ты меня понял, морячок?

– Хватит на меня страх нагонять! – рассердился Веня.

Формоза усмехнулась, подошла к Вене вплотную и, взъерошив ему волосы, сказала со вздохом:

– А ты красивый мальчик! Жалко будет, если тебя ухлопают.

Она пропустила Веню вперед, и они спустились к ожидавшему их у подъезда «ЗИСу».

В парке пахло сиренью, легкий ветерок тянул прохладой от струящегося рядом фонтана. По аллее гуляли женщины с колясками, неспешно бродили дядечки в панамах и шляпах, катающиеся на качелях мальчишки что-то громко кричали и улюлюкали. На соседней лавочке пожилая женщина кормила голубей, двое парней и девушка в сиреневом платье оживленно обсуждали какую-то книгу. Неподалеку, возле квасной бочки, собралась небольшая очередь.

Веня сидел на лавке как раз напротив памятника Пушкину. Александр Сергеевич задумчиво вглядывался куда-то вдаль. Акробата и Пряника Веня не видел, но знал, что они где-то совсем рядом.

Время встречи приближалось. Веня нервничал, прекрасно зная, что никакой Антип сюда не придет. Но и ни одного знакомого лица он пока тоже не увидел.

Неужели Зверев ничего не понял? Может, он напрасно ждет и никто за ним не придет?

Неподалеку, громко захлопав крыльями, вспорхнула в воздух стайка голубей. Какой-то карапуз побежал за птицами, споткнулся и, разодрав коленку, заревел что было сил. Уже немолодой кряжистый мужик с густыми усами, доходившими до самого подбородка, подошел к квасной бочке и во всеуслышание потребовал у продавщицы пива.

«Почему ничего не происходит?»

Веня чувствовал, как по его спине бежит холодная капля. Он достал платок и вытер лоб. Усатый, настойчиво требовавший пива, увидел, что вся очередь над ним смеется, начал заводиться и полез вперед.

Одет он был в белую растянутую майку и вытертые брюки, на ногах – стертые туфли. Он слегка качался, хмуро озирался по сторонам и постоянно кашлял. Когда продавщица предложила усатому протрезветь, он разразился отборным матом. Стоявшие в очереди женщины тут же стали стыдить буяна. Даже интеллигентного вида мужчина в очках деловито заявил, что здесь парк, а не кабак. Усатый тут же двинулся на очкарика с кулаками, но женщины стали стеной на его защиту. Мужик отступил, снова выругался и огляделся по сторонам. Увидев мирно сидевшего на лавке Веню, он решительно двинулся к нему:

– А ну-ка, малой, дай закурить!

Веня обернулся и краем глаза заметил Пряника. Тот сидел на лавке и делал вид, что читает газету. Акробата Веня так и не нашел. Он вспомнил сказанную ему накануне Формозой фразу: «Эти двое конченые отморозки. Чуть что – сразу стреляют, причем в любого!» От этих слов ему стало не по себе.

Усатый стоял рядом и грозно пожирал Веню взглядом. Веня достал из кармана пачку «Герцеговины Флор» и протянул ее незнакомцу. Мужик взял пачку, но, доставая папиросу, выронил ее.

– О, зараза такая! – Усатый попытался поднять курево, но тут его шатнуло, и он наступил на пачку ногой.

– Эй, дядя, полегче! – рассердился Веня.

Усатый медленно поднял голову:

– Чего полегче? – В глазах незнакомца заиграли недобрые огоньки.

Веня вспомнил детство. Сызмальства он усвоил, что так смотрят только те, кто уже принял решение. Веня примирительно замахал руками:

– Ладно, угомонись! Черт с ней, с пачкой! Шел бы ты домой, тебе проспаться нужно.

– Что? Проспаться? Мне нужно проспаться? – Глаза усатого налились кровью. Он говорил запинаясь, но очень громко: – Ты кого учить вздумал, щенок? Меня? Да я таких, как ты, еще в Гражданскую плеткой гонял. Да, я пью, потому что имею на это полное право!

– Если пьешь, так веди себя подобающе! – выкрикнула издали продавщица кваса. – Отстань от парня, иди домой!

«Лучше б она не лезла, – подумал Веня, – она же его только заводит. Неужели потасовки не избежать? Как же все это не вовремя!»

Мужику за шестьдесят, но он жилистый и упругий, как футбольный мяч. Веня не сомневался, что в драке одолеет этого дебошира, но вот во что это выльется?

В этот самый момент продавщица снова что-то закричала, а усатый схватил Веню за ворот рубахи. Веня отвернулся: от мужика пахло перегаром.

– Чего поник, салага?

– Хорош, отец! Мне неприятности не нужны!

Мужик закашлялся, брызгая слюной прямо Вене в лицо.

– Где служил? А ну, отвечай, когда спрашивают!

– В морфлоте, – процедил Веня.

– Врешь! – Усатый снова кашлянул и отвел руку для удара. Веня отклонился. – Ага, дрейфишь, солобон! Смотри у меня!

– Кто дрейфит? – не вытерпел Вени и попытался разорвать захват. Но усатый, руки которого больше напоминали клещи гигантского краба, держал его крепко.

Веня рванулся еще раз, рубаха треснула, он с надеждой посмотрел на Пряника. Тот дернулся, его правая рука слегка изменила направление, и Веня увидел спрятанный под пиджаком пистолет. Потеряв на мгновение усатого из виду, Веня пропустил от него увесистую плюху. На этот раз он уже не сдержался и попытался врезать усатому в нос, но тот снова покачнулся и, отпустив Венину рубаху, отлетел назад.

– Милиция! – заорала что есть мочи продавщица кваса. Она достала из кармана свисток и громко засвистела.

Женщины из очереди тоже принялись голосить, но усатого это не остановило. Он стал кружить вокруг Вени и делать устрашающие пасы руками.

«Черт с тобой, – на этот раз уже не на шутку рассердился Веня, – сам напросился». Позабыв про Акробата и Пряника и про уже наведенный на него ствол пистолета, Веня бросился вперед. Он выбросил вперед левую руку, делая ложный замах, и тут же выбросил вперед сжатую в кулак правую руку. Удар пришелся по касательной, потому что усатый вовремя убрал голову, и Венин кулак лишь коснулся его небритого подбородка. Веня снова хотел ударить, но усатый нырнул под его руку, подсек Веню под обе ноги и, когда тот грохнулся на спину, навалился на него.

Оказавшись под противником, Веня попытался вырваться, но усатый держал его словно тисками. Продавщица продолжала свистеть, отовсюду слышались крики и детский плач. Усатый продолжал прижимать Веню к земле, дыша перегаром.

Веня почувствовал, что ему не хватает дыхания. Послышался топот ног, и тут хватка усатого ослабла. Несколько милиционеров в форме стали растаскивать дерущихся и заламывать им руки. Один милиционер оттащил усатого в сторону, а двое других поволокли Веню.

– За что вы его-то ломаете? – глядя на Венину несчастную гримасу, заорала возмущенная продавщица. – Это же вон тот, старый, всю эту бузу затеял. Отпустите парня!

Остальные свидетели драки дружно ее поддержали. Сбежался народ, галдеж стал еще громче:

– Отпустите парня! Он не виноват! Этот пьянчуга сам на него набросился!

– Успокойтесь, граждане! Всех отвезем в отделение, там разберемся, – ответил один из милиционеров.

Пока драчунов тащили в милицейский автобус, Веня успел разглядеть в толпе Акробата и Пряника. Они пытались прорваться к месту, но образовавшаяся толпа преграждала им путь.

Милиционеры затолкнули Веню в автобус и уселись рядом. Напротив усадили усатого, тот громко орал, кашлял и возмущенно махал руками.

Когда автобус тронулся, Веня посмотрел в окно. Пряник и Акробат были уже далеко. Они о чем-то оживленно спорили. Когда автобус выехал на оживленную улицу, Веня откинулся назад.

– Ну что, малой, не сильно я тебя поломал? – услышал Веня знакомый голос. Сидевший напротив него усатый улыбался. Теперь голос этого «мнимого» пьянчуги был твердый, а глаза, казавшиеся до этого мутными, светились лукавым огоньком. – Константиныч – будем знакомы! – представился он, протягивая руку.

Веня ответил на рукопожатие и услышал приглушенный смешок:

– Что, Венечка… ой, прости, Вениамин Игоревич! Натерпелся ты за последние дни? – Веня дернулся, но тут же сел на место, услышав голос Зверева. – Это мой самый первый наставник. Бывший наш коллега, между прочим, – Зверев указал на усатого. – Вот только сейчас Константиныч у нас больше не работает, а когда-то считался лучшим инструктором по рукопашному бою во всем областном УВД. Сейчас на пенсии, но мне вот не смог отказать: помог тебя вытащить из этой передряги. Ну что, Веня, здравствуй, рад снова видеть тебя! Я понял, что они будут тебя пасти, и организовал весь этот кордебалет. Ну как… все было убедительно?

Зверев привстал, и они обнялись.

– Знатная придумка! Я все время был у них на мушке, – с улыбкой ответил Веня. – Верил, что вы меня вытащите, но такого не ожидал, а уж они – тем более!

Зверев довольно улыбнулся:

– Ну а теперь поехали в Управление. Корнев нас уже ждет.

Обычно Вадик не опаздывал на работу, не собирался он это делать и сегодня, в особенности потому, что обещал Корневу ознакомить его с отчетом о запросах в райотделы на предмет выявления личности убитого на складе здоровяка, который он готовил для областного прокурора. Ответы на запросы из районных отделов представляли собой дежурные отписки и не несли ничего нового.

Также в отчет входили заключения дактилоскопической и медицинской экспертиз, которые тоже оказались «пустышками». Выяснить личность здоровяка так и не удалось. Однако Корнев почему-то придавал этой бумаге особое значение, поэтому Вадик взял домой все необходимые документы и при свете ночника строчил на машинке, готовя совершенно бессмысленную бумагу.

Но случилось непредвиденное. У соседа с верхнего этажа в шесть часов утра прорвало водосточную трубу. Когда попытались закрыть кран, чтобы перекрыть воду, оказалось, что он настолько заржавел, что попытка сорвать его при помощи обычного ключа привела к тому, что кран просто лопнул пополам. Вода продолжала поступать, намечался настоящий потоп.

Пока вызывали ремонтников, пока перекрывали трубу и меняли кран, вода залила все первые этажи. Жильцы бегали, суетились, орали, черпали воду всем, что попадалось под руку.

После того как протечка наконец-то была устранена, Вадик потратил несколько часов, чтобы при помощи тряпки собирать с пола воду, развесить на веревках во дворе насквозь промокший матрас и другие постельные принадлежности и одежду. Вернувшись в комнату, он бегло осмотрелся, прикинул, сколько уйдет времени и сил на ремонт, махнул рукой и, сбежав по лестнице, вышел из общежития.

Его руки покраснели и распарились от воды, в ботинках все еще хлюпала жижа. В правой руке он нес объемный портфель со злополучным отчетом, левую все время поднимал к глазам, поглядывая на часы, – те показывали половину десятого. Вадик сначала почти бежал, но, пройдя пару сотен шагов в сторону автобусной остановки, вдруг резко остановился.

А чего это он, собственно, так спешит?

К своим проклятущим бумажкам: делам, отчетам и протоколам? Работа, которой он занимался целыми днями, ему уже порядком надоела. Ежедневные отчеты, составление запросов, допросы совершенно никчемных свидетелей и прочая кабинетная работа, приносящая так мало результатов, Вадику в последнее время вовсе перестала доставлять радость. Молодой следователь прекрасно понимал, что, несмотря на то что дело о нападении на продсклад войсковой части номер 3473 ведет именно он, всем процессом руководит капитан Зверев, а всю необходимую информацию и улики добывают вроде как данные ему в помощь опера.

После неудачной попытки допросить Захара Селиванова Вадик затаил обиду на Костина. Веня, с его верткой натурой и морским прошлым, с легкостью расколол бывалого моряка Селиванова и сумел выяснить адрес Крапивина. Зверев же благодаря сыну скрипачки Элеоноры Герману сумел отыскать тайник Крапивина и выяснить подробности про пропавший клад. А чего за все это время сумел добиться он, Богданов Вадим Петрович? Он даже не выяснил личность убитого Василием Малашиным здоровяка, хотя приложил для этого все усилия. Последний же успех Костина и вовсе привел Вадика в отчаяние. Веня внедрился в банду, рисковал жизнью и выяснил столько всего… И в первую очередь узнал, что здоровяк – это член банды Лощеного по кличке Лось.

Нет уж! Сегодня он опоздает на работу, и, даже если за это ему влетит от Корнева, он не станет огорчаться. Зверев ведь тоже постоянно опаздывает. Костин же вообще пьянствует в рабочее время, целыми днями и ночами прохлаждается неизвестно где, и ничего ему за это не бывает. Почему же он, Вадим Богданов, окончивший с отличием юрфак, совершенно бесполезен в этом запутанном деле? Зверев и Костин – настоящие хитрецы, любого способны раскрутить и подавить, а он… Особенно этот Костин!

В душе Вадик понимал, что глупо винить других в собственных просчетах. Понимал он и то, что зависть – нехорошее чувство, но ничего не мог с собой поделать. Он пытался хоть как-то себя оправдать, но в голову все время приходило одно и то же…

Вадику всегда казалось, что родители опекают его чуть больше, чем прочих детей. Он родился и вырос в Казани и был единственным ребенком в семье. Постоянно получал дорогие подарки, много путешествовал и имел практически все, что не могли позволить себе прочие дети. Родители ни в чем ему не отказывали. Когда, уже в старших классах, его начали дразнить «маменькиным сынком», Вадик решил, что непременно должен доказать, что он не такой.

Когда началась война, Петр Никодимович Богданов, отец Вадика, не особо стремился на фронт. Уже в сорок первом он получил бронь и всю войну проработал инженером-механиком на Казанском авиационном заводе имени Горбунова, где занимался установкой панелей приборов для пикирующих бомбардировщиков «Пе-2». Вадик же с первых дней просился на фронт, чем вызывал недоумение родителей. На фронт Вадика, разумеется, не взяли по причине малолетства (в сорок первом ему исполнилось лишь семнадцать). Тогда Вадик заявил, что никогда не станет инженером, как о том мечтал отец, а пойдет служить.

Отец Вадика был мужчиной твердым, но не агрессивным. Такой же была и мать Вадика, Ольга Тихоновна, работавшая секретарем на том же заводе, что и отец. Родители Вадика никогда не ссорились, жили мирно и тихо и бунтарство сына поначалу воспринимали как обычную детскую блажь.

Когда спустя пару месяцев Вадик, ничего не сказав родителям, уехал в Москву, успешно сдал экзамены и поступил в Московское военно-инженерное училище, отец и мать не находили себе места. Однако на фронт Вадик так и не попал. Закончив в сорок третьем учебу, он остался служить комсоргом батальона курсантов в своем же училище, а спустя год был направлен на учебу в Военно-юридическую академию, которую окончил с золотой медалью и по распределению приехал в город Псков.

Спустя полгода, проработав следователем в областной прокуратуре, Вадим Петрович Богданов узнал шокирующую новость. Оказывается, его отец добился перевода из Казани в Псков и занял должность заведующего производством на местном, вновь созданном заводе радиодеталей. Петру Никодимовичу, как вновь прибывшему специалисту, тут же была выделена отдельная служебная трехкомнатная квартира.

Родители наспех переехали и, разыскав блудного сына, с которым все это время они вели активную переписку, потребовали, чтобы их мальчик немедленно переехал жить к ним. Вадик, который последние три года жил в старом здании общежития Главного управления МВД города Пскова, и не подумал возвращаться к родному очагу. Снова жить с родителями? Снова стать «маменькиным сынком»? Ну уж дудки! Не бывать этому!

Предложение о переезде было решительно отвергнуто, Вадик сумел сохранить относительную свободу и избавить себя от изнурительной родительской опеки.

Даже сегодня, после случившегося в его комнате потопа, Вадим нисколько не жалел о том, что остался в своей родной общаге. Он больше не слюнтяй и не «маменькин сынок», он окончил военное училище и академию. Он всем докажет, что тоже способен на большие дела.

Вадик спокойно сел в автобус и доехал до улицы Лесной. Тогда, на складах, после того как целая следственная группа и, в частности, сам Вадик осматривали место преступления, Зверев сумел найти целую кучу улик. Вот и Вадик сейчас непременно тоже что-нибудь найдет или узнает. Тогда Зверев не взял его с собой. Значит, он должен посмотреть на все свежим взглядом и выявить новые детали.

Вадик осмотрел дом, добрался при помощи досок до крапивинской квартиры (со слов Зверева он уже знал, как местные мальчишки это делают), осмотрел разрушенный тайник, но так и не нашел ничего нового. Он прошелся по соседям, которые смотрели на него немного странно, но так ничего нового и не выяснил.

Когда он уже совсем было отчаялся, он встретил во дворе женщину, снимавшую развешанное на веревках белье. Вадик тут же вспомнил про случившийся в его доме потоп. Он рассказал женщине о своей беде, они разговорились. Его случайной собеседницей оказалась толстая тетка с тонкими губами и похожими на сосиски пальцами, которая представилась тетей Галей.

Когда Вадим сказал, где работает, женщина поначалу насторожилась, но потом выдала много всего и обо всех сразу. Она жаловалась на соседа-пьяницу, который постоянно мочится под окном, если жена не пускает его домой; рассказала про детишек, которые мучают кошек и бьют из рогаток окна; пожаловалась и на самих кошек, которые по ночам орут как угорелые. В самом конце разговора, когда Вадик уже собирался уходить, тетя Галя вдруг спросила:

– А ты кого, говоришь, искал-то?

– Здесь у вас старик один жил, Крапивин его фамилия. Вон там, в разрушенном здании, – выпалил Вадик.

– Крапивина твоего я знать не знаю, но знаю старуху одну из того дома. Такая мерзкая старушонка. Вот ее я хорошо помню, – женщина пригнулась и заговорила тише: – Она ведь из этих… ну, из бывших.

– Из каких это бывших?

– Из буржуев. Сама тощая как сучок, а гонору, гонору! Мимо пройдет, на нас даже не посмотрит, словно мы нелюди какие. Такая фифа! Она как раз в седьмом доме и жила, квартира, кажется, восьмая или седьмая. Только съехала она отсюда, как раз после той самой бомбежки и съехала.

– Восьмая, говорите? – Вадик немного оживился. – Это ведь как раз под квартирой, где жил наш Крапивин! А зовут эту старушку как? Где мне ее теперь искать?

– Имя у нее чудное – Таисия, а фамилия Горская. Точно – Таисия Горская!

– Ну а живет она где?

– А тут неподалеку. Адрес точно не скажу, но объяснить могу. Пойдешь по Луговой, свернешь перед булочной, дойдешь до сквера. Потом пять остановок на трамвае до парка. Трамвай «восьмерка», он там один ходит, не ошибешься. Там три старых дома у ворот в парк стоят. Один из них красный. Вот там эта Горская и обитает. У нее первый подъезд, первый этаж. Окна как раз на сквер выходят. Второе окно от подъезда справа. Я ее там несколько раз видела. Она к нам сюда в булочную ходит, видимо, по привычке. Можно подумать, у них там булочной своей нет!

Вадик посмотрел на часы. На работу он уже опоздал, Зверев его теперь наверняка ищет. Или нет? А к старушке надо бы наведаться…

Тетя Галя продолжала еще что-то говорить, но Вадик ее перебил:

– А откуда у вас здесь позвонить можно?

– За углом телефонная будка имеется. Так вот что я тебе скажу: встречаю я эту Горскую как-то у булочной, эту, стало быть, морду буржуйскую, и как обычно ни те «здрасте», ни мне «до свиданья»…

– Простите, мне срочно нужно позвонить! – перебил ее Вадик и, прижав к груди портфель с документами, бросился искать телефонную будку.

В будке стояла особа лет тридцати пяти, облаченная в голубой приталенный жакет и длинную клетчатую юбку. На голове у дамочки красовалась элегантная шляпка-таблетка в стиле Pillbox hat, в руках она держала маленькую черную сумочку с золотой пряжкой. Вадик встал рядом и стал ждать, когда телефон освободится.

Одно из стекол будки было расколото, и Вадик отчетливо слышал все, о чем говорила женщина. Она сначала энергично обсуждала с подругой покупку двух пар нейлоновых чулок, возмущалась их дороговизной, потом принялась рассказывать, как они с каким-то Севой ездили в Гагры. Она совсем не спешила освобождать телефон, и Вадик начал злиться.

Постояв не менее десяти минут, он деликатно покашлял, но дама даже не посмотрела в его сторону. Тогда Вадик легонько постучал пальцем в стеклянную дверь. Женщина вскинул брови, сжала губы, посмотрела на Вадика как солдат на вошь и, манерно отвернувшись, продолжила рассказ о Гаграх. Тут уже Вадик не выдержал. Он с силой распахнул дверь и рявкнул осипшим голоском:

– Гражданочка, немедленно освободите телефон! Мне срочно нужно сделать важный звонок…

– Вот еще! – фыркнула особа и попыталась закрыть дверь, но Вадик сунул ей в лицо служебное удостоверение:

– Богданов… Областная прокуратура. Сейчас же освободите будку, мне срочно нужен этот аппарат! Служебная необходимость!

– И не подумаю! Не таких видали!

Вадик отпрянул и едва не выронил портфель.

– Да как же так? Я же сотрудник органов!

Женщина громко рассмеялась:

– И что с того, что ты из «органов»? Знаешь сколько у меня знакомых в этих самых ваших «органах» служит? И все, между прочим, в высоких званиях: майоры и полковники. Так что нечего мне тут в лицо свою корочку совать! Не видишь, я разговариваю! И вообще отойди отсюда. Нечего тут уши греть.

Вадик несколько мгновений судорожно размышлял, наконец как бы между прочим заявил:

– Одна моя знакомая недавно приобрела целую дюжину нейлоновых чулок. И, между прочим, хотела продать половину… Говорила, что недорого возьмет.

Пришлось замереть на полуслове, потому что женщина тут же прекратила разговор и уставилась на него широко раскрытыми глазами.

– Что за чулки? – спросила она тоже как бы между прочим, но блеск ее глаз говорил о том, что услышанное произвело в ее голове настоящий фу- рор.

– Американские. Со швами. Телесного цвета, – Вадик начинал входить во вкус. Он отвернулся, потом с безучастным видом отошел от будки шагов на десять.

– Постойте же! Куда вы? Да погодите вы, я кому говорю! – Женщина прижала трубку к груди и махала Вадику рукой. Но он и не подумал подходить. Наконец женщина буквально закричала: – Говорите дюжина? И половину хотят продать? А почем?

Видя, с какой жадностью на него смотрит собеседница, Вадик с трудом сдержал улыбку. Он еще никогда в жизни никому так бессовестно не врал:

– Почем продает? Точно не помню, вроде рублей по шестьдесят… – Женщина вскрикнула и прикрыла рот рукой. А Вадик продолжал упиваться своей победой: – Жена умоляла купить хотя бы одну пару, но я отказался. Это же почти треть моей зарплаты, и все за какие-то чулки!

Женщина хмыкнула и покачала головой. Вадик насторожился.

– Эх, ладно. – Он снова посмотрел на часы, потом дернулся, словно что-то вспомнил: – Ой! Тут же где-то есть еще один телефон!

Вадик решительно повернулся и зашагал вдоль кустов. Вскоре у себя за спиной он услышал крики:

– Мужчина! Да погодите же вы!

Вадик обернулся. Женщина бежала за ним. Она даже не закрыла дверцу телефонной будки.

Вадик остановился. Женщина приблизилась к нему и стала как истукан.

– Здесь поблизости больше нет телефонов.

– В самом деле?

– В самом деле! Скажите, если вы не хотите покупать своей жене чулки, то, может быть, вы скажете мне, как найти вашу знакомую? Я с удовольствием куплю у нее все шесть пар и даже за большую цену.

Вадик нахмурился, оглядел женщину с головы до ног и пожал плечами:

– Ну, не знаю… Я, конечно, могу вам дать номер моей знакомой…

– Так дайте же!

Ему показалось, что женщина сейчас вцепится в него.

– Ну, хорошо, – Вадик достал из портфеля блокнот, вырвал листок, химическим карандашом написал на нем пару цифр и замер: – Постойте! Если я дам вам номер, то вы опять побежите звонить, и мне снова придется вас ждать. Ну уж нет!

Вадик свернул листок пополам и сунул его в нагрудный карман.

– Да идите звоните, пока кто-нибудь снова не занял телефон, а потом напишете мне номер вашей знакомой, – ободрила его собеседница.

Усмехнувшись, Вадик прошел в телефонную будку и принялся набирать номер оперативного отдела Управления.

Трамвай покачивался, глухо громыхая на ходу колесами. Вадик то и дело ерзал на сиденье, прижимая к груди портфель. В отдел он дозвонился сразу, но Зверева там не оказалось. Трубку взял Веня Костин и поинтересовался, куда он пропал. Вадик что-то буркнул про утренний «потоп» и горделиво сказал, что задержится, не объясняя причин. Услышав немного надменный тон молодого следователя, Веня ухмыльнулся:

– Ты, конечно, можешь немного задержаться, но имей в виду – ровно в четырнадцать тридцать нас всех ждет Корнев. Зверев был с утра и тоже, кстати, интересовался тобой. Он тебя, разумеется, отчитывать не станет, а вот Корнев…

– А Зверев-то сам придет? Он-то куда опять запропастился? – спросил Вадик, почувствовав легкое волнение.

– Где Зверев, я не знаю! Он передо мной не отчитывается, но, говорю же, он обещал быть! А ты где сейчас?

– Я перед тобой тоже не отчитываюсь! – Вадик посмотрел на часы – они показывали уже половину первого.

– Не хочешь говорить – не говори! – спокойно заявил Веня. – Только если ты не ошиваешься где-нибудь поблизости, то лучше бери ноги в руки и срочно дуй в Управление, пока Корнев не начал с тебя стружку снимать.

Вадик ничего не ответил и повесил трубку. Настроение тут же упало, он нахмурился и тупо уставился на аппарат.

После звонка в Управление и разговора с Костиным Вадик вспомнил про инцидент с красоткой, которой он предлагал купить несуществующие нейлоновые чулки. Вадик снова достал листок и написал телефон одной знакомой своей матери.

Мамина знакомая Раиса Анатольевна тоже была неисправимой модницей. Светловолосая, ярко крашенная дамочка бальзаковского возраста ни о чем другом не думала, кроме как о модных шмотках и драгоценностях, и только о них говорила все время.

Они познакомились в квартире родителей Вадика после их приезда в Псков. Вадик за все эти годы раз пять посещал родителей и при этом дважды умудрился пересечься с Раисой Анатольевной. Именно в ходе этих встреч Вадик узнал кучу всего о современной моде, узнал цены на шелк, ситец и нейлоновые чулки. Именно телефон Раисы Анатольевны Вадик и написал своей новой знакомой на клочке бумаги, вырванном из блокнота. Представив лицо Раисы Анатольевны в момент, когда ей позвонит неизвестная женщина и попросит продать партию нейлоновых чулок за смехотворную цену, Вадик улыбнулся своей находчивости. Настроение у него немного улучшилось.

Когда трамвай въехал на мост, раздался хлопок, словно что-то лопнуло, послышался громкий лязг, и вагон медленно остановился. Вагоновожатый в серой спецовке и в замызганной коричневой кепке чертыхнулся:

– Все! Приехали!

В трамвае помимо вагоновожатого, кондуктора и самого Вадика ехало еще примерно десять человек. Все дружно зашумели, некоторые вскочили с мест:

– Что? Что такое?

Водитель трамвая открыл дверь и вышел из вагона.

– Надо же! И прямо посреди моста…

Вадик тоже приблизился к кабине водителя.

– Серьезная поломка? – поинтересовался он, обратившись к толстой кондукторше.

– А сам что, не видишь? Контактный провод оборвался! – сказала кондукторша.

Вадик оглянулся и через заднее окно увидел свисающие сверху провода.

– И что теперь? Надолго мы тут застряли?

– Надолго! Тут работы не меньше чем на час…

– Что, сами устраним?

– Какое там «сами»? Здесь рембригада нужна. Видишь, Семеныч по мосту пошел? Так вот пока он до ближайшего телефона доберется, пока дозвонится до депо, пока ремонтники приедут… вот и считай.

Вадик застонал. Что же ему делать? Если он вернется и поедет обратно, то, пожалуй, может еще успеть к Корневу на доклад, но тогда про встречу с потенциальной свидетельницей сегодня можно забыть. Вадик почесал подбородок. А что, если эта Таисия Горская ничего нового не скажет?

Он вышел из вагона, вокруг которого уже толпились остальные пассажиры. Кто-то двинулся по ходу трамвая, кто-то направился назад. У трамвая кроме Вадика топтались только две старушки и грузный мужчина в панаме.

– Два-три часа будем тут торчать, – повторила кондукторша. – Так что решайте!

Если он не явится на доклад к Корневу, который наверняка потребует от него злополучный отчет, ему основательно влетит. Вадик открыл портфель, достал отчет, бегло просмотрел и нервно засунул обратно. Еще раз обернулся и решительно двинулся вперед.

На пороге Вадика встретила немолодая дама в черном шелковом халате, с жемчужным ожерельем на морщинистой груди. Женщина, как ее и описывала словоохотливая тетя Галя, и впрямь оказалась необычайной сухощавой особой. Но больше Вадика поразила не худоба, а рост Таисии Горской. Она была выше большинства знакомых Вадику женщин и смотрела на него свысока, сжимая в тонких пальцах мундштук с папиросой.

Судя по морщинистой шее и костлявым рукам, похожим на паучьи лапы, старушке было никак не меньше восьмидесяти, но выглядела она при этом не так уж и плохо.

Аккуратно уложенные седые как снег волосы, ярко накрашенные губы и напоминающий клюв хищной птицы нос делали ее похожей на сказочную колдунью.

Когда следователь сунул было руку в карман, чтобы достать служебное удостоверение, Горская выпустила ему в лицо тонкую струйку дыма и одарила режущей, точно острая бритва, усмешкой.

– Чем могу? – Голос у Горской был под стать ее взгляду, такой же колючий и холодный.

Вадик запнулся и вместо красной «корочки» вытащил из нагрудного кармана носовой платок.

– Жарко на улице, – процедил Вадик, чтобы сказать хоть что-то и собраться с мыслями.

– Если вы решили поискать здесь прохладное местечко, то вы явно не по адресу! Или отвечайте, что вам нужно, или убирайтесь! Я не принимаю гостей, тем более таких, как вы!

Увидев на лице хозяйки жгучее презрение, Вадик почувствовал, как к его ушам и щекам начала приливать кровь. Да что эта дылда себе позволяет? Он снова сунул руку в нагрудный карман, собираясь представить удостоверение, но вспомнив свое недавнее общение с Захаром Селивановым, решил, что с этим пока не стоит спешить. Если уж пьяницу Селиванова его документы не вразумили, то этой раскрашенной фифе тем более плевать на то, где он работает.

В голове все смешалось: страх, гнев, обида…

Как-то в приватной беседе Зверев обмолвился, что с потенциальным свидетелем нужно вести себя как с ребенком. Многие при виде удостоверения впадают либо в гнев, либо в ступор. Если с первых минут ты видишь, что твой свидетель не симпатизирует тебе, есть лишь два пути: либо сломить его волю, либо заинтересовать, заинтриговать – одним словом, заставить почувствовать удовольствия от того, что он тебе помогает.

Вадик судорожно размышлял: как бы на его месте поступили Костин и Зверев? С детства родители его учили, что врать нехорошо, но Вадик давно уже убедился, что врать во имя великой цели очень даже можно. В его голове уже созрел план, и он приступил к его осуществлению.

– Я понимаю, что встречают по одежке, но хочу предупредить, что опрометчивые выводы не всегда правильны! – сказал Вадик со своей привычной хрипотцой, при этом вытянулся, щелкнул каблуками и учтиво кивнул. Мундштук в руках сухощавой хозяйки на мгновение застыл, брови выгнулись в две ломаные дуги. Старушка была явно озадачена.

– Хотите сказать, что я приняла вас не за того, кем вы являетесь? – с сомнением поинтересовалась она.

– Я думаю, что вы приняли меня за какого-нибудь мелкого клерка, конторского работника или курьера…

– Я приняла вас за комсомольского агитатора, разносящего жильцам всякую агитационную литературу. Если я ошиблась, то поясните, кто вы такой?

– Я не партийный агитатор и уж точно ничего не раздаю! Меня зовут Вадим Петрович Богданов, – Вадик снова щелкнул каблуками и тряхнул головой. – Я занимаюсь поиском одного своего близкого родственника, который также не имеет отношения ни к большевикам, ни к сочувствующим им элементам. Вы ведь Таисия Горская, верно?

– Да, я Таисия Горская! – сказала хозяйка квартиры, отступив немного назад.

– Мне сообщили, что вы, возможно, общались с братом моей матери штабс-капитаном Пыховым!

– Пыховым? Штабс-капитаном? – глаза старушки округлились. – Пыхов… Пыхов… Я что-то не припомню никого с такой фамилией. Как вы сказали – штабс-капитан?..

– Совершенно верно! Штабс-капитан Пыхов… Денис Виссарионович! Некогда он числился личным адъютантом великого князя Александра Михайловича.

Старушка махнула своими сухими ручищами, приглашая Вадика войти.

– Заходите же! Заходите скорее! Вы говорите такие вещи, которые не стоит обсуждать в коридоре.

Вадик вошел, снял кепку, сунул ее под мышку, поправил рукой волосы.

– Пожалуйста: вот вешалка, можете положить сюда ваш головной убор.

Вадик аккуратно повесил на вешалку свою огромную кепку с таким величественным видом, точно это была генеральская фуражка.

– Может, чаю? – приглашая гостя в комнату, засуетилась Горская.

– Пожалуй. Не откажусь.

Он вошел в комнату и, пока хозяйка суетилась на кухне, внимательно огляделся.

Вадик вырос в интеллигентной советской семье, но до того, как его отцу выделили отдельную квартиру от завода, мальчик успел познать и всю прелесть атмосферы мрачных советских коммуналок с их вечной сутолокой и хаосом.

В этом же небольшом, но довольно уютном помещении царила совершенно иная атмосфера. Несмотря на некоторую изношенность мебели и потертость обоев, гостиная Таисии Горской напоминала настоящий музей. Посреди комнаты красовался стол из красного дерева, стены были завешаны картинами и портретами мужчин во фраках и котелках, женщин в затейливых шляпках и пышных юбках, а также девочек в платьицах с бантами и лентами и мальчиков в рубашечках и панталончиках в матросском стиле.

Настоящим украшением гардеробной и главной ее достопримечательностью, без всякого сомнения, был великолепный шкаф с огромным зеркалом. У окошка стояла громоздкая глиняная ваза с раскидистым цветком. В дополнение ко всему этому великолепию прилагались выполненные в викторианском стиле небольшая софа и уютное кожаное кресло.

Услышав, что хозяйка возвращается, Вадик взял себя в руки и снова вытянулся как струна.

– Пожалуйста, угощайтесь! – Старушка вошла в комнату с подносом, на котором стояли заварочный чайник, вазочка с баранками и две голубые фарфоровые чашки с золотым узором.

Она поставила поднос на прикроватный комод и чопорно опустилась в кресло. Вадик сел на узорчатый стул, рядом поставил свой портфель с отчетами.

– Так что же получается? Штабс-капитан – брат вашей матери? Выходит, что ваш дядя был адъютантом у самого великого князя? Вы уж простите, никогда бы не подумала…

Вадик, вновь войдя в образ, рассмеялся, взял чашку и сделал маленький глоток:

– Говорю же, не стоит делать поспешных выводов и судить о человеке по его одежде. Таким, как мы, сегодня лучше оставаться незаметным и не привлекать внимания.

– Ну да, конечно! – Горская обреченно вздохнула. – Так с чего вы взяли, что я могу знать вашего дядю? Сколько ни пытаюсь, не могу вспомнить человека с такой фамилией.

Вадик утвердительно кивнул, сделал еще один глоток и подался вперед:

– Возможно, вы знали его под другой фамилией. Вы ведь до войны проживали на улице Лесной?

– Да, я там жила. А откуда вам это известно? – Старушка насторожилась.

– Мне сказала об этом одна из ваших соседок, она назвалась тетей Галей.

– Ах эта…

Заметив, как Горская сморщила нос, Вадик тут же поспешил добавить:

– Да-да! Такая грузная и неприятная женщина! Впрочем, это не имеет отношения к делу. Так вот, если вы там жили, то наверняка знали своего соседа сверху – некоего Крапивина Михаила Семеновича. Именно под этой фамилией он прожил всю свою оставшуюся жизнь, до самой смерти.

– Ах вон оно что! – Горская открыла ящик комода, достала серебряный портсигар и, вставив папиросу в мундштук, многозначительно посмотрела на Вадика. Он на мгновение опешил, но тут же вскочил и с извиняющимся видом развел руками:

– Простите, не курю!

Горская усмехнулась и достала из ящика спички. Вадик взял коробок и чиркнул спичкой. Горская сделала несколько затяжек и откинулась назад:

– Вот так история! А ведь вы правы, не стоит судить о человеке по его одежке. Значит, этот импозантный седовласый мужчина со шрамом – штабс-капитан…

– Бывший адъютант великого князи Александра Михайловича! – подсказал Вадик.

– Ну да, ну да… а ведь я могла бы догадаться! Ведь он был так мало похож на всех этих… – Старушка выпустила к потолку очередную порцию дыма. Потом повернулась к гостю и с достоинством заявила: – А ведь я тоже все эти годы скрывала свое прошлое. Вы знали, что мой папенька окончил Имперское училище правоведения в Санкт-Петербурге, служил коллежским секретарем при судебной палате?

– Увы, я этого не знал.

– Он дослужился до титулярного советника, имел, между прочим, дворянский титул. – Старушка снова устремила взгляд к потолку. – Так чем же я могу вам помочь? Вашего дядю я практически не знала. Он был нелюдим, все время выглядел нервным и даже, я бы сказала, каким-то испуганным. Да и я, знаете ли, после всего, что случилось с нами после этих лет, не особо стремилась к человеческому общению. Когда вокруг одни жулики и проходимцы, эти фанатики, захватившие в семнадцатом году Россию… – Горская вдруг опомнилась, испуганно поглядела на собеседника: – Простите, вас зовут Вадимом Петровичем? Но вы слишком молоды…

– Разумеется, я родился уже после революции. Однако мои родители дали мне правильное воспитание.

– Я все понимаю. Как вы сказали ваша фамилия? Богданов? Я знавала одного Богданова, они с женой и двумя дочерьми жили на Садовой. Кавалерийский офицер…

Чтобы случайно не попасться на лжи, Вадик решил не вдаваться в детали:

– Не имею к нему никакого отношения. Дело в том, что после революции мои родители сменили фамилию. Надеюсь, вы понимаете для чего.

– Разумеется! – воскликнула хозяйка с серьезным видом.

Вадик закашлялся, прикрыл рот рукой, чтобы скрыть улыбку, и важно заявил:

– Свою же родовую фамилию я предпочитал бы не называть.

– Да-да, разумеется!

– А теперь, если позволите, я поясню вам, зачем, собственно говоря, я ищу своего дядю. Видите ли, дядя мог кое-что оставить после своей смерти, и это «кое-что» по праву должно достаться его родственникам.

– То есть вам? – Горская рассмеялась. – Так вы охотитесь за дядюшкиным наследством? Вон оно что! Эдакий вы алчный молодой человек! И много ли богатства оставил ваш дядя? Неужели вы думаете, что ваше наследство, какое бы оно ни было, до сих пор никто не прибрал к рукам?

– После смерти дяди могли остаться некоторые ценности. Коллекция монет. Очень ценных монет. Я знаю, что дядя сдавал одну из своих комнат некой девице. Я подозреваю, что она могла присвоить себе дядюшкино богатство.

Горская рассмеялась:

– Экий вы жадный! Пожалели бедной девушке несколько медяков!

– Медяков? – Вадик надул губы, изобразив праведный гнев. – Дядюшкино наследство по праву должно достаться мне. Вы случайно не знаете, что это за девица и где мне ее искать?

Горская снова рассмеялась, но на этот раз совершенно беззлобно.

– Эту девушку зовут Лиза… Лиза Еремина. Только она не из тех, кто присваивает чужое. Эта девушка – единственный светлый человечек из всего того мира, который окружал меня все годы, пока я жила в том ужасном доме.

Вадик сжал кулаки, сгорая от нетерпения:

– Так где мне искать эту Лизу Еремину? Или вы тоже не знаете?

– Ну почему же, кое-что знаю! Лиза до войны училась в фельдшерско-акушерской школе на Пролетарском бульваре.

– Это здание бывшего каторжного централа?

– Совершенно верно. Еще до войны Лиза мне очень помогла. В сороковом я заболела, и она делала мне уколы, ходила за лекарствами и продуктами.

– А во время войны?

– Насколько я знаю, во время войны она имела какое-то отношение к антифашистскому движению. Да-да, она входила в антигитлеровское подполье.

– Подполье? – Вадик вздрогнул. – Лиза боролась с фашистами? Но откуда вы это знаете?

Горская пожала плечами:

– Так она сама мне это сказала!

– Когда?

– Мы встретились с ней год назад, может, чуть больше. Совершенно случайно, в сквере, она куда-то спешила и несла две большие сумки. Когда я окликнула ее, она обрадовалась. Мы поговорили, она рассказала про подполье и про что-то еще… Еще она сказала, что очень спешит.

– И куда она спешила?

Горская задумалась, снова пожала плечами:

– Она собиралась в Ленинград. Точно! Лиза сказала, что ей предложили работу по специальности и скоро она уезжает. Мы поболтали еще немного о моем здоровье, потом пожелали друг другу удачи и расстались.

– А куда она устроилась работать в Ленинграде, вы не знаете?

– Говорю же, ей предложили работу по специальности, получается, что она сейчас должна работать в каком-нибудь медучреждении. Если не ошибаюсь, она что-то говорила про Литейный проспект…

В это мгновение Вадик готов был расцеловать эту тощую старушенцию.

– Спасибо! Вы мне очень помогли! – Он вскочил и, позабыв о напускной важности, поспешил к выходу.

– Всегда рада помочь достойному человеку! – с недоумением проговорила Горская.

Он схватил с вешалки кепку и выскочил из квартиры.

– Если встретите Лизоньку, передавайте от меня привет! – крикнула ему вслед немного ошеломленная таким поспешным бегством гостя долговязая хозяйка.

Выбежав на улицу, Вадик посмотрел на часы. На доклад к Корневу он не успеет, но это сейчас его уже не волновало.

Он должен срочно сообщить полученные сведения Звереву и настоять на том, чтобы именно его отправили в Ленинград на поиски Лизы Ереминой.

Костин чувствовал себя в кабинете неуютно. Зверев сидел за столом, курил и теребил в руках его командировочное удостоверение. Рядом стоял Вадик и, вцепившись в свой потрепанный портфель, тяжело дышал. В глазах Вадика горели недобрые огоньки. Он пытался выглядеть суровым и непреклонным, но Костину показалось, что еще немного – и парень расплачется.

– И не подумаю! За кого вы меня принимаете? И вообще…

– Что вообще?

На этот раз Вадик не хрипел, как это было обычно, а в буквальном смысле визжал. Его выкрики, пожалуй, были слышны даже в коридоре.

Зверев заговорил тихо, почти шепотом. Он шипел как питон, и это заставляло Костина не вмешиваться в затянувшийся спор.

В отличие от Вадика, Веня гораздо лучше знал своего начальника и четко представлял себе, во что может вылиться змеиное спокойствие Зверя.

Вадик же не унимался:

– Что «вообще»? А я вам объясню, товарищ капитан! Это мое расследование! Я следователь, и вы, как оперативный работник, пусть даже и такой уважаемый, должны выполнять мои поручения…

– Что ты сказал? – продолжал шипеть Зверев.

Богданов вдруг как-то поник, его визгливые выкрики прекратились, он заговорил своим привычным голосом с хрипотцой:

– Я следователь. Я веду это дело, и хотя мне открыто сказали, что главный здесь вы, я имею свое мнение и требую…

– Чего ты требуешь, дурила? – не выдержал Костин и дернул напарника за рукав.

– Как это чего? – Вадика снова прорвало: – Я же, по-моему, четко изложил свои требования: я должен ехать в Ленинград! Я сумел найти новый след в этом запутанном деле, именно я разыщу Лизу Еремину, которая может дать ответы на наши вопросы!

Веня с тревогой посмотрел на него: «Дурак… какой же он дурак! Он же совсем не знает Зверя! С ним так нельзя».

Правая щека Павла Васильевича дрогнула – это могло означать лишь одно…

Корнев как-то раз рассказал Вене об одном случае из их совместной практики. Когда они еще в самом начале службы брали Гришку Винтика, опасного рецидивиста и отмороженного мокрушника, Зверев показал всю свою сущность сполна. Накануне Винтик с двумя корешами обчистил ювелирный магазин. Вскоре приятелей Винтика вычисли, и в ходе задержания оба были убиты.

Винтика брали последним на квартире у его любовницы Зинки Мялькиной. Дом был окружен, Винтику предложили сдаться. Однако он оказался сумасбродным типом, к тому же терять ему было нечего. На матером уркагане помимо ограбления ювелирторга было как минимум еще два убийства, поэтому в случае поимки ему однозначно светил вышак. Когда Винтик понял, что его обложили, он впал в неописуемую ярость. Со словами: «Сука! А ведь это ты меня сдала!» – Винтик выпустил в свою подругу несколько пуль. После этого он выбежал из дома и стал палить налево и направо из револьверов. Когда патроны кончились, Винтик выхватил нож и бросился на ближайшего милиционера. Этим милиционером оказался Зверев.

Павел Васильевич не стал стрелять. Он быстро убрал свой табельный пистолет в карман и двинулся на Винтика с голыми руками. Позже Зверев объяснил свой поступок тем, что прежде чем прикончить этого выродка, он решил хорошенько его расспросить. Украденные из ювелирторга ценности до тех пор не были найдены, к тому же следствию было известно, что помимо самих налетчиков к ограблению причастен кто-то из работников магазина.

Когда преступник и сыщик сошлись в рукопашной, Винтик сумел достать Зверева ножом. Он угодил ему в щеку, брызнула кровь, но Зверева это не остановило. Он сумел перехватить руку преступника, сломать ее и уложить бандита на асфальт, выбив ему при этом несколько передних зубов. После задержания, несмотря на то что все лицо было в крови, Зверев и не подумал идти в санчасть. Заклеив рану обычным пластырем, Павел Васильевич сопроводил задержанного в отделение.

После того как Винтика привели на допрос, он долго скалился щербатым ртом, нагло смеялся над оперативниками и клялся, что не скажет ни слова. Зверев с холодной яростью смотрел на бандита. Когда следователь вышел из кабинета, он запер дверь и остался с Винтиком наедине. Вернувшийся следователь долго стучался. Когда дверь наконец открылась, следователь увидел бледного Винтика с залитым кровью лицом.

Зверев молча вышел. А спустя пять минут следователь уже знал фамилию наводчицы (ею оказалась одна из продавщиц) и место, где Винтик и его кореша припрятали украденные ценности.

Схватку Зверева с Гришкой Винтиком еще долго обсуждали во всем Управлении. Эта стычка навсегда оставила небольшой шрам на лице Павла Васильевича. Нож Винтика повредил Звереву лицевой нерв, с тех пор правая щека Зверева иногда подрагивала. Об этом знали практически все знакомые и сослуживцы капитана, однако не все знали, что особенно часто щека дергалась, когда он выходил из себя.

Веня был одним из немногих, кто досконально знал все привычки своего начальника. Поэтому, увидев тик на лице Зверя, он не на шутку испугался за Богданова. Если у Зверева сейчас сорвет крышу, он разорвет этого молокососа на куски. Веня даже поморщился: «Ведь не зря же все зовут его Зверем, и вовсе не из-за фамилии».

Накануне Зверев сообщил ему, что Вадик выяснил место, где можно отыскать ту самую девушку Лизу, которая снимала комнату у Крапивина-Пыхова. Это Лиза Еремина, она почти наверняка живет в Ленинграде и работает в медучреждении на Литейном.

Веня не особо жаловал Вадика, который с первых же дней их знакомства к нему не благоволил. Парень был зеленым и неопытным, об этом Зверев сказал ему в ходе личной беседы. К тому же Вадик сразу начал вести себя так, как будто почувствовал в Вене соперника.

Рядом с Вадиком Веня чувствовал себя настоящим гением, искушенным в сыскном деле. Он уже не раз доказывал свое превосходство над этим сосунком и нисколько не сомневался, что уж его-то, Веню, Зверев ставит гораздо выше, чем этого напичканного знаниями и юридическими терминами мальчишку. Недаром же Зверев в шутку говорил, что Веня является его гвардейским подразделением. Когда накануне Зверев сообщил, что Вене предстоит отправиться в Ленинград разыскивать Лизу Еремину, молодой опер немного растерялся. Когда вслед за этим Зверев вручил Вене командировочное удостоверение и билеты, тот попробовал робко возразить:

– Павел Васильевич, а вы ничего не забыли?

– Что я забыл? – сухо спросил Зверев.

– Вообще-то это я вышел на банду. Я знаю в лицо всех ее членов, и, мне кажется, это я должен ею заниматься! Нужно только немного покопаться и потрясти осведомителей, и мы непременно найдем всех этих Лощеных, Саврасов и прочих. Они связаны с Антипом. Мы уже на пороге отгадки, и если я…

– Когда кажется – крестятся! – еще более жестким тоном заявил Зверев, не дав Вене закончить.

– Ну как же?..

– А вот так же!

– Да почему? Вадик вышел на Лизу, пусть он и едет за ней!

– Ты отправляешься на поиски этой Ереминой, а Вадика я уж как-нибудь без тебя озадачу. Можешь в этом не сомневаться!

Прекрасно зная, что со Зверевым лучше не спорить, особенно тогда, когда у него дергается щека, Веня молча кивнул.

Сейчас буянил Вадик. Он явно не знал про нервный тик руководителя. Веня понял – Вадика нужно срочно спасать – и принял удар на себя.

– Васильич, – с улыбкой начал он. – Наш Вадик и впрямь сегодня отличился. Он отыскал нужный след и сможет по нему пройти. Парень доказал, что способен на многое, не стоит лишать его шанса. Пусть ищет девчонку, а мы с тобой поищем Лощеного и его шайку…

– Заткнись! – рявкнул Зверев. – То, что Вадик – молодец, это очевидно! Вы оба молодцы, но Лизой займешься ты, а Вадику я поручу другое серьезное дело.

Веня и Вадик переглянулись. На мгновение Вене показалось, что он увидел добрую искру в глазах молодого следователя. А то как же, ведь Веня за него вступился.

Зверев выждал паузу, потом, ко всеобщему удивлению, подошел к Богданову и по-дружески обнял его за плечи.

– Поисками Ереминой займется Веня, а ты отправишься к одному моему старому приятелю и кое- что для меня выяснишь. Поручение, которое я тебе даю, очень непростое…

– Правда? – Вадик тут же сменил гнев на милость и теперь смотрел на Зверева примерно так, как смотрит нищий на прохожего, бросившего ему сторублевую купюру.

– Правда. Поручение, которое я тебе дам, по силам только тебе.

Зверев бросил взгляд на Костина, тот, по всей видимости, тоже был заинтригован. Зверев вздохнул и сообщил:

– Ты должен встретиться с человеком, который как-то раз едва не уничтожил меня и моего друга Степку… ну, в смысле Степана Ефимовича!

– Корнева? Самого начальника Управления? – удивился Вадик.

– Его, – серьезно продолжил Зверев. – Так что хватит ныть. От этой встречи, возможно, зависит успех всего нашего дела. Ты готов ехать?

Богданов взглянул на Костина, тот одобрительно кивнул.

– Готов! Что нужно делать? – пылко ответил Вадик.

Областное Управление госбезопасности располагалось на пересечении Октябрьского проспекта с Иркутским переулком, поэтому на дорогу у Вадика ушло чуть меньше часа. Поднявшись по лестнице, он вошел в помещение и остановился перед турникетом. Сидевший за стеклом старший сержант в зеленой гимнастерке офицерского покроя с жетоном «Дежурный» на груди встал с места и сурово поинтересовался, с какой целью он прибыл. Услышав, что Вадик ищет майора Резника, дежурный долго изучал предъявленное удостоверение. Потом взялся за телефон и уже более приветливым голосом произнес:

– Ожидайте.

Спустя пару минут к посту вышел младший лейтенант и пригласил Вадика следовать за ним.

Кабинет майора располагался на третьем этаже. Наверх вела широкая лестница с коваными перилами, покрытая ковровой дорожкой зеленого цвета. Сопровождающий следователя посыльный поднимался так быстро, что Вадику, чтобы не отставать, пришлось перескакивать через две ступеньки. К кабинету Резника Вадик подошел изрядно запыхавшись.

– Добрый день! – поздоровался он своим хрипловатым голосом.

Резник сидел за огромным столом и внимательно изучал лежавшую перед ним документацию. Вошедшего хозяин кабинета будто и не заметил. Он продолжал листать бумаги и время от времени прихлебывал чай из граненого стакана в посеребренном подстаканнике. На вид лет тридцати пяти, остроносый и скуластый. Из-за пристального взгляда и ямочки на подбородке майор напомнил Вадику американского актера, сыгравшего Уолтера О’Нила в картине «Странная любовь Марты Айверс»[21].

Перед тем как отправить Вадика к Резнику, Зверев дал ему подробные инструкции – велел не показывать характер и не болтать лишнего. Вадик же, помимо указаний от Зверева, выяснил от своего главного, как он считал ранее, соперника Вени Костина еще кое-что. Тот рассказал, что в ходе одного из расследований, связанного с поимкой особо опасного преступника, Зверев и вся его опергруппа попала под подозрение. Несколько человек из Управления были арестованы, в том числе и сам Корнев. Руководил задержанием и арестом милиционеров не кто иной, как Резник, в ту пору бывший еще в капитанском звании. Но в руки сотрудников госбезопасности попали не все. «Нас со Зверевым им задержать не удалось, – хвастливо заявил Веня. – А пока гэбисты за нами бегали, мы со Зверевым сумели раскрыть это дело и задержать главного подозреваемого»[22].

Сейчас, внимательно рассматривая сурового майора, Вадик немного нервничал. Если уж этот Резник арестовал самого начальника милиции города, то таким, как Вадик, он при желании с легкостью позавтракает и даже не поперхнется.

Вдоволь наглядевшись на Резника и по-прежнему стоя у входа, Вадик принялся разглядывать кабинет. Обстановка отличалась аскетичностью. В дополнение к столу, на котором стояли лампа, хрустальная пепельница и целых три телефонных аппарата, в кабинете была пара строгих шкафов, пара стульев, стеллаж для бумаг и встроенное в нишу массивное зеркало. Под потолком висела потемневшая от старости бронзовая люстра. Единственным украшением помещения, если не считать висевший на стене портрет Железного Феликса, была раскидистая пальма, стоящая между шкафами и стеллажом.

Спустя примерно пять минут Резник наконец-то оторвался от чтения и словно только что заметил вошедшего.

– Богданов Вадим Петрович. Зверев звонил, помню, – Резник вцепился в Вадика взглядом, как вцепляется во вспотевшую псину первый апрельский клещ. – Так что у вас там за дела?

Вадика слегка передернуло от такого холодного приема: «Что за невежа? Сесть не предложил. Заставил стоять у порога…»

Вадик сдвинул брови и быстро отчеканил:

– Мы разыскиваем преступников, напавших на военный склад. Два трупа, банда, похитившая сотрудника милиции, и, возможно, пропавшая историческая ценность! Нам нужна информация. Павел Васильевич сказал, что вы можете помочь!

Резник откинулся назад и ответил в том же стиле:

– То, что ты мне тут поведал, – детские шалости по сравнению с тем, чем мне приходится заниматься изо дня в день! – Он указал на лежавшие перед ним бумаги. – Знаешь что сейчас творится в мире? Бывшие союзники стали нашими врагами. Тебе показать, чем мы тут занимаемся? Завербованный американцами нацистский прихвостень; английский шпион, пытающийся украсть чертежи нового орудия дальнего боя; бывшие полицаи и палачи, причастные к казням и пыткам советских людей в годы войны… А еще изменники Родины, предатели и прочие враги народа. А ты мне тут талдычишь про каких-то жуликов, забравшихся на продсклад и пытавшихся украсть ящик тушенки! Какое отношение к этому имеет госбезопасность? Это обычная уголовщина! Вы там со своим Зверевым что, совсем офонарели?

Вадик почувствовал, что закипает: «Зачем он мне все это говорит? Если не хочет помогать, мог бы сказать это самому Звереву. Или не мог? Неужели и этот суровый майор предпочитает не злить Зверя? Да уж… с ним такие шутки не проходят».

Однако Вадик, как и велел ему Зверев, сдержал накипающую злость:

– Нас в первую очередь интересует некая Лиза Еремина. Она, возможно, как-то связана с преступником, проникшим на склады. Нам также известно, что в годы оккупации данная особа была связана с антифашистским подпольем. Именно поэтому я здесь. Нам нужны все материалы о подпольщиках и партизанах, действовавших в пределах области.

Резник отпил чаю и ухмыльнулся:

– А твой Зверев не слишком круто берет? Все материалы! А вы там у себя понимаете, что большая часть этих материалов засекречена?

– Догадываюсь, – угрюмо ответил Вадик.

– Ладно, больше времени на разговоры тратим, – сменил гнев на милость Резник и зычно рявкнул: – Ткаченко!

В кабинет влетел тот самый младший лейтенант, который сопровождал Вадика.

– Отведи этого товарища в отдельное помещение и дай ему материалы, которые он просит, – приказал Резник.

– Все понял, сделаю! – ответил младший лейтенант и кивнул Вадику, приглашая следовать за ним.

Они спустились на первый этаж. Оставив гостя в обществе дежурного, Ткаченко ушел и появился только спустя полчаса, когда Вадик уже совсем издергался.

– Пошли, – сказал младший лейтенант. – Я подготовил материалы, которые ты просил.

Они двинулись по коридору. Ткаченко отпер одну из обшитых металлом дверей.

Кабинет, который выделили Вадику, был похож на комнату для допросов. Здесь было пыльно и душно, единственное окно находилось под самым потолком. Из мебели здесь были самый обычный стол на ножках, тумбочка и пара обшарпанных стульев. На столе стояла настольная лампа и массивный черный телефон, на тумбочке лежала огромная пачка толстых потрепанных папок.

– Вот здесь все, что тебя может заинтересовать. Тут о подпольщиках и о тех, кто был с ними связан. Когда закончишь, позвони, тут прямая связь с дежурным. Скажешь ему, он вызовет меня. Есть ко мне вопросы?

– Нет. Спасибо.

– Тогда трудись, – Ткаченко улыбнулся и направился к выходу, но, прежде чем покинуть комнату, предупредил: – Курить здесь нельзя.

– Я не курю.

– Я так и думал. А вот если чаю захочешь, могу организовать.

«Почему это он сразу понял, что я не курю? У меня что, это на лице написано?» – подумал Вадик и мрачно заявил:

– Спасибо, перебьюсь.

Оставшись один, Вадик углубился в бумаги. Протоколы допросов, личные дела, выписки из приговоров. Он читал и все больше погружался в мрачную атмосферу суровых военных дней. Помимо рукописных страниц объяснений, заявлений и доносов, напечатанных на допотопных машинках протоколов и выписок, ему попадались и нечеткие пожелтевшие фотографии. Здесь были заснятые на пленку расстрелы заключенных, портреты изменников и прочих врагов народа: женщины, мужчины, дети и старики. За каждым из них была отдельная судьба.

Когда от долгого чтения начиналась резь в глазах, Вадик откладывал очередную папку, гасил настольную лампу и, откинувшись на спинку стула, принимался массировать пальцами виски. В эти мгновения он снова начинал думать о Костине, который сейчас, возможно, уже сидел в вагоне поезда, попивал чай и кокетничал с красивыми попутчицами. Вадик никогда не был в Ленинграде и сейчас немного завидовал Вене.

Он вспомнил их последнюю беседу, ту самую, когда потребовал Зверева отправить в Ленинград именно его. Когда Веня вышел и они со Зверевым остались вдвоем, Павел Васильевич сказал:

– Ты не страдай и не кисни оттого, что не поехал в Ленинград. Неужели ты подумал, что я сомневаюсь в твоих способностях? Ты молодец, ты нашел очередной след, и я уверен, что и поиски Лизы ты сумел бы провести не хуже Костина.

– Так почему же он едет, а я остаюсь? – обиженно буркнул Веня.

– Ты что же, так и не понял, что мне необходимо было убрать нашего морячка из города?

Вадик сделал изумленное лицо:

– Зачем?

– А ты сам посуди! Веня внедрился в банду, он видел Лощеного и всю его кодлу, смекаешь, о чем я?

– Если честно, не очень.

– Ну ты даешь, прокуратура! Наш морячок чудом выкрутился из этой передряги, его могли ухлопать на раз-два! А сейчас… Веня видел Лощеного и знает в лицо каждого члена банды, возможно, он сможет по памяти отыскать место, где его держали…

– Вот именно!

Зверев укоризненно покачал головой и положил ему руку на плечо:

– А ты не забыл, что и бандиты знают Костина в лицо? Знают, где он живет, и уже один раз чуть его не убили?

Вадик усмехнулся:

– Хотите сказать, что они могут его убить?

– Да к гадалке не ходи! Судя по рассказам Вени, эти ребята – не робкого десятка. Двое из них уже заработали себе вышак, так что им терять нечего. Подкараулят нашего морячка и прирежут где-нибудь в подъезде. Думаешь, наш Веня будет соблюдать осторожность?

Вадик закусил губу и упрямо процедил:

– Веня – милиционер. Эти бандиты не посмеют его тронуть!

– Ну вот! Еще один наивный дуралей! – Зверев с досадой махнул рукой. – Ладно, топай, и не вздумай передать Костину, что я тебе сказал.

Сейчас, сидя над кипой бумаг, Вадик вспоминал эти слова и понимал, что даже Зверев, со всей его лихостью, не действует безрассудно.

Интересно, а как бы он поступил, если бы на месте Вени оказался он сам?

Вадик достал очередную запыленную папку. Долго возился с завязками, наконец открыл. На титульном листе стянутой шнуровкой пачки было написано: «Калинкин Матвей Герасимович». Вадик потер пальцами виски и стал изучать материалы дела.

К первой странице канцелярской скрепкой было прикреплено фото молодого мужчины в сером кителе с черным воротником. Добротное сукно, знаки различия отсутствуют. На правом боку у Матвея Герасимовича висела новенькая кобура для «вальтера P38», руку мужчины перетягивала белая повязка с надписью «Hilfspolizeiу»[23]. «Типичный фашист, – подумал Вадик, – бритая голова под угловатой пилоткой, оттопыренные уши, искривленный рот».

Изменник Родины смотрел на Вадика холодным рыбьим взглядом, и от этого становилось мерзко и жутко одновременно.

«Очередной враг, очередной убийца и военный преступник. Когда же все это кончится?» – протерев заслезившиеся глаза, Вадик снова углубился в чтение.

Уроженец деревни Щукино Пустошевского района Матвей Калинкин покинул родные места и уехал к тетке, жившей на окраинах Пскова. Не найдя ничего лучшего, он сначала пошел работать грузчиком на продовольственную базу. Повезло ему потом. При помощи одной из приятельниц тетки, которой он помог с ремонтом квартиры, Матвей сумел устроиться на кожевенный завод валяльщиком. Там полуграмотный крестьянин Калинкин, привыкший к суровой деревенской жизни, неплохо себя зарекомендовал. Он не чурался никакой работы, никому не отказывал в помощи, жил тихоней и слыл неплохим парнем без вредных привычек. Благодаря своему усердию он со временем получил разряд и стал зарабатывать вполне сносную зарплату.

С началом войны Калинкин был призван на фронт, но на сборный пункт не явился, потому что накануне заразился ветрянкой и пролежал почти неделю с температурой в своей комнате в общаге.

Спустя восемнадцать дней после начала войны в Псков вошли немцы. К тому времени Матвей уже переселился на окраину Пскова в квартиру тетки. Та как раз накануне вторжения оккупантов, собрав кое-какие нехитрые пожитки, успела покинуть город. Перед отъездом по старой привычке пожилая женщина оставила один ключ под ковриком. Явившись к тетке из общаги, которую переоборудовали под госпиталь для немецких солдат, Матвей нашел ключ и без всякого стеснения остался жить в опустевшей квартире. Когда новые власти объявили всеобщую трудовую повинность, Матвей Калинкин, как и большинство псковичей, явился в немецкую комендатуру, получил «рабочий паспорт»[24] и был определен руководством на принудительные работы.

Сначала он работал на разборке завалов и уборке мусора, потом отстраивал полуразрушенное здание городской бани, после этого был направлен на свое прежнее место работы – кожевенный завод «Пролетарий», превратившийся в фабрику, изготовлявшую меховую одежду для нужд немецкой армии. Тут-то Матвей и встретил своего бывшего соседа по общежитию Юрку Швагрева.

Они случайно повстречались на улице. Завидев старого знакомого, Швагрев тут же насел на Матвея с расспросами. Комсомолец и ярый активист, Швагрев задал столько вопросов, что Матвей даже растерялся от такого живого интереса к его скромной персоне. Они остановились у пивного ларька, взяли пива и стали вспоминать счастливую довоенную пору.

Непривычный к спиртному Матвей быстро захмелел, не замечая, как Юрка то и дело подливал ему купленный на базаре самогон. Юрка много говорил, шутил, подбадривал немногословного Матвея и в конце концов попросил его об одной услуге.

Юрку интересовала дата отправки с завода крупной партии товара. Не привыкший никому отказывать, Матвей на этот раз замахал руками, мол, это ему не под силу. Швагрев не уступал, и Матвей, скрепя сердце, в итоге согласился.

На следующий день он заглянул в кабинет мастера и просмотрел лежавшие на его столе накладные. Позже он подслушал разговор мастера с бригадиром и уже к вечеру у того же пивного ларька сообщил Швагреву то, о чем тот просил.

В ночь отправки крупной партии обмундирования, предназначенного для гитлеровской армии, на железнодорожной станции произошел взрыв, в результате чего сгорело несколько вагонов с грузом.

Немцы в ответ устроили настоящий террор. На фабрике допрашивали каждого второго, кого-то в конце концов расстреляли, но Матвей сумел выйти сухим из воды. Через неделю, когда шумиха улеглась, Матвей снова встретил Швагрева. Юрка поджидал его у квартиры. Когда они вошли в комнату, Юрка пожал Матвею руку и сказал, что Калинкин – настоящий герой, оказавший огромную услугу подполью. Отныне он может с полным правом считать себя членом комсомольской антифашистской ячейки «Гроза».

Нерешительный и робкий Матвей не знал, что сказать в ответ.

Остальное о жизни Матвея Калинкина Вадик читал уже через строчку. В глазах все плыло, он просто листал страницы и высматривал сведения о девушках-подпольщицах, стремясь отыскать хоть что-то о Лизе Ереминой. Он снова заинтересовался, найдя документы о разоблачении подполья, о задержаниях, казнях и расстрелах.

Матвей Калинкин после уничтожения подполья стал одним из тех, кто согласился сотрудничать с немецкими властями и этим спас свою жизнь. Потом он был распределен в ягдкоманду «М», проводящую карательные операции против партизан на Псковщине и в Белоруссии. Матвей все так же безропотно выполнял все, что ему поручали его новые начальники. Он лично расстреливал партизан и тех, кто оказывал помощь сопротивлению.

После позорного отступления немецких войск Матвей Калинкин пытался скрыться, но был задержан на фильтрационном пункте на границе с Финляндией и вернулся в Псков уже под конвоем. В связи с тем что Калинкин согласился сотрудничать со следствием и сообщил много важных сведений о предателях и изменниках Родины, его не расстреляли, а приговорили к пятнадцати годам лагерей. На этапе Калинкин заболел туберкулезом и скончался в лазарете в 1946 году.

На последней странице дела был приклеен самодельный конвертик, в котором лежало еще одно фото. На конвертике толстым химическим карандашом было написано: «Смерч». Вадик прищурился и задержал дыхание. Не смея пошевелиться, словно боясь спугнуть удачу, он подался вперед, включил свет и уставился на снимок.

Это было групповое фото нескольких молодых людей. Всего их было пятеро: миловидная девушка со скуластым лицом и толстой темной косой и четверо молодых людей. Первой слева стояла девушка, вторым стоял русоволосый парень с грустными глазами. Слева на фото расположился высокий худой очкарик с пухлыми губами. Он держал голову чуть на бок, его рот был слегка приоткрыт. По правую руку от очкарика, выпятив грудь, красовался низенький крепыш с хитрой улыбкой.

Вадика заинтересовал тот, что стоял в центре. Настоящий доходяга: угловатые скулы, чуть расширенные глаза. Ошибки быть не могло – он видел этого парня на одной из кушеток городского морга в зале патологоанатома Геннадия Карловича.

«Это же Малашин!.. Василий Малашин – друг и сослуживец Егора Антипова…»

Вадик нервно кусал губы. А что, если он ошибся?

Нет! Он был совершенно уверен, что узнал этого парня.

Вадик аккуратно отсоединил скрепку и перевернул фото. Последние сомнения тут же исчезли. На оборотной стороне фотографии корявым почерком в столбик были написаны имена и фамилии всех пятерых: Женя Береза, Степка Сазонов, Васька Малашин, Егор Антипов, Санька Сохно.

Вбежав в Управление, Вадик завис над окошком дежурного и поинтересовался, на месте ли Зверев.

– С утра был, но вроде как ушел куда-то, – ответил дежурный.

– А Костин где?

– Так вы ж сами со Зверевым его в командировку услали!

Вадик хлопнул себя по лбу:

– Забыл совсем! А Корнев-то хоть на месте?

– Здесь! – сержант поморщился. – Пришел полчаса назад с какого-то заседания злющий как черт. Дежурный к нему на доклад явился, так он на него наорал. Я бы не советовал тебе к нему сейчас идти.

Вадик лишь махнул рукой. Прижимая одной рукой к груди дело Калинкина, а в другой держа свой примечательный портфель, он пробежал мимо турникета и поднялся по лестнице.

Почти час ушел на то, чтобы согласовать вопрос о выемке дела Матвея Калинкина, и это несмотря на то что Резник сразу же дал положительный ответ. Вместе с Ткаченко они ходили в «секретку», подписывали многочисленные бумаги, и только потом Вадик получил дело на руки. Именно поэтому сейчас он прижимал драгоценную папку, как мамаша любимое дитя.

Леночка Спицына, секретарша Корнева, вопросительно посмотрела на запыхавшегося Вадика:

– Вы к Степану Ефимовичу?

– К нему! Он там один?

– Не совсем, – поморщив хорошенький носик, фыркнула девушка.

– А с кем?

– Со своим неправедным гневом! – недовольно буркнула Леночка. – С утра сначала дежурного отчитал, а потом еще и на меня наорал, из-за того что я бумаги, которые на подпись принесли, на столе разбросала. А я не разбросала, а разложила, перед тем как отсортировать и в папку сложить. Я попыталась ему это сказать, так он меня и слушать не стал. Видать, еще и язва у него опять разыгралась! Так ему и надо, солдафону бездушному. Нечего на людей орать, если у самого неладно. Заболел, так пусть в госпиталь ложится. Мы без него хоть отдохнем немного.

Вадик, слушая жалобы Леночки, старался отдышаться:

– Некогда ему отдыхать. Работает человек без продыху…

– Никуда его работа не денется, а впрочем… Нет мне до него дела, раз он так. А вам, Вадим Петрович, я сейчас к Корневу не советую идти. Вот увидите, он и на вас орать начнет.

– Не начнет! Я не его подчиненный. Прокуратура милиции не подчиняется! – заносчиво ответил Вадик и прикусил губу, не особо веря в то, что сказал.

Леночка только рассмеялась:

– Ну тогда да… тогда конечно.

Вадик прекрасно знал, что для Корнева он – ноль без палочки, и плевать, что из прокуратуры. Когда на него находит, он любого может отлаять, кроме, разумеется, высших чинов. Ну, и кроме Зверева, конечно.

Когда Вадик уверенно шагнул в кабинет, подполковник зычно рявкнул:

– Кто там еще? Почему без стука?

От крика Вадик поежился.

– У меня новые данные по делу пропавшего Егора Антипова.

Корнев поморщился и указал Вадику на стул.

– Давай показывай, что там у тебя. Вообще-то я Зверева с докладом ждал, но этот хлыщ, как всегда, где-то пропадает.

Подполковник прижал руку к животу.

– Опять язва? – поинтересовался Вадик.

– Язва, черт бы ее побрал! Сегодня в Главк на доклад к Антипову ездил, а он куда-то отъехал. Я его полдня прождал и опять позавтракать не успел, вот теперь и крутит, – подполковник снова поморщился и в отчаянии махнул рукой. – Одним словом, день не удался.

– Язву вашу я, конечно, не вылечу, но настроение улучшить попробую, – довольный собой, Вадик уселся за стол и выложил перед Корневым досье на Матвея Калинкина.

Корнев все еще хмурился и явно не разделял оптимизма Вадика.

– Ну-ну, давай посмотрим.

– Я тут такое накопал, вы не поверите! Зверев отправил меня в Управление госбезопасности, договорился, чтобы меня допустили к архивам. Он велел мне изучить все доступные материалы, касающиеся членов сопротивления в годы войны. Я искал следы пропавшей Лизы, той самой девушки, на поиски которой отправился Костин. Следов Лизы я не нашел, зато откопал кое-что поинтереснее. Вот! – Вадик распахнул «дело» Калинкина и пододвинул его Корневу.

Подполковник скептически поглядел на «дело», бегло полистал его и недовольно проговорил:

– Не стану же я сейчас все это читать. Ты в двух словах скажи, что да как. Чем этот Калинкин тебя так заинтересовал?

– В этом деле я нашел следы обоих наших милиционеров. Они оба были связаны с сопротивлением и входили в одну из молодежных ячеек, действующих в городе в годы оккупации.

– В самом деле? – оживился Корнев. – И есть этому подтверждение?

– Есть! – оживился Вадик, но в этот момент зазвонил телефон.

Корнев раздраженно схватил трубку:

– Я же приказал не соединять меня ни с кем! – Подполковник зло швырнул трубку на рычаг. – Сказал же Елене Игоревне, чтобы не дергали меня без особой нужды! Значит, ты хочешь сказать, что Егор и Василий выжили в тот день, когда попали под огонь, и не просто выжили, но еще и боролись с немцами все эти годы? Получается, что они – герои? Это хорошо. Это очень хорошо. Нужно срочно сообщить эту новость начальнику Главка.

Дверь открылась, и в проеме показалась Леночка Спицына.

– Антипов здесь, – взволнованно сообщила секретарша.

Корнев вскочил и со стоном снова схватился за живот:

– Что значит «здесь»? Где это «здесь»?

– Здесь, в Управлении. Снова без предупреждения прикатил, уже по лестнице поднимается. Вам дежурный звонил, а вы трубку бросили…

В приемной послышались шаги, Леночка отскочила назад и тоненько пропищала:

– Доброе утро, Петр Дмитриевич!

– Вечер уж скоро, – донесся из-за дверей голос Антипова.

– Вы снова к нам. Милости просим!

– Чаю нам принеси, – потребовал начальник Главка, входя в кабинет.

Не глядя по сторонам, он прошел к столу и уселся в кресло Корнева, которое тот перед этим поспешно покинул.

– Скажи своей красавице, пусть к чаю что-нибудь организует, – приказал генерал.

Корнев тут же выскочил из кабинета и быстро перекинулся парой фраз с Леночкой Спицыной.

Антипов снял фуражку, швырнул ее на стол и только сейчас увидел сидевшего по правую руку от него Богданова.

– Вот тебе и раз! А этот тут что делает? – Антипов зло посмотрел на Корнева, тот стоял навытяжку возле входа в кабинет. – А тебя вставать не учили, когда старший начальник в помещение входит? Или у вас, у прокурорских, субординация напрочь отсутствует?

Вадик встал. Антипов продолжил распыляться:

– Мне сейчас только прокурорских не хватало. Полдня сегодня в вашей конторе проторчал. Ваш руководитель сегодня мне все мозги вынул. И все из-за этого нападения на склады, будь они неладны. Талдычил, как полезно взаимодействие смежных структур. «Прокуратура и милиция должны совместные мероприятия проводить, – говорил, – это повышает эффективность и способствует раскрываемости». Только какая уж тут эффективность? Вы – что одни, что другие – ни черта не можете! Похоже, напрасно я на тебя надеялся, подполковник. Не можете вы ничего расследовать, ни ваш хваленый Зверев, ни этот вот, – генерал кивнул в сторону Вадика. – Где сейчас Зверев? Почему он ни разу ко мне лично не явился?

Корнев уже вспотел. Он сделал пару шагов вперед и тихо пояснил:

– Как раз сейчас Зверев ведет работу по поиску банды, причастной к нападению на продсклад. Также есть новости и о вашем сыне.

– Что? – прохрипел Антипов и тут же изменился в лице: – А что за новости?

Корнев оживился и сделал еще пару шагов к столу.

– Собирался сегодня доложить, даже лично приехал к вам в Главное управление, но вас на месте не оказалось!

– Ну да! Говорю же: в прокуратуре был. Да вы садитесь. Так что там по Егору?

Корнев и Вадик уселись, подполковник указал на следователя:

– Мы выяснили, что Лиза Еремина – девушка, вызвавшая наряд в тот день, когда пропал Егор, – в настоящее время проживает в Ленинграде. Точный ее адрес мы пока не знаем, но знаем возможное место работы. На поиски Ереминой направлен наш сотрудник лейтенант Костин. Вчера он был командирован в Ленинград, в ближайшее время я ожидаю от него доклада.

– Так… ну это уже кое-что. Что еще?

В этот момент в дверь постучали, и на пороге появилась Леночка Спицына с подносом, на котором стояли стаканы, чайник и тарелочка с овсяным печеньем.

– Так! Давай потом, красавица! Позже принесешь, – Антипов махнул рукой.

Леночка нахмурились:

– Так остынет же все!

– Ступай! Ступай, красавица, не до тебя нам сейчас.

Леночка что-то буркнула себе под нос и покинула кабинет.

Пока Антипов общался с секретаршей, Богданов и Корнев успели переглянуться.

– Так что там у нас еще по делу Егора? Я хотел сказать, по делу о нападении на склад?

Корнев отрапортовал:

– Хоть вы и не признаете, что совместные действия двух наших ведомств могут быть эффективными, мы с товарищем Богдановым постараемся доказать обратное. Пожалуйста, Вадим Петрович, доложите о результатах и вашей последней находке.

Вадик, не вставая, рассказал о том, как он отыскал личное дело Матвея Калинкина. Рассказал все, что сумел узнать о деятельности псковского подполья в годы войны.

– На территории города действовала целая подпольная сеть. Всего насчитывалось примерно шесть отдельных ячеек. Каждая такая ячейка имела свое название. Управление ячейками осуществлялось централизованно, – сообщил Вадик. – Подпольщики собирали сведения о немецких офицерах, осуществляли разведку и поддерживали тесную связь с партизанскими отрядами, действовавшими на территории области.

– Так, а что Егор? – затянувшись папиросой, спросил Антипов.

– Ваш сын и Малашин входили в состав группы, которая имела позывной «Смерч». Ячейка состояла из пяти человек. Помимо Егора и Василия в группу входили девушка Женя Береза и двое молодых людей – Степан Сазонов и Александр Сохно.

– Значит, Егор не погиб в сорок первом, а вступил в подполье… И что? Что они – этот твой «Смерч», что с ними стало?

Вадик вопросительно посмотрел на Корнева, тот лишь поджал губы.

– Кто-то предал подпольщиков, – выдержав паузу, сообщил Вадик. – По мнению сотрудников госбезопасности, это был специально внедренный агент «ГФП[25]». Аресты происходили массово, примерно в одно и то же время. Несколько подпольщиков погибли при задержании, остальных схватило гестапо.

Антипов затушил папиросу, встал и принялся ходить по кабинету. Он глубоко дышал и время от времени прижимал руку к груди.

– Может, все-таки чаю? – поинтересовался Корнев и тоже встал. – Что с вами? Вы побледнели.

– Ничего не надо, – отозвался Антипов. – Грудь что-то сдавило!

– Сердце? Может, вызвать врача? – Корнев потянулся к телефону, но генерал остановил его жестом.

– Ничего не надо! – Антипов поморщился. – Значит, их всех арестовали… А что потом?

Вадик снова посмотрел на Корнева, тот лишь пожал плечами.

– По данным госбезопасности, подпольщики были расстреляны, – сказал Вадик.

– Все?

– Почти все.

– Почему «почти»?

– После того как Матвей Калинкин был задержан на фильтрационном пункте на границе с Финляндией сотрудниками МГБ, в ходе допроса он сообщил, что он сам и еще несколько членов групп согласились сотрудничать с нацистами и перешли на их сторону.

Антипов замер:

– Что-то зубы сводит, – прохрипел он. – Скажи, пусть твоя секретарша принесет… Чего она там приносила?

– Чай и печенье, – ответил Корнев и шагнул к двери.

Антипов ухватил Корнева за рукав:

– Хотя постой! Пусть лучше коньяка принесет или водки! Да… лучше водки.

– Да как же?

– Не спорь, – генерал отпустил рукав подполковника. – Так ты говоришь, что были такие, кто переметнулся?

– Матвей Калинкин входил в состав группы «Гроза». Ваш сын и Василий Малашин входили в группу с позывным «Смерч». На допросах Калинкин заявил, что в камерах, когда они сидели в застенках гестапо, кто-то заявил, что предатель наверняка был из «Смерча».

Антипова тряхнуло, он шагнул к столу и оперся на него рукой. Лицо генерала посерело, губы затряслись, вместо сурового и неподкупного борца с преступностью Корнев с Богдановым вдруг увидели беспомощного больного человека.

Антипов опустился на стул и весь обмяк.

– Врача?.. Давайте я все же вызову врача! – робко настаивал Корнев.

Антипов дернулся, Вадик шагнул было к нему.

– Не сметь! – рявкнул генерал. Он вдруг выпрямился, словно возвратная пружина, вскочил и расправился во весь свой огромный рост. – А почему, собственно, ты так уверен, что Егор и Васька входили в этот самый «Смерч»?

Вадик замялся, потом все же поборол свою нерешительность и вручил генералу групповое фото подпольщиков.

– Вот. На снимке все члены группы «Смерч». На обратной стороне Калинкин написал их фамилии.

Антипов бегло взглянул на фото и бросил его на стол. Он расстегнул верхнюю пуговицу кителя, подошел к окну и растворил его настежь. Какое-то время генерал смотрел на улицу опустошенным, невидящим взглядом, потом хрипло проговорил:

– Да… это Егор. – Он склонил голову. – Получается, что мой сын не погиб в самом начале войны, и если даже выжил после немецкого плена… Ефимыч, твою мать, я же просил водки!

Антипова шатнуло, Корнев шагнул вперед. Однако прежде чем они с Богдановым успели подскочить к генералу, тот ухватился за подоконник и мягко сполз на покрытый ворсистым ковром пол.

Очередную встречу Петя Желудков назначил за базаром на Советской в десять утра. Здесь торговали преимущественно семечками и мороженой рыбой. Скамейка, на которой Желудь поджидал Зверева, располагалась неподалеку от базара, между кустами акации и поваленным фонарным столбом. Тут же были сдвинуты мусорные бачки, от которых воняло так, что народ сюда обычно без надобности не заглядывал.

Запах рыбы, мусора и сирени вызывал тошноту, поэтому свидетелями этой встречи были лишь бесстрашно прохаживающиеся возле помойки вороны.

Когда без пяти девять Зверев подошел к назначенному месту, Желудков коснулся рукой козырька своей огромной поношенной кепки. Увидев неподалеку от себя ворону, клюющую огромную рыбью голову, Зверев брезгливо поморщился, расстелил газету и только после этого присел на противоположный конец скамейки. Желудь понимающе ухмыльнулся:

– Здоро́во, начальник! Что, не нравится тебе это местечко?

– Ничего, потерплю! Давай без предисловий, – закрывая нос платком, процедил Зверев.

– А если без предисловий, то обрадую я тебя, начальник. Покрутил я свою Юльку, выудил у нее кое-что про того «полосатого», которого мы с ней у бань видели.

– А про здоровяка?

– Не-а… про того жмура́ с фотки Юлька ничего не знает. Я ведь какую штуку придумал: сказал Юльке, что, когда она меня тогда за собой потащила, ну, чтобы «полосатому» на глаза не попадаться, я поначалу ничего не сказал, но подумал. Говорю Юльке: мол, типчик этот пижонистый у меня из головы не выходит. Гадал я, гадал и вот решил напрямую спросить: кто он такой? Что в нем такого, говорю, что мы от него, как мыши от кошки, побежали? А ну, говорю, колись, что у вас с ним было? Короче, сделал вид, как будто приревновал. – Желудь шмыгнул носом, прокашлялся и сплюнул себе под ноги.

Зверев снова поморщился.

– Прекращай тут харкать, конспиратор! Будешь вести себя так – точно сбежит от тебя твоя Юлька, не к «полосатому», так к кому другому.

Желудь презрительно посмотрел на платок, которым Зверев прикрывал нос.

– А ты мне платочек свой подари. А еще лекцию прочитай, куда плевать, куда сморкаться…

Зверев подался к Желудю:

– Хватит мне тут умничать, Желудков! Будешь хамить, я все твои грехи припомню. Ты ведь у меня на свободе ходишь только потому, что я так решил – прикрыл глаза на все твои «шалости», а так валил бы ты сейчас лес где-нибудь под Магаданом.

Желудь обиженно скривился и решил больше не злить собеседника. Уж кому как не ему было знать про взрывной характер Зверева.

– Ладно, начальник. Я все понял. Так вот, насел я на Юльку со своей ревностью. Она, дрянь такая, мне поначалу не хотела про «полосатого» рассказывать, но потом раскололась. Имени и фамилии его не знает, а зовут этого пижона Саврас.

– Так я и думал, – процедил Зверев.

– Типчик этот хоть с виду и хлыщ, но ни разу не фраер. Парень он непростой и связываться с ним опасно. Ходит в паре с одним громилой, но не с тем, что на фотографии, а с другим. Зовут того громилу Лекса.

– Лекса, – поправил Зверев.

– Да ты, я вижу, начальник, и без меня все знаешь, а чего ж тогда меня заставил Юльку пытать? Я, между прочим, сейчас жизнью своей рискую!

– То, что я знаю, это я знаю! Рассказывай, что знаешь ты! Я вот сейчас тоже жизнью рискую.

– А ты-то чем? – Желудь огляделся по сторонам.

– Рискую, потому что если тут засижусь, могу от вони задохнуться!

– Ну и шуточки у тебя, начальник! Я уж было подумал…

– Что?

– Да так. Думаешь, я просто так тебя сюда притащил. Место здесь безлюдное, а значит, никто нас с тобой не увидит. А то, что светиться не хочу, так я тебе уже говорил, не хочу, чтобы Юлька про наш с тобой уговор знала. Как я и предполагал, водится она со всякой швалью. Есть у Юльки приятельница Сонька, она у Юльки всегда рыбу покупает. Так вот эта Сонька, как Юлька мне по секрету сказала, путается с этим самым Саврасом.

– Путается? – уточнил Зверев.

– Путается! Ну, подстилка его, короче. Чего непонятно-то? Юлька сказала, что эта Сонька – та еще профу́ра. Живет она на Текстильной в отдельной квартире.

– Где работает, знаешь?

– Нигде не работает. Живет за счет этого самого Савраса, он же ей и квартирку снимает.

– Точный адрес знаешь?

– Текстильная семь, квартира четыре.

– А полное имя у Соньки есть?

– Илюшина Софья Георгиевна!

– А с Юлькой твоей, кроме того, что она этой Илюшиной рыбу продает, что еще общего? Они что, подруги?

– Вот еще! Говорю же, Сонька эта – шалава гулящая, подстилка бандитская…

– Почему бандитская?

– Потому что Саврас этот Сонькин – мокрушник конченый. Он – мокрушник, Лекса этот – тоже мокрушник. Если уж его Юлька моя боится, значит, парень – тот еще. Вот потому я тут с тобой и ховаюсь. Если Саврас этот узнает, что я на него ментов навел, пиши пропало. Ножиком по горлу – и в речку.

– А сам Саврас где живет?

– Этого Юлька не знает. Ни где Саврас, ни где корешок его мордатый Лекса обитает, она не знает. Так что больше мне тебе, начальник, сказать нечего.

Зверев покачал головой и задал последний вопрос:

– А про то, с кем Саврас кроме Лексы дружбу водит, Юлька тебе не рассказывала? Лощеный, Кеша, Лиля Формоза?.. Лось и Мощный? – Зверев стал перечислять добытые Веней клички бандитов. – Эти имена она тебе не называла? Может быть, Пряник или Акробат?

– Нет, не говорила! – подумав, заявил Желудь. – Только Савраса и Лексу назвала, больше никого.

– Ладно, я все понял! – Зверев поднялся. – Спасибо тебе. Если что нового узнаешь, отзвонись.

Кивнув своему «приятелю», Зверев двинулся в сторону автобусной остановки.

Желудь прокричал ему вслед:

– А Юлька моя меня не бросит! Не дождетесь. Любит она меня, а что до манер… Так от Юльки от самой всегда рыбой воняет, она и плюется, и сморкается в пальцы, а еще матерится похлеще пьяного извозчика…

Последние слова Желудя Зверев уже не расслышал.

Спустя час Зверев уже был в кабинете Корнева. Он потребовал незамедлительно организовать слежку за домом Софьи Илюшиной. Корнев поинтересовался зачем, пожаловался на нехватку людей и сложную оперативную обстановку в городе, но в ответ услышал встречный вопрос: «Ты хочешь найти генеральского сына и разобраться с бандой, которая чуть было не укокошила Веню?»

Корнев начал пыхтеть, но, прекрасно понимая, что орать на Зверева не имеет смысла, дал капитану особые полномочия. Тут же были выделены люди и старенький, видавший виды автомобиль «КИМ»[26] с помятым крылом и трещиной на лобовом стекле. Зверев долго ругался, но в конце концов принял выделенные ему средства.

Спустя пару часов двое оперативников в сопровождении водителя остановились неподалеку от дома Илюшиной и приступили к наблюдению. Сотрудникам было строго-настрого запрещено во что бы то ни было вмешиваться, задерживать кого-либо или проявлять ненужную инициативу. Зверев приказал им заниматься только слежкой и ничем другим.

Квартира, которую Саврас снял для своей пассии, была на первом этаже, и это частично упрощало слежку, но похвастаться результатами сотрудники наблюдения долгое время не могли. Все, кто наблюдал за квартирой Илюшиной, ежедневно писали отчеты, которые читал лично Зверев. Все в Управлении знали, что Зверь не особо дружит с бумагами, а предпочитает реальные дела, но на этот раз он штудировал доклады лично.

Прошло пять дней, но ни Саврас, ни Лекса, ни кто-то другой, способный вызвать интерес оперативников, так и не появились. За эти дни квартиру навестил сантехник (его проверили и допросили, он оказался тем, за кого себя выдавал), почтальон (с этим тоже была проведена работа), пару раз забегала соседка, ругалась с Илюшиной из-за того, что она слишком громко включает по вечерам патефон.

Пару раз Звереву из Ленинграда звонил Веня. Он сообщил, что добрался и обустроился в гостинице. Потом доложил, что на Литейном проспекте ни в одном медучреждении про Лизу Еремину не знают. Зверев выслушал Костина молча и сказал лишь одно слово: «Ищи!» После чего повесил трубку.

На следующее утро Зверев снова сидел в отделе и читал полученные Богдановым ответы на запросы. За все эти дни он только один раз встретился с Сашей, но эта встреча оказалась блеклой и неинтересной. Зверев все время думал о банде Лощеного, почти не слушал Сашины рассказы и отвечал на ее вопросы невпопад. Саша не обижалась, а может быть, только делала вид, что не обижается. Они по-прежнему держали дистанцию. Зверев временами отвечал резко, порою даже грубо. В эти дни он думал о другой женщине, и Саша определенно это ощущала.

Зверев помнил наизусть отчеты оперов, ведущих слежку.

Большую часть времени Илюшина проводила дома. Иногда выходила на прогулку и праздно болталась по магазинам и рынкам. Один раз она посетила кинотеатр «Родина», чтобы в одиночестве посмотреть «Леди на один день»[27], один раз сходила на выставку мод. Регулярно бывала в ювелирном магазине на проспекте Энтузиастов и время от времени захаживала в меховой магазин на улице Труда.

Последние дни Зверев был дерганый, много курил. Наконец, прочитав очередной доклад, он вызвал к себе наблюдателей, Борю Семина и Леньку Куделькина, и принялся расспрашивать их с особым пристрастием. Сличив показания оперативников, услышав их мнение, Зверев беззвучно рассмеялся и сказал, обращаясь сам к себе:

– Есть! Вот она, закономерность! А раз есть закономерность, значит, есть и ключик, открывающий ворота этой крепости! Ну что же, пожалуй, стоит двинуться на штурм. Ваша колымага здесь?

Семин и Куделькин переглянулись.

– Да как же? Она же у дома этой барышни дежурит, – ответил Семин.

– Тогда возьмем машину Корнева. Оба едете со мной! – приказал Зверев, поднимая трубку телефона.

Он не появлялся уже вторую неделю. Софья злилась, ругала его последними словами, но при этом всякий раз ближе к вечеру, когда за окном слышались шаги, спешила к двери.

Его звали Георгий, так же, как и ее отца, агента по снабжению и сбыту на кондитерской фабрике «Золотой петушок», погибшего вместе с женой в своей собственной квартире от бомбежки в первые дни войны. Отец вышел из низов, из обычной крестьянской семьи, но выбился в люди и стал прилично зарабатывать. При этом Георгий Илюшин не любил ни роскоши, ни праздных гуляний. Свою жену, мать Софьи, он ничем не баловал, заставлял сидеть дома и вечно чем-то попрекал. Одним словом, ее мать была забитой простушкой, а отец до самой своей смерти так и остался скрягой. Софья выросла совсем другой.

Другим был ее Георгий.

По паспорту он значился Георгием Юлиановичем Саврасовым, но она называла его Жоржем. В криминальном мире он именовался Саврасом, и это было имя, на которое Георгий откликался гораздо охотнее, чем на все остальные, вместе взятые.

Они познакомились в ресторане «Золотой лев» в сорок пятом, где она в те годы работала шансонеткой. Тогда она встречалась с Толиком – сыном директора конструкторского бюро завода «Металлист». Толик был на год младше Софьи. Он влюбился в нее с первого взгляда, увидев ее на сцене, и стал приходить в «Золотой лев» регулярно. Он дарил ей цветы, потом пригласил в театр, потом долго ухаживал, пока она, наконец, не уступила. Получив свое, Толик не давал Софье проходу, ревновал к каждому встречному и, наконец, позвал замуж. В тот вечер, когда она закончила свое выступление, Толик пригласил ее к столу и вручил тоненькое колечко с невзрачным камешком. Увидев такой сомнительный подарок, Софья рассмеялась Толику в лицо:

– За сколько ты это купил? Ты думаешь, это бриллиант?

– Это не бриллиант, но разве это имеет какое-то значение? – Толик замялся и побагровел.

– Глупыш! Конечно, это имеет значение! Ты хочешь, чтобы я стала твоей женой и даришь мне простую стекляшку? И это сейчас! Что же будет, когда мы проживем десяток лет? Что ты тогда будешь мне дарить? Сковородки?

Толик побагровел еще сильнее:

– Я люблю тебя и считаю, что это – главное, а ты упрекаешь меня, что я не потратил на это кольцо кучу денег? И не называй меня «глупышом»! Меня это бесит. Отвечай, ты выйдешь за меня?

– Твой папочка – большая шишка. У него определенно водятся деньги, и если их нет у тебя, то он наверняка мог бы тебе их одолжить. Ты самый настоящий жмот, поэтому убирайся, я не стану твоей женой!

Толик вскочил и хлопнул ладонью по столу:

– Ты бессердечная тварь! Ты бездарность! Ты думаешь, что здесь кому-то нравятся твои песенки? Тебя здесь держат лишь потому, что у тебя смазливое личико. Тебе уже тридцать три, скоро твое лицо и твоя шея начнут покрываться морщинами, а твой хозяин вышвырнет тебя на улицу… Тогда тебя ждет либо голодная смерть, либо панель!

Софья вскочила и отвесила Толику увесистую пощечину. Он съежился как ребенок, ухватился за щеку и замахнулся для ответного удара. Софья подалась вперед, подставляя себя, но удара не последовало. Худощавый мужчина в черном пиджаке перехватил руку Толика, рванул его на себя и резко ударил в живот. Несостоявшийся жених заскулил, как побитый щенок, на его лице выступили слезы.

Метрдотель в приталенной красной жилетке двинулся было к дерущимся, но вдруг застыл, поправил бабочку и с пониманием кивнул худощавому. Незнакомец обернулся, кому-то махнул, указывая на Толика. Тут же появился бритоголовый здоровяк с двойным подбородком. Он ухватил Толика за шиворот и потащил к выходу. Тот размахивал руками и что-то верещал, но никто даже не пошевелился, чтобы ему помочь.

– Я вижу, вы разбираетесь в драгоценностях, – с улыбкой проговорил незнакомец. – Даю вам слово, если мы поладим, я буду дарить вам что-то более стоящее.

– Поладим? Что вы имеете в виду?

– То самое, о чем ты подумала, детка.

Софья громко фыркнула:

– Разве можно так разговаривать с приличной дамой?

– А вы приличная? – улыбнулся мужчина.

– Вы хам и мужлан!

– Так мы поладим или нет?

Две сидевшие за соседним столиком юные дамочки вытянули шею и уставились на них с необычайным интересом.

– Нет! – бросила Софья и отвернулась. – К тому же вы мне совсем не нравитесь.

– Неужели вам нравятся такие, как этот ваш приятель, который только что нас поспешно покинул? Мне кажется, таким женщинам, как вы, нравятся солидные мужчины.

– А вы – солидный?

– Разумеется! И я вам это докажу. Поехали! Мой приятель отвезет нас до гостиницы.

Софья бросила на собеседника испепеляющий взгляд. Однако когда он протянул ей руку, она приняла ее и двинулась к выходу, провожаемая завистливыми взглядами сидевших за соседним столиком девиц.

Так Софья Илюшина познакомилась с Саврасом и Лексой.

Часы показывали половину одиннадцатого, когда Софья вышла на свой обычный променад. Облаченная в приталенное шифоновое платье цвета тиффани – с глубоким вырезом на лифе и с бантом на спине – женщина двинулась вдоль близлежащих домов. На высоких каблуках, изящно покачивая бедрами, Софья шла не спеша, стараясь держать спину прямо и не опускать голову.

Пройдя до поворота, она свернула направо и обернулась. Взгляд ее был мимолетным, поэтому Софья не успела заметить идущего за ней мужчину в темном твидовом пиджаке. Перед тем как женщина повернула голову, преследователь без особого труда успел укрыться за афишной тумбой.

Софья прошла еще метров сто, перешла дорогу и вошла в ювелирный магазин под названием «Золотая лихорадка». Она кивнула молодому чернявому продавцу и прошла к витринам.

– Снова вы? Очень рад вас видеть в нашем магазине, – молодой человек учтиво двинулся ей навстречу.

– Нет-нет, не беспокойтесь! Я просто посмотрю, – одарив продавца милым взглядом, заявила Софья.

Белая рубашка с накрахмаленными манжетами, волосы зализаны назад, глаза темные как ночь – он был, бесспорно, хорош, но чересчур юн. Поэтому Софья отвернулась от него и принялась разглядывать витрину с драгоценностями.

– Я так понимаю, вас опять интересуют те жемчужные серьги в оправе из красного золота?

– Все-то вы знаете!

Парень рассмеялся, но его смех выглядел наигранно.

– А как же? Вы ведь уже несколько раз их мерили.

Софья нахмурилась:

– Мерила… и что с того?

– О, не сердитесь! Я хотел сказать, что у вас отличный вкус! К тому же эти серьги идеально подходят к вашим глазам. Спешу вас обрадовать, они пока не проданы!

– Что вы сказали?.. – возмутилась Софья. – Что значит «пока»?

Продавец слегка поклонился гостье, его рот растекся в угодливой улыбке:

– Я хочу сказать, что понравившаяся вам вещь осталась у нас в единственном экземпляре. Так что, если вы хотите приобрести ее, вам лучше поспешить.

– Но как же так? Я хочу эти серьги, но я не взяла с собой наличность! А нельзя эти серьги отложить?

– Вещь, как вы понимаете, дорогая, и мы не можем допустить, чтобы она залеживалась на витрине. Так что, если появится покупатель, мы вынуждены будем продать эти серьги. Если же вы хотите, чтобы мы оставили их для вас, вам нужно будет внести залог…

– О какой сумме идет речь?

– Не меньше половины стоимости товара.

Тон, с которым были сказаны эти слова, покоробил Софью.

– О боже! Но у меня нет таких денег!

– Прошу меня простить, но в этом случае вам нужно поскорее найти деньги и оформить покупку до того, как ее купит кто-то другой.

– Мне очень нужны эти серьги, – плаксиво взмолилась Софья.

Накануне они жутко поссорились с Жоржем. Она сказала, что уходит от него, и он впервые ее ударил. Потом был скандал, потом примирение, в результате они оказались в постели. К утру Жорж пообещал купить ей что-нибудь стоящее, и она выбрала именно эти серьги. Когда Жорж узнал цену такого подарка, он сказал, что у него сейчас нет такой суммы, но он что-нибудь придумает. После этого он пропал, а Софья стала каждый день ходить в «Золотую лихорадку», чтобы полюбоваться на желанное украшение.

– Если у вас нет денег, то, может быть, вам стоит купить что-то попроще? – предложил продавец. – Вот посмотрите на эти сережки, они тоже подходят к вашим глазам, но стоят гораздо меньше, – парень потянулся к витрине, но Софья топнула ножкой и громко выкрикнула:

– Нет! Мне нужны именно эти! Дайте их мне, я хочу еще раз их померить!

– Пожалуйста, – продавец достал серьги и протянул их Софье. Она надела одну серьгу, но в этот момент звякнул колокольчик на входной двери, и в магазин вошел тот самый мужчина, который следовал за Софьей от ее дома.

Софья тут же уставилась на вошедшего: среднего роста, широк в плечах. Не красавец, но что-то было в нем такое, что заставило Софью быстро снять серьгу, расправить плечи и выставить вперед грудь. Мужчина учтиво кивнул даме и обратился к продавцу:

– Как вас зовут, молодой человек?

– Алексей, – представился чернявый.

– Так вот, Алексей, мне нужен подарок для женщины. Только я еще пока не знаю, что именно.

– Вы ищете подарок для вашей дамы? Может быть, для жены? – елейно уточнил чернявый, на время позабыв про Софью.

Мужчина усмехнулся:

– Я не женат. Подарок мне нужен для супруги одного моего друга, – он многозначительно посмотрел на Софью, – финского дипломата, который на днях прибывает в город. Он попросил меня об услуге. Оказывается, у его жены скоро юбилей, и он решил привезти своей благоверной что-нибудь этакое именно из России. Но беда в том, что я совсем ничего не понимаю в драгоценностях.

– Какой суммой вы готовы пожертвовать? – оживился Алексей.

– Цена меня не волнует. Покажите мне что-нибудь, что действительно не стыдно подарить настоящей светской даме.

Чернявый тут же бросился доставать из ящиков обшитые бархатом коробочки: красные, черные, темно-нефритовые. В этих коробочках на поролоновых вставках лежали удивительной красоты вещицы: серьги, кулоны, подвески, броши. Отдельной стопкой стояли витые браслеты, цепочки и бусы.

У Софьи разбежались глаза, мужчина же смотрел на украшения весьма спокойно. Он то и дело брал что-нибудь из украшений в руки, подносил к глазам и равнодушно возвращал продавцу. Очень скоро ему это надоело, он зевнул, прикрывая рот рукой, и оглянулся вокруг:

– Признаюсь, я не особо во всем этом разбираюсь, – заявил он со вздохом и неожиданно обратился к Софье:

– Простите, а эти серьги, которые вы сейчас мерили, они хорошие?

– Это одна из самых дорогих вещей в нашем магазине, – не дав Софье опомниться, проворковал Алексей.

В этот момент Софье показалось, что она готова задушить этого смазливого хлыща. Незнакомец подошел ближе и оглядел Софью, задержав взгляд на вырезе ее платья:

– Да, такая женщина наверняка разбирается в подобных вещах. Эти серьги, из чего они?

– Эти серьги из красного золота самой высокой пробы, в оправу вставлен белый жемчуг. Кроме того, изделие инкрустировано мелкими бриллиантами. Поверьте, это одно из самых дорогих предложений нашего магазина! – на одном дыхании выпалил продавец.

– Если прекрасная дама уже купила эту пару, я хочу точно такие же. Принесите, пожалуйста, – попросил незнакомец.

– Этот товар уникальный и дорогой, поэтому у нас в наличии только одна пара.

– Вот досада! А как быстро вы можете сделать заказ и получить другую такую же пару?

– Мы не можем этого сделать, но это не беда. Эта гражданка не покупает эти сережки. Она просто решила их примерить. Так что если вы хотите приобрести их, то можете забрать товар прямо сейчас.

Незнакомец снова оглядел Софью, на этот раз остановившись на ее стройных ножках.

– Вы и в самом деле не хотите покупать эти серьги?

– Хочу! Очень хочу, но у меня нет с собой нужной суммы! – побелев от страха, застонала Софья. – Прошу вас, не покупайте их. В ближайшее время у меня будут деньги, и я непременно приобрету эту вещь, если, конечно, ее не купите вы.

Мужчина задумался. Все это время чернявый продавец с умилением смотрел на него, изредка неприязненно поглядывая на Софью.

– Ну хорошо! Я не стану их покупать! – наконец заявил мужчина.

– Спасибо! Я вам так благодарна. Уверена, что вы непременно найдете для супруги вашего друга что-нибудь не менее стоящее. А я… я обязательно куплю их и буду всегда вспоминать вас за этот благородный поступок.

Но тут вмешался Алексей:

– Только не забудьте, гражданочка, что, если вы не купите эти серьги в ближайшее время, их может купить кто-нибудь другой. К нам вчера уже приходил один важный клиент и тоже собирался купить эти серьги.

Мужчина склонил голову набок, его щека дрогнула:

– И что нужно сделать, чтобы серьги достались этой даме?

– Нужен залог.

– Сколько?

– Пятьдесят тысяч! Это половина их стоимости.

Незнакомец повернулся к Софье, снова заглянул в вырез ее платья и спокойно сказал:

– Тогда я покупаю серьги! Мой приятель приезжает через три дня и только на один день. Если к его прибытию вы достанете нужную сумму, то сможете купить их уже у меня, а я поищу для своего финского друга что-нибудь другое. Вот мой телефон, – мужчина достал из кармана ручку и блокнот и записал несколько цифр. После этого он достал из своего портфеля перетянутую банковской лентой пачку пятисотенных купюр и небрежно кинул на прилавок. – Здесь ровно сто тысяч.

Чернявый все же пересчитал купюры, убрал их в сейф и принялся оборачивать бумагой красную бархатную коробочку с серьгами.

Получив чек и забрав покупку, незнакомец раскланялся с Софьей и с невозмутимым видом покинул «Золотую лихорадку».

После того как Софья Илюшина покинула ювелирный магазин, туда вошел Семин – один из оперов, с которыми накануне беседовал Зверев.

– Ну как все прошло? – поинтересовался он у продавца и выложил на прилавок коробочку с серьгами. Алексей открыл коробочку, осмотрел товар и кивнул:

– Без сучка без задоринки. Видели бы вы лицо этой дамочки, когда ваш товарищ уносил с собой ее заветную мечту!

– Считаешь, что она найдет деньги?

– По крайней мере, сделает все возможное.

– Вот и хорошо, а теперь верни деньги.

Алексей открыл сейф и вручил Семину пачку пятисоток.

– Вам что-нибудь еще от меня нужно?

– Нет, ничего.

– Тогда скажите, что мне передать директору? Я сделал все, как вы просили. Теперь нам точно не грозит ревизия ОБХСС?[28]

– Передай наш пламенный привет, пусть спит спокойно, – Семин коснулся козырька своей кепки, сунул деньги в нагрудный карман и, насвистывая, покинул «Золотую лихорадку».

Спустя пару дней на телефон конспиративной квартиры на Садовой, где все это время денно и нощно дежурил сам Зверев, позвонил Гоша Стрельников – еще один опер, наблюдавший за квартирой Илюшиной.

– Прибыл! Прибыл наш клиент! – восторженно сообщил Гоша.

– Ты уверен, что это Саврас? – уточнил Зверев.

– Он, кто же еще! Все, как и описывал Костин: худой, в полосатом пиджаке. Наши в машине остались, а я до телефона побежал. Ну что, берем его? – Гоше уже перевалило за сорок, он был невысокий и грузный, поэтому сейчас, отмотав стометровку до телефонной будки, тяжело дышал: – Честно скажу, достала уже вся эта маета! Сидим тут, надоело и жрать хочется! Давай, Василич, решайся! Тепленьким его возьмем. Тряхнем как следует, сразу всех дружков выдаст.

– Нет! Мне нужна вся банда, и – точка! Так что – только следить, и смотрите мне там, без самодеятельности. Теперь ваша задача усложняется. Я хочу знать, куда он пойдет после того, как наши голубки поворкуют.

Гоша недовольно цокнул:

– Они не виделись больше двух недель, так что будут как минимум полночи ворковать.

– Это если Саврас принес деньги, а если нет – дамочка не подпустит его к себе, пока не получит желаемое. Сто тысяч не так просто достать. Не спускайте с него глаз и не проколитесь, когда будете его вести. Наша дамочка дорога Саврасу, раз он дарит ей такие подарки. Я уверен, что скоро на этот номер позвонят, поэтому не будем занимать телефон! У нашей барышни все свербит. Готов поспорить, что она в ближайшее время начнет мне названивать.

– С тобой спорить, Василич, – себя не любить. Ты у нас всегда правый окажешься. Ладно, пошел я…

Зверев повесил трубку, закурил и уставился на телефон. Часы на стене мерно тикали. Ровно через пятнадцать минут позвонила Илюшина.

– Серьги еще у вас? – взволнованно поинтересовалась она.

– У меня. Я так понимаю, что вы получили деньги?

– Завтра утром они будут у меня. Давайте встретимся завтра вечером.

– В Лермонтовском парке, у озера, в восемь, – ответил Зверев и повесил трубку.

Какое-то время Зверев шагал по комнате туда-сюда, обдумывая план дальнейших действий. Он уселся в кресло, ноги гудели, в висках стучало. Только сейчас он почувствовал, как сильно устал. Зверев откинулся назад и прикрыл глаза. И не заметил, как задремал.

Однако в эту ночь выспаться ему было не суждено. Громкий звонок оборвал его сон, Зверев бросился к телефону. Спросонья он не сразу узнал голос Гоши Стрельникова.

– Ну что, Василич, дело сделано! – отрапортовал Гоша. – Ты, как всегда, оказался прав. Этот Саврас покинул квартирку нашей девицы спустя десять минут после нашего с тобой разговора. Поначалу я ругал тебя за то, что ты не позволил нам взять этого типа, но ты и тут угадал… – опер сделал внушительную паузу.

– Говори, не томи! – недовольно проворчал Зверев.

– Мы вели его всю дорогу, топать пришлось почти час. Трамваи уже не ходили. Я шел за этим парнем, машина двигалась чуть позади. Твой Саврас так спешил, что почти не оборачивался. С тебя магарыч, капитан, похоже, мы накрыли ту самую «хазу», в которой держали твоего Венечку.

Зверев поднялся. Сон как рукой сняло.

– Молодцы! Ждите, будем брать всю эту шушеру тепленькими.

Он нажал на рычаг телефона и тут же принялся набирать домашний номер Корнева.

Утро выдалось прохладным. Зверев, чтобы согреться, попивал крепкий чаек из термоса, который успел приготовить, пока ждал дежурную машину. Сейчас они сидели в машине вчетвером. На заднем сиденье – сам Корнев, пожелавший лично участвовать в задержании банды. Зверев изредка подглядывал на своего начальника, ему было непривычно видеть своего старого друга Степку без форменного кителя и фуражки. Сейчас Степан Ефимович был одет в замшевый костюм серого цвета, на коленях у него лежала черная фетровая шляпа.

Рядом с Корневым устроился взъерошенный Вадик Богданов. Глаза молодого следователя горели, он то и дело касался рукой груди, проверяя лежащий во внутреннем кармане пистолет.

Володя Горячев, сидя на месте водителя, нервно курил и постукивал пальцами по панели приборов.

Машина стояла неподалеку от трансформаторной будки, со стороны окон дома, в котором банда Лощеного обустроила себе «лежбище». Напротив, у ворот, притаился в кустах «КИМ» с помятым крылом. В нем сидели уже отличившиеся сегодня ребята из оперативного наблюдения Гоша Стрельников и Матвей Елизаров со своим водителем Серегой Скопцовым.

Зверев сунул руку в лежавший на приборной панели бумажный кулек, вынул кусок рафинада и захрумкал, продолжая изучать жилище бандитов. Оно располагалось в Любятово и представляло собой двухэтажный домишко барачного типа, с мезонином, жестяной крышей и проржавевшими от времени водосточными трубами. Потемневшие доски, дощатое крыльцо, потрескавшийся, местами оштукатуренный цоколь.

В первую очередь Зверева интересовали окна. Как бывший военный, он прекрасно понимал, что, если дело дойдет до крайности и дом придется брать штурмом, атакующим придется несладко. Восемь окон с задней стороны, по четыре с каждого бока, семь спереди, плюс дверь. Внутри, по его подсчетам, не меньше семи человек, это если не брать в расчет женщин. При любом раскладе это – довольно внушительный гарнизон.

Кроме одиноких тополей и длинных, как хвосты павлина, кустиков места для укрытия больше не было.

Корнев, когда Зверев разбудил его посреди ночи, не долго раздумывая, обратился за помощью к коллегам. Когда грузовой тентованный «Студебекер» остановился в сотне метров от барака, из его кузова стали выпрыгивать автоматчики в защитной серо-зеленой военной форме и, рассыпаясь как муравьи, принялись окружать здание.

К автомобилю оперативной группы приблизился молоденький, крепкого вида, подтянутый офицер внутренних войск и бесцеремонно поинтересовался:

– Старший кто?

Корнев вышел из машины:

– Начальник городской милиции подполковник Корнев.

Офицер небрежно козырнул:

– Лейтенант Стародубцев, командир линейного взвода! Мои люди на позициях, давайте уточним детали и можем начинать.

Этот шустрый летеха Корневу не понравился: гонору много, а боевого опыта наверняка ноль.

Зверев прокашлялся и буркнул:

– Чего начинать? – Он вышел из машины.

– Ликвидацию банды, что же еще?

– Не ликвидацию, а задержание, – поправил лейтенанта Зверев.

– Это кто? – поинтересовался лейтенант, обращаясь к Корневу.

– Капитан Зверев, – сухо пояснил тот. – Он расследует дело по факту нападения на военные склады и двойного убийства. Бандиты, которые укрылись здесь, подозреваются в нападении на склады, а также в похищении и удержании сотрудника милиции. Мы должны убедить их, чтобы они сдались добровольно.

– Нужно всех взять живыми, – дополнил Зверев.

– Мне сказали, что среди тех, кто здесь прячется, несколько серьезных преступников, попадающих под расстрельные статьи, – сообщил лейтенант. – Если ваши жулики начнут стрелять, мы не станем с ними церемониться. Я не собираюсь рисковать своими людьми.

Зверев застонал и с силой втянул носом воздух.

– Послушай, лейтенант… ты что же, здесь еще одну битву за Москву хочешь устроить? Не надо нам этого!

Лейтенант растерянно поправил фуражку и едко поинтересовался:

– Так… я не понял, кто у вас тут главный?

Зверев рванулся вперед, но Корнев удержал его за рукав.

– Вас никто не заставляет рисковать людьми, товарищ лейтенант. Капитан Зверев просит только проявить выдержку и не пороть горячку. – Корнев и сам уже был на грани и, вероятно, уже пожалел, что обратился за помощью в соседнюю оперативную часть внутренних войск.

Зверев сделал шаг назад и закурил. Вадик Богданов тоже вылез из машины и подошел к Звереву.

– Что тут творится? – поинтересовался он тихо, чтобы лейтенант его не услышал.

– Ефимыч помощи попросил, да только просчитался. Кто же знал, что у наших вэвэшников полевой выход. Большая часть бойцов за городом, в полевых лагерях. Только дежурный взвод остался, вот его нам на выручку и прислали. Лучше бы уж я со своими банду брал, а тут этот молокосос нарисовался…

Вадик искоса поглядел на Стародубцева. Тот, уже успокоившись, обсуждал детали операции с Корневым.

К машине приблизился еще один вэвэшник, с погонами старшего сержанта, и тихо спросил у Зверева:

– Совещаются? Чего решили-то?

Зверев грубо буркнул:

– А ты еще кто?

– Старший сержант Трепалов! – парень кивнул совершенно беззлобно и взял под козырек. – Можно просто Дима! Замкомвзвода! А вы?..

– Капитан Зверев.

– Тоже нервничаете, поди?

– С чего ты взял?

– Щеки вон покраснели, а левая еще и дергается.

Зверев рефлекторно коснулся тонюсенького шрама на левой щеке, выдохнул и улыбнулся парню.

– Тебе не к этим… тебе к нам идти надо. Догадливый больно.

– А я и собираюсь! – ответил старший сержант. – Отслужу срочку и в органы подамся. Меньше месяца до дембеля осталось. Можно я к вам приду? Похлопочите за меня.

Зверев беззвучно рассмеялся и хлопнул парня по плечу.

– Тебя с такой фамилией и без меня в органы возьмут![29] Приходи, станешь одним из нас, если, конечно, твой командир нас сегодня не угробит.

Парень улыбнулся:

– Да полно вам! Он нормальный мужик, только горячий сверх меры!

– И гонору у него больше, чем у дурака фантиков.

– Ну, мне пора!

Старший сержант, видя, что Стародубцев и Корнев закончили беседу, побежал к своему командиру.

– Тактики, твою мать! – выругался Зверев, глядя на Степку и Стародубцева.

Он махнул рукой и, выплеснув под ноги остатки остывшего чая, вернулся в машину.

Вся операция по задержанию банды длилась относительно недолго. В доме явно заметили опасность, но до поры до времени молчали. Когда Корнев из-за угла трансформаторной будки крикнул в рупор, что дом окружен и предложил бандитам сдаться, поначалу царила тишина. Потом открылось окно, и один из бандитов сказал, что они согласны.

Первым с поднятыми руками вышел седовласый бородач, потом вышла белокурая женщина в красном платье, с ярко накрашенными губами. Зверев ухмыльнулся: эта уже и одеться, и накраситься успела, как будто и не спала вовсе. На ступеньке красотка запнулась и, видимо, подвернув ногу, взвизгнула. Стародубцев, по всей видимости будучи истинным джентльменом и уже ощутив вкус победы, вышел из укрытия и шагнул навстречу хныкающей барышне.

В это мгновение раздался звон разбитого окна, и началась стрельба со второго этажа. Стародубцева откинуло назад, он заорал и рухнул как подкошенный. Вслед за этим разбилось еще одно окно, и новые вспышки пламени озарили темноту полумертвого дома. Стреляли короткими очередями… из «ППШ».

Раздались женский крик и грубая мужская ругань. Из окна второго этажа вылетела граната, затем другая. Взрывы переполошили округу. Видя, что их командир упал, бойцы Стародубцева открыли огонь из всех стволов. Кто-то выскочил из-за дерева и бросился к Стародубцеву. Зверев узнал замкомвзвода Трепалова.

Парень подбежал к своему раненому командиру и подхватил его под руки. В это время раздалась очередная очередь, и старший сержант рухнул, закрыв собой офицера.

Некоторое время творилось что-то немыслимое. Зверев, сидевший до этого в машине, выскочил и тоже начал стрелять из табельного «ТТ». Рядом с ним, укрывшись за машиной, безумно палил по окнам Богданов, из-за «КИМа», в котором укрывались опера наружного наблюдения, тоже велась стрельба.

Все это длилось не больше пятнадцати минут, но Звереву эти мгновения показались вечностью. Когда выстрелы затихли, к нему подбежал рыжеволосый сержант и гордо сообщил:

– Все! Кажись, всех ухлопали!

Эта фраза заставила Зверева выругаться в очередной раз. Он бросился к дому, невзирая на то, что в нем мог оставаться еще кто-то из бандитов. Капитан перемахнул через седовласого, у которого в груде зияли две красные точки, перешагнул через блондинку в красном, скрючившуюся в неестественной позе у самого крыльца, и вбежал в здание.

Он обошел каждый уголок, считая трупы. Он опознал каждого, помня рассказ Вени о составе банды. Лиля Формоза лежала у окошка в черном пеньюаре. На губах у нее застыла презрительная улыбка. Здоровяка Лексу и Савраса он нашел на первом этаже. Акробата и Пряника, а это именно они открыли стрельбу, Зверев разыскал на втором этаже.

Он обошел каждую комнату, потом спустился вниз и сел на стул. Рыжий сержант дрожащим голосом сообщил:

– «Скорая» уже едет! Вызвали еще автозак, но он, похоже, не пригодится!

– А ты кто такой? – спросил у него Зверев.

– Младший сержант Инкин, командир второго отделения! Стародубцев ранен… замкомвзвода Трепалов тоже, так что мне пришлось возглавить наших, – с гордостью заявил боец. – Как видите, противник уничтожен!

– Дурак ты, младший сержант! Чего скалишься? Ты скольких сегодня потерял?

Инкин нахмурил брови, его нижняя челюсть выдвинулась вперед.

– Убитых нет! Стародубцев ранен, наш фельдшер сказал, что жить будет. Есть еще двое раненых. А у них убитых – девять человек, так что разнесли мы этот вертеп с минимальными потерями.

– Экий ты молодец! Ты и баб сосчитал! – Зверев вдруг увидел Корнева, который растерянно озирался по сторонам.

– Наши все живы? – спросил у подполковника Зверев.

– Стрельникова контузило слегка. Богданова осколком зацепило…

– Вадика?

– Не бойся, обычная царапина.

Зверев глубоко втянул дым папиросы.

– Эти костоломы переколошматили всех! Всех… ты понимаешь? Ни одного свидетеля… ни одной зацепки!

Корнев лишь пожал плечами:

– Чего уж теперь. Пошли, тут и без нас разберутся.

Зверев сплюнул и шагнул к выходу, но тут же остановился. Он услышал какой-то странный звук, который доносился будто из-под земли. Звук, похожий на сдавленный стон, чередовался с завыванием, напоминающим вой собаки. Павел нагнулся, сорвал с пола ковер и увидел крышку люка. Он огляделся, схватил стоявшую у камина кочергу, поддел ею замок и осторожно спустился внутрь.

В подвале было темно, но падающий через люк свет позволял видеть очертания предметов. Где-то в углу пискнула крыса, после этого завывание повторилось.

Прикрывшись грязным матрасом, в углу сидел человек. Зверев схватил пленника и бесцеремонно потащил наверх. Это был мужчина, его трясло. Зверев как куклу швырнул его на пол, тот отскочил в угол и уставился на своих освободителей прищуренными глазами. Он был худ, грязен, под глазами зияли темные круги.

Зверев вспомнил рассказ Вени. На его лице появился недобрый прищур.

– Это еще кто? – спросил Корнев.

– А ты не понял? Вспомни, что рассказывал Веня. Это же тот самый очкарик-морфинист Кеша. Это его Лощеный в профилактических целях время от времени запирал в подвал.

– Значит, получается…

– Получается, что не все так плохо! Вот она, заветная ниточка, ведущая к отгадке нашей головоломки. Поиски Антипа и коллекции шаха продолжаются.

Кешу погрузили в автозак. Зверев подошел к карете «Скорой помощи» и глянул на носилки, на которых лежало прикрытое простыней тело.

– Наш? – поинтересовался Зверев у дюжего санитара. – Сказали же, что убитых с нашей стороны нет!

– Один раненый только что умер, – сообщил санитар.

Павел приподнял край простыни и вздрогнул: перед ним лежало бездыханное тело старшего сержанта Трепалова.

«Да как же так-то?»

– Мне жаль, что все так случилось, Дима, – прошептал Зверев, словно покойник мог его слышать. – Я уверен, из тебя вышел бы отличный опер.

Володя Горячев смачно выругался вполголоса и покосился на Корнева. Тот смотрел прямо перед собой, но, по всей видимости, был слишком занят своими мыслями и не расслышал сказанного. Впереди образовался настоящий затор. Этого им еще не хватало! Володя высунулся в окно и спросил идущего навстречу школьника с портфелем.

– Эй, пацан, чего там?

Мальчишка остановился у края тротуара:

– Авария там! Трамвай с бензовозом столкнулись. Бензин потек, пассажиров эвакуировали, пожарные приехали.

– И что, много там пожарников столпилось?

– Не пожарников, а пожарных! Что ж вы, дяденька, таких элементарных вещей не знаете? Пожарниками раньше погорельцев звали, а еще тех, кто пожары устраивает, – возмутился паренек.

– Слышь ты, знаток, ты откуда такой образованный взялся? Или у тебя папка в пожарной охране работает?

– Мой папка фрезеровщик на заводе, а вот сосед – пожарный! Его дядей Гришей зовут.

– Ясно все с тобой! Давай, пионер, топай до школы. А поучать дворовых собак будешь.

Мальчишка только махнул рукой и с гордым видом удалился.

– Что там такое? – поинтересовался Корнев, словно только сейчас очнулся от своих мыслей.

– Трамвай в бензовоз въехал. Похоже, мы тут надолго застряли. Может, вернемся? Успеете еще нашего генерала проведать.

Корнев на мгновение задумался:

– Нет уж! Едем сегодня, нужно поскорее покончить со всем этим. Езжай по объездной.

– Так это же какой крюк!

Подполковник строго посмотрел на Горячева – тот вжался в сиденье и включил заднюю скорость.

Больница, в которую угодил Антипов после последней беседы с Корневым, находилась на небольшой возвышенности и представляла собой трехэтажное здание из красного кирпича, похожее на старинный замок.

Горячев затормозил перед шлагбаумом у самого поста охраны. Корнев вышел из машины.

– Степан Ефимович, вы куда? Покажите им удостоверение и дальше поедем. Вы же в форме, неужто не пропустят? Тут до больнички еще топать и топать!

– Жди меня здесь, я немного прогуляться хочу, а то целыми днями в кабинете сижу.

Корнев поднялся по дорожке и остановился перед самым входом в здание. Его все еще терзали сомнения: стоит ли говорить генералу о том, что они раскопали? Их последняя встреча едва не закончилась для Антипова трагически.

Генералу поставили диагноз «обширный инфаркт». Врачи сказали, что он чудом остался жив. Сейчас генерал, очевидно, уже немного пришел в себя, вчера он добрался до телефона и позвонил дежурному – приказал Корневу срочно прибыть и доложить о том, как продвигается расследование.

Сейчас, стоя у главного входа больницы, Корнев все еще сомневался. В конце концов природная прямолинейность победила, и подполковник вошел в приемный покой.

Спустя десять минут они уже сидели на лавочке и беседовали. Антипов выглядел бледным, осунувшимся, он сразу заметно постарел и больше не вызывал того трепета, который был у Корнева в прошлом.

– Значит, банду нашли? – уточнил Антипов, выслушав первые новости. – Это главное!

– Все так, но в итоге двое ленинградских жуликов, которым светила высшая мера, устроили настоящее побоище. К задержанию был подключен взвод солдат, и они не стали ни с кем церемониться…

– И пошинковали нашего Лощеного и всех его бандюганов в капусту, – Антипов усмехнулся.

– Единственному выжившему грозит не только срок, но и принудительное лечение. Он наркоман, – продолжил Корнев. – Его настоящее имя Иннокентий Игоревич Кудряшов, в криминальном мире – Кеша. В доме, где обитали Лощеный и его банда, нашли полкило морфия. Кудряшов оказался очень своенравным типом, который не умеет держать рот на замке. Лощеный время от времени запирал нашего морфиниста в подвал, чтобы согнать с него спесь, и на время оставлял без дозы. Это доставляло Кеше нечеловеческие страдания, но в итоге спасло жизнь.

– Помимо наркотиков, чем еще занимался Лощеный?

– Скупка, похищение, продажа драгоценностей и предметов старины. Они переправляли все это через финскую границу.

– Контрабанда! Хорошенькое дело!

– В доме, где Лощеный устроил притон, помимо морфина нашлись еще и кое-какие ценности: старинная икона, пара картин, столовое серебро. Все это предназначалось для вывоза за рубеж. Кстати, среди прочего нашлась и та самая монета, которую в свое время обнаружил Герман, сын скрипачки Элеоноры. Прокуратура ухватилась: возбуждено с десяток уголовных дел, в том числе и против сотрудников таможни.

– А остальные монеты?

– Так и не найдены.

Антипов выждал паузу и задал главный вопрос:

– А что же Антип? Этот наркоман… Кеша рассказал об Антипе что-то новое?

Глаза Корнева сузились, он ждал этого момента:

– Тогда все по порядку. Судя по всему, когда Василий и Егор обнаружили монеты в квартире Крапивина, они попали под обстрел и сбежали вместе с коллекцией. После этого они зарыли монеты и остались в городе. Вскоре оба присоединились к подпольщикам. Госбезопасность считает, что, когда подпольщиков арестовали, Егор и Василий согласились сотрудничать с немцами. – Корнев сделал паузу, но, увидев, что генерал внимательно слушает, продолжил: – Куда после этого попал Егор, пока неизвестно. Малашин же был направлен в ягдкоманду «М», диверсионное подразделение вермахта, занимавшееся борьбой с нашим подпольем в Псковской области и Белоруссии. Там же проходил службу и бывший уголовник Клим Рогов по кличке Лось. После войны, когда ягдкоманда «М» была уничтожена, Рогов и Малашин в суматохе сумели скрыться и со временем вернулись в Псков.

Лось и Жора Лощеный, он же Андрей Агеев, были знакомы еще до войны. Они в свое время были причастны к попытке похищения двух картин Тропинина[30] из Псковского государственного музея. Украсть картины не удалось – помешал случайный свидетель – и грабители скрылись. Однако оперативники вышли на Рогова-Лося и задержали его. Рогов взял всю вину на себя, а Агеев остался на свободе, покинул Псков, а после войны вернулся и сколотил банду.

По словам Кудряшова, Лось привел Малашина в банду и поручился за него. Лощеный не забыл об оказанной ему в свое время услуге и выполнил просьбу бывшего подельника. Малашин не скрывал, что он – бывший сотрудник органов, тем не менее его взяли в банду…

Антипов вздрогнул и поморщился. Корнев замолчал, не зная, стоит ли продолжать.

– Есть папироса? – вдруг спросил Антипов.

– Так я же…

– Ах да…

Корнев прокашлялся:

– Вот так Василий Малашин и стал Мощным. Как-то раз новоявленный бандит столкнулся в городе с Егором. Мощный не знал, где были спрятаны сокровища Крапивина. Скорее всего, Егор их перепрятал, когда их пути разошлись. Мощный рассказал о коллекции Лосю, а тот сообщил о монетах всем членам банды. Егора выследили и доставили Лощеному. Ваш сын, которого Мощный представил как своего бывшего сослуживца Антипа, согласился показать место, куда он спрятал коллекцию Крапивина. С ведома Лощеного Антип, Мощный и Лось проникли на военный продсклад. Лось собирался отдать коллекцию Лощеному, но оба его спутника, видимо, имели совершенно другие цели. Когда ценности были вырыты, Малашин перерезал горло Лосю и собирался прикончить Антипа. Он думал, это будет просто: Антипу не доверяли, у него не было оружия. Однако Антип сумел вытащить из половой доски огромный гвоздь и вогнал его Малашину прямо в сердце.

– Все ясно!

Генерал медленно поднялся, на мгновение прикрыл ладонью глаза, но почти сразу же убрал руку и посмотрел Корневу в глаза:

– Скажи мне, подполковник, может быть, есть хоть какая-нибудь надежда, что все это ошибка? Я не могу примириться с тем, что мой сын военный преступник, изменник и убийца.

Корнев встал, одернул китель:

– Боюсь, что нет! Теперь уже нет! – Корнев отвернулся: – Дело в том…

Подполковник сделал паузу.

– Что? – вырвалось у генерала.

– Мы показали Кудряшову фотографию подпольщиков…

– Ту самую? – горько усмехнулся Антипов.

– Кудряшов тоже опознал на снимке Антипа.

Генерал сник:

– И что теперь?

– Теперь этим делом занимаемся не только мы и прокуратура, но еще и МГБ.

– Все силы и средства брошены на поимку убийцы и военного преступника Егора Антипова, его фотографии висят на каждом заборе, и, глядя на них, люди проклинают и его, и меня – человека, который его породил! – генерал громко вздохнул. – Какой позор! Хорошо еще, матери не довелось услышать такую правду.

– Надеюсь, вам не придется отвечать за поступки сына… – начал было Корнев, но генерал только махнул рукой:

– Мне плевать, придется мне за это отвечать или нет! Какая же безжалостная это штука – жизнь! Когда я увидел мертвого Ваську, у меня появилась надежда, но то, что ты мне сейчас сказал…

По щеке генерала побежала одинокая слеза, но он и не подумал ее утереть. Возможно, он ее просто не ощущал.

– Не провожай. Сам дойду, – сухо распорядился Антипов и, тяжело опираясь на трость, двинулся в сторону приемного покоя.

Вечером на домашний телефон начальника Псковской милиции позвонил дежурный по Управлению и сообщил, что генералу стало хуже.

Дождик начался еще с вечера и не утихал до самого утра. И если считается, что в дождик хорошо спится, то эта ночь полностью опровергла это утверждение. Зверев ворочался, то засыпал, то просыпался, вздрагивая в холодной постели.

Перестрелка в Любятово, где полегла почти вся банда Лощеного и геройски погиб старший сержант Дима Трепалов! Сегодня он просто силой воли заставил себя забыть о работе, и мысли о ней на время перестали туманить утомленный разум капитана Зверева.

Когда он засыпал, ему снилась война, снились те долгие дни, когда он в составе разведроты пехотного полка в общей колонне топал на Берлин, продуваемый ветром и поливаемый нудным проливным дождем. Когда он просыпался, то старался прогнать воспоминания о войне, и тогда ему виделось детство и юность, детский дом на Интернациональной, где он вырос.

Звереву вспомнилось и многое из того, что случилось с ним уже после войны. Служба в милиции, погони и слежки, засады и перестрелки. Потом он вспоминал своих женщин. С кем-то из них он просто проводил одну ночь, с кем-то ночные встречи повторялись. Женщины Зверя… сколько же их было? Он попытался вспомнить и посчитать, но не смог. Самые продолжительные отношения ограничивались, как правило, одним-двумя месяцами. Он с легкостью заводил знакомства и так же легко их прекращал. Ему это нравилось, и он не хотел ничего менять.

Но тут перед ним возникал образ Саши. А было ли у них что-то, что могло их объединить? Зверев изо всех сил пытался найти ответ на этот вопрос.

С Сашей они не общались уже больше недели. Всякий раз, когда, придя домой, Павел слышал телефонную трель, он напрягался, а когда девушка робко намекала на встречу, придумывал подходящую отговорку. Один раз он не выдержал и повысил голос. Она не ответила на грубость, только сказала что-то вроде: «Прости, я все понимаю…» Это вызвало у Зверева чувство, близкое к отчаянию. Он не привык, что с ним так поступают! Он привык к дежурному «какая же ты сволочь, Зверев», поэтому растерялся и так и не нашел что ответить девушке.

Утром, отправившись на работу, он прихватил зонт и, как ни странно, прибыл в Управление вовремя. То, что в такую погоду Зверь явился на службу к положенному часу, вызвало у сослуживцев целую бурю предположений. Но Звереву было наплевать на сплетни. Он заперся в своем кабинете и наконец-то сам позвонил Саше. Они договорились о встрече в семь часов, и Зверев вдруг почувствовал, что он этому по-настоящему рад.

День длился бесконечно долго. Павел пытался работать, но в голову ничего не лезло. Он просто дождался вечера и покинул Управление, даже не отпустив дежурной шутки в адрес секретарши Корнева Леночки Спицыной.

Они встретились у краеведческого музея и, прячась под зонтиками, побежали по лужам в сторону заведения под названием «Погребок».

Белые скатерти, на столах салфетки и набор для специй, под потолком подвесная люстра с висюльками «под хрусталь». Зверев здесь ни разу не был, но много слышал о том, что здесь уютно и хорошо кормят. Они заказали по салату из овощей, две солянки и фирменные «котлеты по-рыбацки» с картофельным пюре. Отдельно Зверев заказал бутылочку белого ставропольского вина. Среднего возраста полноватая официантка быстро принесла заказ.

Саша принялась рассказывать что-то веселое, потом, как обычно, перешла на любимые темы. На этот раз она рассказывала о новых фактах, способных пролить свет на тайну исчезновения Кхмерской империи[31].

Зверев молча ковырял вилкой остывшую котлету. Ему вновь вспомнился детский дом…

Маленький Пашка Зверев считался среди детдомовских пацанов не просто задиристым – он был настоящим сорвиголовой, каких мало. Он дрался всегда – по поводу и без. Как-то раз, будучи десятилетним пацаном, у окон пищеблока Пашка увидел троих ребят. Те поймали дворовую кошку и пытались забросить ее на дерево. Кошка цеплялась когтями за ствол, при этом громко орала, а ее мучители смеялись и тут же доставали бедную животину граблями.

Пашка был огорошен. Он не понимал, почему кошка не убегает. Позже он узнал, что у животного были сломаны все четыре лапы.

Эти трое изуверов были из числа «старшаков» – так называли ребят, которым воспитатели отдавали на перевоспитание самых непослушных, или, как было принято говорить, «трудных» ребят-детдомовцев.

Пашка, увидев страдания бедной кошки, тут же вырвал из старого забора штакетину и бросился в бой.

Об этой драке под окнами пищеблока потом долго вспоминали. Все трое «старшаков» угодили в лазарет, а Пашку в качестве наказания уложили спать не на простыню, а на крапиву. Всю ночь он ворочался, стиснув зубы, но не издал ни единого стона. Утром Пашка отправился к месту вчерашней драки и в мусорном контейнере отыскал уже мертвую кошку. Умерла ли она от ран или позже ее добили, Пашка так и не узнал. В тот день он выбрался с территории детдома через лаз в заборе и зарыл дохлую кошку на склоне холма у реки. Потом долго сидел, смотрел на воду и тихо ревел. Это был первый и единственный случай, когда Пашка Зверев плакал…

– Ты меня слушаешь? – прервала воспоминания Зверева Саша. – Опять думаешь о работе?

Зверев только сейчас понял, что совершенно забыл про работу. Однако Саше он сказал другое:

– Прости, есть немного.

– Может, тогда ты что-нибудь расскажешь?

Рассказывать про события последних дней, связанные с ликвидацией банды Лощеного, Звереву не особо хотелось, поэтому он предложил:

– А знаешь… расскажи мне о своих родителях. Ты ведь никогда мне о них не рассказывала.

Саша рассмеялась:

– Мой отец был суровым человеком. С детских лет он считался лидером в любом коллективе, куда бы ни попал! В школе он был председателем пионерского отряда, в институте – комсоргом, а когда пошел работать на завод, его выбрали парторгом цеха. Наверное, поэтому отец мечтал о сыне. Он просто грезил, как вырастит себе достойную смену. А когда родилась девчонка, был не на шутку разочарован. Может, именно поэтому он и назвал меня Александрой. Александр – это «защитник». Александр – имя настоящих героев: Александр Македонский, Александр Невский, Александр Суворов! Отец редко называл меня Сашей, я для него была исключительно Алексом, только порой, в порыве нежности, он звал меня Шуриком или просто Санькой… Все эти имена подходили исключительно мальчишкам.

Зверев едва не подавился:

– Подожди! Алекс, Шурик и Санька – это ведь и девчачьи имена!

– Можно подумать, ты этого не знал.

– Знал… еще как знал! Прости, мне срочно нужно позвонить.

Он подошел к буфетной стойке и спросил телефон. Администратор вытащила из-за прилавка аппарат. Зверев набрал номер отдела, но трубку никто не взял. Он вернулся за столик.

Саша выглядела взволнованной:

– Что-то случилось?

– Прости! Мне срочно нужно уйти, но мы обязательно еще встретимся на этой неделе.

С этими словами он выскочил из зала. Саша с тревогой посмотрела ему вслед.

Зверев вбежал в Управление и, перескакивая через две ступеньки, кинулся вверх по лестнице. Войдя в кабинет, он бросился к сейфу, отыскал дело Калинкина и стал судорожно его перелистывать. Отыскав фотографии Калинкина и подпольщиков, он положил их в папку и вышел из кабинета.

Домой, на улицу Гоголя, он возвращался уже в половине одиннадцатого и был ошарашен, заметив в своей комнате свет. Зверев поднялся на этаж, открыл дверь и увидел лежащую на его кровати и курившую сигарету «Кэмел» Катеньку Львову. На ней была полупрозрачная комбинация сиреневого цвета, такого же цвета кружевные трусики, пояс с подвязками и черные нейлоновые чулки.

– Тебе никогда не говорили, что курить в постели опасно? – снимая пиджак, поинтересовался Зверев.

– Ой-ой! Когда это ты стал таким осторожным?

– С недавних пор, а что?

– Ничего! А почему ты не спрашиваешь, как я вошла в квартиру?

– Думаю, что в одну из наших встреч ты сделала слепок с ключа и изготовила дубликат.

– Ты настоящий мент! – фыркнула Катенька. – Как ты догадался?

– Тут не нужно быть догадливым, не ты одна такая умная. Мы это уже проходили.

– Ну надо же, впрочем, хватит дуться. Я соскучилась и хочу ласки.

– А как же муж? Или у вас опять сложный период?

– Димочка уехал в командировку, так что сегодня нам никто не помешает. Посмотри, что я себе купила, – Катенька провела рукой по изгибу бедра. – Это Франция.

– А как же: «Больше ты меня не увидишь!.. Иди к черту! Какая же ты сволочь, Зверев»?

– Какие мы злопамятные! Фу!

Павел прошел в комнату, снял со спинки стула платье и бросил его Катеньке:

– Одевайся и иди домой!

– Я не поняла, ты это всерьез?

– Разумеется, всерьез. Проваливай!

Катенька снова фыркнула, бросила в пепельницу окурок и стала нервно одеваться.

– Это все из-за этой девицы… да?

Зверев вздрогнул:

– Какой еще девицы?

– Которая звонила сюда примерно полчаса назад. Кажется, какая-то Саша. Сказала, что хотела узнать, когда вы с ней можете встретиться.

Зверев почувствовал, как его лоб покрылся холодным потом.

– И что ты ей сказала? – процедил он сквозь зубы.

– Сказала, что не знаю, но уж точно не сегодня.

Зверев сжал кулаки и в отчаянии рухнул в кресло:

– Ну ты…

Катенька с видом победителя гордо вскинула голову и быстро покинула квартиру.

Зверев выкурил сигарету и набрал номер Саши. Та долго не брала трубку, наконец ответила:

– Алло.

– Привет! Не спишь? – Зверев пытался казаться спокойным.

– Не сплю, – ответила она тихо.

– Прости, что бросил тебя… так неловко вышло…

– Ты к ней спешил? – не дав Звереву договорить, спросила Саша.

– Ты о ком?

– К той женщине, которая взяла трубку, когда я позвонила.

– Подожди! Ты все неправильно поняла…

– Я все поняла правильно! – Он впервые услышал в ее голосе стальные нотки. – Сегодня весь вечер ты был какой-то странный. Ты совсем меня не слушал, а потом кому-то позвонил и убежал…

– Я звонил в отдел.

– Прости, но я не верю!

– Я говорю правду! – зло процедил Зверев.

– Я давно уже поняла, что мы разные и не подходим друг другу, так что я больше не стану тебя обременять.

В ее голосе было столько боли и разочарования, что Звереву захотелось крикнуть: «Да, я не такой, каким ты меня считала, но я изменюсь. Ты мне нужна, я не хочу тебя терять!» Надо было срочно вызывать такси и ехать к ней: просить, умолять, говорить добрые и теплые слова, и, может быть, она простит и поймет его. Но вместо этого Зверев придал своему голосу твердость:

– Раз ты так решила, прощай… – и первым повесил трубку.

Оставшись один в пустой квартире, Зверев достал из шкафа бутылку водки и выпил целый стакан. Потом подошел к окну и стал вслушиваться в доносившиеся с улицы звуки.

Где-то неподалеку звякнул дежурный трамвай. Машина, проехавшая в сторону набережной, вдруг резко затормозила. Водитель нажал на клаксон, в ответ простучали женские каблучки, послышался отдаленный смех, мотор вновь заурчал, и машина умчалась в темноту.

В этой безграничной тишине Зверев вдруг почувствовал себя очень одиноким, из его груди вырвался глухой стон. Он снова наполнил стакан, поднес было его ко рту, но вдруг зазвонил телефон.

Это было как раз то, в чем он в этот момент так нуждался. Зверев поднял трубку и узнал мягкий голосок помдежа Коваленка:

– Павел Василич, до́брыя но́чки – гэ́та Упрауленне, паможник звониць! Тут ваш пракуро́рски звони́у, той, яко́го Ва́дзикам зову́ць! Так ен ска́жа вам велел, што Антыпава у́зяли![32]

– Как Антипова? Какого?

– Хто яго ве́дае, Багданау сказа́у вы у ку́рсе[33].

– Погоди, а где его взяли? Кто?

– Таможенники узя́ли, на финскай мяжы́! Ён праз пункт пра́пускау праходи́л. Кали яшчэ́ казали, што манеты пры гэ́тым яки́я-небу́дзь знайшли́, ро́бяцца як залаты́я![34]

Когда он вошел в кабинет начальника, часы показывали половину двенадцатого. Корнев окинул Зверева испепеляющим взглядом, словно хотел прожечь в нем дырку. Однако на этот раз подполковник не стал высказывать своего возмущения тем, что его подчиненный опять опоздал, и причина на то была веская.

По правую руку от Корнева сидел молодой офицер в зеленом кителе с погонами младшего лейтенанта госбезопасности и что-то записывал в блокнот левой рукой, выгнув ее серпом.

– Знакомьтесь, – процедил Корнев. – Младший лейтенант Ткаченко Юрий Викторович. Он теперь будет заниматься Антипом и всем, что с ним связано.

– Привет! – сухо буркнул Зверев и сел напротив Ткаченко, чем несколько озадачил Корнева: «Уселся за стол, а не на диван… Уж не заболел ли?»

Подполковник прокашлялся:

– Итак. Специально для вас, товарищ капитан, поясняю: вчера при пересечении финской границы был задержан гражданин Антипов Егор Петрович. При себе он имел коллекцию старинных золотых монет весом около четырех килограммов. Гражданин Антипов подозревается в двойном убийстве и контрабанде исторических и культурных ценностей. А так как имеются все основания полагать, что данный гражданин в годы войны был пособником врага и учитывая деликатность ситуации, его дело с сегодняшнего дня передается в местные органы госбезопасности.

Корнев поглядел на Зверева, ожидая возражений, но тот сидел молча и отрешенно смотрел в окно.

– Будут уточнения или замечания? – поинтересовался Корнев. – Если нет, то, Вадим Петрович, сегодня же передайте все материалы по Антипу товарищу Ткаченко…

– А где сейчас наш подозреваемый? – ни с того ни с сего оживился Зверев.

– Антипов был доставлен сюда и сейчас находится под охраной в комнате для допросов, – пояснил Богданов.

– Прикажи привести его, – попросил Зверев.

– Хотите взглянуть в лицо изменнику Родины? – спросил Ткаченко как бы между прочим. – Понимаю ваше желание. Ты, наверное, не особо рад, капитан, что мы забираем сыночка вашего генерала?

– Забирай! Не больно-то он мне и нужен! – хмыкнул Зверев.

Ткаченко напрягся, его определенно удивила последняя фраза Зверева.

– Послушай, капитан, я много о тебе слышал, и меня удивляет, что ты, потратив столько времени и сил, так легко отдаешь нам это дело. Ты столько за ним гонялся, а тут…

– Мне чихать, кто его поймал, так же как и на его самого. Он преступник и должен понести наказание. Делайте с ним что хотите, а я доведу свое дело до конца.

– Ты это о чем? – вмешался Корнев.

– Если я тебя правильно понял, Степа, когда ты поручал мне это дело, то главной задачей было не найти убийцу тех двоих со склада, а выяснить, куда исчез сын нашего генерала!

– Мы выяснили, куда он исчез! Он здесь, в Управлении, под охраной. А еще он военный преступник и убийца!

– Вы уже беседовали с ним? Он сам что-нибудь говорит?

– Молчит и смотрит на всех как сыч, – встрял в беседу Богданов. – Такого не просто будет расколоть.

– У нас и не такие раскалывались, – ухмыльнулся Ткаченко.

– Пока вы его расколете, уйдет время, и может случиться непоправимое! – сказал Зверев.

– Что ты имеешь в виду?

– Генерал Антипов накануне перенес второй инфаркт. Если к нему в палату явятся твои коллеги и начнут задавать вопросы по поводу сына-предателя, боюсь, что третьего инфаркта он не перенесет!

– Все может быть, но тут уж ничего не поделаешь, – убрав с лица ухмылку, заявил Ткаченко. – Мне приходилось общаться с генералом. Он достойный офицер и настоящий патриот. Мне будет жаль, если с ним что-то случится. Однако сын Антипова – предатель! Что же касается генерала… боюсь, его служба в органах на этом закончится. Лучшее, что его ждет, – это увольнение в запас. Могу пообещать, что буду вести допрос вашего начальника лично и постараюсь быть максимально деликатным.

Зверев удивленно посмотрел на Ткаченко:

– А ты начинаешь мне нравиться… как тебя?.. Юрик.

– Ну, вы уж совсем-то не перегибайте, товарищ капитан! – усмехнулся Ткаченко. – Не забывайте, где мы находимся, соблюдайте субординацию.

– Да ладно, здесь все свои! – Зверев махнул рукой и указал Корневу на Ткаченко. – А этот парень не такой уж дуболом, в отличие от других. Вадик, а ну, тащи сюда этого задержанного, нам срочно нужно проверить одну маленькую деталь.

Через пять минут в кабинет ввели среднего роста парня с плотно сжатыми губами и взглядом затравленного крысенка. Это, вне всякого сомнения, был тот самый подпольщик с фотографии, которую Вадик нашел в деле предателя Калинкина.

Зверев приказал:

– Пусть рубаху задерет!

– Делай что велят! – младший сержант-конвойный дернул парня за рукав.

Антипов оглядел присутствующих и нехотя оголил живот.

– Теперь штаны приспусти! – приказал Зверев.

– Чего? – окрысился парень.

– Слегка приспусти, мне хозяйство твое без надобности. Я низ живота хочу увидеть.

Задержанный оттянул пояс брюк.

– Мне все ясно. Уведите его!

Конвойный вопросительно посмотрел на Корнева, тот согласно кивнул.

– И что же ты там такого интересного искал? – спросил Корнев, когда Антипова увели.

– Шрам, – отозвался Зверев. – Я искал шрам! Ты, Степа, наверное, подумал, что я опоздал сегодня из-за того, что в очередной раз бурно отмечал ликвидацию банды Лощеного. Нет. Вчера я кое-что выяснил, а сегодня наведался в больницу к генералу Антипову. Знаю-знаю, ты не хотел, чтобы я с ним встречался, потому что считал, что таким, как он, может повредить общение с личностями вроде меня. Но я не только не навредил Антипову, а, наоборот, дал ему облегчение и надежду.

– Может, перейдешь к сути? – насупился Корнев.

– Я расспросил Антипова, были ли у его сына особые приметы. Он сказал, что в детстве у Егора случился острый перитонит. Парню удалили аппендикс, и после операции у него остался огромный шрам внизу живота. Сегодня я убедился, что никакого шрама у нашего Антипа нет. Следовательно, это не сын генерала!

– Ты хочешь сказать, что мы задержали кого-то другого? Невиновного? – засуетился Ткаченко.

– Нет! Мы задержали убийцу и предателя, но это не Егор.

– Антипа опознали двое: Кеша и сам генерал… по фотографии. Что за чушь ты тут несешь? – воскликнул Корнев.

– Тогда вернемся назад, – Зверев оглядел присутствующих и лукаво улыбнулся. Он подошел к Корневу, открыл папку с материалами по Матвею Калинкину и достал из нее две фотографии. – Посмотрите на фотографию этого ублюдка-карателя! Он в форме, с винтовкой, с кобурой на боку. А еще – в портупее.

– Обратили! Не тяни резину, говори по делу!

– А теперь обратите внимание на саму портупею.

– И что в ней особенного? – поинтересовался Богданов.

– А ну сними ремень, – приказал Зверев.

– Ты что, всех сегодня будешь раздевать? – сурово спросил Корнев.

– Пороть будете, Павел Васильевич? – пошутил Богданов.

– Захотел бы выпороть, свой бы ремень снял – он у меня толще! Снимай, кому сказано!

Вадик покорно снял ремень.

– Что дальше?

Зверев скомандовал:

– А теперь надевай его обратно!

Вадик вставил ремень в лямки и застегнул пряжку.

– Надел и что?

– А теперь посмотрите, куда он заправил свободный конец. На какую сторону?

– На левую.

– А до этого он как у тебя был заправлен? – поинтересовался Зверев.

– Так же.

– У меня тоже на левую, и у тебя, Степан Ефимович, на левую, а вот у нашего гостя из госбезопасности Юрика свободный конец ремня наверняка заправлен на правую сторону.

Ткаченко встал. Он явно был заинтересован тем, что здесь творится. Он распахнул китель, задрал рубаху и продемонстрировал всем свой ремень.

– На правую! Гляньте же, на правую! Он же в кителе, ремня не видно! Как вы догадались? – удивился Богданов.

– Нет ничего проще, – пояснил Ткаченко, заправляясь. – Капитан Зверев видел, как я писал в блокноте и делал это левой рукой. Я левша!

– Что и требовалось доказать! – оживленно выпалил Зверев. – Так вот: правша, как правило, оборачивает себя ремнем справа налево, чтобы затягивать его правой рукой. Пряжка ремня остается слева, а на левую сторону заправляется конец ремня. У левшей все наоборот. У нашего Калинкина конец ремня заправлен на правый бок. Я сразу обратил на это внимание, но поначалу не придал особого значения. Когда одна моя знакомая по имени Саша рассказала мне о своем отце, который очень мечтал о сыне, в моей голове все перевернулось. Будущий папаша мечтал о сыне, а когда родилась девчонка, назвал ее универсальным именем. Впоследствии отец Саши любил называть дочь Алексом, Шуриком и Санькой… Эта история о неудовлетворенном папаше навела меня на мысль – я вспомнил о фотографии наших подпольщиков. На фото, найденном Вадиком, было пять человек. Так как первой слева стояла девушка, мы посчитали, что это Женя Береза. Усатого, стоявшего с другой стороны, мы определили как Саньку Сохно.

Тут-то я в очередной раз рассмотрел Матвея Калинкина и его ремень. То, как он был заправлен, дало мне повод сделать предположение, что Калинкин – левша. Мы знаем, что левша все делает несколько иначе, чем правша. Я навел справки и выяснил, что некоторые левши даже видят все наоборот. «А что, если и Калинкин – ярко выраженный левша?» – подумал я. Список подпольщиков написан в столбик. Я предположил: а что, если Калинкин написал на обороте фотографии имена и фамилии подпольщиков не слева направо, а наоборот? Что, если в самой верхней строчке указан тот, кто стоит справа?

– Что за чушь? – возмутился Корнев.

– Подождите! Пусть говорит, – поднял руку Ткаченко.

Зверев с благодарностью кивнул.

– Тогда то, что мы читали как:

На следующий день Корнев, Зверев и Богданов вновь собрались в кабинете. Ткаченко явился с портфелем и выглядел очень довольным. Сегодня он был не такой холеный, как накануне: помятый китель, круги под глазами и небольшая щетина на подбородке. Перед тем как сесть за стол, Ткаченко пожал каждому из присутствующих руку.

– Бурная ночка? – спросил Зверев.

– И не говори, только не то, что ты подумал, капитан. Всю ночь рылся в бумагах, кое с кем переговорил. А что у вас? Я слышал, есть новый свидетель?

– Все так, скоро будет здесь.

– Очень хорошо, подождем!

Спустя примерно пять минут в дверях показался взъерошенный Костин:

– Разрешите, товарищ подполковник?

– Входи! Познакомьтесь, Юрий Викторович, это наш молодой оперативник Вениамин Костин.

Веня протянул руку Ткаченко.

– Младший лейтенант госбезопасности Ткаченко, – представился тот.

– Костин. Вениамин. Лейтенант.

– Ну где она? – недовольно буркнул Корнев.

– Они! – уточнил Веня и пригласил в кабинет женщину и мальчика лет шести.

Женщине было не больше тридцати. У нее было длинное бледное лицо, довольно милое, несмотря на полное отсутствие косметики. Волосы она стягивала в хвост, отчего уши смотрелись немного оттопыренными. Одета она была в сиреневое ситцевое платье и узкие туфли-лодочки. Выглядела женщина взволнованной и немного усталой.

Мальчик совсем не был похож на мать. Одет он был в рубашку и шорты, на коленках виднелись свежие ссадины, руки были испещрены тоненькими царапинами. Зверев подошел к мальчику и протянул ему руку:

– Привет, я вижу, у тебя есть кошка? – указав на царапины, спросил Зверев.

– Кот. Барсик. Так-то он добрый, но когда на него найдет – кусается и дерет все, что под руку попадет. Даже меня царапает – настоящий зверюга. Его даже мама боится.

– Меня тоже называют Зверем, но твоей маме меня бояться не следует и тебе тоже.

– А я и не боюсь, – отозвался мальчик.

– А зовут меня Павел, для тебя дядя Паша.

– А я Ваня. Ваня Антипов.

– Еще один Антип, – пошутил Ткаченко.

– Антип и Антипова! – добавил Костин, указывая на мать. – Елизавета Антипова.

– Лиза, может быть, ваш сын посидит в приемной? – предложил Корнев. – Моя секретарша присмотрит за ним.

Женщина кивнула. Веня вывел мальчика в коридор и, вернувшись в кабинет, устроился на диване:

– Знаете, почему я так долго искал Лизу в Ленинграде? Потому что я искал Лизу Еремину, а ее там не было и в помине. Я обошел весь Литейный, посетил в том районе все больницы, поликлиники и стационары, но никто не знал никакой Лизы Ереминой. Однако мне все-таки повезло. Я пришел в военный госпиталь на Большой Конюшенной и познакомился там с нашей землячкой, медсестрой по имени Варя. Оказалось, что в свое время Варя и Лиза учились вместе в фельдшерско-акушерской школе, у нас на Пролетарском бульваре. Варя, как и наша Лиза, тоже уехала после войны в Ленинград, тут они случайно встретились. Варя знала девичью фамилию Лизы и подсказала, где ее найти. Она предположила, что я, вероятно, ищу Лизу Антипову, девичью фамилию которой знали немногие. Когда я сказал Лизе, что Егор, возможно, жив, она тут же согласилась приехать сюда.

Зверев подошел к женщине и протянул ей фотографии подпольщиков:

– Вы знаете кого-нибудь из этих людей?

Девушка поджала губы и кивнула:

– Я знаю их всех! Это ребята из группы «Смерч», так называлась молодежная ячейка, которая была частью антифашистского подполья в годы войны. Кто-то предал их, я думала, что их всех расстреляли. Но вы говорили, что Егор жив?

– Покажите мне Егора, – попросил Зверев.

Женщина указала на парня с волнистыми волосами.

– Это Егор. Это Вася, а это Сашенька Сохно! Это Евгений, а это Степа.

– Степа Сазонов?

– Да. Мы жили на одной площадке еще до войны, а потом я нашла эти монеты.

– Расскажите об этом подробно, – попросил Зверев.

– А Егор?..

– Увы, мы полагаем, что он погиб тогда, в сорок первом.

Женщина отвернулась, прикрыла лицо руками и всхлипнула. Потом успокоилась и начала рассказывать:

– Когда Вениамин Игоревич сказал, что Егор, возможно, жив, я очень этому удивилась. Я не особо надеялась, что это правда…

– Тем не менее вы приехали в Псков! – отметил Зверев.

– А вы бы не приехали? Егор – мой муж, мы поженились тогда, в сорок первом… пусть неофициально, но все же. Это уже после войны я сменила фамилию и стала Антиповой, и Ванечку тоже записала на фамилию его отца.

– А что же Егор?

– Их взяли почти одновременно, а потом… – женщина вздохнула. – Тогда расстреляли всех… кроме предателей. Что вы хотите от меня услышать?

– Мы хотим знать все: о Егоре, о Степане Сазонове и про коллекцию золотых монет, которую вы обнаружили в квартире Крапивина.

– Хорошо, я расскажу. Все началось вот с этого, – Лиза сняла с шеи серебряный кулон, изготовленный в виде маленькой книжки, и, расстегнув нехитрую застежку, протянула Звереву. В миниатюрные странички были вложены две фотографии девочек лет пяти-шести, похожих как две капли воды. – Слева я, а справа – Лика, моя сестра, – сообщила Лиза. – Мы родились в один день и были очень привязаны друг к другу. Когда Лике исполнилось двенадцать, она умерла от менингита, и это крохотное фото – единственное, что у меня от нее осталось.

г. Псков, 629-й полевой госпиталь, 9 июля 1941 года

Бомбить город начали еще второго числа. «Юнкерсы» появлялись внезапно, малыми группами. Они сбрасывали свои ужасные гостинцы не только на укрепрайоны и оборонительные сооружения, но и на жилые дома, после чего стремительно исчезали. Советские системы ПВО кое-как отражали их натиск, но через день к авиации присоединилась дальняя артиллерия. Разведчики люфтваффе хорошо знали свое дело: артиллерия била прицельно, и нашим зенитчикам доставалось так, что временами было просто не поднять головы.

Люди уезжали тысячами, вывозили оборудование, ценности, скот. Несколько мостов через реку уже были заминированы, чтобы при необходимости взорвать их в самый последний момент и хоть как-то приостановить наступление врага. Восьмого к городу подошли танки.

Полевой госпиталь развернули две недели назад в клубе кожевенного завода. На всех фонарях установили защитные щитки, окна наспех завесили светонепроницаемыми шторами. Ряды стульев выволокли на улицу. Их демонтировали и мастерили из них нары – больничных коек катастрофически не хватало. Раненых привозили большими группами – на машинах и телегах днем и ночью. Повсюду что-то жгли. Стояла жара, ужасная вонь вызывала тошноту и головокружение.

Утром девятого сообщили, что немецкий моторизированный корпус обошел город с востока. Было принято решение о скорейшей эвакуации госпиталя. Раненых грузили в вагоны, умерших складывали прямо на голую землю.

Начальник госпиталя подполковник Морозов шагал между снующими людьми в белых халатах и отдавал приказы. В общем гаме разобрать его слова было невозможно. В последнее время этот щупленький, невзрачный очкарик проявил себя настоящим титаном. За последние дни он почти не спал, лично осматривал всех прибывших, давал указания, а самых тяжелых пациентов оперировал лично.

Сейчас, отдавая приказ на погрузку, он размахивал руками, то и дело снимал очки и, щурясь, протирал линзы грязным носовым платком. Лиза и другие санитарки таскали носилки наравне с мужчинами. Когда погрузку раненых завершили, настала очередь персонала. В этот момент прибыл посыльный из штаба округа, и начальнику поезда был дан приказ задержать состав. Как выяснилось, выезды из города только что были атакованы немецкой авиацией, кроме того, сообщили, что в течение ближайших двух-трех часов поступит еще одна партия раненых.

Морозов долго о чем-то спорил с принесшим приказ офицером, потом развел руками и, громко чертыхаясь, взобрался по ступеням в головной вагон.

Уже на второй день войны Лиза, закончившая к тому времени первый курс фельдшерско-акушерской школы, явилась на сборный пункт. Так как ей уже исполнилось восемнадцать, а медперсонала катастрофически не хватало, девушку тут же приписали к 629-му госпиталю.

Все последующие дни она трудилась не покладая рук. Услышав, что город скоро будет сдан, она вместе со всеми готовилась покинуть Псков. Но в самый последний момент возникла эта непредвиденная задержка.

Отсутствие медальона она ощутила, когда уже села в поезд. В первое мгновение ее охватила паника. Она тут же выбралась из вагона и принялась осматривать перрон. Если цепочка порвалась, в этой суматохе он мог завалиться куда угодно. Лиза сжала кулаки и стиснула зубы.

Когда она видела медальон в последний раз?

Наконец, совладав с собой, она вспомнила. Позавчера ее на пару часов отпустили домой собрать вещи в дорогу. Лиза упаковала все необходимое, и в этот момент за дверью послышались крики. Девушка выглянула в окно: кричала соседка с первого этажа – наконец-то дали горячую воду. Старика Крапивина, у которого Лиза снимала комнату, не было дома. Время у нее еще было, и Лиза решила, что принять душ ей просто необходимо. Она бросилась в ванную. Вся процедура заняла чуть больше десяти минут. Именно тогда она сняла медальон и положила его в ванной на полку.

Он наверняка еще там!

Лиза бросилась вдоль состава. Подполковника Морозова она нашла сидящим на ступеньках головного вагона. Начальник госпиталя нервно курил и что-то втолковывал стоявшему перед ним молоденькому военврачу Хрулеву из хирургии. Лиза, уже успевшая немного запыхаться, не стала ждать, когда закончится их разговор, и громко прокричала:

– Товарищ полковник, можно спросить?

Морозов с недоумением посмотрел на Лизу и возмутился:

– С кем… с кем приходится работать? Гражданские, мать вашу так! Ни обратиться как следуют не могут, ни такта не имеют! Ты что же, дуреха, не видишь, что мы разговариваем!

Лиза вспомнила, чему их учили в школе на уроках военной подготовки. Она вытянулась по стойке «смирно», зачем-то сорвала с головы косынку и звонко прокричала:

– Разрешите обратиться, товарищ начальник госпиталя! Разрешите отлучиться по крайне важному делу… – и добавила уже более спокойно: – Пожалуйста, мне очень нужно. Поезд все равно еще несколько часов стоять будет.

– Ну ты глянь на нее, – Морозов бросил окурок и раздавил его сапогом. – Я даже не хочу спрашивать, что там у тебя за важная причина. А кто, пока ты по своим делам шлындать будешь, за ранеными присмотрит?

– Я не шлындать собираюсь, просто мне до дома очень нужно, – обиженно захныкала Лиза. – Я забыла кое-что… очень ценное! Я тут рядышком живу! Пятнадцать минут туда, пятнадцать назад, а за ранеными моими Даша Стригунова присмотрит, напарница моя.

Морозов только махнул рукой:

– А, иди куда хочешь. Но если опоздаешь, пеняй на себя! Зачислим тебя в дезертиры! Не успеешь до отправления, считай, пропала. Немцы тут часа через три будут.

Лиза добежала до Лесной меньше чем за пятнадцать минут. Остановилась у порога отдышаться. Тут-то и завыла сирена – ее пронзительный рев, уже знакомый каждому жителю города, донесся откуда-то сверху.

Звуки взрывов раздались совсем рядом. Потом что-то грохнуло прямо над головой, Лиза сжалась и присела на лестницу. Сверху ее осыпало побелкой и мелкими камнями. Она немного подождала, тряхнула головой и бросилась наверх.

Когда она вошла в комнату, то увидела ужасную картину. Все заволокло пылью, мебель была разбросана, а в потолке зияла огромная дыра. Лиза бросилась в ванную. Радости, которую она испытала в тот момент, не было предела! Ее медальон лежал на полке перед зеркалом целый и невредимый. Лиза раскрыла кулончик, убедилась, что фотографии на месте, и надела медальон на шею. Вышла из ванной и остановилась, чтобы еще раз немного отдышаться. Потом заглянула в комнату хозяина и вскрикнула от испуга.

Крапивин, весь засыпанный побелкой и цементной пылью, лежал на спине. Его лицо было залито кровью, оторванная рука валялась рядом с креслом-качалкой, на котором старик так любил проводить вечера. Все вокруг было разбросано: книги, серебряный сервиз, картины, когда-то висевшие на стенах.

Лиза подошла к старику и пощупала пульс. Сомнений не осталось: Крапивин был мертв.

Лиза посмотрела на свои маленькие часики. С того времени, как она убежала с вокзала, прошло двадцать три минуты. Время еще было, но оставаться здесь, рядом с мертвецом, ей не хотелось. Ему она уже не поможет.

Девушка стала осматривать комнату. Одна из стен, разрушенная бомбой, осыпалась. Лиза увидела небольшую нишу, умело заделанную кирпичом. Она подошла ближе и удивилась: вне всякого сомнения, здесь что-то недавно прятали.

Девушка различила под столом припорошенный цементной пылью предмет размером чуть меньше посылочного ящика. Шкатулка! Рядом были рассыпаны желтые кружочки – монеты!

Лиза подняла одну: бородатый мужчина в высокой конусообразной шапке стоял на колене и натягивал тетиву лука. Лиза подняла с пола вторую монету, она ничем не отличалась от первой.

Получается, старик Крапивин прятал у себя золото?

Первым желанием Лизы было – все бросить и бежать. Но как оставить клад? Даже полный кретин понял бы, что монеты – старинные и могут представлять огромную ценность. Нужно позвонить в милицию и сообщить о находке. В противном случае сюда придут немцы и заберут все себе.

Лиза наспех собрала рассыпавшиеся монеты в шкатулку, выбежала из квартиры и бросилась к ближайшей телефонной будке.

Дежурный по телефону облаял ее последними словами, но все-таки доложил руководству. Спустя пять минут на Лесную прибыл наряд. Лиза хотела было вернуться на вокзал и спокойно сесть в поезд, но решила дождаться милицию и удостовериться, что все на месте. Благо время ей это позволяло.

Увидев в квартире соседа Степку, Лиза была слегка ошарашена. Парень ползал по полу на четвереньках и что-то высматривал.

– А ты как сюда попал? – строго спросила Лиза.

Степка резко вскочил, явно запаниковал, потом скроил ехидную улыбочку:

– Так ты тоже их видела?

– Кого?

– Монеты.

– Куда ты их дел?

Только сейчас Лиза заметила в углу пустую шкатулку. А у порога – армейский сидор. Она пнула его ногой и услышала звон металла.

– Послушай, ты все не так поняла! Я не собирался их красть!

– А зачем переложил? – Лиза сделала шаг вперед.

– Потому что их нужно отсюда унести и где-нибудь спрятать. Немцы уже входят в город. Взрывы, вон, совсем рядом. Если мы оставим это золото здесь, оно достанется врагу.

– Я уже вызвала милицию! Скоро они будут здесь и заберут монеты.

– Милицию? – удивился Степан. – Думаешь, им сейчас до твоих монет? Им бы поскорее смотаться отсюда! Пошли, спрячем находку, а там решим, что дальше делать. Лучше всего, конечно, их поделить…

Увидев лицо девушки, Степан поспешил отшутиться:

– Да шучу я, шучу. Пойдем, спрячем рыжье[35] и укроемся где-нибудь сами, а там посмотрим, что будет.

Лиза засомневалась:

– Думаешь, милиция не приедет?

– Как пить дать! – оживился парень.

В этот момент на улице послышался шум мотора. Лиза подбежала к окну и, стараясь не порезаться об осколки, выглянула во двор.

– Ну вот, а ты говорил!

Степан тоже выглянул во двор. У подъезда остановилась черная «Эмка»[36], из нее вышли двое в синих милицейских гимнастерках. В этот момент канонада прекратилась, стали слышны одиночные выстрелы и автоматные очереди.

– Совсем близко стреляют, – Лиза вздрогнула. – Неужели немцы?

– А кто же еще? Уже в город вошли!

– А как же наши?

– Отступили. Небось драпают теперь что есть мочи!

Лиза строго посмотрела на Степку и снова высунулась в окно. Милиционеры посмотрели наверх.

– Ты, что ли, наряд вызывала? – крикнул молодой, с погонами лейтенанта.

– Я!

– Спускайся скорее, на соседней улице уже немцы орудуют!

– А наши где?

– Отступили наши! Спускайся, кому говорю!

– Мне на поезд нужно, я к госпиталю приписана…

– Ушел твой поезд! Как только суматоха началась.

Лиза вздрогнула: «Как же так? Теперь ее посчитают дезертиром».

– А как же клад? – не уступала Лиза.

– Какой, к черту, клад? Старье какое-нибудь буржуйское… Спускайся, едем отсюда… – Он недоговорил. Из-за угла с рыком выехал бронетранспортер, выплюнул в «Эмку» две короткие очереди и исчез за поворотом.

Машину тряхнуло, лобовое стекло разлетелось вдребезги, милиционеры пригнулись. Второй милиционер, тоже лейтенант, бросился к водительской двери:

– Степаныча убили! – в отчаянии выкрикнул он, подхватывая уже мертвого водителя.

В этот момент с другой стороны раздался новый рев. Скрежеща гусеницами, во двор въехал танк с черно-белыми крестами. Вслед за ним показались несколько солдат в касках и мышиного цвета форме с винтовками наперевес. Второй милиционер отпрыгнул от убитого товарища, выхватил пистолет и открыл огонь по немецкой пехоте.

– С ума сошел! Бежим! – взвизгнул худощавый, кинулся к подъезду и вдруг схватился за ногу. – Антип, помоги, меня зацепило!

Лиза, позабыв про Степана, бросилась вниз по лестнице. В дверях подъезда она едва не столкнулась со вторым лейтенантом, который тащил худощавого в укрытие. Лиза подхватила раненого, а милиционер, воспользовавшись моментом, снова сделал несколько выстрелов. Лиза увидела, как огромная железная громадина остановилась, ее башня стала медленно поворачиваться в их сторону.

– Ну все. Сейчас бабахнет, – по-детски улыбнувшись, проговорил милиционер.

– Тут дверь в подвал! Скорее!

Лиза рванула худощавого за рукав, второй милиционер кинулся за ними следом. Едва они открыли железную дверь в подвал, раздался страшный грохот. Они кубарем скатились по ступенькам. Лиза подняла голову, и ей показалось, что лестничный проем и часть стены сейчас рухнут прямо на нее.

Лиза замолчала. Посмотрела на Зверева и грустно усмехнулась:

– Три дня мы просидели в подвале, заваленные обломками лестничного проема. Мы видели в окно, как прошли немцы: как на стене дома напротив повесили флаг со свастикой, видели, как выгоняли людей на улицу. Рана Василия было легкая – обычная царапина, но нога распухла, нам даже нечем было ее промыть. Про Степана и найденные монеты я тогда даже не вспоминала. Главное было – выжить. Воду собирали из подтекающей трубы.

– И как же вы выбрались из-под завала? – спросил Зверев, протягивая Лизе стакан воды.

– Через три дня людей выгнали на разбор завалов. Дверь подвала открылась, в проеме показался очкарик с пухлым ртом. Егор направил на него пистолет.

– Это был Женя Береза?

Лиза кивнула:

– Увидев меня и милиционеров, он сразу понял, в чем дело. Сказал: «Дом напротив, квартира четырнадцать. Я там живу. Приходите ночью. В городе введен комендантский час, не напоритесь на патруль».

У Жени мы прожили неделю, подыскали ребятам новую одежду – милицейскую форму пришлось сжечь. Когда в городе создали биржу труда, всех трудоспособных заставили зарегистрироваться, каждому присвоили личный номер. Немцы заставляли жителей работать на благо Рейха, а всех уклонистов сажали в тюрьму или отправляли в Германию. Потом одна одноклассница Жени достала нам документы.

– Саша Сохно? – уточнил Зверев.

– Саша знала немецкий и устроилась работать на биржу секретарем. Она украла бланки паспортов, и мы смогли жить почти легально. Мы все втроем поселились в брошенном доме.

– А подполье?

– Подполье появилось почти сразу. Секретарем подпольного райкома стал Григорий Пархоменко. Все подпольщики были разделены на ячейки по четыре-пять человек, каждая группа получала от Пархоменко свое задание. Женя и Саша вступили в подполье одними из первых, а когда рана Василия зажила, Женя предложил нам всем троим присоединиться к ним. Так и образовался «Смерч».

– А как же к вам в ячейку затесался Сазонов?

Лиза слегка смутилась:

– Когда трое людей живут вместе и они молоды, невольно возникают взаимные симпатии. Вскоре я поняла, что и Егор, и Василий ко мне неравнодушны. Мне нравился Егор, а Васька меня частенько шокировал своей напористостью и даже грубостью. Мы поговорили, и все решили раз и навсегда. Я сказала, что буду с Егором, и Вася отступил. Спустя какое-то время я поняла, что у меня будет ребенок.

– Вы не могли больше выполнять задания райкома и вас исключили из ячейки, а ваше место занял Степан Сазонов?

– Все так и было. Как-то раз на рынке я увидела Степана. Очень удивилась, потому что считала, что он погиб в тот день под завалами. Он тоже меня узнал, подошел. Я спросила у него о монетах, он сказал, что, скорее всего, они остались в крапивинской квартире. Еще сказал, что хотел бы отыскать монеты и передать тому, кто мог бы ими распорядиться должным образом. Ему нужны несколько надежных людей, которые не побоятся ночью залезть на третий этаж и отыскать монеты. Я сообщила о кладе Пархоменко, он приказал Егору и Василию вместе с Сазоновым попробовать отыскать клад.

– Клад они, конечно, не нашли? – ухмыльнулся Зверев.

– Не нашли, но нашли нового товарища!

– Сазонов заменил вас в «Смерче», а спустя какое-то время начались массовые облавы и аресты. Все «смерчевцы» были арестованы…

– И вы до сегодняшнего дня считали, что их всех расстреляли, – подытожил Зверев.

Лиза закончила свой рассказ. Ткаченко положил на колени портфель и с важным видом заявил:

– Ну что же, думаю, теперь пришло время и мне кое-что рассказать. Вам, Елизавета Романовна, возможно, это тоже будет интересно.

– Разумеется, я вас слушаю, – ответила Лиза.

– Во-первых, я хочу поблагодарить всех присутствующих за хорошую работу. Мы долго возились с Сазоновым, он поначалу молчал, а потом выложил всю правду. Только свою правду. Он говорил, что он сын генерала и до войны служил в милиции. Он знал все о настоящем Егоре. При Сазонове были документы с фотографией Егора. Этот негодяй убедительно пытался обвести нас вокруг пальца, но благодаря вашей работе, товарищи, мы сумели вывести его на чистую воду. Сазонова на таможне узнали по фотографии, которую отыскал Вадим Петрович Богданов. Вениамин сумел отыскать Лизу, которая опознала на фото Сазонова и подтвердила догадку, что это именно он является Антипом. Ну а неописуемая догадливость и наблюдательность капитана Зверева, достойные самой высокой похвалы, лично меня просто шокировали. Благодаря тебе, Василич, мы сумели поставить все на свои места и узнали об этом человеке правду. Если бы не вы, ребята, этот гад бы мог легко отделаться. Схлопотал бы «пятнашку» и угодил бы в какой-нибудь лагерь в теплой Мордовии. Или отбывал бы срок где-нибудь под Оренбургом, где тоже не особо холодно. Вполне возможно, что его могли бы спустя какое-то время амнистировать. Но теперь, когда мы знаем настоящее имя преступника, я думаю, он получит сполна.

– И что же вы о нем теперь знаете? – спросил Корнев.

Ткаченко достал из портфеля толстую папку и положил ее на стол.

– Я много поработал за последние сутки и теперь здесь все, что нам на сегодняшнее время известно о Сазонове. Мы давно за ним охотились и вот наконец-то сумели его взять. В криминальном мире после войны он звался Антипом, потому что присвоил себе документы Егора, но в документах тайной полиции Третьего рейха, ГФП, он имел другую кличку – «Spitz». Наверняка это прозвище от финского шпица[37].

Его опознали несколько свидетелей из числа его жертв и двое таких же, как он, изменников Родины. Еще до войны Степан Сазонов был осужден за вооруженный грабеж и, отсидев свое, освободился в апреле сорок пятого. Он возвратился в Псков и поселился у своей тетки, которая проживала на улице Лесной, на том же этаже, где проживал Крапивин и вы, Лиза. Завладев коллекцией, он припрятал ее, а когда гитлеровцы вошли в город, сразу же явился в комендатуру и сообщил, что ненавидит большевиков и готов сотрудничать с новой властью. Сазонов был зачислен в ГФП – тут-то он и стал Шпицем. Ему было поручено собирать сведения о лицах, сочувствующих Советской власти, и он выполнил это поручение на отлично. Встреча с Лизой стала для нашего Шпица настоящим подарком судьбы. Лиза, сама того не ведая, познакомила Степана с Егором и Василием и помогла предателю внедриться в подполье.

Когда по доносу Сазонова подпольщики были схвачены, Шпиц лично расстрелял двух членов своей ячейки «Смерч» – Березу и Сохно. А Василий Малашин, согласившийся сотрудничать с гитлеровцами, по приказу немецкого офицера выпустил целую обойму в Егора Антипова. Со слов Лизы мы знаем, что Егор и Василий были влюблены в нее, а так как девушка выбрала последнего, это стало еще одной причиной, по которой Василий без зазрения совести убил своего лучшего друга.

Малашин, как вам уже известно, после этого был направлен в ягдкоманду «М», орудующую в Себежском районе. Сазонов же продолжал свою службу в ГФП и еще немало поспособствовал разоблачению тех, кто был верен своей стране и вел посильную борьбу с захватчиками, – Ткаченко положил руку на папку. – Здесь все известные нам злодеяния этого мерзавца. Что-то нам уже было известно, а что-то выяснилось в последние сутки. После отступления немецких войск подразделение Сазонова оказалось на территории Германии и уже там было уничтожено. Сам Шпиц бежал в глубь страны, где затерялся среди беженцев.

Но у Сазонова была причина вернуться в Союз. Да-да… та самая коллекция персидских монет, ради которых он и устремился навстречу собственной гибели. В Пскове Сазонов случайно столкнулся с Малашиным. Тот вместе со своим приятелем Лосем выследил Сазонова и привел в банду. Все, что случилось потом, вы уже знаете и без меня. – Ткаченко завязал тесемки и протянул папку Звереву. – «Дело» имеет гриф особой секретности, но я даю его вам для ознакомления. У вас на это ровно два часа, потом я его заберу.

Зверев кивнул и передал «дело» Богданову:

– Мне это без надобности. Пусть Вадик все изучит, а у меня сейчас есть дела поважнее, – Зверев посмотрел на Корнева.

– Я понял, – кивнул подполковник.

Он позвонил дежурному и приказал подать к подъезду автомобиль.

В окошко светило солнце, с улицы раздавались птичьи трели, а в палате пахло спиртом, едкой микстурой и апельсинами. Антипов лежал на кровати, возле него на табурете сидел подполковник Корнев, облаченный в белый халат, и держал на коленях авоську с кефиром и фруктами. Начальник псковской милиции то и дело запускал пятерню в волосы и нервно откидывал назад густую шевелюру. Зверев, тоже в белом халате, стоял у стены и безучастно смотрел в окно.

– А знаешь, Ефимыч, я ведь верил, что Егор не мог стать предателем. Не так я его воспитывал, не такой у него был характер, – голос генерала дрожал.

– Мы сделали все, что смогли. Вернуть к жизни вашего сына мы не можем, но его имя навсегда останется честным! – заверил генерала Корнев.

– Спасибо… спасибо, Степан. Это даже больше, чем я просил! И ты, Паша… Вы просто… я уже и не знаю, что и сказать.

– А вы и не говорите, – сказал как отрезал Зверев.

– Вам вредно волноваться! – вмешался Корнев. – Ешьте вот апельсины и поправляйтесь. С сердечком лучше не шутить…

– Теперь это не важно! Егор погиб как герой, теперь мне плевать на все эти инфаркты! Теперь и умереть не страшно…

– А вот умирать вам сейчас нельзя! – заявил Корнев. – И даже не думайте о смерти! Ведь теперь вам есть для чего жить!

Он подошел к двери и позвал ожидавших в коридоре. В палату вошли Лиза и маленький Ванечка. Генерал поначалу нахмурился, потом откинул одеяло и поднялся в кровати.

– Кто это?

Корнев подтолкнул оторопевшего Ванечку:

– Ну что, герой, иди обними деда…