Я просыпаюсь, лихорадочно хватая ртом воздух. Слишком цепкий, слишком леденящий ужас выползает за мной из того сна. Никогда не досматриваю его до конца, но точно знаю, чем он закончится — гранатовый сок, смешанный со слизью, доберётся до Коры, пропитает её. И с этого момента каждый шаг той будет отравлен и смертелен — поступь богини Подземной Весны, шествие чудовища, коему нет равных.

Я задыхаюсь, потому что страх удавкой сжимается на горле.

— Сейчас же спать! — раздаётся над ухом приказ. Такому можно только беспрекословно подчиниться. Меня обнимают сильные руки и утаскивают на подушку, бережно укутывают одеялом. — А Фобетора[1] поймаю — такой кошмар ему устрою…

Низкий бархатный голос действует успокаивающе. Устраиваюсь поудобнее в надежном кольце рук, прижимаюсь к горячему мужскому телу и смыкаю веки. Теперь страшные, но вещие сны не придут. Муж всегда закрывает, надежнее любого щита. И всегда — держит крепко, не отпустит, не отдаст никому. Даже тому чудовищу, что ворошится у меня внутри. Ему — особенно.

Я знаю…

…утро серое, как глаза Афины.

— Пасмурно, — говорит она.

— Осень… — пожимаю плечами. Смотрю на неё — подругу юности[2], вечно молодую мудрость и войну, чуть усталую и печальную. — Значит, отцу не скажешь?

В утреннем кафе пусто. У барной стойки, уткнувшись в айфон, сидит юноша-бармен, рядом — скучает ярко накрашенная официантка, пытаясь заглянуть ему через плечо. Тихо гудят лампы дневного света. Слишком тусклые однако, чтобы разогнать полумрак, в котором — тонконогими оленятами — маячат столики и стулья.

— Нет, — говорит Афина и качает чашечку густого кофе тонкими, но сильными пальцами. — Мы не хотим свадьбу. Тей говорит: только вечер, для самых близких…

Тей у неё мудрый и вещий, всегда был таким, за то Зевс его и недолюбливал. А их союз уж точно не одобрит. Значит, свадьба рискует превратиться в побоище. Правильно, лучше вот так, тихо. Только близких… Интересно, кто они?

Она отвечает на незаданный вопрос:

— Позовём тебя с Аидом, Афродиту с Гефестом — без них никак. Друг Тея же. Пару ребят-учёных из отдела ядерной физики.

— Смертных?

— Да, смертных, — она гордо вскидывает голову. — Ты что-то имеешь против?

— Я — нет, — заверяю искренне, — а вот Афродита будет кривить губы.

— Или строить им глазки, — невесело и немного устало улыбается Афина, — но я думаю, мы все вместе как-нибудь с этим справимся.

Хорошо, согласно киваю и вспоминаю ещё одну подругу юности:

— А Артемиду?

Афина отрицательно мотает головой:

— Она не простит. Я ведь предаю ваш обет.

В этом веке — сумасшедшем, вечно спешащем и вечно опаздывающем, веке мнимых свобод и неисполняемых правил — Артемида нашла себя. Здесь она активно возглавляла феминистские организации, проводила феминистские конференции и устраивала феминистские шествия. Сумасшедший век, где женщины идут войной на мужчин, забывая, что между ними может быть только одна война — на ложе любви. Меня Артемида простила — более-менее. В конце концов — похищение, принуждение, ты не виновата. Афине будет сложнее. Даже то, что она давала пресловутый обет, чтобы сохранить верность своему единственному, станет слабым оправданием.

— Но ведь ей всё равно придётся сказать.

Афина устало соглашается:

— Конечно, придётся. Если узнает сама — будет хуже. А так…

Она не договаривает, но я понимаю: глаза в глаза, держа за руки старинную подругу, рассказывать будет легче, и, может статься, та даже поймёт. Афина не зря — мудрость: иногда проще сказать правду, пусть болезненную, прямо в лицо, чтобы не дать разгореться войне.

Но мне за последние тысячелетия слишком надоели войны — домашние и мировые, мудрые и глупые, — поэтому я увожу разговор в более приятное и привычное для меня русло.

— Давай выберем цветы для букета.

Афина улыбается, машет рукой.

— Нет уж, тут ты сама как-нибудь. Я совсем ничего не смыслю в цветах, хоть и росла с тобой.

Я киваю, соглашаясь, и выкладываю на стол карточки:

— Узамбарские фиалки, ветки оливы, цветущий мирт и его ягоды, хамелауциум.

— Лилии, — неожиданно добавляет она, вытаскивая карточку из стопки.

Действительно, белые лилии — символ чистоты и девственности — ей подойдут.

— Эдельвейсы, — добавляю я ещё одну картинку.

И вижу — её глаза загораются тихой радостью. Ещё бы — эдельвейс, цветок мужества и стойкости — не зря зовут прометеевым. Ведь он растёт высоко в горах, куда добираются только самые смелые и отчаянные. Говорят, этот цветок вырос из капель прометеевой крови. Светлая и прекрасная звезда, которая манит людей, зовёт совершать подвиги, будоражит ум. Тею определенно будет приятно.

— Добавим крупноцветковый барвинок и листья дуба, можно и немного желудей. И цинерарию — для серебристой нежности.

Символ житейской мудрости тоже будет кстати в букете Афины.

Та с одобрением смотрит на разложенные перед ней изображения цветов.

— Это определённо будет самый красивый букет невесты. Спасибо, Кора.

Она тянется через стол и целует меня в щёку.

Тут открывается дверь, тихо звякая привязанным к ней колокольчиком, вскидывается официантка, бармен отрывает взгляд от экрана айфона, я проливаю кофе прямо на фотографии растений…

На пороге маленького городского кафе, блистая державной красотой, стоит сама Гера. В ярко-красном лёгком пальто, строгом бело-песочном брючном костюме. Темные, с золотым отливом, волосы собраны в высокую причёску.

Величественным шагом царицы мира она направляется к нам, игнорируя кидающуюся к ней официантку с меню.

Присаживается на свободный стул — прямая, гордая, совершенная. Даже пролитый мной кофе мгновенно высыхает, не смея при ней марать белизну скатерти.

А я поспешно отвожу взгляд, чтобы ненароком не встретиться с её глазами, и не прочесть в них то, чего не следует знать посторонним о великой богине, — обречённую усталость сломленной женщины.

— Без меня хотели всё устроить, — пеняет она, впрочем, беззлобно. — Не боишься прогневить покровительницу семейного счастья, а, Афина?

Афина только усмехается: кто бы говорил о семейном счастье? что ты о нём знаешь?

И отвечает прямо и гордо:

— Нет, не боюсь. Вряд ли кара будет страшнее той, которой отец уже подвергал Тея. А мне — ты не указ и не авторитет.

Гера как-то скисает. Раньше бы она вспылила, разгневалась, указывала бы Афине на её место и напоминала, с кем та разговаривает. Но не теперь, когда они с Зевсом расстались окончательно, спеси у бывшей владычицы изрядно поубавилось. Облик Геры ещё хранит следы былого величия, но уже явно заметно, что кое-кто изрядно поизносился, как и её некогда брендовая одежда.

Я не злорадствую, хотя могла бы, скорее мне неловко рядом с ней.

Гера накрывает ладонью раззолоченную визитку брачного агентства «Счастливая семья», уставляется в стол и замолкает. Ей нечего сказать — она и впрямь не авторитет в семейных делах. Да и может ли им быть женщина, чей супруг постоянно изменял ей с титанидами, богинями, нимфами и даже смертными, бесцеремонно притаскивая на Олимп своих многочисленных отпрысков?

Я поднимаюсь, беру сумку и плащ.

— Побегу, — сообщаю, чтобы хоть как-то прервать это гнетущее молчание, — у меня сегодня ещё одна невеста. Скоро придёт.

Чмокаю Афину в щёку, киваю Гере и бегу к выходу, но вдруг замираю, пронзённая внезапной догадкой. Медленно поворачиваюсь, уставляюсь в макушку Геры, где поблёскивает золотом черепаховый гребень, и спрашиваю:

— Как ты нас нашла?

— С.О.Б., — с неприкрытым ехидством отзывается она. — Твой муж опять активировал.

Я поспешно выскакиваю на улицу и не спешу одеваться, несмотря на противный моросящий дождь. Потому что страх ядовитой слизью растекается по телу, парализует движения и мысли.

Если Аид снова активировал «Систему Отслеживания Богов», значит, случилось что-то очень-очень плохое.

Своего красного «Жука» паркую недалеко от входа во флористический салон «Весенний сад».

Едва открываю дверь и вхожу, как Левкиппа, Фено и Иахе отрываются от своего занятия — отбирать цветы для сегодняшних заказов — и с улыбками оборачиваются ко мне:

— Радуйся, Кора!

Для них я — всегда и вечно — Кора[3]. Наверное, так правильно. И им лучше меня не знать Персефоной, Богиней Подземной весны, чудовищем с отравленными шагами.

И мне нерадостно, мне страшно. Слишком много задушенных когда-то опасений повылазило из темных уголков подсознания, слишком много монстров тянет мохнатые лапы к горлу: перекрыть дыхание, замордовать, уморить.

— Радуйтесь, — отвечаю почти на автомате и бреду в кабинет.

Каллигенейя за секретарским столом всматривается чересчур внимательно, понимающе приподнимает очки. И даже фикус за её спиной, кажется, видит меня насквозь.

— Принести чего-нибудь? Чай, кофе, покрепче? — обеспокоенно интересуется моя верная стражница. Сначала её ко мне для этих целей приставляла мама, теперь — она спелась с моим мужем. Чуть что со мной не так — сразу докладывает ему, словно не я её босс.

Я немного злюсь, потому что попасть от гиперопёки матери под диктароторскую заботу мужа — то ещё удовольствие. Но я не жалуюсь. Нельзя. Начнешь жаловаться на тех, кто тебя искренне любит, любовь оставит тебя. Не верите — спросите у Афродиты.

Каллигенейя тоже любит меня, и поэтому я прощаю ей — моей надсмотрщице — звонки мужу, как прощала раньше доклады маме.

— Пока ничего не нужно, — мягко отзываюсь я. — Скоро подойдёт невеста. Проводи ко мне.

— Хорошо, — заверяет она.

Я вхожу в свой кабинет и падаю в кресло. Внутри всё колотится и клокочет. Руки тянутся или к телефону: позвонить, выспросить, что произошло? Или к тонкой полоске золота на безымянном пальце: стоит коснуться — и голос мужа зазвучит в голове. Никаких телефонов не надо. Но это глупо. Он обязательно расскажет всё сам. А отвлекать сейчас, когда он и так, наверное, взвинчен до предела, ещё и своими страхами с предчувствиями, — эгоистично и по-детски.

А ещё Гера и этот её потерянный вид, потрёпанное величие, сломанность… Не знаю почему, но каждый раз мне стыдно перед ней. Стыдно, ещё с того наказания после бунта на Олимпе…

Я прихожу в себя от жарких взволнованных поцелуев, которыми осыпают моё лицо, шею, ключицы. Мой муж умеет вот так — желать и переживать одновременно.

Разлепляю ресницы, перехватываю обеспокоенный взгляд чёрных, как тартарские глубины, глаз.

Он нежно берёт меня за руку, подносит её к губам, поворачивает ладонь и целует в центр.

— Почему ты боишься её?

— Богиню Подземной Весны?

Аид кивает, он застывает у моего рабочего кресла, преклонив колено.

— Она убивает.

Муж хмыкает:

— В мире монстров это — отличное умение. Там нет выбора: или ты, или тебя.

— Убивая, ты сам становишься чудовищем.

То, что вспыхивает в глазах Аида, прочесть невозможно, но я различаю нотки вины и боли.

— Да, — тихо и с горечью говорит он, — нежной Весне не к лицу убивать. Лучше, если это будут делать те, кто уже давно превратился адскую тварь.

Он поднимается, тянет меня вверх, подхватывает на руки. Мгновенная вспышка — и мы стоим в гостиной нашего земного дома. Богам не нужен транспорт, чтобы перемещаться в пространстве. Колесницы — раньше, машины — теперь, скорее для того, чтобы не привлекать к себе излишнее внимание.

На диване, что раскинулся тёплым островом в центре комнаты, с попкорном сидят Загрей,[2] наш с Аидом сын, и его верная подруга Макария «Блаженная Смерть». Они не замечают нас, поглощенные очередным творением Голливуда, которое плещет пёстрыми красками с двухсотдюймовой телепанели.

Аид бережно опускает меня в одно из кресел, накидывает на колени плед и лишь тогда ехидно интересуется:

— Молодежь, что вы там такого увидели, даже нас не заметили?

Загрей оборачивается, машет мне рукой (и это матери-то, с которой не пересекался почти два месяца!) и, улыбаясь, говорит:

— Да смертные снова фильм про нас сняли. И ты, отец, там снова собираешься захватить мир.

Даже рожки в его чёрных волосах выглядят задорными и довольными. Или, может, меня просто всё умиляет в сыне? Ведь я так давно его не обнимала.

— А как же, — усмехается Аид, — только тем и занят.

— А Зевс, конечно, весь такой няшка, снова спасает героев, карает виновных, — дополняет Макария.

— Ну, хоть тут правильно, а вот за словечки — лишаю пяти процентов премии.

Макария дуется, складывает руки на груди.

Аид садится в кресло рядом со мной, переплетает наши пальцы и цыкает на незадачливых кинолюбов:

— Кто разрешил покидать пункт управления? — Загрей подбирается, Макария задевает ведёрко с попкорном, которое до этого примостила на поручень дивана, и тот белой крошкой рассыпается по полу.

Продолжать Аиду не приходится: они выключают телевизор и быстренько убегают прочь.

Я тянусь за Загреем, но меня удерживает Аид: успеешь ещё! нечего баловать!

Покоряюсь, склоняю голову на плечо мужу.

Он перебирает мои волосы и произносит тихо:

— Сешат просто исчезла. Растворилась. Тот[3] искал её всюду. Но никто даже не помнит о ней. А теперь пропадают и мифы, упоминания, любая информация, связанная с Сешат.

Грустно улыбаюсь:

— Какая ирония — исчезают записи о Богине Письменности.

— Если бы ирония, — отзывается Аид и вскидывает на меня тёмный нечитаемый взгляд: — Знаешь, что происходит с богом, когда исчезают его мифы?

Мотаю головой: нет! Но страшная догадка уже гложет.

— Бог и сам начинает забывать, зачем он здесь. Забывать о своей божественности. Теряет способности. И становится…

— … смертным, — холодея, заканчиваю я.

— Да, — глухо отзывается Аид. — А мы-то наивно полагали, что нашей погибелью станут гиганты.

С гигантами было легче: там мы знали, против кого сражаемся и какова их конечная цель. Тут же — приходится воевать с незримым противником, разум, которого, потёмки.

— Невидимка против невидимки, — невесело иронизирую я, намекая на шлем невидимости моего мужа.

— Мне бы зацепку. Хоть какую-то. Кто и зачем, — почти с отчаянием произносит он.

Я протягиваю руку, касаюсь его жёстких тёмных, как сам мрак, волос, спускаюсь на скулу, веду пальцем по щеке.

Мой муж не блистает яркой красотой олимпийцев. Скорее его черты резкие, даже немного грубые. И, в сочетании с обычно мрачным, холодно-надменным выражением лица и нелюдимостью, производят почти отталкивающие впечатление. Из-за чего его даже на Олимпе сторонятся и ненавидят: там не любят непривлекательных. Это для олимпийцев почти грех. Но для меня Аид вот уже несколько тысяч лет — самый красивый мужчина во вселенной.

Он перехватывает мою руку, целует, прижимает к щеке, устало прикрывая глаза. А я любуюсь тем, как густые тёмные ресницы отбрасывают тени на высокие скулы.

— Что же мы теперь будем делать?

— Ждать, — едва слышно, на выдохе, — пока исчезнет ещё кто-нибудь.

Ожидание оказывается недолгим. Не успевает Аид договорить, как оставленный им на столе голограф вспыхивает голубым, и над столешницей появляется маленькая, полупрозрачная Афродита, словно изящная стеклянная статуэтка.

Захлёбываясь слезами, она сбивчиво рассказывает:

— Геба[4]… мы просто… по магазинам… а потом… я не успела оглянуться… исчезла…

Аид подбирается, как хищник перед прыжком.

— Оставайся, где стоишь, — рявкает он.

И Афродита, округлив испуганные, лазурные, как безоблачное небо, глаза, кивает, отчего золотистые кудряшки, обрамляющие идеальное, кукольное личико, смешно подпрыгивают. Я отмечаю это, хотя веселится сейчас вроде не с руки.

— Загрей! — на крик отца сын выскакивает, будто из-под земли. — Ты за старшего. Докладываешь мне, что происходит, каждые десять минут. Если с матерью…

Загрей, который всё это время, вытянувшись во фрунт, чеканит на каждый приказ: «Да, Владыка», на последней фразе хмыкает и говорит:

— Последнее мог бы не добавлять.

— Я рад, что ты всё понял, — говорит Аид, наклоняясь, целует меня в макушку, и уносится в чёрном вихре.

Загрей глядит ему вслед, а потом — переводит взгляд на меня. Шагает, падает на колени и на выдохе шепчет:

— Мама!

Я чувствую, как глаза начинает щипать, а в груди всё сжимается.

Порывисто обнимаю сына, треплю по чёрным волосам, нежно глажу рога, которых он так стесняется. Глупый.

Аид не позволил мне вволю натешиться с сыном.

«Ты из него тряпку сделаешь! А он должен быть воином».

Поэтому мой мальчик, на которого с юных лет возлагались большие надежды и свалилась огромная ответственность, рано ссутулился и стал выглядеть куда старше своих лет. Мне даже стыдно, что на вид я моложе сына. Но для Богини Весны, вечная юность — дар и проклятие.

Загрей поднимается и протягивает мне руку:

— Идём, мама. Будем выполнять два поручения отца одновременно.

И мы спускаемся в подвал, а точнее — в бункер, напичканный высокотехнологичной аппаратурой. Здесь всё гудит, жужжит, пищит. За прозрачной стеной — нам машет Макария. У неё на голове — гарнитура, а перед глазами — экран, на котором что-то мелькает.

Загрей наводит на стену затемнение, не хочет, чтобы кто-то вклинивался в наше столько редкое уединение. Ему было приятно, что я просто нахожусь рядом.

Сын усаживает меня на кушетку, заботливо наливает гранатового сока. И возвращается к работе.

Я смотрю на сутулую спину, на то, как тонкие, почти девичьи, пальцы бегают по сенсорной клавиатуре, а на десятке плоских мониторов перед ним быстро сменяются схемы, цифры, таблицы, чертежи, и думаю о том, что сын — отлично играет на гитаре и мечтает создать свою рок-группу. А вместо этого — вынужден участвовать в бесконечных войнах, как и все мы.

Почему смертные считают, что боги проводят свои дни в пирах и развлечениях (если речь об Олимпе) или разрабатывают планы по захвату мира (если — об Аиде)?

«Знаешь, в чём смертные сильнее нас? — звучит в голове мягкий голос Тота. — Это они сочиняют мифы. Бесчисленные их варианты. И со временем те истории обретут статус достоверных. Настолько, что и мы сами начнём считать их нашими».

Ему самому люди надели на плечи голову ибиса. А жаль, ведь они лишили себя возможности видеть его тонкое умное лицо и янтарные глаза, в которых светятся вселенская мудрость и печаль.

Он не хочет разочаровывать смертных: каждый раз, являясь им, надевает искусно сработанную маску ибиса.

Мы и сами поверим в то, что эти истории — наши.

И ведь так и есть. Потому что когда льва долго убеждают в том, что он осел, однажды он сам начинает склоняться к тому же мнению. Даже если лев — бессмертный и мудрый. Но есть кое-что пострашнее, чем потеряться в бесчисленных версиях себя, — забвение. От одного этого слова мурашки бегут по коже. Потому что мы живём, пока нас помнят. И люди, и боги.

Хорошо, что в Звёздном Чертоге бесконечно вьётся, теряясь в бездне вселенной, Скрижаль Мироздания. Там живут подлинные истории, там хранится нестираемая память.

Звездный Чертог… Тот и Сешат… Лепестки чёрных роз ковром ложатся под ноги… Тянется, через весь свод, сияющее полотно…

Шёл двадцатый год моей семейной жизни…

Я засыпаю прямо на маленьком диване в прихожей Афининой квартирки, до гостиной так не добираюсь. Подруга заботливо укрывает меня и не беспокоит.

И вот теперь, проснувшись, обнаруживаю на столике, приютившемся у дивана, кофе и бутерброды. В квартире — тихо, лёгкий сумрак и только слышно, как тикают на стене старинные ходики. Но они не могут сказать мне — закончился ли сегодняшний сумасшедший день или уже начался другой? Сколько времени я проспала?

… помню, как медленно возвращались звуки.

Как кричал сын, осторожно встряхивая меня:

— Мамочка, мама, ты в порядке?!

А я могла только плакать и шептать:

— Сынок… ты ранен… сынок…

Он ловил мои руки, заглядывал в глаза:

— Это пустяк, царапина, осколком задело. Главное, что ты не пострадала, мамочка! — и прижимал к себе, как великую ценность, которую совсем недавно мог потерять.

Мой взрослый сын. Мой защитник. Мой герой.

Потом прибежали Прометей и Афина. Тей подхватил меня на руки — я ещё не могла идти, а Афина скомандовала Загрею:

— Обопрись на меня.

Мы уже выбрались в коридор, когда сын вскинулся, вспомнил:

— Макария!

Меня посадили прямо на пол, и все рванули в соседний отсек, который, судя по прорехам в стене, пострадал куда больше нашего.

Макария, глупая девчонка, у неё в крови приносить себя в жертву. Наверняка, кинулась на тех, кто устроил этот беззвучный погром, не позвав на помощь и не соизмерив силы.

Маленькая «блаженная» смерть. Вся в отца. Нельзя быть дочерью Геракла и не лезть в гущу событий, сломя голову. Она принесла себя в жертву мне (как будто мне когда-то приносили человеческие жертвы!), чтобы её братья, Гераклиды, победили ненавистного Эврисфея, потребовавшего от их отца совершить двенадцать подвигов.

С улыбкой Макария взошла на костёр, чтобы добрая Персефона подарила успех её братьям. Вспыхнула, сгорела, но не умерла. Явилась к нашему с Аидом трону — ни тень, ни человек.

«Ты не приняла мою жертву, Владычица?»

В глазах — разочарование и удивление.

«Я не принимаю таких жертв».

«И что же мне делать теперь? Я ведь не умерла…»

«Значит, найдём тебе работу в Подземном мире, — вмешался в нашу беседу Аид. — Потому что вернуться на поверхность ты уже не сможешь».

Макария тогда изрядно приуныла.

«Но как же я смогу выполнять какие-либо обязанности, я же не богиня?»

Аид даже поперхнулся: божественных дел он ей поручать явно и не собирался.

А Макария, между тем, продолжала:

«Мой отец, конечно, сейчас вознесён на Олимп и причислен к сонму бессмертных, хотя и был всего лишь человеком».

Я поняла, к чему она клонит.

Но Аид осадил нахалку раньше:

«У нас не Олимп, мы бессмертие не раздаём»

Девушка понурила голову:

«Ну вот… А я так хотела быть полезной смертным. Когда Танатос прилетает к ним — они пугаются и рыдают. Я бы рассказала, что умирать можно с улыбкой. Умирать, принося себя в жертву за тех, кого любишь», — патетично заявила Макария, вздёргивая веснушчатый носик.

Аид хмыкнул:

«Прямо блаженная смерть».

«Именно! — обрадовалась она. — Я бы приходила к детям, к старикам, к тем, кто жил праведно и для других. Я бы улыбалась им, и они умирали бы счастливыми».

Аид опёрся щекой о кулак, внимательно разглядывая её. Я не по-владычески ёрзала на троне: мне слишком нравились рассуждения Макарии, и я уже готова была упрашивать мужа, когда он произнёс:

«Знаешь, блаженная, а в этом что-то есть».

«Царь мой, — робко вставила я, — мы не можем возложить на неё такие заботы. Она, как сама заметила, не богиня. Для этого нужно быть или в родстве с богами или хотя бы…» — я поймала суровый взгляд мужа, и проглотила окончание фразы: «… спать с ними».

Аид решил по-своему.

«Всё просто — мы её удочерим».

Я хотела вставить: а как к этому отнесётся Загрей? И как вообще я могу быть матерью или хотя бы опекуном девушке, которая на вид — моя ровесница? Но Владыка уже поднимался с трона и протягивал мне руку. Он всё решил, просчитал последствия, а, значит, я не стану возражать.

Прямо там, в зале, где судили тени, мы объявили Макарию нашей дочерью. И мир принял наше решение, и согласился с возложенной на неё миссией, будто одобрив осознанный выбор.

Как только обряд удочерения завершился, к Макарии вернулись краски жизни — перламутром разлились по плечам серебристо-каштановые волосы, озорные искры заблестели в огромных карих глазах, а пышные губы сделались алыми. Тоненькую фигурку окутало невозможное в Подземном мире сияние.

Так Макария обрела бессмертие (первая из всех — в аиде, а не на Олимпе) и стала нести людям блаженную смерть.

А я всё думала: кто же она — трава без корней или успешно прижившийся на дикой почве нежный росток?

Кстати, Загрей был только рад сводной сестрёнке — Макария, несмотря на довольно серьёзный божественный удел, который выбрала сама, отличалась весёлым и беспечным нравом.

А с годами — я стала замечать — сын начал смотреть на неё не только как на подругу юношеских проказ, но и как на весьма привлекательную девушку. Правда, сам он своей внешности стеснялся, считая себя едва ли не уродом.

…и вот теперь он, бледный и растерянный, несёт её на руках, всю в потёках ихора. Она прерывисто дышит, ослабевшие тонкие руки свисают вниз, словно поникшие крылья. Сын кладет девушку возле меня и не просит, скорее, требует:

— Спаси.

Я ведь — ученица Пеана и Асклепия[1] — умею врачевать, и пускаю в ход всё своё умение.

Макария приходит в себя, обнимает нас с Загреем и плачет:

— Я не успела… они так быстро…

Загрей вытирает ей слёзы, заглядывает в карие глаза, полные мягкого тёплого света, и спрашивает:

— Ты их видела?

— Смазано… Чёрные тени… Так быстро…

И я понимаю, почему Загрей подбирается и по-отцовски сжимает губы в узкую полоску: кто-то был настолько быстр, что за ним не уследила даже Богиня Смерти, а ведь их с Танатосом считают самыми быстрыми.

Вскоре появляются Афина и Прометей, с каким-то предметами, похожими на голыши, мерцающие зелёным цветом. Тей выглядит озабоченным, трёт пальцами светло-русую бороду, сверкает пронзительно-голубыми глазами.

— Я в отдел, нужно разобраться, что это за штуковина.

Суёт голыш в карман потёртых джинсов и исчезает, мазнув по нам струёй воздуха.

Чуть позже Загрей и Макария тоже отбывают — докладывать о произошедшем Аиду.

Афина же, взглянув на меня, решительно заявляет:

— А ты — ко мне. У меня тебе точно будет безопаснее, чем где-либо.

И мы отбываем к ней, да я так и остаюсь в прихожей… Вроде только присаживаюсь на диван — перевести дыхание, собрать мысли в кучу, постараться подумать, что делать дальше? У меня же салон, клиенты, невесты…

И засыпаю, проваливаясь в сон про женщину, бредущую по пересохшей равнине.

Я до сих пор ещё не могу отделаться от жуткой изнуряющей жажды, которая мучит меня после того сна. Добираюсь на кухню, открываю кран и пью-пью-пью… Последний раз я так хотела пить после своего похищения, когда боялась взять хоть каплю в рот в Подземном мире…

Так, наверное, хочет пить трава без корней…

В последнюю неделю сны такие, что лучше не спать. Но если я не буду спать, Аид привяжет меня к кровати. Угрожал недавно, поймав на кухне нашего «штаба», где я сидела в кресле, обхватив остывшую чашку какао. Конечно же, утащил меня в постель и лично проследил, чтобы Гипнос не поскупился, когда плескал на меня из своей чашки. И я знаю, что это не пустые угрозы — действительно ведь привяжет.

Только пусть, всё равно сегодня я не смогу уснуть: не хочу вновь и вновь возвращаться в тот кривляющийся туман. К тому же чары Гипносова настоя больше на меня не действуют.

Поэтому встаю с кровати, в который раз оглядывая нашу с Аидом новую спальню — по-военному аскетичную.

После того случая, когда в подвале нашего загородного дома произошёл взрыв, все перебрались сюда — на подземную базу. У Аида она уже давно: надо же где-то изготавливать молнии для Зевса или стрелы для Аполлона. Вот в глубине подземелий, где проходили сотни рудоносных жил, и устроилась наша база. Кроме непосредственно горячего цеха, где царствовал Гефест,[3] тут ещё располагался и главный центр управления «Системой отслеживания богов». Когда Аид с Тотом её придумали и показали Зевсу, Верховный Владыка, говорят, радовался как ребёнок. Ещё бы — теперь каждого заговорщика можно вычислить заранее. У Аида, конечно, была своя причина запустить «С.О.Б.», однако распространяться он о ней не стал.

Сюда же, под землю, после примирения с Зевсом, прибыл и Прометей. Несмотря на прощение, дарованное Повелителем Неба, места на Олимпе ему по-прежнему не было. Хотя там и оставалась сероглазая богиня, которая когда-то наделила дыханием его слепленных из глины человечков[4]. На базе Прометей отвечал за ядерную физику и генетические исследования. И Афина с удовольствием помогала ему на этом поприще. Она больше не желала оставаться для державного отца только мудрой войной, оружием, которое бросали в бой, когда требовалось. Ей куда больше нравилось трудиться в отделе исследований и целоваться с голубоглазым титаном.

Вскоре к подземной команде присоединился и Геракл. Несмотря на своё вознесение и щедро дарованное бессмертие, он чувствовал себя лишним на Олимпе. Там было слишком много позолоченной лжи, а честный и прямой герой не выносил её.

«И опять же — дочь под присмотром», — мотивировал Геракл своё появление у нас. На что Макария ответила недовольным фырканьем: никак не могла простить ему женитьбу на Гебе — невозможно считать мачехой ту, кто на вид едва ли не моложе тебя.

В общем, вот такая разношёрстная братья собралась за последние тысячелетия в Подземном Царстве. И вызовы нового времени способствовали тому, чтобы все держались вместе и придумывали методы противодействия проказам суровой реальности.

Сейчас же, когда исчезли сразу три богини, и стало известно, кто стоит за этим, некоторых приходилось сдерживать в буквальном смысле — Гефест размахивал своим громадным молотом и грозился повыщипывать перья у крылатых сандалий кое-кого, Геркл же просто собирался с этим кое-кем поговорить по-мужски, похрустывая могучей шеей и разминания кулачищи. Тот же просто сидел в углу, обхватив голову руками, и смотрел прямо перед собой. У него не только пропала любимая жена, его предал лучший друг — ведь он доверял Гермесу, как родному брату.

В общем, дела творились такие, что любой потеряет сон.

Поэтому я тащу с постели одеяло, закутываюсь в него, чтобы прикрыть пижаму с чиби-Аидиками, погружаю ноги в тёплые пушистые тапочки, на которых щерятся фетровыми зубами три морды Цербера, и спускаюсь вниз, туда, где Аид колдует возле «С.О.Б.». Сейчас, когда все его помощники повалились с ног, лап, копыт, он один остался бдить.

Иногда я спрашиваю себя или — трясу Гипноса: спит ли мой Владыка когда-нибудь? И никогда не получаю ответа.

Подхожу на цыпочках, кладу ладони на плечи, упираюсь подбородком ему в макушку и прикрываю глаза. С ним — никогда не страшно, с ним не приходят дурные сны.

Аид берёт меня за руку, обводит вокруг кресла и тянет к себе на колени. На миг прячет лицо в волосах, потом — целует в глаза и лоб. И, наконец, поддевает согнутым пальцем моё лицо и пристально смотрит в глаза.

— Твой туман прав, — говорит, считав мой сон, — бог не может исчезнуть насовсем.

— Но ты же говорил, что если исчезнут мифы — божество станет смертным…

— Да, мы так считали. Знаешь, некоторые смертные поэты должно быть тоже когда-то — может, во снах или как-то ещё — попадали в Звёздный Чертог.

— Разве такое возможно?

— Да, — кивает он. — Звёздный Чертог сам выбирает тех, кто может в него войти. Остальным просто не явится.

— Значит, я…

— Значит! — подтверждает он. — Так вот, один земной поэт явно побывал в Чертоге, а после написал: «Так храм оставленный — всё храм,// Кумир поверженный — всё бог!»[5]

— И что из этого следует? — спросонья я плохо соображаю. Мне куда больше хочется просто сидеть на коленях у мужа, изредка обмениваться поцелуями и ни о чём не думать.

— Из этого следует, что даже после того, как богини исчезли и пропали мифы и упоминания о них, они по-прежнему остаются богинями, а мы — ошибались. Из этого следует — что мифы можно написать заново. И такие достоверные, что и боги примут их за свои.

— Но ведь всегда остаётся Скрижаль Мироздания, где хранятся подлинные истории.

— Ровно до той поры, пока новый бог нового мира не начнёт свою Скрижаль.

— Ты думаешь, Гермес способен на такое? — сонно бормочу я и трусь щекой о его чёрный с серым джемпер. Люблю, когда Аид — вот такой, домашний, в джемпере и джинсах. Одежда смертных только подчёркивает достоинства его стройной поджарой фигуры.

Аид хмыкает и снова нежно целует меня в волосы:

— Нельзя недооценивать противника, Весна. Если сомневаешься в его способностях, спроси Зевса, Посейдона, Гефеста, Афродиту, Аполлона и Ареса[6]. Да и потом — только одного из нас смертные назовут Трисмегистом.[7] Только одного будут помнить, когда Зевса на небе сменит Единый. И он ведь уже создал свою Скрижаль. Изумрудную, как твои глаза[8]. И в ней нет нам места.

Я, конечно, перечитала много книг в библиотеке Тота, но мне никогда не было дела до трудов, в которых боги говорили о природе божественного. Поэтому об Изумрудной Скрижали не имела представления.

— Но если у него уже есть Скрижаль, зачем ему ещё одна?

— Изумрудная Скрижаль, конечно, — великий текст. Но это — писанина для избранных. Таким не поведёшь за собой массы. Смертным надо попроще и попонятнее. Нечто максимально доходчивое…

— Как фильмы, которые смотрят Загрей и Макария?

— Именно. Книги ушли в прошлое. Современности нужны красивые яркие картинки. И ты ведь прекрасно знаешь, что Гермес умеет такие создавать…

Я вздрагиваю, коснувшись воспоминания, которое столько лет гнала от себя и прятала в глубинах сознания.

— Разве, то не было глупой шуткой? — цепляюсь за тростинку, потому что водоворот дурных предчувствий уже уносит меня.

— Нет, Весна, — грустно отзывается Аид, — то была проверка, которую я провалил.

И меня накрывает тёмной и холодной волной памяти…

Ведущий: Радуйтесь, Кора.

Кора: И вам не хворать, уважаемый Гименей.

Ведущий (радостно): Спасибо, что согласились поучаствовать в моём шоу. Ведь с вами связана одна из самых романтичных историй во всей мифологии.

Кора: Я бы не хотела обсуждать это публично.

Ведущий: Уже поздно — вашу историю обсуждают несколько тысяч лет. Именно она легла в основу всем известных сказок — «Красавица и Чудовище», «Аленький цветочек».

Кора: Вы плохо осведомлены в мифологии, Гименей. «Красавица и Чудовище» — совсем про другую пару.

Ведущий (в студию): Становится всё интереснее. (К Коре) Вы расскажите нам эту, безусловно, занимательную историю?

Кора: Нет, она касается Танатоса и Психеи[1]. Думаю, вам лучше спросить у него самого.

Ведущий (вздрагивает): Вы предлагаете мне призвать в эту студию Танатоса?

Кора: Да, ведь ему в жертву приносили Психею. Так что он расскажет правдивее всего. Из первых уст, так сказать.

Ведущий (нервно улыбаясь): Ладно, обойдёмся без истории из первых уст и вернёмся к вашей. Вы же не станете отрицать, что именно после того, как Аид похитил вас и увёз в своё Подземное царство, хорошие девочки стали влюбляться в негодяев, считая их романтичными?

Кора: Аид не был негодяем, а за всех хороших девочек я отвечать не могу.

Ведущий: Но ведь именно ваш случай стал, пожалуй, первым в истории принуждением к любви?

Кора (усмехается): К любви невозможно принудить. Может быть, я вас удивлю, но любовь — это сложный психофизиологический процесс, подразумевающий рассудочность и добровольность.

Ведущий: Своими рассуждениями вы лишаете столь прекрасное чувство ореола спонтанности, внезапности.

Кора: А вы путаете похоть и желание с любовью. Любовь — рассудочна, безрассудна — страсть. Любовь — это ответственность, а для этого необходим трезвый сознательный выбор. Тогда любовь становится силой, которой нет равных.

Ведущий: Неудивительно, что при таких взглядах на жизнь вы несчастны в любви.

Кора (удивлённо): Кто вам это сказал?

Ведущий: Ваша мать. (К студии). Встречайте, ещё одна наша гостья — богиня Плодородия Деметра…

Если бы та девочка из моего сегодняшнего сна поинтересовалась у меня: какого цвета ложь? Я бы, не задумываясь, ответила: как роза сорта «Амнезия».

Сейчас я сидела в салоне, смотрела на букет «Амнезии» и в который раз прокручивала в голове вчерашний разговор.

… и тут я распахиваю глаза.

Наверное, странно просыпаться, когда ты висишь, распятая на стене и в разорванной одежде. Оглядываюсь — ну и местечко, точно, какой-то подвал: грязный, сырой, заваленный хламом.

Посредине, под тусклой лампочкой, даже не прикрытой абажуром, колченогий стол, возле которого сидят на перевёрнутых ящиках мои похитители.

В помещении стоит жуткий смрад.

Они пьют, утираются рукавами и рассуждают:

— А дед-то прав — богинька оказалась хлипенькой.

Лысый ухмыляется:

— Не спеши, мы ещё не проверяли, — и делает жест, недвусмысленно объясняющий, как именно они собрались проверять.

Но у меня внутри — всё та же воющая пустота. Честно сказать, мне всё равно, что со мной будет. Пережить физическое насилие, после того, когда тебе изнасиловали душу, — это пустяк. Я богиня, выдержу, выживу, превращу в деревья и сожгу. А то — ещё и похуже, у меня богатая фантазия. Но потом. Если потом мне перестанет быть всё равно.

Но вот носу моем точно не всё равно: я громко чихаю — отвратительные запахи и сырость сделали своё дело. Чих заставляет моих похитителей оглянуться.

Ну и уроды!

Они медленно подходят ко мне. Тот, лицо которого изрыто оспинами, по-птичьи наклоняет голову, рассматривая меня.

— Какая же всё-таки сладенькая!

— Ага, словно пирожное.

Лысый протягивает руку, нагло сжимает грудь, а потом ведёт рукой вниз — по талии к бёдрам:

— Ух, фигурка! Форменная скрипка.

Второй нагло ржёт:

— Эй, скрипочка, на тебе когда-нибудь играли в два смычка?

Если раньше мне казалось, что я выдержу всё, потому что мне больше нет дела до этой жизни, то услышав столь грязный и недвусмысленный вопрос, невольно дёргаюсь.

Похитители снова ржут:

— Бесполезно, богинька. Ты сейчас — просто смертная девчонка. И мы можем делать с тобой всё, что захотим.

— А мы хотим много, девуля, — наклоняется ко мне и обдаёт перегаром. К горлу невольно подкатывает тошнота.

— И лучше тебе не рыпаться, богинька. Старик сказал: время прежних богов вышло. И ещё — дал нам вот это.

Он достаёт из кармана тот зелёный голыш, который мы нашли в разрушенном наблюдательном пункте Макарии.

И я снова глохну.

Но исчезают не только звуки. Я глохну, как богиня, теряю свою сущность: не слышу тока жизни в тех деревянных перекладинах, к которым привязана, не ощущаю мощи травы, пробивающей камни, на которых стою.

Я что — действительно стала простой смертной? Где-то там стёрлись мои мифы? Аид, ты знал? Это ты наказываешь меня? Но за что, муж мой, царь мой, Владыка мой? Что я сделала?

Паника пульсом бьётся в висках. Меня не спасут. Я вдруг понимаю это с болезненной чёткостью. Маленькая богиня Подземной Весны не продержится на троне Подземного мира и десяти минут. Её разорвут раньше.

Звуки всё-таки возвращаются, но не божественная сила.

Я вижу всё, будто это происходит не со мной: волосатая татуированная лапища тянется к воротнику моей водолазки и беззастенчиво оттягивает его.

Лысый командует рябому:

— Давай нож. Срежем с неё эти тряпки и сыграем скрипичный концерт.

Второй кидается к столу, и вдруг замирает.

Как и первый — орущий и с протянутой ко мне рукой.

Одного прикосновения кадуцея оказывается достаточно, чтобы они вырубились.

Потом он кидается ко мне, освобождает от пут.

Я тряпичной куклой падаю в его объятия. Меня подхватывают сильные руки и нежно прижимают к каменной груди. Через плотную ткань дорогого костюма, я чувствую, как перекатываются его мышцы.

А ещё — ему очень идут очки в тонкой золотой оправе. И эти взъерошенные, модно остриженные волосы, в кофейной гуще которых, как и прежде, путается солнце.

Кажется, я всё-таки срываюсь и хнычу, уткнувшись ему в плечо.

— Тихо-тихо, глупышка, — нежно шепчет он, шагая со мной на руках прочь из этого затхлого места, на улицу, где так тепло, солнечно и рыже-золотисто. — Почему тебя назвали весной, ты же — осень. Посмотри на свои кудри.

Такие нужные сейчас слова успокаивают меня. Я вскидываю голову и встречаю его изучающий, чуть насмешливый взгляд. Он не сводит с меня глаз, я так же, не отрываясь, смотрю на него и думаю: как давно я не видела его. Так долго, что и забыла, насколько он красив.

Покровитель торговли, бог хитрости, душеводитель, беспечный посланник Олимпа.

Тот, кого, единственного из нас, люди назовут Трисмегистом.

Тот, кто напишет скрижаль, изумрудную, как мои глаза.

Тот, кто прослыл лучшим вором и плутом всех времён и народов.

Гермес.

Сейчас он нежно прижимает меня к себе, а я вспоминаю давнее, сказанное с явной грустью: «Если бы Аид не похитил тебя, это бы сделал я».

И вдруг думается: а если бы сделал он, как бы сложилась моя жизнь?

Сейчас я не чувствую раздражения, только спокойствие и благодарность. И пока мы несёмся через пространственно-временной коридор, я вдруг с улыбкой вспоминаю, что смертные уже однажды хотели похитить меня. И то были не отморозки из подворотни, а величайшие герои Эллады — Тесей и Пирифой. А весть о том, что на царицу Подземного мира позарились двое друзей с поверхности, в аид принёс как раз таки Гермес…

Помню, как мы все тогда смеялись. Даже мой обычно мрачный муж…

Они только что закончили суды. Последнюю вопящую тень эринии увлекли на Поля Мук.

Аид поднялся с трона и подал руку своей царице. Персефона с нежной улыбкой вложила тонкие пальчики в ладонь мужа.

Он, не смущаясь присутствием судей — Миноса, Радаманта и Эака — поднёс изящную ладошку Персефоны к губам. Те, правда, вежливо отвели глаза.

В Подземном мире все отлично знали: после рождения сына Владыка стал и вовсе души не чаять в своей жене. А она — расцвела и засияла, сделавшись ещё ярче, ещё краше, хотя, казалось, краше уже некуда. И, несмотря на то, что фигурка царицы оставалась по-прежнему девически-тонкой, в глазах Персефоны появилась особенная тёплая мудрость, согревавшая обитателей Подземного царства. Они так и льнули к прекрасной Владычице, окружая её абсолютным обожанием и готовые рвать в куски за неё.

Такое положение вещей несколько смущало Персефону.

— Разве я, пользуясь у подданных таким авторитетом, не посягаю твою власть, мой царь? — как-то раз взволновано спросила она, заглядывая в тёмные непроницаемые глаза мужа.

Она сидела у него на коленях в их общей спальне, а Аид перебирал её рыжие локоны, иногда целуя в висок или в глаза.

— Нет, — ответил он. — Ты делишь со мной бремя власти, как и полагается жене и царице. И я благодарен тебе за это.

Вот и сейчас он благодарил за то, что она была рядом, помогая судить, разбирая с присущей ей мудростью сложные случаи, прося, иногда, о смягчении наказания.

Они уже собрались отправиться в свой дворец, посвятив себя занятиям более приятным — там ведь их внимания ждали спальня и детская, — как в зал влетел Гермес. Крылышки на его сандалиях ещё трепетали после невероятно быстрого полёта, а взгляд из-под широкополой шляпы — лучился лукавством.

— Владыка, не вели казнить, вели слово молвить, — выпалил он, с шутовским почтением валясь в ноги Аиду. После той туманной истории с участием Адониса и Персефоны, Гермес первое время опасался шутить и ёрничать в присутствии Владыки Подземного мира. Но, сообразив, что убивать его не собираются, вернулся к своему прежнему, немного дурашливому образу. Вот и теперь — явно и с наслаждением ломал комедию.

— Немедленно встань, — гаркнул Аид, который терпеть не мог всякого чинопочитания и угодничества с падением в ноги.

Гермес бодро вскочил и тут же заявил:

— А вам обоим, — он кивнул на царственную чету, — лучше вернуться на троны и присесть. Потому что новость у меня в прямом смысле — сногсшибательная.

Аид и Персефона переглянулись и вернулись на места, свита предусмотрительно ретировалась, но ровно на расстояние вытянутой шеи, чтобы подслушивать и подглядывать.

Когда царь и царица, наконец, уселись на своих золотых тронах, Гермес начал, немного растягивая слова, будто аэд — песнь завёл:

— Радуйся, Аид Гостеприимный, ибо нынче идут к тебе величайшие герои Эллады — Тесей и Пирифой.

Аид кривовато хмыкнул, явно показывая своё отношение услышанному: величайшие идиоты, раз прутся в Подземный мир сами, живыми и незваными.

А Персефона, которую буквально сжигало любопытство, спросила, поёрзав на троне:

— И зачем же отважились они на такое дерзкое путешествие?

Гермес прокашлялся, в карих глазах читалось смятение — не все вести приятно приносить, а некоторые и вовсе могут быть чреваты последствиями. Но он вестник, а значит, сказать должен.

— Они идут за тобой, царица.

Тут уже закашлялась Персефона, да так сильно, что на глазах выступили слёзы. Аид обеспокоено потянулся к ней, ласково похлопал по узкой стройной спинке.

— Ты в порядке, Весна? — взволновано спросил он.

Она закивала и, придя в себя, спросила:

— Разве ты, мой господин, не взволнован тем, что у тебя идут отбирать жену?

Аид, не смущаясь Гермеса, поддел согнутым пальцем её нежный подбородок и окунулся в зелень глаз, словно нырнул в лесное озеро.

— А разве ты моя собственность, чтобы я мог тебя удерживать? Ты — великая богиня, вольная и сильная. Если ты захочешь уйти — кто сможет тебя остановить? Кто будет вправе тебя держать? Кто осмелиться осудить тебя?

Она отвела глаза. У неё не было ответов на эти вопросы, ей просто — до разрывающегося в клочья сердца — хотелось, чтобы он сгрёб в охапку и сказал: «Моя! Пусть только попробуют тронуть». Ей безумно нравилось принадлежать ему. Но когда она осмелилась встретить его взгляд, прочла в нём столько необходимое ей: «Никому не отдам!», прочное, как каменная стена. А ещё — приговор незадачливым героям: её мужа недаром называют Запирающим Двери, а также Щедрым и Гостеприимным. В его мир, не просто, но всё-таки возможно попасть живому, а вот выйти…

Персефона злорадно улыбнулась: её вполне устроила такая позиция. Чётко очерченные губы Ада тоже скривились в ядовитой ухмылке, а потом — и вовсе дрогнули. И Владыка Подземного мира залился смехом, невероятно пугая своих подданных. Вскоре к нему присоединилась и жена, а там и Гермес подключился.

— Ну, надо же! Что удумали! К Аиду, за женой! — поскуливая, хохотал он, вытирая слёзы краем гимантия.

— Кстати, — Аид отсмеялся первый, и слова его раскатом грома прозвучали в воцарившейся тишине, — а чего вообще они решили покорять Персефону? На Олимпе богини перевелись?

При этом — крепко сжал ладошку жены, лежавшую на поручне его трона: не отдам! моя!

Персефона благодарно ответила на пожатие и превратилась в слух.

— Они, Тесей и Пирифой, оба недавно овдовели и решили жениться вновь. Причём на женщинах, которые своей красотой могли бы соперничать с самой Афродитой. Сначала друзья похитили Елену, которую в Серединном мире не зря прозвали Прекрасной. Говорят, что её красота затмевает звёзды. Похитители бросили жребий, и жениться на красотке выпало Тесею. Но ещё раньше он поклялся, что поможет другу отыскать подходящую жену.

— Какая трогательная история мужской солидарности, — съехидничала Персефона. — Мнением будущих жён насчёт предстоящего замужества они как-то не очень интересуются…

Аид сощурился и вкрадчиво спросил:

— А разве похитителей когда-то интересовало мнение похищаемых? — Ладонь Персефоны вздрогнула под его — чуть шершавой и сильной, властно удерживающей сейчас её пальцы. — Когда знаешь мнение, пропадает азарт охоты.

Сейчас на неё смотрел голодный тёмный хищник, и Персефона невольно сглотнула: такого лучше не дразнить. Но она гордо вскинула подбородок, показывая, что не боится и принимает вызов. Чёрные глаза опасно сверкнули.

— Продолжай, — небрежно бросил Аид Гермесу, не сводя глаз с жены, поднёс её руку к губам и… нежно укусил. Персефона поёжилась — и от пристального хищного взгляда, и от нахлынувших ощущений, горячей волной спустившихся вниз живота. Она вся подобралась и сжала ноги. Ей совсем не нравилась плотоядная ухмылочка Аида. Она с трудом понимала, что говорит Гермес:

— Пирифой всё не мог определиться, кого же ему взять в жёны. Говорят, они с Тесеем целый список составили, включили в него и богинь, и полубогинь, и нимф. Когда же царь лапифов[1] совсем отчаялся, а случилось это довольно быстро, то решил обратиться к оракулу. Тот и изрёк: мол, не нужно искать тебе красавицу на земле или на небе, потому что самая большая красота спрятана под землёй. Пирифой не совсем понял, о чём речь, а Тесей — этот умник — возьми да и подскажи: «Речь о Владычице Персефоне». Пирифой — пусть молнии Громовержца обрушаться на его голову — осмелился заявить: «Разве ж она красивее Афродиты?» Тесей оказался умнее и ответил уклончиво: «А как ты сам считаешь — Весна красивее Любви?» Пирифой, радостно загоревшись, воскликнул: «Конечно, красивей!». И вот они идут сюда, за тобой, Персефона.

Она хмыкнула, прерывая зрительный контакт с затягивающими чёрными омутами, которые были у её мужа вместо глаз, и произнесла:

— Пусть приходят, мы с Аидом их встретим, верно, мой царь?

— Конечно, — мягко сообщил Аид, — со всей щедростью и гостеприимством.

Он сказал это таким тоном, что Гермес невольно икнул, заранее пожалев неразумных героев, и умчался доносить весть до Тесея и Пирифоя.

Аид же, в молчании, спустился вниз, дождался Персефону и, когда она поравнялась с ним, подхватил на руки и в один шаг оказался в их спальне. Тут — швырнул на кровать и навис сверху, вжимая её тонкие запястья подушку.

— Запомни, — зло шептал он, буквально клеймя её своими поцелуями, — я никогда! Никому! Тебя! Не отдам! Ты моё сокровище, моя Весна, моя жизнь.

И она подтверждала каждым движением своего тела — раскрываясь навстречу, отдаваясь, принимая: и ты, и ты, и ты…

Они жили друг для друга, друг другом, и не было во всех мирах никого роднее, никого, кто бы так прочно сросся бы душами…

А на утро Тесей и Пирифой явились к трону Аида. Их встретили в роскошно убранном пиршественном зале.

Персефона не хотела привлекать внимание героев, а приняла личину скромной нимфы-прислужницы, и занималась тем, что накрывала на стол. Но то ли даже в этом обличье была чудо как хороша, то ли легкомысленный светло-зелёный хитон оказался слишком короток, обнажая идеальные длинные стройные ножки, но оба героя просто не сводили с неё пожирающих взглядов.

Тесей должно быть пожалел, что выбрал себе Елену. О чём откровенно заявил Аиду:

— О, Владыка, если служанки в твоём доме столь красивы, то насколько же велика прелесть твоей жены?

Аид самодовольно ухмыльнулся и чуть подался вперед — герои стояли у подножья его трона и сейчас Владыка буквально нависал над ними:

— Вы когда-нибудь наблюдали весну? Всё это пробуждение природы, цветение, прилёт птиц?.. — царь скорее свернул речь, дабы не показать, что не силён в описании красот. Персефона, увидев это, улыбнулась. Она усиленно делала вид, что занята раскладыванием фруктов и расстановкой напитков, и ей нет никакого дела до беседы.

Герои же, разомлев, видимо, от одних только собственных фантазий, послушно закивали.

— А вот теперь представьте, что вся это прелесть воплотилась в одной женщине — в вечной юной богине Весны.

Персефоне показалось, что у непрошеных гостей сейчас закапают слюни. Она тихо хихикнула себе под нос и разрезала гранат, позволив соку стечь по изящной ручке — от кисти до локотка. За этим течением проследило сразу три голодных мужских взгляда.

Пирифой решил сыграть героя и заявил:

— Если всё так, как ты рассказываешь, Аид Ужасный, то мы просто обязаны выручить прекрасную Весну из твоего плена.

Аид ухмыльнулся, со скучающим видом подпёр щёку рукой и проговорил:

— Да забирайте. Она, конечно, та ещё красотка, но легкомысленная — сил нет. Только бы по полям бегать, цветочки собирать, песенки петь да плясать. А мне — царица нужна, чтобы скипетр ей под силу был.

Ой, кто-то напрашивается, ой, напрашивается!

Персефона с силой вонзила нож в стол и метнула в царя свой фирменный изумрудный взгляд: ну останемся мы наедине! ну, я тебе покажу! забирайте, значит!

Поймав взгляд мужа, в котором плескалось предвкушение и искрились смешинки, она фыркнула и ушла прочь.

Вслед ей раздалось усталое и досадливое:

— Видите, как рабынь избаловала. Никакого уважения и почтения.

Герои солидарно завыли что-то о том, что бабе нельзя много воли давать.

— Верно, — подтвердил Аид, — за это и выпьем.

И пригласил друзей к столу.

Пир гремел, сыпались шуточки, звучали рассказы. Плясали нимфы, срывали голоса аэды. Казалось, сам Олимп может позавидовать такому празднику. Тесей и Пирифой уже основательно захмелели и стали требовать царицу немедленно.

— Идите, — устало махнул рукой Аид, — она, как и положено, в женской половине. Ждёт не дождётся героев-избавителей.

Друзья рванулись, да не тут-то было — седалища их плотно приросли к ещё недавно таким удобным тронам. И теперь оторваться от них, можно было, лишь оторвав что-то себе.

Аид наблюдал за происходящим с довольным видом.

— Но этого мало, — сказал он, видимо, в такт своим мыслям, — эринии, явитесь.

Те радостно примчались на зов — они уже давно заприметили двух знатных красавцев и хотели поразвлечься с ними.

— У вас бичи с собой?

— Обижаешь, Владыка, — дружно пропели сестрёнки, демонстрируя своё грозное оружие, которого боялись даже боги.

— Тогда эти двое ваши.

И вскоре Подземный мир огласился отнюдь негероическими воплями и проклятиями.

Аид нашёл Персефону, слизал с её руки гранатовый сок, проведя горячим языком от запястья к локотку, и прошептал:

— Не желаешь, Весна, познакомиться поближе с величайшими героями, что явились избавить тебя от моей гнусной власти?

— Отчего же, мой царь, ещё как желаю.

Она провела рукой — и простенький хитон сменился на роскошные царские одежды, на голове засияла диадема из темного серебра, и Персефона, опираясь на руку своего мужа, гордо прошествовала в зал, где выли и извивались под бичами эриний Тесей и Пирифой.

Увидев её, они оба разразились отнюдь невежливыми ругательствами.

— Будь проклята твоя красота, Персефона Несущая Смерть! Ты не стоишь того, чтобы ради тебя терпеть такие муки!

Персефона хмыкнула, прижимаясь к мужу, который крепко, но нежно держал её руку:

— А я вас сюда не звала. Ваши гордыня и чванство руководили вами. Ваша похоть гнала вас вперед. Ваша глупость диктовала вам. За то и страдаете, а вовсе не из-за меня.

Сказала и, гордо вскинув голову, ушла.

— Стерва!

— Самка собаки!

Аид скривился и скомандовал эриниям:

— Добавьте им ещё — за оскорбление Владычицы.

Сёстры расстарались.

А царственная чета, оказавшись в своей спальне, взялась за выяснение отношений.

— Забирайте, значит! — Персефона упёрла руки в бока, а её глаза метали молнии не хуже Зевсовых. — Бабам нельзя давать много воли! Плохая царица! Да я тебе сейчас покажу!

И в Подземном мире разразилась локальная весенняя буря. Предметов в комнате оказалось много, но Аид ловко уворачивался от них, всё сокращая расстояние между собой и бушующей Персефоной.

А, изловив, доказал, довольно хохоча, что любит бури, а особенно — усмирять их. И позже, размашисто вколачиваясь в неё, глуша крики дикими жадными поцелуями, буквально впечатывал слова:

— Сладкая… самая нужная… лучшая царица…

Чтобы верила, чтобы не смела сомневаться. За это он готов даже потерпеть мстительные царапины на плечах и искусанные до ихора губы…

…не сон — грёза наяву.

Горькая грёза, ведь ещё недавно я была так счастлива, потому что считала, будто познала эту любовь.

«О любви не кричат. О ней шепчут на ушко».

Память… Злая… У неё — его голос: низкий, слегка рокочущий, но при этом — бархатный.

За что ты так со мной, Мнемозина[4]?

Так и вижу перед собой её — строгую, скромную, в простом серо-зелёном хитоне. Она вечно что-то пишет на своих восковых дощечках. Скидывает на меня большие умные глаза и говорит тихо: «Ты же сама недавно признавала — нет ничего хуже забвения».

Да, забвение кажется страшным, но иногда — лучше забыть. Тогда не так больно и вполне можно дышать.

Позволяю себе вздохнуть без болезненного укола в сердце, провожу ладонью по глади воды в ванной, и образ Мнемозины вздрагивает и исчезает.

Не хочу думать, не хочу вспоминать. Буду жить здесь и сейчас, и решать проблемы по мере их поступления. Потому что есть кое-что посерьёзнее плохих воспоминаний.

Выбираюсь из ванной, обтираюсь пушистым полотенцем и заворачиваюсь в халат. Он явно на пару размеров больше — приходится подкатить рукава, а полы волочатся за мной байковым шлейфом.

Я бы могла всё изменить. Одним взмахом руки. Раньше.

Прикрываю глаза, сжимаю кулаки, пытаюсь почувствовать силу.

Нет. Глухо.

Страх слизкой змеёй вползает в душу.

Что они сделали со мной, те мрази в подвале? Как смогли! Я ведь — богиня! Великая богиня Подземной весны.

Заталкивая панику поглубже, подхватываю чересчур длинные полы, чтобы не путаться, и решительно иду туда, где надеюсь найти Гермеса, — в библиотеку. И действительно нахожу его там.

Сидит в высоком, обитом коричневой кожей, кресле, закинув ногу за ногу, и читает книгу. Увидев меня, стремительно закрывает фолиант, но я успеваю заметить название — «Сказки народов мира». На его красивых губах тут же появляется ехидная, но при этом довольная улыбка.

— Кора! Вот это подарок! Ты — в моём халате! Его же теперь стирать нельзя.

Но мне не до веселья. Забираюсь в свободное кресло с ногами, кутаюсь в халат, тщательно укрываю щиколотки — а то Гермес вон как на них пялится! — и, опустив взгляд, говорю зло:

— Хватит паясничать. Я больше не могу… по-божественному… ничего… Не чувствую силу. Словно оглохла и ослепла. Мне страшно, Гермес.

Он мгновенно серьёзнеет и оказывается рядом, всё-таки заглядывает в лицо, и в глазах его — неподдельная тревога.

— Они доставали при тебе такие зелёные камни? Ну, те уроды в подвале?

— Да, — говорю, холодея.

— Тогда всё действительно плохо, — он произносит это без всякой иронии, и меня пробирает от правдивости сказанного.

Чувствую, как стучат зубы.

— И что… что теперь делать?..

— Ждать, — печально говорит он, поднимаясь и отворачиваясь от меня.

— Чего?

— Когда ты полностью исчезнешь…

Слова падают — булыжниками в воду, обдают холодными брызгами ужаса.

— И остановить это никак нельзя?

Наверное, не стоило говорить с такой затаённой отчаянной надеждой.

— Не знаю, — прямо отвечает он и, наконец, вскидывает на меня взгляд, который мне очень не нравится, — затравленный, обречённый. — Это — технология Звездного Чертога. Я лишь один раз видел, как она действует.

— И когда же? — почему-то мне кажется, что Гермес сейчас вспомнит одно из самых трагических событий в истории Олимпа.

И он не подводит меня, роняя жуткие в своей сути слова:

— Когда исчезла Гестия…

_____________________________________

… просыпаюсь от собственного крика.

Афродита, сидящая на краю моей кровати, даже подскакивает. Геба роняет миску с какими-то притираниями, и те разлетаются пахучими брызгами.

Комната, в которой я прихожу в себя, другая, не библиотека. Эта больше напоминает картинку из журнала об интерьерном дизайне. Множество оттенков сочетаются удивительно органично, вливаясь один в другой. Позолота и гнутые ножки гармонируют с грубым деревом и прямыми линиями. Комната светла и уютна. Этакая девичья мечта. Не моя. Мне всегда нравились помрачнее: и мужчины, и обстановка.

Я, наконец, фокусирую взгляд на богине Любви. Она тоже — как с обложки дорогого журнала, но только в этот раз — мод. Изящный блестящий топ, приталенный светлый пиджачок, модные обтягивающие джинсы, туфли на высоченной шпильке, браслеты, кольца, бусы и, конечно же, золотой пояс. Она без него никуда.

Мне даже становится неловко, что я всё ещё кутаюсь в байковый халат Гермеса. Поэтому натягиваю плед едва ли не до ушей.

Афродита фыркает:

— Зачем так орать?! — и отбрасывает за нежное розовое ушко золотой локон. — Я чуть не поседела.

— Просто там Тот… — поясняю, но голос хрипит и не слушается.

Ко мне кидается Геба. Она в своём скромном строгом платье и лёгких балетках выглядит простушкой на фоне роскошной Афродиты. Но ей и не надо: она — юность. Геба услужливо протягивает мне стакан воды. Видимо, привычки божественной официантки въелись намертво, хотя после замужества Геракл не позволял ей больше быть виночерпием на пирах Олимпийцев. Пью жадно, не обращая внимания на струйки, бегущие по подбородку шее. И наконец могу продолжать:

— Тот растёкся, как мороженое на солнце. И проступила такая жуткая рожа.

Афродита смотрит на меня сочувственно — в кои-то веки.

— Знатно Гермес тебя приложил. Я уже всыпала ему, чтобы не размахивал кадуцеем налево-направо.

— Где он? — интересуюсь, делая попытку встать.

Афродита укладывает меня обратно — и откуда столько силы в таком хрупком создании? — и ворчит:

— Кто — Гермес или кадуцей?

— Первый, — всё-таки подчиняюсь Афродите, потому что от резкого подъёма ощущаю сейчас лёгкое головокружение.

Богиня любви пожимает точёными покатыми плечиками:

— Он нам не отчитывается.

— А кому отчитывается? — хватаю её за руку и вглядываюсь в густую синеву самых больших на Олимпе глаз. У меня начинает зреть некая догадка, и очень хочется её или подтвердить или опровергнуть.

— Да что ты мне допрос устроила на манер своего муженька? — возмущается Киприда, выдёргивая из моего — впрочем, очень слабого — захвата свою ладошку с идеальным маникюром.

— То есть, он похитил вас, запер здесь, а вам и всё равно, что происходит и какую игру он ведёт?

Геба почему-то опускает голову. Афродита же округляет глаза, отчего они становятся ещё больше, чем обычно.

— То есть, ты думаешь… все вы там, — она машет рукой куда-то себе за спину, — думаете, что нас похитили и насильно удерживают здесь?

Теперь приходит моя пора удивляться и округлять глаза:

— А разве нет?

— Ты полагаешь, можно похитить и силой удерживать великих богинь?

Похитить можно, я лично знаю одного похитителя. А вот удерживать — вряд ли. Мой личный опыт говорит: насильно можно только погубить или сломать. Меня отпустили, чтобы не допустить ни того, ни другого. В моё первое похищение…

А вот второе… Перед глазами снова зелёная вспышка, ощущение глухоты и полного бессилия. И слова — холодные, правдивые, страшные — камнями в воду: «Теперь ты исчезнешь…»

— Богиню можно лишить её божественной сущности, и тогда она станет не сильнее обычной смертной женщины.

— Так вот что он с тобой сделал! — в её глазах — настоящее сострадание. Афродиту подменили?

— А с вами разве не то? — перевожу взгляд с одной на другую.

Геба по-прежнему рассматривает что-то у себя под ногами, а Киприда нервно теребит край своего жемчужно-серого пиджака.

— Нет, — наконец, говорит она, будто извиняясь передо мной, за то, что со мной обошлись столь жестоко, — нам сделали предложение, о которого мы не смогли отказаться…

— И кто же? — интересуюсь, чувствуя, как в груди сжимается сердце.

Она уставляется в стену и произносит, не глядя на меня:

— Ты ведь помнишь то позорное бегство в Египет?

Мотаю головой: слышала, но не участвовала, а мать — не особенно распространялась, когда вернулись.

Афродита же продолжает:

— Смертные в своих мифах плетут, будто мы убегали от Тифона… Но ведь Тифона к тому времени давно повергли. Мы убегали от кое-кого пострашнее.

— От кого же?

Она не отвечает: берёт мою ладонь и прикладывает к своему лбу, пуская в воспоминания…

…Афродита истерила.

Легко сказать: бери только самое необходимое! Это ему просто: схватил свой любимый молот и готов! А ей?!

Богиня Любви металась по общей спальне их с Гефестом дворца. Муж сидел на краю кровати, — огромной, неуклюжей, как и её хозяин, — и терпеливо наблюдал за сборами. Афродита же старалась в сторону постели не смотреть: именно здесь они с Аресом предавались любовным утехам, когда Гефест набросил на них свою сеть и выставил на посмешище всего Олимпа. Только высмеяли его самого. А некоторые — даже позавидовали Аресу. Гермес и вовсе, хохотнув, сказал: «Хотел бы я занять его место».

Только вот Арес после этого случая значительно охладел к богине Любви — да ну их, этих замужних! — и стал бегать за противной Никой!

Афродите же пришлось мириться с угрюмым, хромым, уродливым мужем.

Гефест простил, он всегда прощал, только ей самой в этот раз было как-то не совсем приятно находиться рядом с ним. Гложило то, чего она раньше не чувствовала, — стыд и вина.

И вот теперь это заявление Гефеста: «Собирайся, мы уезжаем. Олимп в опасности. Нужно переждать. Бери только самое необходимое». И всё — никаких объяснений! Как тут не нервничать!

Афродита сгребала всё подряд: хитоны, украшения, баночки с кремами, гребни… Вещи вперемешку летели в сундуки — золотые, инкрустированные черепахой, усыпанные жемчугом и лазуритом. Уже шестой по счёту сундук… А самого необходимого — ещё на дюжину!

— Это всё? — устало поинтересовался Гефест, наблюдая за попытками жены закрыть набитый с верхом дорожный ящик.

Афродита зло дунула на золотую прядку, которая так и норовила упасть на лицо, повернулась, подбоченилась и заявила:

— Ты издеваешься?! — в голосе прорезались нелюбимые ею визгливые нотки: так было всегда, когда она паниковала. — Лучше бы помог!

Гефест вздохнул, встал, легко затолкал внутрь вещи, грозившие выпрыгнуть, захлопнул крышку и замкнул витиеватую, самолично выкованную застёжку. Потом взвалил сундук на плечо, будто тот — ничего не весил, другой рукой — сгрёб жену за тоненькую талию и сказал:

— Идём, Дит, больше тянуть нельзя.

И пока она пыталась возразить, что с одним сундуком никуда не поедет, ей нагло заткнули рот грубым поцелуем, а потом — пространство завертелось вокруг. И в себя она пришла, задыхаясь от возмущения, уже в Египте. Великая эннеада,[1]собравшаяся встречать олимпийцев, смотрела на гостей без должного почтения. Исида так и вовсе скривилась, увидев её. Афродита лишь фыркнула: и вот с ней, с этой чернушкой, меня сравнивают! Вздёрнула точёный носик и крепче прижалась к мужу.

Гефест сейчас являл из себя ту самую каменную стену, за которую так хочется спрятаться. И окидывал всех взглядом из серии: только рыпнетесь в её сторону — узнаете, каков вес моего молота! И, как ни странно, самой Афродите, возможно впервые в жизни, не хотелось, чтобы кто-то рыпался.

Египтяне однако отмерли, проявили чудеса гостеприимства, расселив олимпийцев в собственных дворцах и палатах. Конечно, не полностью дворец отдавался в распоряжение, а лишь несколько комнат или этажей, но всё же лучше, чем ничего.

Они с Гефестом остановились у Осириса с Исидой.

И Афиродита, едва разобрав вещи — что там разбирать?! Гефест ей ещё ответит за такое унижение! — наспех переодевшись, отправилась искать Геру. Нужно было срочно выяснить, что вообще происходит, иначе её голова грозила лопнуть, как дурачина Мом, искавший в ней недостатки.

Гера нашлась на одной из веранд дворца Атума,[2]любезно приютившего их с Зевсом. Владычица стояла, держась за резной парапет, и глядела вдаль. Солнце путалось в тёмных волосах, вплетая в них золото и немного меди. Белый хитон подчёркивал идеальную величественную фигуру.

— Радуйся, Зигия,[3] — робко начала Афродита, подходя к ней.

Вообще, они с Герой друг друга не то чтобы не любили, но вежливо недолюбливали. Но Гера все же понимала, при этом, что богине Браков сложно обойтись без помощи богини Любви. И даже в личных отношениях с Зевсом пользовалась услугами Афродиты. Та же, в свою очередь, всегда могла рассчитывать на помощь и поддержку Владычицы. Ссориться им было нельзя. Приходилось держать нейтралитет.

— Радуйся, Киприда, — отозвалась Гера, и в голосе её звучали грусть и усталость.

— Почему мы здесь? — начала Афродита без обиняков.

Гера пожала плечом. На молочно-белой коже красовался едва заметный длинный шрам — бичевание кнутом из драконьей кожи не проходит бесследно даже для богини.

Афродита сглотнула и отвела взгляд. Ей не хотелось вспоминать те события, потому что невольно накатывала жалость. А жалости — простой, бабьей, слезливой — Гера не терпела. Ей полагалось величественное сочувствие. Но сочувствовать, особенно — величественно, Афродита не собиралась.

Гера же, продолжая смотреть в пространство, устало проговорила:

— Я не знаю, тебе лучше спросить об этом у Зевса с Посейдоном. Вон они, — царица Олимпа кивнула в сторону большого зала, откуда доносились мужские голоса, спорящие на высоких тонах, — грызутся за сферы влияния. Если они у нас теперь будут, эти сферы…

— И всё-таки, — настаивала Афродита, — ты знаешь больше, чем мы все! Скажи!

— Да что тут говорить, — зло выпалила Гера, — кажется, тирания Зевса надоела людям, — она злорадно прищурилась: ничего, мол, будет и на моей улице праздник! — смертные призывают новых богов. Вернее, бога. Они зовут его Единым.

— Единым? — недоумённо произнесла Афродита. — И как же он справится со всем, что мы делим между собой? Разве возможно вместить в себя сразу столько сутей?

Она мотнула головой, чтобы отогнать видение, в котором Единый пожирал их всех, как Крон — своих детей.

— Люди помогут ему своими молитвами. Он станет очень сильным.

— И поэтому мы убежали? — Афродита не понимала: с этим Единым разве нельзя сражаться? И не таких повергали, когда вставали вместе, спиной к спине. И титанов, и гигантов, и Тифона.

Гера хмыкнула, но скорее печально и как-то обречённо.

— Наверное, мы бежим от себя. Потому что понимаем: нам нечего противопоставить ему.

Продолжать Гера не стала, развернулась, зябко передёрнув плечами, хотя воздух вокруг был по-настоящему раскалённым, и пошла в сторону большого зала, где всё ещё кипел спор царственных братьев. Оставив Афродиту таращиться в свою ровную спину и хлопать глазами.

Что ж, с Герой не вышло. Значит, будем допрашивать мужа.

Тут оказалось проще: достаточно было, услышав тяжелую поступь колченогого бога, соблазнительно прилечь на ложе, чуть оголив стройную ножку, томно похлопать ресницами, позволить бретельке сползти чуть больше дозволенного и вот уже…

Гефест, шумно дыша, опустился на колени у ложа. В глазах горел чистый огонь восхищения и того желания, которое возносит, а не унижает женщину, показывая ей: для меня — ты единственная, других не существует.

Он осторожно взял в руки изящную маленькую ступню и прижался губами к точеной щиколотке, а потом — начал целовать каждый пальчик, нежно всасывая один за другим по очереди…

Афродита прикрыла глаза, наслаждаясь изысканной лаской. Мало кто на Олимпе мог вообще представить, насколько нежным и при этом чувственным умеет быть, казалось бы неотесанный и грубый на вид Гефест.

Она поднялась, села, запустила пальчики в его густую тёмную шевелюру, нашла губы и поцеловала сама.

Главное, чтобы не взбесился от радости.

Но нет, отстранился. Смотрит насторожено. Не поверил.

— Что случилось, Дит? — спросил между тем взволновано. Сел рядом, из-за чего кровать жалобно скрипнула.

— Мне страшно, Гефест, — она прижалась к нему, склонила голову на грудь, вся сжалась. Её тут же сгребли в охапку, закрывая от бед и напастей. — Почему мы убежали? Что происходит? Ты обещал рассказать.

Чуть больше слёз в голос, можно и глазками поблестеть. Вот, всегда действовало, и теперь тоже — её целуют, баюкают, бережно кутают в одеяло.

— Не переживай, Дит, это — мужские игры. Не для такой нежной девочки, как ты. Отдыхай, развлекайся, найди друзей.

Она прохныкала и потёрлась щёчкой о волосы у него на груди, топорщившиеся из-под сбившегося хитона.

Но Гефест свёл густые брови к переносице и сжал губы в тонкую линию. Он умел быть грозным, и Афродита не стала испытывать терпение Ананки. Просто увлекла мужа на ложе любви. И Гефест доказал ей, что то был правильный выбор.

Утром, разомлевшая от тех нежностей, что ей наговорил Гефест, уходя куда-то по важным делам, и его горячих поцелуев — самая красивая! самая желанная! самая лучшая! — Афродита, улыбаясь сияющей пустоте в голове, бродила по окрестностям владений египетских богов.

Спустившись к ручью, чтобы освежить лицо — ну и жарко же здесь! как бы ни испортилась её безупречная кожа! — она не сразу заметила старика, сидящего у самой воды на камне. Он невинно болтал босыми ногами с узловатыми пальцами, чуть задевая прозрачные струи.

Лишь когда Афродита совершила омовение, и тонкая одежда, намокнув, обрисовала изящные совершенные формы, незнакомец позволил себе привлечь её внимание, закашлявшись.

Афродита вздрогнула и отпрыгнула, инстинктивно прикрыв руками облепленную мокрой тканью грудь.

Старец хохотнул, хрипло и как-то каркающее.

— Что ты, девонька! Меня ль бояться? Прелесть твоя, конечно, велика, но ласкать столь юную особу я могу разве что взором.

Взор этот, правда, был неприятный — выворачивал наизнанку, вспарывал душу. Острый, а не масленый, какими обычно смотрели на неё боги и смертные.

— Кто ты такой вообще? — возмутилась Афродита, задирая тонкий носик.

— Считай, друг или советчик. Тот, кому жалко, что такая красота, как твоя, сгинет, пропадёт.

— И чего это она сгинет? Я в ближайшее время умирать не собираюсь.

— Ты же умная, девонька. Слыхала, наверное, скоро Единый придёт. И тогда всех нынешних богов забудут. А без подпитки людскими воздаяниями, что станет с твоей красотой?

Афродита вздрогнула: ей не хотелось думать — что станет.

— И как же быть? — потеряно произнесла она, опускаясь на камень рядом со старцем.

Дед внимательно заглянул в глаза, а казалось — в самые потаённые уголки души.

— Есть способ, но для этого ты должна пойти за мной сознательно и никому не рассказывать, что виделась здесь со мной сегодня.

Афродита кивнула.

— Тогда приходи сюда завтра, в это же время. Возьми с собой немного вещей, чтобы не вызывать подозрений.

— Хорошо, — покорно согласилась она.

Старик одобрительно похлопал её по спине, встал, сделал шаг назад и… исчез. А с ним — исчезло и наваждение.

Афродита промогалась, прогоняя остатки морока, развернулась и рванула искать Гефеста.

Муж, словно почуяв, что с милой что-то не так, сам мчался навстречу.

Облапил по-медвежьи, прижал к себе:

— Цела! В порядке! — и поцеловал — в золотые локоны, синие глаза, алые уста.

Афродита рассказывала сбивчиво, только теперь понимая, какую жуть нагнал на неё этот старик. Хотя бы тем, что навёл на неё какой-то странный туман, в котором она была готова согласиться на всё. И как хорошо, что он, Гефест, её нашёл и не отдаст никому, не позволит сбежать.

— Конечно, не позволю. Надо будет — золотыми наручниками к кровати прикую.

Её глаза сверкнули от предвкушения, щёки залил румянец, но она сказала:

— А давай, сегодня же! — Теперь уже потемнели и налились желанием глаза Гефеста. — Что-то мне подсказывает: этот старик просто так не остановится. Он будет искать способ заманить меня, утащить в какой-то свой вымороченный мир. Да, пусть золотые наручники скуют меня, держат крепко, чтобы я не могла вырваться и уйти на его зов.

Гефест не заставил себя просить дважды: подхватил Афродиту на руки, утащил в спальню. Сделать золотые наручники да такие, чтобы не ранили нежнейшую кожу любимой жены, оказалось не сложно. А зрелище беззащитной скованной и полностью доверчивой и открытой для него Афродиты, помноженное на осознание того, что она могла ускользнуть от него навсегда, пробудило в боге-кузнице самые низменные инстинкты: никогда прежде он не был с нею так свиреп, так страстен и таким собственником. Засыпая в объятиях мужа, Афродита сказала себе, что эксперимент с наручниками стоило провести на несколько веков раньше. Тогда бы точно не тянуло на всяких Аресов.

Проснувшись утром, Гефест, не отковывая её, бросил:

— Я к Аиду. Кажется, мы кое-что не учли.

И позже, отпуская и разминая ей затёкшие запястья, передал слова Владыки Подземного мира: «Самый страшный враг — тот, кого не принимают в расчёт». И был стократно прав.

А насчёт старика оказалась права она: он действительно звал, манил, уговаривал. Но ей удавалось игнорировать, избегать, не слушать.

Она сваливалась в новые романы — с богами и смертными, провоцировала войны, гасила конфликты — в общем, было чем заняться, чтобы отвлечься.

Это продолжалось долго, пока — в сумасшедшем веке полного безбожия — у старца не нашлось, что предложить ей.

Афродита, наконец, согласилась и заключила сделку. Теперь она уже не боялась его. А если задумка выгорит — то и вовсе будет уважать. А в том, что всё получиться, богиня Любви была уверена на все сто…

_________________________

[1] Девятка главных богов в Древнем Египте, изначально возникшая в городе Гелиополе.

[2] Атум (егип. jtm(w) или tm(w) — завершённый)[1] — бог-демиург в древнеегипетской мифологии, сущность бога солнца Ра, одно из ранних божеств древнеегипетской мифологии.

[3] Эпитет Геры, означающий «устроительница браков»

Афродита резко убирает ладонь, буквально выбрасывая меня из своих воспоминаний.

А я смотрю на неё и не могу прийти в себя, в ушах всё ещё звучат слова, произнесённые голосом Аида: «Самый страшный враг тот, кого не принимают в расчёт». Златокудрую Киприду никто и никогда всерьёз не воспринимал. Да, любовные интриги она плела ловко, мстила зло, унижала качественно, но властных амбиций не демонстрировала. Да и зачем ей? Она и так — властительница дум и умов. Вернее, безумия, имя которому — страсть, похоть, вожделение. Но не любовь, напрасно люди думали, что любовь. Вот только власти и желания трона в ней не проглядывало никогда.

А Геба? О ней я вообще молчу. Кстати, её в комнате уже нет. Как и разлитых по полу следов какого-то варева, которым, видимо, пытались напоить меня.

Интересно, чем тот старик мог купить Сешат?

Сощуриваюсь, надеюсь, недобро и, припустив в голос яда, спрашиваю, хотя почти знаю ответ:

— Что он предложил тебе?

Она хмыкает и вдруг становится как-то старше и злее.

— Разделить с ним власть над новым миром. Миром, которым по-настоящему будет править любовь. Подумай, на Олимпе я всегда была на вторых ролях. Хотя моя суть — одна из самых важных. Но нет! Все считали: глупая Афродита, только и может — длинными ресницами хлопать, губки дуть да ноги перед мужиками раздвигать. А я — не такая. И я всегда ждала и искала настоящую любовь.

Смеюсь:

— Зачем тебе было её искать? Она у тебя всегда под боком — только свистни.

— Ты Гефеста имеешь в виду? — фыркнула Киприда. — О нет, для него я всегда была маленькой сладкой девочкой, которую надо беречь, спасать, холить и лелеять. Он носился со мной, как с хрустальной вазой, но никогда не видел во мне… — она запинается, не зная, как правильно выразиться.

И тогда я подсказываю:

— …богиню!

Я знаю, каково это. Раньше ощущала себя богиней рядом с великим богом — достойной его, ровней ему, как говорили многие.

Но не хочу думать об этом сейчас. Любая мысль о прошлом прицельно бьёт под дых.

— Да, Богиню. Великую Богиню! Для всех на свете — я лишь красивая куколка для утех. А я так больше не хочу. Мне нужен мир, в котором я буду царить единолично.

— И что же — старик так просто тебе уступит трон? Разделит его с тобой?

— Ему не нужен трон, и власть, по сути, тоже. Он тогда правильно представился мне: друг и советчик. Не более. Править он предоставляет молодым.

— Юность и Любовь, — говорю я. — Полагаешь, вы с Гебой справитесь?

— Если не справятся, — звучит тихий, похожий на шелест страниц голос, — я помогу.

Сешат — тонкая, изящная, уставшая, в длинном, в пол, пёстром сарафане и с крупными серьгами-кольцами в ушах — опираясь бедром о комод, смотрит на нас.

Я мотаю головой: потому что это — не укладывается в голове. Сешат! Она-то — разумная, рассудительная, любящая Тота, — она-то как здесь?!

— Афродита, оставь нас.

Надо же, она умеет говорить с повелительными нотками. Вот тебе и тихоня.

Златокудрая куколка вскидывает голову, надменно фыркает (всё-таки ей вредно много общаться с Герой, даже в воспоминаниях!), но, тем не менее, идёт к двери.

Когда Киприда, наконец, покидает комнату, Сешат подходит, садится рядом, берёт за руку, внимательно вглядывается в глаза.

— Считаешь меня предательницей?

— Да, считаю, — честно признаюсь я.

Она грустно улыбается.

— Тебе не понять, что значит быть тенью великого мужа. Приложением к нему. Когда о тебе и вспоминают-то только, если говорят о нём. Ты всегда была равной, с тобой считались, тебе возносили молитвы. У тебя даже были свои тайные мистерии. А я — лишь следовала за Тотом и записывала, записывала, записывала… С тем же успехом он мог таскать за собой письменные принадлежности.

— Нет, это не так. Тот любит тебя. Он сейчас с ног сбивается, ища способы вытащить тебя отсюда.

Она улыбается ещё печальнее.

— Вот видишь, он снова думает только о себе. О том, что потерял тень. Он не спросил, хочу ли я вернуться и чего я хочу вообще… Представляешь, ни разу за века, проведённые вместе.

— А чего ты хотела? — всё-таки она слишком дорога мне, чтобы по-настоящему на неё злиться или обижаться.

Сешат пожимает узкими смуглыми плечами и говорит тихо, глядя куда-то в стену:

— Не знаю… Немногого… Ужин при звёздах на берегу Нила… Букет желтых орхидей… Ребёнка…

— А ты говорила об этом Тоту? Хоть раз?

Она горько смеётся:

— Зачем что-то говорить тому, кто может прочесть всё, лишь заглянув в глаза…

— Прочесть — да, — говорю я, — правильно интерпретировать — не всегда. Знаешь, мужчины бывают такими глупыми, даже если они — боги…

— Верно, — произносит она, — иначе бы Аид тебя не отпустил.

— Он и не отпускал, — отзываюсь я, чувствуя, как сжимается сердце, — он сначала опутал меня паутиной лжи, а потом и вовсе заявил, что я ему надоела.

Сешат качает головой, кусает пухлые вишнёвые губы.

— У тебя очень мало времени… — она порывисто сжимает мою ладонь, — ты должна сказать ему. Обязательно должна, Кора!

— О чём? — недоумённо произношу я.

— О ком, — уточняет она и кладёт узкую ладонь мне на живот, — о девочке с зелёными глазами и чёрными волосами, той, что ты носишь под сердцем. О вашей с ним дочери. Он должен знать!

Меня словно пронзает иглой. Буквально переворачивает всё внутри: ребёнок! Девочка! Как же я, богиня Весны, не узнала, не поняла, не почувствовала прорастающее во мне семя?! Неужели я оглохла совсем?! На миг окатывает холодным потом ужаса…

Накрываю ладонь Сешат свой и мысленно произношу: «Отзовись, доченька! Услышь!» И издалека доносится нежное-нежное: «Мама!»

Звуки возвращаются, бурлит и искрится сила, покалывая пальцы на руках и ногах, я чувствую необыкновенный подъём и радость. Такую, какая никогда прежде не захлёстывала меня.

Глупцы! Они не учли: можно лишь силы богиню, нельзя лишь силы мать!

И пусть я сейчас плачу — это хорошие, счастливые слёзы. Они — знак свершившегося таинства и тайны. Зато на губах моих — торжествующая улыбка. Битва только началась. И теперь — это моя война, и она пойдёт по моим правилам.

Хватаю Сешат за руки и требую:

— Поклянись Стиксом, что никому не скажешь.

— Я и без клятв не скажу — это только ваши дела.

Вот и хорошо. Значит, хоть тут могу быть спокойна.

Прошу Сешат уйти, откидываюсь на подушки и кладу руку на живот.

Нет, доченька, мы будем с тобой только вдвоём. Мы никому не скажем. Это — будет наш секрет. Один на двоих.

Просыпаюсь от нежного прикосновения к руке. Открываю глаза и фокусируюсь на фигуре, склонившейся надо мной.

— Вставай, соня, — мягко пеняет он. — У меня кое-что для тебя есть.

Тру глаза, потягиваюсь, разминая чуть затёкшие после сна мышцы, и смотрю туда, куда указывает узкая ладонь Гермеса.

Перекинутое через спинку кресла, струится изумрудным шёлком вечернее платье, а внизу — поблёскивают тонкими полосками изящные босоножки.

Вскидываю брови:

— Это такой подкат?

Гермес хмыкает:

— Самое его начало, Кора. Не бойся, пока наряд тебе ничем не грозит.

— А может грозить?

Гермес пожимает плечами:

— Кто знает… Ты скоро исчезнешь… Вдруг захочешь в последние свои дни…

— … пуститься во все тяжкие? — подсказываю я.

— Угу, со мной, например. Я знаю все, и особо тяжкие — тоже, — лукаво подмигивает мне он. — Но пока — спокойно одевайся. Я даже подглядывать не буду, честно-честно.

Очень хочется запустить в него подушкой, а ещё губы почему-то трогает улыбка — злиться на него не получается совсем.

Гермес выходит, а я переодеваюсь. Платье сидит идеально, босоножки — точно по ноге. Неужели, пока я спала, снял мерки? Оглядываю себя в зеркало, что висит чуть поодаль от кровати: что со мной стало? лицо осунулось, под глазами — круги, кожа бледная и как-то потемнела? Я что — и впрямь превращаюсь в чудовище?

Да нет, глупости всё это. Тот ошибся, и другие — тоже. Мы спокойно пережили приход Единого, и то, что люди перестали молиться нам. Да, пришлось перестраиваться, учиться жить в изменившихся условиях, но мы справились.

Справились же?

А значит, нет никаких чудовищ внутри. Это всё — философские дебри Тота, не более.

Или есть?

Отгоняю дурацкие мысли. Сейчас это не важно — важно, понять замысел Гермеса и начать войну.

Снова приглядываюсь к себе. На шее — в глубоком вырезе платья — явно не хватает кулона. И он взблёскивает из шкатулки, что стоит на туалетном столике. Тяну за цепочку и замираю. Кулон Гестии. Тот, который я раньше никогда не снимала. Тот, который потеряла однажды.

Или не потеряла? Недаром же Гермес всегда числился лучшим вором всея Олимпа.

Прежде я считала это украшение символом своего семейного счастья. И оно, по сути, им и было. Огонь Гестии горел в домашнем очаге, и в нашей подземной семье царили лад и понимание. Но вот у меня украли его — украли моё счастье. Разрушили привычный мир. А я этого не прощаю.

Эй, Гермес, ты, кажется, не учёл, что я не собираюсь исчезать. И не знаешь, что теперь мне есть, кого защищать — за своё дитя я буду бороться до конца, учти.

Я решительно защёлкиваю застёжку кулона на шее и выхожу из комнаты. Гермес ждёт меня в коридоре, опираясь о стену.

При моём появлении даже присвистывает:

— И всё-то ты хорошеешь.

Я улыбаюсь, надеюсь, что плотоядно, и протягиваю ему руку. Он галантно целует, потом притягивает к себе, и пространство вокруг нас закручивается в вихри, как всегда, при перемещении.

Мы оказываемся в неком филиале Звёздного Чертога. Прямо… посреди усыпанный звёздами космической тьмы красуется накрытый на двоих столик. Играет музыка. Мой любимый смертный композитор — Моцарт. Его мелодии всегда полны солнца.

— Прошу, — с изящным полупоклоном приглашает Гермес, и я шествую к столу.

В бокалах искрится шампанское, в вазе — исходятся ароматом сочные фрукты.

Я обнимаю пальцами тонкую ножку, поднимаю сосуд вверх.

— За что пьём? — получается говорить игриво, хотя внутри всё бурлит, как пузырьки в шампанском.

— За возможности! — пафосно провозглашает Гермес.

Отхлёбываю искристого напитка, смакую, ставлю на стол и, прищурившись, спрашиваю:

— Этим он тебя купил? Тот старик…

Гермес усмехается:

— Он не покупал. Я сам его нашёл и предложил сделку. Мне нужен был опыт и мудрость, ему — ловкость и умение проворачивать дела. У нас — взаимовыгодное сотрудничество.

— И всё-таки… какая выгода именно тебе? Ты же получается у него кто-то вроде офис-менеджера.

— Возможность творить, Кора. Чувствовать себя богом по-настоящему. Ведь нет бога без творения. — Встаёт, протягивает мне руку. — Идём.

И я покорно отправляюсь за ним, потому что заинтригована донельзя.

Мы останавливаемся у парапета, который я даже не заметила слегка. Нас почти ощутимо охватывает безграничность вселенной. Я на миг даже задыхаюсь. Каждый раз вид просторов космоса повергает меня почти в детский восторг. Даже орхидеи в мамином саду не вызывали таких чувств.

— Смотри, я могу создавать.

Он поводит рукой — далеко впереди вспыхивает сверхновая.

— Мириады миров, миллионы галактик, целые вселенные, Кора. Я теперь — Предвечный Демиург. Я понял тайну и смысл великого делания.

Он берёт меня за руку, смотрит в глаза — пристально и странно, они влажно поблёскивают в неровном мерцании звёзд:

— Что он мог дать тебе? Ужас подземелья? Тьму и холод? Уродов и чудовищ в свиту? Кора! Ты рождена, повелевать мирами. Я положу вселенные к твоим ногам, Кора. Только скажи. Одно твоё слово.

Он замирает, ожидая.

Замираю и я, чувствуя, как кипит внутри гнев, как темнеет кожа, как удлиняются ногти.

Плети выстреливают и обвивают его, прежде чем он успевает что-то понять. Держат крепко, душат надёжно. Вот, уже хрипит и пытается избавиться от них.

Нет, всё, хватит. Теперь вопросы буду задавать я.

И, нависая над ним, отражаясь чудовищем в широко распахнутых глазах, я, как он и хотел, говорю одно лишь слово:

— Правду!

Одно я знаю точно — моя война будет честной.

… когда он засмеялся — мягко, чуть ехидно, бархатисто — у Персефоны по телу разбежались мурашки. До чего приятный и волнующий смех у её невозможного мужа. И удивительно успокаивающий — вот уже и тревоги, мучившие душу, отступили.

Персефона вздохнула и склонила голову на плечо Аиду, поудобнее устраиваясь в кольце сильных рук. Теперь она надёжно защищена от всех чудовищ, включая саму себя.

— Восхитительно! — прокомментировал Аид её последние слова, поцеловав в чистый высокий лоб. — Теперь я буду знать, к кому следует обращаться, если мне на допросе слишком несговорчивый пленник попадётся!

Он нежно, но крепко держал Персефону на руках, прижимая её хрупкое тело к своему — большому, горячему и словно вытесанному из камня. За мужем, как за каменной стеной, — именно так она себя сейчас чувствовала.

Выводя маленьким пальчиком у него по груди одной ей известные узоры, Персефона сбивчиво рассказывала, как обошлась с Адонисом. Только вот сейчас, когда пришлось возвращаться в те события, не было ощущения ликования и торжества, какие испытывала тогда, вонзая в юного бога железные шипы своей лозы. Скорее — стыд, неловкость и отвращение к себе.

Аид, легко перепрыгивая с камня на камень, нёс её куда-то, внимательно при этом слушая, иногда поддакивая, а иногда — посмеиваясь. В такие моменты Персефона не дулась, а успокаивалась, словно его смех производил исцеляющий эффект.

И вот они — Персефона на руках у Аида — оказались на берегу Коцита. Царица Подземного мира с лёгкостью узнала окрестности: недалеко от этого места она когда-то разобралась с Минтой. Здесь, под сенью плакучих ив, Аид уселся на камень, удобно устроив её у себя на коленях. С недавних пор это место стало их тайным. Царственная чета любила спрятаться здесь, убежав от придворных и от всех на свете проблем. Чтобы хоть недолго, но быть вдвоём.

— Тебе непротивно? — Персефона произнесла то, что тревожило и беспокоило её уже несколько месяцев, вскинула голову и поймала взгляд мужа. Только трудно было понять по глазам, о чём именно он думает.

Смертные говорят: глаза — зеркало души. А ещё, что чужая душа — потёмки. В зеркалах души Аида отражались не потёмки — абсолютная, настоянная в веках, тьма. И за её пеленой было не разглядеть истины.

Аид усмехнулся и ласково очертил нежный овал Персефониного личика.

— Что мне должно быть противно?

— Что я чуть не убила…

— Но не убила же.

— Но очень хотела убить!

— Весна, прекрати! — вдруг строго и жёстко рявкнул он. — Я убивал. Много раз. Нередко — в спину, бывало — подло, случалось — наслаждаясь процессом. Тебе противно?

Аид чуть ехидно сощурился, буквально прожигая её взглядом.

Персефона спрятала глаза, тяжело вздохнула и сказала:

— Это не то. У твоих убийств были причины.

Он резко ссадил её со своих колен, и когда она, ошарашенная и разозлённая, вскочила, хватил за руку и дёрнул на себя:

— Сядь! — она опустилась рядом, непонимающе глядя на него. — Слушай и запоминай. Не бывает градации убийства, и нет ему оправдания. Даже тот, кто убил, защищая или защищаясь, всё равно убийца. Неважно, был насильник с тобой нежен или груб, если он взял тебя против твоей воли, значит, он отступник. Нельзя оправдывать такие вещи. Но надо признавать свою суть: да, мы — боги, способны не только созидать, но и убивать. Что будет с Землёй, если Гелиос однажды не выведет на небо свою золотую колесницу? А что будет — если опустит её слишком низко? Смерть ждёт мир и в том и в другом случае. А ведь люди считают Гелиоса наиважнейшим божеством. Такова природа божественного — карать и миловать, дарить жизнь и отнимать её, создавать царства и разрушать миры.

Персефона смотрела на мужа, широко открыв глаза, и впитывала каждое слово, как губка. Аид никогда прежде не говорил так много и при этом — так зло и страстно.

— Не вздумай оправдывать меня или же чересчур винить себя. Убийство ужасно всегда — совершенное ли, задуманное ли. Но если ты не примешь свою способность не только дарить жизнь, но и убивать, не примешь свою внутреннюю монструозность, то сломаешься. А я не хочу, чтобы ты ломалась. Я не смогу вытянуть тебя из тьмы.

Он порывисто обнял её и страстно прижал к груди. Персефона чуть не задохнулась — и от силы объятий, и от силы чувств, которые захлестнули и чуть не утопили её.

— Противно… — повторил Аид, осыпая поцелуями щёки, шею, плечи… — придумаешь… — и вот уже хитон сполз с плеч, мужская ладонь накрыла идеальную грудь, а из женских уст вырывалось тихое: «Ах!» — …необходимая… как воздух… как сердце…

Аид никогда не признавался ей в любви напрямую, не произносил само это слово, но всегда делал всё, чтобы у неё не возникало сомнений — она самая любимая, самая нужная, самая красивая во всей вселенной.

… позже, когда они уже отдыхали после безумной страсти, расслаблено лаская друг друга или переплетая пальцы, Аид сказал:

— Нам пора, Весна.

— Куда? — она удобно устроилась у него на плече и никуда не собиралась идти. Ей было слишком хорошо, хотелось уснуть вот так — в тепле, ощущая запах любимого мужчины, его силу и нежность. Мозг отказывался работать, что-то анализировать и вообще соображать.

— Ты уже достаточно взрослая, чтобы кое-что увидеть… — произнёс Аид, ласково перекладывая её со своего плеча на травяную подушку, приподнимаясь на локте и нависая над ней.

Персефона фыркнула и ткнула его локтем в бок:

— Достаточно взрослая! Это до чего же мне надо было дорасти?

Он поднялся и протянул ей руку:

— Идём, сейчас всё увидишь.

Она усмехнулась, и не думая вставать и следовать за ним.

— То есть, чтобы посетить Звёздный Чертог я была достаточно взрослой уже несколько веков назад?

Персефона смотрела на мужа снизу, сейчас он казался ей настоящей громадиной — такой высокий, — кажется, головой касается неба, но совсем нестрашный.

— Да, — спокойно ответил он, — потому что нет возраста для восторга и счастья. К тому же, в Звёздный Чертог бог должен войти ещё сравнительно юным.

— А до того, что я увижу сегодня, я должна была дорасти?

— Да, чтобы суметь принять.

— Так что же это?

— Увидишь…

— Ты — коварный интриган и варвар. Как можно тащить куда-то женщину, после того, как она занималась любовью? — её, между тем, бесцеремонно подняли с мягкого травяного ложа. При этом Аид загадочно ухмылялся, как и полагается коварному интригану.

— Тащить можно, — сменила Персефона гнев на милость, когда удобно расположилась в руках мужа, — сначала в купальню, где вода теплая и усыпанная лепестками роз, а потом — снова в постель, — продолжила, густо краснея и выдавая тем самым — для чего именно. — Это — единственный вариант.

В чёрных глазах Аида заплясали лукавинки.

— Убедила. Внесу небольшие коррективы в изначальный план.

Коррективы они вносили до тех пор, пока колесница Нюкты не вернулась восвояси — а значит, наступило утро.

И теперь уже Аид был непреклонен, а Персефона — не очень-то возражала. С приходом нового дня проснулось и её любопытство.

Муж велел ей одеться попроще и по-походному. Персефона выбрала серый льняной хитон и бежевый пеплос к нему. Изящные ножки обвили ленты лёгких сандалий. Длинные рыжие волосы она заплела в косу. В этом наряде стала похожа на очень юную и невероятно привлекательную крестьянку. Ну что ж — богиня Весны и есть немного сельская труженица.

Но когда вышла из женской половины — тут же попала в горячие объятия мужа, и услышала шёпот на ушко:

— Тебя хоть снова выпускай в Ниссейскую долину и воруй.

Персефона вопросительно вскинула идеальную тёмно-рыжую бровь:

— Так ты для этого меня позвал? Если у нас ролевые игры, можно было не напускать такой таинственности.

Аид тут же посерьёзнел и крепко взял за руку:

— Не для этого. Идём.

Они шагнули — раз, другой, по-божественному, а потом — разверзлась бездна и поглотила их. Если бы Аид не прижимал её в этот момент к себе, она бы кричала так, что и гекатонхейры в Тартаре услышали бы и испугались, решив, что началось светопреставление.

Твёрдая почва под ногами появилась, как показалось Персефоне, вечность спустя. На самом же деле — через двадцать земных минут. Но юная богиня всё ещё стояла, уткнувшись в грубые тёмные одежды мужа, и не решалась оторваться от него и оглядеться. Аид не торопил: нежно гладил узкую спинку, шептал на ушко что-то успокаивающее про маленькую смелую Весну.

И Персефона всё-таки решилась: обернулась и замерла. Но это был не тот возвышенный восторг, который она испытала, переступив впервые врата Звёздного Чертога. В этот раз ощущения граничили с испугом: перед ней тянулись комнаты, похожие на клетки, в которых метались всякие фантасмагорические твари, и другие комнаты — где над столами мерцали какие-то голубоватые квадраты, а на самих столах покоились странные предметы с выпуклыми, похожими на плоские камни, рядами, по которым разбегались литеры.

— Где мы? — испуганно спросила она.

— В самом центре Аида, по сути, в его нутре. Это — виварий и лаборатории, — пояснил Аид, и голос его при этом звучал как-то сухо и грустно.

— А все эти существа? — она кивнула в сторону клеток.

— Плод божественных попыток быть творцами.

— То есть, они наснили их? — поинтересовалась Персефона, вспомнив определение, услышанное от Тота.

— Что сделали? — переспросил Аид.

— Породили своими снами, — уточнила она.

— Нет, — возразил Аид, — они пытались их создать. Но что-то пошло не так… Вот и появились химеры…

— Не понимаю, — мотнула головой Персефона.

— Тебе и не понять, Весна. Как и любой другой богине-созидательнице. Вам не понять тягу любого бога к творению. Она есть у каждого из нас. Даже у меня. Ты заставляешь травы прорастать, а природу — оживать после зимы. Твоя мать способна вырастить красивейшие цветы и удивительные растения. Прометей смог создать человечков из глины, и они получились даже сносными. Боги делали людей из золота, серебра, меди и даже камня. Но не все мы можем довести творение до совершенства. У некоторых — в результате экспериментов — появлялись вот такие уродцы, — он кивнул на одну из клеток, где бесновалось нечто — безглазый зубастый шар с лапами, снабжёнными острыми когтями. Он лихорадочно и зло грыз клетку.

— Почему же их не уничтожили? — спросила Персефона, чувствуя, как подкатывает омерзение.

— Потому что в противовес красоте и жизни, должно быть нечто уродливое и несущее смерть. А потом — их при должной обработке можно превратить в оружие.

— А это оружие не обратиться против нас? — взволновано спросила Персефона.

Аид не успел ответить, их разговор прервал радостный детский крик:

— Мама! — раскинув руки, к ним по длинному лабораторскому коридору мчался Загрей.

Персефона повернулась к Аиду и возмущенно сказала:

— Ты таскаешь сюда ребёнка?

Муж фыркнул и сложил руки на груди, закрываясь.

— Я собираюсь вырастить из него воина, а не виночерпия или кифареда для олимпийских услад.

Персефона знала, на что намекал муж: не так давно сын взял в руки кифару и попробовал играть. У него выходило просто дивно, сам Аполлон бы позавидовал. Но Аид, увидев сына с музыкальным инструментом в руках, разбил тот вдребезги и сказал, сверкая чёрными глазами: «Ещё раз увижу — пальцы переломаю. Иди лучше тренируйся на мечах». Они с Аидом тогда знатно поссорились.

Вот и сейчас Персефона подбоченилась и заявила:

— Я тоже не хочу ему такой судьбы, — она чувствовала, как закипает, а за спиной — шевелятся чёрные лозы, — поэтому и увезла его с Олимпа! Но он же ещё ребёнок!

— Он не ребёнок! — решительно и зло заявил Аид. — Не позволю сюсюкать с моим сыном!

— Ах, с твоим! Я уже не причём?

— Ты — при всём, Весна. Ты — мать моего сына, и поэтому я жду от тебя разумности.

Лозы взметнулись и ударили бы, но Загрей оказался проворнее: мальчик скользнул между отцом и матерью, расставил руки, зарывая отца, и закричал:

— Мама, не надо! Мне страшно, когда ты такая!

Лозы опали, шипы втянулись, а она сама, как подкошенная, рухнула на пол, заходясь в рыданиях.

Её мужчины кинулись к ней, обнимая и заверяя, что она всё равно — самая лучшая, даже если страшная.

А она поняла: с таким оружием нужно быть очень осторожной, ведь однажды оно может ударить по тем, кто тебе бесконечно дорог. И ты никогда не знаешь, хватит ли у тебя сил в очередной раз остановить его…

— Отпусти! — хрипит Гермес, тщетно пытаясь избавиться от колючей лозы, что оставляет глубокие некрасивые следы на его безупречной шее.

— Обещаешь говорить правду?! — требую я и не узнаю свой голос: низкий, хриплый и при этом — рокочущий, заполняющий собой пространство. Таким в любимых фильмах Макарии озвучивают коварных злодеек.

— Да, клянусь Стиксом, проклятая ведьма! — вопит бог Хитрости и Торговли и сучит ногами. Не красиво и не величественно, но, борясь за глоток воздуха, не до красоты!

Отпускаю Гермеса, убирая лозу, и он ляпается, как блин на сковородку, трёт шею и смотрит на меня зло:

— Ненормальная, как твой муженёк. Недаром смертные говорят про супругов: два сапога — пара. Это вы с Аидом.

Я слушаю его лишь краем уха, потому что смотрю, как шипастые плети у моих ног рассыпаются прахом, а моя кожа вновь становится белой и нежной. Но когда до меня всё-таки доходит смысл сказанного Гермесом, грустно улыбаюсь:

— Только Аида больше нет в моей жизни, а ты недавно соловьём разливался, обещая вселенную к ногам… — напоминаю, и даже жалко чуть-чуть, что такую романтику запорола.

Гермес хмыкает:

— Со вселенной к ногам — определённо поторопился. Беру свои слова назад.

— Непрочной же оказалась твоя любовь, — отхожу к столу, где всё ещё искриться в бокалах шампанское. Осушаю одним махом своё. Это смертным женщинам стоит переживать об употреблении спиртного во время беременности, я — богиня. Да и от лёгкого вина моей девочке ничего плохого не будет.

Гермес поднимается, засовывает руки в карманы и опасливо поглядывает на меня:

— Ты хотела правду — спрашивай.

— Что здесь затевается? — повожу рукой, очерчивая пространство.

— Я уже сказал тебе: созидается новый мир. На других принципах, где во главу угла ставятся юность, любовь и слово. Прекрасный мир, не находишь?

Пожимаю плечами:

— Коммерчески выгодный, прежде всего. Иначе бы ты им не заинтересовался. Любовь, юность и слова всегда можно было успешно продавать, не так ли?

— Не без того, — хмыкает Гермес и тоже опустошает бокал. — Должен же я получать свои бонусы от создания товара.

Смеюсь — с горечью и печально:

— Миры на продажу.

— А что им просто так прозябать. Вон одна ты сколько наснила.

— Кому нужны зубастые чудовища?

— Ты не поверишь, но чудовища даже выше котируются. Так что… — он склоняет голову набок и по-птичьи, будто Тот, рассматривает меня: — И ещё, Кора, мне жаль тебя. Искренне жаль. Правда.

— Ты о чём? — мгновенно ерошусь, выставляя защитные шипы: в душу — не пущу! тайну — не скажу!

— О тебе и Аиде. Вот уж действительно — игры Ананки. Богиня Весны и мрачный Подземный Владыка. У которого в арсенале только тьма и холод. Он ведь никогда не любил тебя. Использовал, играл, пока ему было выгодно.

— Откуда ты знаешь? — спрашиваю, чувствуя, как холодеет всё внутри.

Он хмыкает:

— Они с Зевсом поспорили на тебя, и я присутствовал при их споре.

Отшатываюсь к парапету, мотаю головой, не хочу верить. Мало мне лжи о нашей свадьбе, его слов: «Ты мне не нужна», так ещё и это. Спор!

Как Аиду удавалось так долго претворяться? Он же клялся Стиксом…

— Клялся любить? — кажется, последние слова я произнесла вслух.

И я вспоминаю ту клятву. Речь ведь шла о вере мне, а не о любви ко мне. Любовных клятв Аид мне никогда не давал. Похоже, я вообще сама придумала всю эту нашу любовь. Но верить в спор всё равно не хотелось, о чём и говорю Гермесу.

Он хмыкает:

— Ты же хотела правду, неужели испугалась теперь?

— Нет, — отступать я точно не намерена! — не испугалась. Попробуй убеди, потому что твоим пустым словам у меня веры нет.

Гермес самодовольно ухмыляется и поводит рукой. Передо мной клубится тот самый знакомый и немного пугающий туман, умеющий показывать картинки.

— Смотри, — говорит Гермес, — и считай, что это мой тебе подарок на романтический вечер.

И я смотрю: передо мной разворачивается дивная картина — Олимп в былом своём величье. За длинным пиршественным столом — два бога: один в золоте и в белых одеждах, другой — в серебре и чёрном. Прислушиваюсь… И вправду спорят:

Кора не раз спрашивала:

— Мама, кто из богов мой отец?

Но Деметра всегда лишь становилась грустнее и ласково трепала дочь по рыжей шевелюре.

— Поверь, доченька, он достойный и великий. А кто — узнаешь, когда придёт время.

— Наверное, ты его очень любила, мама? — продолжала любопытствовать Кора.

— Очень, милая, очень, — грустно отвечала Деметра, глядя куда-то вдаль нечитаемым взором.

— А он тебя?

Тут обычно ответа не было, только глубокий вздох.

_______________________________________

_____________________________________

… я спускаюсь вниз в слегка приподнятом настроении, в душе — уж сама не знаю почему — всё полнится счастливым волнением. Вхожу в зал своего салона и… замираю.

Каллигенейя, обычно такая строгая и рассудительная, сидит на моём флористическом столе и болтает ногами. Рядом, в бумажных стаканчиках, исходит паром кофе.

— Присоединяйся, — кивает она, и я забираюсь рядом. Беру стакан, делаю несколько глотков. Некоторое время молча пьём кофе, а потом она ошарашивает меня:

— Я выхожу замуж.

Закашливаюсь так, что даже кофе разбрызгиваю, портя свою идеальную рабочую блузку.

— Да неужели? — ехидничаю, как только обретаю способность внятно говорить. — А как же твои каноны свободной любви?

Она пожимает плечами.

— Он сумел быть убедительным.

— Хорошо… Кто он? — спрашиваю, волнуясь, что это очередной недостойный её смертный, на которых она даром тратит чары нимфы.

— Он бог, могучий и древний, — произносит она, и лицо её выражает высшую степень очарованности, — и он опасен. В прежние времена ему приносили кровавые человеческие жертвы.

Вздрагиваю. От бога, принимающего такие дары, ничего хорошего ждать не стоит. Это же форменное чудовище — тёмное, безжалостное и беспощадное.

Вряд ли Каллигенейя будет с ним счастлива. Но… она в своей жизни уже серьёзно обжигалась и теперь на воду дует: все её смертные — нежные, заботливые, внимательные, но быстро надоедают ей.

Я хочу её предупредить, предостеречь, но в карих глазах я вижу что-то такое, что останавливает меня. Это верно, это — её жизнь.

Поэтому говорю совсем другое:

— Я не помню таких в нашем пантеоне?

— Он не из нашего, — продолжает удивлять меня Каллигенейя.

— А ты не боишься? Другой менталитет? Другой уклад?

— Боюсь, но хочу его сильнее. А он — просто одержим мною. Никто прежде так не желал меня. Поэтому, я думаю, мы справимся.

Хотелось бы верить. А ещё — прочитать лекцию о том, что семья, начинающаяся с дикой страсти, может быстро рухнуть… Но напрямик об этом не говорю, захожу издалека:

— И всё-таки — к чему такая спешка? Как же твой принцип — пожить вместе, узнать друг друга получше?

Каллигенейя вздыхает.

— Когда я ему это предложила, он мне такую отповедь устроил. Оказалось, он жуткий консерватор: вместе — только после свадьбы. Но развод — не предусмотрен.

Да уж, попала моя подруга в переплёт.

— И всё-таки, — приобнимаю её за плечи, заглядываю в глаза — обычно, умные, строгие, холодные, а сейчас — поблёскивающие счастьем и предвкушением, — ты, — рассудительная, рациональная, — очертя голову выходишь замуж за незнакомца…

— Ну, — отвечает она, — иногда нужно нырнуть в омут с головой. А потом кое-что о нём я всё-таки знаю.

— И что же? — интересуюсь я, потому что Каллигенейя держит паузу и интригу.

— Нежным в постели он точно не будет, — щёки её при этом алеют, а дыхание становится сбитым. — И я этому рада. Мне нравится поострее и пожестче. И чтобы по ночам мужчина был моим господином.

Ну тогда можно понять, почему ей быстро надоедали смертные. Вряд ли они могли удовлетворить её потребности.

— Кстати, — с гордостью сообщает она, — он собирается сделать меня богиней. Провести через обряд. Говорит, нимфы слишком уязвимы. Да и срок нашей жизни — ты же знаешь — короче божественной. А он собирается разделить со мной всю свою вечность.

Красивый жест, ничего не скажешь. Может быть, не такое уж он и чудовище, каким мне кажется?

Каллигенейя же смотрит на меня сияющим взглядом и, взяв за руку, просит:

— Сделаешь мне букет и венок — свадьба уже сегодня.

Хмыкаю:

— Конечно, сделаю. Могла бы и не спрашивать.

— Но вот и славно, — она протягивает мне золоченый прямоугольник, — тогда жду вечером на церемонию.

Качаю головой:

— Нет, подруга, прости. Я одна не пойду. И первая связываться с Аидом не буду.

Она вздыхает:

— Ну, хорошо. Думаю, однажды мы всё-таки встретимся семьями.

— Обязательно, — уверяю я и поскорее отхожу от волнующей темы: — Но у меня тоже условие — под венец ты поедешь от меня.

Она улыбается:

— Сама хотела просить. Тем более что Фено, Левкиппа и Иахе рвутся в подруги невесты. Нужно будет и им наряды подобрать. И цветы.

…и мы погружаемся в счастливую предсвадебную суету. Обкладываемся каталогами, штудируем сайты. Срочная свадьба — та ещё заморочка.

Платье Каллигенейи привозят через час после заказа, и оно идеально. Она выбирает себе хитон из бледно-розового струящегося шёлка. Оно удивительным образом подчёркивает её хрупкость и строгость, и в тоже время — маняще приоткрывает пленительные формы. Из украшений только браслеты, которыми она прикрывает шрамы на запястьях — тонкие, серебряные, с россыпью палево-розового бисера. А длинные тёмно-русые волосы, ниспадающие до самых бедер, вполне заменяют фату. Я украшаю её изящным нежным венком: полупрозрачная серуррия соединяется в нём с мелкими кустовыми розами нежно-розового оттенка, ягоды ежевики, шиповник и спелые райские яблочки придают игривости, а эвкалипт и цинерария добавляют серебра.

Эти цветы повторяю и в букете, добавляя пышных насыщенно-розовых георгин, роскошных пионовидных роз, звездочек астранции, зелёных «колючек» эрингиума и несколько перчинок. Пусть все видят, что невеста у нас — девочка у нас характером.

Подружкам невесты, которые выбирают одинаковые коралловые платья, делаю маленькие букеты из роз и георгин.

И девчонки, невозможно красивые, радостно выпархивают из моего салона.

Обнимая Каллигенейю напоследок, заставляю пообещать, что она будет очень счастлива. Прячу слёзы — будто дочь выдаю замуж, будто я на века старше. Расцеловав, отпускаю, наконец, к её древнему и опасному.

А сама — внимательно осматриваю себя в зеркало. И действительно я стала взрослее, выгляжу более зрелой, и нужно признать, что новой мне это очень идёт. Я даже радуюсь: больше не буду выглядеть девушкой своего сына.

Едва отхожу от зеркала, как колокольчик на двери сообщает мне о новом визитёре.

Его узнаю по ауре, знакомой до мурашек по коже.

Он всё так же элегантен и в белом. Улыбается светло, но в глазах по-прежнему пляшут лукавинки.

— Здравствуй, Создательница.

Теперь он уже не сомневается, каким именем меня называть.

В этот раз я улыбаюсь ему и предлагаю сесть. И не на только что выдуманный стул, а на вполне себе реальный, проверенный. Памятуя, что ему нравятся крепкие сигары — достаю набор (всегда держу на случай разных клиентов, хотя цветам вреден табачный дым, но некоторые становятся сговорчивее, закурив).

Он затягивается, выпускает дым и спрашивает:

— Ну что? Как успехи в создании миров?

— Вашими молитвами, господин демиург, — ехидничаю я, впрочем беззлобно.

— Значит, не зря я в тебя верил и делал на тебя ставку.

— А вот врал мне зря. Я этого не люблю.

— Я не врал. Интерпретировал. Так нужно было для дела. Аид же тебе рассказал.

— Да уж, — невесело усмехаюсь, — ты такого наинтерпретировал, что Гермес оказался твоим сыном.

— А вот это — чистая правда. Без интерпретаций.

— Зачем же тогда ты втянул его в это дело?

Демиург выпускает ещё несколько дымовых колец.

— Ну как бы тебе сказать… Хотел, чтобы он поучился у профессионалов. А то вселенные он вроде бы создаёт, но они какие-то пугающие.

— И как прошла учёба?

Старик разводит руками:

— Пока — нервно икает. Особенно, как тебя с Афродитой в вашей полной мощи вспоминает.

Сердце трогает злая радость: Гермес заслужил нервно поикать.

Старик самодовольно щурится: видно, что согласен со мной.

— И всё-таки, — говорит он, — пригласишь меня в свой новый мир?

— Только если ты честно обещаешь ничего не интерпретировать и не переиначивать.

— Я постараюсь, — искренне обещает он, но я ему не верю.

Он встаёт и поворачивается к двери, говорит, полуобернувшись ко мне:

— Ты уж прости, но я и дальше буду приглядывать за тобой.

Приглядывай, что ж, думается мне, а ему — я только улыбаюсь.

— Счастливо оставаться, Созидательница.

Он делает ещё шаг и исчезает.

И сразу как-то легче дышать становится. И вовсе не потому, что вместе с ним сразу же рассеивается дым, а потому что теперь отчётливо понимаешь: наконец-то всё, совсем всё! Я сдала экзамен!

И как любая сдавшая студентка, я порхаю по салону и пою. Взгляд цепляет элегантную ветку жёлтого цимбидиума. И вспоминаю Сешат с её мечтой о букете жёлтых орхидей, ужине при свечах и ребёнке.

Ну что ж, я теперь созидательница. Создаю реальности на своё усмотрение. И в этих реальностях — сбываются заветные желания.

Выбираю все жёлтые орхидеи, как только есть в моём магазине — букет получается экзотичным и ярким, как сама Сешат. Кто бы мог подумать, что такая тихоня любит такие эротичные цветы?

Подзываю курьера (у меня в посыльных — мелкий божок, так как клиенты не всегда обычные), даю чёткие указания и отправляю.

А сама — прикрываю глаза и…творю. В моём творении — двое: хрупкая темноволосая девушка и высокий стройный мужчина с копной рыжих волос. На ней — жёлтый, в пол, сарафан, он одет строго и элегантно. Он протягивает ей изысканные цветы, а она так прелестно смущается. А потом они ужинают за столиком на берегу Нила. И я знаю, чем закончится эта ночь — очень красивой близостью. А потом позже, она, сияя, сообщит мужу, что у них будет ребёнок, вернее, двойня — мальчик и девочка. И он подхватит её на руки и будет кружить.

Я как раз успеваю досоздавать мир, когда по внутренней связи приходит запрос от Загрея.

— Радуйся, мама, — невесело бормочет голограмма сына. Он скипетром поправляет норовящий соскользнуть венец Владыки.

— И тебе не хворать, милый, — отзываюсь я. — Объяснишь, что за маскарад? — обвожу рукой его призрачную фигуру, что беззастенчиво разгуливает прямо у меня на столе, между лепестков цветов.

— Затем и связался с тобой, — говорит он, — отец чудит.

Недоуменно приподнимаю брови — настолько чудит, что отдал сыну скипетр и венец? Что-то новенькое.

Загрей печально кивает на невысказанное — этим он в отца — и начинает рассказывать:

— После того, как он забрал тебя с того острова от Гермеса и отнёс в твой салон, вернулся домой сам не свой. Уж не знаю, о чём вы с ним говорили, да и не моё это дело, но отца этот разговор определённо заставил крепко задуматься. А через два дня и вовсе вызвал на разговор. Пригласил официально в тронный зал и… В общем, ма, рассказчик из меня плохой. Смотри сама.

И передо мной разворачивается другая панорама.

… зал величественен и прекрасен; редкий чёрный металл, из которого сделаны наши с Аидом троны, вовсе не мрачный, а скорее элегантный. И Аид — тоже. Без привычного наряда Владыки он выглядит… обычно и очень трогательно. Моё сердце даже пропускает удар. Я ведь всегда любила его самого, а не всю эту царственную мишуру вокруг него.

Аид бледен, под глазами чёрные круги, и ещё мне кажется, он похудел и осунулся. Правильно, некому было за ним приглядывать и ругать, если пропустил завтрак. Впрочем, судя по его внешнему виду, он и обеды с ужинами не жаловал.

Сидит на троне, подпирая щёку рукой, смотрит на бедного Загрея хмуро. А мальчик вытянулся в струнку и трепещет весь.

— Пора тебе, сын, — говорит он, и я ёжусь от того, как устало и хрипло звучит голос мужа, — принять бремя власти.

Подзывает его и берёт лежащий рядом на подлокотнике трона венец из того же чёрного металла с кроваво поблёскивающими капельками граната.

Загрей судорожно сглатывает, но ослушаться не смеет, подходит, опускается на одно колено у нижней ступени трона.

Аид спускается к нему и водружает венец прямо на рожки.

— Отец! — взволновано шепчет Загрей. — Это — большая честь, но я не готов.

— Не прибедняйся, — морщится Аид. — Ты был готов уже двести лет назад.

— Но мир… Он же твой… он не примет меня.

Аид усмехается:

— Это — скорее мир твоей матери. Мы — лишь её наместники. Так что мир побрыкается, конечно, пощёлкает челюстями. Но ты справишься. Я сам учил тебя сражаться и прекрасно знаю, на что ты способен.

То, что загорается в глазах Загрея, после этих слов, трудно трактовать однозначно — тут и безграничная преданность, и восторг и благодарность. Я знаю, что Загрей, — хоть и говорил мне другое — на самом деле благоговейно любит отца. И наш разрыв стал и для него серьёзным испытанием.

Аид поднимает сына и вдруг… порывисто обнимает. Он не делал этого, когда Загрей был маленьким и нуждался в отцовской ласке. Теперь оба застывают на мгновенье в объятиях друг друга, словно пробуя — каково это: быть настолько близкими?

Аид разрывает объятия первым.

— Правь мудро, чтобы мне не было стыдно за тебя.

Загрей, бедняга, клянётся Стиксом. Ох, отцу надо было, прежде всего, научить сына не разбрасываться клятвами.

— А ты сам теперь?..

Аид усмехается вновь и разводит руками:

— Оставлю себе должность Советника. Всё равно ведь за советом прибежишь. И Запирающего Двери — тебе Тартар не удержать. Да и вешать такую ношу на родного сына — сволочью надо быть.

— Спасибо, — радостно улыбается Загрей, — лучшего советника мне и не найти. А за советом обязательно приду.

— Шлем-невидимку и двузубец оставить тебе не могу, уж прости, — говорит Аид. — Это — моё оружие. Тебе предстоит обрести своё.

— Я знаю, — соглашается Загрей. — И, кажется, уже его нашёл.

Аид даже умудряется улыбнуться:

— Ну вот и славно. Правь, — и направляется к выходу из тронного зала.

— А ты куда? — сын смотрит пытливо, фамильным взглядом — прямо в недра души. От такого не спрячешься.

Впрочем, Аид и не прячется.

— Одно дело есть. Давненько надо стоило его обстряпать, да всё не досуг было, — произносит он и выглядит при этом, как мечтательный подросток: глаза сияют, полуулыбка трогает тонкие губы.

…на этом «фильм» обрывается, и Загрей смотрит на меня с тревогой.

— Что скажешь?

— Чудны дела твои, Владыка Подземного мира… Вот что скажу.

Загрей хмыкает:

— Которой из двоих теперь?

Пожимаю плечами:

— Не знаю, как теперь называть Аида. Бывшим, вроде, не с руки. Владыки бывшими не бывают.

— Зови его господин советник, раз он сам избрал себе такую стезю.

От этих слов теплеет на душе — наконец-то Аид что-то сделал по своей воле. С чего смертные взяли, что боги — свободны? Мы ещё более подневольные, чем они.

— Мам, тебе не кажется, что он влюбился? — делится опасениями Загрей, возвращая меня в реальность.

— Возможно, — ухожу от прямого ответа. — Ты лучше скажи, как у тебя дела на личном фронте? Владыке положена Владычица.

Загрей тяжко вздыхает.

— Я поговорил с Макарией. Открыл ей свои чувства. А она сказала, что я для неё только брат и сердце её занято другим богом.

Вижу, как сникает мой драгоценный сын: опускаются плечи, гаснут глаза…

— Не переживай, милый, — подбадриваю его. — Значит, она — не твоя судьба. А свою судьбу ты ещё обязательно встретишь. И будешь очень счастлив, мальчик мой.

Он усмехается — грустно, по-отцовски, но глаза полны тепла и нежности.

— Спасибо, мама, я тебе верю. Но … мне пора… — оглядывается, — беспокойное царство досталось…

— Иди, сынок, правь. У тебя всё получится.

Он машет мне и отключается.

Я вожусь с цветами, расставляя их по вазам, и пропускаю, когда появляется следующий визитёр. Впрочем, он всегда умел появляться внезапно. Это — его конёк.

Стоит, оперевшись на столешницу, глаза возбуждённо поблёскивают, а взгляд прежний — ощутимый, раздевающий, клеймящий. Будто утверждающий вновь и вновь: моя! никому не отдам! Безупречно элегантный в чёрном костюме от кутюр. С лёгкой небритостью. Такого — хоть сейчас на обложку дамского журнала. И кто, интересно, выдумал, что он — урод?

Киваю ему в знак приветствия, раскладываю на столе цветы. Они кукожатся в его присутствии, но не вянут. Моей силы хватает, чтобы сохранить их свежесть даже при таком соседстве.

Он первым нарушает тишину:

— Я хотел бы заказать букет, — смотрит в упор, проверяет реакцию, я, наверное, немного нервно заправляю локон за ухо. Я верю ему, хочу верить, но слова сына о том, что отец, возможно, влюбился, сеют в душе крохотные семена сомнения. А мой визитёр продолжает между тем: — Для женщины.

Судорожно сглатываю, но включаюсь в игру:

— Хорошо, опишите её. Так мне легче будет подобрать цветы.

— Описать? — он прикрывает глаза, должно быть, представляя её. — Я не аэд, но если бы был им, сказал бы, что нет никого краше во вселенной. У неё рыжие волосы, молочная кожа, глаза зеленее луговых трав… А когда она танцует под луной, звёзды прячутся от зависти и стыда.

Не аэд значит. Да ещё и смотрит так, будто сейчас бы схватил, содрал одежду и начал осыпать безумными поцелуями. И я бы не возражала — после таких-то комплиментов.

Но мы продолжаем эту волнующую игру. И сейчас мне совершенно не хочется знать правила. Как там сказала Каллигенейя: иногда надо в омут с головой. Вот именно так.

— У неё есть любимые цветы? — интересуюсь я, точно зная, каким будет ответ.

— Нарциссы, — не задумываясь, говорит он.

Улыбаюсь — цветок, которым он соблазнил и подманил меня. Цветок, который перенёс меня в Подземный мир, в новую жизнь.

— Но это весенние цветы, — возражаю я, — для них сейчас не сезон.

Он хмыкает.

— Мне порекомендовали вас, как лучшего флориста. Говорили, что вы творите настоящие чудеса, например, выращиваете розы под землёй. Думаю, вы справитесь.

Он всегда любил смотреть, как я творю недоступную ему магию жизни. Поэтому достаю луковицы нарциссов — свои любимые сорта, бережно касаюсь их, и они пробуждаются на глазах, рождая прекрасные ароматные цветы.

— Добавим что-то ещё? — интересуюсь я.

— Да, несколько плодов граната, если можно.

— Тогда добавлю и цветущую ветку — у меня как раз есть декоративный гранат.

— Что ещё?

— На ваше усмотрение. Сделайте так, будто собираете для себя.

И это «для себя» больно царапает — неужели я опасаюсь не зря? И напрасно приняла те восторженные комплементы на свой счёт. Мало ли на свете рыжеволосых зеленоглазых богинь? А я уже не так молода и хороша, как прежде.

А он продолжает рассыпаться: что, мол, приобрёл недавно милый домик с видом на Ниссейскую долину. Будет удобно свить там уютное семейное гнёздышко.

Начинаю злиться, ломаю тонкий стебель нарцисса, колюсь розами, пачкаю блузку пыльцой лилий. Но букет делаю безупречный. Я была бы рада, если бы мне подарили такой.

Протягиваю ему. Слышу восхищённый вздох.

А потом он из внутреннего кармана пиджака достаёт красную бархатную коробочку, открывает её, и я вижу кольцо — белое золото и чёрные агаты. Оно уютно покоится на алом ложементе.

Мой покупатель опускается на одно колено, протягивает мне цветы и спрашивает прерывающимся от волнения голосом:

— Прекрасная Персефона, сделаешь меня счастливейшим из богов и согласишь разделить со мной вечность?

Смотрит выжидающе, с затаённой надеждой, почти умоляя.

И поскольку я, шокированная, молчу, то продолжает:

— Согласна ли ты выйти за меня, зная, кто я такой и каким могу быть?

Я не понимаю, зачем это. Ведь сам сказал — нас повенчали Предвечные.

— Мне важен твой ответ. Твой выбор, — как всегда он считывает непроизнесённое.

Я заставляю его встать и отвечаю, как тысячи лет назад:

— Да, Аид Безжалостный, я стану твоей женой.

И как тогда первая, подаюсь навстречу и целую.

Вскоре он перехватывает инициативу, и мы целуемся взахлёб, до спёртого дыхания, до полного растворения друг в друге.

Потом он сажает меня на стол, надевает мне на палец кольцо, упирается лбом в мой лоб и строго интересуется:

— Рассказывай, чего себе накрутила?

Прячу глаза, сейчас почти стыдно, но признаюсь:

— Решила, что ты разлюбил меня, потому что я стала старой, некрасивой, а скоро буду ещё и толстой.

Над моей головой раздаётся тихий рык.

— Посмотри на меня! — требует он, и я встречаюсь с ним взглядом.

Он, не прерывая зрительного контакта, целует мне руки, а потом говорит:

— Я сам виноват — видимо, мало тебя лелеял, мало убеждал, что с тех пор, как ты вошла в мою жизнь, другие просто перестали для меня существовать. Ты всегда была и будешь для меня самой красивой. Даже если поседеешь. Даже если твоё лицо покроют морщины. Ты всегда будешь для меня юной Корой, что собирает цветы в Ниссейской долине. Запомни это и впредь не смей оскорблять мою любимую Персефону своими домыслами! — произносит почти зло, а потом наклоняется и целует — глаза, скулы, щёки, шею, шепча: — Наваждение моё, наказание моё, любовь моя…

Огонь бежит по моим венам, я таю и плавлюсь, но овладевать мной прямо здесь он не спешит.

Наоборот, отстранятся и говорит:

— Собирайся, нам пора.

— Куда? — интересуюсь я.

— Справлять нашу свадьбу, вить гнёздышко в нашем новом доме в Ниссейской долине. Идём, Деметра уже заждалась наверно.

— Мама? — удивлённо вскидываю брови.

— Ну да. Знаешь, когда я ей сказал, что ты ждёшь ребёнка, она даже не спорила. Наоборот, тут же заявила: я буду ей нужна. И вызвалась приготовить всё к нашему приезду. И вообще, я решил, что будет лучше, если тебе больше не придётся метаться между матерью и мужем.

Он решил! Опять сам! Но ведь обо мне заботился. Поэтому не злюсь, а смеюсь, уткнувшись ему в плечо. У Аида — слишком патриархальный склад ума, консервативный, основательный и… правильный, на мой взгляд. Муж должен защищать, беречь свою женщину и свою семью, а если у них возникают проблемы — брать и устранять их. И я не против такого расклада.

… собираюсь я быстро. Брать мне здесь особо нечего. Так, пара милых сердцу безделушек, среди которых — кулон Гестии. Он сейчас светится тёплым сиянием, будто тётушка улыбается мне сквозь века. И я невольно прижимаю его к груди: пусть слышит, как благодарно бьётся моё сердце.

Все цветы, какие ещё остались в салоне, я выношу на улицу — пусть люди разберут, пусть каждый возьмет себе частичку счастья, что сейчас просто переполняет меня.

Вешаю на дверь салона надпись: «Закрыто на неопределённый срок». Кто знает, может ещё и вернусь сюда — уж очень в этом магазинчике было хорошо.

Свой букет несу сама — небольшой чемоданчик со скромными пожитками и тот отбирает Аид.

Мы садимся в его машину — чёрную, хищную, мощную, этакий слепок его квадриги, что пугала в прошлом людей и богов — я смотрю в окно, и мне необыкновенно хорошо. Меня снова похищают, но теперь — с моего согласия и везут не в мрачный Подземный мир, а назад, в Ниссейскую долину.

Хочется петь и смеяться.

Аид коситься на меня и тоже улыбается.

… я замечаю её и едва успеваю крикнуть:

— Останови!

Хорошо, что Аиду не нужно объяснять зачем.

Я выскакиваю и бегу за ней: глупышкой, что в холодный осенний день бредёт босиком. И там, где маленькая ступня касается земли, выглядывают юные, как и эта девушка, побеги.

— Хлоя! — окликаю я, и она оборачивается.

Да, всё, как описывала Гестия: васильково-синие глаза, лунно-жемчужные кудри, и сама тоненькая, как молодая веточка.

Она улыбается мне, как старой знакомой. И в глазах её пляшут тёплые огоньки — словно солнце отражается в весенних лужах.

— Здравствуй, — произносит певуче. — Я ждала тебя.

— Я тоже, — говорю и беру за руку. — Мне надо передать тебе кое-что.

— Не надо, — мотает она головой, — Предвечные уже всё сказали мне. Не переживай — весна придёт вовремя.

Ну, значит, можно воздохнуть с облегчением, поцеловать её в свежую щечку и снова сесть в чёрную машину к мрачному вознице.

Сидеть рядом с ним и улыбаться. Потому что — теперь можно. Ведь я только что создала мир. Он будет жить совсем по другим правилам — по законам любви. Это будет чудесный мир.

И новые аэды в мифах этого нового мира непременно напишут: «Персефона снова вернулась к Аиду. Теперь уже навсегда».

Конец