Незабудка (Myosotis sylvatica)

Синий полевой цветок.

История гласит, что когда-то давным-давно пара влюбленных устроила пикник на скале. Девушка заметила красивый синий цветок, растущий на краю. «Какая прелесть!» — воскликнула она.

Молодой человек тут же вскочил, чтобы сорвать его для нее, но потерял равновесие и упал. «Не забывай меня!» — успел он крикнуть, пока летел навстречу смерти.

История-напоминание — как будто мы нуждаемся в этом, — что любовь бывает смертельной.

Королевская тюрьма Лонгвэйд, Оксфордшир

Четыре месяца спустя

Бристоль

Смерть — это часть нашей жизни здесь, в тюрьме. Я говорю не только об убийцах или, по крайней мере, о признавшихся. Смерть — она селится внутри тебя от нехватки свежего воздуха и невозможности ощутить аромат цветов в саду, почувствовать объятия любимых.

С другой стороны, моя участь не ужаснее, чем я заслуживаю.

Я следую за этим парнем, Полом. Мы проходим одну большую пустующую комнату, потом другую. Я начинаю нервничать. Здесь так холодно, хоть волков морозь. «Наше» место, говорил он. Но я здесь больше никого не вижу. Мы останавливаемся.

Здесь сидит женщина — может, чуть моложе меня — рядом с магазинной тележкой, доверху набитой одеждой и одеялами, как будто она возит с собой все свое имущество. Ее голова свесилась вперед. Она, кажется, спит, однако правую руку держит на колесе тележки, словно боится, что ее укатят. Двое мужчин устроились на корточках рядом с ней, распивая какое-то бухло. Один выглядит еще и обдолбанным. Он смотрит на меня с выражением: «Какого хрена тебе здесь надо?»

Из угла доносится лай, и я замечаю ту узкоглазую, со слипшимися в сосульки волосами женщину, которую повстречала сегодня утром.

— Ты! — рычит она. У нее татуировки — синие и красные сердца вверх по руке с переходом на шею.

— Не надо ссор, дамы, — говорит мой спаситель. — Это Джо, народ. Кто-нибудь, дайте ей поесть, ладно?

Никто не шевелится.

— Да мать вашу за ногу, проявите немного гостеприимства! — Пол выхватывает булку из руки сосульковолосой.

— Отдай! Это мое! — голосит та.

Пол разрывает булку напополам.

— Нужно делиться! И ты это знаешь.

Он протягивает мне половину булки. Я отрываю куски и запихиваю в рот.

— Нам самим не хватает, — шипит сосульковолосая.

— Где твои манеры? Надо дать леди шанс.

Давненько никто не называл меня «леди»!

Пол бросает очередной изучающий взгляд.

— С недавних пор на улицах, верно?

— Нет, но я первый раз в Бристоле.

— Фи, — слышу я аристократический голос. — Не люблю, когда люди жуют и разговаривают одновременно.

— Простите. — Я с сожалением проглатываю последний кусочек хлеба. — Я раньше ночевала в каком-то хлеву. Комитет помощи бездомным пристроил меня туда. Они обращались в городской совет в поисках нормального жилья для меня. Но не срослось.

— А что было до этого?

Я надеялась, что он не спросит. Выдаю размытую версию правды.

— Я провела в тюрьме некоторое время, — признаюсь я. — Ничего серьезного. Незаконная торговля и мелкое воровство. Но там была койка и регулярная кормежка. Непросто снова привыкнуть к свободе, если вы понимаете, что я имею в виду.

— Понимаю, конечно. Это неправильно, согласны? Они должны больше помогать тем, кто выходит. Пэм может много чего сказать по этому поводу. — Он указывает на обладательницу томного голоса, которая только что отчитала меня за еду во время разговора. — Раньше она была адвокатом, пока не вляпалась. Мошенничество, не так ли?

— Отвали, Пол.

Она говорит это равнодушным тоном.

— Когда она освободилась, ей было некуда идти, подрезала барахлишко, чтобы купить дурь, и снова попалась. Сейчас на свободе — до тех пор, пока опять не сцапают. Как такое называется, Пэм?

Та издает носом фыркающий звук:

— Непрерывный спуск по спирали.

Пол заходится от восторга:

— Никогда не скажет одно слово, если может использовать два! Вот такая наша Пэм. Настоящий адвокат. Это ее способ сказать, что ты достиг дна выгребной ямы. — Он протягивает мне кусок картона в качестве матраса и несколько газет. — Вот. Засуньте несколько под джемпер и приберегите одну, чтобы ночью накрыть лицо. Сами удивитесь, как это согревает.

— Спасибо, — говорю я. Но не могу оторвать взгляда от кучи одеял в магазинной тележке.

— Даже не думайте стащить одно из них, — предупреждает Пол. — Она вам глаза выцарапает. Лучше глотните вот этого. — Он протягивает мне бутылку водки. — Сразу пожар в животе!

Вскоре я чувствую, как тепло расползается по венам.

— Передавай дальше! — требует мужчина рядом со мной. Он в поношенном костюме в тонкую полоску, как работник офиса, но кайма неподшитых брюк превратилась в бахрому.

Затем появляется женщина с целой коллекцией серебряных колец в бровях, несущая картонные коробки.

— Смотрите, что осталось в пиццерии для нас!

Все бросаются ей навстречу в безумном порыве и набивают рты. Даже женщина с тележкой просыпается и присоединяется к пиршеству.

— Делите на всех! — кричит другой мужчина, оттирая меня локтем в сторону.

Еда кончается прежде, чем я успеваю до нее добраться.

Мой рот переполнен слюной. Я почти чувствую вкус пиццы с расплавленным сыром и помидорами, сбрызнутыми маслом.

— Эй! — кричит тот же мужчина. — Эта сука закрысила лишний кусок! Смотрите, она спрятала его в кардигане!

— Ничего я не крысила! — шипит женщина с тележкой.

Сверкает лезвие.

— Завязывай с этим! — Голос Пола подобен грому. Одной рукой он выхватывает у парня перочинный ножик, а затем быстро сует другую в карман кардигана женщины с тележкой и вытаскивает кусок пиццы. Он тут же швыряет его на землю и втаптывает каблуком. Нет!

Мне ужасно хочется кинуться к нему и выковырять, но я не хочу выглядеть настолько опустившейся.

— Если вы будете вести себя как неразумные дети, то к вам и отношение будет такое же, — говорит он.

На какое-то время становится тихо. Затем женщина с волосами-сосульками запевает «Долгий путь до Типперэри». Остальные присоединяются, а я просто хлопаю в ладоши и раскачиваюсь из стороны в сторону. То и дело задеваю плечом мужчину в костюме, но он, кажется, не возражает. Впервые за долгое время я расслабляюсь. И хихикаю, как подросток. Мы шумим все сильнее, образовав круг и взявшись за руки.

— Да заткнитесь вы все! — рычит мой ирландский приятель. — Хотите, чтобы приехали копы и забрали нас?

Никто не слушает. Кто-то затягивает песню снова. Это наша песня.

Я отпускаю руки своих соседей и затыкаю пальцами уши.

— Хватит! — кричу я. — Прекратите!

Мне кажется, что легким не хватает воздуха.

— Что на тебя нашло, черт побери? — спрашивает женщина с волосами-сосульками.

— Разве вы не слышали, что он сказал? Нас сцапают, если не прекратим галдеж.

— Да кем ты себя возомнила? — негодует женщина с тележкой. — А зачем ты все время вот этак потираешь руки и суетишься? Эта хрень сводит меня с ума.

Я не знаю, что ответить.

— Оставьте ее в покое! — кричит Пол. Парень явно пользуется среди них авторитетом. Все разбредаются по прежним местам. Я ложусь на картонку, поджав ноги. Некоторые прижимаются друг к другу, чтобы согреться. Но я сама по себе. Это нормально. Я к такому привыкла.

Другого выхода нет.

Мне доверили нести букет на свадьбе отца. Я надела красивое бледно-розовое платье, сшитое для меня мисс Гринуэй по выкройке, которую она называла «упрощенной», а в руках я держала кремово-белые розы. Все смотрели на меня. От этого я чувствовала себя вполне взрослой. Ведь мне уже совсем скоро девять лет! Это будет мой второй день рождения с тех пор, как ушла мама. Иногда я все равно надеялась — вдруг она не умерла насовсем, а просто исчезла на время. Сейчас же осознаю, что это мой разум пытался защитить меня от правды.

Теперь, действительно став взрослой, я могу понять решение отца снова жениться спустя два года после смерти мамы. В значительной степени, я уверена, оно проистекало из стремления обеспечить мне жизнь в нормальной семье. Полагаю, он страдал от одиночества. В конце концов, ему было лишь слегка за сорок. Но тогда я чувствовала себя сбитой с толку. Мисс Гринуэй так отличалась от мамы. Дело было не только в ее светлых волосах и дребезжащем голосе и не в том, как она повисла на руке отца, словно боялась свалиться с воображаемого обрыва. И даже не в том, что она кривлялась — произнесла «О, да-а-а-а-а» вместо «Да» во время церемонии. Она просто не была мамой.

Однажды мы все отправимся на небеса. Нас так учили в школе. И я размышляла, наблюдая, как отец целует мисс Гринуэй в губы у алтаря — что же скажет мама, когда мы туда попадем? Все это казалось таким запутанным…

Когда мы вышли из церкви, я постаралась перепрыгнуть трещину в асфальте. «Видишь, — мысленно сказала я маме, — я не забыла».

Потом был прием в ресторане большого отеля, где официанты открывали передо мной двери, как будто я взрослая! Пришли мои дядя и тетя с отцовской стороны, но не было никого из родных мамы. Мы сидели за столом в конце зала и ели что-то под названием «коко вэн» [4], а потом вкусный шоколадный пудинг.

— Теперь ты должна называть меня мамой, — сказала новая жена отца, обнимая меня. Она прижалась ко мне щекой — мягкой, вялой и пахнущей совсем не так, как мамина.

Да неужели? Я вопросительно взглянула на отца.

— Просто Шейлой пока достаточно, — сказал тот, хотя голос его прозвучал неуверенно.

Мне было трудно думать о мисс Гринуэй как о «Шейле», не говоря уж о «маме». Но я не хотела проблем. Хорошая девочка не должна делать и говорить ничего такого, что может кого-то расстроить.

— Ха! — гоготнула старая миссис Гринуэй, которая тоже там была. — Мамой, ишь ты!

— Мама! — сказала мисс Гринуэй. Ее щеки слегка покраснели. — Пожалуйста, постарайся сдерживаться. И кажется, тебе уже хватит шампанского.

— Чепуха и вздор. Я просто хочу налить немного малышке. Держи, Элли. Выпей! Ведь не каждый день у тебя появляется новая мать.

— Вообще-то, Эйлин, — вмешался отец, — я бы не хотел, чтобы моя дочь пила. Она еще слишком юна.

— Но тогда ей самое время брать от жизни все, верно? — Старушка покачала головой. — Иначе она состарится прежде, чем успеет ею насладиться, как произошло с моей дочерью. Никогда не думала, что она найдет себе мужа, скажу я вам. Однако надо отдать ей должное. У нее довольно быстро получилось устроиться в постели, согретой другой. Да, Шейла?

Что же плохого в том, чтобы успеть забраться в теплую постель, думала я. Мама всегда клала мне туда грелку перед сном. Наоборот, глупо ждать, пока она остынет.

— Я считаю, мы все должны немного успокоиться, — сказал отец. На его лице застыло выражение, которое мама обычно называла «напряженным». — А, хорошо, несут очередное блюдо.

— Ну наконец-то! Я успела опять проголодаться. Они называют себя «пятизвездочным»? Всегда считала, что это только для пущего шику. Вроде как моя дочь строит из себя утонченную, чтобы не показать свое нутро свежеиспеченному мужу.

— Мама! Достаточно!

— Я, пожалуй, не откажусь от еще одного кусочка свадебного пирога! — заявила старушка. И тут же принялась запихивать в рот второй кусок, словно кто-то собирался его отнять.

— Прости, — прошептала мисс Гринуэй — отныне Шейла, — подобрав длинное белое платье и наклонившись ко мне. — Моя мама просто немного переволновалась. И поэтому говорит глупости.

— Все в порядке, — смущенно ответила я.

— Я имела в виду только то, что сказала, дорогая. Действительно хочу, чтобы ты называла меня мамой. Всегда мечтала иметь такую дочь, как ты. — Ее глаза увлажнились. — Я думала, что уже слишком поздно для того, чтобы завести семью. — Она крепко сжала мою руку. Это было больно, но я не хотела ее отдергивать. — Мне так повезло.

Шейла переехала к нам и перевезла миссис Гринуэй.

— Почему она не осталась в своем доме? — спросила я отца.

— Потому что она не настолько здорова, чтобы твоя мама могла позволить ей жить одной.

Прошло несколько секунд, прежде чем я поняла, что он имеет в виду Шейлу.

— Твоя мама серьезно относится к своим обязанностям, — добавил он. — Это одно из качеств, которые мне в ней нравятся.

Он говорил так, словно моя настоящая мать не делала того же самого. И я обиделась за нее.

— К каким обязанностям? — спросила я.

Отец переминался с ноги на ногу.

— Ну… например, заботиться о людях, которые от нее зависят.

Таких, как миссис Гринуэй? Но, как по мне, она не выглядела зависимой. На втором этаже у нее была своя гостиная, где всегда очень громко работал телевизор. Она обычно смотрела смешные передачи, вроде шоу Дэвида Никсона (благодаря которому я поверила, что магия существует, несмотря ни на что!) — в отличие от серьезных, таких как «Завтрашний мир» или новости, которые нравились отцу. Иногда я сидела под дверью и слушала ее телевизор. Это приятней, чем проводить время с супругами, которые постоянно тискались и шептались, прежде чем сказать мне, что пора идти спать.

Так я и сидела однажды вечером, когда старушка неожиданно открыла дверь, застав меня врасплох.

— Хочешь — так входи, — сказала она. — Чего ты ждешь?

Это стало нашим ежевечерним обычаем. Я усаживалась рядом с ней на маленьком диване среди подушек с изображениями тореадоров. Она с гордостью сообщила, что купила их в Испании во время отпуска по системе «все включено». Еще она говорила мне вещи, которых я не понимала.

— Будь начеку с моей дочерью. Она может казаться самой нежностью и добротой. Но если ты не сделаешь так, как она хочет, — она в ту же секунду ополчится против тебя…

Миссис Гринуэй немного помолчала, словно собираясь сказать что-то еще. Но передумала.

— Что? — спросила я.

— Ничего, дитя мое. — Она потрепала меня по руке. — Просто забудь, что я сказала.

Тогда я не придавала большого значения нашим беседам. Ее мысли «путались», как говорил отец. Кроме того, «мама», как я изо всех сил старалась называть Шейлу (я не могла сказать ей ни «мамочка», ни «мамуля»), была со мной очень мила. Она покупала новую одежду — моим любимым было красивое красное платье в белый горох. И часто делилась всякими лакомствами вроде шоколадных батончиков с фруктово-ореховой начинкой и обнимала меня.

Иногда по ночам, когда молилась, я чувствовала себя виноватой.

— Господи, пожалуйста, скажи мамочке, что я всегда буду любить ее больше всех.

Мне оставалось лишь надеяться, что она получит это сообщение.

(На днях, когда нам разрешили посетить тюремную часовню, я поймала себя на том, что снова произношу ту же самую молитву.)

По выходным, когда отец бывал посвободней, мы выезжали на семейные прогулки. Это значило, что мы с миссис Гринуэй сидели на заднем сиденье автомобиля и сосали ириски, которые она тайком подавала мне из своего кармана, в то время как моя новая мать восседала спереди рядом с отцом, крутившим баранку.

Время от времени мы ходили гулять в лес и собирали цветы. Я сушила их между страниц детской энциклопедии, как учила моя настоящая мама. Потом, как и раньше, помещала их в альбом и искала названия в своей книге о полевых растениях. В конце лета и осенью мы с моей настоящей мамой обычно собирали ежевику и варили варенье в большой кастрюле. Я всегда наблюдала, как она процеживает его через большую марлю, привязанную к ножкам перевернутой кухонной табуретки. Но когда я спросила свою новую мать, можем ли мы сделать так же, она рассмеялась, как будто я сказала что-то глупое.

— Я не из тех, кто варит варенье.

Странно, но она совсем перестала готовить выпечку теперь, когда мы жили все вместе. Куда-то исчезли и кексы «баттерфляй», и пироги по-пастушьи, и «жаба в норке». Вместо этого мы питались в основном рыбными палочками и новым блюдом под названием «арктический рулет», потому что они были «легче».

Иногда, если светило солнце, мы отправлялись к пабу, куда мой отец и новая мать заходили выпить, пока мы с миссис Гринуэй сидели в саду с лимонадом и пакетами чипсов.

— Теперь она долго не сможет сюда ходить, — сообщила моя компаньонка в один из таких выходных, тыча пальцем в мою новую мать, исчезающую в пабе под руку с отцом.

— Почему? — Я догрызала свой последний чипс, стараясь закончить пакетик одновременно с миссис Гринуэй. Мы обе были не прочь купить еще парочку, но у нас не было денег.

— Потому что она в положении, вот почему.

— В каком положении?

— Ох, дорогуша. Не бери в голову. Придет время, и ты все узнаешь.

Вскоре после этого, перед возвращением отца с работы, моя новая мать приготовила рыбные палочки. Она готовила их пятый вечер подряд.

— Извини, — сказала я, насадив одну из них на вилку. — Но мне от них уже дурно.

Я думала, Шейла скажет, что ничего страшного и она сейчас даст мне что-то другое. Но она пронзила меня неодобрительным взглядом.

— В таком случае, юная леди, можете ступать прочь из-за стола. Во время войны мы посчитали бы за счастье такую прекрасную еду. Тебе следовало бы радоваться, что она у нас есть.

Тем же вечером, когда снаружи завывал зимний ветер, папа, как всегда, пришел перед сном подоткнуть мне одеяло.

— Я хочу с тобой кое о чем поговорить, — сказал он.

— Это как-то связано с рыбными палочками? — с тревогой спросила я.

— Что? Нет. При чем тут они?

— Да неважно, — быстро ответила я.

И попробовала угадать снова. Мы с папой часто играли в «угадайку», когда жили одни. Он всегда говорил, что я быстро соображаю и что я «умная девочка».

— Тогда о том, что Шейла в положении?

Его лицо приняло удивленное выражение.

— Ты знала?

— Миссис Гринуэй мне сказала. Но не сказала в каком. В каком она положении?

Он улыбнулся.

— В очень, очень интересном положении! Она ждет ребенка, Элли! Братика или сестричку для тебя! Разве это не чудесно?

Я выпрыгнула из постели и обвила руками его шею. Наконец-то мне будет с кем поиграть! В этом доме появится кто-то, с кем можно поговорить и кто не будет старше меня! Я стану такой же, как и все остальные девочки в школе.

— Спасибо, папочка! Спасибо!

Но позже, читая молитвы, я ощутила горечь. Моя настоящая мама так сильно хотела ребенка.

— Я надеюсь, ты не против, — прошептала я в темноту. — Я все равно люблю тебя больше всех. Провалиться мне на этом месте, если вру!

— Джо!

Я не вижу лица, но мне знаком голос, окликающий меня.

Я открываю рот, чтобы крикнуть «Помогите!» — но слова застревают в горле. Сильные руки обматывают что-то длинное и гибкое вокруг моей шеи и туго затягивают. Мне нечем дышать. Вот оно как, говорю я себе. Я чувствую себя почти спокойно. Так вот на что похожа смерть.

Затем я ощущаю резкий тычок в ребра.

— Заткнитесь, дамочка. Некоторые из нас пытаются хоть немного поспать.

Облегчение охватывает, когда я открываю глаза. Это всего лишь вернулся старый ночной кошмар. «Это только сон, — твержу я про себя снова и снова. — Не по-настоящему».

Но тело не верит. Оно продолжает дрожать, хотя я не понимаю почему. Как будто в глубине души я ведаю что-то, чего не знает остальная часть меня.

Заснуть снова совершенно невозможно, потому что мое газетное одеяло промокло от росы. Я бреду к разбитым фабричным окнам, разминаю окоченевшие конечности и всматриваюсь в небо. Оно в розовых полосах. Может, мы и в центре крупного города, но сейчас я слышу только тарахтение старого автомобиля или мотоцикла, проезжающего мимо.

До меня доносится вой сирены. Я поспешно удираю обратно на безопасный картонный матрас и сворачиваюсь на нем, пытаясь справиться с дрожью, пока не начинают просыпаться остальные.

— Ты всю ночь не давала нам спать своими кошмарами, — ворчит парень с зелеными волосами.

У меня бегут мурашки по коже.

— Что я говорила?

— Не знаю. Чепуху какую-то.

— Не ссорьтесь, — говорит похожая на птичку маленькая женщина, которую я раньше не замечала. Она водит пальцами по своим длинным волосам, как расческой. — Не могу дождаться, когда выберусь отсюда. Теперь уже недолго. Я в списках. Скоро они меня куда-нибудь пристроят.

— Ты говоришь так вот уже несколько месяцев! — фыркает мужчина в костюме.

Надо мной стоит Пол. Сегодня он выглядит по-другому.

— Вставай, Джо! — резко бросает он. — Пора собираться.

— Куда?

— Сперва в туалеты на автобусной станции. Это стоит двадцать пенсов. Там сможешь слегка помыться, прежде чем приступишь к работе.

— Но у меня сейчас нет работы. Обычно я торговала «Большой проблемой»…

— Забудь об этом, — перебивает меня хорошенькая девушка со светло-коричневой кожей. — Здесь таких продавцов и без тебя полно.

Пол обнимает ее одной рукой:

— Фадума предпочитает пользоваться своей внешностью, да, любовь моя? Иди и наштукатурься как следует, будь хорошей девочкой. Может, у тебя получится научить Джо.

Она кидает на меня такой взгляд, будто я дрянь, которую притащила кошка.

— Ты что, обалдел? Мужчин не заинтересует старая карга с обвисшей грудью.

Я взвиваюсь:

— Ах ты, чертова соска!..

Мой ирландский приятель встает между нами.

— Не принимай Фадуму за врага. Она просто такая, как есть.

— Я не проститутка, — говорю я.

Глаза Пола сужаются.

— А я не сутенер. У тебя хватает наглости так разговаривать после всего, что я для тебя сделал? — Он качает пальцем перед моим носом. — Фадума не торгует собой, поняла?

— Ни за что, черт побери! — шипит та. — Но ты все равно можешь заставить людей платить, не прикасаясь к тебе.

Я ничего не понимаю.

— С нами она может вести себя как царапучая кошка, но у Фадумы есть шарм, веришь или нет. Она использует свою внешность, чтобы смягчить сердца людей. — Пол говорит так, словно он ее хозяин. — Просит прохожих дать ей пару фунтов, чтобы оплатить «автобус до работы». Несколько таких каждый день — и ты дома и в шоколаде.

Хитро придумано.

Он смотрит на меня, словно оценивает.

— Но тебе лучше заняться неприкрытым старомодным попрошайничеством. Люди станут давать деньги, потому что ты напомнишь им маму, как мне напомнила мою. Тебе нужно просто найти местечко неподалеку от автобусной остановки и выставить вот эту табличку. Смотри. Я нарисовал для тебя.

Я просто не смогу этого сделать. Среди людей…

Он протягивает кусок картона. На нем толстыми крупными черными буквами намалевано: «Я пенсионерка. У меня нет дома, и я голодаю. Прошу помощи».

Пол ухмыляется, вполне собой довольный:

— Я угадал с возрастом? Я все правильно понял?

— Нет, черт побери! Неправильно. Я не настолько старая!

— Ох, прости. Тогда лучше это переписать. Я не люблю лгать.

Женщина с волосами-сосульками и собакой фыркает.

— Правда, что ли, Пол?

— Хватит об этом. Я верю в нашу новенькую. — Он касается моей руки в знак того, что мы снова друзья. — У нас еще не было дамы в возрасте. Такие всегда заставляют кошельки раскрываться.

Он бросает на меня еще один взгляд.

— Так, а теперь о правилах, Джо. Не снимай шапочку. Бритая голова смотрится угрожающе. Если кто-то даст тебе еду, ты можешь съесть немного сама, но бо́льшую часть должна принести сюда для всех остальных. Все денежные пожертвования тоже должны поступать сразу сюда. Так мы работаем. Не пытайся что-то утаить. Мы будем тебя проверять. — Он хлопает меня по спине. — За дело! И не забудь сперва помыться. Никто не захочет приближаться к тебе, если ты будешь вонять.

Окоченевшая от холода и голода, я бреду к автовокзалу, постоянно оглядываясь через плечо. Я не знаю, что делать. Я чувствую себя в большей безопасности с кем-то вроде Пола, который будет за мной присматривать, но не хочу просить милостыню. Мое сердце стучит чаще, когда я вижу, что за мной идет высокий мужчина, однако он сворачивает в переулок. Уже настоящее утро, а небо все равно темно-розовое.

Множество людей выходят из автобусов и проходят мимо, одетые для работы. Что бы я только не отдала за уютную офисную работу в тепле. А затем я подхожу к месту, где выпрыгнула из автобуса позапрошлым вечером.

Какая-то женщина пытается втолкнуть вверх по пандусу коляску с кричащим ребенком.

— Вам помочь, дорогая? — спрашиваю я, но она не обращает внимания, будто меня здесь нет.

Я спешу через главную площадь, опустив голову вниз. Мимо ларька с кофе и круассанами. Мой рот полон слюны. На стене висит плакат: «На нашей территории запрещено современное рабство и торговля людьми».

Наконец я нахожу туалеты. Отчаянно хочу по малой нужде. Утром не смогла заставить себя присесть на корточки в углу, как все остальные. Женщина с неброской внешностью и в деловом костюме входит в туалет одновременно со мной. Она бросает на меня косой взгляд, словно говоря: «А ты что тут делаешь?»

Какое облегчение — сесть на нормальный унитаз в уединении. Затем я подхожу к одному из умывальников. Горячая вода! Какое прекрасное ощущение. Я ополаскиваю лицо и выдавливаю немного жидкого мыла, намыливаю голову и смываю. Кайф.

— Извините, — говорит эта Наглая Морда. — Не могу поверить, что вы собираетесь сделать это здесь.

Слишком поздно. Я уже сделала. Потом я снимаю свой анорак, футболку и намыливаю подмышки еще одной пригоршней мыла.

Девушка в темно-синем костюме и туфлях на высоком каблуке возле соседнего умывальника шарахается в сторону. Я сую голову под сушилку — пускай у меня и нет волос, но это все равно приятно, — а затем одеваюсь и захожу в одну из кабинок. Возможно, я смогу спрятаться здесь на несколько часов и сообразить, что делать.

Я решительно не могу просить подаяние, как велел Пол. Табличку, которую он мне дал, я уже выбросила в мусорное ведро.

Спустя некоторое время я слышу, как возмущаются люди снаружи.

— Эта уже целую вечность занята.

Кто-то стучит в дверь:

— Побыстрей там!

Я молчу. Проходит час, возможно, два, пока я сижу и клюю носом в тепле.

И тут это происходит.

Я вижу сверкающие черные ботинки под дверью. Снова стук. Более требовательный. Меня бьет дрожь.

— У вас там все в порядке?

Раздается шорох, словно кто-то шарит по полу.

Рукав черной униформы.

Это полиция!

— Лучше выбить дверь и посмотреть, все ли с ней нормально.

Ничего другого не остается. Мне приходится открыть.

— Я в порядке, — говорю я, сняв шапочку и отпирая дверь. — Просто живот скрутило.

Женщина в полицейской форме сужает глаза.

— Правда? Скорей похоже, что вы прячетесь от кого-то или чего-то.

— С чего вы так решили?

— Не надо вести себя так агрессивно.

— Я и не веду, — отвечаю я, чувствуя, как руки сжимаются в кулаки.

— Как ваше имя?

— А в чем дело? Я не совершила ничего плохого.

Она смотрит на меня, словно уже видела раньше.

— Я думаю, нам следует отправиться в полицейский участок и установить вашу личность. Пройдемте, пожалуйста.

На нас таращится целая очередь людей. Мое горло сжимается от паники. Я должна как-то выбраться из этого положения.

— Отпустите даму! — требует женщина в толпе. Это одна из шайки Пола, понимаю я. — Прекратите ей угрожать! — продолжает та. — Как она и сказала — она не сделала ничего плохого!

Кое-кто из остальных посетителей теперь тоже поддерживает меня. Возникает неразбериха. Нелепая ситуация. Полицейская, кажется, и сама сомневается. Я использую ее замешательство, чтобы выскользнуть из туалета, и бегу от автовокзала так быстро, как только могу. Через главную дорогу. Мимо кафе и офисных зданий. Впереди виднеется парк. Как раз то, что надо. Вдруг я смогу там спрятаться.

Не спрашивайте почему, но я уверена, что от этого зависит моя жизнь.

Время здесь течет очень медленно. Каждая минута кажется вечностью на пути к свободе — или нет. Возможно, так у многих взрослых, не только у сидящих в тюрьме. Но когда ты ребенок, время идет по-другому. Когда я оглядываюсь назад на свое детство, мне кажется, что были периоды жизни, которые запечатлелись в памяти небольшими стойкими пятнами, — например, когда умерла мама. А другие пронеслись мимо — такие, как беременность моей новой матери. Младенцу требуется девять месяцев, чтобы вырасти в животе, а тогда мне показалось, что прошло всего несколько недель. Только став старше, я поняла, что Шейла, должно быть, выходила замуж уже беременная.

К моему восторгу, мне разрешили помочь моей новой матери приготовиться к рождению малыша. В первый раз после свадьбы меня пригласили в их спальню. Тот старый деревянный шкаф исчез, а на его месте появился белый, с раздвижными дверями, украшенными зеркалами. Мамин красивый викторианский туалетный столик тоже убрали, вместе со всеми безделушками и фотографиями. Его заменили на соответствующий новой обстановке. На нем стояло зеркало, которое наклонялось вверх и вниз, если его потрогать. (В тюрьме нам не разрешают иметь зеркала, на случай если мы их разобьем и используем осколки, чтобы пырнуть кого-то или порезаться).

Но предметом, который действительно привлек мой взгляд, была новая большая кровать с темно-бордовым покрывалом, про которое отец сказал, что оно сделано из «свечных фитилей» [5].

Я болтаюсь по парку несколько часов, и уже начался дождь. Я стараюсь держаться под деревьями, но все равно промокла. Когда живешь на улице, нужно беречься. Пневмония зимой убивает. Так что я возвращаюсь в город, держась настороже, и проскальзываю в шикарный торговый центр. Первый отдел, который попадается на глаза, — магазин мобильных телефонов. Отлично. Я захожу туда и делаю вид, что рассматриваю витрины.

— Могу я вам чем-нибудь помочь? — спрашивает молодой парень.

— Да. Мне нужен телефон с предоплатным тарифом.

Конечно, я не могу себе этого позволить, но притворяюсь заинтересованной, пока малый рассказывает о разных моделях. Я стою спиной к двери, ожидая, что с минуты на минуту кто-то войдет и хлопнет меня по плечу. Но никого нет.

— Ага, — говорю я наконец. — Мне надо подумать.

Я слышу, как он бормочет вслед: «Только время зря потратил», когда покидаю салон. Но мне наплевать. Горизонт вроде чист. Возможно, той полицейской уже не до меня, она нашла кого-то другого, до кого можно докопаться. Но я все равно не могу рисковать. Приближается автобус. Я вскакиваю в выходную дверь, хотя у меня нет ни карточки, ни наличных для оплаты проезда. Кажется, никто не обращает внимания. Я проезжаю несколько остановок и снова выхожу.

Навстречу идет толпа школьников, лопочущих что-то на иностранном языке, а учителя пытаются призвать их к порядку. Я проталкиваюсь через них, помогая себе локтями. Когда я оказываюсь позади этой компании, оглядываюсь. Никого подозрительного не видать. Я перехожу на бег, проскакиваю через переулок, пересекаю дорогу и останавливаюсь на другой большой улице. Перевожу дыхание. Думаю, сейчас я в безопасности. Но чертовски голодна. Тут я замечаю парня в костюме, который ест чипсы из бумажного пакета, а затем выкидывает оставшуюся половину в урну. Я бросаюсь к ней, но меня опережают. Женщина. Со спины она выглядит шикарно в изящном красном пальто. Но когда оборачивается, я вижу ее лицо — очень тощее, в глазах застыло отчаянное выражение.

— Ладно уж, — произносит она, протягивая мне пакет. — Можешь взять несколько штук.

— Спасибо, — говорю я.

— Не увлекайся! — рявкает она и спешит прочь, прижимая к себе чипсы. Мне хочется плакать от разочарования.

Я снова бреду дальше, роясь в каждом мусорном баке, мимо которого прохожу. Я нахожу раздавленный банан и половинку шоколадного батончика со следами зубов.

Затем я дохожу до большого здания с колоннами и вывеской: «Бристольский городской музей и художественная галерея. Вход свободный».

Оставив без внимания стенд с просьбой о пожертвовании, я прохожу через два зала и нахожу самый тихий. Сажусь на скамью напротив картины с изображением реки и детей, играющих на берегу. Художник выполнил ее из множества точек вместо сплошных линий. Неплохо. И тут я понимаю, что кто-то стоит надо мной. Мое сердце продолжает безумно колотиться, даже когда я вижу по униформе, что это просто служащая.

— Простите, что беспокою вас, мадам, но мы уже закрываемся.

Это я мадам? Я бы расхохоталась в голос, не будь так напугана.

Я снова на улице. Холодает. Куда теперь? Глупый вопрос. У меня нет вариантов, если я не желаю спать под открытым небом. Я медленно возвращаюсь обратно на темную заброшенную фабрику в Стоукс-Крофт.

Пол уже там.

— Ну как, принесла что-нибудь?

— Извини, — говорю я. — Мне никто ничего не подавал.

Пол качает головой. Он улыбается, но я вижу, что это фальшивая улыбка.

— Ты точно ничего не утаила для себя?

Я принимаю вид: «Да что ты такое говоришь?!»

— Конечно нет.

Он сокрушенно цокает языком, как будто я ребенок, который сделал что-то не так.

— Ты должна зарабатывать себе на жизнь, мамаша, а иначе можешь поискать другое место для ночлега.

Моя грудь снова дрожит, как будто в приступе паники. У меня уже бывали такие, в них нет ничего приятного.

— Я постараюсь, — обещаю я.

Возвращаются Пэм и мужчина в костюме. Они тащат пакеты с печеньем, бутербродами, газировкой и бутылкой вина.

— А что насчет денег? — резко спрашивает Пол. — У тебя сегодня день пособия, верно?

Человек в костюме ворчит что-то вроде «последние соки высасываешь, черт», но передает ему немного наличных.

Дама с магазинной тележкой раздобыла кольцо. Идет жаркий спор, настоящий в нем бриллиант или фальшивый.

У парня с зелеными волосами есть швейцарский армейский нож, который он нашел в мусорном контейнере. А еще он принес большую коробку шоколадок «Кит-Кат».

— Их выгружали из фургона, и никто не стерег, — гордо говорит он.

Шикарная Пэм фыркает:

— Терпеть не могу шоколад!

— Нищим выбирать не приходится, — замечает Человек в костюме и хохочет так, словно это самая лучшая шутка на свете.

Вся добыча складывается в «общий котел».

— А как же она? — требовательно вопрошает сосульковолосая хозяйка собаки, указывая на меня. — Что она принесла?

— Пока ничего, — отвечает мой ирландский приятель. — Дай ей время.

— Но она должна внести свою долю, — ноет парень, который был под кайфом, когда я впервые пришла. — Нет смысла оставлять ее здесь, если она не может заработать.

— Я уже сказал ей это. — Голос Пола угрожающе понизился. — Все будет.

Мы рассаживаемся вокруг костра, разведенного из деревянных досок.

— Набрал их на территории, — поясняет парень, который выглядит вполне довольным собой. Я стараюсь придвинуться поближе, но остальные тоже лезут к огню. Ветер свистит в разбитых окнах. Я никак не могу унять дрожь от холода.

— Итак, почему ты здесь? — спрашивает Фадума. Она кажется дружелюбней, чем раньше.

— Что?

— Да брось. Мы все на улице не просто так. Видишь, вон там Хьюго в деловом костюме? Раньше он был агентом по недвижимости, но потерял все, когда жена обчистила его при разводе. У него нет родных, у которых можно пожить, так он и оказался здесь. Так что сделала ты?

— Ничего.

— Значит, кто-то с тобой что-то сделал. — Ее глаза сужаются. — Похоже, ты боишься, Джо.

— Не понимаю, о чем ты.

— Ну да, конечно. Знаешь, мне и самой доводилось бояться. Хлебнула по полной. Я понимаю, что такое страх.

— А что произошло с тобой? — спрашиваю я, пытаясь изменить тему беседы.

Ее лицо мрачнеет.

— Я подслушала, что мой отец планирует меня продать местным сутенерам. — Она говорит таким тоном, будто в этом нет ничего особенного.

— А твоя мама не пыталась ему помешать?

— Нет. Нужны были наличные, иначе домовладелец вышвырнул бы нас вон.

— В какой же стране ты жила?

— Здесь, естественно. В Бирмингеме, где и родилась. Я выпрыгнула из окна своей спальни. Смогла добраться до Лондона, а в итоге оказалась тут.

Подходит Пол, и она замолкает.

— Не желает ли кто-нибудь калифорнийского красного? — спрашивает Пол. — Это хороший год, — смеется он, делая вид, что изучает этикетку. — Ты молодец, Пэм. Поехали, передавайте по кругу.

На этот раз меня не нужно уговаривать. Я уже замерзла. Один из парней бренчит на гитаре. Зеленоволосый молодой человек и Пэм сплетаются в танце, их лица вплотную друг к другу. Его ладони на ее заднице. Я постепенно расслабляюсь. От выпивки стало намного лучше.

— Давайте потише, а? — произносит Пол. — Иначе нас заметут за пьянство и безобразное поведение, не говоря уж о том, что мы заняли чужое здание.

— Любишь ты обломать, — ворчит молодой человек, все еще шаря руками по телу Пэм.

Мы устраиваемся на ночь. Еще достаточно рано, но Пол говорит, что чем раньше мы ляжем спать, тем раньше сможем встать, чтобы занять лучшие места. Он лежит рядом со мной. От его дыхания исходит сладковатый болезненный запах. Я не употребляю наркотики, но видела ранее, как они с тем парнем-наркоманом сворачивали папиросу.

Следующее, что я осознаю, — это тело на мне. Я не могу дышать от ужаса. Пытаюсь кричать, но рука зажимает мне рот.

— Заткнись. Тогда не будет больно.

Это Пол. Мой ирландский «друг».

— Отвали! — шиплю я.

Он смеется:

— Мне нравится, когда женщины сопротивляются. Никто тебе не поможет, даже если закричишь. Это часть обряда посвящения. Все, кто присоединяется к нашей маленькой команде, имеют удовольствие побыть в моей компании.

Удовольствие? Я вспоминаю другое мужское лицо надо мной, качающееся туда-сюда. Я ненавидела это и никак не участвовала в процессе. Просто позволяла ему делать то, что хочет, лишь бы сохранить мир. Но теперь внутри меня будто что-то рвется.

— Ай!

Я чувствую вкус его отвратительной кожи — там, куда я его укусила, на запястье; но это его не останавливает.

— Дерзкая, люблю таких. Меня всегда тянуло к женщинам постарше.

Его руки прижимают мои к полу. Его вес едва не расплющивает меня. Мне не хватает воздуха. Он кусает мой левый сосок через футболку.

Я высвобождаю ногу и бью его коленом в пах.

— Все, хватит!

Теперь он зол, как и тот, другой мужчина. Я чертовски напугана, но знаю, что если хочу выжить — нельзя показывать страх. Остальные слышат нашу возню, не настолько же они все пьяные. А потом я вспоминаю, что рассказывала мне Фадума. Если кто и поможет — то только она.

— Насилуют! — ору я. — Фадума! На помощь!

Он снова зажимает мой рот ладонью. Я задыхаюсь. Его рука шарит у меня в штанах.

И тут я чувствую вес еще одного тела сверху. Я почти раздавлена. Моя грудная клетка сейчас треснет.

— Ах ты, тупая телка! — рычит Пол. Он уже отвалился от меня и борется с Фадумой, прыгнувшей ему на плечи. Затем они резко раскатываются в стороны. Моя новая подруга тяжело дышит, сжимая в кулаке нож. Пол настороженно наблюдает за ней.

— Я предупреждала тебя в прошлый раз, — шипит она. — Попытаешься снова затеять это дерьмо, и я всажу в тебя нож.

Пол улыбается.

— Даже если сядешь потом за убийство? — Он повышает голос: — Кстати. Наша маленькая Фадума пырнула ножом своего отца. Все в курсе?

Она умолчала об этой подробности, рассказывая свою историю.

— Ублюдок заслужил это, — бросает она. — И да, я говорю серьезно. Оставь Джо в покое, или я тебя зарежу. И насрать мне на последствия!

С минуту они пожирают друг друга взглядом, а затем Пол смеется:

— Глупые сучки. Вы того не стоите!

Он вразвалку отходит в свой угол и ложится.

Фадума ведет меня за руку на другую сторону помещения. Нас обеих трясет. Мы смотрим, как Пол ворочается и наконец засыпает. Тогда Фадума вкладывает что-то мне в руку.

— Это билет на поезд, — шепчет она. — Нашла вчера на вокзале. Подумала, что может пригодиться, но похоже, тебе он нужнее, чем мне.

Я стараюсь разобрать мелкий текст в тусклом свете. Мое зрение уже не то, что прежде.

— До какого-то места под названием Пензанс, — поясняет она. Это название, кажется, что-то будоражит во мне, хотя я никогда не слышала его раньше. Но мне все равно нужно выбраться отсюда. Пензанс звучит неплохо. Название кажется безопасным.

— Ага. А как же ты?

— Не беспокойся. Я смогу о себе позаботиться. Думаю, что мне тоже пора сваливать отсюда.

Затем она тычет меня в бок:

— Ступай прямо сейчас.

Мне не нужно повторять дважды.

Мы с отцом долго подготавливали дом к приезду моего младшего брата. Это прекрасно — работать вместе без чьего-либо вмешательства. Мы снова одна команда. Только папа и я. Я помогла установить маленькую кроватку с голубыми бантами в углу спальни, которая раньше принадлежала моей настоящей матери, а теперь папе и его новой жене. Затем я застелила ее одеялом с изображением Кролика Питера, вышитым бабушкой Гринуэй. Она делала его, пока мы бок о бок сидели на диване и смотрели «Улицу Коронации». Время от времени она громко ахала, если не одобряла поступков кого-то из персонажей. (Здесь, в тюрьме, девушки тоже получают удовольствие от чувства зрительской сопричастности. Многие кричат: «Ах ты, тупая сука!» или «Не доверяй ему!» — пока мы смотрим «Корри» в общем зале после чая.)

Отец выкатил из гаража детскую коляску. Он сказал, что это «Серебряный крест» [6], хотя в ней не было ничего крестообразного. Ее не полагалось заносить в дом до рождения, так как это считалось плохой приметой.

— Но почему? — спросила я.

— Просто глупые бабушкины сказки, — ответил он.

«Серебряный крест» занял половину коридора. Я пробовала держаться за ручку и представляла, что толкаю коляску со своим новорожденным братиком. От этого я чувствовала себя совсем взрослой и вместе с тем опасалась. Моя новая мать так разозлилась, когда я чуть не уронила его. В будущем следовало быть осторожней.

Я видела, что отец тоже волнуется.

— Ты должна быть снисходительна к маме, когда она вернется домой, — постоянно твердил он. — Рожать очень утомительно. Люди от этого становятся ужасно нервными.

Он говорил так, словно убеждал самого себя.

Даже бабушка Гринуэй казалась встревоженной.

— Попомни мои слова, — бормотала она, — отныне все будет не так, как прежде.

Такие замечания всегда делались, когда отца не было поблизости, а я слишком боялась повторить их ему — вдруг они окажутся правдой.

На другой день, однако, бабушка выглядела повеселей.

— Вот что, — объявила она. — Помоги-ка мне накрутить волосы.

Я видела раньше, как она делает это за кухонным столом. Необходимый инвентарь — несколько клочков бумаги, ужасно пахнущий белый лосьон и бигуди, которые выглядели как маленькие мохнатые сосиски. Я всегда терялась, если входила в кухню, когда там затевалась эта сложная процедура. Так что возможность присоединиться к священному обряду казалась чем-то из ряда вон выходящим.

— Будешь по одной подавать мне бумажки и папильотки, когда я скажу, — властно провозгласила она.

Отец нас не отвлекал, за исключением одного раза, когда попытался войти, чтобы поставить чайник.

— Не мешай, — проворчала бабушка Гринуэй. — Иди куда-нибудь. Разве не видишь, что твоя дочь делает тут чрезвычайно важную работу?

Ее слова заставили меня раздуться от гордости.

— Прошу прощения, что побеспокоил вас, дамы, — сказал отец, подмигивая. Бабушка подмигнула в ответ, хотя я и не поняла почему. У меня потеплело в груди: я словно снова стала частью счастливой семьи.

Сердце колотится, когда я вставляю билет в автомат на станции Бристоль-Темпл-Мидс. Я жду, что зазвенит сигнал тревоги или что кто-то подскочит и спросит, какого черта я тут делаю. Но билет выскальзывает с другой стороны, и я прохожу через барьер, который снова закрывается за спиной. Пензанс ждет меня!

Не поднимая головы, я спешу к последнему вагону. Все места заполнены, кроме одного. Я плюхаюсь туда, но тут же появляется молодая женщина.

— Здесь занято! — говорит она, показывая на торчащий из-под меня лист газеты, оставленной на сиденье.

Простонав, я поднимаюсь, и она усаживается на мое место. Наглая корова.

У меня ноги отваливаются после ходьбы. Мне необходимо присесть.

— Могу я чем-то помочь? — раздается голос позади меня.

У меня замирает сердце. Это звучит похоже на… Я медленно оборачиваюсь.

— Можно взглянуть на ваш билет?

Это железнодорожный контролер! Нервничая, я протягиваю билет. Его брови недоуменно поднимаются. Он смотрит на меня, оглядывая поношенную куртку и грязные кроссовки, а потом опять на билет.

— Первый класс, — говорит он так, будто сам в это не верит. — Это в голове поезда.

— А долго дотуда ехать? — спрашиваю я.

— На этом поезде четыре с половиной часа.

Он не называет меня «мадам», замечаю я.

Поезд уже тронулся. Я спотыкаюсь, пока пробираюсь по проходу, и хватаюсь за спинки сидений. Я прохожу мимо ребенка, сидящего на коленях у матери.

— Мама! — говорит он. — Почему у этой тети нет волос?

— Ш-ш-ш. — Женщина крепче прижимает ребенка. — Не лезь к ней. Она пьяная.

Я хочу возразить, что это неправда. Трудно удержаться ровно, когда поезд набирает ход, особенно когда ты далеко не девочка. Но запах вчерашнего вина еще не выветрился из моего дыхания.

Дверь головного вагона открывается медленно, словно не хочет меня впускать. Я осматриваюсь по сторонам. Ого, какие роскошные мягкие кресла! Я сажусь на ближайшее, со столиком. Старикан с седыми волосами сидит напротив, читает книгу. Он поднимает голову и пристально глазеет на меня. «Я ведь не чудо-юдо двухголовое, приятель», — хочется мне сказать.

Он принюхивается. По выражению его лица понятно, что он не в восторге от моей компании. Я знаю, что от меня пахнет, но ничего не могу с этим поделать. «Я же не могу принять душ», — хочу я объяснить. Он встает и пересаживается в другое кресло через проход.

Он оставил стакан кофе и открытый пакет с сэндвичем. Наполовину съеденным.

— Извините, — говорю я, протягивая руку и трогая его за плечо. Он дергается, как будто я его ударила. — Вы это больше не будете?

Он качает головой. Наверно, думает, что еда теперь грязная оттого, что я на нее подышала.

Я быстро проглатываю сэндвич. С ветчиной и яйцом. Мой любимый. Поскорее, пока сосед не передумал, допиваю кофе, хотя он чересчур сладкий. Вот так-то лучше. Впервые за несколько дней я чувствую себя почти сытой.

Меня клонит в сон под убаюкивающий стук колес. Тут так тепло и уютно. Я стараюсь не закрывать глаза — надо контролировать обстановку вокруг, — но это бесполезно. Я не в силах сопротивляться дремоте.

Хотя и знаю, что это опасно.

В тюрьме разрешается иметь определенное количество личных вещей (при условии, что они не представляют собой угрозы), но вскоре я сдала свои часы на хранение, потому что постоянно смотрела на них и от этого ожидание становилось еще тягостнее. Я не предполагала, что рассмотрение дела займет столько времени.

Странная штука — когда ты ребенок, то запоминаешь не столько отдельные недели или месяцы, сколько сезоны. К тому времени, как нам установили центральное отопление — нарциссы отцвели, а мой младший брат Майкл уже умел улыбаться и хихикать при виде меня. Когда он научился переворачиваться — наступило лето, и если я была хорошей девочкой, мне разрешали катать его по саду в коляске, но только пока моя новая мать находилась неподалеку.

Я всегда старалась избегать неровных участков асфальта из-за трещин. Никак не могла избавиться от беспокойства — вдруг с моим младшим братом что-то случится. То же самое я испытывала по отношению к отцу и бабушке Гринуэй, и даже, кажется, к моей новой матери. В конце концов, моя настоящая мама умерла. Что, если смерть заберет и всех остальных, кого я люблю? А Майкл казался особенно уязвимым, потому что был очень маленьким.

Что еще хуже — я не могла отделаться от страха, что нечто плохое может произойти с кем-нибудь из них из-за меня. Я помнила, как расстроила маму, спросив, почему она не может завести еще одного ребенка. Вскоре после этого она заболела. Я не осмеливалась рассказать об этих страхах отцу или бабушке Гринуэй. Просто старалась быть самой лучшей сестрой и дочерью из возможных.

Моя новая мать, к моему восторгу, иногда позволяла немного помочь ей. Больше всего мне нравилось помогать купать маленького Майкла после того, как я возвращалась из школы.

— Смотри, чтобы ему в глаза не попала горячая вода! — говорила она, когда я с большим энтузиазмом намывала его губкой. Потом я поднималась наверх и проводила вечер с бабушкой.

— Правда ведь Майкл прелесть? — постоянно повторяла я.

Она фыркала.

— Он совершенно обычный, насколько это можно сказать о ребенке. Это не мой любимый возраст. И имей в виду, они не становятся намного лучше, когда подрастают.

Затем она поджимала губы и устремляла взгляд в телевизор.

— Ха! — комментировала она иногда. — Вот возьми хотя бы эту группу «Абба». Шведы, что ли. Совсем не та музыка, что в мое время!

Когда листья на деревьях стали золотыми, это произошло — Майкл пополз. Он был такой быстрый!

— Взгляни только, как резво он может перебраться с одной стороны комнаты на другую! — говорила я бабушке Гринуэй.

Теперь иногда нам обеим разрешалось присматривать за ним, пока моя новая мать готовит ужин.

— Не спускайте с него глаз ни на секунду, поняли? — говорила она нам. И мы не спускали.

Но однажды, когда я пыталась делать домашнее задание на деление столбиком, из кухни донесся крик:

— Помогите, кто-нибудь!

Я помчалась туда. Майкл издавал странные звуки. Его лицо покраснело.

— Я не знаю, что с ним! — кричала моя новая мать. Она была бледной и держала его на руках перед собой. — Что делать?

Я быстро выхватила его, положила себе на колени и похлопала по спинке. Но ничего не произошло.

— Он умирает, он умирает!

— Нет, он не умрет! — крикнула я в ответ. Я не позволила бы.

Я снова постучала его по спине, на этот раз всей ладонью, а не тремя пальцами. Он кашлянул, и из его рта вылетел маленький черный комочек.

Изюм.

Она пекла булочки. Должно быть, оттуда он и попал в горло Майкла.

Лицо братишки мгновенно обрело привычный цвет.

— С тобой все хорошо, все хорошо, — причитала моя новая мать, забрав его у меня и прижимая к себе. Майкл все еще широко раскрывал глаза от ужаса. — Откуда ты знала, что нужно делать?

Вот теперь, когда мой маленький брат был в безопасности, меня затрясло.

— Я санитарка в скаутском отряде, — пролепетала я.

Шейла расплакалась.

— Спасибо тебе. — Она высморкалась. — Наверно, изюм упал на пол. Тут нет моей вины.

Она выжидающе посмотрела на меня, будто думала, что я не соглашусь. Я промолчала. Так было проще.

В тот вечер, когда отец возвратился домой, он крепко и от души обнял меня.

— Сегодня ты спасла брату жизнь, — сказал он. — Мы очень гордимся тобой.

Когда после чая я поднялась в гостиную бабушки Гринуэй, то ожидала, что она тоже поздравит меня. Однако она даже не упоминала об этом, пока я не собралась спать.

— Ты сегодня совершила хороший поступок, дорогая. Но подобных случаев станет больше. Попомни мои слова.

Мне не хотелось выяснять у отца, что имела в виду старушка. У него все равно по вечерам оставалось не слишком много времени на меня. Когда входил в дом, он первым делом всегда целовал в щеку мою новую мать и спрашивал, все ли с ней «в порядке». Потом баюкал Майкла на руках, глядя на него так, словно не мог поверить, что тот действительно существует.

— Мой сын, — повторял он без конца. — Мой сын.

В последнюю очередь он мог взъерошить мне волосы и спросить, как у меня прошел день и была ли я «хорошей девочкой».

— Да, папочка, — отвечала я, вспоминая о домашнем задании, которое закончила перед чаем, и о том, как помогала своей новой матери купать Майкла; проверяла, что он достаточно сухой, прежде чем мы одели его в мягкую голубую пижаму, пахнущую детским стиральным порошком. А затем мы сидели с братишкой рядом, и я заводила ключом свою музыкальную шкатулку. Ему нравилось хлопать под музыку в свои маленькие пухлые ладошки с ямочками.

— Отвали от меня! — ору я.

Я стучу кулаками по его лицу. Царапаю щеки ногтями. Но он все затягивает и затягивает ремень вокруг моего горла. Я кашляю. Давлюсь. Задыхаюсь. Я чувствую жар от приливающей к лицу крови. Я не могу дышать. Пытаюсь бить его головой в грудь, но звук от ударов металлический, как будто он не человек…

— С вами все в порядке? — спрашивает голос.

Это девушка с тележкой, нагруженной напитками и закусками. Я понимаю, что уснула, уронив голову на стол. Она болит. Я снова колотила ею куда попало?

— Да просто кошмар приснился, — говорю я, чувствуя себя дурой.

Она одаривает меня нервной улыбкой и двигается дальше. Я пытаюсь взять себя в руки. Мужчина, разрешивший мне доесть его сэндвич, исчез. Но под его сиденьем валяется раздавленный батончик «Марс», который я подбираю и кладу в карман на потом.

За окном тянутся бесконечные полоски полей. Никаких построек. Пасутся коровы. Затем мелькает ряд красивых коттеджей. Я бы все отдала, чтобы жить в похожем уголке. Наверно, приятно иметь место, которое можно назвать домом, и собственный ключ от входной двери.

Я чувствую, что мочевой пузырь вот-вот лопнет, так что прохожу через вагон к туалету, снова хватаясь за спинки сидений, чтобы не упасть. И снова люди отворачиваются, но я все равно им улыбаюсь, вполне собой довольная. Я еду первым классом! Впервые в жизни я ничем не хуже других.

На полу туалета лужа. Надеюсь, следующий посетитель не подумает, что это сделала я. У меня еще осталась гордость.

Я мою руки под одним из умных аппаратов на стене, куда подставляешь ладони и в них автоматически выдавливается мыло, льется вода, а следом включается сушилка. Затем я, спотыкаясь, возвращаюсь обратно на свое место как раз к тому моменту, когда по радио объявляют: «Наш поезд прибывает на станцию Пензанс. Конечная. Просьба освободить вагоны». У меня ёкает сердце. В поезде я чувствовала себя в безопасности. Но что теперь?

Я выхожу из вагона, и на меня набрасывается ветер. Я думала, что в Бристоле холодно, но тут настоящий колотун. Хотя еще только сентябрь — кажется, что зима.

Я поднимаюсь по пологому склону, а затем сворачиваю за угол возле супермаркета. Теперь я его вижу. Море. Оно выглядит темным и страшным. Я вздрагиваю и заставляю себя отвести взгляд.

Через дорогу стоит автобус. На передней табличке написано: «Лизард» [7]. Что за место так назвали? Впрочем, какая разница. Я должна выбраться отсюда.

Я принимаю беспомощный вид перед водителем:

— Я гуляла в городе и потеряла проездной. А на обратный билет домой денег нет, и я не знаю, что делать.

Слезы текут по моим щекам. Это нетрудно — заставить их появиться.

— Запрыгивайте, дорогая. Мне не положено так поступать, но я вижу, когда кто-то попал в беду. Просто не забудьте заполнить этот бланк.

Я не люблю формуляры. Они меня пугают.

— А это зачем?

— Для получения нового проездного [8], дорогая.

— А, ясно. Спасибо.

Автобус трогается. Я откидываюсь на спинку сиденья. Я буду сытой еще какое-то время. Теперь все, что мне нужно сделать, — найти укрытие на ночь.

Но что потом? Я стараюсь отогнать эту мысль и опускаю спинку, когда автобус набирает скорость.

Это произошло спустя две недели после моего одиннадцатого дня рождения. Мне уже позволяли недолго присматривать за младшим братом одной. Шел снег, и мы не могли играть на улице, как он хотел. Мы сидели в игровой комнате на подоконнике, ставшем нашим специальным местом для чтения.

В тот раз мы рассматривали картинки в книге про Кролика Питера, которую Майклу купил отец, как вдруг братишка вскочил и выбежал из комнаты.

Это не удивило меня. Он был активным ребенком и не мог долго усидеть на одном месте. Я пошла за ним на кухню.

До этого я помогала своей новой матери нарезать овощи к обеду.

— Подай мне приборы со специями. Нужно придать блюду колорит, — велела она.

— Что-что? — переспросила я.

Бабушка Гринуэй хихикнула.

— Да ладно тебе, Шейла! Ты становишься слишком пафосной даже для себя. Просто говори, как все мы, — посолить и поперчить.

— Закрой варежку, мама!

Я ахнула. Однажды, еще до смерти мамы, мы с ней слышали, как кто-то сказал это на улице, и она поспешно повела меня прочь, объясняя, что приличные люди так не выражаются.

Сейчас на кухне не было никого из взрослых. Острый картофельный нож лежал на столе. Мой брат направился прямиком к нему, как будто знал, что это единственная вещь, которую нельзя трогать.

— Положи на место! — воскликнула я.

Я старалась забрать нож, но упрямые маленькие пальчики брата продолжали за него цепляться.

— Майкл! — крикнула я. — Отдай сейчас же! — и потянула нож к себе, выворачивая его.

И тут Майкл испустил ужасный крик.

— Больно! — взвыл он.

— Нет-нет, все в порядке, — приговаривала я, хотя уже видела, что это не так. Кровь закапала на пол, однако Майкл все равно держался за нож.

— Отпусти его! — рявкнула я, пытаясь вырвать нож у него из рук. Если он сейчас поранится сильнее — то сам виноват.

Я услышала топот ног, сбегающих по лестнице.

— Что тут происходит? — Шейла ворвалась в кухню. — О господи! — Она повысила голос. — Майкл! Ты в порядке? Что случилось?

— Элли! — Он обвиняюще показал на меня.

— Я не виновата! — возразила я. — Я просто хотела отнять у него нож, пока он не получил серьезную травму. Ай! — Я вскрикнула, когда рука Шейлы хлестнула меня по щеке.

— Ты злая, злая девчонка! — Шейла впала в истерику, и от этого мой брат закричал еще сильнее. Кто-то должен был что-то сделать. Я пришла в состояние какого-то внешне отстраненного спокойствия, не отражавшее внутренней паники, и набрала на телефоне три девятки. К тому времени, как мы добрались до больницы, кровь была повсюду. Майклу пришлось наложить три шва.

— Как это случилось? — спросил доктор.

— Это все моя падчерица, — прошипела Шейла, указывая на меня. — Порезала ножом моего сына.

— Ерунда! — вскинулась я. — Я пыталась отобрать у него нож для картошки. В первую очередь не надо бросать без присмотра острые предметы.

— И кто же, по-твоему, в этом виноват? — процедила Шейла.

— Ты! — выпалила я в ответ.

— Прекрати врать, Элли!

— Я не вру!

Но во время этого разговора я чувствовала, как у меня пылают щеки — от ужаса ситуации. Как бы я ни оправдывалась — все равно выглядела виноватой.

Доктор кинул на меня неодобрительный взгляд.

— Тебе очень повезло, что твой брат серьезно не пострадал. — Затем он повернулся к моей новой матери: — Помните — отныне не спускайте с него глаз ни на минуту.

Шейла была в ярости всю дорогу до дома. Странно, но она казалась более расстроенной словами доктора, чем порезом на большом пальце Майкла.

— Он намекал, что это моя вина! Что я не слежу за своим сыном! Мне надо было позвонить в полицию!

— Что же ты сразу не позвонила? — парировала я.

— Может, и позвоню! Посмотрим, что скажет на это твой отец!

Меня почти тошнило от страха, пока я ждала, когда он вернется домой. Я ведь только хотела помешать Майклу себя поранить. Конечно же, отец поверит мне.

Но когда я рассказала ему, что произошло, — он не выглядел убежденным. Скорее — одновременно строгим и опечаленным.

— Я хотел бы верить тебе, Элли, но это очень серьезное происшествие. Ты что, ревнуешь к своему брату?

— Нет! Конечно нет! Я люблю его.

Отец вздохнул.

— Шейла думает, что ты порезала его нарочно.

Искренние слезы потекли у меня из глаз.

— Неужели я способна на такое? — Я постаралась забыть, как — пусть и на одно мгновение — подумала, что так Майклу и надо. — Если Майкл показал на меня пальцем — это еще не значит, что я виновата. Господи, он же ребенок, мало ли что ему померещилось!

Я увидела, что достучалась до сердца отца.

Шейла пришла в бешенство, когда он объявил произошедшее «небольшим недоразумением».

— Нашему сыну пришлось накладывать швы! А ты даже не собираешься ее наказать?

Отец принялся расхаживать по комнате, заложив руки в карманы. Морщины, напоминающие гофрированный картон, снова появились на его лбу.

— Ну что же, хорошо. Элли, на месяц ты лишена всех карманных денег.

— За что?!

— И ты не поедешь на школьную экскурсию! — вставила моя новая мать.

— Тебе не кажется, Шейла, что это уже немного чересчур? Экскурсия в образовательных целях.

— Ну тогда надо запретить ей пойти на ту вечеринку.

Но я ждала ее целую вечность! Кристина, одна из моих школьных подружек, приглашала всех одноклассников. Ее мать знала мою настоящую маму и всегда была добра ко мне.

— А еще можно отобрать у нее на неделю музыкальную шкатулку, Найджел.

— По-моему, это несправедливо, Шейла.

— А ты вообще на чьей стороне?!

— Вы не получите мою музыкальную шкатулку! И это мое последнее слово! — выкрикнула я.

Затем, заливаясь слезами, я помчалась в свою комнату и тщательно спрятала шкатулку на дне нижнего ящика комода. В комнате бабушки Гринуэй громко работал телевизор. Дверь была приоткрыта. Я вбежала к ней, надеясь на сочувствие.

— Это несправедливо, — всхлипывала я, бросившись к ней на колени. — Я не хотела поранить Майкла!

— Ш-ш-ш-ш. — Она обняла меня рукой за плечи. — Я знаю, что ты ни в чем не виновата. Но штука в том, что доктор напугал мою дочь.

— Как? Чем?

Она вздохнула.

— Это сложная история. По правде говоря, моя Шейла всегда боялась всяких должностных лиц. Видишь ли, чиновники из социальной службы однажды отобрали ее у меня, когда она была совсем маленькой, потому что я не могла обеспечить нам нормальное жилье. Я работала как проклятая, чтобы ее вернуть. А после все время беспокоилась, что кто-то снова попытается нас разлучить. Думаю, что передала ей свои страхи.

Слезы вдруг покатились по ее пухлым напудренным щекам. Я никогда раньше не видела бабушку плачущей.

— Не думай о Шейле слишком уж плохо. Она желает тебе добра.

Нет, не желает, возразила я про себя. Я ее ненавидела. Лучше бы она никогда не выходила замуж за моего отца! Вот бы было хорошо. Что же касается требования называть ее «мама», то я больше никогда не собиралась так делать. Я была ей интересна как дочь только до тех пор, пока у нее не родился собственный ребенок. Майкл не мог сделать ничего плохого. Он всегда прав по умолчанию. Это несправедливо. Гневное возмущение постепенно разгоралось во мне…

Черт побери. Этот Корнуолл — большое графство! Автобус проезжает одну деревню за другой. Некоторые дома огромные, с шикарными машинами на дорожках. Встречаются и муниципальные, но намного ухоженнее, чем все, которые я видела раньше, с аккуратными палисадниками, в которых нет ни старых диванов с торчащим из дыр поролоном, ни холодильников с оторванными дверцами.

Бр-р-р. Я дрожу и плотнее заворачиваюсь в куртку. Здесь не так тепло, как в поезде. У меня урчит в животе. Я собиралась приберечь батончик «Марс» на потом, но проглотила его, почти не жуя. Теперь начинаю беспокоиться. Что я буду есть сегодня вечером? Что мне делать, когда автобус остановится? Где я буду спать?

Я закрываю глаза и представляю, какой могла бы быть моя жизнь, если бы не это все. Затем я вздрагиваю, когда водитель окликает меня.

— Ну вот вы и дома, дорогая. Счастливого пути! И не забудьте заполнить бланк для проездного.

— Не забуду, — говорю я. — Пасиб.

Остальные пассажиры идут передо мной, тащат пакеты с покупками и болтают. Они все знают, куда идти. В отличие от меня.

Впереди деревянный указатель. «Населенный пункт Лизард». Не зная, что еще делать, я иду в проулок, куда показывает стрелка, и дальше по узкой тропинке. Я чувствую вкус соли на губах. Опять море. Оно далеко внизу, и хотя колючая проволочная изгородь отделяет меня от края обрыва — колени начинают дрожать. Волны еще злее, чем когда я видела их в Пензансе, они словно набрасываются на скалы. Ветер такой сильный, что меня едва не сносит в сторону.

«Убирайся отсюда!» — кричит мне внутренний голос. Но в конце дорожки я замечаю кафе, а я умираю с голоду. Та шоколадка, кажется, была очень давно.

Я еле-еле справляюсь с дверью на ветру. С моим-то статусом — скорее всего, они вышвырнут меня прежде, чем я успею войти, говорю я себе. Но смазливая грудастая официантка протягивает мне руку:

— Присаживайтесь вот здесь, дорогая. Мы почти собрались закрываться, но вам повезло. У нас осталось немного супа по специальному предложению.

Мне хочется плакать от такой доброты. У меня нет денег, чтобы заплатить за еду, но я все равно соглашаюсь. Грибной суп-пюре! Я проглатываю его вместе с тремя толстыми ломтями хлеба. Лучше этого и представить ничего нельзя.

— Что-нибудь еще? — спрашивает она, забирая у меня тарелку.

Я вспоминаю о пустых карманах и отрицательно качаю головой.

— Может, взглянете на меню? — убеждает она.

Я не могу устоять. В желудке все еще сосет от голода. Если ты такая худая, как я, то от холода голод еще острее. И я заказываю печеный картофель с бобами и сыром. Пока я жду, когда его принесут, — смотрю в окно. Начался дождь. Капли стекают по стеклу, будто слезы.

Я набиваю картофелем живот, а тяжело становится в груди — от мысли, что предстоит найти место для сна.

— А погодка-то в этих краях суровая! — замечает официантке какой-то мужчина.

— И не говорите. У нас тут одна пара погибла в прошлом году — пошли на берег фотографироваться, и волна их смыла. Только что были здесь — а в следующий миг исчезли, как корова языком слизала.

Я вздрагиваю.

— У вас есть туалет? — спрашиваю я.

— Только на парковке. Боюсь, вам придется выйти.

Проще и быть не может.

Я направляюсь к переносной кабинке с надписью «Дамы». Когда выхожу, вижу в окне официантку. Она стоит ко мне спиной. Сейчас или никогда. Я чувствую укол совести, но не хочу рисковать. Она может вызвать полицию из-за того, что я не могу заплатить. И я бегу прочь сперва по одной дорожке, затем по другой, склонив голову под проливным дождем и ощущая себя куском дерьма. Эта девушка была так мила со мной. А теперь начальник отругает ее за потерянные деньги. Может, ее даже уволят.

Я иду, пока не становится слишком темно, чтобы что-то разглядеть. Мои ноги то и дело скользят по грязи. Кто угодно может сорваться с такого обрыва. Я продираюсь через колючий кустарник с желтыми цветами. Ой!

В конце тропинки стоит постройка. Напоминает садовый сарай с грубой металлической крышей, но сбоку крест. Я иду к дверям. Прошу вас, будьте открыты. Поворачиваю массивную круглую железную ручку. Да!

Внутри сыро и тихо. Жутковато. В стеклянной банке мерцает одинокая свеча. Мой взгляд приковывает деревянный ящик с надписью слева от нее: «Ваши пожертвования помогают поддерживать нашу церковь. Благодарим вас».

Я могу его вскрыть. Не стану притворяться, что не испытываю искушения.

Я подхожу ближе и беру ящик в руки. Монеты погромыхивают внутри. Но все же так нельзя. Это неправильно.

Оставив ящик в покое, я устраиваюсь на деревянной скамейке. Она жесткая, как асфальт, но я беру одну из подушечек, которые люди подкладывают под колени во время чтения молитв, и использую как обычную подушку. Если не буду ворочаться — то не упаду и все будет в порядке.

Ветер воет снаружи, как плачущий ребенок. Дождь барабанит по крыше. Но я погружаюсь в сон.

Наверно, я проспала всю ночь. Потому что следующее, что вижу, — солнечный свет, льющийся внутрь, от него мои глаза и открылись.

Надо мной стоит человек в черном.

Все пошло по-другому после той ужасной ссоры между Шейлой и ее матерью. Они почти не разговаривали друг с другом, хотя бабушка Гринуэй и пыталась.

— Я расстроила ее, сказав, что ей нужно обратиться к врачу-мозговеду, — доверительно пояснила мне старушка. — Как я уже говорила, она боится, что у нее могут отобрать Майкла — как случилось с ней самой в детстве. И теперь видеть меня не может.

Я пыталась ее успокоить, но это было правдой. Моя мачеха вела себя так, словно ее матери вообще не существовало.

— Кажется, она собирается меня отправить куда-то, чтобы я больше не сболтнула ничего такого, что пришлось бы ей не по нраву, — шепнула мне бабушка Гринуэй спустя несколько недель. — Я подслушала, как она говорила об этом по телефону.

Конечно, такого не могло быть. Когда я рассказала об этом отцу, тот заверил, что не стоит волноваться.

— Старики часто все понимают неправильно, — сказал он.

Вскоре настал день школьной экскурсии в Лондон, в Британский музей, — той самой, которой мачеха пыталась меня лишить в качестве наказания. Мы ехали в большом туристическом автобусе, однако я чувствовала себя лишней, поскольку остальные ребята все еще болтали о вечеринке у Кристины, на которую мне не разрешили пойти.

В музее мы прошли в зал с красивыми зелено-голубыми картинами на стенах, выложенными из маленьких камушков.

— Я видела такое раньше! — воскликнула я. — Это мозаики!

— Все верно, — кивнула учительница. — Молодец, Элли.

Ее похвала — первая, что я услышала за длительное время, — приободрила меня. Я долго рассматривала камни, плотно пригнанные друг к другу и образующие картину. Так искусно! И тут я вспомнила о маминой голубой чашке. Увидела осколки фарфора мысленным взором очень ясно, как и трещины в асфальте, которых надо избегать любой ценой. И внезапно меня охватило навязчивое чувство — я должна поскорее вернуться домой, чтобы убедиться, что там все в порядке.

— Меня тошнит, — сказала я учительнице. Это была не совсем ложь. Мой желудок скрутило от нервов.

— Боюсь, мы не сможем уехать, пока за нами не прибудет автобус. Иди посиди в сторонке.

Казалось, прошла вечность, прежде чем день подошел к концу и мы смогли отправиться в обратный путь. В довершение ко всему автобус застрял в пробке. Я елозила на краешке сиденья, молча умоляя водителя ехать быстрее. У меня перед глазами стояло восковое лицо мамы в похоронном салоне. Я часто вспоминала его. Но в этот раз мне чудилось, что отец лежит рядом с ней. Что, если он тоже умер? Я была слишком плохой дочерью.

— Мисс, — позвала одна из девочек, — Элли сейчас вырвет!

Мне сунули пакет, но слишком поздно. Меня стошнило прямо на передник моего коричневого школьного платья.

— Бедняжка, — участливо сказала учительница. — Укачало, надо думать.

К тому времени, как автобус наконец-то повернул на школьный двор, меня вырвало еще несколько раз.

— Мне нужно все объяснить твоему отцу, — сказала учительница, глядя в свой список. — У меня отмечено, что он заедет за тобой после экскурсии.

Но он меня не встречал. У меня сердце сжалось от страха. Затем ко мне подошла мать Кристины.

— Твой папа просил тебя забрать. У него некоторые проблемы.

Я пришла в такой ужас, что с трудом могла выговаривать слова.

— С ним все в порядке?

— Да, дорогая.

Меня захлестнула волна облегчения. Стало быть, все нормально. А все остальное не имеет значения. Разве что… о нет!

— Пожалуйста, только не говорите, что что-то случилось с Майклом…

В ее глазах показались слезы.

— Вообще-то, не с ним. Это…

Выходит, с мачехой? Я знаю, это прозвучит ужасно, но на мгновение я представила, что ее больше нет. И мы сможем вернуться к нашей прежней жизни, папа и я. Ну и Майкл, конечно, и его бабушка. Мы вчетвером могли бы счастливо жить вместе, без скандалов и…

— Боюсь, что мать Шейлы не в себе… — продолжила она.

Нет! Я представила старушку сидящей рядом со мной на диване, и вспомнила, как мы обнимались, глядя «Улицу Коронации». Я полюбила ее как родную бабушку, которой у меня никогда не было.

— Что случилось? — заплакала я.

— Это сложно объяснить, дорогая. Может, ты успеешь с ней увидеться, если поторопишься, но…

Я тут же припустила бегом, не обращая внимания на крики «Подожди!» позади.

Когда я добралась до дома, то увидела снаружи белый фургон. Бабушку Гринуэй с обеих сторон подсаживали в него две медсестры.

— Куда она уезжает?

— В специальный дом для престарелых, — отчеканила мачеха, которая стояла на пороге, крепко вцепившись в руку отца. — Вопрос уже назрел и перезрел. Взгляни, что она со мной сделала! — И Шейла указала на свой глаз, красный и заплывший.

— Помоги мне, Элли! — раздался слабый крик бабушки Гринуэй.

Я бросилась назад к фургону.

— Шейла врет, — прошептала бабушка, сжав мои ладони. — Она больна на голову. Я ее пальцем не тронула. Они отправляют меня прочь из дому. Я же говорила тебе, Элли. И если ты не будешь осторожна — то же самое сделают с тобой.

Мужчина стоит и смотрит на меня сверху вниз — на нем черное одеяние с жестким воротничком, похожим на собачий ошейник. Но он отличается от других викариев, которых я встречала. Он обут в оранжевые кроссовки с ярко-синими шнурками. А еще он молодой, и у него красивое лицо. Бешеный стук моего сердца немного успокаивается.

— С вами все в порядке? — интересуется он.

Я киваю, обхватив себя руками.

— Выглядите замерзшей, — продолжает он. — Вы ночевали здесь, не так ли? Боюсь, тут не слишком тепло, когда нет службы.

Я снова молча киваю.

— Но все-таки здесь лучше, чем снаружи. Довольно холодно для сентября, верно? — Он потирает ладони. — Итак, что я теперь могу для вас сделать?

Это что, уловка? Возможно, он пытается потянуть время, пока не сможет вызвать копов. Может, он считает меня опасной? Вероятно, он в чем-то прав. Но заметьте, викарий не выглядит испуганным. У этого парня есть смелость, надо отдать ему должное.

— Кофе хотите? — Он кивает на дверь, которую я раньше не заметила. — У нас новая кухня. Нам потребовались годы, чтобы собрать на нее деньги, но теперь она установлена и работает. Только растворимый, к сожалению. Будете такой?

— Да. Пасиб.

Мой голос звучит как карканье. Вчерашний ледяной ветер продул мне грудь.

— Одну минуту.

Я подумываю — не сбежать ли, но если викарий все равно собирается меня сдать, то почему бы сперва не выпить горячего.

— Сахар класть? — кричит он из кухни.

Это становится все страннее и страннее.

— Нет, спасибо.

Он возвращается с кружкой, на которой с одного боку написано: «Иисус любит тебя». Я разворачиваю ее так, чтобы не видеть надпись.

— Не христианка, стало быть, — говорит он, заметив.

— Ни разу ничем не помог, — бормочу я.

— Ну, не знаю, — улыбается викарий, кивая на кружку. — Ведь этот кофе вам послал Он, не так ли?

Я пожимаю плечами:

— Ну, допустим, так.

Он приносит полупустую пачку печенья.

— Боюсь, это все, что я смог найти. Простое, к сожалению. То, которое с джемом, — всегда улетает первым.

Я быстро уплетаю угощение.

— Когда вы ели в последний раз? — спрашивает викарий.

Я вспоминаю о еде, за которую не заплатила вчера вечером, и на меня накатывает чувство вины.

— Не помню, — бормочу я с набитым ртом.

— Может, я схожу в пекарню и принесу вам чего-нибудь горячего? Вы можете оставаться здесь, если хотите.

Я обращаю внимание, что он не предлагает мне денег, чтобы я могла купить еды самостоятельно. Так оно всегда и бывает.

— Ладно, — говорю я, доедая остатки печенья.

— Когда я вернусь, — продолжает он, — вы сможете рассказать о себе побольше. — Он морщит лоб, словно чем-то обеспокоен. — Вы ведь меня дождетесь, правда?

Затем он уходит. Мой желудок требует горячей пищи. Но что, если я права и он все же отправился за копами? У меня слегка кружится голова. Видимо, я все никак не отойду от сна на жесткой скамье. Хотя мне доводилось спать и в худших местах.

Я пытаюсь открыть дверь, откуда викарий принес печенье. Возможно, там есть еще. Но он ее запер.

И тут я замечаю маленькое пластиковое деревце под красно-синим витражным окном. На каждой ветке висят листочки с посланиями.

«Пожалуйста, пусть мой папа выздоровеет», — написано на одном.

У меня замирает сердце. Почерк похож на детский.

Рядом стоит чаша с чистыми листочками бумаги и объявлением:

«Не стесняйтесь написать молитву за всех, кто нуждается в помощи».

Я никогда раньше не делала ничего подобного — хотя у меня осталось смутное воспоминание, как я зажигала свечу за кое-кого, кого когда-то любила. Но из любопытства я читаю и другие послания.

«Прошу, сделай так, чтобы Сэмми поправился».

Я беру листок бумаги, нацарапываю несколько полузабытых строчек и тоже вешаю его.

На нижней ветке есть еще одно послание. «Прости меня», — написано там коротко.

Интересно, за что, думаю я. Внезапно мне становится не по себе. Я должна поскорей выбраться отсюда.

Затем я слышу голоса. Викарий вернулся с полицией! Стоило смотаться, пока была возможность.

Тяжелая дверь распахивается настежь, врезавшись в стену. Эхо удара прокатывается по помещению, отражаясь от потолочных балок. Это компания молодых парней, лица у всех прикрыты капюшонами толстовок. Я прячусь в угол — между деревом с молитвами и органом. Отсюда я не могу их видеть, но слышу все очень хорошо.

— Где, говоришь, он стоит? — спрашивает один из голосов. Грубый. Страшный.

Я еще сильнее вжимаюсь в угол.

— Вон там. — Другой голос. Более вежливый. — Но я говорю — лучше не следует так…

Раздается резкий звук — будто кто-то крушит что-то палкой или куском арматуры. Отлетевшая деревянная щепка приземляется возле моих ног.

— Только взгляните на это! Здесь, наверно, фунтов пятьдесят, если не больше!

— Быстрей, пока кто-нибудь не пришел!

— Лучше не надо…

— Заткнись.

Мне безумно хочется чихнуть. Зажатый нос помогает кое-как справиться с позывом. Но тихий звук я все же издаю.

— А это еще что такое?

Воцаряется тишина. Я продолжаю зажимать нос, мое сердце колотится.

— Пошли. Пора валить отсюда!

Дверь хлопает. Я жду еще несколько мгновений, чтобы убедиться, что они ушли. Затем встаю, щелкая суставами.

Вот дерьмо. Они взломали ящик для пожертвований и украли деньги. И теперь викарий подумает, что это я. Я могу остаться здесь и объяснить, что произошло, но поверит ли он мне? С чего бы ему? Несмотря на то что у меня нет при себе денег, он может заподозрить, что я их где-то спрятала или что у меня есть напарник, который сбежал с ними.

Он будет здесь с минуты на минуту. Нужно удирать.

Какое-то время я сражаюсь с защелкой на двери. Парни хлопнули так сильно, что ее, кажется, заклинило. Наконец мне удается справиться.

Когда я пробегаю под деревянной аркой — бьют церковные часы. Это похоже на дурное предзнаменование. Я сворачиваю в боковую аллею — и оказываюсь лицом к лицу с этими ребятами. От неожиданности я едва не выпрыгиваю из кроссовок. Один из них под два метра ростом. Он наваливается на меня и выкручивает мне правую руку за спину так, что я вскрикиваю от боли.

— Так вот кто там был! — Он приближает свое лицо к моему. От него воняет сигаретами и выпивкой. — И что нам теперь с тобой делать?

Прошло несколько месяцев. Дом, казалось, опустел без бабушки Гринуэй. Даже маленький Майкл чувствовал это.

— Больше нет! — говорил он, растопырив руки в стороны в своей милой манере — как обычно делал, когда съедал все, что лежало у него на тарелке.

Шейла превратила прежнюю комнату своей матери в дополнительную игровую для Майкла, но я мысленно по-прежнему видела там диван, красно-черные подушки с тореадорами и слышала звуки «Улицы Коронации» и «Перекрестка».

Я теперь говорила о ней только «Шейла», потому что после истории с ножом и увозом бабушки Гринуэй не могла себя заставить думать о мачехе как о своей новой матери.

— Почему не можешь? — спросил отец, когда я ему об этом сообщила. В его голосе послышался страх, как будто я только что сделала что-то опасное. Он сильно постарел, я замечала — под глазами появились мешки, а на лбу прибавилось морщин.

— Потому что она не такая милая и добрая, какой должна быть мать. Она не… — Я пыталась подобрать подходящее слово, но на ум приходило только одно. — Она ненормальная.

Во время этого разговора мы как раз гуляли с Майклом. По дороге на игровую площадку он повисал между нами на руках и раскачивался. Стояло воскресное утро, звонили колокола. В последнее время Шейла наладилась ходить в церковь каждую неделю, а если что-то ей мешало — например, сильная простуда Майкла, — огрызалась на меня из-за малейшей ерунды. И даже когда возвращалась оттуда, то была со мной мила совсем недолго, а затем снова превращалась в злюку.

Нам с отцом потребовалось время, чтобы добраться до детской площадки, потому что я останавливалась у каждой трещины в асфальте и осторожно переступала через нее. Раньше я делала это быстро, чтобы никто не заметил и не начал приставать с вопросами. Но теперь что-то подсказывало мне, что нужно быть особенно внимательной.

— Зачем ты это делаешь? — спросил отец.

И я поведала ему то, чего никогда никому не рассказывала раньше.

— Мама говорила, что мы должны так делать, чтобы оставаться в безопасности.

Он тихо вздохнул.

— Я знаю, что она всегда так считала. Но это не совсем правда. Давай я кое-что расскажу тебе о маме, Элли. Она была… ну, не вполне здорова.

— Я знаю.

— Нет, я не о том. Еще до того, как она заболела раком, у нее было то, что мы называем депрессией.

— И что это значит?

— Твоя бедная мама очень расстраивалась из-за того, что… Ну, ты знаешь. Она очень хотела подарить тебе брата или сестру.

— Брата или сестру! Брата или сестру! — затараторил Майкл. Теперь он подхватывал слова, как попугай. При нем следовало быть осторожней.

Слезы защипали мне глаза.

— Я так сильно по ней скучаю.

Лицо отца омрачилось.

— Знаешь, я тоже очень по ней скучаю, — тихо произнес он. — Но если бы не твоя новая мать…

— Шейла, — твердо поправила я.

Очередной вздох.

— Если бы не Шейла, я не знаю, что бы делал. Она привнесла в нашу жизнь новый смысл, не так ли?

— Каким это образом?

Он взглянул на Майкла, который вприпрыжку бежал рядом.

— Если бы не она, у тебя бы не было братишки, верно?

Это правда. Я крепче сжала пухлую ручку Майкла.

— Давай я расскажу тебе кое-что и о твоей… и о Шейле. — Отец набрал в грудь побольше воздуха. — Она родилась в Лондоне во время войны. Ист-Энд, где она жила с родителями, сильно бомбили.

Я знала об этом из истории — одного из моих самых любимых предметов.

— И, несмотря на то что она была очень маленькой, война превратила ее в тревожного ребенка, и она так никогда и не смогла это перерасти.

— Но ты тоже рос в то время, — заметила я.

— Да, но я был постарше — уже подростком. Нам тоже бывало страшно, но в мое время мальчикам не полагалось показывать, что они напуганы. Шейле пришлось хуже, чем мне. Они с матерью потеряли дом во время налета — на самом деле им повезло, что они успели спрятаться в бомбоубежище. Ее отец погиб в бою, так что воспитывала ее одна бабушка Гринуэй. — Он покачал головой. — Бедная женщина. Я ею восхищаюсь.

Я вспомнила историю, которую рассказывала бабушка Гринуэй, — как Шейлу забрали люди из социальной службы. Наверно, лучше об этом не упоминать.

— Тогда зачем вы отправили ее в дом престарелых? — возмутилась я. — Безобидную старушку. Она хотела остаться здесь, с нами.

— Нам пришлось, Элли. Врачи сказали, что это к лучшему.

— Шейла захотела от нее избавиться.

— Это неправда. Она просто беспокоилась о ней.

Он говорил так, словно убеждал сам себя. Я вспомнила, как Майкл поперхнулся изюмом и Шейла не сделала ничего. Она лишь застыла от шока. Затем я вспомнила, как бабушка Гринуэй не так давно говорила, что Шейле требуется помощь «врача-мозговеда».

— Так что сама видишь, — продолжал отец, — тебе следует быть с ней приветливее. Пожалуйста, называй ее мамой, если сможешь.

— Нет, — упрямо ответила я. — Не смогу. По крайней мере, пока она сама не станет ко мне добрее.

Отец раздраженно вздохнул.

— Ты же знаешь, что она тебя любит. Просто чувствует себя неуверенно, потому что у нас есть прошлая жизнь, частью которой она не была.

— Тогда пускай повзрослеет достаточно, чтобы это понять. Она не дитя малое, — огрызнулась я.

— А ты изменилась, Элли, — сказал отец. — Раньше ты была великодушней.

Он был прав. С тех пор как они отослали бабушку Гринуэй, я злилась и раздражалась на всех, даже на Майкла. Кажется, он был единственным счастливым в нашей семье. А изменилось все к худшему именно после его рождения.

— Качели! — радостно воскликнул Майкл, вырвавшись из наших рук и устремляясь к ним.

Я догнала его. Осторожно помогла залезть на специальное сиденье для малышей с перекладиной спереди. Затем толкнула качели.

— Не так сильно, — велел отец.

Я и сама не думала, что так получится. Качели взлетели гораздо выше, чем обычно. Майкл взвизгнул от восторга. «Еще! Еще!»

Я поймала качели в нижней точке и мягко толкнула их снова.

— Вот так-то лучше, — сказал отец. Он обнял меня рукой за плечи. — Я понимаю, что для тебя сейчас непростое время. Ты, наверно, нервничаешь оттого, что в следующем месяце пойдешь в новую школу.

— Да не особо, — сказала я, отходя в сторону и оставляя отца толкать Майкла. На самом деле я не могла дождаться, когда же перейду в школу второй ступени. Уроки там были длиннее, и я собиралась записаться во все послешкольные кружки, в какие смогу. Куда угодно, лишь бы получить больше свободы подальше от Шейлы.

Когда на следующее утро я спустилась к завтраку, то увидела на кухонном столе мамину особенную чашку с блюдцем из китайского сервиза. С красивым узором из желто-голубых цветов. Никто не пользовался ими с тех пор, как мама умерла, но теперь в чашке был чай. Я взяла ее в руки.

— Что ты делаешь? — недовольно спросила Шейла.

— Они принадлежали моей маме, — холодно ответила я.

— Ну, теперь здесь все мое, — фыркнула она. — И давай откровенно — после всего, что ты натворила, у тебя вряд ли есть право на что-то жаловаться. И не вздумай бежать к отцу докладывать об этом. — Она поднесла чашку к губам. — Иначе пожалеешь.

Я побежала в свою спальню, сгорая от ненависти. Однажды я отомщу этой женщине, поклялась я себе. Затем вспомнила один сериал, который смотрела с бабушкой Гринуэй до того, как ее отправили в дом престарелых. Это была действительно передача для взрослых, но, как мы обе согласились, я была уже почти взрослой. Там рассказывалось о падчерице, которая так ненавидела свою мачеху, что зарезала ее в ванной. Ее поймали, но — как мы решили, сидя рядышком на диване, — лишь оттого, что она сделала все слишком очевидно.

Если я собираюсь мстить, сказала я себе теперь, то должна быть гораздо умнее.

Вскоре меня начинает тошнить по утрам. Сперва я думаю, что это какая-то желудочная инфекция, но затем у меня начинает болеть грудь.

— Ты залетела, — говорит Барри.

Я знаю, что это значит. Одна девочка в моем последнем детдоме залетела, потому что у нее случился роман с одним мальчиком. Из-за этого у нее были настоящие неприятности.

— Ты уверен? — спрашиваю я его.

— Уж я разбираюсь в таких вещах.

Я боюсь, что он разозлится на меня. Но он, наоборот, доволен.

— Ловкая девочка, — обнимает он меня. — Может, нам удастся получить муниципальную квартиру, чтобы сэкономить на арендной плате.

— Но мне казалось, ты говорил, что у нас много денег.

Он прячет от меня взгляд.

— Им пришлось отправить меня на вольные хлеба из-за сокращения штатов. Ничего. Я найду другую работу. А пока нам, возможно, придется продать твое кольцо, но ты не волнуйся. Скоро я куплю тебе еще лучше.

Я не против. У меня будет ребенок! Теперь наконец у меня настоящая семья.

У юнца, возвышающегося надо мной, — глаза как два черных пистолетных ствола. Короткая стрижка придает ему зловещий вид. На шее татуировка — красно-синий череп, под ним надпись: «Страха нет». Он взвинчен, переминается с ноги на ногу. Такое впечатление, что под веществами. Затем я замечаю красный складной нож, болтающийся на ремне его низко посаженных джинсов.

— Ты ведь видишь нас впервые в жизни, да? — рычит он. Его крючковатый нос так близко к моему лицу, что я замечаю волоски в ноздрях.

Кто-то однажды говорил мне, что если тебе угрожают — вот как сейчас, — нужно определить, кто главарь, и разобраться с ним. Тогда остальные испугаются и убегут. Но он намного крупней меня. У меня нет ни единого шанса.

Его холодные глаза сужаются.

— Значит, ты все-таки видела нас там?

Слишком поздно я понимаю — надо было притвориться, что не видела.

Я дрожу так, что даже зубы стучат.

— Хотите, я скажу викарию, что это я взломала ящик?

— Какому еще викарию? — хмурится парень.

— Тому, к-который был здесь н-несколько минут назад. — От страха я заикаюсь. — Он сейчас вернется и принесет мне что-нибудь поесть.

— Тогда нам лучше убираться отсюда, — говорит другой.

Он поменьше ростом, с длинным рваным белым шрамом на щеке. У него узкое лицо с острыми чертами, как у мышки. Он выглядит слишком молодо, чтобы заниматься подобными делами. Кого-то он мне напоминает. Но не могу вспомнить, кого именно.

— А с ней что делать? — спрашивает другой, указывая на меня. — Я не верю, что она будет держать язык за зубами.

Я готова сейчас сказать что угодно — и сделать что угодно, лишь бы выбраться из ситуации целой и невредимой.

— Буду, буду! — говорю я. — Обещаю!

Парень с татуировкой тянется к поясу:

— Может, стоит показать ей, что случится, если она проболтается?

Я не могу двигаться. Я чертовски напугана.

— Оставь ее в покое!

Это человек-мышь.

— С чего это вдруг? — Старший парень недобро прищуривается. — На, распиши ее сам, хочешь? — Он протягивает ему нож. Уже открытый, острое лезвие сверкает. — Я говорил, что ты должен проявить себя, если хочешь с нами тусоваться. Давай!

— Прошу, не надо! — вою я. Ноги подкашиваются, и я оседаю на землю.

А затем слышу крик:

— Мое колено! Ах ты, гребаный маленький ублюдок! Хватайте его, пацаны!

Я поднимаю взгляд. Парнишка, похожий на мышь, ударил вожака ножом. Тот валяется на земле, истекая кровью.

— Бежим! — кричит мой защитник. — Сматываемся отсюда! Быстро!

Я несусь за ним, стараясь не отставать, пока в груди не начинает жечь так сильно, что мне срочно требуется передохнуть. По переулкам, через поля, мимо стада коров.

— Давай-давай! — время от времени подгоняет Мышонок.

Наконец я добираюсь до деревянной калитки. Я прислоняюсь к ней, переводя дыхание. Прямо передо мной — море. Волны разбиваются о скалы. Меня тошнит от страха.

— Почему ты мне помог? — выдыхаю я, когда ко мне возвращается способность говорить.

— Потому что не люблю, когда обижают женщин. — Он на мгновение опускает взгляд в землю. — Ты напомнила мою маму. У нее был хахаль, который иногда ее бил. Меня он тоже терпеть не мог. Видишь это? — Он показывает шрам на своей смуглой щеке. — Он затушил о меня сигарету, когда был пьяный, и сказал, что я «сраный пакисташка».

Я удивлена, что он так быстро вываливает мне все о себе. Но может, это из-за шока. Его ведь тоже могли порезать там, когда он напал на главаря. Большая удача, что мы оба в порядке.

— А твоя мама не заступилась за тебя?

— Она сказала, что он нам нужен, чтобы платить за квартиру. У нас вышел большой скандал. Я сказал, что иду повидаться с друзьями, и не стал возвращаться.

— Твоя мама, наверно, с ума сошла от беспокойства.

Он пожимает плечами так, словно это не имеет никакого значения, хотя я вижу, что он просто бодрится.

— Тогда ей не следовало ставить его на первое место, верно? — Его голос тверд, но боль все равно прорывается. — Вот так я и убежал из дома. И с тех пор живу на улице.

Если бы мне платили по фунту всякий раз, когда я слышу подобную историю, — я бы уже купалась в деньгах.

— Я тоже бездомная, — признаюсь я неожиданно для себя. Никогда не стоит чересчур раскрываться перед людьми, но что-то велит мне показать этому парнишке, что он не одинок.

— Это не так уж и плохо, правда? — говорит он. — До тех пор, пока ты здоров и можешь постоять за себя.

Я вздрагиваю, как будто мне наступили на больную мозоль.

— А сколько тебе лет? — интересуюсь я, когда мы перелезаем через калитку. Теперь мы идем рядом, и забор больше не отделяет нас от края обрыва. Море далеко внизу. Очень легко кому-то из нас сорваться вниз. Или столкнуть другого…

— Не твое дело.

Однако — и не спрашивайте меня почему — мне захотелось побольше узнать об этом парне.

— Может, тогда хотя бы скажешь, как тебя зовут? — спрашиваю я.

— Тим. А тебя?

Я могла бы что-нибудь придумать, но за каким чертом это надо?

— Джо.

— Мою сестру зовут так же.

— А где она сейчас?

— Неважно.

Он замолкает.

Тропинка становится еще уже. Я не отваживаюсь взглянуть вниз.

— А где ты ночуешь? — интересуюсь я, когда мы выходим на место поровнее.

— Ты задаешь слишком много вопросов, понимаешь? Везде. Если повезет, то под крышей. Даррен хорошо умел находить места.

— Тот парень, который велел тебе меня порезать?

Он кивает:

— Я познакомился с ним несколько месяцев назад в Фалмуте, когда искал место для ночлега. Он сказал, что я могу остаться с ним и его друзьями. Они хотели, чтобы я выполнял всю рискованную работу. Однажды они заставили меня вскрыть газетный киоск и украсть выручку. Приехала полиция, я еле ноги унес. Почти попался. А потом мы подались дальше на юг, начали ходить по деревням и взламывать церковные ящики для пожертвований. Я все равно собирался уйти от них, даже до твоего появления. Но я не мог позволить причинить тебе боль, как они сделали с другой женщиной.

— С какой женщиной?

По его лицу пробегает тень.

— Забудь, что я сказал.

— Ну что же, я теперь перед тобой в долгу.

Он кивает:

— Это точно.

Тропинка теперь ведет под уклон к морю. Тим переходит на бег, спотыкаясь о ветки, которые положены поперек нее вместо ступеней.

— Осторожней! — кричу я.

— А ты чего ждешь? — кричит он в ответ.

— Я не люблю море.

— Что, как кошка, воды боишься?

Я на цыпочках захожу в воду. Здесь неглубоко, и я ощущаю песок пальцами ног.

Тим плещется, молотя руками и ногами.

— Неужели не хочешь помыться-постираться? — кричит он. В его голосе звучат родительские нотки, неожиданные для такого молодого парня. Быть бродягой — означает повзрослеть раньше времени.

— А как мы будем сушить одежду?

Он показывает на небо:

— Солнце светит, что еще надо?

Для него это нормально. У него пока молодые кости. Но я не хочу рисковать. И тут он шутливо брызгает в меня водой. За секунду из мистера Всезнайки он превратился в маленького мальчика.

Неожиданно для себя я брызгаю в ответ и смеюсь. Море холодное, но парнишка прав. От воды я действительно чувствую себя чище. В этой части бухты волны не выглядят такими свирепыми. Я устраиваюсь в уголке между камней и опускаю голову в воду.

— Не желаете ли шампуня, мадам?

— О, большое спасибо, — говорю я, протягивая ладонь. — Жаль, что у меня нет волос, чтобы мыть.

— Без проблем.

Тим зачерпывает сложенной в чашу ладонью немного морской воды и выплескивает в меня.

— Купилась!

Я гоняюсь за ним по песку несколько минут, а затем останавливаюсь. Да что я творю? Мы усаживаемся рядышком на камни.

— Ты голодная? — спрашивает он.

Прошло несколько часов после печенья викария. Я киваю.

— Вон там растет ежевика. Смотри! Вчера я набрал полно. Пойдем. Давай наперегонки!

Он опережает меня намного и протягивает горсть ягод. Они сладкие и сочные. Я глотаю их, оставляя темно-бордовые пятна на своем еще влажном джемпере.

— Ну как, вкусно? — Он снова превратился в мальчишку, жаждущего одобрения.

Я киваю. А затем делаю то, чего не делала очень долгое время. Запрокидываю голову и смеюсь так, будто никогда не смогу перестать.

— Что тут такого смешного? — спрашивает он.

— Ничего особенного, — выдавливаю я в промежутке между взрывами смеха. Я не хочу выглядеть слабой, объясняя, что это от облегчения. Не каждый день удается избежать ножевого ранения.

Потом я хватаю его за руки и кружу, словно мы играем в детскую игру.

— Ты сошла с ума, — бормочет он, когда мы валимся на землю.

Может быть. Но впервые за много лет я чувствую себя свободной.

Несколько последующих месяцев ненависть к мачехе непрерывно росла, пока не начала сжигать меня изнутри. Что бы я ни делала — все ей не так; мыла ли я посуду, по ее словам «в неряшливой манере», или выходила с Майклом играть в сад в холодные месяцы, не заставив его надеть шерстяную шапку (а заставить было непросто, потому что он никак не хотел ее носить).

Еще меня раздражало, что Шейла всегда старалась держать отца при себе. Когда мы все вместе по вечерам смотрели телевизор, она сидела на диване рядом с отцом, держа его за руку, и постоянно что-то шептала на ухо. Иногда я ловила обрывки фраз. Часто повторялось: «Не могу дождаться, когда мы останемся одни».

Однажды случилось нечто, воспоминание о чем до сих пор заставляет мое сердце учащенно биться.

Шейла оставила без присмотра свой пузырек с «успокоительными» пилюлями, как их обычно называла бабушка Гринуэй. Вместо того чтобы спрятать высоко в буфет, она забыла его на кухонной стойке рядом с большим черным чайником, в котором как раз заваривался чай. Моя мачеха всегда ждала пять минут, чтобы дать напитку настояться. Сейчас она использовала это время, чтобы переодеть Майкла наверху. И мне оставалось лишь разрезать три капсулы — может, четыре для хорошей дозы, — снять вязаный колпак в сине-белую полоску и размешать их в чае.

Я не совсем понимаю, чего хотела этим добиться. Я определенно не желала причинять ей вред. Но мои руки словно сделали все сами. Наверное, я им позволила. Иногда люди совершают поступки, которые сами впоследствии не могут объяснить.

Когда Шейла спустилась вниз с Майклом, я со смесью ужаса и предвкушения наблюдала, как она поставила чайник на красивый вязаный коврик на обеденном столе, а затем уселась перед ним — между мной и моим братом.

— Я тоже хочу! — захныкал Майкл.

У меня ёкнуло сердце.

Но мачеху, похоже, позабавило требование Майкла.

— Ты еще слишком мал для чая, но почему бы и нет. Давай возьмем ложку.

Когда она обернулась к стойке, я притворилась, что упала, и опрокинула чайник. Он не разбился, но содержимое разлилось по столу, капая на пол.

— Косолапая девчонка! — завопила мачеха. — Ты нас чуть не ошпарила!

Чуть не отравила, если точнее. Но от чувства вины, что подвергла опасности своего любимого брата, я рассыпалась в чрезмерных извинениях.

Естественно, Шейла заставила меня признаться отцу в моей «неаккуратности», когда он вернулся вечером.

— Это случайность, — сказала я ему. — Мне жаль.

К моему облегчению, он, кажется, принял такое объяснение.

Иногда я гадала, что он вообще в ней нашел. Шейла вечно пилила его, если что-то хотела.

— Почему бы нам не купить новую машину? — спрашивала она. Или: — Все остальные отдыхают за границей. Когда ты на мне женился, обещал обо мне заботиться. Ты изменился.

Позднее я думала — может, это все было из-за чувства вины; оттого, что она избавилась от матери. Когда поступаешь скверно — пытаешься обвинить других. Мне ли это не знать.

Однажды вечером разыгралась особенно громкая ссора. Мы с Майклом сидели в его спальне. Я пыталась делать домашнее задание и одновременно присматривать за братом, как мне велели, чтобы «родители» могли спокойно поужинать. Но отец возвратился позднее обычного, и ужин, по словам Шейлы, был «совершенно испорчен».

Их громкие голоса доносились снизу.

— Конечно, на работе. А где я еще мог быть?

— Даже не знаю. Это ты мне скажи. Может, с любовницей?

— Шейла, у меня нет любовницы, как ты выражаешься. Если твой собственный отец…

— Стоп! Я не хочу об этом говорить! Зачем ты вообще это приплел? Неудивительно, что я…

И так далее, и так далее. Майкл захныкал.

— Все в порядке, — сказала я, обнимая его. Отчасти завидуя, что у него такая счастливая жизнь, я не хотела, чтобы он расстраивался. — Хочешь сам завести ключом мою музыкальную шкатулку?

Я никогда раньше не поручала ему такую ответственную работу. Я тщательно помогала его пухлым пальчикам. Но вскоре ему надоело, и мы уселись играть в его железную дорогу.

Наконец голоса стихли, но я не упустила возможность привлечь отца на свою сторону.

— Шейла очень несправедливо обвинила тебя в том, что ты встречаешься с другой, — сказала я. — Я знаю, что ты никогда не сделал бы ничего подобного.

Он выглядел шокированным тем, что я вообще подняла эту тему.

— Конечно нет.

— Просто, ну… — неуверенно продолжала я. — Я не знала, стоит ли рассказывать, но теперь, думаю, ты должен знать…

— О чем, Элли?

— На днях я слышала, как Шейла разговаривала с кем-то по телефону. И она постоянно повторяла ему, как сильно его ценит.

Это было правдой, но лишь отчасти. На самом деле она говорила: «Я очень ценю ваше мнение». Но небольшое преувеличение еще никому не приносило вреда, верно?

Отец нахмурился.

— Вот как?

К моей радости, в тот вечер разразился еще один крупный скандал. От криков проснулся Майкл. А утром отец спустился в синем халате с восточным узором, напевая под нос, и выглядел гораздо счастливее, чем в течение долгого времени до этого. Я так и знала! Наконец-то он решил с ней расстаться!

— Помнишь, ты вчера рассказывала, что подслушала разговор Шейлы с кем-то? — тихо спросил он.

Я взволнованно кивнула.

— Так вот, она обсуждала со своим доктором смену лекарства. Бедняжка рассказала мне вчера вечером еще кое-что о своем детстве, и это объясняет, почему она иногда так расстраивается. Мы с тобой должны относиться к ней снисходительно. — Он похлопал меня по плечу. — Я знаю, что ты постараешься ради меня, не так ли?

Я кивнула, стараясь казаться доброй.

— И еще, Элли. — Он серьезно посмотрел на меня. — Никогда больше не выдумывай подобной чепухи. Я знаю, что тебе временами приходится непросто, но я не могу позволить тебе лгать. Шейла — моя жена.

Я ожидала, что после этого Шейла станет относиться ко мне еще хуже. В конце концов, меня ведь поймали на лжи. Но она, напротив, казалась спокойной и даже стала со мной немного любезней, и от этого я чувствовала себя еще более неловко. Может, так сказывалось действие ее новых таблеток. Закавыка в том, что они также делали ее сонной и забывчивой. Однажды она оставила Майкла в ванной без присмотра. К счастью, я вовремя услышала, как он плачет, и вытащила его. Шейла заставила меня поклясться, что я ничего не скажу отцу. Я согласилась спокойствия ради, поскольку знала, что в противном случае она найдет способ снова отравить мою жизнь. Позже я пожалела об этом.

По крайней мере, я уже была достаточно взрослой, чтобы иметь возможность выходить из дома по своим делам.

— Я сегодня буду поздно вечером, — объявила я однажды утром перед уходом в школу. — У меня кружок по рукоделию.

Мачеха нахмурилась. Ей не понравилось, что я не смогу помочь ей накормить Майкла ужином.

Но на самом деле я вовсе не собиралась в кружок. Я регулярно навещала бабушку Гринуэй. Дом престарелых, куда ее отправили, находился неподалеку от моей новой школы, что оказалось очень удобно. Поначалу она явно радовалась мне, но в последнее время ее речь стала бессвязной и слова часто сливались в бессмысленные фразы.

— Боюсь, сегодня она слегка не в себе, — предупредила сиделка, проводя меня через гостиную, где пожилые люди дремали в креслах, свесив головы, или смотрели юмористическое шоу по телевизору.

Миссис Гринуэй не делала ни того ни другого. Она сидела в кресле, уставившись в пустую стену перед собой, как будто видела там что-то, недоступное взорам остальных. Когда я приблизилась, она подняла взгляд, и ее лицо внезапно просияло.

— Ты пришла меня навестить, милая! Спасибо тебе. Я знала, что ты меня не забудешь.

Как же было славно вновь увидеть ее!

— Сделай одолжение, Элли. — Она потянулась за своей сумочкой. — У меня руки совсем не гнутся, чтобы краситься самой. Можешь слегка подрумянить мне щеки?

Прямо как в те дни, когда я помогала ей накручивать волосы на бигуди! Я бережно взяла кисточку, покрытую розовой пудрой, и провела по полоске на каждой ее скуле.

— Очень хорошо! — похвалила она, любуясь своим отражением в маленьком черном зеркальце, которое носила с собой повсюду.

— Я прочитала, как это правильно делать, в модном журнале для девочек! — гордо похвасталась я.

— И сама научилась? — Она потрепала меня по руке. — Ты становишься настоящей юной леди, не так ли? — Затем ее голос помрачнел. — Я очень горжусь тобой. Ты не упала духом в трудной ситуации. Но только помни: не позволяй моей дочурке тобой помыкать. Скоро ты совсем повзрослеешь и сможешь жить своей собственной жизнью.

От ее слов у меня комок подступил к горлу. Я поспешила обнять ее. И чуть не рассказала о пилюлях, которые подсыпала в чайник, — я все еще чувствовала себя паршиво из-за этого, — но тут подошла сиделка и сказала, что наступило время ужина. Так рано! Было всего пять часов вечера.

— Приходи еще, хорошо? — Костлявые пальцы бабушки Гринуэй схватили меня за запястье. Я не подала виду, что мне больно. — Шейла выдумывает, что у меня мозги набекрень, но это чушь. Она просто хочет, чтобы я не путалась у нее под ногами.

Затем она заплакала. Я в ужасе смотрела на нее, не зная, как утешить. Я снова попыталась обнять ее, но она лишь зарыдала еще сильнее.

— Наверно, тебе лучше уйти, дорогая, — сказала сиделка немного погодя.

Я чувствовала себя ужасно, покидая бабушку. В голосе моей старой подруги звучало неподдельное отчаяние. Это казалось ужасно неправильным, что она должна оставаться там. Как могла Шейла вот так запросто взять и избавиться от собственной матери?

Я шла домой, погруженная в мысли, и по-прежнему старалась избегать трещин на тротуаре, когда кто-то меня окликнул.

— Элли?

Это оказался Питер Гордон. Мы все так же учились в одном классе, и он сидел рядом со мной на уроках истории, хотя мы почти не разговаривали. Несмотря на то что мы играли вместе в начальной школе, я чувствовала себя слишком неловко, чтобы по-приятельски болтать с ним теперь, когда мы стали старше. У нас наступила стадия, когда мальчики и девочки смущаются, общаясь с противоположным полом, но в то же время испытывают определенное взаимное притяжение. Питер вырос высоким и стройным мальчиком, с копной темных блестящих волос. Им восхищались — он состоял во всех спортивных командах, включая теннис и легкую атлетику, куда непросто попасть.

— Я не видел тебя в ремесленном кружке сегодня. Ты не ходила? — спросил он.

— Нет. — Я замялась. — Только никому не говори. Я не хочу, чтобы мачеха знала, куда я пошла вместо него.

Он вскинул брови.

— Не скажу, конечно. — Затем он покраснел. — Ты… э-э… гуляла с кем-то?

Неужели он решил, что у меня есть парень? Одна или две девочки из моего класса уже «встречались», как они это называли, но никто никогда не проявлял интереса к свиданиям со мной. И честно говоря, я не знала, что делать, если проявят.

— Нет, — поспешно ответила я. — Я навещала одного человека, который нездоров. Но я знаю, что Шейла это не одобрит. Вот поэтому нужно, чтобы ты молчал.

Он улыбнулся.

— Честное слово.

Дальше мы шли в молчании, но неловкости больше не чувствовалось. Это было даже приятно — довериться ему.

— Что же, тогда увидимся завтра в школе, — сказал он, когда мы подошли к моему дому. Он жил на соседней улице.

— Ага, — кивнула я. А затем, поскольку не знала, что еще сказать, повторила за ним: — Увидимся.

Когда я вошла, отец был дома. Обычно он возвращался гораздо позже.

— Что-то случилось? — спросила я с замиранием сердца.

Шейла плакала.

— Ты оставила это на кухонном столе? — строго спросил отец.

Я уставилась на пузырек с таблетками в его руке. Тот самый, который Шейла каждое утро доставала из буфета.

— Нет. Конечно нет!

Отец вздохнул с облегчением.

— Ну, видишь, Шейла? Я же сказал тебе, что она не могла. Элли слишком ответственна для этого.

Жена моего отца уже перестала плакать — я знала, что это крокодиловы слезы. Теперь ее глаза пылали.

— И я не оставляла! Так кто же еще это мог быть?

Братишка спокойно играл на полу с паровозиком, как будто ничего не происходило.

— Да что стряслось? — спросила я.

Отец покачал головой.

— Я вернулся домой пораньше и застал Майкла с пузырьком таблеток в руках. Если бы ему удалось его открыть, он мог бы их наглотаться.

— И ты думаешь, что это я?

— Ты же сама знаешь, что это так, — прошипела Шейла.

Я едва тут же не рассказала отцу, как она забыла Майкла в ванной. Но что толку? Она стала бы все отрицать. Я бы ни в коем случае не оставила такие таблетки без присмотра.

В тот момент я ее по-настоящему ненавидела. Я взглянула на отца:

— А ты сам кому веришь?

Я поставила его в безвыходное положение и знала это.

— Я не знаю, — медленно проговорил он.

Шейла снова разразилась потоком слез.

— Ты понятия не имеешь, как тяжела моя жизнь, Найджел! С этой девчонкой нет никакого сладу! Я стараюсь как лучше, но она меня не любит! Видишь, она даже не зовет меня мамой! С меня хватит!

— Мы обсудим это позже, — твердо сказал отец. Это был его обычный способ отложить трудный разговор на потом. В надежде, что к тому времени Шейла спустит пар.

Но позже, когда я приняла ванну и спустилась вниз, чтобы набрать себе на ночь стакан воды, я услышала через дверь гостиной их спор.

— Да брось, Найджел. Ты же не слепой. С тех пор как родился Майкл, от Элли одни проблемы. С этим пора что-то делать. Иначе бог весть что может случиться.

— Мне кажется, ты преувеличиваешь, дорогая.

— Я преувеличиваю? Не смей так говорить! Твоя дочь — лгунья. Просто вспомни, что она наплела о моем телефонном звонке, а теперь еще эти таблетки. Ты же не думаешь, что я могла бросить их без присмотра? Она опасна для нашего сына. И я больше не могу жить с ней под одной крышей!

— Нет, Шейла… — голос отца звучал надломленно и тоскливо. — Прошу, не уходи…

Ага! Мне захотелось победно взметнуть кулаки в воздух. Конечно, я стану скучать по Майклу, но, по крайней мере, у меня снова будет папа!

— Ну, все зависит от тебя.

От этих слов мачехи я вздрогнула.

— Я знаю решение, которое будет лучшим для всех нас, как мне кажется, — продолжала Шейла. — И для Элли тоже.

— Ты о чем?

Голос отца звучал так тихо, что мне приходилось напрягаться, чтобы его расслышать.

— Я о том, что нужно отправить Элли в школу-интернат.

Что-что? Я не знала никого в округе, кто учился бы в подобной школе. Как им такое в голову могло прийти — отправить меня жить с чужими людьми?

— Я уверен, ты это не всерьез. Элли уже потеряла мать. Я не могу позволить ей потерять еще и меня.

— Никуда ты от нее не потеряешься. Существуют каникулы.

— Но я уже рассказывал тебе, как сам уехал в такую школу и отчаянно тосковал по дому. Я не могу так с ней поступить.

— И в результате ты получил хорошее образование, верно? У нее появится возможность выбиться в люди, которой у меня никогда не было.

— Образование — это еще не все в жизни, Шейла. И я люблю тебя такой, какая ты есть.

— Тогда поддержи меня в этом вопросе, ладно?

Я чувствовала, что отец колеблется.

— Но нам нужен каждый пенни из тех денег, что мы выручили от продажи вашего дома, чтобы оплачивать присмотр за твоей матерью. И никто не вправе тронуть трастовый фонд, созданный для Элли ее дедушкой.

Интересно, что такое «трастовый фонд», подумала я.

— Мы просто не сможем себе этого позволить, Шейла.

Я облегченно вздохнула.

Затем снова услышала слова Шейлы.

— Вообще-то, это не совсем верно. — Голос мачехи стал медовым, как у лисы. — Я все разузнала. Городской совет финансирует места для детей с отклонениями поведения. Я нашла школу-интернат, которая принимает несколько таких детей в год.

— Но у нее нет никаких отклонений!

— Тогда, наверно, ты слепой. Я понимаю, что она твой ребенок, Найджел, но давай посмотрим правде в глаза. В ней есть что-то ненормальное. Так считает и доктор на основе того, что я ему рассказывала об инциденте с ножом и о ее ревности к Майклу. Он с удовольствием выпишет рекомендацию. Все зависит от тебя, Найджел. Неужели ты не хочешь помочь дочери? Потому что если ты этого не сделаешь, то я умываю руки. Если честно, то я устала от вас обоих. Либо Элли поедет в школу-интернат и получит профессиональный присмотр, который ей необходим, либо я ухожу. И забираю Майкла.

— Лучше поторопиться, — говорит Тим, поднявшись с песка и шагая по тропинке в гору. Мне приходится почти бежать, чтобы не отстать от него. — Скоро начнется прилив. Это опасно, имей в виду. — На его лице появляется мрачное выражение. — В прошлом месяце здесь утонули люди. Они сидели на пляже и фотографировали море на мобильники.

Я вспоминаю историю, услышанную от официантки. Может, речь о той же самой паре? Внезапно мое ощущение счастья сдувается, как проколотый воздушный шарик.

— Ты их видел? — шепчу я.

Он кивает:

— У них были крутые телефоны. Но дали за них сущую мелочь.

— Ты что, обобрал тела?

Он пожимает плечами. Теперь его голос звучит ровно. Так бывает, когда кто-то сделал что-то нехорошее, но не хочет признаться в этом даже самому себе.

— После этого их снова унесло. — Он опять пожимает плечами. — Не смотри на меня так. Телефоны все равно им уже без надобности, верно?

Я вспоминаю мародерство две тысячи одиннадцатого года в Лондоне. Но это еще хуже. Это как ограбить могилу.

Я не сразу раскусила парнишку. Подумала, что он хороший. Разве он не спас меня от ножа? Но он животное. Совсем как я.

Дальше мы идем в молчании.

— Прибавь шагу, — велит он, когда небо начинает темнеть. — Нужно отыскать место для ночлега. Найти кровать и лечь поспать, иначе нам несдобровать. Сечешь? Это стихи.

— Неплохо.

Он пожимает плечами, как будто ничего особенного, но выглядит довольным.

— Мне нравится сочинять стихи.

Как это сочетается — быть поэтом и красть телефоны у мертвецов? Я не хочу больше оставаться с этим парнем, но он знает местность, а я нет. Приходится быть практичной.

— Гляди, — указывает он вперед.

На холме стоит постройка странной формы, похожая на высокую башню, и вокруг нее никаких других зданий.

— Что это?

— Старая оловянная шахта.

Я слышала истории о таких местах. Меня бросает в дрожь при мысли о несчастных, которым приходилось туда спускаться.

Тим переходит на бег.

— Надо добраться туда первыми, чтобы застолбить место.

Эта штука впереди напоминает разрушенный, высокий и узкий кирпичный дом, почерневший от времени, у которого осталась только половина бокового дымохода, торчащая в небо, как указательный палец. Когда мы подбегаем ближе, я вижу вокруг пучки травы, заросли утесника и обломки кремня.

От этого места по коже бегут мурашки. У меня плохое предчувствие.

— Здесь водятся привидения? — спрашиваю я.

— Не будь дурой, черт побери. Это просто машинное отделение.

— А зачем оно тут?

— Раньше здесь стояли насосы — чтобы откачивать воду из штолен. Кое-какие железяки до сих пор остались, но это лучше, чем спать на улице. Смотри, дождь начинается.

Это правда. Погода снова переменилась. Никак не может определиться — совсем как я.

— Ну, не знаю, — говорю я, спотыкаясь о груду деревяшек и железных прутьев, лежащих на земле.

Парень корчит гримасу.

— Как хочешь. Я захожу.

А затем исчезает. В прямом смысле слова.

— Ты где? — зову я. — Вернись!

Ответа нет.

— Вот видишь, — сказала бабушка Гринуэй, когда я пришла к ней на летних каникулах после первого года в интернате. — Я знала, что они от тебя избавятся. Точно так же, как и от меня.

Это был один из ее моментов просветления. Мы сидели в просторной комнате с большими чистыми окнами, выходящими на поля. Вокруг нас расположились пожилые женщины и один мужчина с галстуком в желтый горох, они либо дремали в креслах, свесив головы, либо пялились в выключенный телевизор, будто надеялись, что он волшебным образом оживет.

Когда я только вошла, моя старая подруга делала то же самое, но через несколько мгновений после моего появления заметно оживилась. Ее шея, напоминающая индюшиную из-за складок морщинистой кожи, вздрагивала, когда она говорила.

— Ну как там в школе? На что она похожа? Рассказывай свои новости!

Я вспомнила красно-кирпичное здание интерната над морем в прибрежном городке неподалеку от Эксетера. Остальные девочки проучились там целый семестр, когда я присоединилась к ним после Рождества, и все дружеские компании успели сформироваться. Никто не стремился дружить с новенькой — особенно с такой стеснительной и неловкой, как я. Все они выглядели старше и уверенней, чем мои прежние друзья. В основном они оказались выходцами из богатых семейств: у многих имелись собственные пони, и они разговаривали о «вторых домах» во Франции, Италии или Греции. И только небольшая кучка таких, как я, училась полностью на бюджетные средства. Нас называли «бесплатными» девочками и либо игнорировали, либо дразнили.

— Все в порядке, — ответила я бабушке Гринуэй. В школе-интернате принято скрывать эмоции. Но по ночам в общей спальне я тихонько плакала, уткнувшись в подушку, и представляла, какой бы была моя жизнь, если бы мама осталась жива.

Как же мне не хватало шумной, теплой атмосферы моей прежней школы. Там ни у кого не было ни манерности, ни чванства. Подруги приберегали мне местечко за обеденным столом, вместо того чтобы отвечать с каменными лицами: «Здесь занято». Однако в новой школе было одно преимущество. Там было больше возможностей для занятий спортом, даже для таких, как я, лишенных природных данных.

— Я в хоккейной команде, — добавила я. — И в команде по женскому баскетболу. В запасе, но это уже что-то.

Глаза бабушки Гринуэй стали мечтательными.

— Хотела бы я, чтобы мои ноги снова умели бегать.

И тут меня осенила мысль.

— Хочешь, я вывезу тебя в сад?

Она выглядела так, будто я только что сделала ей подарок.

— Ты хорошая девочка. Я не была на улице с осени.

Это звучало ужасно!

— Разве Шейла тебя не навещает?

В ответ раздалось возмущенное фырканье:

— Она слишком занята ребенком, чтобы возиться со своей старой матерью.

Это показалось мне далеким от истины. Вернувшись домой на каникулы, я заметила, что Шейла в основном проводит время «отдыхая», свалив на меня присмотр за младшим братом, которому теперь исполнилось четыре года. Но мне не хотелось говорить об этом старушке. Это нелегко, когда бросает собственная дочь.

Я бережно укутала ей плечи одеялом и выкатила ее через французское окно на главную лужайку. К счастью, на дорожках здесь был гравий, а не асфальт с трещинами.

— С мальчиками-то встречаешься? — заинтересованно спросила она, когда мы завернули за угол клумбы с ярко-красными розами.

Вопрос был настолько неожиданным — и никак не связанным с предыдущим разговором, — что мне потребовалось несколько секунд, чтобы собраться с мыслями.

— Да ладно, не стесняйся! В твоем возрасте у меня уже был кавалер. — Она фыркнула. — И мне это пошло на пользу, кстати.

— Расскажи о нем, — предложила я в надежде отвлечь старушку от первоначального вопроса. Но я и забыла, какая она проницательная.

— Ага, значит, у тебя все-таки есть парень! Не отрицай этого. И кто же он? Живет рядом с твоей новой школой, да?

Я почувствовала, что краснею.

— Нет, он здешний. Вообще-то, он просто друг. Я знаю его с детства. Наши мамы дружили.

Глаза бабушки Гринуэй заблестели от любопытства.

— Продолжай. Как его зовут?

Теперь я горела от смущения.

— Питер.

Произнеся его имя вслух, я почувствовала себя немного обманщицей. Питер был просто кем-то, кого я знала всегда.

— Он тебе пишет?

— Да, — ответила я, заливаясь краской. Признаться, я очень удивилась, когда вскоре после поступления в новую школу получила от него послание. «Просто хочу узнать, как у тебя дела», — пояснил он. Возможно, его мать заставила. Я отправила ответ, что все не так уж плохо. Затем он снова написал, рассказал про футбольные матчи, в которых участвовал, и про новый школьный дискуссионный клуб, в который вступил. Внизу страницы всегда стояло просто «Питер». Там не было слов «с любовью» или чего-то подобного. Но я всегда с нетерпением ожидала увидеть в почте что-то от него, наряду с еженедельными депешами отца.

— Готова спорить, на остальных девчонок это производит впечатление.

— Я им ничего не говорю.

— А надо сказать! — Бабушка Гринуэй стукнула кулаком по подлокотнику кресла, да так, что спугнула маленькую коричневую птичку, сидевшую на ветке неподалеку. — Тогда у тебя будет больше подруг. Девчонки такие. Они выделят тебя из толпы.

Что, правда? Я не представляла, как такое может быть. Когда я упомянула, что моя мать умерла, от меня стали шарахаться еще больше. Быть другой — в этом нет ничего хорошего.

— Надеюсь, теперь, дома, ты встречаешься со своим Питером?

Я опять покраснела. Он не был «моим» Питером, но слышать такое было приятно.

— Мы встречаемся, чтобы вместе почитать стихи, собственно говоря, — выдала я желаемое за действительное. Я даже не знала, любит ли Питер стихи.

— Ха! — Ее индюшачья шея заколыхалась от смеха. — Они все еще пользуются этим предлогом? Отец Шейлы закадрил меня именно так. А потом видишь, что случилось.

Я вспомнила, что отец рассказывал мне о мистере Гринуэе, которого убили в бою во время войны.

— Сочувствую. Тебе, наверно, было очень тяжело, когда он погиб.

— Погиб? — Ее взгляд внезапно посуровел. Она снова стукнула кулаком по креслу. В голосе послышалась горькая злость. — Майкл не погиб. Он просто свалил, когда началась война, чтобы спасти свою жопу от призыва.

В другое время меня шокировало бы такое грубое выражение. Однако тогда меня поразило иное.

— Майкл? — повторила я. — Но так зовут и моего брата.

Бабушка Гринуэй усмехнулась.

— Ну да. Назван в честь дедушки. Дурацкие сантименты. Тот ублюдок — извини за мой французский — бросил меня беременной. Теперь-то это в порядке вещей. Матери-одиночки живут и в ус не дуют. Но тогда никто не хотел даже разговаривать со мной. Дети в школе издевались над Шейлой. Откуда, ты думаешь, у моей девочки такая обида на весь мир? «Незаконнорожденная» считалось ругательным словом. В те дни трудно было расти принесенной в подоле. А потом, как ты уже в курсе, ее отправили в приют, а я выбивалась из сил, чтобы найти нам крышу над головой, пока наконец не добилась ее возвращения.

Знал ли об этом мой отец?

— Только никому не говори, — предупредила старушка, словно прочитала мои мысли. — Лучше бы мне было держать рот на замке. Шейла меня убьет, если узнает, что я проболталась. Но я хочу, чтобы ты остерегалась. Моя дочь вся такая манерная и, типа, правильная, потому что хочет уйти как можно дальше от своего прошлого. Если она сделает что-то, чего не следовало — даже любую мелочь, — она всегда будет все отрицать, чтобы избежать ответственности. Как в случае с таблетками, о котором ты мне рассказывала.

Я до сих пор очень переживала из-за этого.

— Ну вот, теперь ты знаешь, почему она такая, какая есть. — Миссис Гринуэй глубоко вздохнула. — Наверно, и я виновата, что она росла без отца, разве нет? Она же не просила рожать ее вне брака, отвергнутой обществом. Да, у нее не все в порядке с головой, что есть, то есть. Так что мы должны отнестись к ней снисходительно.

«Мы» должны? Я с трудом успевала воспринимать все это. Казалось, старушка никак не может перестать говорить.

— Когда Шейла встретила твоего отца, она решила, что ее молитвы услышаны. Она годами пыталась найти подходящего мужчину. Всегда завидовала твоей маме. Постоянно говорила, что хочет быть такой же, как она — с симпатичным мужем и маленькой дочкой.

Внезапно я вспомнила, как однажды в выходной к нам зашла Шейла и попросила отца помочь ей залатать прохудившуюся водосточную трубу. Мама была не в восторге, потому что это произошло прямо посреди нашего воскресного обеда. А еще я вспомнила, как сразу же после свадьбы Шейла избавилась от старой маминой одежды, которую отец бережно хранил, — его это очень расстроило, — и поменяла всю мебель в спальне.

— Но я знала, что все пойдет наперекосяк. Из-за ее детства. — Голос старушки стал тише. — Есть вещи, которые никогда не забудешь.

Она замолчала. Затем накрыла своей старой высохшей ладонью мою.

— Просто будь осторожна, Элли. Вот и все. — Она опустила голову. — Устала я что-то. Отвезешь меня обратно? Вот, хорошая девочка.

Я вытягиваю руки, пытаясь нащупать стены. Ничего не вижу. Затем спотыкаюсь и вскрикиваю. Эхо возвращает мой крик.

— Тим! — кричу я.

«Тим! Тим!» — откликается эхо.

Я осторожно продвигаюсь вперед, считая шаги. Раз, два, три… Впереди слабый свет. У меня перехватывает дыхание. Я поворачиваю за угол…

— Все-таки отыскала меня.

Я подпрыгиваю от неожиданности.

— Ты меня напугал!

Парнишка сидит на земле, по-турецки скрестив ноги, и ухмыляется. Он разжигает костер.

— Смотри, что я тут нашел! Коробок спичек. Все сухие. А еще вон там куча годных деревяшек.

От гнева мой голос резок:

— Почему ты сам ушел, а меня бросил?

— Решил, что ты пойдешь за мной. И ты пошла, верно? — Он хлопает рядом с собой. — Садись, чувствуй себя как дома!

Я в этом не уверена.

— Здесь безопасно?

— С виду все в порядке. Эти штольни засыпали много лет назад. Авось не провалимся.

Откуда он знает?

Я чувствую что-то твердое на земле под собой.

— Смотри! — возбужденно говорю я, тут же забыв о раздражении. — Монета в два фунта!

Он пожимает плечами:

— На это особо не разбежишься.

— Ты о чем? — Я крепко сжимаю находку в кулаке. — Мы сможем купить буханку хлеба и еще чего-нибудь.

— Еду мы можем стащить и бесплатно.

— Ага, и попасться?

Он пожимает плечами:

— Со мной такого еще не случалось. А с тобой?

Я до сих пор слышу грохот дверей. Вижу сердитые лица надзирателей.

— Не хочу об этом говорить.

— Дело твое. А есть хочешь? — Он лезет в карман и вытаскивает несколько грибов. — Вот, собрал по дороге.

— Поганки, поди?

Он закатывает глаза:

— Сразу видно, что ты городская. Откуда ты?

— Отовсюду сразу.

— Вот как, да?

— А ты как хотел?

— Ну, я-то тебе рассказал о своей маме и о ее старом хрыче. Как долго ты уже бродяжничаешь?

Я пожимаю плечами. Мне трудно точно определить время.

— Несколько лет.

— Я — с тех пор, как мне стукнуло одиннадцать. — Он говорит, словно мы соревнуемся.

— А почему тебя не забрали в приют?

Он выглядит вполне довольным собой.

— Я ведь не высовывался, что я, дурак? Делал все, чтобы меня не поймали. И не смотри так потрясенно. На улицах полно детей вроде меня. Думаешь, мы кому-то нужны?

— А сколько тебе сейчас лет?

Я уже спрашивала его раньше, и он сказал, что это не мое дело. Но теперь он вроде освоился со мной достаточно, чтобы ответить.

— Четырнадцать.

Он должен ходить в школу, жить с матерью. Ей надо было расстаться со своим любовником. Но если я что-то и усвоила в жизни, так это то, что ничего не случается так, как должно происходить по твоему мнению.

— А у тебя нет никаких других родственников, к которым можно пойти?

— Я не знаю, где они сейчас. Мама родила меня, когда сама еще была ребенком, и ее родители выгнали нас.

Дождь теперь капает в шахту через пролом наверху. Моя одежда до сих пор влажная от морской воды, и я дрожу.

— А как ты жил до того, как попал в шайку?

Он вытирает нос рукавом.

— Спал где придется. Иногда в заброшенных зданиях, иногда в кризисных центрах. С ними беда в том, что там нельзя долго оставаться, иначе станут задавать вопросы. Если бы там узнали, сколько мне лет, они бы меня сдали. И я не могу найти работу, потому что слишком молод. Единственное, что остается, — вечное движение.

Он протягивает руки к огню, и я делаю то же самое.

— Что с тобой произошло после выхода из тюрьмы? — внезапно спрашивает он.

— Как ты… — Я отшатываюсь, вспомнив человека из моих снов, и громко выдыхаю, словно так пытаюсь избавиться от кошмара.

— Как я узнал? — заканчивает он за меня. — Когда так долго бродяжничаешь, как я, начинаешь подмечать мелкие признаки. Попал в яблочко, да? — Он лезет в карман. — Хочешь немного курнуть? Может, это тебя успокоит.

Это что, косяк?

— Я боялся, что он отсырел, но все не так уж плохо.

Я мотаю головой.

— Нет, спасибо.

Он вытирает нос тыльной стороной ладони:

— Ну, а я люблю прочистить голову от дерьмовых мыслей. И это помогает.

Он чиркает спичкой, закуривает и глубоко затягивается. Сладкий дым расползается вокруг. Я не могу удержаться, чтобы не вдохнуть немного.

— Ну ладно, давай, — говорю я. Он передает косяк, и мы затягиваемся по очереди.

Какое-то время мы сидим, погруженные в мысли, а затем он снова нарушает молчание.

— Когда я в пути, то свободен как ветер, — говорит он внезапно. — И выбранный путь самый лучший на свете.

— Ты опять говоришь стихами.

Он ухмыляется:

— Я люблю стихи. Мне некуда их записывать, так что все держу в голове. Хочешь знать еще кое-что?

Он начинает рассказывать еще до того, как я говорю «да».

— Когда я жил дома, моим лучшим другом был мышонок. — Он поворачивает лицо ко мне. — Это правда. А потом мама решила купить ловушку. — Его взгляд на секунду смягчается. — Я до сих пор скучаю по Пискуну. Так я его называл.

— Печальная история.

— Нет, все закончилось хорошо! — Глаза парнишки сверкают. — Я поймал Пискуна раньше и отпустил на свободу. Я написал об этом поэму. Но оставил ее дома.

Я снова затягиваюсь.

— А как ты подбираешь рифмы? — спрашиваю я. Мне не хватает духу сказать ему об этом, но на мой взгляд, стихи откровенно детские.

Он пожимает плечами, как бы показывая, что для него это дело пустяковое.

— Я сперва думаю о чем-то, что меня радует или злит. Потом нахожу для этого верное слово. А дальше перебираю по алфавиту сходно звучащие слова. Например, если я думаю «мышь», то подставляю «кыш», «спишь», «тишь» и так далее, пока не найду что-то подходящее.

Я хихикаю. От травы у меня слегка кружится голова.

— Вроде как: «Кыш, мышь, почему не спишь, нарушаешь тишь?»

— Типа того, да, но вот это звучит как полная чушь, если тебе интересно мое мнение.

— Да пошел ты. Поэта всякий может обидеть.

Мы оба хихикаем.

— Хочешь, сыграем в игру? — предлагаю я. — Что рифмуется с «бежать»?

— «Страдать», — отвечает он.

— Отлично. Теперь твоя очередь.

— Что рифмуется с «кольцо»? — спрашивает он.

— «Лицо», — говорю я. А затем злое, разъяренное лицо всплывает в моем сознании. Руки вскинуты, чтобы меня бить. На лбу вздуты фиолетовые вены.

— Что с тобой? — спрашивает Тим.

— Ничего, — отвечаю я, глядя на огонь. — Пора спать. Давай ты первый. А я буду караулить.

— Зачем? — удивляется он. — Те парни сюда не придут. Они не любят ночевать на выселках.

— А если придут?

Как только я это произношу, раздается деревянный треск, как будто кто-то наступил на ветку поблизости. Я задерживаю дыхание.

— Просто ветер, — говорит Тим. Он смотрит на меня с любопытством. — А ты действительно настороже. Тебя кто-то преследует?

— Это мое дело, — огрызаюсь я. — Спи давай, говорю.

В последний день летних каникул перед отъездом в школу я приняла гостя.

— К тебе тут кто-то пришел! — крикнула Шейла. В тоне ее голоса слышалось что-то особенное, отчего я поскорей бросилась вниз по лестнице.

Питер! Несмотря на то, что я говорила о нем миссис Гринуэй как о «просто друге», мое сердце колотилось от волнения и тревожного предчувствия. Но если бы я знала тогда то, что открыто сейчас, — захлопнула бы дверь перед его носом. Тогда бы ничего не случилось.

Питер выглядел выше и взрослее, чем в прошлый раз, когда мы виделись. Его голос тоже стал грубее. Стоять перед ним оказалось совсем не то же самое, что писать ему. Мне было довольно легко сообщать своим округлым ученическим почерком (вперемежку с кляксами), как сильно я ненавижу биологию и что еда в школьной столовой невкусная. Но теперь я чувствовала себя ужасно косноязычной и смущенной.

— Может, пойдем погуляем? — наконец предложил он. Густой румянец залил его щеки при этих словах.

— Я хочу пойти на качели! — подскочил Майкл, хватая меня за руку. — Пожалуйста, Элли! Пожалуйста!

— Возьмите его с собой в парк, — сказала мачеха. — Я так устала, а у нас сегодня вечером званый ужин. Восемь человек придут. Одному богу известно, как я успею все приготовить.

Я впервые услышала об этом. Надеялась провести свой последний вечер дома с отцом. Ах, если бы у нас было больше времени вместе, чтобы почитать стихи, как раньше. Я до сих пор могла процитировать наизусть свое любимое, Джона Мейсфилда о море, которое мне читал папа. В то время я была еще слишком мала, чтобы полностью понимать смысл, но мне нравилось, как оно звучит.

— Ты любишь поэзию? — спросила я Питера, когда мы раскачивали Майкла на качелях.

Его лицо просияло.

— Очень! Мой любимый поэт — Китс. Знаешь его «Оду осени»?

— Нет, — смущенно ответила я.

— Если хочешь, могу дать почитать, — предложил он.

Я почувствовала, как в груди становится горячо.

— Это было бы чудесно.

— Снимите меня, — скомандовал Майкл с качелей. — Теперь хочу на горку.

— Ты забыл сказать «пожалуйста», — напомнила я.

— Пожалуйста, — сказал он, но я знала, что Майкл просто повторяет все как попугай. Он не имел в виду вежливую просьбу.

Я начала спускать братишку с качелей, и Питер потянулся помочь мне. Наши руки соприкоснулись. Он взглянул на меня с улыбкой. Неужели он нарочно это сделал? Я внутренне затрепетала.

— Мы можем отвести Майкла домой пораньше? — прошептал Питер. — Я хотел бы поболтать с тобой наедине.

Я молча кивнула. Мое сердце колотилось так быстро, что я удивлялась — как он его не слышит.

— Пора домой, — сказала я брату.

— Нет! Я не хочу!

— А придется! — рассердилась я.

— Почему?

— Потому! — рявкнула я, и Майкл тут же завыл.

— Ничего страшного, — сказал Питер, разочарованно глядя, как я пытаюсь успокоить брата. — В другой раз.

Весь остаток дня я была в ярости. Майкл выставил меня злюкой в присутствии Питера. Что теперь тот обо мне подумает?

Позже, когда Питер ушел и мы вернулись домой, я пошла наверх собирать вещи. Из кухни доносился громкий голос отца. Раньше он всегда разговаривал спокойно, но с тех пор, как женился на Шейле, в доме то и дело звучали беседы на повышенных тонах. Я прокралась вниз по лестнице и уселась на нижней ступеньке.

— Почему ты мне ничего не сказала?

— Я говорила, Найджел. Ты просто не слушал, как обычно. Мы задолжали им ответный ужин. Они принимали нас в прошлом месяце, как ты прекрасно помнишь, и если мы не сделаем то же самое, они о нас плохо подумают.

Эту фразу я часто слышала из уст Шейлы. Худшее, что может случиться, — это когда о тебе плохо думают.

— Но это же последний вечер Элли перед отъездом, — продолжал отец. — Я хотел немного побыть с ней.

— Про нашего сына ты даже и не говоришь. А с ним не хочешь побыть?

— Хочу, конечно. Но он всегда здесь. Ведь это была твоя идея — отправить Элли в школу-интернат…

— Да! — Голос Шейлы звучал резко и неприязненно. — Это ей на пользу. И я была права! Она теперь гораздо вежливей и серьезней. Она сегодня повела Майкла на детскую площадку вместе с… ах, ты уже здесь.

Они оба резко обернулись ко мне.

— Элли! — отец заключил меня в теплые объятия. — Хорошо погуляла?

Майкл возбужденно вбежал в кухню.

— Мы были на горке! Элли держала меня за руку, когда я залезал по ступенькам, а потом ловила внизу!

— Питер мне помогал, — добавила я. — На обратном пути мы встретили его мать, и она передавала тебе привет!

И без того тонкие губы Шейлы сжались еще сильнее. Любое упоминание о ком-то, знавшем маму, не предвещало ничего хорошего.

— Кстати, на днях я навещала бабушку Гринуэй, — продолжала я, понимая, что провоцирую.

Ее глаза сузились.

— Я этого не знала. Зачем?

— Да вот захотелось ее навестить, — парировала я, вдохновленная ее реакцией. — Мы очень долго обсуждали ее жизнь во время войны.

Я испытывала удовольствие от беспокойства, которое читалось на ее лице.

— О чем еще рассказывала моя мать? — спросила она беспечно-напряженным голосом, каким обычно разговаривают люди, когда делают вид, что им наплевать на ответ.

— Ох, да о всяком, — непринужденно ответила я. — О том, о сем.

Теперь Шейла выглядела совсем безрадостно. И надо признать, от этого я чувствовала приятное превосходство. Меня так и подмывало сказать ей — я знаю, что ты незаконнорожденная. Это положило бы конец всей ее манерности и высокомерию.

Но пока она снова взяла командирский тон:

— Отведи Майкла наверх и приготовь ко сну, поняла? А ты, Найджел, иди переоденься. Гости скоро прибудут. Я хочу, чтобы все было идеально.

Мой младший брат уже бежал вверх по лестнице в свою комнату. Мачеха приглашала кого-то украсить ее. Одна стена там была темно-синей, с изображениями кораблей, пиратов и маяков. Иногда, вместо того чтобы читать Майклу на ночь книжки, я придумывала собственные сказки. Сегодня вечером он захотел именно этого.

— Расскажи мне еще раз про крокодила, Элли! Пожалуйста!

Я усадила его к себе на колени и обняла, жалея, что так сердилась раньше. Он не виноват. Просто слишком мал, чтобы понимать. И кроме того, мне льстило, что он любит меня. Нравилось, что это раздражает Шейлу. Временами я представляла, что Майкл — мой. Когда-нибудь в будущем я хотела бы иметь детей. Как было бы здорово, если бы кто-то любил меня так же, как я любила маму.

— Давным-давно, — начала я, — жил-был моряк, которого звали Большой Джон. И был он одноглазый.

Майкл возбужденно заерзал у меня на коленях.

— Давай с того места, где он теряет глаз!

— Я как раз к нему подбираюсь, — сказала я и пощекотала его так, что братишка взвизгнул от смеха. — Однажды, когда Большой Джон плыл по Семи Морям, он увидел огромного крокодила.

— Дальше! Дальше!

— Большой Джон как раз ел бутерброд с ветчиной…

— В прошлый раз ты говорила — с сыром, — напомнил Майкл.

— Точно! Прости. — Мой младший братец всегда застревал на деталях. — Крокодил это увидел и подплыл прямо к борту корабля. А Большой Джон был очень учтивым человеком, поэтому перегнулся за борт, чтобы поздороваться, и…

Мы оба замолчали. Это был драматический момент! Я сложила пальцы в виде крокодильей пасти и защелкала ими.

— …и крокодил прыгнул, чтобы схватить бутерброд! Но, к несчастью, отхватил Джону и глаз…

Майкл захлопал в ладоши:

— Но Джон все равно мог видеть!

Он помнил все подробности с прошлого раза.

— Да! Но…

— Элли! — Мы оба подскочили от окрика за дверью. — Чем ты только думаешь, рассказывая моему сыну такие истории? Из-за тебя ему будут сниться кошмары!

— Ему же нравится, — возразила я.

— Дело не в этом. Это совершенно неподобающе. Убирайся из его комнаты немедленно. Я сама уложу его.

Майкл капризно затопал ногами, когда я выходила.

— Я хочу, чтобы Элли закончила мою сказку! — слышала я его крики.

— Нет, ей нельзя. Она очень скверная девочка.

Когда гости ушли, отец с мачехой поднялись в мою спальню. Я еще не спала и читала книгу. У папы было серьезное выражение лица.

— Я слышал, что произошло, — сказал он, взглянув на Шейлу. — Я уже объяснил, что ты просто позволила своему воображению разыграться. И сожалеешь об этом, правда?

Пожалуйста, просил его взгляд. Извинись, Элли. Так будет легче для всех нас.

Я могла бы упереться. Но хотя я и расстроилась из-за того, что отец не заступился за меня, одновременно мне стало его жалко. Так что я буркнула сквозь зубы:

— Извиняюсь.

Шейла коротко кивнула.

— Очень хорошо. Но чтобы это было в последний раз.

Засыпая, я поклялась себе, что больше никогда не извинюсь перед этой женщиной.

Когда я просыпаюсь — Тима рядом нет. Чайки сидят на обломках крыши и кричат на меня. Теперь светло, и я вижу в полу большую квадратную дыру, частично заколоченную досками. Некоторые выломаны, и если посмотреть вниз, то это похоже на глубокий колодец. Нам повезло. Любой из нас вчера мог туда свалиться.

Снаружи густой туман стелется над диким кустарником. Куда подевался пацан? Неужели бросил меня? Я стою в нерешительности. Что же теперь делать? В таком месте сгинуть навсегда — пара пустяков.

Внезапно справа от меня мелькает силуэт. У меня перехватывает дыхание. Я прижимаюсь спиной к стене. Затем узнаю маленькую фигурку с встрепанными волосами. Тим приближается, пыхтя, его глаза сияют.

— Я тут осмотрел окрестности, — выдыхает он. — Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь. — Его взволнованное лицо до боли напоминает мне кого-то знакомого. Но я никак не могу его вспомнить. Или ее.

Он хватает меня за руку:

— Пошли!

Мы идем через поле, перелезаем ворота с висячим замком. Я обдираю руку, она кровоточит.

— Ты в порядке?

— Нормально, — пожимаю я плечами, хотя мне больно.

— Вот мы и на месте! — Тим делает размашистый жест, словно представляет меня кому-то. — Круто, правда? А самое классное — здесь больше никого нет.

Я смотрю на выцветшую вывеску перед собой. «Трейлерный парк Мирамар. Частная собственность».

Неподалеку небольшой офис, напоминающий бунгало, с табличкой на двери. «Закрыто до семнадцатого марта».

Мы идем к трейлеру, который дальше всего от дороги, рядом с лесом. За деревьями поблескивает море.

— Можно там скрыться, если вдруг придется бежать, — поясняет Тим. Он снимает футболку, заворачивает в нее камень и разбивает окно. — Давай, подсади-ка меня.

Он вваливается в трейлер головой вперед и открывает мне дверь изнутри.

— Добро пожаловать! — Его глаза радостно блестят.

— Ух ты! — говорю я, оглядываясь по сторонам. Весьма неплохо. Здесь есть нормальный стол со скамьей и кровать. В зеркало я даже не заглядываю. Какая разница, как ты выглядишь? Есть более важные вещи, о которых стоит беспокоиться, — например, где поспать и как добыть пищу. От этой мысли у меня сводит желудок, и он негодующе урчит.

— Нам нужно что-нибудь поесть, — говорит Тим.

— И где мы возьмем еду? — интересуюсь я. — Из супермаркета закажем? Я и забыла, что у них бесплатная доставка для таких, как мы.

Я бы посмеялась над собственной шуткой, если бы не была так измотана. События вчерашнего дня меня доконали.

Тим раздосадован:

— Разве ты не заметила в окно полки внутри конторы? У них там куча консервов. Наверно, впаривают постояльцам втридорога. Все, что нужно сделать, — это разбить еще одно окно. Здесь есть плита. Может, и газ остался в баллоне.

Он поворачивает ручку, и конфорка шипит. Похоже, он прав. Но воды в кранах нет.

Я тяжело оседаю на край кровати.

— Ты точно в порядке? — Голос парнишки на удивление заботливый. — Ты потираешь ладони чаще, чем обычно.

Неужели я так делаю?

— Прекрати кудахтать. Я просто хочу пить, вот и все, — отмахиваюсь я.

Он роется в кухонном шкафчике.

— Вот! На, пей.

Это пыльная, наполовину пустая бутыль лимонада. Я послушно пью, несмотря на то что содержимое давно выдохлось.

— А теперь ложись. И не двигайся. Я вернусь так скоро, как только смогу.

Пока он ходит, я успеваю вздремнуть. Во сне отчаянно молочу кулаками по стеклянной двери. Но потом понимаю, что это не выход, а вход…

Я резко подскакиваю, когда дверь трейлера открывается. Слышу гавканье. Вдруг это сторожевая собака? Прежде чем я соображаю, что делаю, моя рука выхватывает нож из кухонного ящика.

— Черт побери! Это всего лишь я! — восклицает Тим, входя внутрь с охапкой консервных банок, за ним бежит маленький белый терьер с грязной шерстью. — Опусти эту штуку, ладно? Не заставляй меня нервничать.

Животное тут же начинает трепать меня за штанину, и я чуть не роняю нож.

— Это что еще за хрень? — спрашиваю я.

— Пес.

— Я не слепая. Что он здесь делает?

— Просто пошел за мной. — Тим усаживается на корточки и гладит пса. Тот сразу же начинает обнюхивать его задницу.

— Фу, прекрати сейчас же!

— Бедняжка. Заблудился, наверное. А может, кто-то бросил его здесь. Смотри. Он без ошейника.

Теперь собака дергает меня за шнурки. Я шагаю назад.

— Мы не сможем прокормить еще один рот.

— Сможем. Смотри, целая куча всего. — Тим расставляет банки на столе. — И собачьи консервы прихватил тоже. Они, кстати, на вкус вполне ничего.

К моему горлу подкатывает тошнота.

— Ты что, их ел?

Тим пожимает плечами:

— Раз или два. Иногда приходится хватать что под руку подвернется.

За все время бродяжничества до такого я еще не докатилась.

Тим выворачивает карманы. На стол падает всякая мелочовка.

— Вот, я принес тебе пластыри, антисептический крем и все такое для руки.

Я колеблюсь. Воровство — дело серьезное.

— А если кто-то увидит, что мы вломились?

— Здесь закрыто на зиму.

— Да, но допустим, они вернутся, чтобы проверить?

— Хватит волноваться, мамаша. — У него это слово выходит очень тепло. — Я удивлю тебя кое-чем еще. Просто посиди тут. Закрой глаза и жди сюрприза́. Видишь? Опять в рифму.

— Обалдеть, — вяло говорю я.

— Дай мне несколько секунд, а потом выгляни в окно. Я обнаружил это за задней стенкой.

Мгновение спустя я слышу странный скрипящий звук. Глазам своим не верю. Парень нашел велосипед! Он выглядит довольно ржавым, но Тим крутит педали, не держась за руль, будто цирковой клоун, исполняющий трюки. Маленький белый пес скачет вокруг, бежит по пятам, тявкает от возбуждения.

Неожиданно для себя я не могу удержаться от смеха. Это такое облегчение после всего дерьма, выпавшего на мою долю.

Я сажусь на ступеньку и наблюдаю за ним. Черт побери! Он перелетает через руль. Но тут же поднимается, отряхивается и бежит обратно к трейлеру, а вертлявая собака несется за ним.

— Дай пять! — ухмыляется он, шлепая меня по ладони. — Ох, прости. Не больно? Ничто в жизни не может нас вышибить из седла, верно?

Затем он подхватывает пса, который моментально обслюнявливает ему лицо.

— Мы будем звать тебя Лакки [9], — ласково говорит он. — Тебе повезло встретить нас, а нам — что ты составил нам компанию.

Возможно, он и прав. Я вспоминаю сосульковолосую женщину в Бристоле и других, которых встречала на улицах с собаками. Люди всегда останавливаются, чтобы дать им что-то. Это может помочь нам встать на ноги.

Теплое чувство надежды закрадывается в сердце, где ему раньше не было места. Может, наконец-то удача повернулась ко мне лицом.

Если бы я знала, что в четырнадцать лет моя жизнь изменится навсегда, я бы постаралась получить больше радости от отношений с Питером. Я все больше привыкала к новой школе. Не могу сказать, что я ее полюбила, но бабушка Гринуэй оказалась права. Еженедельные письма Питера — описания того, чем он занимается, перемежаемые забавными карандашными шаржами на его учителей, — принесли мне уважение среди других девочек, когда я «случайно» оставила их на виду в общежитии. Кто-то может сказать, что я была слишком юна, чтобы влюбляться, но, вспоминая все это сейчас, я вижу, как отчаянно нуждалась в этом чувстве, учитывая мою домашнюю жизнь.

Однако школа спасала. Одна из «крутых» компаний пригласила меня сидеть с ними в столовой. Больше того, когда нашей спортивной старосте сказали отобрать девочек из запаса для основной команды по нетболу, она выбрала меня. Больше всего мне нравилось играть в нападении. Я, согласно школьным характеристикам, «хорошо успевала по всем предметам», а по латыни и английскому числилась среди первых. Я даже вступила в кружок политологии, в котором обсуждались важные текущие темы. Мы все восхищались нашим премьер-министром Маргарет Тэтчер. Как же чудесно, соглашались мы, что нашей страной руководит женщина.

Я от природы была тощеньким ребенком, но слегка округлилась благодаря сытным пудингам. У меня наконец-то начались месячные — у одной из последних в моем классе — и появилась довольно заметная грудь, из-за чего я одновременно смущалась и гордилась.

— Попроси мать подобрать тебе правильный бюстгалтер, — сказала мне заведующая пансионом.

— Она не мать, а мачеха, — поправила я. — У нас никакого кровного родства.

Чем старше я становилась, тем важнее казалось показать окружающим, что Шейла мне не мать.

У всех остальных девочек в общежитии над кроватями висели календарики. Они вычеркивали крестиком каждый прошедший день. Дата окончания семестра обычно была обведена большим красным кругом и отмечена россыпью восклицательных знаков.

— А у тебя разве нет такого? — спросила меня девочка, чья кровать стояла рядом с моей.

— Нет, — коротко ответила я. У меня каникулы вызывали горько-сладкое чувство. Да, они означали, что я смогу поехать домой. Но там придется терпеть Шейлу.

Тем летом, когда пришло время паковать чемоданы, общежитие гудело, обсуждая, куда все поедут на каникулах. Отец уже написал, что «мы забронировали билеты в Дордонь во Франции» на третью неделю августа. Несмотря на то что Шейла тоже поедет с нами, я была взволнована. Даже нашла это место в своем большом географическом атласе и вычитала о нем как можно больше фактов из Британской энциклопедии.

А затем я получила другое письмо от отца. Оно было написано более сухо, не как обычно: «Мы с твоей матерью полагаем, что тебе будет полезно отдохнуть в летнем лагере при церковной молодежной организации в Уэльсе. Ты отправишься туда прямо из школы, а к нам присоединишься в августе, незадолго до нашей недельной поездки во Францию. Мы проследим, чтобы твой багаж доставили нам, так что тебе нет необходимости брать его с собой».

Я ударилась в слезы. Как он мог так поступить со мной? Но я понимала, что за всем этим стоит она. Я почти видела, как она нависает над ним, диктуя слова.

Как же я ненавидела этот лагерь! Каждый день шел дождь, я мерзла и мокла. Я была слишком стеснительной, чтобы набиваться к кому-то в друзья, но остальные истолковали это неправильно. «Это очень высокомерная девица», — услышала я, как сказал обо мне один мальчик. Единственными интересными занятиями было делать гравюры со старинных медных табличек в местной церкви да собирать ракушки на пляже. Самые красивые я приберегала для Майкла. Он любил такое. Хотя иногда, когда мы были вместе, я и чувствовала обиду, что его так явно ставят выше меня, — в разлуке я отчаянно по нему скучала.

Наконец лагерная смена закончилась. Всех остальных родители забирали на машинах. Я надеялась, что отец тоже приедет за мной, но он был на работе. Вместо этого мне сказали сесть на поезд, а он встретит меня на станции. Однако когда я вышла на привокзальную площадь, согнувшись под рюкзаком и стараясь не наступать на трещины в асфальте, то увидела, что в машине на водительском месте сидит Шейла. Она даже не потрудилась выйти, чтобы помочь. Нарочито неторопливо красила губы розовой помадой, глядя в карманное зеркальце, как будто мое появление не имело для нее никакого значения. Зато распахнулась задняя дверь, и ко мне бросился Майкл с распростертыми объятиями.

— Элли! — воскликнул он, обнимая меня за шею, когда я присела пониже, чтобы наши лица были рядом. — Я скучал по тебе!

Я вдохнула его запах и тоже крепко обняла.

— Вернись, Майкл! — крикнула Шейла. — Это опасно. Элли, не стой так посреди дороги! Посади его в машину в целости и сохранности.

Я снова оказалась виноватой, раньше, чем успела поздороваться.

Майкл крепко держал меня за руку, настаивая, чтобы я села сзади вместе с ним. Когда мы наконец добрались до дома — Шейла водила неуверенно и никогда не превышала двадцати пяти миль в час, — он побежал за мной в спальню и наблюдал, как я распаковываю одежду, из которой по большей части выросла.

— Ты поедешь с нами во Францию? — спросил он.

Его речь стала такой быстрой за время моего отсутствия. Подумать только — ему уже пять лет!

— Да, — ответила я, подхватив его и закружив в воздухе, прежде чем осторожно поставить на пол. — Мы осмотрим несколько замков. Разве это не чудесно?

Он боязливо нахмурился:

— А там водятся драконы?

— Нет. — Я посадила его на колени, вспоминая, как меня отчитали за историю про крокодила. — Драконы — это просто выдумка.

Он извернулся, заглядывая мне в глаза:

— А мы пойдем в парк?

Шейла нам разрешила, при условии, что я буду «аккуратна». Мы отлично покатались на качелях.

— Не могу налюбоваться на таких молодых мамочек, — сказала мне пожилая женщина, раскачивающая внука. — У вас так много энергии!

Я покраснела. Одна из девочек в школе научила меня пользоваться тушью, так что я выглядела взрослее, чем обычно.

— Я ему не мать, — сказала я. — Это мой младший брат.

— Да что ты говоришь!

Но мне скорее понравилось, что незнакомым людям Майкл кажется моим сыном. Это было особое чувство. И я понимала, как разозлится Шейла, если узнает.

Когда мы возвратились домой, Майкл еще не устал, так что мы отправились играть в футбол на лужайке.

— Еще, еще! — кричал он. — Лови этот, Элли!

— Ого, я вижу, кое-кто вернулся! — донесся голос отца из дверей во внутренний дворик.

— Папа! — завопил Майкл, бросаясь к нему.

Я почувствовала укол боли, хотя понимала, что слова отца относились ко мне. Майкл и так находился в его компании каждый день. Сейчас моя очередь. Я не удержалась и сама побежала к нему, как ребенок.

— Рад тебя видеть, — сказал он, заключая меня в такие чудесные теплые объятия.

За его спиной я увидела сердитую Шейлу.

— Нормально добрались? — спросил отец.

— Конечно! — ответила Шейла, хотя спрашивал он не у нее. — А что могло случиться?

— Предвкушаешь поездку, Элли? — Отец будто не обращал на Шейлу никакого внимания. Я чувствовала между ними напряжение. Может, они поссорились? Это хорошо!

— Ага.

— Прости, что не встретил тебя на вокзале. Нужно было кое-что забрать для твоей матери.

Я тут же почувствовала обиду.

— Я думала, что ты на работе.

— Так и было. — Он выглядел смущенно. — Но, как я уже сказал, на обратном пути меня попросили заняться домашними делами.

Теперь я все поняла. Мачеха не захотела, чтобы он встречал меня. Предположила, что я разочаруюсь, не увидев его. Так и вышло.

— Мы только что получили приглашение на званый обед Дэниелсов, Найджел, — сообщила Шейла бодрым голосом.

У меня ёкнуло сердце. Семейство Дэниелс было широко известно в округе. Они жили в большом доме и часто устраивали увеселительные мероприятия. Они регулярно покупали канцтовары в магазине отца, а моя настоящая мама и миссис Дэниелс приятельствовали и ходили в одну церковь.

Хотя Шейла и не любила общаться с теми, кто знал маму, она явно была рада сделать исключение в данном случае — по снобистским соображениям. Гордоны тоже их знали, а Питер даже упоминал этот прием в последнем письме. Он сообщил, что идет туда с родителями и надеется, что я тоже появлюсь там. Я пообещала, что постараюсь.

Отец застонал:

— Нам обязательно идти? Это ведь в пятницу к тому же. Наверняка многие люди будут на работе. Мне самому придется устроить себе выходной.

Шейла закатила глаза.

— Это серебряная свадьба Дэниелсов, и они хотят отпраздновать ее в тот самый день. Большинство гостей могут позволить себе взять отгул на работе. Откровенно говоря — для меня честь быть приглашенной, пускай и в последний момент. Нас, наверно, позвали вместо кого-то, так как многие люди уже разъехались в отпуска. — Она поджала губы. — Детей тоже. Бог знает зачем. В любом случае я согласилась. Ты всегда говоришь, что хорошо бы почаще выбираться куда-то всей семьей.

— Ладно, хорошо, — сказал отец с несколько бо́льшим энтузиазмом. — А теперь пойдем в дом, Элли. Расскажешь мне все о твоей школе.

— Осторожней, если пойдете на кухню, — предупредила мачеха. — Я там кое-что разбила и еще не успела подмести.

Пол усеивали осколки желто-голубого фарфора.

— Нет! — Я упала на колени. — Мамина чашка!

Я подобрала маленький кусочек с цветочным узором, который мгновенно перенес меня на годы назад.

Я вскочила и схватила отца за руку:

— Она ее разбила! Она нарочно.

— Ну что ты, Элли, перестань, — увещевал отец. — Я уверен, что это не так.

Конечно, это было так! Почему он никогда не принимал мою сторону? Все, чего он всегда хотел, — угодить этой глупой женщине.

Это было несправедливо. Рыдая, я побежала наверх, бережно держа в руках осколки фарфора.

— Что же мне делать, мамочка? — плакала я, упав на кровать. — Я так больше не могу.

Тим убеждает меня занять единственную кровать.

— Тебе нужнее, — говорит он с грубоватой заботой. Этого парня явно воспитывали.

Сам он вместе с Лакки устраивается на узкой скамейке возле стола.

Жизнь постепенно устаканивается. Мы просыпаемся поздно, потому что так теплее. По очереди ходим собирать созревшие каштаны. Вместе идем в магазинчик за новыми банками. Я стою на шухере, пока Тим заползает внутрь через разбитое заднее окно. После обеда мы слушаем радио — на стене висит старый транзистор, и мы нашли свежие батарейки в магазине. Мне нравится шоу Стива Райта — там звучат хорошие песни. Мы гуляем с собакой. По вечерам играем в шашки или в другие настольные игры, которые нашли в шкафу.

Впервые за долгое время я расслабляюсь. У нас есть все необходимое. Чайники — большой и даже маленький красный, заварочный. Внутри вагончика нет воды, но снаружи мы нашли колонку и ведро. Здесь есть даже стопка бело-голубых полотенец, которую хозяева оставили в шкафу.

Это почти как отпуск — только вот я не помню, когда в последний раз он у меня был. В ящике стола среди ножей и вилок я нашла колоду карт. Тим учит меня играть в «Верю-не-верю». Я не подаю виду, что уже умею.

По ночам он разговаривает во сне. «Мама», — стонет снова и снова. От его вскриков иногда просыпается Лакки, дремлющий в его объятиях так, словно всегда здесь был. Пес лижет Тиму лицо, и они снова засыпают.

Однажды вечером Тим оставляет собаку со мной и уходит.

— Мне надо кое-что сделать, — говорит он.

Я начинаю дергаться, когда темнеет, а его все нет. Злюсь на себя за то, что начала на него полагаться. Разве не поэтому я всегда путешествую одна? Все усложняется, когда ты вместе с кем-то.

— Где ты был? — налетаю я на него, когда он наконец возвращается. У меня нет своих часов, но те, что на стене трейлера, показывают почти полтретьего ночи.

— А тебе-то что? Ты мне не мать. — Сегодня он другой.

— Ты прав, — говорю я. — Но мир снаружи очень опасен. Я просто пытаюсь тебя защитить.

Он закатывает глаза.

— Это ведь я спас тебя, помнишь?

Помню.

— Я просто гулял, чего ты? Хотел немного побыть один. Иногда мне становится невмоготу сидеть на месте и нужно прошвырнуться. Я ложусь спать.

Я решаю не спорить.

На этот раз Лакки сворачивается кренделем на кровати рядом со мной. Как будто чувствует, что Тиму необходимо побыть одному. Я зарываюсь носом в собачью шерсть и мгновенно засыпаю под стук его сердца.

Когда я просыпаюсь, Тим с тревогой смотрит на меня.

— Ты в порядке?

Я привстаю на локтях:

— А что?

— Тебе снился дурной сон.

Ну вот, опять.

— Что я говорила?

— Все время повторяла: «Ты убила его». — Его глаза сужаются. — Тебя кто-то ищет? Или это ты охотишься за кем-то?

Я снова ложусь на подушку.

— Я уже говорила, что это не твое дело. У тебя тоже кошмары, и я ни о чем не спрашиваю. Не хочешь рассказать, почему все время зовешь маму?

— Отвали.

— Вот то-то же. А теперь спи.

Подмаренник настоящий (Galium verum)

Нежный желтый цветок, пахнущий свежескошенным сеном после просушки. Вызывает в памяти образ юных влюбленных, лежащих в полях.

Я всегда делила жизнь на две части. До приема у Дэниелсов. И все последующие дни. Но вот этих суток между ними не существовало. Я стремилась вычеркнуть их из головы.

— Эти сеансы могут помочь тебе вновь заговорить, — сказал мне Корнелиус вскоре после нашей первой встречи. — Они чем-то похожи на расчистку холодильника, перед тем как положить туда все новое и свежее.

Он был главным психиатром в Хайбридже, и ему поручили заниматься мной. Не шло и речи о том, что я вернусь в школу или вообще смогу жить нормальной жизнью после случившегося.

На первый взгляд Хайбридж не казался заведением с «особым режимом». Он скорее напоминал небольшое, но величественное викторианское здание — с увитым плющом фасадом из красного кирпича и внутренним двором с башней. Каждый час на ней бил колокол. Глубокий резонирующий звук, от которого я вздрогнула, когда впервые услышала — да так и продолжала.

Тогда многое вызывало у меня дрожь. Меня одолевали мучительные боли. Они начинались в той части головы, которую медсестра называла «височными долями». Особенно когда Корнелиус неустанно пытался вызвать меня на разговор.

— Нет, — всегда отвечала я.

Мой словарный запас стал минимальным. Я не видела толку говорить больше необходимого.

Я также ловила себя на том, что хихикаю в самые неподходящие моменты. Корнелиус говорил, что иногда мозг может выдавать такую реакцию — заставлять вас смеяться, когда на самом деле вы хотите плакать. Это не имело для меня никакого смысла, но опять же — как и все происходящее.

Я перестала есть. Одежда свободно свисала с плеч, черты лица заострились. Мой желудок часто недовольно урчал, напоминая, что он пуст, — но я не могла заставить себя ничего проглотить.

— Ты должна есть, чтобы жить, — участливо сказала мне кухонная работница, когда я положила себе на тарелку только три горошины.

Но разве я имела на это право? После того, что сделала. Так что им пришлось кормить меня насильно. Одна сотрудница держала меня, а другая из ложки заливала суп прямо в горло. Сейчас так не поступают, но тогда это сплошь и рядом случалось в подобных местах.

Корнелиус был крупным мужчиной с пронзительными ярко-синими глазами и всегда носил клетчатые рубашки без галстука. Он напоминал учителя рисования в школе, и я немного смутилась, когда он предложил обращаться к нему по имени, а не по фамилии. Мне это казалось неуважительным. В те дни я воспринимала его кем-то между отцом и дедушкой. Позже я узнала, что он был всего на пятнадцать лет старше меня.

— Если не хочешь говорить, — сказал Корнелиус во время одного из наших первых сеансов, — может, напишешь?

— Я же не ребенок, — хотелось мне сказать. Я отрицательно покачала головой.

— Ты уверена? — Он выдвинул ящик стола, разделяющего нас, и достал оттуда писчие принадлежности. На ручке не было колпачка, а на блокноте — металлической спирали. И то и другое считалось в Хайбридже «опасными предметами». У меня даже забрали музыкальную шкатулку, положенную отцом в маленький чемодан, который мне разрешили взять с собой.

— Она может проглотить ключ, — произнесла одна из медсестер поверх моей головы, словно меня там не было. Когда вы не разговариваете, люди забывают, что вы все слышите.

Корнелиус поигрывал ручкой. Сколько раз мы проходили этот ритуал с тех пор, как я приехала? Неужели он не видит, что я не собираюсь выкладывать мысли на бумаге? Я их сама едва понимала.

Я взглянула в окно. Его прикрывала белая решетка. Я задумалась, насколько она прочная. Девочка с соседней кровати рассказывала, что в прошлом году один мальчик умудрился открутить такую решетку при помощи отвертки, выточенной из зубной щетки. «А потом он выпрыгнул, — сказала она деловито. — С четвертого этажа».

Иногда мне хотелось сделать так же.

— Ты любишь читать? — спросил Корнелиус.

Я всегда любила. Но что толку отвечать? Ничто больше не имело значения.

Он встал и провел пальцем по корешкам многочисленных книг, выстроившихся на полках вдоль стен. На одной задержался и снял с полки.

— Взгляни на эту, — произнес он ободряющим тоном. Я отвела взгляд, но не раньше, чем успела прочитать название. «Золотая сокровищница поэзии», составитель Фрэнсис Тернер Палгрейв. Мы с отцом читали ее запоем, еще до того, как Шейла разрушила нашу жизнь.

— Я не хочу это читать, — сказала я угрюмо.

— Ясное дело, — живо отозвался он, словно ждал, что я так отвечу. — Поэзия эмоциональна, и тебе не обязательно читать это прямо сейчас. Такие вещи требуют времени для понимания. До них нужно дорасти.

Дорасти? Меня захлестнула волна гнева. Вскочив, я пнула стул. Он повалился на пол. Корнелиус нахмурился. «Так мы каши не сварим, Элли!»

Как он может так говорить? Что этот человек знает обо мне? Я схватила лежащую между нами книгу и швырнула ему в голову. Она шаркнула по виску. Появилась красная полоса. Побежала струйка крови.

— Зря ты так, — печально сказал Корнелиус. Он нажал зеленую кнопку на стене позади себя. Дверь тут же распахнулась, и в кабинет ворвались двое мужчин в белом. Они завернули мне руки за спину.

Я знала, что за этим последует, поскольку ровно то же случилось на нашем первом сеансе. Меня посадят в изолятор, пока я не приду в себя. А потом вернут в комнату с соседкой, которая рассказывала о выпрыгнувшем мальчике. Снова каждую ночь поглотят кошмары, от которых я просыпаюсь в луже пота, не в силах пошевелиться от ужаса. А Корнелиус продолжит попытки спровоцировать меня на разговор.

Но я должна держать язык за зубами. Потому что иначе могу рассказать им правду о случившемся в тот день.

Когда я возвращаюсь к трейлерному парку, то так погружена в свои мысли, что не сразу осознаю — здесь что-то не так. Здоровенная машина стоит у ворот. Одна из громадин, что занимают всю дорогу целиком. Я слышу крики. Затем вижу, что ко мне бежит Тим. На секунду он кажется совсем мальчишкой. Беззащитным. Потом он вскидывает взгляд, и я вижу в его глазах жесткую решимость. Он хватает меня за руку.

— Пошли! Надо убираться отсюда. Чертов владелец приперся проверить свою собственность. Он собрался звонить в полицию. Быстрей!

Мы с Лакки мчимся за ним по узкой грунтовой тропе.

— Куда мы бежим? — задыхаюсь я.

— Я не знаю.

Мы продолжаем бежать, теперь уже трусцой, и я слегка перевожу дыхание. Тропа ведет под уклон. Внизу лежит море. Иногда встречаются неровные ступеньки — кто-то положил доски, чтобы легче было ходить. После дождя грязно. Я поскальзываюсь, но Тим подхватывает меня. Затем оступается он. Я ловлю его.

— И что теперь? — интересуюсь я. Мы на пляже. Лакки носится вокруг, то и дело зарываясь носом в песок и пытаясь раскапывать камни.

Я оглядываюсь на тропинку, по которой мы прибежали. Кажется, за нами не гонятся.

— Брось это, Лакки! — резко говорит Тим. — Нет времени играть.

Мы кочуем вдоль побережья три дня, спим под кустами и ищем пропитание. Мои ноги болят, ступни покрылись волдырями, а ногти на ногах отросли так сильно, что упираются в мыски кроссовок. Мы видели указатель на Пензанс, но мне не хочется туда возвращаться. Затем мы видим еще один указатель — «Мышиная нора».

Мне нравится это название. Мышиная нора — это место, где можно спрятаться. Мы оба бредем в молчании. Даже Лакки уже не забегает вперед, а плетется рядом с нами. Подошвы горят от ходьбы по прибрежным камням. Обувь — это та штука, которую труднее всего заменить бездомному. Кто знает, когда я смогу найти другую пару.

Подумать только — я считала, что у нас все наладилось. Что мы даже сможем там перезимовать. Но людям вроде меня никогда по-настоящему не устроиться в жизни. Давно пора это усвоить.

— Почти пришли. — Тим карабкается на огромный камень, покрытый водорослями и ракушками. Он протягивает мне руку, помогая забраться за ним. — Похоже на бухту.

Все, что я вижу, — несколько старых лодок, стоящих в прибрежной грязи. «Надежда-2» — написано белыми буквами на борту одной. Я не могу не задуматься — что же случилось с «Надеждой-1». Рядом сидит рыбак и чинит сеть. Он смотрит на нас, а потом снова принимается за работу.

— Смотри! — Тим взволнованно сжимает мою руку. Прямо перед нами на дорожке валяется пакет чипсов. Я внезапно понимаю, как сильно хочу есть. Тим наклоняется, но тут раздается пронзительный крик, мелькает белое. Здоровенный баклан схватил их первым.

— Долбаные ворюги! — В глазах Тима настоящие слезы.

— Да ладно. — Я сдерживаю разочарование. Совсем как тогда в Бристоле, когда та женщина меня опередила. Но теперь я должна быть сильной ради этого мальчишки. — Мы найдем еще что-нибудь поесть.

И тут я вижу кровь. У Тима рана на щеке, рядом со шрамом.

— Этот ублюдок поцарапал меня.

— Надо как-то обработать. Он может быть заразным.

— А у тебя с собой сраная аптечка, да?

— Очень смешно. — Я указываю на вывеску паба чуть дальше по дороге. — Там должен быть туалет. Промой с мылом.

Мы нерешительно заходим внутрь, пытаясь делать вид, что мы здесь свои. В углу пылает камин. Мои грязные ноги оставляют следы на красивом ковре. Вдруг на меня наорут за это? Тим направляется к двери с табличкой «Туалеты».

Ко мне подходит человек с подносом, уставленным стаканами. Я жду, что он прикажет убираться вон. Так обычно происходит. Но он, напротив, наклоняется и гладит Лакки.

— У нас вон с той стороны бара специальная зона для тех, кто приходит с собаками. Хочешь печенья?

— Да, пожалуйста, — говорю я.

Он смеется, словно я сказала что-то смешное. Затем засовывает руку в карман и достает оттуда собачье лакомство в форме косточки. Лаки проглатывает его в мгновение ока. Я бы тоже так сделала, если бы кто-то дал мне печенье.

От запаха еды сводит желудок. Я стараюсь не думать об этом и, пока жду Тима, разглядываю на стенах фотографии рыбаков и лодок. На одной массивная рыбина, которую какой-то парень «вытянул» еще в тысяча восемьсот семьдесят первом году.

— Тут действительно круто, верно? — говорит мне женщина с американским акцентом, который я однажды слышала в тюрьме.

Я киваю, не желая вступать в разговор.

— Вы ожидаете заказ?

Я отрицательно качаю головой.

— Не хочу лезть не в свое дело, но мы с мужем только что видели, как птица на улице выхватила у вас жареную картошку. Я читала про укусы чаек. Они могут быть очень опасны. С вашим сыном все в порядке?

В этот момент возвращается Тим. Рассеченная щека все еще кровоточит. Лакки поскуливает, словно чует, что что-то не так.

— Хорошая собачка, — воркует женщина. Потом она смотрит на щеку Тима. — Кажется, у меня кое-что для вас найдется. — Она открывает очень красивую сумочку с золотой застежкой. — А, вот они где! Антисептические салфетки. Я всегда беру их с собой, когда мы едем в отпуск.

— Спасибо. — У Тима на глазах вновь выступают слезы. Я начинаю понимать, что он может их «включать» и «выключать». — У меня ведь сегодня день рождения…

Он не говорил мне ни о каком дне рождения.

— Мы с мамой ведем кочевую жизнь и уже целую вечность ничего не ели…

Я понимаю, что его «день рождения» — это часть представления. Он ее «разводит». Этот парень очень хитер!

— Ах вы, бедняжки. Слушай, может, ты позволишь нам оплатить тебе еду в качестве подарка?

— Ух ты! Это было бы здорово, да, мама?

Я с энтузиазмом киваю. Я готова правую руку отдать за съестное.

— Отлично! — Женщина выглядит так, словно это мы сделали ей одолжение, а не наоборот. — Знаете, меня потрясло, как много людей в Британии нуждаются в помощи. Мы такого даже не ожидали. Вот, держите меню. Заказывайте что хотите. Возьмите сосисок и своему милому песику. Как его зовут?

— Лакки, — говорю я. — Но мы не нуждаемся в благотворительности, спасибо.

Я пытаюсь утащить Тима прочь, но он вырывается:

— Мама, ну, пожалуйста!

Женщина касается моей руки. Я вздрагиваю, как от ожога. Она видит мою реакцию и отступает на шаг.

— Простите, если я вас обидела, — произносит она. — Мои собственные дети далеко, и я по ним скучаю. Разрешите мне помочь вам и вашему мальчику. Давайте назовем это подарком от одной матери другой.

Можно ли ей доверять?

Разум говорит: «нет». Я верила людям в прошлом, и видите, как все обернулось. Но желудок пуст. Тим тоже голоден.

Наверное, надо рискнуть.

Вскоре я потеряла счет дням, проведенным в Хайбридже. Но, должно быть, прошло довольно много времени с тех пор, как я запустила книгой в Корнелиуса, потому что на его голове больше нет отметины.

Ранам требуется время, чтобы зажить. Но иногда они остаются в нашей душе. Одно было ясно наверняка — со мной что-то не в порядке. Я слышала, что все так говорили.

Я вернулась в прежнюю комнату, хотя ко мне поселили новую соседку. Никто не сказал, что случилось с первой. Так уж там было заведено. Народ появлялся и исчезал. Я могла бы спросить, но по-прежнему не хотела разговаривать. По крайней мере, с людьми. Иногда по ночам, когда другая девочка спала, я практиковалась произносить слова вслух. Хотела убедиться, что все еще умею это делать. Но язык не слушался, словно прилип к нёбу. Я представляла его куском льда, который мама показывала мне в книге, прежде чем заболела. «Это сталактит, — объясняла она. — Легко запоминается, как считалочка. Сталактит всегда висит, сталагмит всегда торчит». От этого воспоминания стало больно.

Шли месяцы. Были случаи, которые я не хочу вспоминать и потому выбросила их из головы. Но один день в Хайбридже запомнился особо.

— Доброе утро, Элли! — бодро поздоровался Корнелиус, когда настала моя очередь встречаться с ним после завтрака, который, как обычно, я едва поковыряла. В кабинете было холодно. Землю снаружи покрывал иней.

Не обращая на него внимания, я уставилась на паутину, свисающую с потолочной балки. Я не видела ее хозяина — возможно, ему удалось сбежать. Или «ей». Мне тоже хотелось, но если бы у меня получилось — куда идти?

— На потолке столько всего интересного, да?

Почему он не может просто замолчать? Я тут же опустила взгляд под ноги.

— О, и на полу тоже. А ты знаешь, что теплые полы изобрели римляне? — Через стол он подтолкнул ко мне картинку. На ней был дом, точно такой, как та римская вилла, куда много лет назад возил меня отец. До рождения Майкла.

— Ты видишь здесь что-то знакомое?

Я сразу поняла, что это уловка. Он хотел, чтобы я поделилась с ним воспоминаниями о тех днях. До того, как все случилось.

Я взяла картинку в руки. Она была на глянцевой бумаге, словно вырезана из журнала. Очень аккуратно я сложила ее вдвое. Затем разорвала по сгибу. Корнелиус ничего не сказал. Я взяла один из кусочков и тоже сложила пополам. Казалось очень важным добиться, чтобы обе стороны были одинакового размера. Тогда все будет как надо. Этот кусочек я тоже разорвала надвое.

Я чувствовала, что Корнелиус наблюдает за мной. Знала о зеленой тревожной кнопке за его спиной. Была не прочь вернуться в изолятор. Сопение новой соседки по комнате ужасно раздражало.

— Ты ведь ездила туда с отцом, верно, Элли? Тогда ты была счастлива?

Я взяла оставшийся большой кусок и скомкала его в шарик. Подбросила в воздух. Поймала. Вверх-вниз, вверх-вниз.

Ритм успокаивал.

— Как бы ты все изменила, если бы могла вернуться в тот день с отцом, Элли?

Я наблюдала, как комок бумаги падает в ладони. И нарочно дала ему шлепнуться на пол. Он был таким легким, что приземлился беззвучно. Я хотела бы, чтобы это был кирпич, чтобы он загрохотал. Что угодно, лишь бы заглушить мучительный шум в голове.

— Как ты думаешь, что бы ты ему сказала?

И я метнулась к окну с решеткой.

Бац-бац-бац! Моя голова заколотилась о металл.

— Прекрати! — слышала я сзади голос Корнелиуса. — Ты покалечишься!

Вот и хорошо.

Наверно, он опять нажал на зеленую кнопку, потому что множество рук обхватили меня и потащили прочь. Я чувствовала, как кровь стекает по лицу. У нее был странный, ни на что не похожий вкус.

— В санблок ее! — приказал Корнелиус.

Медсестра меня подлатала. По ее словам, повезло, что не пришлось накладывать швы. А затем меня отправили в изолятор. Наконец-то. Я улеглась на матрас, который в целях безопасности лежал прямо на полу. Они дали мне снотворное. Я с жадностью проглотила таблетки, отчаянно желая поскорее погрузиться во тьму.

Американка («Зовите меня Мэри-Лу, дорогая») пытается угостить меня стаканом сидра, пока мы ждем.

— Нам нравится местный сидр, правда, Дуг? — обращается она к мужу, который по большей части молчит. Как по мне, он не слишком рад, что жена заботится о бродягах. Такое случается с парами. Обычно один хочет творить добро, а другой смотрит на тебя, как на убийцу.

— Я не особо люблю алкоголь, — говорю я.

— О, вот как?

Я замечаю, как она окидывает меня взглядом, вероятно думая, что все люди вроде нас горькие пьяницы.

— А что будет пить ваш сын?

Я могла бы сказать, что он мне не сын, но тогда пришлось бы слишком много объяснять.

— Я выпью пива, — говорит Тим.

— Нет, не выпьешь, — быстро вмешиваюсь я. — Ты еще слишком молод.

Он хмурится, но Мэри-Лу и ее муж одобрительно кивают.

— Мы тоже следим за нашими мальчиками. Как насчет лимонада, дорогой?

Тим делает большой глоток — и еще один — прежде, чем приносят еду. Мы заказали стейки с жареной картошкой. Он ест жадно, низко опустив голову к тарелке, словно купается там, временами выныривая, чтобы глотнуть воздуха. Несмотря на то что мой желудок сводит от голода, мне приходится остановиться после нескольких кусочков. Мясо кажется жестковатым. Прошло так много времени с тех пор, как я ела нормальную еду вроде этой, что мои зубы — больше привычные к холодной консервированной фасоли — не в состоянии его прожевать.

— Что, уже наелись? — спрашивает Мэри-Лу так, словно я ее подвела.

— Простите, — говорю я. — Больше не лезет.

Тим наклоняется к моей тарелке и хватает мой стейк, даже не спросив, можно ли. Он заглатывает его так, как будто боится, что я вырву его обратно.

Что-то перекатывается у меня во рту. Я вытаскиваю зуб, который беспокоил меня в последнее время. Десна немного кровоточит, но не больно. Что же, не первая моя потеря и не последняя.

— Вот же несчастье. Тут поблизости есть дантист?

Я громко смеюсь.

— Что тут такого смешного? — спрашивает муж женщины.

— Мы годами не посещали дантиста, — поясняет Тим с набитым ртом.

— Это ужасно. — Мужчина смотрит на меня так, словно хочет сказать, что я плохая мать.

— Для этого нужно иметь постоянный адрес, не так ли? — продолжает Тим. Я бросаю на него взгляд: «Заткнись», но от еды, кажется, у него развязался язык. Я начинаю напевать от смущения.

— Не обращайте внимания на маму, — говорит Тим. — Она так делает, когда беспокоится.

Мэри-Лу понижает голос, говорит приглушенно:

— Дорогая, простите, что спрашиваю, но вам и вашему мальчику есть где сегодня переночевать?

— Конечно, мы как-нибудь… — начинаю я, но Тим перебивает:

— Мы сбежали от моего отца. Он часто бил нас, и мама сказала, что нужно уходить. Какое-то время мы жили в трейлере, но затем хозяин нас выгнал.

Этот парень умеет наплести. Весь фокус в том, чтобы смешивать правду с ложью. Всегда звучит лучше.

— Какой кошмар. — Лицо Дуга становится немного добрее. — И что вы собираетесь делать?

— Не знаю. Может, переночуем где-нибудь в поле.

Теперь Мэри-Лу с мужем отходят поговорить к стойке бара. Мне кажется, что она с ним спорит. Я делаю вид, что мне нужно в туалет, чтобы подслушать. Проходя мимо, улавливаю некоторые ее слова.

— Это могло случиться с кем угодно. Только подумай. Что, если бы на его месте оказался один из наших мальчиков? Разве ты не хотел бы, чтобы кто-то им помог?

Может, она даст нам немного денег. Вот было бы здорово!

Когда я возвращаюсь, они вновь сидят за столом.

— Послушайте! — говорит Мэри-Лу. Ее лицо сияет от удовольствия. — Мы поселились в отеле неподалеку и заплатим, чтобы вы остановились там же.

Тим вскидывается:

— Мы не такие!

— Ты о чем, дорогой? — Мэри-Лу кажется встревоженной.

— Все в порядке, — говорю я и успокаивающе кладу ему руку на плечо. Он ее скидывает. — Он просто испугался, что вы будете к нему приставать, — объясняю я.

Мэри-Лу и ее муж выглядят шокированными, словно им вдруг пообещали набить морду.

— Некоторые люди только притворяются добрыми, но им нужно кое-что другое, — бормочет Тим. У него отстраненный вид. Я вздрагиваю. И снова задумываюсь — через что же он прошел.

— Мы имели в виду, что снимем вам отдельный номер, — тихо говорит Мэри-Лу. — Чтобы вы смогли переночевать в тепле и сухости. Против этого ты ничего не имеешь? В отель пускают с собаками. Я видела там одну сегодня утром. Считай это еще одним подарком на день рождения.

— Ну ладно, — не сразу произносит Тим. Но теперь уже паникую я. Предположим, мы впустим в нашу жизнь этих благотворителей. Вдруг они надумают рассказать о нас полиции? Однако соблазн получить нормальную постель слишком велик… И возможно, если они действительно настолько нам сочувствуют, мы сможем получить от них что-то еще.

— Хорошо, — говорю я.

Это риск, на который стоит пойти.

Дни в Хайбридже сливались с ночами или, наоборот, ночи с днями? Я не могла сказать наверняка. Но когда однажды в сопровождении сотрудницы я вышла на то, что называлось «положенным утренним моционом», заметила, что иней исчез и в лесу, куда нас водили на прогулку, показались первоцветы. Это были любимые цветы моей мамы, наряду с незабудками. Мне нравилось гулять, потому что там не было ни тротуаров, ни трещин.

Иногда у нас случались «дни открытых дверей», когда родные могли нас навещать. Я всегда стояла под дверью своей комнаты, в надежде, что меня вызовут. Но отец так и не приехал. Что и неудивительно. (Тут, в тюрьме, у нас тоже бывают открытые семейные дни. И точно так же, как в Хайбридже, никто из моих «любимых» никогда не появляется.)

У Энжи, моей соседки по комнате, всегда бывали посетители. Однажды ночью она склонилась надо мной.

— Мой брат кое-что пронес, — прошептала она. — Он сказал, что это помогает забыться. — Она вложила мне в ладонь маленькую таблетку. — Держи. У меня еще есть. Это пилюли счастья.

Я не считала, что заслуживаю счастья, но все равно проглотила.

— Спасибо, — сказала я. Я по-прежнему не могла произнести больше одного слова за раз.

Сперва я лежала в темноте, ничего не чувствуя, но затем комната наполнилась красными, синими, желтыми и зелеными сполохами. Я ощутила легкость в голове и поняла, что танцую вокруг. Ничто больше не имело значения. И даже…

— Что тут происходит?

Будто сквозь туман я слышала голос. Я хотела сказать ему, чтобы он убирался прочь и не мешал мне веселиться. Я не ощущала такой легкости и беззаботности с тех пор, как была малым ребенком и мы вместе с мамой собирали цветы.

Затем я почувствовала, как чьи-то руки укладывают меня в постель. Когда я проснулась, Корнелиус сказал, что я не виновата. Энжи исчезла.

— Но ты никогда больше не должна принимать никаких таблеток, кроме тех, которые даем мы, — предупредил он. — Иначе они ухудшат твое состояние. Поняла?

Не совсем. Но я сделала вид, что поняла. Так казалось проще.

Однажды утром, когда часы на башне пробили восемь и в окно лился солнечный свет, Корнелиус вошел в мою комнату вместе с женщиной, которую я прежде не видела.

— Это Джулия, — представил он ее. — Наш новый инструктор по ремеслам.

Я никогда раньше не встречала никого с такими прекрасными длинными рыжими волосами. Я прикоснулась к своим, которые обрезала сама кухонными ножницами Шейлы после происшествия. Теперь они немного отросли. Но у меня не должно быть красивых волос. Я не заслуживала.

— Привет, Элли, — весело сказала она. — Рада познакомиться. Ты любишь готовить?

Я вспомнила кексы «баттерфляй», которые пекла Шейла после смерти мамы, еще до того, как стала моей мачехой. Она дурила мне ими голову, прикидываясь доброй. Она была мразью. Но она все равно не заслужила того, что я с ней сделала.

— Нет, — ответила я.

— А вязать или шить?

У меня мелькнуло воспоминание, как мама вязала каждый вечер, когда я была совсем маленькой. В те дни, когда она еще не заболела. После ее смерти я нашла в спальне кучу распашонок. Они предназначались, как пояснил мне отец, для моих братьев и сестер, которые так и не появились.

— Нет, — сказала я.

Джулия сияла, словно ждала такого ответа.

— Тогда, может, искусства или ремесла? Я знаю, что тебе нравятся римские виллы.

Почему эти люди постоянно твердят мне, что знают, что мне нравится, а что нет?

— Я подумала, что мы могли бы изготовить мозаику.

— Нет, — почти ответила я. Но осеклась, вспомнив мозаичную стену, которую отец показывал мне много лет назад. «Как они это делали, папа?» — спросила тогда я. «Для этого требуется настоящий навык, — ответил он. — Нужно очень аккуратно складывать вместе все маленькие кусочки».

— Ну что, займемся? — спросила Джулия.

Я все еще хотела сказать «нет», но воспоминание об отце не позволило этого сделать.

— Да, — сами ответили мои губы. — Хорошо.

Я была очарована яркими цветными кусочками, которые Джулия дала мне наклеивать на бумажный шаблон.

— Превосходно. — Она наклонилась ближе. — Хочешь, поговорим о саде, Элли?

Зелень. Деревья. Солнечный свет. Тени на лужайке. Оранжевые и розовые розы. Бокалы со сверкающими пузырьками. Теплая рука. Майкл.

— Не-е-е-т, — простонала я.

Затем я разодрала цветную картинку, как до этого рвала римские виллы и все прочее, подсунутое мне Корнелиусом.

Но на этот раз обрывки продолжали возвращаться. Званый обед. Нам обязательно идти?

Я подбежала к стене и стала биться головой, чтобы вышибить оттуда голос отца.

Завыла сирена. В мою дверь ворвались трое мужчин в белых халатах.

Потом я услышала, как кто-то выкрикнул три слова. Вернее — три буквы. Я слышала их раньше, но не знала, что они означают.

Э. К. Т.

Мне кажется, что я умерла и очутилась в раю! Здесь огромная кровать с мягким голубым покрывалом и множеством подушечек и подушек. Я не могу удержаться, запрыгиваю на нее и скачу, как ребенок. Желудок больше не ноет. Я чувствую себя другой женщиной.

С другой стороны у окна стоит кровать поменьше. («Вы уверены, что вам удобно будет в одной комнате? — спросила Мэри-Лу. — В отеле остались только семейные номера, но вы сможете взять туда и собаку».)

— Тут собственная ванная, — говорит Тим, запрыгивая под выключенный душ и обратно, не снимая ботинок. — Смотри! Она такая большая, что здесь жить можно!

Я обхожу комнату, пробегая пальцами по каждому предмету шикарной обстановки, начиная с дивана и заканчивая DVD-плеером. Есть даже ваза с фруктами.

— Я чувствую себя королевой! — замечаю я, очищая апельсин.

Парень шлепает меня по ладони:

— Неплохо, правда?

Лакки прыгает вокруг, гавкая от возбуждения.

Раздается стук в дверь. Это Мэри-Лу.

— Это вам может пригодиться. — Она протягивает мне две дорожные сумки.

— Спасибо! — Я с жадностью хватаю их. Сумки очень полезны, когда живешь на улице. Туда можно сложить множество необходимых вещей.

Но они не пустые. Я вытряхиваю оттуда две пары черных спортивных штанов и бирюзовую флисовую куртку. Внутри бирки со словами: «Одежда для комфортного отдыха». Все очень стильное, а самое главное — теплое. Еще там есть носки, утепленный жилет, черные колготки и простые белые трусы.

— Надеюсь, я угадала ваши размеры, — говорит Мэри-Лу. Ее лицо снова сияет. Я помню, как моя давняя подруга говорила, что есть люди, которые любят дарить. — Там на дне еще есть берет. Чтобы держать голову в тепле.

С тех пор как я в последний раз брила голову, волосы отрасли колючим «ежиком». Но от непогоды они все равно не защищают, а прежнюю свою шапочку я потеряла, когда убегала от бывших приятелей Тима.

Затем она вкладывает мне в руку конверт.

— Я хочу, чтобы вы взяли это сейчас, на случай, если мы съедем до того, как вы проснетесь. Нам надо отправиться пораньше, чтобы успеть на рейс. Но вы спите, если хотите. Номер оплачен как минимум до десяти.

Я так ошеломлена, что вспоминаю о словах благодарности, только когда она уходит.

— Только взгляни на это! — говорю я Тиму.

Но он сидит на диване, поставив ноги в грязных кроссовках на узорчатый голубой ковер, и поигрывает пультом дистанционного управления. На экране мультфильм.

— Я всегда смотрел это, когда был маленьким, — мечтательно говорит он.

Я вспоминаю, что где-то живет женщина, которая не может ни спать, ни есть, потому что не знает, где ее сын.

— Тебе никогда не приходило в голову связаться с мамой и сообщить ей, что с тобой все в порядке? — спрашиваю я.

— И чтобы ее мужик снова меня избил?

— Может, она его уже прогнала.

— Спорим, что нет?

— А как насчет того, чтобы попытаться найти отца?

Тим с отвращением сплевывает на красивый ковер.

— Он нас бросил еще до моего рождения.

— Должно быть, тебе пришлось нелегко.

— Ничего, я привычный.

Почему все так — даже если наши родственники поганцы, мы все равно нуждаемся в чувстве принадлежности к семье?

Я иду в ванную, взяв с собой новую одежду. В трейлере у нас не было чистых вещей, чтобы переодеться, так что мы просто спали в том, в чем ходили. А сейчас, в этом шикарном гостиничном номере, между нами возникла неловкость, которой раньше не было.

Но все равно это удивительно прекрасно, думаю я, лежа в горячей воде и шевеля пальцами ног. Затем, просто чтобы посмотреть, что произойдет, я поворачиваю рычаг между кранами. Внезапно поток воды хлещет из огромного душа надо мной. Она ледяная.

Я испускаю вопль.

— Ты в порядке? — кричит Тим.

Но я уже нашла положение, в котором вода горячая.

— Все путем! — кричу я в ответ. Вода попадает в рот, и я понимаю, что хохочу, потому что все это чертовски забавно. Кто бы мог подумать, что мы окажемся в таком дворце? Здесь есть даже фен на стене — не то чтобы он был мне нужен — и великолепное огромное зеркало. На полочке сбоку тюбик зубной пасты и пакетик с новой зубной щеткой. Я так давно не чистила зубы, что привыкла к своему собачьему дыханию — хотя и заметила, как американка отступала на шаг, когда подходила слишком близко. Паста свежая и мятная, приятная на вкус.

— Твоя очередь, — говорю я, выходя.

Тим по-прежнему смотрит мультики, валяясь на диване с Лакки, который уютно устроился в его объятиях.

— Мне и так нормально.

Кажется, он все еще злится на меня.

— Неужели ты не хочешь помыться?

— А смысл? Все равно снова испачкаемся.

Я разглядываю свои чистые ногти.

— Почувствуешь себя лучше.

— Привыкаешь к шикарной жизни, да?

— Возможно. Почему бы тебе все-таки не надеть новую одежду?

— Потому что вещи, которые она купила, мне малы. Мне кроссовки нужны.

Нам обоим нужны. Мои ноги до сих пор шершавые и натертые от износившихся подошв. Я нахожу картонку с гостиничным меню для заказа в номер, и малюсенькими ножницами из швейного набора, найденного на столе, вырезаю из нее две стельки. Затем запихиваю их в свою обувь. Не ахти что, но на какое-то время сойдет.

Я ложусь в кровать, оставив Тима смотреть телевизор. Он не сводит глаз с экрана, будто находится не здесь. Я тоже в другом мире. Матрас такой мягкий, что я в нем утопаю. Не могу вспомнить, когда в последний раз спала на подушке. Я вырубаюсь мгновенно.

Просыпаюсь будто от толчка. В номере темно, если не считать света от бормочущего телевизора. Но есть и другой звук.

Это Тим.

— Мама, мама. — Он снова разговаривает во сне и плачет.

Лакки тихонько поскуливает и облизывает его лицо.

Я встаю и приседаю рядом с Тимом.

— Все хорошо, — говорю я, поглаживая его руку.

Кажется, это его успокаивает. Вскрики превращаются в тихие всхлипывания. Затем в ровное дыхание. Я смотрю на его лицо, которое выглядит еще моложе во время сна, и осторожно убираю прядь волос с его глаза. Словно я действительно его мама. От этого я чувствую себя счастливой и грустной одновременно.

Потом на цыпочках возвращаюсь в свою постель. Но не могу уснуть. В конце концов я сажусь на кровати, и всякие мысли проносятся в голове. Половина из них даже не имеет смысла.

Я встаю. Хочется еще раз принять душ — когда я снова буду в такой ванной? Наверно, никогда. Но боюсь разбудить мальчишку. Я поглаживаю пальцами пушистые белые полотенца. Они слишком большие, чтобы вынести их с собой в полиэтиленовом пакете, но можно стащить несколько кусочков этого прекрасного мыла. Затем я надеваю новую одежду, а старую бросаю кучей в углу.

В ящике комода под зеркалом лежит узорчатая гостиничная бумага. Я пишу две записки крупными печатными буквами. Бросаю последний взгляд на Тима, свернувшегося в постели, теперь уже спокойного. Лакки спит, устроив голову на сгибе его руки. Первую записку я оставляю на полу рядом с ними, чтобы Тим увидел ее, когда встанет. Я ловлю себя на том, что посылаю им воздушный поцелуй. Наверно, стала слишком мягкосердечной с возрастом.

Я тихо закрываю за собой дверь нашей спальни. Затем на цыпочках иду по коридору туда, где спят американцы, и подсовываю им под дверь вторую записку.

Чувствуя себя дерьмово, я спускаюсь вниз. Там стойка администратора — такая блестящая, словно кто-то полирует ее каждый день, — и за ней молодая девушка с каштановыми волосами, стянутыми в пышный «конский хвост». Наверно, из-за того, что теперь я чистая и в новой одежде, она не стреляет в меня взглядом «тебе здесь не место», которым нас наградил парень за этой стойкой вчера, когда мы только прибыли.

Я выхожу на улицу. Здесь ветрено. Дрожа, я иду к телефонной будке, которую видела вчера по дороге в отель.

— Полицию, пожалуйста, — говорю я измененным голосом. — Я звоню, чтобы сообщить о мальчике, сбежавшем из дома. Он называет себя Тимом, но я не думаю, что это его настоящее имя. Я знаю, где он.

Из окна своей камеры я вижу, как подъезжает большой белый фургон. Он вкатывается во двор внизу. Вооруженные охранники в форме выводят женщину. Она молодая, одетая в бежевые брюки и нарядную куртку, и это наводит на мысль, что нашу новую «обитательницу» привезли сюда прямо из зала суда. Она выглядит растерянно, как будто ее ведут на виселицу, — как и я, когда только прибыла. Примерно то же происходило со мной и в Хайбридже.

Сейчас к ЭКТ [10] относятся неодобрительно, и даже тогда многие профессионалы уже перестали ее использовать. Но Хайбридж — частное учреждение, и люди, которые им управляли, сами себе писали законы.

Меня привели в другую часть санблока. Она напоминала операционную, точно такую же, как в «Ангелах», которых мы часто смотрели по телевизору с бабушкой Гринуэй еще до того, как родился Майкл и все изменилось. На стенах вокруг не было никаких картин. Яркий свет слепил. Я лежала на приподнятой кровати. Там присутствовал человек в белом халате, который назвался анестезиологом, а также Корнелиус. Одна из медсестер держала меня за левую руку. Другая за правую. Мою грудь опоясывали удерживающие ремни. Я чувствовала на голове что-то похожее на шлем. Никак не могла до него дотянуться.

— Начинаем обратный отсчет, — скомандовал Корнелиус. — Десять, девять, восемь…

На улице еще темень. Вчера вечером в пабе я слышала, как кто-то сказал, что скоро переводить часы.

Над головой кричит чайка. Я вздрагиваю от этого вопля. Другая сражается на тротуаре с коробкой из-под пиццы. Из клюва у нее торчит корочка, и птица торжествующе смотрит на меня. «Это мое!» — словно говорит она.

Хорошо, что я не голодная. После вчерашнего ужина желудок все еще спокоен. В моих пластиковых пакетах — по одному в каждой руке — тоже ощущается приятная тяжесть благодаря двум упаковкам шикарной туалетной бумаги, которые я прихватила с собой из гостиничного номера.

Я иду вдоль бухты, наблюдая, как рыбак готовит лодку. Он кивает мне, а затем возвращается к своему занятию. Я вспоминаю, как мы с Тимом весело плескались в море, и чувствую укол вины.

— Не раскисай, — говорю я себе. — Пошевеливайся.

Я оглядываюсь назад. Никого. Я осознаю, что, пока Тим находился со мной, — я не была так напугана, постоянно высматривая опасность. Но теперь прежние страхи возвращаются.

Теперь я иду по узенькой мощеной улочке. Высокие узкие дома выкрашены в голубой и в розовый. Что бы я только не отдала, чтобы жить в одном из них. Шторы задернуты. На некоторых окнах ставни, надежно запертые от таких, как я.

Я прохожу мимо лавки, торгующей картинами. Одна выставлена в витрине — на ней изображены дети, бегущие по пляжу и смеющиеся так, словно в мире нет никаких забот.

Я смотрю на цену. Две тысячи фунтов. Однако! Этот мир сошел с ума.

Я уже за околицей деревни, а дальше идет большая дорога с изъезженным асфальтом. Мимо с пугающей скоростью проносится машина. Этот ублюдок едва не задел меня! А я ведь могла сейчас по-прежнему сидеть в теплом и безопасном гостиничном номере, если бы решила остаться. Когда мне в последний раз так везло? Какой нужно быть идиоткой, чтобы от этого уйти?

Я вспоминаю о конверте. Вынимаю его и снова пересчитываю деньги.

Десять, двадцать, тридцать, сорок… пятьдесят фунтов. Там есть и приписка, которую я раньше не заметила, красивым почерком. «Надеюсь, это немного поможет».

У меня на глазах выступают слезы. «Какого черта ты плачешь, — думаю я про себя. — Это твой счастливый день». Я стараюсь подавить чувство вины.

Позади меня слышится шум мотора. На этот раз не машина. Это автобус. Я поднимаю руку, ожидая, что он проедет мимо, потому что я не на остановке. Но он тормозит.

— Садитесь, дорогая, — говорит водитель. В его голосе радушные нотки. — Докуда едете?

— В Тинтагель.

Почему-то именно это название слетает с моего языка. Я видела его на рекламной листовке в пабе вчера вечером, когда американская пара обсуждала места, которые они хотели бы посетить. Там была фотография крутой тропы, ведущей к старым развалинам, и еще одна — с пещерами.

— Далековато собрались, — говорит водитель. — Вам пришлось бы несколько раз пересаживаться, чтобы туда добраться. Но я могу доставить вас прямо туда после того, как мы заедем в депо. Обратный билет нужен?

В такой жизни, как у меня, — все билеты в один конец.

— Только туда. — Я протягиваю ему десятку.

— А у вас помельче не будет?

Если бы я по-прежнему была в своей старой одежде и с грязным лицом, держу пари, он не проявлял бы такого дружелюбия. Но удивительно, какие чудеса творят новый наряд и чистое тело. Я стараюсь, чтобы и голос мой звучал немного вальяжней.

— К сожалению, — пожимаю я плечами. — Так уж выдал банкомат. Других нет.

Он делает гримасу: «Понимаю, о чем вы», а затем отсчитывает сдачу. Я прохожу в хвост автобуса и тщательно ее пересчитываю. Я не должна никому доверять.

Особенно самой себе.

Его звали Роджер. Ему было тридцать четыре года. Достаточно молодой, чтобы иногда сходить за студента, и достаточно взрослый, чтобы являться моим наставником.

Я выбрала для поступления Редингский университет. Он был также известен как «Университет из красного кирпича». Не такой древний, как Даремский, но в нем не было суровых современных архитектурных особенностей, как, скажем, в Йоркском. Я посетила их все, но выбрала Рединг, потому что почувствовала себя в безопасности в его красивом зеленом кампусе. Я любила гулять. У Хайбриджа прекрасные земли. В последние два года мне разрешалось бродить по ним одной. Это давало мне чувство свободы.

Я буквально влюбилась в одно особенное здание на территории Рединга, которое отметила еще в брошюре для поступающих. Оно походило на корпус Оксфорда — красивыми окнами в свинцовых рамах и входной аркой — и, как я впоследствии узнала, действительно когда-то принадлежало этому престижному университету. Единственным минусом было то, что мне приходилось делить большую викторианскую спальню с еще одной девушкой. Я надеялась, что у меня будет отдельная комната для уединения. Соседка была родом из Ньюкасла, и я с трудом понимала ее акцент. Когда она говорила «ванна», то произносила «а» как «э». Однако у нас было тепло и уютно. Соседка постоянно крутила песни какой-то группы под названием «Pet Shop Boys» — она была поражена, что я не слышала о ней раньше, но мне вряд ли стоило рассказывать ей о Хайбридже, где знакомство с популярной музыкой не особо вписывалось в повестку дня.

Соседка оказалась очень дружелюбной. Даже слишком. Мне часто приходилось уклоняться от ее вопросов о семье или лгать, а затем надеяться, что я не забуду, что наговорила. Вместо того чтобы веселиться в компаниях, я снова погрузилась в учебу. Викторианская литература была моим любимым предметом. Лектора звали Роджер. Он ничего не знал о моем прошлом.

Корнелиус и Джулия, помогавшие мне заполнить анкету абитуриента, объяснили, что некоторые сотрудники университета обязаны знать о моей «предыстории». Но они также пообещали, что информация конфиденциальна. Моя жизнь начнется с чистого листа.

— Простите, — сказал Роджер во время одного из наших персональных занятий посреди первого семестра, — но вы, случайно, не четвертая сестра Бронте? [12]

Я не знала, как отнестись к его словам. Он что, так комментировал мою манеру писать?

— Ну, уж точно не их брат Брэнуэлл, — быстро ответила я. Я не пыталась сострить. Просто сказала первое, что пришло в голову. Но мой ответ произвел на Роджера впечатление.

— Да уж точно, — согласился он.

Затем он затянулся трубкой, откинулся на спинку стула и выпустил дым маленькими колечками. Мне нравился запах его табака. И я наслаждалась, что Роджер держался расслабленно в моем присутствии. Я к такому не привыкла. В Хайбридже сотрудники делали вид, что мы «нормальные», но я знала, что в глубине души они так не думают. Казалось, что они всегда начеку на случай, если кто-нибудь из нас вдруг снова взбесится и выкинет что-то безумное.

— Ох, Брэнуэлл, — повторил Роджер, возвращая меня в настоящее. — Тот еще фрукт. Сложный характер, неуживчивый. Как вы думаете, каким образом он повлиял на творчество Эмили?

— Возможно, она писала, чтобы выбросить его из головы, — выпалила я. Занятия ремеслом в Хайбридже помогали мне сделать то же самое. Концентрация на мелочах позволяла забыть о главном. Мысли об этом меня изводили, что и вылилось в скоропалительный ответ. Но Роджер, казалось, остался невозмутим.

— Вы так думаете? — Он нахмурился, но без неодобрения; скорее его заинтересовала моя точка зрения.

— Возможно. — Я постаралась поскорее сменить тему разговора: — А вы давно здесь преподаете?

Он повернулся и посмотрел мне в лицо. Я тут же подумала, не прозвучало ли это слишком фамильярно. Но я не хотела, чтобы он проявил любопытство к моим личным обстоятельствам, как моя соседка по комнате.

— Нет. — Он выпустил еще одну струйку дыма. — Я новенький. Вроде вас.

Потом он посмотрел на меня так, словно собирался что-то сказать, но передумал.

— Вот вам тема для следующего сочинения. Я хочу, чтобы вы поразмыслили: стала бы Мэри Энн Эванс столь знаменитой, если бы писала под своим настоящим именем?

У меня побежали мурашки по телу. При поступлении в университет я добилась официальной смены фамилии. Боялась, что кто-то узнает ее по газетам. Корнелиус отговаривал меня от этого решения, убеждая, что частью процесса моего выздоровления является «признание» того, что произошло. Но к тому времени мне уже исполнилось восемнадцать, и я имела право сделать, как хотела. Мэри Энн Эванс было тридцать семь, когда она взяла псевдоним Джордж Элиот.

— Хорошо, — сказала я, собирая свои книги.

Обычно после занятий я шла прямиком в библиотеку, но разговор так сильно растревожил меня, что я села на автобус до города Рединг. Для меня все еще была в новинку возможность поехать куда-то. В прошлом году в Хайбридже тем из нас, кто готовился покинуть его стены, разрешали самостоятельно посещать местный городок. Но он был гораздо меньше Рединга, и теперь, направляясь к торговому центру, я растерялась. Почувствовала себя подавленной. Испуганной. Какая-то женщина сердито зыркнула на меня за то, что я наступила ей на ногу. Ее злые глаза напомнили мне Шейлу. Ее руку, взметнувшуюся к моему лицу в тот последний день…

Дрожа всем телом, я зашла в маленькую кофейню, где сосредоточилась на своем дыхании — используя технику, которой обучила меня Джулия. «Вдохни животом. Задержи дыхание на семь секунд. Выдыхай часть воздуха в течение двух. Задержи еще на пять. Выдохни остаток».

У меня все получалось прекрасно, пока мой взгляд не упал на номер «Дэйли мэйл», вероятно оставленный на столе предыдущим посетителем.

Заголовок бросился мне в глаза. «Семья погибла в ужасной катастрофе по вине пьяного водителя-подростка».

Во рту появился горький привкус желчи. Я оттолкнула газету подальше. Но жертвы все еще улыбались с фотографий — уже в моей голове. Я поднялась, чтобы уйти — к счастью, не успела ничего заказать, — но, как только встала, заметила знакомую фигуру, входящую в кофейню. Я опустила голову в надежде, что Роджер меня не заметит, но было слишком поздно.

— О, Элли! — тепло удивился он. — Вторая встреча за день. Какая радость!

Я решила, что он просто из вежливости. В те дни я ничего не знала о флирте.

— Вы ведь не уходите, правда? Мне бы не помешала компания. — Он легко коснулся моего плеча. Этот физический жест застал меня врасплох, и я отступила на шаг. — Не желаете ли выпить со мной кофе?

— Извините, — сказала я, возвращаясь мыслями к газете. — Мне нужно подышать свежим воздухом.

— Вы выглядите слегка изможденной. Хорошо себя чувствуете? Давайте я вас выведу отсюда.

Он предложил немного прогуляться вдоль реки. Я смотрела прямо перед собой на тропу-бечевник, не зная, что сказать.

Я ожидала, что Роджер заговорит о работе. Возможно, он желал бы обсудить творчество Джорджа Элиота. Но вместо этого он поинтересовался, нравится ли мне в Рединге и много ли у меня друзей в университете.

От таких личных вопросов я почувствовала себя неловко. Допустима ли подобная фамильярность? Но это же университет, напомнила я себе. Реальный мир, в котором я признана взрослой. И все же, когда наши руки случайно соприкоснулись, я снова отодвинулась от него, как и раньше. Если он и обиделся, то не подал виду.

Мы поговорили об Оксфорде, где он сперва был студентом, а потом остался в магистратуре и докторантуре.

— Это была привилегированная жизнь, — сказал он. — А я не такого происхождения, чтобы обедать в старинных залах и заставлять скаутов — так там называют уборщиков — прибираться в моей комнате каждый день.

Я вспомнила Хайбридж с его готическими башенками и персоналом, который убирал за нами. Роджер кинул на меня взгляд.

— А вы мне что-нибудь о себе расскажете?

Я выложила ему ту же подчищенную версию правды, что и соседке по комнате.

— Моя мать умерла молодой, и меня отправили в школу-интернат.

— Вот как? — Роджер удивленно поднял брови. Они были густыми и черными. Мужественными. Он немного напоминал моего отца. — Вам там нравилось?

— Там я научилась быть независимой, — ответила я совершенно честно.

— А ваш отец женился снова?

Мои руки сжались в кулаки.

— Его больше нет рядом со мной, — сказала я.

Это было не то, о чем он спросил, однако, похоже, сработало.

— О, я сочувствую…

— Не стоит, — быстро перебила я. — В этом нет необходимости.

Он попытался продолжить светскую беседу, но на все вопросы я отвечала односложно, только «да» или «нет», как вела себя с Корнелиусом, когда впервые с ним встретилась. Я ошиблась, согласившись на эту прогулку, твердила я себе. Чем скорее я сбегу, тем лучше.

— Послушайте, пожалуйста. — Он положил ладонь на мое плечо. Я отступила на шаг. Он прикусил губу. На секунду он стал похож на маленького ребенка. — Я не хотел совать нос не в свое дело. Я спросил только потому, что моя собственная мать умерла, когда мне было одиннадцать, и мой отец снова женился. Мачеха ревновала к его прошлому, и я покинул дом сразу, как только смог.

Я его недооценила. А я ведь всегда ненавидела, когда люди недооценивали меня, верно? Я тут же почувствовала угрызения совести.

— Простите, — сказала я.

Он пожал плечами.

— Такова жизнь. Но это отчасти сбило меня с пути. Вынудило принять несколько неверных решений.

Его откровенность — вопреки тому, что мы едва знали друг друга, — заставила меня остаться. Я не понимала, должна чувствовать себя польщенной или шокированной. В конце концов, он был преподавателем, а я всего лишь первокурсницей.

К тому времени мы уже дошли до его желтого спортивного автомобиля с открытым верхом.

— Хотите я вас подброшу?

— Нет, спасибо.

— Как знаете. — Я видела, что он обиделся. Мне хотелось объяснить, что я не думала его таким образом отшить, но тогда я выглядела бы полной идиоткой. — Ну что же, значит, увидимся на следующем семинаре.

Я все еще чувствовала себя потрясенной, когда ехала домой. Отчасти это было связано с газетным заголовком о той несчастной семье. Но причиной моего страха — или возбуждения? — была и прогулка с Роджером. Я никак не могла понять, нравится мне его общество или нет. И из-за этого чувствовала себя не в своей тарелке.

После того как вылезла из автобуса у кампуса, я направилась на кафедру английской литературы и оставила в почтовом ящике Роджера записку, в которой объясняла, что хочу выбрать другой предмет. Викторианский период больше не мое, казалось мне после всего этого. Вместо него я решила заняться литературой раннего двадцатого века, которую преподавал коллега Роджера.

Когда я вернулась в общежитие, соседка по комнате заваривала чай в нашем маленьком кухонном уголке в прихожей.

— А ты темная лошадка! — воскликнула она.

Мое сердце бешено заколотилось. Она узнала, что я сделала! Каким-то образом правда просочилась наружу. Мне придется бросить универ. Вот и вся цена обещаниям Корнелиуса и Джулии о «новой жизни».

— Девочка из комнаты напротив видела тебя в городе с красавчиком-лектором, Роджером Холлсом. Ты с ним встречаешься?

Нахлынуло облегчение, хотя и потребовалось время, чтобы успокоиться.

— Нет, никоим образом, — твердо ответила я. — Мы лишь случайно столкнулись в кафе.

— То есть это точно не было свидание?

— А ты почему интересуешься?

— Просто желаю тебе добра, вот и все. Я слышала, что он женат.

Я сделала вид, что меня это не волнует, и ответила небрежным тоном:

— Он же мой преподаватель. Я на него не запала.

— Ну ладно. — Судя по голосу, она мне не поверила. — Но говорят, он тот еще ловелас. Просто будь осторожна.

Роджер женат? В глубине души я чувствовала разочарование, причину которого не могла себе объяснить. Но это не означало, что он обманщик. Возможно, в городе он просто пытался проявить дружелюбие. Его общество, несмотря на мои первоначальные сомнения, являлось приятной заменой обычному одиночеству.

Я начала жалеть о решении бросить его лекции. Кроме того, даже если соседка по комнате права — все в порядке. Я никогда не заведу романтических отношений с женатым мужчиной, только платонические.

— Ты опять гулять? — поинтересовалась соседка.

Накинув пальто, я молча захлопнула за собой дверь. Если бежать достаточно быстро, то можно успеть до того, как Роджер проверит свой ящик.

Записка все еще лежала там. Сунув ее в карман, я развернулась и налетела прямо на Роджера. Его синий джемпер под твидовым пиджаком был теплым на ощупь. И пах табаком.

— Простите, — сказал он.

— Ничего, это я виновата, — пробормотала я.

— Вы что-то хотели? Кафедра вот-вот закроется.

— Я… ну, вообще-то, я надеялась увидеть вас.

Я почувствовала, что краснею.

— Ну и как, увидели?

— Да! Я… я немного затрудняюсь с темой викторианского взгляда на женскую эмансипацию. Хотела включить ее в сочинение по Джорджу Элиоту. Собиралась сказать вам об этом сегодня днем, но… ну, я забыла. Я не смогла достать книги, которые вы рекомендовали — в библиотеке они все на руках.

Он достал из кармана ключ от кабинета.

— Если хотите, я могу одолжить вам свои личные. Заходите!

«Говорят, он тот еще ловелас. Будь осторожна».

— Да я и тут подожду, — сказала я, оставаясь снаружи. — Вообще-то, я спешу. Мой парень готовит ужин.

— Я и не знал, что он у вас есть. Вы о нем раньше не упоминали.

Почему я никак не научусь лгать? Впрочем, не его дело.

— Ну, он что-то типа моего парня.

Роджер усмехнулся.

— А, знакомая история! — Он сунул книги мне в руки. — Вот они. — Его голос звучал искусственно бодро. — Можете оставить их у себя до следующего семинара.

Я брела обратно в общежитие по шелестящим осенним листьям, чувствуя еще бо́льшую растерянность, чем прежде. Всего несколько минут назад я говорила себе, что ни за что не поведусь на женатого мужчину. Однако неожиданная встреча с ним лицом к лицу что-то разбередила. Почему Роджер Холлс производил на меня такое впечатление? Может, потому, что имел схожие проблемы? Или потому, что был первым человеком за много лет, проявившим ко мне неподдельный интерес?

Водитель сказал правду. До Тинтагеля мы едем чертовски долго. Когда я выхожу, вокруг полно туристических автобусов и толпы народа. С одной стороны, это хорошо, потому что можно спрятаться среди людей. Я в очередной раз оглядываюсь через плечо. Никто меня не преследует. По крайней мере, в пределах видимости.

Скоро наступит вечер. Мой желудок, такой сытый раньше, теперь урчит, а мышцы затекли от долгого сидения в автобусе. Я прохожу мимо пекарни. От запаха слюнки текут. Я покупаю пирожок с сыром и луком, стараясь не светить оставшимися деньгами из конверта.

Становится холоднее. Я не хочу тратить драгоценную наличность на постель и завтрак, но это лучше, чем ютиться под мокрым забором. И тут меня словно бьет током. Я осознаю, что забыла в автобусе пакеты с туалетной бумагой и душистым мылом.

Я со злостью пинаю стену. Проходящий мимо мужчина бросает на меня испуганный взгляд.

— Я не опасна! — выкрикиваю я.

Мне хочется плакать, но я держусь и брожу туда-сюда по главной улице и переулкам, отходящим от нее. На всех отелях типа «Постель и завтрак» таблички: «Свободных мест нет».

Похоже, снова придется спать в суровых условиях. Может, удастся найти сарай или что-то подобное. Я следую по указателю «Замок Тинтагель», спускаясь по крутой тропе. Затем у меня перехватывает дыхание. Прямо подо мной — огромная пропасть с утесами и морем внизу.

Я знаю это место. Или мне так только кажется? Я опираюсь об ограду впереди. Камень врезается в ладони. Кружится голова. На коже выступает пот. Я сейчас хлопнусь в обморок.

— Соберись, тряпка! — яростно говорю я себе, отворачиваясь от моря.

И вижу его. Маленький желтый цветок, растущий среди сорной травы на обочине тропинки. Я опускаюсь на колени в грязь и глажу его. Крошечные лепестки похожи на бархат.

Теперь мне лучше. Дыхание немного выравнивается. Я заставляю себя подняться и идти дальше, но снова и снова оглядываюсь через плечо — сама не знаю зачем.

Тропинка все не кончается, а море по-прежнему справа от меня. Я иду по пешеходному указателю, затем по другому. Поднимаюсь все выше. Я не смотрю вниз, чтобы от страха снова не закружилась голова.

Небо уже стало красно-розовым, как закат в фильмах. Сейчас я поднимаюсь по лестнице. Я задыхаюсь, потому что ступени очень крутые. И бросаю быстрый взгляд на море. Оно еще ниже, чем раньше. Я заставляю себя отвести глаза и продолжаю идти. Становится легче. Тропа здесь ровнее. И вдруг я ощущаю мурашки на коже. Впереди на корточках сидит человек! У него что-то в руке…

Вокруг больше ни души. Беги, говорю я себе. Но он поднимает взгляд и видит меня.

— Здрасте. — Его тон не слишком светский, но и не грубый. На лице щетина, а кожа коричневая, словно он много времени проводит под открытым небом. — Прекрасный вечер, не правда ли?

Если я рвану прочь — успеет ли он меня схватить?

— Не обращайте на меня внимания, — продолжает он. — Просто наслаждайтесь видами.

И тут я понимаю, что в руке у него кусок красного мела. Я медленно подхожу поближе. Он сидит на корточках над самым прекрасным рисунком, который я когда-либо видела. Там и море внизу, и мост, и крутая тропинка, ведущая вверх по утесу. Цвета по-настоящему классные. Синие, розовые, желтые. Блин, как круто! Он рисует на плитках мостовой.

— Нравится? — спрашивает он.

— Это потрясающе! — Не в силах удержаться, я сажусь на корточки рядом с ним. — А если пойдет дождь?

Он пожимает плечами:

— Ну, тогда все смоет.

— Столько труда впустую!

— Не волнуйтесь. Я еще нарисую. Хорошая экономия на покупке холста. Люди щедры на пожертвования, так что с мелом проблем нет.

Рядом с ним стоит пластиковая коробка с монетами. Так вот почему он такой разговорчивый! Он хочет от меня денег. Я с усилием поднимаюсь на ноги, думая о конверте, который мне дала американка. Этот парень не получит оттуда ни пенни.

— Простите, — говорю я. — Мне нечего вам дать.

— Это не имеет значения. Я просто рад, что вам нравится моя работа.

— Я всегда хотела рисовать, — неожиданно для себя говорю я. Это звучит глупо от кого-то вроде меня, я знаю. Но это правда.

Он быстро набрасывает гротескные контуры цветка и протягивает мне кусок желтого мела:

— Прошу вас.

Чувствуя себя полной дурой, я нажимаю на мел слишком сильно. Он ломается пополам.

— Немного мягче, — говорит мужчина. — Вот так.

Он водит моей рукой. Обычно я ненавижу, когда меня трогают, но почему-то от прикосновения его обнаженной кожи по моей растекается приятный жар.

— Вот, правильно. Теперь сами.

На этот раз у меня получается не сломать мелок. Он смотрит одобрительно:

— Красивый цветок.

— Это вон тот, который в кустах, — хрипло говорю я.

— О да. Дрок. Выживет где угодно. Любая непогода ему нипочем.

Затем он встает и отряхивается, возвышаясь надо мной. Этот парень высокий, оказывается!

— А ты бродяга, верно?

Его вопрос выводит меня из себя. Откуда он знает? Я надела чистую одежду и вымыла голову в отеле. А, вон в чем дело. Мои пальцы выглядывают из кроссовок. Картон — неважная замена подошвам.

— С чего ты так решил? — спрашиваю я.

— Мне знаком такой взгляд, — говорит он. — Я ведь тоже не сижу на месте.

— У меня скоро будет свое жилье, — быстро откликаюсь я. Если я стану повторять это достаточно часто, то, возможно, и сама поверю.

— Конечно. Просто требуется время, не так ли? — Он аккуратно складывает мелки в коробку, как будто каждый из них — нечто драгоценное, и вскидывает рюкзак на плечи. — Тогда пошли.

Несмотря на то что решила остаться в учебной подгруппе Роджера, от него я стала держаться на расстоянии. Тем не менее чувствовала некоторое пугающее влечение. Словно во мне жили одновременно две личности: первая чувствовала себя особенной, когда он хвалил мои «проницательные сочинения», а вторая желала его оттолкнуть из-за слухов, что он женат.

Однако я заметила, что он не носит обручального кольца.

Бо́льшую часть первого года я неустанно трудилась над учебой. Моя соседка по комнате отчаялась меня куда-то вытащить.

— Почему бы тебе не пойти на бал в студенческий клуб? — спросила она как-то. — Ты могла бы найти себе парня, — добавила она, явно надеясь сделать это сама.

— Мне не нравятся такие развлечения, — пробормотала я.

— Ты там никогда не была — откуда знать, пока не попробуешь? Пойдем. Там будет весело! Давай я хотя бы научу тебя подводить глаза. Ты не узнаешь свое лицо!

Так и вышло. Но когда в зеркале отразилась новая взрослая я, мне показалось, что там мелькнула моя мачеха, которая всегда носила обильный макияж.

«Какое ты имеешь право, — почти услышала я ее голос, — прихорашиваться после того, что со мной сделала?»

— Как это смыть? — спросила я, все больше паникуя.

— Да не волнуйся ты так! На, протри глаза вот этим. — Соседка покачала головой: — Ох и странная ты, Элли.

А то я без нее не знала.

И все же в тот вечер я не смогла удержаться, чтобы не постоять у входа в клуб, слушая музыку, от которой дрожал пол, пока все танцевали внутри. Если бы все сложилось по-другому — я бы могла стать одной из них. Свободной, счастливой и умеющей веселиться.

Я осталась в Рединге после окончания летнего семестра. Разве у меня был выбор? Из Хайбриджа меня выпустили без официальной поддержки. У меня не было родных, к которым я могла бы отправиться. В общежитии имелось некоторое количество комнат для иностранных студентов, которые не ездили домой. Я была единственной англичанкой среди них. Всех остальных ждали семьи. Хорошо, что по крайней мере деньги не являлись проблемой. Начиная с моего восемнадцатого дня рождения, я каждый месяц получала выплату из трастового фонда, созданного для меня дедушкой, — гораздо больше, чем мне требовалось.

Вскоре мне даже понравилось находиться в универе, когда вокруг почти никого не было. В коридорах царила тишина, в столовой мальчики-первокурсники не обзывались и не кидались друг в друга булочками. Парки были прекрасны, я любила сидеть там на скамейке под чудесной магнолией и читать. В то лето я прорабатывала творчество Герберта Эрнеста Бейтса [13]. Я предпочитала его книги о семействе Ларкин его же более серьезным романам, поскольку в них он писал о семье, в которой все любили друг друга.

Однажды в августе, когда было особенно тепло, я отважилась надеть сарафан. Обычно я предпочитала прикрывать руки из-за шрамов. Но было слишком жарко, чтобы париться в рукавах.

— А вы до сих пор здесь? — послышался голос.

Мне не нужно было поднимать голову, чтобы узнать, кто это.

— Да, — сказала я.

Я ожидала, что Роджер спросит, почему я не поехала домой, но он не спросил. Словно уважал мою потребность в приватности. Мне это понравилось.

— Я тоже решил остаться.

Тут я все же подняла глаза. В руках он держал коричневый конверт.

— Мое свидетельство о безоговорочном расторжении, — произнес он, поглаживая конверт так, словно тот был драгоценным. — Я долго ждал, и вот оно у меня.

— О расторжении чего? — спросила я.

Казалось, он удивился, что я не поняла.

— Брака. Юридический документ, подтверждающий, что он окончательно завершен.

Раньше я никогда не встречала разведенных людей, еще одна примета того времени. Я была ошарашена и взволнована одновременно. Выходит, теперь он свободен…

— Вам грустно? — спросила я.

Годы, проведенные в Хайбридже, научили меня, что иногда прямые вопросы — самое лучшее; хотя и не всегда разумно давать прямые ответы.

— И да и нет. Мы были слишком молоды, когда встретились, но возможно, нам обоим стоило бы прикладывать больше усилий к семейной жизни. Странно осознавать, что теперь я холост. — Он будто сам с собой разговаривал.

— В этом есть свои прелести, — неожиданно сказала я.

— Правда? — Он пристально посмотрел на меня сверху вниз. — Знаете, что мне в вас нравится, Элли? Вы не такая, как все.

— Это комплимент или как? — спросила я, памятуя до сих пор задевающее меня высказывание соседки перед балом.

— Комплимент, конечно.

Мое сердце исполнилось признательности. В Хайбридже мы все знали, что мы — другие. В этом таился наш самый большой страх. Каждый из нас оказался там по ужасной причине. Сможем ли мы в дальнейшем жить нормальной жизнью? Я была единственной из нас, кто поступил в университет. Но я уже начинала задумываться, что делать потом. Вдруг какой-нибудь потенциальный работодатель, скажем, отыщет обо мне информацию в газетных архивах и выяснит, что я натворила, — пусть я и сменила фамилию?

— Я собирался сегодня прокатиться на велосипеде до Соннинга, — произнес Роджер, прерывая мои размышления. — Не желаете ли поехать со мной? Там по-настоящему красивые места у реки и отличный паб.

Многие студенты ездили на велосипедах, но не я. Слишком большая ответственность — вот почему я поклялась не садиться за руль. Вдруг я кого-нибудь покалечу?

— Я много лет не каталась на велосипеде, — сообщила я.

— Не волнуйтесь. Этому нельзя разучиться. — Тут он взглянул на шрамы на моих руках, но ничего не сказал.

От смущения я почти нагрубила:

— А вам что, больше некого пригласить?

— Есть, но я хочу поехать с вами. Вы сделаете мне одолжение. — Он взглянул на конверт в своей руке. — Мне необходимо проветрить голову после провала в роли семьянина.

— Это не провал, — быстро возразила я. — Просто смотрите на это как на начало новой жизни.

— А знаете что? Вы, пожалуй, правы.

Права? Если бы он только знал. Долгие годы я мечтала покинуть Хайбридж со всеми его правилами и предписаниями, чтобы стать свободной. Но теперь я одна в этом новом мире, вольна делать что хочу, и мне страшно снова совершить ужасную ошибку. Что, если прямо сейчас я делаю очередную? И речь не только о согласии сесть на велосипед…

Но Роджер не солгал. Вспомнить навыки езды оказалось легче, чем я думала. Я так сосредоточилась на равновесии и дороге, что не успевала волноваться, как бы кого не сбить. Тем не менее, когда мы без происшествий добрались до Соннинга, я испытала облегчение.

— Какая здесь все же красота, — заметил он, указывая на змеящуюся реку, когда мы сидели в саду за пабом. Он взял себе пинту правильного эля. Я, как обычно, пила лимонад.

— Ага, — кивнула я, заставляя себя смотреть на воду. Она такая непредсказуемая. Как и дороги. Как и самолеты. Никак не предугадать, когда произойдет катастрофа.

Позже, когда мы возвращались к велосипедам, я почти наступила на трещину в асфальте. Чтобы избежать ее, я шарахнулась в сторону и пошатнулась. Роджер поддержал меня под руку.

— Спасибо. — Я почувствовала, как густо краснею, и наклонилась, чтобы снять велосипедный замок. Когда я разогнулась, его лицо оказалось слишком близко к моему. Я мгновенно поняла, что он хочет меня поцеловать.

— Нет, — сказала я, так быстро отступив назад, что снова едва не упала. — Извините.

Он растерянно наморщил лоб.

— Вы имеете в виду, что не готовы сейчас, или что не захотите этого никогда?

— Не знаю. — Мое лицо горело. Красное. Смущенное. Разве я могла сказать ему правду?

— Я дам вам время подумать. — Он взял меня за руку.

Я кивнула.

— Хорошо. Спасибо вам.

Я уселась на велосипед.

— Можно я поеду за вами? — спросила я. — Я все еще немного нервничаю.

— Элли, — сказал Роджер мягко, — когда я рядом, вы не должны нервничать. Я здесь ради вас.

Меня захлестнула волна благодарности. Единственный другой человек, который когда либо говорил мне что-то подобное, — мой отец. В прежние времена, еще до Шейлы.

Но что же Роджер нашел во мне? Много позже я поняла, что его подстегнуло сопротивление. Роджер привык, что женщины сами падают к его ногам.

Я была первой, кто бросил ему вызов. Когда он сказал, что не хочет меня потерять, то имел в виду, что не хочет потерпеть неудачу.

Его зовут Стив. По крайней мере, так он представился. Он уличный художник, то есть рисует на тротуарах и других поверхностях, на которые «ложится» его пастель. У него аляповатые сандалеты с открытым носком — очевидно, он так долго бродяжничает, что больше не чувствует холода, — и длинные светло-каштановые кудри до плеч. Они ему идут, хотя такая прическа смотрелась бы странно на любом другом мужчине среднего возраста (я думаю, он помладше меня, но ненамного).

Раньше он был бухгалтером. Он сообщает это, пока ведет меня по мосту, который я видела раньше. Правду ли он говорит?

— Как же ты оказался на улице, если работал бухгалтером?

— Мне так лучше, — отвечает он просто. Затем перепрыгивает через ступеньку и протягивает руку. — Давай помогу.

Его прикосновение кажется теплым. Естественным. Затем я встряхиваюсь. Не будь такой идиоткой.

— Сюда. — Он спускается по последнему склону. Уже так темно, что я почти ничего не вижу. Песок забивается между пальцев ног.

— Не волнуйся. Место, куда я тебя веду, — выше уровня прилива. — В его голосе слышно волнение. — Не терпится тебе показать. Вот здесь.

Мы у входа в пещеру. Она простирается перед нами, как черный тоннель. Что?!

— Я туда не пойду.

— Просто иди за мной. Пожалуйста.

Не знаю почему — но я не могу ослушаться. Много лет назад я видела по телевизору гипнотизера, который ввел девушку в транс. Я сейчас испытываю то же самое. Стены пещеры смыкаются вокруг меня. Я царапаю голову о что-то свисающее сверху и вскрикиваю.

— Что это?

— Все нормально, — откликается Стив. — Просто сталактиты. Легко запомнить — сталактит всегда висит. А сталагмиты — это те, что растут из земли вверх.

Такого странного чувака я еще не встречала.

Он останавливается.

— Закрой глаза, — говорит он, прикрывая мне их ладонью. Теперь я понимаю, что он хочет меня убить. Я сама виновата, что согласилась сюда прийти. О чем я только думала, черт побери?

— Открывай! — командует он, словно фокусник.

Я почти ничего не вижу. Горло сжимается от страха.

— Постой, — слышен голос Стива. — У меня где-то есть фонарик. — Он шумно роется в рюкзаке. — Ага, вот он. Теперь ты сможешь все разглядеть получше.

По бокам каменные полки. На одной — спальный мешок. Есть еще одеяло и газовая горелка.

Рядом — несколько консервных банок и бутыли с водой.

— Ты меня долго собираешься тут держать? — всхлипываю я.

— Держать? — Его голос мягок. — Ты не пленница, Джо.

Он сказал мне имя, а я назвала свое. Теперь жалею об этом.

— Ну, мне так показалось.

— Если хочешь, я отведу тебя обратно в город, — говорит он. Похоже, он обижен. — Но предупреждаю, там непросто. Здесь нет кризисного центра, и даже если у тебя есть деньги — люди из гостиниц нас не пускают. Они думают, что мы напустим блох в их постели.

Я колеблюсь. Он это видит.

— Или, — продолжает он, — можешь остаться здесь со мной, а я приготовлю бобовое карри вон на той горелке. Ты любишь перец чили?

Какое это имеет значение, черт возьми? Вдруг он набросится на меня, как Пол в Бристоле?

— Можешь взять мой спальный мешок, — говорит Стив, словно читая мои мысли. — У меня есть одеяло. Ляжем в разных концах пещеры, если тебя это беспокоит. — Он касается моей руки. — Ну правда, Джо. Тебе не о чем волноваться. Я не такой человек.

— Так какой же ты и почему на самом деле бросил бухгалтерию? — выпаливаю я. — Проворовался?

Стив чиркает спичкой, чтобы зажечь горелку, и затем отвечает:

— Разумеется, нет! — Он выглядит задумчивым. — Это довольно долгая история. В школе я хотел стать художником, но родители посчитали, что я должен найти нормальную работу. Так что я учился на бухгалтера. Несколько лет. Работал в центре Лондона.

— Разве у тебя не было семьи? Я имею в виду жену, детей?

— Мне бы очень хотелось. Я даже был помолвлен с одной. Но в последний момент она передумала. Сказала, что я скучный.

Его голос звучит так, словно кто-то только что ударил его в живот. Бедняга.

— И вот однажды, в обеденный перерыв, я увидел, что перед Национальной галереей на коленях стоит человек и рисует на асфальте мелками. Я остановился рядом, потрясенный изображенной панорамой Лондона. Он сказал, что бездомный. Я дал ему несколько монет. Каждый день после этого я останавливался поговорить с ним и купить ему горячий напиток и бутерброд. Однажды он протянул мне желтый мелок. «Хотите попробовать? — сказал он. — Раскрасьте солнце».

Я тоже опустился на четвереньки — прямо в офисном костюме — и сделал это. Я ощутил свободу, которую никогда раньше не испытывал. Отправился прямиком в офис и написал заявление об увольнении. Когда я рассказал родителям, они решили, что я чокнулся. Но теперь, по крайней мере, никто не сможет сказать, что я скучный.

Он издает сухой смешок — из тех, что звучат невесело.

— Сначала я сказал себе, что беру творческий отпуск, чтобы прогуляться вдоль всего Юго-Западного побережья. Но когда закончил, мне не хотелось домой. Так что я просто развернулся и пошел обратно в Корнуолл. С тех пор прошло пятнадцать лет. Мне скоро полтинник стукнет.

— А чем ты платишь за еду? — интересуюсь я, наблюдая, как он вываливает две банки в кастрюлю и начинает помешивать.

Он отвечает с интонацией «кто бы спрашивал»:

— Меня мое искусство всегда прокормит. Родители постоянно рвутся помочь, но я обхожусь. Я выбрал свой путь и сам за себя в ответе. Время от времени звоню им; им теперь почти восемьдесят. Иногда возвращаюсь в Кембридж, чтобы их навестить. Мой отец — он тоже был бухгалтером — сказал однажды, что, будь у него шары покрепче, сделал бы то же, что и я. А мать расстраивается, что у меня ни жены, ни детей.

Я сажусь там, где Стив расстелил одеяло.

— Поди, туго пришлось на улицах, после теплого-то офиса?

— Конечно. Как-то один парень в подворотне хотел перерезать мне глотку за то, что я случайно занял его место. Но я его отговорил.

— И что ты ему сказал?

— Я сказал, оно не стоит того, чтобы провести остаток жизни в тюрьме. Я понял, что если разговаривать с людьми, то они не так страшны, как кажутся. И уличное искусство помогает. Люди всегда останавливаются поболтать о картинах и спросить, зачем я это делаю. А у меня одно правило. Всегда говорить правду.

Он что, с приветом? Человек человеку волк. Это всем известно.

Стив в последний раз перемешивает блюдо и раскладывает бобы по мискам.

— Вот. Налетай.

Я начинаю есть прямо пальцами. Ого, вкусно!

— Прости. Забыл дать тебе это.

Он протягивает мне пластиковую ложку и сам принимается за еду.

— А что насчет тебя? — спрашивает он. — Как ты оказалась на улице?

Я стараюсь помнить о хороших манерах и проглатываю то, что у меня во рту, прежде чем ответить.

— Я совершала ошибки касательно мужчин и выпивки, — коротко говорю я. Мне неловко, что я не рассказываю так подробно, как он, но ему необязательно знать все. — Вообще-то, сейчас я не пью, — быстро добавляю я. — Просто пытаюсь осесть где-то в спокойном месте. Найти жилье, работу.

Стив смотрит на меня задумчиво и на секунду напоминает мне кого-то из прежних, лучших времен. А может, это просто мое воображение.

Студентам вроде меня, на первом курсе жившим с соседями, на втором предоставили прекрасные просторные отдельные комнаты. Мне нравилось уединение. Моя бывшая соседка стала слишком любопытной. Однажды она попросила одолжить ей тампон. Я сказала, что никогда ими не пользуюсь. Она закатила глаза.

— Ну, прокладку, значит!

— Прости, — резко ответила я. — У меня не бывает месячных.

— Что-что?

Мне следовало держать рот на замке. Но правда заключалась в том, что после происшествия с Майклом они прекратились и больше не возвращались.

Я пожала плечами:

— Вот такая штука.

— Но… как же ты собираешься однажды завести детей?

— Я не хочу иметь детей.

— Почему?

— Дети — слишком большая ответственность.

Соседка бросила на меня странный взгляд.

— А ты и вправду не такая, как все, да?

Наверно, она права. Я не вписывалась в студенческие компании. Они были такие счастливые. Такие беззаботные. Все они, похоже, сидели на таблетках и имели связи на одну ночь. Они вели себя глупо, не осознавая возможных последствий. Один приятель моей соседки как-то на спор спустился по стене из окна башни.

— Идиот, — сказала я ему в глаза. — Ты мог убиться или упасть на кого-нибудь.

Соседка перестала занимать мне место за ужином. Мне не нравилось, как они все шепчутся обо мне. Может, поэтому я и приняла следующее приглашение Роджера на велосипедную прогулку. И последующее тоже. Вскоре это стало регулярным событием по выходным.

Я полюбила чувство свободы от езды по прекрасным просторам Беркшира, с их лесами и тропами, мимо буковых деревьев, под серебристыми березовыми ветвями, шумящими над головой. Иногда мы обедали в пабе и серьезно обсуждали прочитанные романы. Я проходила стадию увлечения творчеством Джейсона Патрика Данливи [14] и была буквально одержима его романом «Человек с огоньком». Поначалу я уклонялась от расспросов о своей семье. Когда Роджер настоял, я изложила урезанную версию (не упоминая ни Майкла, ни Хайбридж), закончив правдой о том, что в мире нет никого, к кому я могу обратиться.

— Очень сочувствую, — сказал он. — Ну, теперь ты не одна.

На мгновение мне показалось, что он собирается меня обнять. Но он этого не сделал. Я испытала одновременно облегчение и разочарование.

Роджер тоже не много рассказывал о своей прошлой жизни, хотя у меня сложилось впечатление, что, когда он рос, с деньгами в его семье было туго. Он также упомянул, что первым из своих родных поступил в университет.

Зимой мы ходили на прогулки. Однажды, когда я поскользнулась на ледяном склоне, он поймал меня за руку. В этот раз от его прикосновения я ощутила тепло и безопасность.

— Можешь не убирать руку, если хочешь, — сказала я.

— Уверена?

Я молча кивнула. Дальше этого он не зашел. Я была благодарна.

Роджер также познакомил меня с творчеством Леонарда Коэна, чьи душевные песни нравились мне больше группы «Carpenters». Я сидела на полу квартиры Роджера, опираясь головой на его бедро. Но всякий раз, когда он порывался обнять меня, я отодвигалась.

— Прости, — сказала я. Мне вдруг вспомнился Питер в саду Дэниелсов. — Я еще не готова.

Он выглядел скорее удивленным, чем раздосадованным. В благодарность я старалась делать то, что, по моему мнению, могло ему понравиться. Я купила кулинарную книгу Маргарет Паттен и приготовила по ней свой первый стейк и пирог с почками. К сожалению, я забыла, что начинку нужно отварить, прежде чем добавлять в тесто. Но Роджер все равно съел и не умер.

Когда на следующее утро я открываю глаза, то не сразу соображаю, где нахожусь. Затем меня осеняет. Стив. Пещера. Мне тепло благодаря серебристому термоодеялу, в которое Стив уговорил меня завернуться. «Один мой клиент купил мне два, так что есть запасное», — сказал он. Под клиентами он подразумевал людей, которые бросали ему монеты, потому что им нравились его картины.

Я спускаю ноги с пещерного выступа, отчаянно желая сходить по малой нужде.

— Ты проснулась! — слышится веселый голос. Стив склонился над горелкой и кипятит воду. — Думаю, ты не прочь воспользоваться удобствами.

— Чем?

— Туалетом. — Он машет в сторону выхода из пещеры. — Городской совет до сих пор содержит общественные уборные, несмотря на конец сезона, что очень мило с их стороны. Они вверх по лестнице. Хочешь, покажу?

— Нет, спасибо. Я найду.

На небе розовые и серые полосы. Холодный воздух наполняет мои легкие, и я хватаюсь за перила, подтягиваясь по крутым ступеням к вывеске «Дамы».

Раздевшись, я подмываю с мылом интимные места. Здесь хотя бы осталось немного в бутылке на стене — в общественных туалетах так бывает не всегда. Я вытираюсь грубыми зелеными салфетками. Потом мою голову.

Так-то лучше. Я чувствую себя почти счастливой. «Старая ты дура, — говорю я себе, насупившись. — Лишь из-за того, что в кои-то веки встретила приличного мужчину — снова ведешь себя как чертов подросток».

Я возвращаюсь в пещеру.

— С чем ты обычно пьешь чай? — спрашивает Стив. — Я добавил молока и кусок сахара для калорий.

Он протягивает мне синюю жестяную кружку. Я обхватываю ее ладонями, согревая руки. Он это замечает.

— Вот. — Он снова накидывает мне на плечи серебристое термоодеяло. — Боюсь, к завтраку особо ничего нет. Но есть яичный ролл, который мне кто-то дал вчера.

Отлично. Он все еще в обертке, по виду совсем нетронутый. Я привыкла доедать то, что выбросили недоеденным.

— А ты как же? — спрашиваю я.

— Спасибо, я не голоден.

— Не говори глупостей. — Я разламываю ролл надвое и подталкиваю к нему половину. Мы жадно поглощаем наши порции.

— Ну что же, — говорит он, поднимаясь на ноги и собирая вещи. — Пора трогаться, наверно.

Я чувствую, как разочарование сдавливает мне грудь. Конечно, теперь он пойдет своей дорогой. А чего я ожидала?

— Хочешь пойти со мной? — спрашивает он. — Ты помогала бы мне делать деньги.

На мгновение мне кажется, что он имеет в виду — я помогала бы ему воровать. Затем я понимаю, что он говорит о монетах, которые люди бросают ему за картины.

— Они же просто кидают их в твою миску, не так ли?

— Да. Но ты присматривала бы за ними — я не всегда могу это делать, когда рисую. Кроме того, неплохо иметь компанию.

Здесь должен быть подвох.

— Почему ты так добр ко мне? Что хочешь взамен?

— Ничего, Джо. — Он качает головой. — Я просто считаю, что миру необходимо стать лучше, и если я сделаю немного добра — его в нем прибавится.

Этот парень слишком хорош, чтобы быть настоящим.

Только после того, как мы прожили в браке больше года, я поняла, отчего Роджер так хотел жениться на мне. Дело было не в ребенке. И даже не в деньгах — хотя он был явно приятно поражен, когда вскоре после его предложения руки и сердца я рассказала о трастовом фонде. Нет. Он надеялся вылепить из меня женщину, которую хотел видеть рядом с собой.

Несмотря на все обаяние и привлекательность, Роджер был глубоко неуверенным в себе человеком. Он уже рассказывал, что брак его родителей распался, потому что отец завел несколько романов на стороне. Психолог сказал бы, что это объясняет неспособность моего мужа хранить верность. Впрочем, кажется, здесь я слишком забегаю вперед.

У меня имелись собственные причины выйти за него замуж — помимо беременности, конечно. Современным девушкам трудно понять, насколько по-другому все было тогда. Только начинало входить в норму, что партнеры могут жить вместе, не будучи женатыми. Если вы родили ребенка «вне брака» — в определенных кругах на вас смотрели свысока. И, как сказал Роджер, такой ребенок, да к тому же от студентки, плохо бы отразился на его академической карьере.

Так могло бы случиться, если бы я захотела оставить ребенка.

— Мы еще можем сделать аборт, — выпалила я.

— Что ты такое говоришь? — Роджер выглядел потрясенным. Тогда прервать беременность было не так просто, как сегодня.

Я не могла сказать ему правду.

— Я не чувствую, что готова иметь ребенка, — пробормотала я.

— Но мы же вместе станем его воспитывать, — сказал он. — Разве ты не хочешь выйти за меня замуж?

Замуж? Я считала, что такого со мной никогда не случится. Не только из-за того, что я серенькая мышка, далеко не такая хорошенькая, как девушки вокруг. Из-за Майкла. Кто захочет на мне жениться после такого? Однако, возможно, я могла бы и дальше таить этот секрет от Роджера. Вспоминая сейчас, я понимаю, что в какой-то момент он стал для меня олицетворением безопасности, как ранее Хайбридж. Хотя поначалу я и не хотела туда ехать, это учреждение — наряду с Корнелиусом — со временем стала воспринимать как замену семьи.

С университетом повторилась та же картина. Я не слишком цеплялась за него на первом курсе. И не была уверена, стоит ли заводить отношения с Роджером, когда впервые его встретила. Но привычка и к тому и к другому постепенно росла во мне до тех пор, пока не вынудила бояться все это потерять.

Вот тогда я и поняла, что принимаю предложение Роджера. Возможно, наконец-то у меня будет нормальная жизнь.

— Тебя устроит простая церемония в загсе? — спросил он.

Как по мне, чем меньше суеты, тем спокойнее.

— Да, — ответила я.

— Ты уверена, что у тебя нет родственников, которых ты хотела бы пригласить? — деликатно уточнил он.

— Никого, — подтвердила я.

Мне хотелось бы пригласить Корнелиуса, но это слишком рискованно. Роджер никогда не должен узнать, где я провела подростковые годы — и почему.

Вместо него я пригласила свою прежнюю соседку по комнате и еще двух девочек с курса, которые казались удивленными. Но я должна была привести хотя бы несколько человек, иначе это выглядело бы странно. Кроме того, я хотела доказать им, что не такая «чокнутая», как они думали.

Гостями Роджера были несколько преподавателей с женами, а также его отец, которого я никогда раньше не видела. Его мачеха была «занята». Правда заключалась в том, что они с отцом жили в пробном разъезде.

Мой новый свекор оказался невысоким сутулым человеком, настолько непохожим на своего сына и внешностью, и поведением, что я почти засомневалась — а родственники ли они вообще.

— Я слыхал, покупаете свое жилье? — спросил он, даже не пытаясь спрятать в голосе зависть и любопытство. — Хорошее дело, надо сказать.

После церемонии мы обедали в ресторане при маленьком отеле. Я не чувствовала, что только что вышла замуж. В детстве, еще до происшествия, я, как все, мечтала о сказочной свадьбе и прекрасном бальном платье, как у Золушки. Вместо этого я намеренно выбрала свободное бежевое вельветовое платье-балахон, вроде сарафана, чтобы скрыть намечающийся живот. Поверх него я надела расшитое мохнатое афганское пальто, хотя в теплую погоду оно и выглядело неуместно — еще одна попытка замаскировать фигуру. В последний момент я также приняла необдуманное решение сделать химическую завивку. Позже, взглянув в зеркало, я поняла, что она мне не идет, и от этого стеснялась еще сильнее.

— Когда же ждете малыша? — поинтересовался отец Роджера, когда мы принялись за авокадо, фаршированные креветками.

Я в ужасе вскинула взгляд.

— Тсс! — прошипела я.

Отец Роджера рассмеялся, вытирая с губ розовый соус.

— Они все знают, милая! — громко прошептал он, указывая на остальных за столом. Затем накрыл своей потной ладонью мою и крепко сжал. — Но ты не волнуйся! Вынужденный брак может быть вполне удачным, если причины уважительные. — Он подмигнул. — А они, я погляжу, уже достаточно веские!

Затем он посерьезнел.

— Только будь осторожна насчет…

Он замолчал.

— Насчет чего? — спросила я.

— Да ладно, дорогая, это я так. Ничего, — покачал он головой. Но у меня возникло ощущение, что он хотел предупредить меня о чем-то насчет Роджера. Тревожное предчувствие охватило меня.

Мы со Стивом направляемся на «одну замечательную точку» возле автобусной станции. Устраиваемся на лавочке. Стив открывает рюкзак и достает старую жестянку с надписью «Печенье из Корнуолла» на крышке. Внутри мелки всех цветов, какие только бывают. Красный, синий, зеленый, желтый…

Потом я наблюдаю, как он садится на корточки и начинает рисовать. Как по волшебству появляется замок с небольшой башенкой. Затем скалы и море. Потом пекарня (в фиолетовом цвете), которая через дорогу от нас. И паб в розовом.

— Ух ты, — произносит женщина, проходящая мимо с большой черной овчаркой, ростом ей почти до половины бедра. Я поеживаюсь — что-то в этой собаке пугает меня. Но стараюсь не подавать вида, пока женщина роется в кармане и бросает в чашу монету.

— Большое спасибо, — говорит Стив. — Я вам очень признателен.

Он говорит искренне, словно действительно так думает всякий раз, когда кто-то дает ему что-нибудь. И знаете что? Я считаю, что это правда. Но он не забывает и о работе. За утро чаша наполняется.

— Там нужно держать достаточно монет, чтобы люди видели, что другие подали, и чувствовали, что тоже должны, — учит меня Стив. — Но и не оставлять слишком много, потому что тогда они решат, что деньги тебе не нужны.

— Я никогда не видела, чтобы другой нищий получал столько денег! — восхищенно говорю я ему.

— Это потому, что я не нищий, — поясняет Стив, отводя взгляд. До меня слишком поздно доходит, что я его обидела. — Я художник. Доставляю людям удовольствие. А еще я их кое-чему учу.

Это правда. Каждые несколько минут кто-то останавливается, чтобы спросить Стива, долго ли он этим занимается, всегда ли рисовал и как добивается таких реалистичных очертаний. Всякий раз он терпеливо рассказывает им свою историю, как раньше был бухгалтером, а потом бросил все это. Иногда я вижу зависть, мелькающую на их лицах. Они слушают его целую вечность, будто не хотят уходить. У него такой дружелюбный, бархатный голос, который притягивает всех. Включая меня.

— Хотела бы я уметь рисовать, как ты, — говорю я.

— Хочешь попробовать еще раз?

Его рука накрывает мою, направляя желтый мелок по привокзальному асфальту. Любому другому я сказала бы отвалить, но Стив не похож на мужчин, которых я знала.

— Это солнце, освещающее замок. Видишь?

Рисунок напоминает детский. Он пробуждает во мне одновременно счастливое и грустное чувство.

— Теперь, если ты нарисуешь вот здесь вытянутый прямоугольник с треугольником наверху, а затем закрасишь мелом слева вот так, получится башня. Да, вот так! Мне кажется, у тебя талант.

— Да ладно, — фыркаю я. — Ты шутишь.

— Я бы ничего не сказал, если бы это не было правдой, Джо.

Он слишком милый. Инстинкт говорит, что я должна оставить его и идти дальше одна. Но я не могу. Словно невидимая нить связала меня с ним.

После полудня мы прерываемся для «передышки». Стив заставляет меня взять часть денег из плошки.

— Купи приличные кроссовки, — настаивает он. — Ну же! Ты это заслужила.

Я чувствую себя виноватой, поскольку могла бы воспользоваться деньгами американцев. Но почему-то не хочу говорить ему, что они у меня есть. Наверно, от смущения — скорее всего, он решит, что мне не следовало их брать.

Я покупаю кроссовки. Они розовые с фиолетовыми шнурками. В них я даже ощущаю себя по-другому. Моложе. Готовой к приключениям.

Не успеваю я оглянуться, как солнце клонится к закату. Женщина из пекарни приносит два теплых пирожка.

— Остатки, — говорит она, обращаясь только к Стиву.

Затем смотрит на меня, как на мусор.

— А я вас видела на днях, верно? Вы покупали у меня пирожок. Выходит, теперь вы вместе?

«Не твое собачье дело», — хочется мне сказать.

— Она учится ремеслу, — говорит Стив. — Джо прекрасно справляется.

Меня не часто хвалят.

— Ну и как вам живется в этой пещере? — спрашивает она.

— У нас все в порядке.

У нас. От этих слов меня бросает в дрожь, пока я вгрызаюсь в пирожок. С сыром и луком. Мне кажется, что я в жизни не ела ничего вкуснее.

Женщина из пекарни бросает на меня еще один неприязненный взгляд.

— Холодает, — говорит она, по-прежнему игнорируя меня. — Вы же не захотите оставаться в этой пещере слишком долго. И я уже говорила, что вам надо быть осторожней. Море может затопить. — Она покачивает головой. — В прошлом году мы потеряли одного человека. Местного. Поди, тоже думал, что все ему нипочем.

Я вспоминаю погибшую пару и Тима, укравшего их телефоны. Даже Стив теперь выглядит менее уверенным. Возможно, он не такой закаленный бродяга, каким хочет казаться.

— У меня есть свободная комната, если хотите, — продолжает женщина. — Сын недавно уехал в универ, ну и… добро пожаловать переночевать.

Снова она обращается только к нему. Не ко мне.

— Это очень любезно с вашей стороны, — говорит Стив. Он проглатывает то, что у него во рту, прежде чем снова заговорить — так же вежливо. — Но я не могу бросить подругу кантоваться здесь одной.

«Не будь дураком, — хочется мне сказать. — Мы только что познакомились». Но я молчу. Что, черт возьми, со мной происходит? Меньше всего мне нужен очередной мужчина, который испортит мою жизнь.

— Полагаю, она может пойти с вами.

Стив смотрит на меня:

— Пойдем?

— Ну, ладно, — говорю я утробным голосом.

Мы поднимаемся по узкой винтовой лестнице в задней части лавки. Я согласилась бы поспать даже на ступеньке.

Женщина распахивает дверь. Тут двуспальная кровать, комод и добротный шкаф. На стене висит плакат с подростками, играющими на гитарах, и хорошенькой девушкой, кричащей в микрофон. Название группы — «Медовый восторг» — написано внизу. Наверно, сын повесил.

— Вон там душ, — поясняет женщина, указывая на дверь в дальнем конце комнаты. — Кран немного туговат, но работает.

Стив разводит руки в благодарном жесте:

— Чем я могу отплатить вам за добро?

«Ты что, тупой? — хочу я крикнуть. — Она хочет тебя, вот чем!»

— Может, поможете мне с небольшим ремонтом, — говорит она. — С тех пор как не стало мужа, мне трудновато самой справляться.

Держу пари, что так оно и есть.

— С удовольствием, — откликается Стив.

— Ну, тогда я вас оставляю, выспитесь как следует. — Она пронзает меня взглядом, как кинжалом. — А вы постарайтесь не напевать слишком громко, ладно? Звукоизоляция не очень хорошая.

Она захлопывает за собой дверь.

— Эта женщина о тебе мечтает, — говорю я.

Он смеется, словно я сказала что-то смешное:

— Нет, что ты!

— Мечтает!

— Она просто хорошая. Я тебе уже говорил, Джо. Если ты даришь радость людям и добр с ними, то они ласковы с тобой. Кстати, не принимай близко к сердцу ее замечание насчет твоего мурлыканья. Мне оно, наоборот, нравится.

По большей части я даже не осознаю, когда так делаю, поэтому молчу, дабы не выглядеть еще более глупо.

Затем он смотрит на кровать.

— Ты ложись сюда. Я буду спать на полу.

— Это несправедливо. На пол лягу я.

— Мы можем, — задумчиво произносит он, — оба спать на кровати, положив между нами подушки.

Я пожимаю плечами, пытаясь сделать вид, что мне все равно.

— Хорошо.

В ту ночь я ворочаюсь с боку на бок, прислушиваясь к дыханию Стива. В который раз вспоминаю, когда в последний раз спала с мужчиной. Я пытаюсь выбросить эту мысль из головы, но она постоянно возвращается.

Просыпаюсь от крика. Потом осознаю, что кричала я.

— Ш-ш-ш-ш. — Стив склоняется надо мной в темноте. — Все в порядке. Тебе приснился кошмар.

— Что я говорила?

— Ты звала на помощь.

Я замираю от страха. Что еще я могла сболтнуть? Но я молчу, не сопротивляясь, когда он убирает подушки и баюкает меня, как ребенка.

— Спи дальше, — шепчет он. — Теперь с тобой все в порядке.

Утром он все еще рядом. Я смотрю на его лицо. Солнечный свет льется в окно. Вы можете лучше составить мнение о ком-то, рассмотрев его спящим. У него длинные ресницы. Он выглядит так, будто ничто на свете не способно его встревожить.

Нежность пробуждается во мне. «Кого ты обманываешь?» — спрашиваю я себя.

Ни один мужчина в здравом уме никогда меня не захочет.

Схватки начались на месяц раньше срока. Их спровоцировал телефонный разговор. Дождавшись, пока Роджер благополучно покинет дом, я позвонила Корнелиусу в Хайбридж, чтобы сообщить новости о своем замужестве и беременности. Думаю, я хотела доказать ему, что стала «нормальнее». Но это оказалось ошибкой.

— Ты рассказала мужу историю своей жизни? — спросил Корнелиус. — Если нет, то я настоятельно рекомендую это сделать. В браке не должно быть секретов.

Я чувствовала его неодобрительный тон, как будто он стоял прямо передо мной и говорил мне это в лицо. Я поспешно свернула разговор.

Но было слишком поздно. Вопросы Корнелиуса вонзились мне прямо в сердце, расшевелив там все страхи. У акушерки будут мои медицинские записи. Вдруг она что-нибудь скажет в присутствии Роджера?

Струйка воды потекла по ноге. Через несколько секунд я почувствовала приступ боли, живот как будто свело судорогой. Затем еще раз.

Я доковыляла до телефона.

— Извините, — ответила секретарша с кафедры Роджера. — Он должен был сегодня вести занятие, но отменил. Я не знаю, где он сейчас.

Приступы боли повторялись все чаще. Так неправильно! Они должны быть редкими поначалу, согласно уверениям дамы с вечерних дородовых курсов, которые мы с Роджером посещали по вторникам. Кажется, что-то пошло не так. Я нуждалась в помощи.

Шатаясь, я добралась до входной двери и увидела пожилую соседку, Джин, пропалывающую сад. По крайней мере, тогда она казалась мне пожилой, хотя вряд ли успела разменять седьмой десяток. Мы были шапочно знакомы, но не более того. Роджер предпочитал, чтобы мы «держались особняком».

Но теперь на колебания не было времени.

— Кажется, я рожаю! — крикнула я. — На месяц раньше срока!

Она тут же бросила совок и оказалась рядом со мной.

— Давайте доставим вас в больницу, — сказала она. — Нет смысла ждать «Скорую».

Джин везла меня в своем маленьком синем «Форде Фиеста» по петляющей дороге от Форест-Хилл в направлении Рэдклиффа.

— У вас есть мать, чтобы я могла ей позвонить? — спросила она.

Я отрицательно покачала головой. Ах, если бы…

— Может, кто-то еще?

— Только муж. Я уже оставила ему сообщение. — Я вскрикнула, когда очередной приступ боли сдавил тело мучительными тисками.

— Уверена, он скоро приедет.

Я едва помню, как добралась до больницы, и не могу восстановить точный порядок событий. Отчетливо всплывает, как я лежала навзничь на кровати, Джин держала меня за руку, а акушерка запрещала тужиться.

— Но я не могу! — кричала я. Мое тело жило будто само по себе, я не могла контролировать его.

Преподавательница с дородовых курсов особо подчеркивала важность «рождения без уколов». Вместо этого мы должны дышать и «отвлекать мысли», перечисляя в уме все детские вещи, которые приготовили. Но я отказалась покупать колыбельки и коляски, сказав Роджеру, что впереди еще много времени. А правда заключалась в том, что это считалось несчастливой приметой. Я не хотела сглазить.

— Дайте что-нибудь от боли, — кое-как выдавила я.

— Слишком поздно для эпидуральной анестезии, дорогая. Но мы можем дать вам воздушно-газовую смесь.

Мне на лицо надели маску. На мгновение показалось, что я задыхаюсь. Затем я начала расслабляться. Я видела что-то в полудреме, совсем как бывает перед сном. Пляж. Песок. Ребенок, бегущий вдоль кромки воды. Он хочет войти в море. Волны накрывают его с головой. Я его больше не вижу.

— Нет! — закричала я. — Назад!

— Теперь можете тужиться, — сказала акушерка. — Вот так. Молодец. Хорошая девочка.

— Спасите его! — кричала я. — Он сейчас утонет!

— Все в порядке, Элли. — Голос медсестры звучал спокойно и уверенно, однако мне казалось, что она притворяется. — Газовая смесь вызывает у вас галлюцинации.

Мальчик уже выходил из воды. Но его лицо было белым. Я знала, что он мертв. Он пристально смотрел на меня, словно спрашивал: «Как ты могла?»

— Прости, прости! — рыдала я.

И тут я почувствовала на лбу ладонь Роджера.

— Это мне надо извиняться, дорогая. Я только что прослушал твое сообщение. Но все в порядке. Я здесь.

Мой муж наконец приехал?

— А где Джин? — выдохнула я.

— Уже ушла.

— Ей что, стало плохо?

— Конечно нет. Просто сосредоточься на ребенке. Еще одно усилие…

— Если позволите, мистер Холлс, я бы предпочла, чтобы вы предоставили руководство мне. Хорошенько тужьтесь еще раз, Элли, и тогда…

Я ощутила, как что-то с хлюпом выскользнуло из меня. Так быстро, что я даже не осознала боли — совсем не так, как при предыдущей схватке.

— Это девочка! — воскликнул Роджер. — У нас дочь!

Слава богу, не мальчик. Однако в комнате стояла тишина.

— Сестра? — спросил мой муж странным голосом, которого я никогда раньше не слышала. — Почему ребенок не плачет?

Но я знала почему. Потому что такие люди, как я, заслуживают наказания.

Стив просыпается. Я делаю вид, что не подсматривала за ним, но понимаю — его не проведешь.

— Тебе снились кошмары, — говорит он, быстро смещаясь на свою сторону кровати. — Не хочу, чтобы ты решила, что я этим воспользовался. Просто ты так кричала…

— Да, знаю. Я помню.

У него очень озабоченное лицо.

— И часто они у тебя бывают?

Я вспоминаю, как постоянно не давала спать Тиму и шайке Пола своей болтовней и бредом.

— Нет, — отвечаю я, скрестив пальцы, чтобы он не задавал лишних вопросов.

— Мне тоже снятся сны, — задумчиво произносит Стив. — Обычно про пересадки с поезда на поезд. Однажды я прочитал в соннике, что это знак, что вскоре что-то произойдет. А иногда я вижу ребенка. Это означает новый проект. — Он смеется. — Это действительно забавно, учитывая, что у меня никогда не было детей. А у тебя?

Я решительно трясу головой:

— В моих снах детей нет.

— Но ты когда-нибудь их хотела? Наяву, я имею в виду.

Воздух будто застревает у меня в груди.

— Я и о себе-то с трудом могу позаботиться, — пытаюсь я обратить все в шутку.

— Наверно, ты права. Но знай — я иногда задумываюсь, не упустил ли чего в жизни.

Стив резко поворачивается и вскакивает с кровати. На нем штаны от спортивного костюма, которые он натянул вчера вечером после душа. Его грудь покрыта курчавыми каштановыми волосами. Это должно быть странно — ночевать в одной комнате с парнем, которого я толком не знаю. Но мне спокойно.

Он отдергивает занавески и открывает окно. На улице прохладно, но славно. Листья на деревьях золотые, красные и коричневые. На стенах пляшут солнечные блики. Слышен крик чайки.

— Красиво, правда? — тихо спрашивает Стив.

Я выбираюсь из постели. Что-то заставляет меня подойти к нему. Мы стоим рядом и смотрим в окно. Жар его тела словно обжигает меня, хотя на самом деле мы не соприкасаемся.

— Надо идти, — говорит он, отходя к рюкзаку, чтобы собрать вещи. — Нам пора приниматься за работу.

Я уже снова успела замерзнуть.

— А сейчас не слишком рано?

Когда у тебя нет часов, быстро учишься определять время без них. Я думаю, сейчас около шести утра, возможно, половина седьмого.

— Нет. В самый раз. Туристы встают пораньше, чтобы всюду успеть. А местные уже поднялись и идут за утренним молоком и хлебом.

— И они не настолько заняты, чтобы останавливаться и смотреть?

— Немного погоди, и сама увидишь! — Он берет меня за руку. Внезапно его лицо расплывается в широкой улыбке. — Пойдем.

Я спускаюсь вслед за ним по лестнице, но хозяйка пекарни уже наготове.

— Я подумала, что вам это пригодится, — говорит она, вкладывая ему в руку белый бумажный пакет. — Это круассан. Еще теплый.

Я чувствую его запах отсюда.

— Простите, — холодно говорит она мне. — Остальное для моих постоянных покупателей.

Корова.

Стив делит круассан со мной, пока мы идем по главной улице. Он говорит, что есть место, которое он хочет занять, прежде чем туда придет кто-то другой.

— Так, значит, здесь есть и другие уличные художники?

— Один или два. Но они мне не ровня.

Он не хвастается. Скорее констатирует факт.

— Тут еще есть торговец «Большой проблемой», — добавляет он. — Славный малый.

Я едва не говорю ему, что когда-то сама продавала эти журналы, но вовремя осекаюсь. Чем меньше он обо мне знает — тем лучше.

День, возможно, и ясный, но морозный, черт побери!

— Хитрость в том, чтобы руки постоянно двигались, — говорит Стив, присаживаясь на корточки. Он вручает мне кусок розового мела. — Затени вон тот угол тротуарной плитки, можешь?

— Что, все сама?

— Ты прекрасно справишься.

Рисунок Стива начинается с нескольких линий, которые ничего не значат. Затем они превращаются в ряд коттеджей с остроконечными слуховыми оконцами в крышах. Дальше появляется церковный шпиль, а потом паб.

— Круто, приятель, — раздается над нами голос. — Как ты это делаешь?

Это молодой человек с гитарой, висящей на плече. Я делаю Стиву знак: «Не возись с ним — видно же, что нищеброд». Но Стив подробно отвечает на расспросы юноши и рассказывает ему, как начинал. Затем парень тоже рассказывает о своей жизни и сообщает, что он участник группы из Штатов, которая здесь на гастролях. Уходя, молодой человек кладет на землю двадцатифунтовую бумажку.

— Охренеть, — говорю я.

— Я сам обалдел, — глаза Стива сияют. — Какая удивительная встреча, правда? Человек проделал сюда такой путь из места под названием Чаттануга на Дальнем Юге. Я бы с удовольствием там когда-нибудь побывал.

Мне не хочется ему говорить, что мое замечание относилось к двадцатке.

Затем какая-то мать заставляет малыша бросить нам фунтовую монету.

— Умница мой! — Она хлопает в ладоши, словно сын проделал нечто необычайно ловкое.

Еще кто-то покупает нам по стаканчику кофе. Толстый старикан стоит и разглагольствует о «живописи» целую вечность, но ничего нам не дает.

— Так нечестно, — сетую я.

— Я не против. — Стив откидывается на пятки, изучая пропорции нового ряда коттеджей в голубых и желтых тонах. — Пока я общаюсь — руки отдыхают. — Он протягивает мне фиолетовый мелок: — Хочешь теперь заняться морем?

Я провожу волнистую линию. Мел ломается пополам. Что я наделала? Машинально я вскрикиваю:

— Прости! Прости! — и отшатываюсь, прикрывая лицо рукой.

— С тобой все в порядке? — потрясенно спрашивает Стив. — Тебя кто-то бил, Джо?

Я не знаю, что ему сказать, поэтому просто смотрю на сломанный мел в своих руках.

— Не хочешь рассказать об этом?

Я качаю головой.

— Сочувствую. Жизнь бывает очень жестока. — Он подает мне новый кусок мела. — Но теперь у тебя все хорошо.

— Почему наш ребенок не дышит? — снова закричал муж.

Кто-то ответил, но я не расслышала фразу. Я лежала на кровати, оцепенев от шока, и чувствовала, как вокруг суетятся люди. В воздухе висела напряженная атмосфера чрезвычайной ситуации.

А потом это случилось.

Тонкий крик, такой пронзительный, что я огляделась в поисках залетевшей в помещение птицы. Затем еще один, чуть сильнее. И еще.

— С ребенком все нормально? — воскликнул муж. — Прошу, объясните нам кто-нибудь, что происходит!

— Мы очистили ее дыхательные пути от слизи, — успокаивающе произнесла акушерка. — Теперь она в порядке.

Она вложила в мои руки маленькое скользкое тельце. Сморщенное личико таращилось на меня, открыв рот, явно рассерженное, что его вытащили из моего чрева в такой непредсказуемый, ненадежный мир снаружи. Я тоже не просила тебя рождаться, подумала я. Но взглянула в глаза дочери и ощутила неожиданный толчок внутри, сопровождаемый вспышкой узнавания.

— Она очень похожа на тебя, — выдохнул Роджер, поглаживая ее щечку своим коротким и толстым указательным пальцем. Он уже успокоился и держался совершенно иначе.

— Нет, — начала было я. — Она немного похожа на…

Но не смогла даже про себя произнести это имя.

Я глубоко вдохнула и попыталась собраться с мыслями.

— …на тебя, — закончила я. — У нее твой нос.

Муж нежно обнял меня и прижал к себе вместе с ребенком на моих руках.

— Я так люблю тебя, дорогая. Теперь мы настоящая семья!

Проходят дни, затем и недели. Трудно следить за временем, когда ведешь уличную жизнь. Но, по словам Стива, сейчас ноябрь. Впервые на своей памяти я спокойна.

И чувствую смысл.

Как глупо с моей стороны.

— Повезло нам нынче с погодой, — говорит Стив однажды утром, глядя на ясное небо со своего обычного места на тротуаре.

— Должно быть, чувствуешь себя дерьмово, когда дождь смывает твою работу, — откликаюсь я, плотнее заворачиваясь в теперь уже грязную бирюзовую флиску. Может, сегодня и сухо, но чертовски холодно.

— Взгляни на это с другой стороны, — говорит он, рисуя абрикосовый контур заката, — как на возможность начать все сначала, когда дождь кончится. — Он поднимается на ноги, рассматривая свое новое творение. — Самое замечательное в уличном искусстве, что не нужно всякий раз платить за свежий холст. Тротуар всегда под рукой. А если копы прогонят — что же, я просто уйду без всяких хлопот. Но им иногда тоже хочется поболтать о моей работе. Никогда не суди о книге по обложке. Это мой девиз.

Это потрясающий человек. Он не просто талантлив. Он видит жизнь по-другому. Он мил со всеми, но никак не безвольная тряпка. Что-то необъяснимое тянет меня к нему.

Вскоре после этого Кэсси (как хозяйка пекарни просила Стива ее называть) стучит в нашу дверь. У нее проблема, говорит она, со сточной трубой под кухонной раковиной. Не мог бы Стив подойти и взглянуть на нее?

Когда он уходит, я стираю трусики и вешаю их сушиться на радиатор. Стив купил мне на рынке ворсистую пижаму («Говорю же, ты это заработала»), так что я натягиваю ее и сразу ложусь в кровать на свою сторону. Я уже привыкла к нашей договоренности о границах.

Но иногда наши ноги соприкасаются ночью. Это вызывает желание, которого я не испытывала уже много лет.

Я начинаю засыпать, но тут слышу крики снизу, а затем топот шагов Стива по лестнице.

— Что происходит? — сонно бормочу я.

— Ты была права.

Стив садится рядом со мной. Он включил свет, и я вижу его потрясенное лицо.

— Кэсси сделала мне предложение.

Я протираю глаза.

— Конечно, черт побери, она сделала. Я тебе уже говорила. Совершенно очевидно, что она по тебе сохнет.

Он выглядит расстроенным.

— Наверное, я считал… то есть… ну, после того как меня бросила невеста, я решил, что не хочу больше никакой любви. Но теперь, ну…

— Значит, тебе нравится Кэсси? — вырывается у меня.

— Нет, — он берет меня за руки. — Ты что, не понимаешь, Джо? Мне нравишься ты.

Мне становится одновременно жарко и холодно. Мое тело будто горит.

— Я слишком стара для этого.

Он переплетает свои пальцы с моими.

— Возраст не имеет значения, хотя я не думаю, что между нами большая разница.

Если он считает, что я скажу ему дату своего рождения, то ошибается. Я не могу отделаться от мысли, что чем меньше фактов о себе ему сообщу, тем в большей безопасности буду.

— Дело в том, что я чувствую между нами некую связь. — Он смотрит прямо на меня. — И мне кажется, ты тоже ощущаешь ее.

Почему я не могу солгать, как обычно? Вместо этого я ничего не говорю.

Его руки гладят меня по спине. Каждая косточка в моем теле отзывается на ласку. Я продолжаю смотреть в его глаза, пока он медленно снимает мой топ. Я хочу этого.

Когда мы заканчиваем, я лежу на сгибе его руки.

— Ты прекрасна, Джо, — мечтательно произносит он.

Я фыркаю:

— Не глупи.

Он гладит меня по бритой голове.

— Я серьезно. Мне нравится, что ты не пытаешься быть кем-то, кроме себя.

— Раньше у меня были волосы до пояса, — бормочу я. — Но так проще.

— Тебе идет. — Стив проводит пальцем по моей скуле. — Это подчеркивает линии твоего лица.

Смутившись, я меняю тему.

— Кэсси это не понравится, — говорю я.

— Она уже знает.

Я опираюсь на локоть. Теперь моя очередь любоваться его подбородком. Щетина на ощупь грубая. Мне это нравится. У меня в голове мелькает образ гладко выбритой щеки, и я гоню его прочь.

— Что ты имеешь в виду?

— Поэтому мы и поссорились. Я сказал, что меня никто не интересует, кроме тебя.

Мне хочется прыгать от восторга.

— И тогда она сказала, что мы должны съехать завтра утром.

Я подскакиваю на кровати.

— Давай съедем сейчас. Мы можем убраться еще до утра.

— В любом случае, думаю, нам пора перебираться в Боскасл.

— А это где?

— В нескольких милях дальше по побережью, — смеется Стив. У меня такое чувство, будто мы сбежавшие любовники.

— Тогда чего же мы ждем? — Я встаю с постели, чтобы собрать вещи.

Через две недели меня вырвало. Может, из-за рыбы, которую я готовила вчера вечером? Но Роджер ел то же самое, и с ним все в порядке. На следующий день меня стошнило снова. Во рту стоял такой привкус, словно я проглотила что-то металлическое. Все это казалось очень знакомым.

— Тебе надо к врачу, — сказал Роджер, но я уже знала, каков будет вердикт. На этот раз я встретилась с молодым терапевтом, который недавно поступил в нашу больницу. Если он и читал мои записи, то не выказал неодобрения. Впрочем, возможно, он еще не успел.

— Я думала, что не смогу забеременеть, если буду кормить грудью, — сказала я.

— Боюсь, это все бабушкины сказки. Но не расстраивайтесь. Хорошо иметь двух детей-погодков. Моя жена так же рожала. А потом сможете передохнуть. — Тут он усмехнулся: — Если, конечно, у вас не наметится третий.

Эта мысль привела меня в ужас. Я едва могла справиться с ответственностью за одного, не говоря уже о двух. Протащить коляску по улице, не задев трещины в тротуаре, почти невозможно. Я превратилась в комок нервов. Ожидающий. Наблюдающий. Скоро опять что-то пойдет не так. Как всегда.

Шли месяцы, и недолгое перемирие в нашей семье подошло к концу. Мой живот становился все больше, и я говорила «прости, но я слишком устала», когда муж пытался дотронуться до меня перед сном. Усугубляло ситуацию то, что Эми плохо спала и ее пронзительные настойчивые крики раздражали Роджера.

— Мне нужно отдыхать, если я собираюсь на следующий день работать.

Поэтому иногда он ночевал в колледже, в апартаментах для преподавателей. Когда я замечала, что остаюсь по утрам без всякой помощи, чтобы поднять дочь, и что хорошо было бы иметь его рядом в такие моменты, он злился и защищался:

— Какой именно помощи ты от меня ждешь?

Однажды задремала, сидя на деревенской скамейке. Проснулась словно от толчка. С минуту я не видела, где Эми. Паника пронзила меня, как электрический разряд. Потом я сообразила, что поставила коляску сбоку, а не спереди, как обычно. Тем не менее, пока я спала, ее мог забрать кто угодно. Как могла я быть такой беспечной?

После этого я не спускала с дочери глаз. Мне даже перестало нравиться, когда Джин нянчилась с ней. Я заставляла Роджера мыть руки, прежде чем прикоснуться к Эми. Мои собственные были красными от воды и мыла. Я часами готовила детское питание, а потом выбрасывала его, если оно казалось мне недостаточно стерильным. Вместо этого я стала покупать баночное, однако вскоре снова забеспокоилась. Вдруг туда попали микробы во время производственного процесса? К своему ужасу, я поняла, что веду себя точь-в-точь как Шейла, когда Майкл был маленьким. Возможно, мне следовало умерить рвение.

— Тебе надо немного расслабиться, — говорил Роджер.

Но я не могла. Мир переполняла опасность. Что же касалось ребенка, растущего во мне, то я не сомневалась, что везение закончилось. У меня уже есть здоровый ребенок. Какое я имела право на второго?

Однажды, как раз когда я вынимала белье после двойной стирки, раздался стук в дверь. Эми закричала, требуя внимания. Я схватила ее и побежала к двери, пока маленькие кулачки дочери яростно колотили меня в грудь.

Это была Джин.

Протестующие вопли Эми становились все громче.

— Извини, сейчас не самое подходящее время. Мы можем поговорить позже?

— Кто-нибудь еще в доме есть? — спросила она, заглядывая за мою спину.

— Нет. А кто тебе нужен?

Она оставила вопрос без ответа.

— Тогда, я думаю, ты найдешь минутку, чтобы кое-что выслушать, — тихо сказала она.

Мое сердце затрепетало от ужаса. Видимо, она узнала о моем прошлом. Теперь она все расскажет Роджеру. Он может отнять у меня Эми…

— Я долго и тяжело думала об этом, — начала она. — Не знала, стоит ли тебе рассказывать, но все же решилась.

Она беспокойно переминалась с ноги на ногу.

— На прошлой неделе я ездила со своей женской группой в Чиппинг-Нортон. Я видела там Роджера. Не думаю, что он заметил меня. Но дело в том, Элли… — Ее голос дрогнул.

— Продолжай, — сказала я. Это было не то откровение, которого я ожидала.

— Он сидел в машине возле паба. И целовал молодую женщину.

Я не могу выбросить из головы лицо Стива. Поэтому делаю единственное, на что способна. Иду и иду. С каждым шагом я отговариваю себя от него. Я шепчу себе, что у нас ничего бы не получилось. Что поступаю правильно. Что я его не заслуживаю.

И никогда не заслуживала.

Я добираюсь до края городка и прохожу через большую туристическую парковку. Мне нужно найти автобусную остановку — а может, поймать попутку — и уехать отсюда как можно дальше. Ни за что не хочу снова наткнуться на Стива. Я снова оглядываюсь через плечо, чтобы убедиться, что за мной никто не идет.

— Проходите, дамы! — слышен голос. Это молодой человек усаживает группу женщин в серебристо-синий туристический автобус с табличкой спереди. «Рождественский шопинг-тур в Плимут»

Я пытаюсь протиснуться мимо, но его ладонь касается моего предплечья.

— Джойс, сюда. Проходите, дорогая. Вы опаздываете.

Этот человек явно принял меня за кого-то другого, однако неожиданно для себя я поднимаюсь по ступеням.

— Вы перепутали… — пытаюсь я объяснять, но автобус трогается.

Остальные женщины заняты болтовней. Никто не обращает внимания, когда я плюхаюсь задом на единственное свободное место в хвосте. В любую минуту меня могут разоблачить. Но чем дольше я здесь останусь — тем дальше уберусь от Стива.

Я закрываю глаза и притворяюсь, что сплю. Две слезинки скатываются по лицу, и я прячу их, отвернувшись к окну. Стараюсь не думать о нем. Через некоторое время усталость берет верх.

Я просыпаюсь оттого, что меня кто-то трясет.

— А вы кто?

Это женщина с острым лицом. Я понимаю, что автобус стоит. Мы на большой парковке. Снаружи я вижу вывеску: «Трактир «Ямайка».

— Кто вы? — повторяет она. — Вы не из наших.

Я сажусь вертикально, разминая ноющую спину.

— Я не виновата, — говорю я. Мой зуб пульсирует от тупой боли, появившейся, кажется, из ниоткуда. — Вон тот человек велел мне садиться в этот автобус.

Она закатывает глаза:

— Он безнадежен. Я накатаю на него жалобу, когда мы вернемся.

— Но где же Джойс? — стонет другая женщина.

Они смотрят на меня так, будто я что-то сделала с их подругой. Меня пробирает страх.

— Я ведь только что пояснила, не правда ли? Я просто сделала, что мне сказали.

Гомон усиливается. Люди с передних кресел оборачиваются, чтобы поглазеть на меня. Молодой человек пробирается к нам по проходу.

— Что тут происходит? — спрашивает он.

— Эта женщина говорит, что вы велели ей сесть. Но она не входит в нашу группу.

— Прекрасно. Только этого мне и не хватало. — Он сердито смотрит на меня: — Почему вы сразу не сказали?

— Я пыталась, но…

— Так где же тогда Джойс? — перебивает кто-то.

— Я ей позвоню! — раздается пронзительный голос.

— А с этой что? — спрашивает женщина, которая меня разбудила. Она тычет в меня блестящим красным ногтем. — Вы должны ее высадить! Это несправедливо. Она не платила за поездку, как остальные.

— Глупость какая! — фыркаю я. — Этот человек посадил меня в автобус. Вы не можете требовать с меня денег за то, что я не просила.

— Я дозвонилась до Джойс! — кричит тот же пронзительный голос. — Она сказала, что опоздала всего на десять минут, но ее не дождались!

Еще пара человек бормочет, что «поделом ей» и «будет знать, что надо приходить вовремя».

— Я проголодалась, — говорит маленькая женщина со светло-желтыми волосами, сидящая впереди меня. — Мы не можем обсудить все это за едой? В листовке обещалось, что поездка включает в себя посещение трактира «Ямайка» для обеда.

— А что насчет нее? — шипит другая.

Молодой человек отвлекся на срочный разговор по мобильнику. Ясно, что его отчитывают, потому что он беспрестанно извиняется.

— Его за это уволят, — говорит кто-то. — И тоже правильно сделают.

Мне его почти жаль.

— Вы сможете доехать с нами до Плимута, — сообщает он мне.

— Надеюсь, вы заставите ее заплатить за еду, — встревает кто-то.

— Ох, будьте милосердней, — говорит женщина с желтыми волосами. — Вы же видите, что у нее нет денег. Она может взять порцию Джойс, не так ли?

Никто не разговаривает со мной за большим столом, зарезервированным для нас. Так даже лучше. Я надвигаю берет пониже на глаза — хотя мы и в помещении — и сосредотачиваюсь на горке еды в тарелке. Боже, это вкусно, несмотря на то что зуб болит все сильнее.

Потом я выхожу в туалет. Всегда приятно сидеть на чистом сиденье. Пользоваться хорошей туалетной бумагой. Она такая мягкая. Я запихиваю рулон в один из своих пакетов. Но тут же вспоминаю о жизненных правилах Стива и вешаю его обратно.

Вместе с остальными я возвращаюсь на стоянку. Резкий ветер пронизывает насквозь. Мы проходим мимо серебристого «Вольво». Пара на передних сиденьях, похоже, ссорится. Сзади сидит маленький мальчик, прижавшись носом к стеклу, и смотрит на меня.

Я отвожу взгляд. Чем скорее я сяду обратно в автобус, тем лучше.

Съежившись на сиденье, я притворяюсь, что меня здесь нет. Это то, что я умею делать лучше всего. Пригородные трассы заканчиваются, и мы переезжаем через большой мост. Дальше начинаются улицы и дома, виден плакат «Добро пожаловать в Плимут». Потом показывается пристань для яхт и большой торговый центр. Если я смогу спрятаться от охранников перед закрытием — возможно, получится там переночевать.

Автобус движется еще минуту-другую, а затем заезжает на парковку. Двери открываются.

— Подождите, дамы, прошу, — говорит молодой человек. — Мне нужно вам объяснить, где встречаемся в конце дня.

— Куда вы пойдете? — спрашивает меня женщина с желтыми волосами.

Я пожимаю плечами:

— Куда-нибудь, где тепло и сухо, если повезет.

Она смотрит на меня с любопытством:

— У вас все хорошо?

От ее внезапного участия у меня развязывается язык.

— Не совсем. Я не знаю, где буду сегодня ночевать.

Хотя у меня и есть деньги американцев, что-то подсказывает, что нужно приберечь их на крайний случай. Если я правильно разыграю карту, то смогу получить кое-что бесплатно.

Она выглядит шокированной.

— Это ужасно. Послушайте, я сейчас пользуюсь только картой, и у меня нет наличных, — но возьмите вот это.

Она возится с застежкой на часах и протягивает их мне.

— Когда они были новые, стоили больше двухсот фунтов. Вы можете их продать и выручить какие-то деньги.

Я ошалело смотрю на нее, сбитая с толку:

— Зачем вы это делаете?

Она пожимает плечами:

— Хотите верьте, хотите нет, но я знаю, каково это, когда не везет в жизни. Я была бедной как церковная мышь, пока не вышла замуж за своего второго мужа. — Она бросает взгляд на часы. — Это он мне подарил.

— И вы не хотите оставить их себе?

Она отрицательно качает головой:

— Я с ним развелась. Честно говоря, вы окажете мне услугу, освободив от них. Я все равно хотела их кому-то отдать, чтобы избавиться от воспоминаний. А теперь идите. И удачи вам!

Мне не нужно повторять дважды.

Из окна камеры я вижу небольшую горку и пару качелей — для детей, которых привозят сюда в дни посещения, чтобы они не забывали маму, папу, бабушек и дедушек, родных и друзей. Я смотрю на них с болью в сердце, вспоминая времена, когда водила своих двоих на местную детскую площадку. Я подружилась с молодой матерью, переехавшей в нашу деревню. Ее дети были почти одного возраста с Эми и Люком. Мы часто гуляли вместе и смотрели, как они играют на ржавых качелях и горках. Но вскоре она стала задавать слишком много вопросов, и я перестала с ней встречаться.

С остальными деревенскими мамами у меня не нашлось точек соприкосновения. В этой небольшой сельской общине жители, как заведено, все знали друг о друге. У всех моих новых знакомых были матери, всегда готовые посидеть с детьми и дать совет. Они казались гораздо более уверенными в себе, чем я. В попытке вписаться в местное общество я вступила в женский клуб, но побывала только на одном собрании, поскольку они проводились по вечерам, а Роджер любил видеть меня дома, возвращаясь с работы.

Когда меня пригласили на ежегодную экскурсию в Вудсток, муж выглядел очень недовольным.

— А как же дети? — спросил он.

Мне не хотелось указывать ему, что я с ними каждый день, а он часто возвращается домой поздно.

Большую часть времени я проводила в стараниях найти детям занятия, которые им бы понравились. Я надеялась заинтересовать их полевыми цветами, как мама меня. Но когда я застукала Эми за попыткой съесть одуванчик, который мы готовили для гербария, запаниковала. Они могли оказаться ядовитыми, если верить маленьким заметкам, которые мама делала в своем дневнике садовода характерным округлым почерком. Так что на этом все и закончилось. Вместо сбора растений мы ходили в долгие прогулки, когда погода была достаточно сухой, или посещали передвижную библиотеку, которая дважды в месяц останавливалась возле деревенской администрации.

Иногда мы садились на автобус до Оксфорда, чтобы посетить Эшмолеанский музей искусства и археологии. Мне очень нравилось, но детям быстро надоедало, и они начинали шалить.

Время от времени я кивала Джин через забор и мы обменивались дежурными фразами, но это все. Мне не хватало компании соседки, но я не могла позволить себе расстраивать Роджера.

Все, что требовалось, — это потерпеть, когда ночью его руки шарили по моему телу. После этого он бывал мил, если только не выпивал слишком много. Тогда он становился саркастичным и грубым.

— Ты ведь на самом деле не любишь секс, да, Элли? Да что с тобой не так?

— Ничего, — бормотала я, но он только злобно смеялся.

— Я знал, что ты наивна, когда встретил тебя, но ты никак не показывала, что фригидна.

Я вздрагивала от обиды. Возможно, если бы я объяснила, он бы понял. Но я слишком боялась признаться. Так мы и жили, ни шатко ни валко.

Вскоре муж объявил, что записался в сквош-клуб при колледже. Однажды вечером он возвратился в рубашке, надетой наизнанку.

— Принимал душ после занятия, — объяснил он. — Видимо, схватил, как под руку подвернулось.

Это казалось вполне правдоподобным, и все же…

В другой раз, когда мы сидели на диване и смотрели фильм, а дети (о чудо!) оба спали, зазвонил телефон. Я сняла трубку и услышала тишину.

— Не в первый раз, — заметила я.

— Правда? — Раздраженное выражение, которое я хорошо знала, мелькнуло на лице Роджера. — С этими «холодными звонками» пора что-то делать. Это вторжение в частную жизнь!

И вот однажды утром, после того как Роджер уехал на полный учебный день, я получила бандероль. Это было необычно. На мгновение сердце замерло в надежде, что это долгожданный ответ на отправленное письмо. Но штемпель стоял местный. Я внимательно изучила объемистый пакет с напечатанными на нем заглавными буквами.

Не в силах больше тянуть, я разорвала его, чтобы увидеть содержимое. Оттуда выпал шарф моего мужа с символикой колледжа; преподаватели часто носили такие в знак солидарности со студентами. Зачем кто-то отправил его мне? Инстинктивно я поднесла его к лицу.

Он пах чужими духами.

В Плимуте полно народу; не сравнить с Мышиной Норой или Боскаслом. На мгновение я задумываюсь — вернулись ли Тим и Лакки к матери. Потом представляю Стива, сидящего на корточках на очередном тротуаре. Я отчаянно пытаюсь выбросить их из головы, вспоминая, как однажды подруга сказала мне: «Если хочешь выжить, думай о первоочередных задачах».

Какой-то мужчина наскакивает на меня, и я вздрагиваю.

— Простите, — бормочет он. Мое сердце колотится еще долго после того, как он исчезает в толпе.

Я смотрю на сверкающее стеклянное здание торгового центра, который заприметила из автобуса. Заглядываю внутрь, но там повсюду охрана. Когда я выхожу, чувствуя головокружение от шума, то вижу вывеску: «Сезонная рождественская ярмарка». Возможно, стоит попытать счастья там. По моему опыту, лоточники задают меньше вопросов, чем владельцы больших магазинов. Рынок не очень большой — в основном здесь игрушки и мишура — но вон там стоит человек с вывеской «Антиквариат и сувениры».

— Сколько дадите вот за это? — спрашиваю я, показывая часы блондинки.

Он подносит их к уху.

— Не ходят, поди?

Я притворяюсь оскорбленной:

— Неужели я принесла бы вам сломанные?

— Вы удивитесь, узнав, на что способны люди.

Он делает вид, что изучает их.

— Двадцать фунтов, — говорит он.

— Да бросьте, — фыркаю я. — Мы оба знаем, что они стоят гораздо больше.

Он внимательно смотрит на меня.

— Тогда почему бы вам не отнести их одному из здешних крупных ювелиров?

Я пожимаю плечами:

— Значит, не хотите брать?

— Они точно ваши? — спрашивает он.

Я вспоминаю о серебряном браслете, просранном в Бристоле.

— Ну разумеется. — Я стараюсь говорить как можно более светским тоном.

— Тогда тридцать пять фунтов, и ни пенни больше.

— Сорок.

Он возвращает мне часы и отворачивается.

— Ладно, — нехотя говорю я. — Я возьму тридцать пять, но это же чертов грабеж средь бела дня!

Видимо, он не сомневался, что я соглашусь, потому что уже держит наготове три десятки и пятерку.

— Трудные времена, — пожимает он плечами.

Я кладу купюры в карман. При некоторой удаче, они вместе с деньгами американцев помогут мне продержаться какое-то время.

— Вы знаете здесь поблизости какие-нибудь хостелы? — спрашиваю я.

— Знаю, но они, вероятней всего, к этому времени уже заполнены. — Затем его лицо светлеет. — Тут есть одно социальное кафе, где подают горячую еду, и даже душ можно принять, прикиньте! Если вы туда пойдете, можете успеть до закрытия. Идите вот так, второй поворот налево, а затем направо. Светофор пройдете, и снова налево.

— Спасибо, — говорю я.

Он кидает на меня пристальный взгляд:

— Кажется, я уже видел вас раньше?

Я натягиваю берет поглубже.

— У меня просто лицо типичное, — говорю я. И спешу прочь.

Признаки всегда одинаковы. Примерно раз в несколько лет Роджер начинал возвращаться домой позже. У него мог оказаться на рубашке чужой волос, или же от него исходил незнакомый запах. Звонил телефон, но на другом конце линии молчали.

Когда я спрашивала об этом, он принимал очень обиженный вид и всегда находил ответы на все вопросы. Конечно, иногда ему приходится задерживаться! У них было собрание преподавателей. Вечерние занятия. Вечеринка с выпивкой на кафедре, на которую он меня, естественно, приглашал, но я отказалась из-за детей. («Что значит — ты такого не помнишь?») Что касается светлых волосков на рубашке, то это просто смешно! Любому человеку может что-то попасть на одежду. («В отличие от тебя, Элли, я работаю среди людей!») Телефон? «Холодные звонки» были бичом того времени. Затем он начинал злиться, как будто я виновата, что ему не доверяю.

Поэтому я просто пережидала это, говоря себе, что из нас двоих я куда большая преступница, хоть он этого и не знает. Кроме того, будь я более привлекательной и старательной в постели, Роджеру, возможно, не потребовались бы романы на стороне. Но самой важной причиной оставались дети. Мне следовало сохранить брак. Я слишком хорошо знала, какие опасности несет разрушенная семья.

К тому времени Роджер написал уже несколько научных работ — по специализации «Викторианские женщины в художественной литературе» — и начинал приобретать определенную известность. Он посетил пару международных конференций — одну во Флоренции, другую в Нью-Йорке.

— Будь аккуратен, — говорила я, обнимая его перед поездками. На самом деле я хотела сказать «не изменяй», но слишком боялась раскачивать лодку.

Но Люк и Эми, когда стали подростками, спрашивать не боялись.

— Почему папа так часто уезжает? — поинтересовался Люк перед очередной поездкой Роджера — на этот раз в Польшу.

— Потому что он очень важный человек.

Роджер гордо приосанился, когда я это сказала. Я ненавидела себя за то, что льщу ему, и все же постоянно неосознанно делала это.

— А ты почему не работаешь, мама?

— Потому что маме больше нравится заботиться о нас, — вставил Роджер. Он всегда говорил так, словно в моей жизни не могло быть иных интересов.

Единственное, чем я позволяла себе заниматься ради собственного удовольствия, — это мозаики. Я снова увлеклась старым хобби вскоре после того, как Джин продала коттедж. В каком-то смысле это принесло облегчение, поскольку она была единственным человеком за пределами Хайбриджа, знавшим, что мой отец жив. Но с другой стороны, я ужасно скучала по нашим тайным посиделкам. Спустя некоторое время туда въехала художница. Она построила мастерскую на заднем дворе и однажды пригласила меня заглянуть внутрь.

— Я увлекалась мозаикой, когда училась в школе, — осторожно сказала я.

Ее глаза вспыхнули.

— В следующем месяце я как раз провожу по ней курс! Почему бы вам не присоединиться? Прихватите с собой немного старого фарфора, который не жалко разбить.

Дети были в школе. И я пришла.

В Хайбридже нам не разрешали самим разбивать кусочки для мозаики, чтобы мы не поранились. Но теперь мне это показалось очень терапевтическим занятием. Когда, надев защитные очки, я лупила молотком по старой кружке, то чувствовала наслаждение. То же самое я ощущала, намазывая клеем каждый кусочек и приклеивая их к поверхности вазы или просто куска фанеры. Одна женщина делала мозаичные столики.

— Я тоже так хочу! — сказала я.

Я побывала еще на двух уроках, а потом стала заниматься мозаикой дома самостоятельно. Продав свою первую работу на ремесленной ярмарке, я почувствовала себя по-настоящему здорово. Такое случалось со мной нечасто. И я купила себе кружевной черный лифчик «пуш-ап», поднимающий грудь, подумав, что так больше понравлюсь Роджеру.

— Что это на тебе? — хохотнул муж, увидев меня в нем. — Выглядишь как стриптизерша.

Я ощутила себя грязной дешевкой. Я даже не могла сдать лифчик обратно, потому что уже отрезала этикетку. Так что я забросила его в дальний угол комода, где он и валялся как напоминание о моей глупости.

Конечно, забота о семье была моим основным делом. Я по-прежнему оставалась нервной матерью — например, накануне предстоящей поездки Люка на каноэ позвонила в его школу и сказала, что он не придет, потому что у него температура. Сын был в ярости. На самом деле я боялась, что с ним произойдет несчастный случай. Только мозаики помогали отвлечься.

Иногда мы всей семьей ездили отдыхать, и тогда казалось, что все у нас в порядке. Однажды мы отправились в графство Девон, где провели чудный пляжный отпуск в красивом приморском городке. Мы остановились в старинном отеле, который посещала королева Виктория, когда была ребенком. В один из дней, по предложению хозяев, мы посетили разрушенный замок неподалеку с необычным названием «Берри Помрой».

— Отличное приключение! — заметил Роджер, пока вез нас по такой узкой дороге, что ветви царапали окна автомобиля. Сзади доносились взволнованные восклицания детей. Он снял одну руку с руля и обнял меня. В ответ я благодарно сжала его ладонь.

— Но это же просто развалины! — разочарованно сказала Эми, когда перед нами показался высокий величественный замок.

Люк впечатлился больше, когда мы пересекли каменный двор и осмотрели пустые окна.

— Круто! Как вы думаете, здесь убивали людей?

Я внутренне содрогнулась. Любые упоминания крови, смерти или несчастных случаев по-прежнему нервировали меня.

Роджер полистал путеводитель.

— Здесь сказано, что это самый населенный приведениями замок Британии. Тут есть один призрак — Синяя Дама, — которую можно встретить ночью. Она убила своего ребенка. Вроде бы этот ребенок был от ее же собственного отца.

— Это отвратительно, папа!

Я развернулась.

— Мам, ты куда?

— В машину. Здесь слишком холодно.

Несмотря на теплый солнечный день, казалось, что мороз пробирает до костей.

— В те времена все было по-другому, правда? — сказал Роджер, когда они вслед за мной вышли к машине. — Как насчет мороженого?

— Отлично, — поспешно кивнула я. Все, что угодно, лишь бы снова сделать вид, что мы обычная семья. Без призраков в прошлом и измен в настоящем.

Годы летели.

— Спеши насладиться материнством, — говорили мне люди. — Дети быстро взрослеют.

Но так бывает не всегда, и я знала это слишком хорошо. Достаточно вспомнить, что случилось с Майклом.

Завтра Рождество. Это не имеет значения. Для бродяги все дни одинаковые. Дрожа, я сворачиваю спальный мешок и укладываю палатку. Каждой косточкой тела чувствую, как замерзла. Мне нужно поесть. Согреться. Я возвращаюсь в город и бреду, пока не нахожу пиццерию и не заглядываю в большой мусорный контейнер за ней. Сверху два пакета. Там целых четыре ломтика пиццы. Я быстро проглатываю их, пока никто не отнял.

Если я не сумею быстро отыскать пристанище, замерзну насмерть. Такое случается. Ранее на этой неделе я видела, как «Скорая помощь» забирает со скамейки в парке тело бездомного. Я смотрела на его прямые окоченевшие конечности, завороженная ужасной картиной.

Я иду по улицам так быстро, как только позволяют ноющие ноги. Молодая пара стоит перед витриной ювелирного магазина, разглядывая кольца.

— Мне нравится вот это! — воркует девушка. Я ощущаю легкую зависть.

Мимо проходит женщина с маленькой собачкой в красно-белом шерстяном комбинезончике с надписью «Счастливого Рождества». Интересно, как дела у Лакки? Вдруг Тиму не разрешили оставить его у себя? Мой зуб, молчавший некоторое время, снова начинает пульсировать болью.

Я на мгновение вспоминаю спальню над пекарней и гостиничный номер. Ни то ни другое теперь не кажется реальным.

Впереди слышится лязг. Группа мужчин и женщин разбирает металлические стойки и сворачивает тенты. Похоже, я вышла к вчерашнему рынку. На тротуаре валяется банан с наполовину сорванной кожурой. Я поспешно хватаю его и запихиваю в рот.

— Голод не тетка, а? — раздается мужской голос. Это парень, который рассказал мне вчера о кафе.

Я смущенно киваю.

— Это ведь вы продали мне часы, верно?

Я снова киваю. Мне трудно сейчас говорить, потому что зуб сильно болит.

— Хороший товар. Еще есть что-нибудь?

Я отрицательно мотаю головой.

Он смотрит на мой рюкзак и спальный мешок.

— Мне кажется, что вам требуется место для ночлега.

Ага, чтобы проснуться и обнаружить, что он забрал мои деньги?

— Эй-эй, — говорит подошедшая женщина в узких джинсах и кожаной куртке. Она обнимает парня одной рукой, словно показывая: «Он мой».

— Мы просто болтаем по-приятельски, Мэдж.

— Ну да, как обычно. Ты любого до смерти заговоришь.

Она ласково шлепает его по заду, а он целует ее в щеку. Я чувствую укол боли, вспоминая теплое тело Стива.

— Почему бы вам не остановиться у нас? — продолжает он. — Пойдемте! Не ахти что, но там есть горячая вода и теплее, чем здесь.

— А что вы хотите взамен? — подозрительно спрашиваю я.

— Ничего. Скажем так, мы раньше бывали в вашей ситуации. Это же Рождество. Вы ведь не хотите провести его в одиночестве, правда?

Меня волнует вовсе не одиночество. Дело в холоде. Если бы мужчина был один, я не стала бы рисковать. Но при его женщине я чувствую себя в безопасности. Так что я встряхиваюсь, поправляя рюкзак, и иду за ними.

Я знаю, люди могут счесть меня глупой и жалкой за то, что годами прощала Роджера, но для меня это выглядело иначе. Мне удавалось обеспечить детям спокойную жизнь, и это стоило того, чтобы смириться с его изменами и перепадами настроения. Эмоциональный ущерб от разрыва отношений мог быть столь же болезненным — если не более, — как и физическое нападение. Кому, как не мне, лучше всех об этом знать?

Так что я осталась с разбитым сердцем, когда Люк наконец выполнил свою угрозу и эмигрировал в Австралию.

— Прости, мам, — сказал он однажды вечером, когда услышал, как мы с Роджером снова ссоримся. — Я не хочу больше оставаться рядом с этим человеком. Ты можешь закрывать на это глаза, но я — нет. Я никогда не забуду тот телефонный разговор. Меня от него тошнит. Я и ему сказал то же самое.

Роджер, конечно же, говорил всем нашим друзьям, как он гордится, что наш сын сделал такой «самостоятельный» шаг. Но мне было невыносимо даже смотреть на мужа.

— Это ты виноват, — прошипела я в постели в тот вечер.

— Не понимаю, о чем ты. Я ничего не могу поделать, если глупый молодой человек вбивает в голову дурацкие идеи.

После отъезда Люка молчаливые телефонные звонки прекратились. Роджер стал возвращаться с работы раньше обычного. Сначала я сомневалась, что мы уживемся без детей, которые связывали нас. Но в течение следующих нескольких месяцев, а затем и лет мы с Роджером привыкли к довольно комфортной рутине. К тому времени муж уже отошел от дел, и это меня удивило: я думала, что он продержится дольше. Но он «утомился» от преподавания и хотел найти время, чтобы написать наконец тот роман, о котором твердил уже много лет.

Я заставила себя преодолеть страх перед новыми знакомствами и вступила в теннисный клуб. А еще я с головой погрузилась в волонтерскую работу, особенно при местной тюрьме и в благотворительной организации помощи бездомным, поскольку меня всегда огорчало количество людей, живущих на улицах вокруг нас. Мы с Роджером даже съездили в Торонто и Ванкувер. Это был наш первый отпуск только вдвоем! За исключением секса, к которому мне приходилось себя принуждать, все оказалось потрясающе. Вероятно, мы пережили худшие времена. Я начала больше заботиться о внешности и даже записалась на консультацию по макияжу. Почему я раньше не пользовалась тональным кремом? Меня все устраивало.

— Ты хотела бы навестить меня в Австралии? — предложил как-то Люк во время одного из наших телефонных разговоров «мать-сын».

— Мы бы с удовольствием, — ответила я.

— Нет, без него, — голос сына стал напряженным. — Только ты.

— Возможно, — сказала я с сомнением. — Если он меня отпустит.

— Ты сама хозяйка своей жизни, мама.

Но увы, моя жизнь мне не принадлежала. Как бы я хотела, чтобы дети и дальше оставались в неведении относительно измен Роджера.

Однажды Эми удивила нас всех, объявив, что выходит замуж.

— Ты еще так молода, — не удержалась я, когда она позвонила нам, чтобы об этом сказать. — Ты даже диплом пока не получила!

— Не волнуйся, мама. Мы справимся.

Когда она привела жениха знакомиться с нами, мы с Роджером почувствовали приятное облегчение. Я увидела, что Чарльз хороший человек — не из тех, кто доставляет неприятности. По крайней мере, он так выглядел.

В следующем месяце Эми застенчиво сообщила, что у нее есть для нас «сюрприз».

У меня ёкнуло сердце. Я так и знала!

— Ты уже… — начала я.

— Да, мам! — перебила она. Ее лицо вспыхнуло. — Я уже! И мы уже ходили на УЗИ, но решили не спрашивать, мальчик или девочка. Не хотим знать.

— Ну, это… чудесно.

— Мам? С тобой все в порядке?

Я добежала до уборной на первом этаже как раз вовремя. Меня вывернуло наизнанку только что съеденным обедом. Это от нервов. От шока. Что, если история повторяется? Крики Шейлы пронеслись у меня в голове. Вдруг что-то пойдет не так? Моя дочь не готова к рождению ребенка. Сможет ли она обеспечить ему безопасность?

— Простите, — сказала я, вернувшись. — Наверно, съела что-то не то.

— Возможно, тебя тошнит за компанию! — вставил Роджер и заулыбался, довольный собственной шуткой. — А теперь давайте продолжим планировать свадьбу, хорошо?

Для человека, который так легкомысленно относился к собственным клятвам, Роджер был непреклонен: его внук не должен родиться вне брака. Когда он вел нашу дочь (уже с весьма заметным животом) по проходу, его лицо сияло от гордости. Что же касается меня, то я была словно сплошной комок нервов.

Пока Эми ходила беременной, я продолжала испытывать ужас по поводу предстоящего рождения внука, воображая всевозможные кошмарные сценарии. И я также всем сердцем надеялась, что это будет внучка. Девочка.

А потом неожиданно позвонил наш зять и сказал, что у Эми начались схватки. Мы с Роджером вместе мерили шагами этажи лондонской больницы.

— Все будет хорошо, — сказал муж, сжимая мою руку. По иронии судьбы, я почувствовала близость с ним сильнее, чем когда-либо.

Наконец к нам вышла сияющая акушерка.

— Можете зайти!

Я вбежала в палату. Ничто не смогло бы меня остановить. На руках дочь держала маленький розовый сморщенный комочек.

— У тебя внук, мама!

В моей голове промелькнули светлые кудри Майкла. И я заплакала.

— Прости, — всхлипнула я. — Слишком переволновалась. Он такой крошечный!

— В нем почти девять фунтов, мама!

Роджер выглядел ошеломленным.

— Я что, действительно теперь дедушка? Я чувствую себя слишком молодым!

Да уж, мой муж умеет перетянуть внимание на себя, отметила я.

— Хочешь подержать его, мам?

А вдруг я его уроню? На меня нахлынули прежние страхи. Но все взгляды были устремлены на меня. Я не могла сказать «нет». Это показалось бы слишком странным.

Осторожно я взяла маленький сверток на руки. Глаза внука доверчиво смотрели на меня. Если бы ты только знал, подумала я, глядя на него сверху вниз. Тогда бы ты меня не любил. И никто не любил бы.

И тут дочь заплакала.

— Мне страшно, мама. Я не знаю, как обращаться с ребенком. Вдруг я сделаю что-то неправильно?

Мой зять тоже выглядел довольно бледно.

Они нуждаются во мне, осознала я. Я должна быть сильной ради своей дочери и ее семьи. Как угодно, но мне придется постараться оставить прошлое позади ради них.

— Не волнуйся, — произнесла я более уверенно, чем чувствовала себя на самом деле. — Мы всегда рядом с тобой. Верно, Роджер?

Я взглянула на мужа. Тот кивнул.

— Да.

Мы идем вдоль широкой шумной дороги, мимо старых каменных стен с зияющими арками и стрельчатыми окнами без рам, которые высятся посреди потока машин на кольцевой развязке.

— Это остатки церкви, разбомбленной во время войны, — поясняет парень с рынка, заметив, что я разглядываю их.

— Почему ее не отстроили заново? — спрашиваю я, перекрикивая шум машин.

— Наверно, чтобы помнить о прошлом.

Я вздрагиваю. Такое лучше забыть, как по мне.

Постепенно темнеет и холодает. Мой зуб дергает так сильно, что я ничего не соображаю. Еле волочу ноги.

— Уже недалеко, — говорит он, когда мы сворачиваем в переулок. — Кстати, меня зовут Ник, ну а это Мэдж. А тебя?

— Джо. — На улицах никому не интересна твоя фамилия.

— Откуда ты приехала, Джо?

— Отовсюду сразу.

Я отвечаю коротко, потому что у меня болит челюсть. Но в то же время нервничаю. Никогда не сообщай о себе слишком много. Кто-то давал мне такой совет много лет назад. Я ослушивалась его чаще, чем следовало бы.

Мы сворачиваем налево, а затем направо. Наконец добираемся до небольшого дома с террасой и заколоченным окном на фасаде. На дорожке стоит мусорный бак с откинутой крышкой. Кот обнюхивает пустую консервную банку на потрескавшейся брусчатке. Ник вытаскивает из кармана ключ на длинной веревочке. Некоторое время он сражается с замком, затем тот поддается.

— Заходи.

В нос мне шибает запах сигарет и травы. И выпивки. Играет хеви-метал.

— Сделайте потише эту хрень! — орет парень, сидящий передо мной со скрещенными ногами. Затем он закрывает глаза, как будто спит вертикально.

— Медитирует, — поясняет Ник.

К стене прислонены несколько велосипедов. Никакого покрытия на полу. Только половицы. На стенах линялые розово-голубые обои в цветочек, от сырости отошедшие по углам. По полу разбросаны кроссовки, толстовки, пустые пакеты из-под чипсов и банки из-под пива.

Мэдж замечает, как я озираюсь.

— Нас здесь довольно много, — сообщает она. — Но мы все уживаемся. — Она сужает глаза: — Почему ты держишься за челюсть?

— Зуб болит, — со стоном поясняю я.

— Тогда ты удачно зашла! — Ник обнимает свою подругу за плечи. — Моя Мэдж долго работала зубной медсестрой.

— Хочешь, я посмотрю? — Ее голос добрый. Ласковый. Без ревности, как раньше. Наверное, теперь она разглядела меня как следует и решила, что я ей не соперница.

Я киваю.

— Пойдем на кухню.

Кухня такая тесная, что я с трудом в ней помещаюсь. Там пять или шесть человек, сидят и стоят у раковины и курят самокрутки. Повсюду коробки из-под готовой еды, остро пахнущие китайской пищей. Раковина завалена немытыми кружками. Пол настолько грязный, что подошвы к нему прилипают.

— Эй, освободите место для дамы!

Мэдж усаживает меня возле кухонного стола, который шатается, когда я за него задеваю. Затем открывает ящик и вытаскивает оттуда металлическую коробку.

— Подожди минутку, мне надо подержать инструменты в кипятке.

— Не можешь устоять, когда видишь новый рот, да, дорогая? — спрашивает мужчина с животом размером с футбольный мяч.

— Отвали. Женщине нужна помощь. Открывай!

У меня так кружится голова от боли, что я не сразу понимаю — последнее слово адресовано мне.

— О, черт возьми. Я вижу. Похоже, придется рвать. Вот, прими это. — Она сует мне в руку две таблетки.

— Что это такое?

— Просто проглоти их. Они притупят боль.

— А на нашу долю не найдется? — спрашивает кто-то.

— Заткнитесь и не мешайте мне сосредоточиться!

Через короткое время я «плыву». Затем вижу щипцы в руках Мэдж.

— Нет! — говорю я, пытаясь оттолкнуть ее руку.

— Все в порядке, дорогая. Через минуту все будет кончено.

Какая боль! Будто мне челюсть выворачивают из головы!

«Прекрати!» — хочется мне кричать. Но я не могу говорить, потому что она тянет мой зуб, как последний раз в жизни.

— Черт, Мэдж, — говорит кто-то. — Кровь хлещет, как из свиньи на бойне!

— Сплюнь вот сюда, — говорит мне Мэдж. — А теперь пойди полежи.

Больше я ничего не помню.

14.10. 17 августа 1984 года

Шейла взглянула на Роджера. Тот, явно потрясенный, стоял в нескольких шагах от меня.

— Не понимаю, как вы можете жить с убийцей.

Вот тогда я и сообразила. Моя мачеха сделала ставку на то, что я ничего не рассказывала Роджеру. Ее последним актом мести стало разрушение жизни, которую я выстроила для себя. И ей это удалось.

— Я не… — начала я.

— Не оправдывайся! — громогласно перебила она. — Мы с тобой знаем правду. А на случай, если ты попытаешься наплести еще больше лжи, я все рассказала твоему мужу. — Затем она повернулась к Роджеру: — А теперь проводите меня до такси.

Ошеломленная, я опустилась в кресло возле французских окон, выходящих в сад. Когда муж вернулся, он занял место на диване, где сидела мачеха — в противоположном конце комнаты, как будто старался держаться подальше от меня.

— Почему ты не рассказывала мне про Майкла? — холодно спросил он.

— Потому что тогда ты не женился бы на мне! — воскликнула я. — Ведь правда?

Его молчание было красноречивей слов.

— Пожалуйста, только не говори детям! — взмолилась я. — Иначе Эми никогда больше не позволит мне присматривать за Джошем!

— А ты точно годишься для этого?

— Да! — всхлипнула я.

— Мне всегда казалось, что в тебе есть что-то странное. — Он разговаривал будто сам с собой. — Ты провела четыре года в психушке.

— Не называй ее так!

Он продолжал, не слушая меня:

— И ты до сих пор сумасшедшая.

— Нет!

— Да, это так. Достаточно вспомнить, как ты постоянно обвиняешь меня в изменах.

— Но ты же действительно изменяешь!

Он пренебрежительно отмахнулся:

— Это просто случайные интрижки. Но они ничто, Элли, по сравнению с тем, что сделала ты. Верно?

После этого мы утратили маленькое счастье, которое — как я думала, обманывая себя, — обрели в последнее время. Роджер больше не раскаивался. Собственно, он даже наслаждался безнаказанностью. Всякий раз, когда я спрашивала, не задержится ли он опять допоздна, муж бросал на меня взгляд, говорящий: «Я имею на это полное право».

Однажды, когда Эми с Чарльзом пришли к нам на обед, они заговорили об ужасном случае из новостей, когда уставшая молодая мать уснула, сидя со своим малышом. Ребенок обмотал вокруг шеи шнур от жалюзи в гостиной и задохнулся.

— Она заслуживает пожизненного заключения, — заявила моя дочь. — Как она сможет жить сама с собой?

Роджер пристально уставился прямо на меня. Я выдерживала его взгляд так долго, сколько могла, а затем опустила глаза.

Вскоре он начал обвинять меня в разных мелочах, которые я не делала.

— Это ты убрала мои часы с прикроватной тумбочки? — спросил он однажды.

Я поклялась ему, что я тут ни при чем — Роджер ненавидел, когда я трогала его вещи. Но через день часы «появились» с моей стороны кровати.

— Я не знаю, как они туда попали, — сказала я.

Муж бросил на меня странный взгляд.

— Ты уверена?

Претензии продолжались и дошли до точки, когда я уже сама не знала — правда это или нет.

— Опять сахар кончился? — спросил как-то Роджер. Этого не могло быть. Я покупала пакет только на днях, чтобы печь кексы с Джошем. Но муж оказался прав. Оставалось не больше чайной ложки. В то время у нас как раз гостил Люк, ненадолго приехавший из Австралии. Сын как будто собирался за меня заступиться, но затем осекся. Кажется, он тоже подумал, что я схожу с ума. Вероятно, так оно и было.

За пару лет до визита мачехи я начала чувствовать себя более уверенной, заботясь о маленьком Джоше, но теперь все время беспокоилась о нем.

— Прекрати, мама, — сказала дочь, когда я запаниковала, увидев, как внук взбирается на высокую горку в парке. — Он сможет залезть. В последнее время ты слегка нервная. Между вами с папой все в порядке?

— Да, — поспешно ответила я. По крайней мере, Роджер, похоже, сдержал слово — не рассказал мою историю детям. Но я была практически уверена, что он снова с кем-то встречается. От него по-другому пахло. Теперь я знала все признаки.

Я обратилась к доктору за лекарством, снимающим тревожность. Наша женщина-терапевт была новенькой. Мне удалось получить рецепт на транквилизаторы, но когда она протягивала мне листок бумаги, то добавила:

— Я так понимаю, вы принимали подобные и раньше.

Ей не было нужды упоминать Хайбридж.

— Да, — кивнула я.

— Некоторые психотравмы длятся годами, — задумчиво произнесла она. — Я знаю, что в то время это вам помогло, но не желаете ли вы пройти еще один курс лечения?

— Нет, спасибо, — отказалась я. Какой в этом смысл?

Позднее подруга по теннисному клубу отвела меня в сторону.

— Я не хотела бы лезть, куда не просят, Элли, но кажется, мне следует кое-что тебе сказать.

Я знала этот тон. Дело снова касалось Роджера.

Нынешняя его женщина, по словам подруги, только что вступила в наш клуб. Ее звали Кэрол. Бывшая модель. Красивая. Уверенная. Дважды разведена. Обеспечена. На прошлой неделе их с Роджером видели входящими в отель «Рэндольф» в обеденный перерыв.

Мгновенно я вернулась к прежней практике обшаривания его карманов. Но ничего там не нашла. Затем я встала ночью, чтобы проверить его мобильный. Я вынесла телефон на кухню, опасаясь, что муж проснется и застукает меня. И снова ничего.

И только потом я вспомнила о куче грязного белья. После выхода на пенсию Роджер стал стирать свои вещи сам.

— Надо же чем-то себя занять, — объяснил он мне. Я посчитала, что это ему на пользу. Но теперь она лежала в куче передо мной. Рубашка с пятном кораллово-оранжевой помады на воротничке. Я всегда пользовалась бледно-розовой.

Последовавшая за этим сцена навсегда запечатлелась в памяти. Она проносится перед глазами так часто, как навязчивая мелодия, засевшая в голове. Одни и те же слова. «У нас с ней все по-настоящему. Мы уже внесли депозит за совместное жилье в Клэпхеме. Дело в том, что я люблю ее».

Я будто снова очутилась в Хайбридже. В истерике. Потерявшая над собой контроль. Разъяренная. Я схватила первое, что подвернулось под руку. Кухонные ножницы. И полоснула по запястью.

— Вам повезло, что вы не задели артерию, — сказал молодой доктор после нашего «объяснения», что я порезалась, когда разделывала мясо. — Стоит быть осторожнее.

Я думала, Роджер скажет, что я окончательно сошла с ума, решив порезать себя. Но он оказался умнее. Напротив, притворился добрым и понимающим. Или же он вел себя искренне? К тому времени я уже сама не знала.

— Я очень сожалею насчет Кэрол, — сказал муж с подавленным видом, когда мы вернулись домой. Он протянул руку, помогая мне выбраться из автомобиля. — Ты права. Нельзя разрушать нашу семью, мы слишком долго вместе. Я расстанусь с ней, если ты пообещаешь никогда больше не причинять вреда ни себе, ни другим. — Он вздохнул. — И если тебе это действительно надо, то я согласен ходить к брачному психологу.

Я настолько преисполнилась облегчения, что поверила ему.

Очередная моя глупость.

Я просыпаюсь и вижу, что лежу в комнате среди кучи других людей. В воздухе пахнет потом. Мои запястья и лодыжки покрыты маленькими зудящими бугорками от укусов. Я расчесываю их до крови. Затем поднимаюсь и ковыляю к окну. Стекло полностью запотело. Я протираю его рукавом и вижу большую, похожую на паутину трещину с расходящимися от нее тонкими линиями. Снаружи пока еще кромешная тьма. Черт побери, как же холодно. Я обхватываю себя руками. И все же здесь не такой колотун, как в парке на скамейке или в палатке.

Тут я понимаю, что челюсть больше не болит. Ощупываю языком мягкую дырку в десне сзади слева. Во рту вкус свернувшейся крови. Боже, мне срочно надо по малой нужде. Но где же туалет? Ох! Я спотыкаюсь о пустую пивную бутылку. На потертом коврике валяются сигаретные окурки. Мимо проносится кот.

— Жрать хочет, — говорит чей-то голос.

Это Ник, тот человек с рынка. Из одежды на нем только шорты. Я хочу отвести взгляд, но, к своему смущению, не могу. Черные волосы курчавятся на его груди. Он потягивается, стоя передо мной, как будто только что вылез из постели:

— Счастливого Рождества!

«И что же в нем такого счастливого?» — хочется мне сказать. Но тогда он может начать расспросы о семье и прочем.

— Как твой зуб, получше? — спрашивает он. — Моя Мэдж хорошо умеет их рвать. Кажется, она этим наслаждается. — Тут он замечает, как я переминаюсь с ноги на ногу. — Сортир вон там.

В разбитое окно туалета врывается холодный воздух. Туалетной бумаги нет. Только стопка газет сбоку. Рядом с унитазом — ванна с большим количеством стеклотары внутри и куском желтого мыла на бортике. В умывальнике зияет огромная дыра, словно кто-то уронил в него что-то тяжелое и расколол. Я открываю кран прежде, чем осознаю это, и вода льется на пол. В стаканчике одинокая зубная щетка с растопыренной во все стороны грязноватой щетиной. Я не чистила зубы с тех пор, как ушла из пекарни. Не то чтобы я собиралась воспользоваться этой дрянью. Может, я и на дне, но у меня есть понятия о норме. Она выглядит так, будто все используют ее по очереди.

Я выхожу на кухню. Ник уже поставил чайник.

— Кофе будешь?

Он вручает мне кружку. Щербатую с одной стороны и с надписью «Я люблю Плимут» с другой. Я глотаю кофе, чтобы согреться.

— Может, тост? — Ник протягивает холодный ломтик. — Боюсь, масла нет. Все вышло. Нам надо раздобыть побольше деньжат. — Он касается моей руки. — И вот какая штука, Джо. Мы ведь позаботились о тебе, верно? Моя подруга разобралась с твоим зубом, и мы дали тебе место для ночлега. И завтрак тоже. Так что мы хотим, чтобы ты сделала для нас кое-что в ответ, хорошо?

Я ожидала подобного. Так оно обычно и бывает на улицах. Делаешь что-то для кого-то, а потом они должны отплатить.

— Я могу помочь на рынке, — предлагаю я.

Он смеется и вытирает губы тыльной стороной ладони.

— Я говорю о работе другого сорта. — Его глаза сужаются. — Обычно я не доверяю тем, с кем только что познакомился, но у тебя ведь небольшие неприятности, верно, Джо?

Меня прошибает холодный пот.

— Ты о чем?

Он складывает руки на груди, довольный собой.

— Видишь ли, Джо, я был копом, пока дела не завертелись не в ту сторону. Но у меня по-прежнему осталось чувство, которое подсказывает, что кому-то есть что скрывать. Конечно, я мог бы просто позвонить одному из своих старых приятелей в полиции, чтобы пробить тебя по базам, но…

Я начинаю дрожать.

— Я так и думал, что ты все поймешь правильно. — Он наклоняется и понижает голос: — Мне нужно, чтобы ты забрала для меня пакет. И сразу же принесла его сюда. Ясно?

У меня замирает сердце. Ни за что! Я не такая дура. Похоже, речь идет о наркотиках. Но возможно, если я соглашусь, то смогу убраться отсюда и найти безопасное место, где можно спрятаться. Затем я вспоминаю, что сегодня Рождество. Все закрыто.

— Когда нужно идти?

— Сейчас.

Он лезет в карман и вытаскивает клочок бумаги.

— Вот адрес. Я нарисовал для тебя небольшой план. Гляди сюда. Это недалеко. Двадцать минут туда и обратно, максимум. Я бы и сам сходил, но, скажем так, парень из того заведения не хочет больше видеть мою морду.

По коже бегут мурашки.

— Он опасен?

— Нет. Нет, если ты сделаешь все, как сказано. А теперь пошевеливайся. И если ты не вернешься тут же, я позвоню, куда говорил. А ты ведь этого не хочешь, правда?

Часы на церковной башне показывают шесть двадцать три утра. Улицы пока пусты. Я прохожу мимо старика с торчащими седыми волосами, который спит на углу, завернувшись в потрепанное одеяло. Бедолага. Я засовываю пятерку в карман его пиджака — из своих спрятанных в лифчике заветных денег от американцев и с продажи часов. Надеюсь, никто не стащит ее прежде, чем он проснется.

Я следую указаниям на бумажке. Моя цель — магазинчик свежей прессы. «Закрыто» — гласит табличка на двери, но сбоку есть звонок. Я нажимаю кнопку, однако никто не выходит. Мои пальцы чертовски замерзли. Я нажимаю еще раз.

— Иду, иду, — доносится вальяжный голос. — Я слышал и в первый раз.

Крупный мужчина с большим животом и седой бородой открывает дверь. Он подозрительно морщится, увидев меня.

— Ты новенькая. Кто тебя послал?

— Ник.

Он сплевывает на тротуар.

— Не упоминай имени этого человека! — Он сует мне пакет. — Короче, вот оно.

Я заглядываю внутрь. Там газета «Дэйли мэйл», скатанная в трубку.

— Все здесь, — рычит мужчина. — И не спрашивай, что это такое!

— Не вчера родилась, — фыркаю я.

Он смотрит в обе стороны по улице, как будто кто-то может следить. Потом снова обращается ко мне, окинув суровым взглядом:

— Не пойму, я тебя откуда-то знаю, что ли?

— Говорят, у каждого существует двойник, — непринужденно пожимаю я плечами, хотя сердце у меня колотится.

Он бросает еще один свирепый взгляд.

— Тогда убирайся, пока тебя кто-нибудь не увидел!

Я быстро иду назад, оглядываясь через плечо каждые несколько минут. Как только передам это, я уйду. Как же глупо с моей стороны подумать, что торговец хочет помочь. Всем чего-то нужно в этом мире. Воспоминание о Стиве вспыхивает в голове, и я гоню его прочь.

Так, здесь сворачивать направо или налево? Я не помню. Затем вижу разрушенные арки посреди кольцевой развязки. Теперь я знаю, где стою, и наконец нахожу дорогу, по которой Ник вел меня вчера вечером. Вот и дом. Сердце колотится от облегчения. Дверь заперта. Я стучу в нее. Кто-то выглядывает в окно.

— Это она! — слышу я голос.

Дверь распахивается настежь. Ник выхватывает у меня пакет. Мэдж тоже здесь, стоит, скрестив руки на груди.

— Ты не имеешь права, черт побери!

Сперва я думаю, что она обращается ко мне, но она кричит на Ника.

— Мне пришлось. Кого еще я мог послать? Ты была в отключке, как дрова.

— Но мы же ее ни хрена не знаем!..

— Все в порядке, — перебиваю я. — Я не стану болтать. Можете мне доверять.

Мэдж глядит так, словно пытается напрячь мозги. Затем внезапно вскидывает взгляд и смотрит поверх моего плеча на дорогу.

— Что за херня… — начинает она.

Сперва мне кажется, что она наезжает на меня. И тут кровь застывает в моих жилах. Полицейские сирены! Топот бегущих ног!

— Ах ты, драная сука! — кричит Мэдж.

Я не могу пошевелиться от шока.

Мэдж выскакивает за порог и мчится по улице. Я вижу, как полицейский хватает ее. Я застыла на месте, пока другой заворачивает мне руки за спину.

— Вот она, сержант! — кричит он. — Эта, не та!

В машине я вижу крупного бородатого мужчину, который только что передал мне газету.

В памяти мелькают светлые волосы. Шнур в моих руках…

— Элинор Холлс, — слышу я слова. — Вы арестованы за убийство вашего мужа, Роджера Холлса.

Таволга вязолистная (Filipendula ulmaria)

Также известна как Невестин лист, потому что ею устилали землю на пути невесты. Ассоциировалась со смертью, так как запах ее цветов, по сказаниям, вызывал сон, глубокий и смертельный.

Я стою перед судьей в Плимутском Королевском суде. Как пояснил мне адвокат — это слушание о моем освобождении под залог. В зале почти никого нет. Открывается дверь. Входит женщина. Она стройная и хорошенькая, с печальными глазами. Что-то шевелится у меня в душе — как будто я должна знать ее. Но я не знаю.

— Как ты могла такое сделать, мама? — восклицает она.

Мама? Что она имеет в виду?

Я слышу голос секретаря суда:

— По обвинению в убийстве: вы признаете себя виновной или нет?

Удивительно, на что способен наш мозг, когда доведен до крайности. По мнению дамы-психолога, которая мной занимается, у меня «комплексное посттравматическое стрессовое расстройство вкупе с диссоциативной реакцией бегства и тревожностью». Вызванное, как она считает, видом красной футболки моего внука в пруду. Но я смотрю на это так — мой мозг был настолько напуган, что ему пришлось прятаться от самого себя.

Все, что я могу сказать, — я не знаю точно, когда перестала быть Элли и стала Джо. Сейчас я даже не помню жизни под личиной Джо. Но по камерам видеонаблюдения ясно видно, как я сажусь на автобус в Оксфорде и выхожу в Бристоле. Другие с разных точек показывают, как я иду по городскому району, известному под названием Стоукс-Крофт. У меня бритая голова и грязная одежда. Я вполне успешно и убедительно вписалась в шкуру другой женщины.

Мне говорят, что после ареста я не узнавала собственных детей. Насколько это ужасно?

Именно мой сын Люк помог мне прийти в себя. Он и его сильное сходство с Майклом. Сын вернул мне музыкальную шкатулку со всеми ее смыслами за все годы. Музыка, объяснили мне, это сильнейший спусковой крючок для воспоминаний. Полагаю, мой мозг наконец готов осознать, что я натворила.

— А ты что, одна из таких шизиков, да? — спрашивает соседка по камере.

Я пытаюсь объяснить, что не все так просто, но она не понимает. Как только женщины в тюрьме узнали, кто я такая, они стали называть меня «леди убийца» [16]. Я не хочу думать о втором слове — «убийца». Но ДНК-доказательства не оставляют места сомнениям, по словам Барбары — адвоката, которую Люк нанял вести мое дело.

Сегодня четвертый день моего суда. Я периодически отключаюсь от происходящего, но время от времени обращаю внимание на некоторые фигуры вроде вот этой хорошенькой женщины в цветастом платье. Это Хилари, мой тюремный психолог.

— ПТСР, то есть посттравматическое стрессовое расстройство, имеет три основных признака, — начинает она. Хилари говорит спокойным, ясным, авторитетным голосом, и я чувствую, что присяжные ее внимательно слушают. — Это избегание, навязчивые мысли и сверхбдительность. Одним из симптомов избегания является диссоциация. Такое состояние определенно не возникает по собственному желанию, поэтому нельзя утверждать, что это удобный «предлог» для убийства. Диссоциативное расстройство может возникнуть, когда человек сталкивается с тревожным или травмирующим переживанием, которое связано с прошлой психотравмой.

Важно понимать, что существует широкий спектр диссоциативных расстройств и состояний. Начиная с самых обычных и знакомых каждому — например, когда мы можем замечтаться во время разговора или не в состоянии вспомнить, как добрались до места назначения — даже если сами были за рулем.

Многие члены жюри присяжных согласно кивают.

— В этом спектре, — продолжает она, — присутствуют и более серьезные расстройства, когда человек кажется выпавшим из реальности на короткое время или даже дольше. Существует также состояние «фуги», или реакция бегства — и именно в нем, по моему мнению, находилась Элли. Оно может включать спутанность мыслей или потерю памяти о себе, а возможно, и принятие новой личности в качестве компенсации. Когда человек, страдающий подобным синдромом, покидает привычное место обитания — кажется, что он путешествует целенаправленно.

На мой взгляд, вид футболки внука, плавающей в пруду, вызвал у Элли те же сильные чувства, которые она испытала, когда погиб ее брат Майкл.

Присяжный с длинными бакенбардами фыркает — очевидно, не верит ни единому слову.

— К тому же Джош — внук Элли — находился в том же возрасте, что и ее брат Майкл. Перед нами пример классического поведения человека, который пережил детскую травму в определенном возрасте — вести себя хаотично и чрезмерно эмоционально, когда их собственный ребенок — или в данном случае внук — достигает того же возраста.

Другая присяжная закатывает глаза, показывая, что на такое она не купится. Все идет не очень хорошо. Если бы я была одной из них, то чувствовала бы то же самое. Но неустрашимая Хилари, ничуть не смутившись, продолжает.

— Кроме того, документально подтвержденные случаи — такие, как возвращение солдат из Афганистана, — свидетельствуют, что определенные запахи, цвета, звуки и другие сенсорные напоминания могут мысленно перенести человека с посттравматическим расстройством прямиком к ужасному событию, которое вызвало его изначально.

Человек с бакенбардами теперь подался вперед и слушает более внимательно.

— В случае Элли, вероятней всего, триггерами послужили вода, светлые волосы и красный цвет. Но было еще кое-что: потеря матери много лет назад и несчастная жизнь с мачехой. Утром семнадцатого августа прошлого года она столкнулась с любовницей своего мужа, Кэрол Кент. И от этого к ней вернулись старые страхи — что эта женщина разрушит ее семью, как была уничтожена прежняя семья много лет назад.

Психолог смотрит прямо на присяжных.

— Любой, кто пережил развод или смерть близких, наверняка поймет это.

По залу пробегает шепот, на некоторых лицах видно расстроенно-неловкое выражение.

Барбара заглядывает в свои записи:

— Не могли бы вы рассказать нам побольше о том, как посттравматическое стрессовое расстройство связано с раздвоением личности?

— Конечно. Маловероятно, что у Элли в восемьдесят четвертом мог быть диагностирован посттравматический синдром. Собственно, это состояние добавлено в Диагностическое и статистическое руководство только в восьмидесятом и до поры являлось относительно зыбкой почвой для некоторых практикующих врачей. Считалось, что Элли страдает от депрессии, что и было одной из причин, по которым ей назначили ЭКТ — электроконвульсивную терапию. Если бы мы ставили ей диагноз сейчас, то, вероятней всего, это было бы ПТСР и комплексная реакция на горе. Типичные признаки включают избегание и принятие новой личности. Это может быть и сам больной в юном возрасте, и вымышленный человек, а возможно, знаменитость. У меня есть одна пациентка, которая уверена, что она Мишель Обама.

В зале видно оживление.

— Иногда, — продолжает Хилари, — это человек, который хорошо знаком пациенту. Думаю, именно поэтому Элли решила, что она Джо. Однако я должна подчеркнуть, что все эти схожие названия могут вводить в заблуждение, поскольку индивидуальное поведение у всех проявляется по-разному. К примеру, некоторые оппоненты могут подумать, что у Элли диссоциативное расстройство идентичности. На самом деле о таком можно говорить, когда пациент принимает две или более личности помимо изначальной. Главное, что я хочу до вас донести, — как бы вы ни называли ее состояние, Элли искренне верила, что она Джо, хотя теперь уже ничего об этом не помнит.

— Но почему, как уже ранее спрашивало обвинение, Элли стала именно этой женщиной? — говорит Барбара. — Почему, скажем так, не кем-то более удачливым?

Голос Хилари тверд:

— Во-первых, это не вопрос преднамеренного выбора. Собственное объяснение Элли кажется мне вполне правдоподобным. Джо олицетворяла для нее свободу. Она вела жизнь на улице, близко к природе, ни перед кем не отчитывалась — хотя кому-то это может показаться ущербным существованием. А во-вторых — возможно, просто потому, что Джо очень сильно отличалась от Элли. И это ее способ полностью оставить свою психотравму позади.

Идет вторая неделя судебного процесса. А может, и третья. Кто знает? На свидетельское место вызывают женщину. Ее фамилия — Уайт. Хотя Барбара и сказала мне, что она выступает, потому что я определенно «помогла» ее сыну — я ничего не помню.

— Мой сын Алистер сбежал из дома, когда ему было одиннадцать, — говорит она суду. — Тогда я не знала, но оказалось, что мой бывший партнер над ним издевался. — Ее голос срывается на сдавленные всхлипы. — Мой мальчик отсутствовал три долгих года. Он жил под именем Тим. И вдруг в полицию поступил анонимный звонок от женщины, которая сказала, что он находится в гостиничном номере в Корнуолле. Его нашли и привезли домой. Мы помирились. Я навсегда останусь ей благодарна.

Она вытирает лицо бумажным платочком.

— Когда мы прочитали о процессе в газетах, сын увидел ее фотографию и узнал. Я рассказала об этом полиции, и вот я здесь.

Либо она лжет, либо я окончательно потеряла рассудок. Я не помню, чтобы путешествовала с каким-то мальчиком или звонила в полицию из-за него.

Женщина смотрит прямо на меня.

— Я хочу, чтобы она знала — Лакки очень хорошо у нас устроился, а мой Алистер по-прежнему пишет стихи.

Стихи. Почему это слово звучит «звоночком»? Я сглатываю комок в горле.

Затем Барбара получает разрешение суда вызвать на трибуну Кэрол. Меня тошнит от одного взгляда на нее.

— Скажите, Роджер говорил по телефону с вами, когда его жена, по ее собственному признанию, напала на него?

— Да.

— А вы можете рассказать нам подробности вашего разговора?

— Несколько месяцев назад Роджер порвал со мной, сказав, что его жена себя порезала, потому что не в силах вынести его ухода. Поэтому он решил «поставить семью на первое место». — Последнюю фразу она произносит ироническим тоном. — Слегка поздновато опомнился, сказала я ему.

Я вижу, что некоторые присяжные хмурятся.

— Но в то утро я встретила в городе его жену. Она выглядела счастливой, а я… ну, я почувствовала ревность. Она не заслуживала Роджера. Я была той, кого он по-настоящему любил. Не она. Он остался с ней просто из чувства долга.

— Вы разговаривали с миссис Холлс?

Кэрол пожимает плечами:

— Возможно.

— Вы не могли бы сообщить суду — что именно вы, «возможно», сказали?

Теперь она избегает встречаться со мной взглядом.

— Я сказала, что мы с Роджером по-прежнему встречаемся.

— Это было правдой?

Она смотрит в пол.

— Нет. Я собиралась вернуться в Лондон. Мне следовало уехать раньше, но поиски нового жилья затянулись.

— Вы говорили еще какую-нибудь ложь?

Теперь она выглядит слегка пристыженной.

— Намекнула, что была с Роджером, когда он выбирал игровой домик для внука. На самом деле я случайно оказалась в садовом центре и увидела, как он его покупает. Он был с маленьким мальчиком и притворился, что не заметил меня. Но я-то знаю, что это не так.

Мои мысли возвращаются к словам Роджера, когда я обвинила его, что он покупал домик с Кэрол. «Все совсем не так…» — попытался оправдаться он.

— А что случилось после того, как вы ей это сказали?

— Она назвала меня лгуньей. — Лицо Кэрол мрачнеет. — Это было на главной улице. Любой мог услышать. Я пришла в ярость. И поэтому, когда вернулась домой, позвонила Роджеру.

— И что он сказал?

— Он сказал, что хочет остаться с женой. Но потом я услышала ее голос. Было ясно, что она поймала его за этим разговором.

— В котором часу это было?

Она элегантно пожимает плечами:

— Точно не знаю. Примерно после обеда.

— И что же произошло потом?

— Роджер перезвонил и сказал, что больше не хочет со мной общаться. Он настаивал, что все кончено и просил больше никогда не связываться с ним. Тогда я…

Она замолкает.

— Пожалуйста, продолжайте, миссис Кент.

— Я пригрозила покончить с собой, если он не вернется ко мне. Я не имела это в виду. Я просто хотела, чтобы он оставил эту глупую женщину и был со мной…

Ее голос срывается. Она плачет. Я вспоминаю умоляющий тон Роджера по телефону. Он пытался отговорить ее от этого…

Дальнейшая часть процесса снова расплывается в моей голове, но я осознаю, что выступают различные свидетели, которые все как один рассказывают о моем «хорошем поведении» — в том числе подруги из Комитета помощи бездомным, Независимого наблюдательного совета и Продовольственного фонда. Выходит мужчина сурового вида, который утверждает, что спал рядом со мной в плимутском самозахваченном доме-коммуне, и что другой мужчина оттуда, по имени Ник, часто подбирал бездомных женщин, чтобы использовать их как «мулов» для транспортировки наркотиков. И опять же, я ничего такого не помню. От этого я чувствую себя странно и неуверенно. И виновато. Как такое возможно, что я прожила другую жизнь и ничего о ней не знаю?

Появляется и наш сосед, подтверждая мои слова.

— Этот малец проник через дыру в заборе — я и не заметил, что подрядчики повредили панель, когда копали пруд, — и полез прямо в воду. Я как раз работал в саду и успел добежать. Водоросли опутали воротник его футболки — беднягу чуть не затянуло на дно, — так что мне пришлось ее снять, прежде чем вытащить мальчонку. Я заворачивал его в полотенце возле дома, когда его бабушка проломилась сквозь забор. Я пытался ее окликнуть, но она была будто в трансе. Просто стояла и смотрела на пруд. Я побежал к ней, но она уже снова исчезла за забором. Я подумал, что она хочет обойти вокруг и зайти через парадный вход, поэтому просто отвел Джоша в дом и стал ждать. А потом мы пошли к Холлсам, но нам не открыли.

Выступает викарий из Корнуолла — с мальчишеской нескладной фигурой. Барбара рассказывала мне и об этом свидетеле. И снова — я не помню, хотя его оранжевые кроссовки будят что-то в душе.

— Я решил дать показания, когда прочитал об этом деле в газетах, — говорит он. — Я узнал на фотографии женщину, которой пытался помочь, когда обнаружил ее в своей церкви. Мне кажется, она убежала, потому что решила, что я обвиню ее во взломе ящика для пожертвований. Но я сразу заподозрил банду из Фалмута, которая уже доставляла нам неприятности раньше. — У него опечаленный вид. — Она исчезла прежде, чем я успел ей сказать.

Я там была?

— Я заметил, что на молитвенном дереве появилась от нее записка, — добавляет он.

Мой адвокат кивает:

— Присяжным уже предоставлена фотография этого доказательства, но не могли бы вы сообщить суду больше подробностей?

— С превеликой радостью. У нас есть небольшое искусственное дерево в задней части церкви и листочки бумаги рядом, чтобы люди писали молитвенные послания Богу, а затем вешали их на ветки. — Викарий засовывает руку в карман. — Собственно, я принес записку с собой.

— Не могли бы вы прочитать ее вслух?

— Конечно. Это слова из «Колыбельной» Брамса. «Спи спокойно, малыш, спи спокойно, малыш…»

Песня, которую я обычно пела Майклу, когда укладывала его вечером спать! Та самая, которую пела мне мама, хотя я понятия не имела, что у нее есть автор. Слезы катятся по моим щекам.

— Вызывается Питер Гордон! — говорит секретарь.

Питер? Я напрягаюсь. Неужели «мой» Питер?

Я впиваюсь глазами в довольно унылого седовласого мужчину, идущего через зал к свидетельской трибуне. Как возможно, что это тот мальчик, которого я когда-то знала и который изменил мою жизнь много лет назад? Который оттолкнул меня от секса, потому что я чувствовала себя слишком виноватой после наших обжиманий в саду Дэниелсов, приведших к смерти Майкла. Я легко могла бы пройти мимо него на улице, не узнав. Он бросает на меня быстрый взгляд и отворачивается.

— Это правда, что вы были с миссис Холлс в день трагических событий, касающихся ее брата Майкла?

— Да.

Он говорит таким тихим голосом, что его едва слышно.

— Погромче, если вам не трудно, мистер Гордон.

— Да, — повторяет Питер со страдальческим видом. Затем он обращается к присяжным так, как будто судят его. — Я прожил с чувством вины всю жизнь. Я виню себя — там была не только Элли. Мы пытались скрыться от Майкла, чтобы хоть немного побыть наедине. — Он закрывает лицо ладонями.

Что-то заставляет меня кинуть взгляд на галерею для публики. Оттуда на него с жалостью смотрит женщина. Инстинктивно я понимаю, что это его жена.

На лицах присяжных смесь сочувствия и брезгливости.

— Как бы вы описали домашнюю жизнь Элли? — быстро спрашивает Барбара.

— Как несчастную. Моя мать часто говорила, что мачеха обращалась с ней безобразно, а ее отец слишком слаб, чтобы противостоять своей новой жене. Они редко брали Элли в семейные поездки на отдых и использовали ее как бесплатную няню, не позволяя жить собственной жизнью. Моя мама также знала миссис Гринуэй, родную мать Шейлы, которая теперь покинула этот мир.

У меня щемит сердце. Хотя здравый смысл и подсказывал, что моей старой союзницы уже не может быть в живых, новость меня огорчает.

— После происшествия, — продолжает Питер, — миссис Гринуэй просила мою мать навестить ее в доме престарелых, куда ее спровадила Шейла. Старая дама была крайне расстроена и очень взволнована. Она сказала моей матери, что ни Элли, ни я не должны чувствовать себя ответственными за это и что Шейле самой следовало лучше заботиться о своем ребенке. Еще она сказала, что у ее дочери две стороны. Она умела казаться очаровательной, когда ей это нужно, и в то же время являлась умелым манипулятором. Очевидно, ее таблетки от депрессии влияли на поведение. Отец Шейлы скрылся еще до ее рождения, и она всегда испытывала смешанные чувства по отношению к детям — и к Элли, и к Майклу. По словам старушки, Шейла очень эгоистична, и порой это приводило к пренебрежению родительскими обязанностями.

— Можете ли вы что-либо добавить?

Мои ладони потеют, пока я жду, что еще скажет Питер.

— Только то, что у Элли не было шансов на нормальную жизнь с таким детством, как у нее. — Он бросает умоляющий взгляд на присяжных. — Она заслуживает нашего сочувствия.

Больше вопросов нет. Питер покидает трибуну, не взглянув на меня. В этом нет необходимости. Мы и так неразрывно связаны узами прошлого.

— Спасибо, — шепчу я одними губами. Но разве этого достаточно?

Меня снова вызывают на свидетельскую трибуну для прояснения «некоторых вопросов, которые возникли в ходе слушания». Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в кожу, готовясь к неизбежному следующему вопросу.

— Вы можете точно рассказать суду, что именно произошло в саду в тот день, Элли?

Я больше не могу от этого убегать. Я должна говорить. Барбара обсуждала это со мной. Ты в долгу перед Майклом, сказала она. Когда она ставит вопрос так, выступать проще.

Судья разрешил моему адвокату зачитать присяжным краткое изложение моих воспоминаний — тех, о которых я ей рассказывала во время наших встреч. Но она уже закончила, и я должна дополнить последние моменты. Я закрываю глаза. Так я могу представить, что говорю вслух сама с собой. Так лучше выражу свои истинные чувства. В зале стоит тишина.

— Ваш брат утонул, — тихо говорит мой адвокат, когда я заканчиваю. Это скорее утверждение, чем вопрос.

— Да, — шепчу я. И в который раз слышу в памяти голос мачехи.

«Не тот ребенок умер! — рыдала она после того, как унесли тело. — Лучше бы на его месте была твоя дочь!»

— Это попало в новости, — продолжает Барбара, разворачивая старый номер «Дэйли телеграф». — От восемнадцатого августа тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года. Заголовок гласит: «Ребенок погиб в результате трагического происшествия».

Даже сейчас это все равно кажется неправдой. Горе слишком велико, чтобы его принять. Выражение муки на лице отца будет преследовать меня до конца дней. Как и страдание моей мачехи.

— Это все равно что ты утопила его сама! — кричала она, набрасываясь на меня и царапая мои щеки ногтями. — Ты всегда к нему ревновала!

Да. Я ревновала. Он был любимчиком. И если бы не появилась Шейла, мы прекрасно жили бы вдвоем с папой. Но я также и любила своего младшего брата. Я не тронула бы и волоска на его голове.

Но теперь я хорошо усвоила, что согрешить бездействием так же легко, как и поступком. Моя ошибка была в том, что я не уследила за братом. А потом, тридцать пять лет спустя, я повторила то же самое со своим внуком.

— После похорон, — продолжает Барбара, — вы пытались покончить с собой, перерезав вены отцовскими лезвиями.

Что мне еще оставалось? Я не могла жить дальше.

— Даже этого нормально не смогла сделать! — кричала мне мачеха. Я пропустила главную артерию. — Ты не заслуживаешь того, чтобы оставаться в живых!

Я едва могла смотреть на отца. Его горе — и моя роль в нем — преследовали меня днями и ночами. Обстановка была невыносимой для всех. Я выплескивала боль и гнев, заперевшись в своей комнате и колотясь головой о стены. Когда отец выломал дверь, чтобы вытащить меня, я попыталась выпрыгнуть в окно. Когда он оттаскивал меня назад, я молотила кулаками по его голове, потому что он помешал мне расстаться с жизнью.

— У вас случился нервный срыв, и вас поместили в частную клинику под названием Хайбридж.

— Да.

Я вспоминаю Корнелиуса и ЭКТ-процедуры, которые в то время немного приглушили боль, но не смогли снять тревогу, постоянно давившую на меня тяжким грузом. Мои месячные прекратились; обычный побочный эффект психотравмы. Услышав в новостях об ужасных событиях — особенно в которых гибли дети, — я начинала безудержно рыдать.

Если бы я не взяла тот игристый напиток с подноса официантки, мой разум был бы яснее и я присматривала бы за братом более внимательно. Поэтому после смерти Майкла я поклялась никогда не пить.

— Как относились к вам отец и мачеха, пока вы были в Хайбридже? — спрашивает Барбара, прерывая мои размышления.

— Они обвиняли меня в смерти Майкла.

— Они когда-нибудь навещали вас там?

— Нет, — тихо отвечаю я.

— Вы уверены?

Я колеблюсь.

— Кажется, отец пытался увидеться со мной несколько раз, но я отказалась. Я не помню этого — лечение ЭКТ повлияло на мою память. Корнелиус рассказал мне позже. Но потом, когда родились дети, мне вдруг захотелось показать отцу его внуков. И я написала ему, сообщив об их рождении. Я надеялась, что это снова сведет нас вместе. И однажды, когда меня не было дома, он действительно приехал. Он не стал дожидаться меня, но оставил записку моей соседке, Джин. По ней было ясно, что его глубоко расстроило сходство между Люком и Майклом. Это был последний контакт между нами.

Я замолкаю, морщась от боли, которую причиняют мне эти слова.

— Выходит, он вас не простил.

— Мне хочется думать, что он мог так сделать в своем сердце, — говорю я, вспоминая о маминой музыкальной шкатулке, которую отец мне передал через Джин. — Когда он умер, мачеха приехала сообщить мне об этом. Моего мужа шокировало, что я лежала в «психушке», как он это назвал. Он все время грозился рассказать детям. Я чувствовала, что ему нравится эта власть надо мной.

— Каким образом, по-вашему, эта трагедия повлияла на вас эмоционально?

— Меня терзал страх, что я могу нечаянно причинить вред своим детям или проявить небрежность, как в случае с Майклом, — отвечаю я. — Я очень боялась потерять семью, особенно когда у Роджера случались романы.

Я прерываюсь, чтобы перевести дыхание. Теперь я выговорила все это. Всю правду. Всю внутреннюю боль.

— Когда я стала бабушкой, моя решимость сохранить семью только усилилась.

Несмотря на всю серьезность ситуации, при мысли о внуке сердце переполняется теплом.

— Когда я узнала, что моя дочь беременна, сперва испугалась. Мне казалось, что с ее ребенком тоже что-то может случиться. Казалось, нашу семью преследуют несчастья. Однако с той секунды, как Джоша дали мне в руки, я ощутила самую удивительную любовь, какую только знала. Крепче, чем если бы он был мое собственное дитя. И я поклялась быть сильной ради него.

Я вижу, как некоторые женщины из жюри присяжных кивают.

— Но после визита мачехи я снова забеспокоилась. Мне постоянно было страшно. Вдруг я сделаю что-то не так? Однажды Джош чуть не подавился, когда я дала ему маленький кусочек морковки. Он кашлял несколько секунд, но я дрожала потом от страха несколько лет. Когда он был со мной, я следила за ним, как ястреб!

Мои глаза наполняются слезами.

— В тот день… у пруда… Это был единственный раз, когда я упустила внука из виду. Всего на несколько минут, но… — Я замолкаю, подавляя всхлип. — Я была очень зла на Роджера. И на себя. Я не хотела… — Я больше не могу сдерживать рыдания.

Судья объявляет короткий перерыв, пока я не успокоюсь. В моей голове столько противоречивых эмоций, что они мешают мыслить ясно. Иногда я не понимаю, кто и когда говорит.

После перерыва мы продолжаем.

Барбара приступает с того же места, на котором мы остановились.

— И позже в тот день вы убежали из дома?

— Да, — бормочу я.

Мне вдруг вспоминается кое-что сказанное Кэрол за ужином в нашем теннисном клубе, когда она только что переехала из Лондона. Мы устроили сбор на благотворительные нужды, но она отказалась внести свой вклад.

— Люди на улице живут так, потому что им это нравится, — пренебрежительно заявила Кэрол, тряхнув волосами.

— Какое нелепое обобщение, — возразила я. Она сердито взглянула на меня и отвернулась. Это было до или после ее романа с Роджером? Кто знает… Тогда я решила, что у нее каменное сердце. Но по крайней мере она не виновна в убийстве.

Один год спустя

Зуб даю, вы подустали от моей слезливой истории. Как вы уже слышали, все то же самое, что и у многих, но повторюсь — сначала отец бил меня; потом я скиталась из детдома в детдом; и только чтобы найти мужа, который тоже лупил меня почем зря. Тюрьма. Хотя этот ублюдок заслуживал смерти. Потеряла детей. Потеряла жилье. Потеряла все. Наконец освободилась. Еще больше дерьмовых мужчин. Еще больше проблем с полицией. Итог вы знаете.

Но есть одно доброе дело, которое я сделала. Один поступок, которым горжусь.

Однажды августовским утром в две тысячи девятнадцатом году — жарища стояла, помню, — подошла ко мне дама, которая мне помогала. Элли ее звали. Она дала мне немного денег, как обычно, но потом появилась другая женщина. Вся аж скривленная от злобы. Начала плести, что у нее с мужем Элли шуры-муры. Мне стало по-настоящему жалко Элли. У меня и у самой случались такие проблемы с парнями…

А потом, через несколько часов, я увидела Элли опять. Я ее едва узнала. Волосы всклокочены, глаза дикие… Она бормотала одно и то же снова и снова. «Я убила его».

— Кого? — спросила я. — Кого вы убили?

Она глянула на меня с выражением, какое я никогда не забуду.

— Мужа.

Сперва я подумала, что она меня разыгрывает. А потом вспомнила страх, который испытала из-за Барри, своего муженька. Я не стала рассусоливать. Надо было действовать быстро, пока не появилась полиция. Возможно, кто-то уже позвонил. Так что я схватила ее за руку и потащила в переулок. Я дала ей кое-что из барахла, чтобы она натянула поверх своих шикарных шмоток, и связку журналов. Так, чтобы со стороны казалось, что она торгует «Большой проблемой». И еще немного денег на билет.

— Бегите на автостанцию, — сказала я ей. — Надо убраться отсюда как можно быстрее. Доедете до Оксфорда, а потом еще куда-нибудь.

Мне и самой пригодились бы те деньги и журналы. Но я посчитала, что обязана помочь ей после всего, что она делала для меня раньше. Она была достойна помощи. Я сердцем чуяла, что поступила правильно.

На следующий день журналисты были повсюду. Какого-то парня хладнокровно убила жена. Я сразу поняла, что речь об Элли. Она всегда казалась таким милым, мягким человеком, и я подумала, что он, похоже, получил по заслугам. Я решила, что для меня полезней пока исчезнуть. Я отправилась в Лондон, но он показался слишком большим, так что я перебралась в Бристоль, где и торчу до сих пор. Мне здесь нравится. Тут много других таких же, как я, которым не повезло в жизни. Мы все помогаем друг другу.

Несколько месяцев я то и дело встречала ее фотографии в газетах. Никто не знал, где она. И я не на шутку забеспокоилась. Таким милым женщинам на улицах небезопасно. Я слишком хорошо это знаю. Мне на горьком опыте пришлось научиться быть всегда настороже. В первую же неделю моего освобождения из тюрьмы после отсидки за убийство Барри какой-то чувак пытался меня изнасиловать. Я ударила его башкой о стену.

Ну да ладно, вернемся к Элли. В тот же год позже — на Рождество это было — я слышала, что полиция схватила ее. Она называла себя Джо, вот ведь удумала! Я этим очень гордилась. А потом я прочла все статьи, где говорилось, что она действительно считала себя мной. Может, она немного и рехнулась. Улицы могут сделать это с тобой. Как и мужчины. Я подумывала пойти в суд и сказать, что она порядочная женщина. Но поступи я так, меня могли привлечь за соучастие — потому что я дала ей одежду, журналы и деньги.

Про ее процесс во всех газетах писали. Когда ее выпустили, я пустилась в пляс прямо на улице! Но когда в тот вечер я воротилась в хостел — городской совет наконец нашел мне местечко, — то задумалась о своей жизни. Элли теперь придется начать все сначала. Она должна доказать, что изменилась. Может, не одной ей пора перевернуть страницу. Так что я обратилась к наркологу, чтобы завязать с веществами и выпивкой — как Элли постоянно советовала мне сделать, прежде чем ударилась в бега. Затем социальная работница помогла разыскать моих детей. Они сейчас-то уж взрослые, конечно. Лиам захотел встретиться со мной, а Киран — нет. Он не может простить, как я обошлась с его отцом — хоть я и пыталась объяснить. У Кирана уже свои дети. Это стыдобище, что я не могу видеться с внучатами. Может, когда подрастут — они и поймут, что я не такая уж плохая.

Я часто думаю об Элли Холлс. У меня не уходит из памяти выражение ее лица, когда она сказала, что прикончила своего старикана. Она была перепугана. Уж такое я прекрасно понимаю. В панике была. Но кое-что еще я увидела в ее глазах. Если не ошибаюсь, облегчение. Что бы этот парень с ней ни делал — его больше не было рядом, и она была этому рада.

Я бы никогда не назвала Элли убийцей.

Но все же чужая душа — потемки.

Отрывок из поэмы Бена Вествуда «Стихи беглеца»