Возможность продолжать жить дальше — главная причина, почему нам необходимо избавляться от психологии жертвы. Барбара как раз вступила на путь преодоления, когда обратилась ко мне через год после смерти своей матери. Для шестидесяти четырех лет выглядела она довольно молодо: у нее были гладкая кожа и светлые мелированные волосы. Но ее большие голубые глаза, полные печали, говорили о каком-то тяжелом душевном грузе.

Скорбь Барбары была сложной, поскольку отношения с матерью были нелегкими. Требовательная, любившая все контролировать, мать уделяла слишком пристальное внимание проблемам дочери, начиная с плохих отметок и заканчивая ее размолвками, таким образом она только подогревала неверие Барбары в собственные силы, и так считавшей себя неполноценной, беспомощной и неспособной чего-либо добиваться в жизни. Все это напрямую укрепляло жертвенное состояние Барбары. В некотором смысле для нее оказалось облегчением перестать ощущать критическое и довольно уродливое отношение к себе матери. Но на душе было тревожно и неприкаянно. Из-за недавней травмы спины она перестала ходить на любимую работу в местном кафе; по ночам ей было трудно уснуть, в голове роились всякие мысли. Неужели мое время вышло? В чем я была не права? Что я сделала, чтобы обо мне помнили? Каков итог моей жизни?

— Мне грустно, тревожно, у меня нет чувства уверенности, — сказала она. — Никак не обрету душевного покоя.

Я заметила, что чаще всего такое случается с женщинами средних лет, потерявшими матерей. Неразрешенные конфликты продолжают жить, а смерть родителя еще сильнее заставляет чувствовать, что завершения отношений уже никогда не будет.

— Вы освободили свою маму от прошлого? — спросила я.

Барбара покачала головой. Глаза наполнились слезами.

Слезы — это хорошо. Значит, вас буквально пронимает какая-то важная и очень личная правда. Если заданный вопрос вызывает у людей слезы, считайте, затронут обнаженный нерв. Мы с ней обе натолкнулись на что-то очень важное. Однако момент освобождения столь же уязвим, сколь и глубок. Я придвинулась ближе, наклонилась к ней — без спешки, вся внимание.

Барбара вытерла слезы, сделала глубокий вдох и прерывисто выдохнула.

— Я хочу вас кое о чем спросить, — сказала она. — Есть одно воспоминание детства, я постоянно прокручиваю его в голове.

Я попросила, чтобы она, когда будет рассказывать о том случае, описывала его с закрытыми глазами и в настоящем времени, как будто это происходит сейчас.

— Мне три года, — начала она. — Мы все на кухне. Отец завтракает. Мама нависла надо мной и моим старшим братом. Она злится. Ставит нас с братом рядом друг с другом и спрашивает, кого мы любим больше — ее или отца. Отец смотрит на все это и начинает плакать. «Не делай этого. Не надо так с детьми», — говорит он. Мне хочется сказать, что больше всех я люблю своего папу, хочется поддержать его, сесть к нему на колени, обнять. Но я не могу. Если скажу, что больше люблю его, то разозлю маму. Нарвусь на большие неприятности. Именно поэтому говорю, что маму люблю больше. А теперь…

Ее голос срывается, по щекам катятся слезы.

— Теперь жалею, что не могу забрать свои слова обратно.

— Вы отлично справились с проблемой выживания, — сказала я. — Вы были сообразительной малышкой. Сделали то, что должны были сделать, чтобы спастись в той ситуации.

— Тогда почему так больно? — спросила она. — Почему я не могу просто забыть об этом?

— Потому что та маленькая девочка не знает, что сейчас она в безопасности. Отведите меня к ней на кухню, — попросила я. — И опишите, что видите.

Барбара описала окно, выходившее на задний двор, желтые цветы на ручках дверцы шкафа; отметила, что ее глаза находились на высоте циферблата духовки.

— Поговорите с этой маленькой девочкой. Узнайте, как она себя чувствует.

— Я люблю папу. Но не могу этого сказать.

— Вы бессильны.

Снова по ее щекам потекли к подбородку слезы. Она вытерла их и закрыла лицо руками.

— Тогда вы были ребенком, — сказала я. — Сейчас вы взрослая. Подойдите к этой прелестной, ни на кого не похожей маленькой девочке. Будьте теперь ей матерью. Возьмите ее за руку и скажите: «Я заберу тебя отсюда».

Глаза Барбары все еще были закрыты. Она покачивалась из стороны в сторону.

— Держите ее руку, — продолжала я. — Пройдите с ней вверх по улице, поверните за угол. Скажите малышке: «Ты больше не застряла в том месте».

Часто еще детьми мы оказываемся в плену виктимности, и, даже когда становимся взрослыми, психология жертвы продолжает держать нас в том беспомощном состоянии, которое мы испытывали в своем детстве. Мы можем освободить себя из этой тюрьмы, если поможем живущему в нашей памяти ребенку почувствовать себя в безопасности и позволим ему воспринимать мир с независимостью зрелого человека.

Я продолжала направлять Барбару. Попросила не отпускать руку маленькой травмированной девочки. Пойти с ней на прогулку. Показать цветы в парке. Побаловать ее и окружить любовью. Купить ей мороженое в рожке или мягкого плюшевого мишку, которого она сможет крепко обнять, — дать ей то, что тогда, в далеком прошлом, она хотела бы больше всего, чтобы чувствовать себя в безопасности.

— А потом отведите ее на пляж, — сказала я. — Пните ногой песок. Попросите ее сделать так же. Объясните ей: «Я с тобой, и сейчас мы будем вместе злиться». Попинайте песок вместе с ней. Вопите, кричите. Затем приведите ее домой. Не на старую родительскую кухню, с которой все началось, а туда, где вы сейчас живете, — в то место, где вы всегда сможете быть рядом и заботиться о ней.

Барбара продолжала сидеть с закрытыми глазами, рот и щеки были уже не так напряжены. Но глубокая, почти суровая, морщина все еще залегала между бровями.

— Маленькая девочка застряла на той кухне, ее нужно было оттуда вытащить, — сказала я. — Вы спасли ее.

Она медленно кивнула, но морщина не разгладилась.

Однако работа не заканчивалась девочкой на старой кухне. Оставались другие, кого надо было спасать.

— Вы нужны вашей матери, — сказала я. — Она по-прежнему стоит там, на кухне. Откройте для нее дверь. Скажите, что пришло время вам обеим стать свободными.

Барбара представила, как она подходит сначала к отцу — он все еще молча сидит за кухонным столом, по лицу его текут слезы — целует в лоб и говорит о своей любви, которую не могла показывать, когда была ребенком. Затем подходит к матери. Кладет руку ей на плечо, смотрит в ее беспокойные глаза и кивает в сторону открытой двери, за которой с того места, где они стоят, виден клочок зеленой лужайки.

Когда Барбара открыла глаза, ее лицо и плечи будто стали немного расслабленнее.

— Спасибо, — сказала она.

Освобождая самих себя от сознания жертвы, мы таким образом освобождаем и других людей от тех ролей, на которые мы их назначали в течение своей жизни.

В одном сельском районе Канады шестнадцать лет назад сентябрьским утром Кэролайн только-только запустила стирку и хотела насладиться тихим днем, одиночеством и тишиной в доме, когда в дверь постучали. Из окна она увидела, что это Майкл, двоюродный брат мужа. Майкл был ее ровесником — слегка за сорок. Бо́льшая часть его жизни была связана с преступным миром: кражи, мелкое хулиганство, злоупотребление наркотиками, — и теперь он наконец был готов получить второй шанс. Недавно он съехался со своей девушкой, но продолжал чувствовать себя членом семьи Кэролайн и ее мужа — семьи, которая его приютила, поддержала в желании измениться, обеспечила работой и стабильной домашней обстановкой. Он и сейчас оставался неотъемлемой частью их жизни, полностью своим человеком, которому во всем можно доверять, любил проводить время в семейном кругу Кэролайн, кузена и трех мальчиков, часто оставаясь на ужин.

Несмотря на то что Майкл был ей дорог и она всегда заботилась о нем, на секунду Кэролайн подумала, не притвориться ли, что ее нет дома. Муж уехал, мальчики, ее пасынки, снова пошли в школу после летних каникул, и ей не хотелось, чтобы приход Майкла помешал ее планам. С одной стороны, это было ее первое утро за три месяца, которое она могла провести в блаженном одиночестве. Но с другой — это был Майкл, родственник, которого она любила, который любил ее и полагался на нее и их семью. Кэролайн открыла дверь и пригласила его зайти и выпить кофе.

— У ребят сегодня начались занятия в школе, — завела она непринужденный разговор, ставя кружки и сливки на стол.

— Я знаю.

— Том тоже на несколько дней уехал.

В этот момент он достал пистолет. Приставил к ее голове и велел лечь на пол. Она встала на колени рядом с холодильником.

— Что ты делаешь? — сказала она. — Майкл, что ты делаешь?

Она слышала, как он расстегивает ремень и молнию на джинсах.

В горле пересохло. Бешено колотилось сердце. В колледже Кэролайн проходила курс самообороны и сейчас судорожно подбирала нужные слова, которые обычно учат произносить, если кто-то нападет на вас. Обращаться к нему по имени. Обязательно вспомнить о семье. Она не переставая говорила, каким-то образом сохраняя уверенный и спокойный голос, — о родителях Майкла, детях, отдыхе с семьей, о любимых им местах для рыбалки.

— Ладно, не буду тебя насиловать, — наконец сказал он.

Его голос звучал так бесцеремонно и небрежно, как будто он говорил: «Пожалуй, я все-таки откажусь от кофе».

Но он продолжал держать пистолет у ее головы. Она не видела его лица. Он под кайфом? Что ему нужно? Похоже, он все спланировал заранее, зная, что она будет дома одна. Неужели он собирается их грабить?

— Бери все что хочешь, — сказала она. — Ты знаешь, где что лежит. Забирай, бери все.

— Ну да. Так я и сделаю.

Она почувствовала какое-то движение с его стороны, будто он собирался отойти от нее. Затем он снова замер, сильно прижав ствол к ее голове.

— Не знаю и зачем я это делаю, — сказал он.

И комнату наполнил какой-то странный звук — голова Кэролайн взорвалась от обжигающей боли, в висках сильно запульсировала кровь.

Следующее, что Кэролайн могла помнить, — как она начала приходить в себя. Она не знала, как долго лежала без сознания на кухонном полу. Ничего не видела — вокруг одна темнота. Пробовала встать, но поскольку лежала в луже крови, то скользила в ней, теряла равновесие и снова валилась на пол. Она услышала шаги на подвальной лестнице.

— Майкл?! Помоги мне!

Кэролайн позвала его рефлекторно — понятно, что молить о помощи человека, только что стрелявшего в нее, не было никакого смысла. Но все-таки он был членом семьи. Да и просить больше было некого.

— Майкл?! — снова позвала она.

Раздался новый выстрел. Вторая пуля вошла ей в затылок.

На этот раз она не теряла сознания. Но притворилась мертвой. Кэролайн лежала на полу, стараясь не дышать. Слышала, как Майкл ходит по дому. Она ждала и ждала, и ее тело лежало совершенно неподвижно. Хлопнула задняя дверь. Кэролайн продолжала лежать на полу. Возможно, он решил ее проверить, обмануть, дождаться, когда она встанет, чтобы выстрелить в нее снова. Сильнее боли, сильнее страха в ней была ярость. Как он посмел сделать с ней такое? Как он мог оставить ее лежать умирающей, чтобы дети нашли ее такой, вернувшись из школы? Будь она проклята, если позволит себе умереть, не сказав никому, кто это сотворил с ней. Она сделает все, чтобы его взяли под стражу, прежде чем он навредит кому-то еще.

В конце концов в доме воцарилась полная тишина. Она открыла глаза, но ничего не видела. Пули повредили что-то в ее мозгу или задели зрительный нерв. Кое-как она проползла через кухню и подтянулась к столу, попробовав на ощупь найти телефон. Она нашла трубку, но, когда попыталась поднять ее, та все время выскальзывала из рук. Ей все-таки удалось удержать ее, и тут Кэролайн поняла, что не сможет увидеть цифры и набрать номер. Она стала тыкать наугад, уронила телефон, подняла, попробовала еще раз. Но ничего не получалось.

Кэролайн сдалась и медленно поползла, не зная куда, не в состоянии думать, что ей делать. Время от времени она видела свет сквозь пелену слепоты и в конце концов, ориентируясь на эти проблески, смогла добраться до входной двери и выбраться наружу. Их дом стоял на очень большом участке, и вряд ли даже ближайшие соседи могли услышать ее крики. Ей придется ползти дальше за помощью. Она проползла вдоль подъездной дороги и двинулась дальше по дороге на своем участке, не переставая кричать. Кэролайн поняла, что кто-то ее заметил, когда услышала душераздирающий женский вопль — кричали, как в фильмах ужасов. Вскоре прибежали люди. Кто-то крикнул, чтобы вызвали скорую. Она различала голоса соседей, но те, похоже, не понимали, кто перед ними. Кэролайн поняла, что лицо было слишком изуродовано и разорвано, поэтому ее никто не узнавал. Она быстро заговорила, выпаливая детали: полное имя Майкла, цвет его машины, примерное время, когда он пришел к ней домой, — все, что только могла вспомнить. Возможно, другого шанса не будет.

— Позвоните родным моего мужа, — задыхаясь, сказала она. — Пусть убедятся, что мальчики в школе и с ними все в порядке. Скажите Тому и мальчикам, что я их люблю.

Позже Кэролайн узнала, что и ее родители, и родители мужа, и ее пасынки — все приходили в больницу с ней прощаться. Узнала, что ее свекор вызвал католического священника, а ее мать привела англиканского. Узнала, что католический священник провел отпевание.

Недели спустя, когда Кэролайн уже жила в доме свекрови, где восстанавливалась после операции, он навестил ее.

— Никогда не видел тех, кто вернулся, — сказал ей католический священник.

— Откуда я вернулась? — спросила она.

— Дорогая моя, вы уже практически умерли на операционном столе.

И правда, это настоящее чудо, что Кэролайн выжила.

Но те, кто пережил травму и начал новую жизнь, знают, что остаться в живых — это лишь выиграть первую битву.

Насилие оставляет длинный и страшный след. Кэролайн обратилась ко мне за помощью за пару месяцев до условно-досрочного освобождения Майкла. Прошло почти шестнадцать лет, как он стрелял в нее, но психологические раны были еще свежи.

— По телевизору нам показывают разные истории, как какой-нибудь человек, получивший травму, возвращается домой, — говорит она мне. — И люди окружают его заботой: «Мы отвезем его домой, сделаем так, чтобы он был в безопасности, чтобы жил дальше». А я, когда вижу такой сюжет, смотрю на мужа и говорю: «Если бы они могли знать…» Только из-за того, что ты выжил, только потому, что возвращаешься домой, — жизнь не становится сразу лучше, как по волшебству. Каждому, кто перенес травму, предстоит пройти еще долгий путь.

У Кэролайн — как и у меня — некоторые остаточные последствия травмы имеют физиологический характер. Когда у нее спал отек мозга, полная слепота постепенно отступила, но по-прежнему наблюдаются нарушения верхнего, нижнего и периферического зрения. Она плохо слышит. Нарушена иннервация[1] предплечий и кистей рук. Когда она нервничает, ее мозг и тело как будто не сообщаются. Иногда она не чувствует ни нижних, ни верхних конечностей и не владеет ими.

Преступление сказалось на моральном здоровье ее семьи и всего сообщества в их районе. И семья Кэролайн, и их соседи были вынуждены столкнуться с фактом, что зло совершено близким человеком, родственником, соседом, другом, — это повлекло сильнейший кризис доверия, от которого пострадали все. Долгое время младший пасынок Кэролайн, которому было восемь, когда случилось несчастье, не оставлял ее одну в комнате. Каждый раз она пыталась убедить его пойти к братьям или остальным членам семьи, но он отвечал: «Нет, я останусь с тобой. Я знаю, ты не любишь быть одна». Когда она уже могла ходить, водить и обрела некоторую независимость, ее стал опекать старший пасынок: он везде сопровождал ее, окружал заботой, следил, чтобы она не ушиблась. Средний пасынок, опасаясь, что причинит ей боль, еще долго боялся обнимать ее и даже прикасаться к ней.

Кэролайн рассказывала, что, в то время как некоторые друзья и близкие, помогая ей справляться с травмой, проявляли чрезмерную заботливость, другие, напротив, старались преуменьшить значимость случившегося.

— Людям часто становится неловко об этом узнавать, — объясняла она. — Они не хотят об этом говорить. Они думают, что если не будут упоминать о страшном, то оно быстрее забудется. Все уже в прошлом, все уже сделано, и надо жить дальше. Знаете, как они называют то, что случилось со мной? Это для них «несчастный случай». Но я не наткнулась на пистолет, и он не выстрелил сам, случайно! Люди просто избегают оперировать такими понятиями, как «преступление» и «стрельба».

Даже свекор Кэролайн и дядя Майкла — человек, видевший, в каком она была состоянии сразу после ранений; человек, взявший в свой дом на три-четыре месяца всю семью сына и опекавший невестку, когда она не могла ничего делать самостоятельно, — даже он заявил соседям и знакомым: «Она вернулась к нормальной жизни, она уже стопроцентно в норме».

— Серьезно? В норме? Ты что, издеваешься? — отреагировала Кэролайн с горькой усмешкой.

Однако свекор сам верил своим словам, и эта вера поддерживала его.

Сейчас, конечно, во многом жизнь наладилась. Мальчики стали мужчинами, женились, у них появились свои дети. Кэролайн и ее муж живут в США. Они спрятались от мести Майкла в другой стране, их защищает, как они думают, государственная граница. Действительно, шансы выследить их и свести с ними счеты за то, что Кэролайн свидетельствовала против него, у Майкла ничтожны — они почти невероятны. Но страх, ее страх, никуда не делся.

— Он был членом нашей семьи, — объясняла мне Кэролайн. — Он жил в нашем доме. Мы во всем ему доверяли. А последнее, что я от него услышала: «Не знаю и зачем я это делаю»?! Если он — член семьи — не знал, почему убивает жену своего брата, то где гарантия, что не придет кто-то другой и не захочет — просто так, без всякой причины — причинить мне боль?

По словам Кэролайн, она до сих пор живет в постоянном страхе и ожидании, что кто-то завершит начатое Майклом. Не выходит на улицу, не ухаживает за садом, так как боится, что к ней могут подойти незаметно сзади, — хотя раньше очень любила гулять и заниматься цветами. Даже в собственном доме Кэролайн всегда настороже, она не передвигается по нему без тревожной кнопки — на нее быстро жмешь, когда кто-то вламывается в твое жилье. Жизнь останавливается, если Кэролайн случайно где-то ее забывает, — она всегда должна держать эту кнопку при себе.

— Какое-то время я пыталась жить в том доме, где он в меня стрелял, — рассказывает она. — Я и мысли допустить не могла, что позволю ему отнять у меня мой дом. Я собиралась вернуться в него.

Но было слишком страшно и больно жить там, где она чуть не погибла. Они уехали далеко — в благополучное и дружелюбное место на юге США; они живут рядом с красивым озером, где по выходным катаются на лодке. И даже сейчас она живет в страхе.

— Шестнадцать лет существовать в таком состоянии — это не жизнь, — сказала она.

Она чувствовала себя пленницей прошлого и отчаянно хотела освободиться.

Пока мы беседовали, я успела разглядеть в ней человека полного любви, силы и решимости. Для себя я отметила, что выстраиваются четыре схемы поведения, удерживающие Кэролайн в прошлом, в плену ее страха.

Прежде всего она растрачивала много энергии, пытаясь изменить свои чувства, то есть убеждала себя чувствовать совсем не то, что испытывала на самом деле.

— Я везунчик, — заявила она. — Меня судьба хранит, я знаю! Я жива. Меня окружают любящие люди.

— Да! — говорю я. — Все так. Но не пытайтесь подбадривать себя искусственно, когда вам грустно. Не поможет. Вы лишь начнете обвинять себя, что вам не становится так хорошо, как должно быть. Попробуйте вместо этого другое. Примите свои чувства. Горечь. Страх. Печаль. Просто признайте свое право так чувствовать. И хватит думать о чужом мнении. Перестаньте заботиться о том, одобряет вас кто-то или нет. Люди, даже самые близкие, не проживут за вас вашу жизнь. И чувствовать за вас они тоже не могут.

Помимо того что Кэролайн подавляла в себе печаль и страх, убеждая себя, что не испытывает их, она пыталась оградить от своих переживаний и всех окружающих. Люди, которые нас любят, желают для нас лучшего. Они не хотят, чтобы мы страдали. Именно поэтому всегда есть соблазн показывать им ту версию себя, которую они хотят видеть. Но когда мы отрицаем или преуменьшаем свои чувства, они возвращаются бумерангом.

Кэролайн рассказала, что после того, как в нее стреляли, они с мужем завели собаку. И все годы у них обязательно жили собаки — одна за другой. Но когда умер их последний пес, муж сказал, что ему нужно время, прежде чем они возьмут нового щенка. Он не понимал, что для Кэролайн было необходимо присутствие собаки в доме, — это давало ей чувство уверенности и обеспечивало ее безопасность.

— Я так злилась. Но не могла ему об этом сказать. Логично было бы объяснить: «Я боюсь оставаться одна, без собаки». Но я этого не сделала. Думаю, он бы понял, но я не хотела, чтобы он знал, что у меня страх все еще так силен. Не знаю почему.

Я сказала ей, что так она оберегала его от беспокойства. От чувства вины. Но, не подпуская его к своим проблемам, она обделяла его. Отказывала ему в возможности защитить ее.

Кэролайн сказала, что так же поступала с пасынками.

— Думаю, они не догадывались, в какой я оказалась ловушке. Я старалась не показывать им этого.

— Но вы живете во лжи. В собственной семье вы не можете быть самой собой. Вы лишаете себя возможности быть свободной. И своих родных тоже. Ваша линия поведения и то, как вы боретесь со своими сложными эмоциями, стали новой проблемой.

Ограждая близких людей от своих переживаний, Кэролайн таким образом избегала нести за них ответственность.

И пока страх продолжал брать верх над ней, она наделяла Майкла и связанное с ним прошлое слишком большой властью.

— Мы с мужем были женаты всего три года, как это случилось, — рассказывала она. — Мы только-только становились семьей, его ребята уже принимали меня как свою новую мать, впереди была новая прекрасная жизнь. И Майкл все отнял.

Ее подбородок напрягся. Она сжала руки в кулаки.

— Отнял?

— Он напал на меня. Пришел ко мне в дом с пистолетом. Всадил мне в голову две пули и бросил умирать.

— Да, у него было оружие. Да, вы сделали то, что и должны были сделать, чтобы выжить. Но никто не может отнять ваш внутренний мир и вашу ответственность за себя. Зачем вы наделяете этого человека такой властью над собой?

Кэролайн стала жертвой чудовищного преступления. И жертвой ее сделали самым безжалостным и жестоким образом. Она имела полное право чувствовать что угодно по этому поводу: гнев, злость, страх, скорбь. Майкл едва не лишил ее жизни. Но произошло это шестнадцать лет назад. Даже когда его выпустили условно-досрочно, он представлял собой лишь весьма отдаленную угрозу, поскольку их разделяла государственная граница, у него не было права на выезд и в любом случае он не смог бы ее найти. И тем не менее Кэролайн, прочно укоренив его в своем сознании, тратила на мысли о нем уйму сил. Пора было избавляться от этого. Пора было проявить свой гнев и выплеснуть его вон из себя, чтобы он перестал наконец отравлять ее душу и ее жизнь.

Я попросила ее мысленно посадить Майкла на стул, связать его и начать избивать. И обязательно орать на него, выкрикивая что-то вроде «Как ты мог так со мной поступить?!». Распалить свой гнев и дать ему выход. Прокричать его.

Кэролайн сказала, что очень боится это делать.

— В своей жизни вы уже усвоили, что такое страх. Хотя, когда появились на свет, понятия о нем не имели. Не позволяйте страху захватить ваш мир. Любовь и страх не могут уживаться. Хватит! На жизнь в страхе у вас нет времени.

— Если я дам волю своей злости и начну бить его от души, то даже от стула, на котором он сидит, ничего не останется.

— Он был больным человеком. У больных людей больное сознание. И как долго вы намерены терпеть, чтобы такой человек навязывал вам условия вашей жизни? Выбор за вами.

— Не хочу больше бояться, не хочу больше испытывать такую грусть, — сказала она. — Мне одиноко. Я от всего спряталась, не завожу новых друзей, не начинаю новых дел. Чувствую себя запертой в самой себе. Лицо всегда замкнуто, с единственным выражением тревоги и вечно поджатыми губами. Все время нахожусь в напряжении. Подозреваю, что мой муж хотел бы вернуть ту счастливую женщину, на которой когда-то женился. И я сама хотела бы стать той счастливой женщиной, которую он тогда выбрал в жены!

Совсем не обязательно, что мы пытаемся избавиться только от неприятных и болезненных чувств. Бывает, мы избегаем и добрых чувств. Мы закрываемся от страсти, удовольствия, счастья. Когда из нас делают жертву, мы, какой-то частичкой разума, начинаем отождествлять себя со своим мучителем и порой относимся к самим себе с не меньшей жестокостью, чем он поступил с нами. Мы неумолимо караем себя за совершенное над нами зло, отказывая себе во всех проявлениях доброго и хорошего, лишая себя неотъемлемого права испытывать радость и быть счастливыми. Вот почему я не устану повторять, что тот, кто был жертвой вчера, легко может стать мучителем сегодня.

Мы обычно совершенствуемся в том, в чем упорно упражняемся. Чем дольше вы пребываете в напряженном состоянии, тем сильнее становится ваше эмоциональное напряжение. Если вы все время чего-то опасаетесь, вы сами в себе культивируете чувство страха. Постоянное отрицание в дальнейшем приведет к отказу от своей правды. Кэролайн довела до совершенства свой опыт паранойи. Не гони так — разобьешь машину. Не греби слишком быстро — перевернешь лодку. Не ходи туда. Не делай этого.

— Больше ни одного запрета, никаких нет, не надо, нельзя, — сказала я ей. — Хочу, чтобы у вас было много разнообразных да. Да, у меня есть выбор. Да, меня впереди ждет целая жизнь. Да, я принимаю большое участие в этой жизни. Да, я живу настоящим. Да, я уделяю особое внимание тому, на чем должна быть сосредоточена, что определенно соответствует тем задачам, которые я сама ставлю. И да, от всего этого я получаю огромное удовольствие, все это приносит мне радость.

— Я хочу, — продолжила я, — чтобы вы серьезно занялись своими чувствами и внимательно наблюдали за своими ощущениями: зрительными, осязательными, обонятельными и вкусовыми. Пришло время улыбаться. Время смеяться. Время быть беззаботной.

— Я живу, — сказала Кэролайн. — Я так счастлива, что осталась живой.

— Да! Теперь постарайтесь сделать это чувство своей постоянной привычкой. Ежедневно и даже ежеминутно упражняйтесь в нем, повторяя самой себе слова любви.

Я дала Кэролайн еще одно задание для ее внутреннего освобождения. Велела записать на бумаге все, что произошло с ней, затем взять лопату, пойти на задний двор и начать копать яму.

— Стоит жара, — сказала я, — и вы, конечно, вся взмокнете. Не останавливайтесь, пока не выроете яму глубиной около метра. Положите в нее лист с записями. Засыпьте яму землей и вернитесь в дом, готовые родиться вновь и все начать сначала, потому что эту историю вы похоронили.

Через месяц после нашего разговора Кэролайн написала мне, что ездила в Канаду посмотреть на своего новорожденного внука; они с мужем проезжали мимо своего старого дома, где когда-то в нее стреляли. Дуб и клены — на ее памяти тоненькие молодые деревца — стали высокими и крепкими. Новые владельцы пристроили террасу. «Отчего-то при виде дома у меня не разрывалось сердце, как раньше», — писала она. Преследовавшая ее печаль, которую она копила все эти годы, явно пошла на убыль.

Вот что значит встретиться со своим прошлым и освободиться от него. Отпустить. Мы просто проходим мимо. Мы здесь больше не живем.

Иногда от той или иной роли, которую вы вынуждены брать на себя в жизни, зависит само ваше существование — по крайней мере, вы именно так видите ситуацию, — тогда становится особенно актуальным вопрос, как поддерживать внутреннее соотношение сил и правильно выбирать приоритеты. Десятилетиями Айрис исполняла навязанную ей родной семьей роль, которая лишала ее свободы. Сейчас она пытается избавиться от этого образа, пытается изменить сложившуюся много лет назад систему отношений с сестрами и родителями.

Во Вторую мировую войну ее отец служил танкистом; после того как его танк подорвался вместе со всем экипажем, а он сам выжил, его освободили от воинской обязанности. Позже он устроился работать медбратом в психиатрическую больницу. Довольно сильно пил, страдал от постоянных депрессий, в итоге у него диагностировали паранойю и шизофрению. Все оказалось слишком серьезно — и к тому времени, как родилась Айрис, младшая из четверых детей, он регулярно и подолгу лежал в больнице. Но она помнит отца как замечательного человека, мягкого и чуткого. Будучи совсем маленькой, она любила те минуты, когда после ванны он сажал ее к себе на колени и расчесывал мокрые спутанные волосы. По вечерам она частенько притворялась уснувшей на диване, чтобы он взял ее на руки и отнес на детскую кроватку. Ей было так хорошо под его защитой! Когда Айрис исполнилось двенадцать лет, у отца случился обширный инфаркт. Сердце остановилось на целых двенадцать минут. Бригаде приехавшей скорой удалось завести сердце, но в головном мозге успели произойти необратимые процессы. Отца переместили в ту больницу, где он когда-то работал и где теперь ему суждено было стать постоянным пациентом. Он умер, когда Айрис исполнилось восемнадцать.

С малых лет Айрис научилась брать на себя роль миротворицы, ответственной за покой в семье. Одно из ее первых воспоминаний — выяснение отношений между родителями. Разговор был тяжелым. Она почувствовала это напряжение и проскользнула в комнату в надежде разрядить обстановку. Отец сгреб ее в охапку со словами: «Ты же моя любимая! С тобой нет никаких хлопот».

Постепенно и мать, и сестры тоже утвердились во мнении, что в их семье Айрис занимает особое место — она ответственная, на нее всегда можно положиться. Ее мать сама была очень деятельным человеком, совершенно не склонным кого-либо осуждать, — она всегда тонко чувствовала, когда люди своим не совсем адекватным поведением пытаются замаскировать боль, стыд или неловкость. Она оставалась безоговорочно преданной мужу в его самые тяжелые годы. Но у нее случился нервный срыв — Айрис тогда была подростком. Годы спустя, уже будучи совершенно больной, мать призналась младшей дочери: «Я будто затерялась в штормовом море, а ты моя скала».

Взаимоотношения Айрис с матерью в основном сводились к их общему беспокойству за старших сестер, судьбы которых складывались трудно и беспорядочно: они пережили и сексуальное насилие, и домашний деспотизм; боролись с зависимостями; были подвержены затяжным депрессиям, отягощенным суицидальными мыслями. Сейчас сестрам Айрис под шестьдесят лет, да и ей самой уже перевалило за пятый десяток, но она все еще пытается разобраться в своих сложных чувствах, которые в значительной степени обусловлены ее семейной повинностью опекать близких и нянчиться с ними.

— Я ощущаю, — призналась она мне, — что обязана всем и во всем — так и живу с этим чувством в душе. Всегда слышала от других, как мне повезло: ведь я не испытала никакого насилия над собой, никто никогда не злоупотреблял моим доверием. Когда я была маленькой, отец находился в состоянии сильного безумия, но на мне это не очень отразилось, так как он лежал в психиатрической клинике. Самой мне ни разу не приходило в голову сводить счеты с жизнью. У меня счастливый брак, мой муж — добрейший человек, у нас трое замечательных, уже взрослых, детей. И оттого что в жизни мне выпало так много хорошего, я чувствую себя кругом виноватой. У меня сердце болит за сестер. Чувствую себя полной эгоисткой, ведь я не могу дать им большего. Меня так все выматывает! Наверное, потому, что я до сих пор пытаюсь сохранять бдительность, пытаюсь отследить, чтобы у них все было нормально, и до сих пор живу жизнью той девочки, которая старалась не причинять никому никаких хлопот — ведь у всех в нашей семье были куда более серьезные проблемы. Я иногда мечтаю: вот выиграю в лотерею и куплю каждой сестре дом, обеспечу их деньгами на всю оставшуюся жизнь. Может быть, хоть тогда немного освобожусь от чувства вины, что в себе ношу.

Айрис — красивая женщина: голубоглазая, с вьющимися светлыми волосами, пухлым ртом, но выглядит она озабоченной. Когда Айрис говорит, взгляд у нее становится бегающим — это от волнения, обычно возникающего у людей, которые стремятся всегда во всем быть «отличниками». Айрис загнала себя в тюрьму собственного восприятия и своей личности, и своей роли в судьбе близких. Их нужно было поддерживать, опекать, облегчать им участь, не создавать в их жизни ни суеты, ни проблем, быть ради них дееспособной, надежной и ответственной. Более того, она взрастила в себе комплекс вины и стала пленницей этого чувства. То была вина уцелевшего человека, сумевшего избежать нелегкой судьбы своих родных и выстроить собственную счастливую жизнь. Как помочь ей выбраться из этих двух тюрем? Как ей суметь переломить свою жизненную установку и прекратить примерять на себя образ «хорошей девочки», которая всегда должна нести ответственность за других и решать чужие проблемы?

— Вы ничего не сможете сделать для своих сестер, — сказала я, — пока не начнете любить себя.

— Я не знаю как, — ответила она. — В этом году я их почти не видела. И почувствовала такое облегчение. Но ведь это ужасно, да? Я волнуюсь за них. Как они там? Могла ли я дать им большее? Конечно могла. Вот в чем суть. Но когда я делаю для них что-то серьезное, это отнимает у меня все время и все силы, и начинается совсем нездоровая ерунда. Я в отчаянии. Не знаю, как жить дальше.

— Я в растерянности, — продолжила она после небольшой паузы, — как мне поддерживать отношения с сестрами? Я разрываюсь, потому что действительно хочу восстановить с ними связь, но — если быть совсем честной перед самой собой — мне намного легче без них, когда я ничего о них не знаю. И это ужасно.

Ее мучили два чувства, от которых, как я надеялась, она сможет избавиться, — вина и обеспокоенность.

— Чувство вины — оно за то, что уже было, — сказала я. — Чувство обеспокоенности — за то, что еще только будет. Единственное, что вы можете изменить, — здесь, в настоящем. И хватит вам решать, что еще вы должны сделать ради своих сестер. Единственный, кого вам следует любить и принимать, — это вы сами. Вопрос не в том, как полюбить сестер еще сильнее, а в том, насколько сильно вы можете полюбить себя.

Айрис кивнула, но я увидела в ее глазах сомнение: что-то таилось за ее улыбкой, как будто сама мысль, что можно любить себя, была неловкой или по крайней мере непривычной.

— Родная моя, оставаться сосредоточенной лишь на том, что еще вы можете сделать для своих сестер, — это очень вредно. Вредно для вас. Вредно для них. Вы калечите их. Заставляете зависеть от вас. Вы лишаете их возможности быть ответственными людьми.

Я допустила, что сестры вовсе и не нуждались в ее заботе. Может быть, это она нуждалась быть нужной им? У некоторых людей существует острая потребность быть нужными. Им буквально становится плохо, если они кого-то не спасают. Но если наблюдается такая зависимость — чтобы в вас нуждались, — вероятнее всего, вы свяжете свою жизнь с алкоголиком. Пьющий человек безответствен, вы воплощенная ответственность. Так вы воспроизводите привычный паттерн своей зависимости.

— Сейчас самое время выбрать себе пару. И ею должны стать вы сами, — посоветовала я Айрис. — Иначе вы только усугубите и так сложную ситуацию.

Она молчала, и вид у нее был растерянный.

— Это очень трудно, — наконец произнесла она. — Я все еще чувствую себя виноватой.

Когда они были детьми, их старшая сестра была пугающе злобной девочкой. В то время никто не знал, что она пережила сексуальное насилие. Айрис, приходя из школы домой, сразу запиралась в своей спальне, чтобы не сталкиваться с сестрой и не подвергать себя ее немотивированным злобным выходкам. И Айрис, и остальные сестры умоляли родителей изолировать старшую от них и хоть как-то воздействовать на ее поведение. Однажды она устроила чудовищную ссору с отцом и толкнула его на входную сетчатую дверь. Тогда родители решили отправить ее в пансион для девочек, и с тех пор характер старшей сестры стал еще жестче.

— Возможно, родители отправили ее туда из-за меня, — добавила Айрис.

— Если вы хотите восстановить связь с сестрами, — сказала я, — то не нужно налаживать отношения лишь на том основании, что вы нуждаетесь друг в друге. Они могут стать теплыми и крепкими, только если будут исходить из желания быть вместе. Итак, вы можете выбирать: хотите продолжать чувствовать вину перед сестрами или хотите любить их? Выбрав любовь, вы станете доброй, нежной — ради самой себя. Перестаньте ворошить прошлое. Прекратите просить прощения за то, что вас не было рядом, когда нужно было всех спасать. Просто скажите: «Я сделала все, что могла».

— Но мне кажется, будто важная часть моего жизненного предназначения заключается как раз в том, чтобы найти решение, как справиться со всем, что случилось с сестрами, — сказала Айрис. — Я единственный человек в нашей семье, кто не сталкивался с серьезными трудностями, и я единственная, кто мог бы тогда удержать их от ошибок. И теперь, когда не помогаю им, я чувствую себя предательницей.

Свою первую беседу с каждым новым пациентом я начинаю с вопроса: «Когда закончилось ваше детство?» Меня обычно интересует, в каком возрасте пациент стал оберегать кого-то, заботиться о ком-то, когда перестал быть самим собой и начал исполнять какую-то роль.

— Может быть, вы очень быстро повзрослели, — сказала я Айрис. — Вы стали маленькой взрослой, заботились о других, опекали их, несли за них ответственность. И чувствовали себя виноватой, потому что — как бы вы ни старались, что бы ни делали — всего этого было недостаточно.

Она закивала, на глаза навернулись слезы.

— Итак, — подытожила я, — теперь вам решать, когда и сколько будет вполне достаточно.

Исцеление не наступит, пока мы прячем или отрицаем то, что происходит в нас самих. Наши поступки и переживания, случившиеся с нами события — все это замалчивается или тщательно скрывается, словно они становятся заложниками, которых мы держим в подвале своей души. Но с каждым разом все более отчаянно они пытаются привлечь наше внимание.

Мне знакомо это — долгими годами я скрывала свое прошлое, замалчивая все, что произошло со мной, жила, не обнаруживая ни горя, ни гнева. Когда мы всей семьей — Бела, я и Марианна — бежали после войны из Европы от коммунистической власти и приехали в Америку, мне хотелось стать нормальной, быть как все. Я не хотела походить на потерпевшую кораблекрушение женщину, не хотела быть матерью, «которая пережила холокост». Я пошла на швейную фабрику, где обрезала на детских трусиках торчащие из швов нитки, и мне платили семь центов за дюжину трусов; я работала молча, боясь произнести вслух лишнее слово, чтобы не услышали моего акцента, так как стеснялась своего ломаного английского. Я просто хотела вписаться, хотела, чтобы меня признали своей. Мне не хотелось, чтобы люди жалели меня. Не хотелось обнажать свои шрамы.

И только десятки лет спустя, когда я заканчивала обучение на клинического психолога, я осознала, какова цена этой двойной жизни. Не исцелившись сама, я намеревалась лечить других. Я чувствовала себя лицемеркой и самозванкой. С виду я была как взрослая, выглядела как врач. А внутри меня жила перепуганная, дрожащая шестнадцатилетняя девочка, чем только не зажатая — и своим неприятием прошлого, и своей одержимостью достичь самого большего, и непомерной требовательностью к себе.

И до того момента, пока я не смогу принять свою правду, я буду владеть этой тайной, а эта тайна будет владеть мною.

Сколько Мишель себя помнит, она всегда ловила на улице восхищенные взгляды. И даже сейчас многие женщины, видя ее, вздыхают: «Эх, все бы отдала, чтобы быть такой». Высокая, тонкая, красивая, профессионально состоявшаяся, наполненная особой энергией, которая притягивала к ней людей, — Мишель выглядела совершенной, но внутри была почти мертва.

Бесчисленное количество раз мне приходилось сталкиваться в своей практике с одной пагубной моделью отношений. Дано: целеустремленный муж и безупречная жена — о такой обычно говорят, что «она прекрасная хозяйка». Но, кроме того, она превосходная актриса, замечательно умеющая под добротой и заботой о других скрывать свое болезненное внутреннее состояние. Муж тоже не лишен актерских данных: любящий и крайне внимательный на публике, наедине с женой он становится скорее страшным начальником или грозным отцом, диктующим, что она должна или не должна делать, как ей проводить время и сколько тратить денег. Признав раз и навсегда превосходство мужа, такая жена во всем ему угождает и потакает, ублажает его, не только подстраиваясь под его желания и вкусы, но и отказывая себе в праве быть взрослым человеком, так как все решения за нее принимает он. А потом компенсирует это тем, что отказывает себе в еде, поскольку прием пищи — это единственное, что ей остается подвластно и на что она может еще решиться. Она как бы отстраняется от своего чувства беспомощности, доводя его до минимума, но тем самым «доводит до минимума» самоё себя — ее тело начинает буквально таять. В самых запущенных случаях женщина уже не может ничего съесть, даже когда хочет это сделать. Ее организм отвергает пищу.

К тому времени как Мишель начала терапию — не со мной, а c замечательным специалистом у себя в городе, — у нее уже было явно выраженное расстройство пищевого поведения. Но обратиться за помощью к психотерапевту ее заставила не анорексия, а проблема с мужем. Его на редкость пренебрежительное и грубое отношение заставляло ее порой чувствовать себя запуганным ребенком во власти злого отца. Умом Мишель понимала, что она не беспомощное дитя, а сильная, состоявшаяся женщина средних лет. Но в ней сидел страх, мешавший ей дать отпор мужу. Когда его вспышки гнева начали донимать и пугать детей, она поняла, что смирением и голоданием уже не отделаться — нужны другие методы.

Но учиться стоять за себя означало обнаружить свое внутреннее напряжение — чувство стыда и всю ту боль, которую она пыталась сдерживать голодом. Когда она начала снова есть — этот процесс я всегда рекомендую вести под наблюдением врача в стационарных или амбулаторных условиях, — все ее душевные травмы, от которых она долго и тщательно пыталась отстраниться, захлестнули ее мощной волной. Пережитое в детстве сексуальное насилие; наплевательское отношение матери, с которой никогда не было эмоциональной близости; оба родителя, наказывающие ее не только побоями, но и, что еще хуже, полным молчанием: они просто вели себя так, будто ее совсем не было рядом, с детства внушая ей, что она пустое место. Погружаясь в свое прошлое, снова ощущая тот страх и ту боль, Мишель пережила оглушительное чувство и поняла, что должна впускать в себя это лишь небольшими дозами. Она позволяла себе чувствовать, а потом морила себя голодом, снова позволяла себе чувствовать и снова морила голодом.

Этот процесс вызвал к жизни мучительный страх быть брошенной.

— Я всегда цеплялась за людей, если чувствовала, что они могут позаботиться обо мне, если знала, что они хотя бы видят меня, слышат меня, принимают меня такой, какая я есть, — говорила Мишель. — В детстве у меня был учитель, с которым я чувствовала себя в безопасности. Позже, когда я повзрослела, таким человеком стал мой профессор, затем — психотерапевт. Всегда есть человек, к которому я испытываю какую-то судорожную привязанность. Я, как взрослая сорокалетняя женщина, понимаю, что в принципе нахожусь в безопасности и что, так или иначе, живу нормально. И все-таки часто чувствую себя той восьмилетней девочкой и боюсь снова остаться без любви, боюсь снова совершить что-то неправильное, из-за чего всем станет наплевать на меня.

Пожалуйста, помните: вы единственные, кто вас никогда не бросит. Вы можете продолжать надеяться, что появится кто-то рядом и будет любить вас, заботиться о вас, а можете сами научиться заботливо относиться к себе и любить себя.

Через три года после начала терапии Мишель добилась значительного прогресса. Она ест — ест нормальными порциями вполне здоровую пищу. Она больше не насилует свою психику избыточным погружением в прошлое. Она в состоянии напомнить мужу, что его нападки причиняют ей боль; использует практики осознанности, чтобы смягчить в себе реакцию страха. Она еще работает над тем, чтобы избавиться от стыда, который продолжает испытывать, — того чувства стыда, которое проявляется в трех пагубных установках: это моя вина, я этого не заслуживаю, могло быть хуже.

— Я все думаю, — сказала она мне, — почему я не сделала что-то иначе? Когда я рассуждаю логически, то понимаю, что не по моей вине у меня было такое детство и была такая жизнь, но какая-то часть меня продолжает упорствовать и не хочет в это верить.

Пожалуйста, помните: если вы хотите контролировать свой образ мыслей, для начала изучите свои привычки и решите, насколько они поддерживают вас или, напротив, опустошают? Прежде чем что-то сказать, особенно себе, обязательно задайтесь вопросом: «Я говорю это по-доброму и с любовью?»

Мишель стала подвергаться сексуальному и физическому насилию в восемь лет — тогда и закончилось ее детство. Восемь лет — тот возраст, когда начинают развиваться лобные доли и ребенок учится мыслить логически. В эти годы нам хочется все понять. Но какие-то вещи мы никогда не поймем. Иногда мы сознательно развиваем в себе чувство вины, чтобы получить ощущение контроля над тем, что абсолютно не в нашей власти — то, о чем мы не просили, чему не были причиной и что сами не выбирали.

— Перестаньте копаться в себе и искать причину, почему вас подвергали насилию, — сказала я. — Пора вводить в привычку доброжелательное отношение к себе. Выберите это как направление, в котором будете двигаться.

— Ну да, доброжелательность, — сказала она, тихо рассмеявшись. — Для меня всегда было естественным быть доброй к другим. Но быть доброй к себе удается с большим трудом. На каком-то витке мысли я опять начинаю думать, что не заслуживаю ничего хорошего в своей жизни. Так и не могу до конца поверить, что это нормально для меня — быть счастливой.

— Вы можете сказать: «Раньше я была такой» — и снова обрести власть над своими мыслями. Вам нужно только разрешить себе. Скажите одно слово — разрешаю. Дайте себе разрешение получать удовольствие.

Она заплакала.

— Милая, верните себе свою силу.

Однако вместо разрешения она вновь прибегала к одной из своих психологических установок, убеждая себя, что все могло быть намного хуже. Да, родители частенько пороли ее, но, по крайней мере, не тушили об нее сигареты. Так она себе это представляла.

Я попросила ее постепенно избавляться от оборотов типа я должна, мне нужно. Постараться сделать свою речь мягче.

— Прислушайтесь к тому, как вы разговариваете сами с собой, — сказала я. — Признайтесь себе, что вы были ранены. И затем выберите, что вам надо отпустить и чем это заменить. У вас вошло в привычку не только преуменьшать собственную боль, но и преуменьшать самоё себя, чуть ли не становиться невидимой. Теперь привыкайте к другому. Отпустите стыд, замените его доброжелательностью по отношению к себе, убедитесь, что в вашей речи преобладают такие выражения, как «Да, это я; да, я могу; да, я буду».

У Софии сейчас самый критический момент переживания горя.

Ее мать, выдающийся психолог, получила степень магистра в пятьдесят (как и я!) и стала сертифицированным специалистом по логотерапии Виктора Франкла (как и я!), представляющей собой теорию, основанную на поиске смыслов бытия человека, и практические методы, основанные на анализе жизненного опыта пациента. В семьдесят лет она продолжала активно преподавать и практиковать, успела выпустить книгу, но внезапно ее начала беспокоить спина. Она была исключительно здоровой женщиной — София не помнит, чтобы мать болела чем-то серьезнее простуды, — но боли в спине мучили ее так сильно, что она стала отказываться от еды, избегать семейных встреч и общественных мероприятий. Специалист, к которому она обратилась в первую очередь, ничего не обнаружил. Она ходила от врача к врачу, пытаясь найти источник боли, и в итоге гастроэнтеролог, проведя соответствующие анализы, смог поставить диагноз — четвертая стадия рака поджелудочной железы. Через месяц она умерла.

Год София провела в глубоком трауре, постоянно оплакивая мать. Но сильные эмоции, такие как потрясение и скорбь, с течением времени притупились, острая боль стала не такой саднящей и всепоглощающей, и София оказалась на перепутье — для нее наступил тот самый переломный момент выбора, когда человек или залечивает душевные раны, или окончательно замыкается в неутешном горе. Излечиться не означает преодолеть и забыть. Когда мы исцеляемся, все душевные раны остаются при нас, но мы уже позволяем себе — несмотря на свои потери — снова стать цельной личностью, снова жить счастливой и полноценной жизнью.

— Она умерла так внезапно, — сказала мне София. — Я не была к этому готова, и у меня теперь столько сожалений…

— У вас есть чувство вины? Может быть, вы думаете, что могли бы сделать что-то большее, но не сделали?

— Да. Мама была такой сильной. Я представить не могла, что она умирает. Ругала ее, что она не ест. Я пыталась помочь ей… Если бы знать, что это ее последние дни, то я вела бы себя совсем иначе.

«Если бы знать, что она умирает», «Если бы знать, что я так быстро ее потеряю» — София стала заложницей этого если бы знать. Но все наши если бы ничего не дают нам. Напротив, лишают последних сил.

— Сегодня, — обратилась я к Софии, — вы можете сказать себе лишь одно: «Если тогда я знала бы то, что знаю сегодня, то все сделала бы по-другому». На этом ваше чувство вины заканчивается. Нужно изменить в себе это чувство, что кругом виноваты именно вы, — изменить ради своей матери. Скажите себе: «Раньше я была такой. Теперь я буду дорожить теми воспоминаниями, которые никто у меня не отберет». Она жила рядом с вами тридцать четыре года — то было чудесное время. В мире нет и не будет другой такой матери. В мире нет и не будет другого такого специалиста. Так что берегите память о ней — каким человеком она была; берегите память о том времени, что у вас было с нею. И ни минуты больше не тратьте на чувство вины — оно просто лишит вас любви. Навсегда.

Чувство вины мешает нам наслаждаться воспоминаниями. Мешает вести полноценную жизнь. Мешает вообще жить — жить здесь и сейчас.

— Когда вы чувствуете себя виноватой, — сказала я Софии, — вы уже не в состоянии быть веселой, кокетливой, не способны поддерживать близкие отношения. Все яркое в жизни вы видите в мрачном свете. Вы нивелируете самые чудные вещи — возьмем, например, воспоминания о последних днях вашей матери. Помните, как в больнице сушили ее вымытые волосы феном? Как помогали ей чувствовать себя элегантной и привлекательной? Ведь именно такой она и хотела быть во время своего угасания. А ее стремительный уход — без многолетних страданий, без потери воли, без утраты контроля над своим телом и своим умом — ведь это настоящий дар судьбы.

Иногда нам кажется, что мы предаем своих мертвых, если нам слишком хорошо; думаем, что оставляем их, если нам слишком весело; что забываем их, если чувствуем себя счастливыми.

— Вам с мужем по ресторанам бы походить и потанцевать там, — сказала я, — а не сидеть дома и плакать по матери. Избавьтесь наконец от этого указующего и осуждающего внутреннего голоса: если бы знать, была должна, могла бы, почему не сделала. Пока в вас есть чувство вины, вы несвободны. Представьте, что перед вами сидит ваша мать, — как вы думаете, что бы она от вас сейчас хотела?

— Чтобы мои сестры и я были счастливы. Чтобы наша жизнь была полной.

— Так подарите ей это. Живите насыщенно. Радуйтесь каждой минуте. У вас вся жизнь впереди. Я даже вижу, как она улыбается, подбадривая вас. Будьте рядом со своими сестрами, со своим мужем. Любите друг друга. И когда вам стукнет девяносто два, разрешаю вам вспомнить меня — подумайте, ведь ваша жизнь только началась, когда после смерти любимой матери вы решили жить полноценно и счастливо, а не быть жертвой грустных обстоятельств. Теперь перед вами стоит задача преподнести ей этот подарок — отпустить. Отпустите ее.

Наша сила в гибкости. Я поняла это, когда занималась гимнастикой. Вот почему я хожу танцевать свинг настолько часто, насколько выдерживает мое тело, и вот почему я заканчиваю каждую свою речь высоким махом ноги.

Это верно как для нашего тела, так и для нашей психики. Мы сильные, пока мы гибкие и упругие. Так что каждое утро вставайте и делайте растяжку — как мышц, так и мыслей. Разработайте диапазон мысленных движений, благодаря которым вы станете более свободным человеком.

Мое решение расстаться с Белой было жестоким и ненужным, но в одном отношении оно оказалось полезным: в мою жизнь вдруг вошла тишина, у меня появилось время и личное пространство, благодаря чему я нашла силы и впустила в себя все пережитое и свою скорбь. Но это не избавило меня ни от внезапных болезненных картин прошлого, ни от приступов оцепенения и тревоги, ни от чувства отчужденности, ни от панического страха — все эмоциональные и психологические травмы остались при мне, несмотря на развод с Белой. Мне еще предстояло понять, что причина лежит во мне самой и, только разобравшись с ней, я сумею решить свои проблемы.

— Будь осторожнее, когда места себе не находишь, — предостерегала сестра Магда. — В голову начинают лезть дурные мысли. Он слишком то, он слишком сё. И прочая ерунда. Я уже довольно настрадалась. В итоге начинаешь тосковать по всему, что раньше выводило из себя.

Я по-настоящему скучала по Беле. По тому, как он танцевал и умел радоваться. По его беспощадной иронии и чувству юмора — он мог рассмешить меня даже против моей воли. По его неистребимой жажде риска.

Через два года после развода мы снова поженились. Но это не стало возвращением к прежнему браку. Мы не смирились с тем, какие мы есть, — нет, мы выбрали друг друга заново. И на этот раз все обошлось без неоправданных ожиданий и взаимных обид.

Нас оскорбляют, нас предают — и совсем непросто отделаться от страха, что нам вновь причинят боль.

Наиболее употребляемая фраза тех, кто испытывает страх, — ведь я говорил: «Я говорил, что ты об этом пожалеешь», «Я говорил, что это слишком рискованно», «Я говорил, что ничем хорошим это не кончится».

А мы так не любим свою интуицию.

Мы держимся за страх, потому что надеемся только на собственную бдительность — уж она обязательно защитит нас. Но в итоге чувство страха становится безжалостно цикличным и обращается самосбывающимся пророчеством. Лучшей защитой от душевных мук становится умение любить и прощать себя, умение быть неопасными для себя, умение не наказывать себя за ошибки, обиды и боль — неотъемлемых спутников нашей жизни.

Собственно, похожий клубок проблем пыталась распутать Кэтлин, продолжающая жить с мужем, который время от времени заводил любовные связи на стороне. С этим она пришла на прием ко мне.

Шел двенадцатый год счастливого брака Кэтлин, вышедшей замуж за красивого, умного мужчину, блестящего врача. Она наслаждалась своей семейной жизнью, сделав вынужденный перерыв в карьере, поскольку сыновья были еще совсем маленькими. И вдруг однажды зазвонил телефон. Незнакомый человек, представившийся как хозяин эскортной службы, потребовал оплаты своих услуг и пригрозил, что в противном случае погубит карьеру ее мужа, придав огласке его интрижку с работницей эскорта. Весь разговор был как дурной сон — отвратительный и дикий, будто сцена из дешевого сериала. Но когда она напрямую спросила об этом мужа, он признался, что все правда. Да, он пользовался услугами девушки из эскорта, а человек, звонивший Кэтлин, — ее сутенер.

Кэтлин находилась в шоковом состоянии. Ее неудержимо трясло, она не могла ни есть, ни спать. Мир не то что перевернулся, а вывернулся наизнанку. Как она могла быть настолько слепой, чтобы не заметить очевидного? Она погрузилась в состояние постоянной нервной настороженности. С одной стороны, Кэтлин перебирала всю совместную жизнь, выискивая те или иные подсказки, которые помогли бы объяснить, почему муж изменил ей; с другой — тщательно следила за текущей жизнью, боясь упустить возможные улики, подтверждающие, что он снова пустился во все тяжкие.

Но со временем — не без помощи консультанта по семейным вопросам — неверность мужа дала им возможность обновить отношения и возродить близость. В их семейной жизни восстановилось равновесие, и Кэтлин была приятно удивлена, что муж стал к ней намного внимательнее и нежнее. Их брак казался даже более прочным и счастливым, чем раньше. Они устроили великолепный рождественский праздник, дом наполнился светом и радостью. В День святого Валентина муж разбудил ее на рассвете, по темному коридору провел к лестнице, которая была вся усыпана лепестками роз и мерцала огоньками маленьких круглых свечек. Они, как были в халатах, уселись на ступеньки и расплакались. В их отношения вернулись любовь и доверие.

Она не подозревала, что по прошествии нескольких недель муж примет другое деструктивное решение — начать новый роман с молодой коллегой. А еще через несколько месяцев ей попадется его страстное послание любовнице.

Кэтлин пришла ко мне спустя два года после своего страшного открытия, что он в очередной раз ее предал. Она решила сохранить брак, и они снова прошли интенсивную семейную терапию и снова восстановили свою семью с нуля. Она сказала мне, что во многом их связь стала крепче, чем когда-либо. Муж перестал быть замкнутым и раздражительным, теперь, кажется, он по-настоящему любит ее и ценит, чаще обнимает и целует, поддерживает, все время звонит ей с работы, причем, чтобы она не сомневалась в нем, звонит или через видеосвязь, или с офисного телефона. Он признает свои романы на стороне; откровенно объясняет, что заводил их, потому что был слишком самовлюбленным человеком и «хотел получать все и сразу», и от души сожалеет об этом.

Но Кэтлин все еще продолжает быть пленницей своих страхов:

— У меня любящий, внимательный муж — я всегда хотела иметь такую семью. Но я не могу это принять. И верить больше не могу. В голове целыми днями крутятся, как дурные фильмы, воспоминания. Я все время топчусь на одном месте и не могу избавиться от прошлого, а от настоящего жду новых сюрпризов, будто точно знаю, что он снова меня предаст. Я понимаю, что сама лишаю себя жизни. Понимаю, что мне необходимо научиться снова ему верить. Я пытаюсь жить настоящим. Но не могу не бояться. Не могу перестать следить за мужем и контролировать его.

Когда нас душат сомнения, мы пристально за всем следим и отлавливаем любые признаки, которые могли бы успокоить наши страхи или, напротив, подтвердить их. Но все, что мы высматриваем вовне, мы должны искать в себе.

— Может быть, вы сомневаетесь не в муже, а в себе, — сказала я. — Заметьте, сколько раз вы произнесли не могу.

Глаза Кэтлин наполнились слезами.

— Вы недостаточно доверяете себе. Давайте поработаем над искоренением этого неверия в собственные силы.

Темница, куда нас загоняет страх, может способствовать нашему внутреннему росту и расширению возможностей. Один из самых мощных инструментов для осуществления этой трансформации — наша речь.

— Предлагаю начать с вашего не могу, — сказала я. — Прежде всего, это неправда. Не могу означает «я беспомощна». Если вы не младенец, то это неправда.

Если мы говорим я не могу, то на самом деле имеем в виду я не буду: «я не приму», «не поверю», «не избавлюсь», «не перестану бояться», «не перестану следить за ним». Язык страха — это язык сопротивления. Если мы сопротивляемся — это значит, что мы очень усердно трудимся над тем, чтобы ходить кругами, а не двигаться вперед. Мы отказываемся от духовного роста и пытливости. Мы топчемся на месте, а не развиваемся, перекрывая себе любую возможность перемен.

Я попросила Кэтлин исключить это не могу из своего лексикона.

Когда вам нужно от чего-то избавиться, вы добьетесь большего успеха, если сможете заменить это чем-то другим. Отказываясь от коктейля, замените его другим напитком, который вам нравится. Если вам больше не хочется избегать любимого человека, прячась от него в своей комнате, — как это было с Робин, о которой я рассказывала в четвертой главе, — измените своей привычке сразу покидать помещение, когда он появляется, и выработайте другую: смотрите на него по-доброму и обращайтесь к нему с улыбкой.

— Каждый раз, когда хотите сказать, что вы не можете, — заметила я Кэтлин, — замените это на я могу. «Я могу отпустить прошлое», «могу жить настоящим», «могу любить себя и доверять себе».

Я обратила ее внимание еще на два речевых оборота, явно продиктованных состоянием страха, причем она употребила их один за другим в первые же минуты нашей беседы, — мне необходимо и я пытаюсь.

— Вы сказали, что пытаетесь жить настоящим, — сказала я. — Но ваше пытаюсь — это опять ложь. Вы либо делаете, либо не делаете. Если говорить я пытаюсь, то получается, что на самом деле и не надо ничего предпринимать. Вы снимаете с себя любую ответственность. Может быть, стоит от попыток перейти к делу?

Когда мы уже почти готовы приступить к действию, то в нашей речи довольно часто начинает мелькать выражение мне необходимо. Звучит так, будто мы формулируем задачи и определяем приоритеты. Кэтлин пришла ко мне, потому что хотела избавиться от своего состояния, отравляющего ее семейную жизнь, — от неотступного страха и унизительной настороженности. Она мне так и сказала, что ей «необходимо научиться снова ему верить».

— Еще одна неправда, — констатировала я. — Необходимость — слишком сильная понятийная категория, скорее уместная для выражения действительно жизненно важных потребностей, таких как дыхание, сон, еда.

Нет никакой надобности обременять себя и даже принуждать к необходимости что-то делать, если это некритично для вашего выживания. Можно не относиться к своему выбору как к обязательству.

— У вас нет необходимости в доверии к мужу, — сказала я. — Вам хочется доверять ему. А если есть такое желание, то и остановитесь на том, что хочется, — на доверии.

Когда мы говорим, будто обязаны, вынуждены или не способны что-то сделать, то думать мы будем точно так же, а значит, и чувствовать, а впоследствии и вести себя подобным образом. Мы становимся пленниками страха — я хочу сделать так, но не могу; мне нужно это сделать, иначе… Чтобы освободиться из этого плена, обращайте внимание на свою речь. Прислушайтесь к своим я не могу, я пытаюсь, мне необходимо — и подумайте, можно ли заменить обороты, лишающие вас свободы, на я могу, я хочу, я выбираю. Если вы примете эти фразы, вам будет легче подготовить себя к переменам.

У Кэтлин нет гарантий, что муж не изменит ей снова. Однако вряд ли и развод защитит ее от возможных предательств со стороны кого-то другого. Но по крайней мере, она может освободиться от парализующего страха.

Я молчала в надежде среди прочего защитить своих детей от той боли, которую долгие годы носила в себе. И меньше всего думала, что мой прошлый опыт может иметь хоть какой-нибудь резонанс или влияние на умы. Я над этим не задумывалась до определенного момента, случившегося в начале 1980-х годов, когда ко мне по решению суда направили четырнадцатилетнего мальчика. Он вошел в мой кабинет весь в коричневом — коричневая футболка, коричневые высокие ботинки, — облокотился на мой стол и выдал тираду, что пришло время Америке снова стать белой, что пора «убить всех евреев, всех чернокожих, всех мексиканцев и всех узкоглазых». Во мне одновременно вскипела ярость и подступила тошнота. Мне хотелось схватить его и вытрясти из него всю дурь. Хотелось прокричать прямо ему в лицо: «Ты понимаешь, с кем разговариваешь? Я видела, как моя мать шла в газовую камеру!» — но это я проорала про себя. И вот, когда я была готова чуть ли не придушить его, вдруг прозвучал внутренний голос, сказавший мне: «Найди в себе фанатика».

Я пыталась его заткнуть, этот внутренний голос. «Непостижимо! Какой из меня фанатик?» — урезонивала я его. Я выжила во время холокоста, я пережила эмиграцию. Ненависть фанатиков отняла у меня родителей. На фабрике в Балтиморе я пользовалась уборной «для цветных» в знак солидарности с моими афроамериканскими коллегами. Я ходила на марш за гражданские права вместе с доктором Мартином Лютером Кингом. Я не фанатик!

Чтобы остановить нетерпимость и мракобесие, нужно начать с себя. Отказаться от осуждения и выбрать сострадание.

Сделав глубокий вдох, я наклонилась, внимательно посмотрела на этого мальчика с такой добротой, на которую меня только хватило, и попросила его рассказать больше о себе.

То был едва различимый жест признания — не его идеологии, но его индивидуальности. И этого оказалось довольно, чтобы он скупо рассказал об одиночестве в детстве, о всегда отсутствующих матери и отце, об их вопиющем пренебрежении родительским долгом и чувством. Выслушав его историю, я напомнила себе, что он стал экстремистом не потому, что родился с ненавистью. Он искал того же, чего хотим все мы: внимания, любви, признания. Это его не оправдывает. Но обрушивать на него свои ярость и презрение не имело смысла: осуждение только усилило бы в нем ощущение собственной ничтожности, которую методично взращивали в нем с детства. Когда он ко мне пришел, у меня был выбор, как с ним поступить: оттолкнуть, сделав его еще более непримиримым, или открыть возможность совсем другого утешения и чувства сопричастности.

Он больше ни разу не пришел ко мне на прием. Совсем не знаю, что с ним случилось: продолжил ли он идти по пути предрассудков, преступлений и насилия или смог исцелиться и изменить свою жизнь. Но что я знаю точно: пришел он с готовностью убивать таких, как я, а ушел в абсолютно другом настроении.

Даже нацист может быть послан нам Господом. Этот мальчик многому меня научил: я окончательно поняла, что у меня всегда есть выбор — вместо осуждения проявить сострадание и любовь. Признать, что мы с ним одной породы — мы с ним оба люди.

По всему миру идет новая волна фашизма, которая приобретает угрожающие размеры. Моим правнукам грозит перспектива унаследовать мир, все еще охваченный предрассудками и ненавистью; мир, в котором дети, играя на детской площадке, выкрикивают друг другу оскорбления, полные расовой ненависти, а когда подрастают, приносят оружие в школу; мир, где один народ отгораживается от другого стеной, чтобы отказать в убежище таким же людям, как они. Живя в атмосфере тотального страха и незащищенности, всегда возникает искушение ненавидеть тех, кто ненавидит нас. Я испытываю сострадание к тем, кого учат ненавидеть.

И я отождествляю себя с ними. А если бы я была на их месте? Если бы я родилась немкой, а не венгерской еврейкой? Если бы услышала, как Гитлер провозглашает: «Сегодня Германия, завтра весь мир»? И я могла бы пополнить ряды гитлерюгенда, и я могла бы стать надзирательницей в Равенсбрюке.

Не все мы потомки нацистов. Но в каждом из нас сидит свой нацист.

Свобода означает выбор. Это когда каждое мгновение зависит только от нас: потянемся ли мы к своему внутреннему нацисту или своему внутреннему Ганди. Обратимся ли мы к любви, с которой родились, или к ненависти, которой нас научили.

Нацист, который всегда с тобой, — это одна из наших ипостасей, способная ненавидеть, осуждать и отказывать людям в милосердии; это то, что мешает нам быть свободными, что дает нам право преследовать других, когда что-то идет не так, как мы хотим.

Я все еще набираюсь опыта в умении посылать своего внутреннего нациста подальше.

Недавно я побывала в модном загородном клубе, где обедала с женщинами, каждая из которых выглядела на миллион долларов. Первое, что я подумала: «Зачем мне проводить время с этими барби?» Но тут же поймала себя на мысли, что, осудив своих собеседниц, опустилась до того уровня мышления, которое делит людей на «они» и «мы», которое в итоге привело к убийству моих родителей. Я посмотрела на них без всякой предвзятости, и мне сразу открылось, что они интересные, мыслящие женщины, испытавшие боль и пережившие трудности, так же как и все остальные. А я ведь без колебаний почти признала, что время будет потрачено впустую.

Однажды я выступала среди хабадских хасидов, и на встречу пришел человек, так же как и я выживший, можно сказать, собрат по несчастью. После моего выступления присутствующие задавали вопросы, на которые я подробно отвечала. И вдруг раздался голос того человека: «Почему там, в Аушвице, вы так быстро всему подчинились? Почему не бунтовали?» Он почти кричал, спрашивая меня об этом. Я стала объяснять, что начни я сопротивляться охраннику, то была бы застрелена на месте. Бунт не принес бы мне свободы. Он просто лишил бы меня возможности прожить мою жизнь до конца. Но, говоря это, я поняла, что слишком болезненно реагирую на его возмущение и пытаюсь защитить выбор, сделанный мною в прошлом. А что происходит сейчас, в данный момент? Вероятно, то была для меня единственная возможность проявить участие к этому человеку. «Большое спасибо, что вы сегодня здесь. Спасибо, что поделились своим переживанием и своим мнением», — сказала я.

«Вы собственными глазами видели самое большое зло в этом мире. Как можно на что-то надеяться, когда по-прежнему то здесь, то там устраивают геноцид? Когда так много свидетельств обратного — что надежды нет?» — я часто слышу от разных людей подобные речи.

Спрашивать, можно ли надеяться на что-то, если наша реальность так пугающе сурова, означает лишь одно: человек, задающий такой вопрос, путает чувство надежды со склонностью к идеализации. Идеализация — это ожидание от жизни, что все в ней будет справедливо, хорошо и легко. Это защитный механизм — ровно такой же, как отрицание или заблуждение.

Дорогие мои, не стоит наносить шоколадную глазурь на чеснок. Получается не очень вкусно. Не стоит отрицать реальность, не стоит пытаться ее завуалировать или приукрасить — таким путем не получится достичь свободы. Надежда — не маневр, отвлекающий нас от тьмы. Надежда — противоборство с тьмой.

В один из дней — когда я только начала работать над своей второй книгой, — включив телевизор, я неожиданно попала на интервью с Беном Ференцем, одним из главных прокуроров на судебных процессах в Нюрнберге. Ему было уже девяносто девять лет — к нашему времени это последний оставшийся официальный обвинитель Нюрнбергского военного трибунала. По сути, все Нюрнбергские процессы над нацистскими военными преступниками представляли собой единый судебный процесс над теми, кто участвовал в организации массовых убийств. То был крупнейший процесс, который когда-либо проводился в мире.

Тогда, в 1947 году, Ференцу было двадцать семь лет. Сын румынских евреев-мигрантов, во время Второй мировой войны он добровольцем пошел служить в армию США, участвовал в высадке войск в Нормандии и в битве в Арденнах. В конце войны Бена Ференца уже в качестве следователя отправляют в освобожденные концентрационные лагеря собирать доказательства преступлений нацистов. Увиденное там наносит ему сильнейшую психологическую травму. Когда закончилась война, он покинул Германию в надежде, что никогда больше не вернется в эту страну.

Дома, в Нью-Йорке, Ференц собирался заняться мирной юридической практикой, но его снова направили в Германию, теперь в Берлин, для работы в нацистских архивах. Он выискивал, собирал и анализировал сводки, отчеты, ведомости, свидетельствующие о военных преступлениях нацистов, — документы, которые можно было бы представить как доказательства на военном трибунале в Нюрнберге. Систематизируя документы нацистов, он обнаружил рапорты командиров так называемых айнзацгрупп — оперативных отрядов СС, выполнявших задачу уничтожения на оккупированных территориях части мирного населения: евреев, цыган и других «недочеловеков». В сводках СС приводились подробные списки мужчин, женщин, детей, хладнокровно уничтоженных в оккупированной Европе. Когда Ференц подсчитал количество убитых, оказалось, что за два года айнзацгруппы СС ликвидировали более миллиона лиц гражданского населения. И это только люди, казненные в своих родных городах и селах, фактически у себя дома, брошенные и закопанные в общих ямах (позже эти ямы назовут местами массового захоронения).

«Пошел уже семьдесят первый год, а я все еще мысленно возвращаюсь к тем спискам», — говорил в том интервью Ференц.

На такой ноте и появляется надежда. Ференц мог бы, цепляясь за идеальную картину мира, постараться забыть мучительную правду или похоронить ее в ложном оптимизме — действительно, война закончилась, мир стал лучше, этого больше не повторится. А мог бы впасть в состояние полной безысходности и тогда говорил бы, что «человечество отвратительно и с этим уже ничего не поделаешь». Но Ференц надеялся. Он сделал все, что было в его силах, дабы утвердить верховенство закона и предотвратить подобные военные преступления в будущем. Он добился отдельного судебного процесса над офицерами айнзацгрупп, на котором выступал главным прокурором от армии США. Это стало первым судебным делом Ференца, и на тот момент ему было всего двадцать семь лет.

Он живет почти столетие и до сих пор утверждает, что самое главное — это мирная жизнь и социальная справедливость.

«Чтобы не пасть духом, нужно мужество, и никогда нельзя сдаваться», — говорит Ференц. Он по-прежнему любопытен ко всему, что происходит вокруг, ему интересны сегодняшние прогресс и изменения: «Все время происходит что-то новое — то, чего раньше никогда не случалось».

Я вспомнила эти слова, когда недавно выступала в Ранчо-Санта-Фе — районе на севере Сан-Диего, где раньше местное сообщество вело совершенно закрытый от других образ жизни и где не разрешали селиться евреям. Я была там на праздновании пятнадцатилетней годовщины приезда первого в Ранчо-Санта-Фе хасидского раввина.

Если мы решаем, что все бесполезно или невозможно, так оно и будет. Но если мы действуем, то кто знает, что из этого выйдет? Надежда — это увеличенная во много раз версия любопытства. Это готовность культивировать в себе все, что может разжечь огонь, и освещать его светом самые темные места.

Надежда — это особый акт воображения, причем наиболее смелый из всех мне известных.

Вас удивит то, что я сейчас скажу.

Без гнева мы не придем к прощению.

В течение многих лет у меня были огромные проблемы с гневом. Я не признавала его. Он пугал меня. Я думала, что утону в нем. Что стоит ему начаться, и он не кончится. Что он полностью поглотит меня. Однако, как я уже говорила выше, экспрессия — прямая противоположность депрессии. Эмоции, которые мы бурно выплескиваем в результате сильных переживаний, нам не вредят. Нездорово другое — долго копящиеся и медленно тлеющие в нас чувства. Когда мы прощаем кого-либо, мы освобождаем себя от внутреннего груза, но этого не могло произойти, пока я не разрешила себе чувствовать и не дала волю гневу. Однажды я даже прибегла к помощи своего психотерапевта — мне было важно, чтобы он находился рядом во время задуманного мною эксперимента. Я легла на пол и хотела выкричаться, но крик не шел из меня. Тогда я попросила психотерапевта прижать меня к полу, буквально сесть на меня, чтобы ощутить его силу и захотеть ей сопротивляться. Вопль, который я испустила, был длительным и по-первобытному диким.

Тихая, не находящая выхода ярость приводит к саморазрушению. Если не давать ей — причем активно и намеренно — выплескиваться наружу, если постоянно сдерживать себя, то мы будем всю жизнь за нее держаться. Ничем хорошим для нас это не заканчивается.

Не приводит к добру и привычка вымещать на ком-то злость. Всякий раз, бесконтрольно взрываясь, мы думаем, будто испытываем катарсис, — правда, расплачиваться за наше якобы очищение приходится всегда другим. Подобное поведение ни от чего не освобождает, напротив, может вызывать зависимость. Мы лишь запускаем пагубный цикл, когда злость порождает злость.

Лучшее, что можно сделать с гневом, — научиться контролируемо давать ему выход, а затем расставаться с ним.

Может показаться, что это довольно просто. Но если в детстве от нас ждали, что мы во всем будем «хорошим ребенком», если учили, что злиться недопустимо, что это отпугивает, если мы когда-нибудь пострадали от чьей-то злобы, — нам будет нелегко позволить себе почувствовать гнев, а тем более его выразить.

Лина была потрясена, когда без всяких объяснений, без обсуждения муж неожиданно заявил, что хочет развода. Прошел год, она блестяще справляется, преуспевает в работе, окружает любовью и заботой троих своих детей и даже снова начала встречаться. Она эффектно выглядит, щеголяя модной стрижкой и дерзкими серьгами. И все-таки чувствует, что психологически застряла на одном месте, не может избавиться от ощущения, что жизнь ее жестоко обманула.

— Я потеряла то, что не хотела терять, — говорит она. — Мне не дали выбора.

Лина прошла через чувства глубокой печали, горя и вины. Она собрала все силы — о которых даже не подозревала, — чтобы заботиться о своих детях и заниматься практическими вопросами развода. Но несмотря на все переживания, она почему-то не испытывала злости. В свое время, много лет назад, Лина непосредственно наблюдала, как ее любимая тетя проходила через такой же ужасный развод. Видела, как она отстранилась от мира, годами ожидая, что ее муж поймет свою ошибку и будет молить о прощении. Даже когда тетя умирала от рака, она все еще надеялась, что муж вернется. Помня, в каком горе жила ее тетя, Лина однажды направилась в лес, думая освободиться от гнева, который, как она была уверена, все-таки где-то глубоко в ней затаился, пусть даже она и не чувствовала его. В полном одиночестве она шла по тропинке в глубь леса, остановилась на поляне с высокими деревьями и настроилась на то, чтобы кричать громко и долго. Но ничего не получилось — так она была зажата. Чем сильнее Лина пыталась выразить свой гнев, тем в большее оцепенение впадала.

— Как я могу почувствовать и выразить свою злость, если я боюсь это чувствовать? Если я не хочу это чувствовать?

— Для начала признайте право вашей злости на существование, — сказала я ей.

Вы имеете право чувствовать злость, гнев, ярость. Это человеческие эмоции. Вы человек.

Когда мы не можем дать волю гневу, мы либо не признаем, что стали жертвой, либо отказываем себе в человеческой нормальности. (Так страдают перфекционисты. Молча!) В любом случае мы отрицаем реальность. Заставляем себя жить в онемении, притворяемся, что все у нас в порядке.

Это не освобождает от боли.

Кричите и бейте кулаками подушку. Идите на пустынный пляж или поднимитесь на вершину холма и кричите изо всех сил вместе с ветром. Найдите толстую палку и колотите ею по земле. Когда мы остаемся одни в машине, то часто поем. Почему бы нам не покричать в одиночестве? Закройте все окна, сделайте мощный вдох и на выдохе добавьте голоса, пусть выдох постепенно перерастет в самый длинный и громкий крик в мире. Если ко мне приходит пациент, который выглядит непреклонным и закрытым, я обычно говорю: «Сегодня мне почему-то хочется покричать. Давайте покричим вместе?» И мы это делаем. Если вы боитесь кричать в одиночестве, найдите друга или психотерапевта, который будет кричать с вами. Это приносит большое облегчение. Возникает глубокое, почти головокружительное состояние, когда мы слышим собственный естественный голос, исполненный искренним чувством, — голос, выражающий свою, такую непростую правду. Когда мы срываем с себя все маски. Когда наконец можем заявить о себе: «Да, из меня сделали жертву. Но больше я не жертва. Я — это я».

Гнев — вторичная эмоция. Наша защита, броня, которую мы надеваем поверх первичного чувства. Мы расплавляем свой гнев, поскольку нам надо добраться до того, что находится под ним — страха или горя.

Только тогда можно начинать самую тяжелую работу из всех — прощать себя.