Вторая книга о попаданце из 2012-го в 1982-й.
— Привет, — усевшаяся за столик девица небрежно бросила сумочку на соседний стул. — Давно ждёшь?
— В пределах разумного, — мужчина пододвинул гостье стакан с колой. — Угощайся.
Дама сделала пару глотков. Недовольно поморщилась:
— Холодная.
— Какая есть, — собеседник развёл руками, затем внезапно нахмурился и, чуть подавшись вперёд, уставился на девицу немигающим взглядом. — Ну? Что ты хотела мне сообщить?
— Во-первых, клиент — полный козёл, — фыркнула Лара.
— Это я и без тебя знаю, — перебил визави. — Короче.
Дама в ответ прищурилась, потёрла большим пальцем об указательный и выразительно посмотрела на того, кто сидел напротив. Мужчина жест понял. Достал из кармана конверт и запустил его по столу в сторону собеседницы.
— Держи. Штука зеленью, как договаривались.
Считать деньги Лара не стала. Просто заглянула в конверт и, убедившись, что он не пустой, запихнула его в сумочку.
С Джонни она познакомилась около года назад и знала, что обманывать её этот косящий под рэпера джентльмен не станет. По крайней мере, в части гонорара за хорошо выполненную работу.
— Я слушаю, — продолжил тем временем «джентльмен» с серьгой в ухе.
— Значит, так, — девица слегка отодвинулась от стола, закинула ногу на ногу и, удовлетворившись тем, что мужчина вольно или невольно, но все же скосил глаза на её бедра, принялась рассказывать.
Их встреча, как и всегда, происходила в будний день, в ресторанном дворике большого торгового центра, в утренние часы, когда посетителей мало и, значит, прислушиваться к разговору практически некому.
Рассказ или, скорее, доклад длился недолго.
— Значит, говоришь, восемьдесят второй год, сентябрь, — задумчиво проговорил Джонни, откидываясь на стуле. — Точно восемьдесят второй? Ты не ошиблась?
— Эта дата стояла в записке, — пожала плечами Лариса.
— Записку, надеюсь, ты вернула обратно в портфель?
— Шутишь? — хмыкнула женщина.
— Уточняю, — отозвался мужчина. После чего почесал затылок и тихо пробормотал:
— Ну что ж, дело, кажется, сдвинулось с мёртвой точки.
— Мне как? Продолжать дальше с этим придурком? — тут же поинтересовалась «шпионка».
«Босс» усмехнулся.
— Уже надоело?
— Не то слово!
Джонни окинул Лару насмешливым взглядом.
— Увы. Придётся немного помучиться. Недолго. Недельки две или три. А потом предоставим тебе новую цель.
— Ещё одного старого пердуна? — скривилась Лариса.
— Не такой уж он и пердун, — рассмеялся Джонни.
— Богат?
— Нет. Не богат.
— Жаль.
— Но и не беден.
— Уже лучше.
— Доктор наук. Профессор. Лет чуть меньше пятидесяти.
— У-у-у-у, — разочарованно выдохнула девица. — А он случайно не импотент?
— Официально женат был трижды. Неофициально — фиг знает, — со смехом сообщил «рэпер». — По сведениям из достоверных источников, особенно похотлив бывает во время зачётов и сессий.
— Хочешь, чтобы я ему тоже… сессию сдать попробовала? — удивилась Лариса.
— А почему бы и нет? — пожал плечами мужчина. — Представишься какой-нибудь студенткой… Хотя нет, для студентки ты старовата. Лучше аспиранткой… эээ… гуманитарного вуза.
— Чё это старовата? — вскинулась дамочка. — Я что? Не могу быть студенткой?
— Можешь, можешь, не кипятись, — Джонни приподнял руки в примирительном жесте. — Но аспирантка всё-таки лучше. Доверия будет больше.
— Ладно. Аспирантка, так аспирантка, — проворчала Лариса. — В постели все одинаковы.
— Это верно. Но, в любом случае, до постели ещё надо добраться.
— Думаешь, у меня не получится?
— Думаю, что получится, — абсолютно серьёзно ответил мужчина. — Но мы торопиться не будем.
— Почему? У меня после таких разговоров даже азарт появился что ли. Зовут-то хоть этого чудика как?
— Зовут его Александр Григорьевич. Александр Григорьевич Синицын. Но соблазнять его ты пока не спеши. Время у нас есть. Тем более что, скорее всего, твой нынешний хахаль сам тебе предложит его в ближайшее время.
— В каком смысле? — не поняла Лара.
— В таком, что сам предложит тебе охмурить этого гражданина. Не забесплатно, конечно.
— М-да. Знала, что все мужики — козлы, но чтобы вот так… нет, козлы они и есть козлы, — с чувством припечатала дама.
— Увы, — хохотнул собеседник. — Зато мне с этого прямая выгода.
— Какая?
— Платить тебе можно меньше.
— С какого бодуна?
— У тебя будет спонсор.
Женщина хмыкнула.
— Значит, и подробный отчёт первым будет получать именно он.
— Сволочь, — констатировал Джонни.
— На себя посмотри, — не осталась в долгу Лариса…
Даже для молодого организма две бессонные ночи подряд — перебор. Тем более что вторая загрузила голову мыслями по самое не балуйся.
Когда пошёл умываться, для пялящейся из зеркала рожи лучше всего подходило определение «краше лишь в гроб кладут». Да ещё Шурик рядом нарисовался с расспросами, что, мол, да как. Друг-то ведь вчера с дамой ушёл, а вернулся за полночь. Интересно же, как всё прошло. Охотничьи байки послушать, туда-сюда.
Удовлетворять его любопытство не стал. Буркнул что-то невразумительное, отмахнулся… послал, короче. Синицын, конечно, обиделся, но дальше «приставать» не решился. Видимо, понял, что с девушкой у меня что-то там не срослось. Да и бог с ним, не до него мне сейчас. На работу надо идти, хоть и не хочется…
С работой, увы, тоже оказалось не всё ладно. То есть, работы на стройке хватало, но из меня сегодня работник был, прямо скажу, никакой. Даже Иваныч заметил. Подошёл ко мне часа через два, окинул взглядом…
— Что-то ты, Дюха, сегодня вялый какой-то. Морда зелёная, лопата из рук вываливается. Непонятно, кто из вас кого держит. Может, случилось чего?
— Да нет, не случилось, — ответил я с хрипотцой. — Наверное, просто переработал вчера. Плюс зайца в глаза поймал. Слезятся. Во рту ещё какая-то жесть, башка кружится.
— Понятно, — посочувствовал дядя Коля. — Переборщил со сваркой, бывает. Ты лучше вот что, друг ситный. Пойди-ка ты лучше поспи часика три-четыре, а потом в аптеку, купи какую-нибудь хрень для глаз, закапай в зенки, глядишь, полегчает чуток.
— А как же работа?
— Работа не х… ээ… волк, — хохотнул Барабаш. — Может и постоять. Завтрева выйдешь, обойдёмся как-нибудь без тебя.
Пререкаться с ним я не стал. Поскольку чувствовал себя и вправду хреново.
Вернулся в общагу, плюхнулся на кровать и… отрубился. Как от наркоза. Проспав в итоге до самого вечера. Точнее, до половины шестого.
Сон мне и вправду помог. Особенно в части душевных страданий. События предыдущего дня словно бы передвинулись в памяти на пару ячеек вглубь и уже не воспринимались так остро, как ночью и утром. Для окончательного же приведения себя в норму я решил применить стандартный, частенько используемый для «обнуления» психики способ: отложил в сторону одну задачу и направил освободившиеся ресурсы на решение следующей.
Первым делом открыл песенник с посланием от Синицына «взрослого» и аккуратно переписал текст в другую тетрадь. Увы, того эмоционального настроя, что был ночью, я уже не испытывал и потому так и не сумел разглядеть «двойное дно» в логических построениях профессора. Сосредоточился на чисто технических и научных вопросах. Как собрать ретранслятор, какие детали из уже имеющихся в восьмидесятых использовать, как и где следует установить устройство для обеспечения требуемых ТТХ, как лучше всего довести до сведения «местного» Шурика некоторые аспекты кварковой теории времени. Психологические же нюансы этой теории, так же как и ее практические воплощения в разных мирах и потоках, меня в данный момент не заинтересовали.
Покончив с «копированием», убрал песенник в валяющийся под кроватью чемодан (подальше положишь, поближе возьмёшь), бросил тетрадь с копией текста на полку и взялся за написание ответа Синицыну. Не торопясь, обдумывая каждое слово. В итоге на моё третье по счёту послание в будущее ушло почти полчаса. Написал я в нем, кстати, много чего. Подробно рассказал обо всем, что произошло со мной за неделю. О том, что успел встретить в этом времени Жанну, что познакомился (заново) с Михаилом Дмитриевичем и даже поучаствовал с ним в одной авантюре. О том, что… нет, про Лену упоминать не стал. На всякий пожарный. К тому же расстались мы с ней. Плохо расстались, чего уж там… И Шурику об этом знать ни к чему, это касается только меня и никого больше… Далее попросил друга прояснить пару непонятных моментов по «технике» перемещения сознания и предметов из будущего в прошлое и обратно. Дополнил просьбу желанием получить какой-нибудь «компромат» на Смирнова (вдруг понадобится). Поставил задачу выяснить всё, что можно, про непонятного «седого» из бильярдной. Ну и напоследок тупо потребовал переправить мне результаты всех тиражей «Спортлото» на ближайший год, объяснив свою меркантильность тем, что деньги так или иначе понадобятся: приобретение дефицитных деталей для ретранслятора — занятие не из дешёвых.
Справившись, наконец, с посланием, я устало вздохнул, подошёл к окну и окинул окрестности взором несостоявшегося полководца. Стройплощадка располагалась через дорогу от общежития, и, хотя часы показывали уже четверть седьмого, работа там ещё продолжалась. Наши сновали туда-сюда по площадке, изредка в поле зрения появлялся кто-то из «кадровых» работяг. Пару раз даже Петрович мелькнул. «Ну да, всё правильно, конец квартала — это конец квартала. Что в будущем времени, что сейчас. Работаем до посинения, сверхурочно. До тех пор, пока процентовки не подписали…»
На вскрытие замка в Шуриной комнате потратил минут примерно пятнадцать. Опытный медвежатник сделал бы это быстрее, а мне, понятное дело, пришлось слегка повозиться. К счастью, механизм оказался простенький, и отомкнул я его в итоге обычным гвоздём. После чего запихнул записку в раритетный портфель и с чувством выполненного долга вернулся к себе, не забыв, впрочем, убрать следы преступления, то есть, захлопнул дверь и провернул личинку замка в обратную сторону. Тем же способом, с помощью гвоздя и известной всем матери…
Возвратившись за письменный стол, снова задумался. Задача перемещения в будущее начинала потихоньку решаться, что не могло не радовать. Однако другая задача, не менее, на мой взгляд, важная, пока буксовала. С одной стороны, товарищей из КГБ я уже как бы заинтересовал и даже «закорешился» с некоторыми, однако предложить им что-то конкретное пока не мог. «Исправлять надо досадное упущение. Наметить план действий и прикинуть вчерне способы его выполнения».
Вырвав из очередной тетрадки пару листов, я разложил их перед собой на столе, достал коробку с цветными карандашами и, уподобившись знаменитому штандартенфюреру, принялся рисовать.
Первым на бумаге, в левом верхнем углу, появился румяненький колобок с коротенькими ручками и еще более короткими ножками. На лбу у этого изделия пекарной промышленности имелось родимое пятно характерной формы. «Здрасьте вам, дорогой Михаил Сергеевич…»
Справа от колобка я схематично изобразил жителя гор в кепке-аэродроме, торгующего помидорами на колхозном рынке. «Жаль, Эдуард Амвросиевич, что усов у вас нет. Вышло бы колоритнее…»
Слева внизу расположился кряжистый пень в очочках. Зачем пню очки, было не совсем ясно. Видимо, чтобы «интеллект» подчеркнуть. Над пеньком висел транспарант «…изм с человеческим лицом». Идеолог, короче. Как его звать-величать, я понял секунд через десять — подсознание смилостивилось и подсказало-таки верный ответ. «Пропасть надо перепрыгивать одним прыжком, уважаемый товарищ Яковлев… Александр Николаевич… Достаточно лишь оттолкнуться корнями и — хоп! — ты уже на небесах. Или в земле. Обетованной, естественно…»
Последним на этом тетрадном листке, в нижней правой четверти, я изобразил ещё одного известного всем (в смысле, всем в будущем) персонажа. Крупный, хотя и слегка помятый, мужик с всклокоченной шевелюрой в стиле «играл в теннис, потом принял душ» стоял, подпирая какую-то стеночку. В руке этот гражданин держал теннисную ракетку. Держал он её, кстати, почти как бутылку, горлышком-ручкой вверх. Наверное, не мог толком сообразить, откуда у него эта хрень и что именно надо с ней сделать. То ли в соперника запустить, то ли отхлебнуть из горла́.
На заднем плане виднелся горбатый мостик, на котором сидели какие-то товарищи в касках. «Шахтёры», — сообразил я спустя секунду-другую и добавил на каски маленькие фонарики.
«М-да, уважаемый Борис Николаевич. Аккуратнее вам надо ходить по мостам. Не ровён час, свалитесь. Случайно конечно…»
Налюбовавшись как следует на картинки, я отложил этот листок в сторону и взялся за следующий. На нём стоило запечатлеть фигуры калибром поменьше.
Два первых «независимых» мэра Москвы и Питера нарисовались сами собой. В виде двух мухоморов. Только у одного шляпка была красная с белыми пятнами, а у другого белая и пятнышки, соответственно, красненькие. Впрочем, не суть важно. Хоть и не похоже, но одно и то же, как говорят в народе. А ещё у того, который из Питера, сбоку отросток имелся, по форме очень напоминающий лошадиную морду, вид сбоку… или анфас, хрен знает. Короче, с какой стороны ни смотри, видишь почему-то кобылу. Тощую. Кормили её, наверное, плохо…
Под мухоморами я изобразил свинью. Симпатичная получилась хрюшка. Толстенькая, отъевшаяся. Пятачок размером с тарелку. Глазки узенькие. Вид довольный. Если такую на сало пустить, шпика получится центнера два, не меньше. Не забыть только соли и перца побольше, чтобы природную вонь перебить, что свинке от прототипа досталась. От Егорушки свет Тимуровича.
Четвёртый рисунок существенно отличался от предыдущих. Бегущий с огромной скоростью страус. Бежал он, скорее всего, от охотников. Тех, которые гнались за ним огромной толпой, желая, по всей видимости, даже не съесть беглеца, а просто поймать и повесить. Правда, повесить, на мой взгляд, этого типа было довольно сложно. Шейка у страуса тонкая, длинная, любая петля соскользнёт, не успев затянуться. Оперение у голенастого представителя отряда бегающих и нелетучих было рыжего цвета, а на хвосте болталась картонная бирка с надписью «ваучер»…
Закончив рисовать страуса, я отложил в сторону карандаш, заложил руки за голову и принялся размышлять. Продолжать и дальше пачкать бумагу было как-то лениво. Восемь целей — это уже немало, замучаешься отстреливать. Или ловить и в клетку сажать, чтобы потом показывать на ярмарках всему честно́му народу. Устал я, короче. Склонился опять над столом, разгладил оба листка, окинул рисунки придирчивым взглядом и глубокомысленно… очень глубокомысленно усмехнулся.
«Ну? И что мне теперь прикажете с вами со всеми делать, господа хорошие?.. Вопрос, однако…»
Сегодня я был как все. Работал, кидал лопатой бетон, таскал арматуру, пилил доску́ для опалубки. К сварным работам Иваныч меня больше не допускал. Видимо, из тех соображений, что «заставь дурака богу молиться», так он не только себе «лоб расшибёт», но и начальство подставит по полной. Хотя изготовленные мной в воскресенье каркасики, прямо скажем, пришлись ко двору. Очень даже «в тему пошли». Точнее, в фундаментную плиту. Второй слой арматурной сетки уложили на них вчера без проблем. Мастер остался доволен.
На дядю Колю я, понятное дело, не обижался. Какой смысл строить из себя д’Артаньяна, если по жизни дурак? Ну да, дурак и ничего больше. Вместо того чтобы к цели идти, не отвлекаясь на мелочи, секса вдруг восхотел. Необременительного и почти халявного. И получил в итоге… проблем выше крыши. «Ты боярыню соблазнил? — Я. Аз есмь. Житие мое… — Какое житие твое, пёс смердящий! Ты посмотри на себя, житие!»[1] Хорошо хоть, никто пока не подозревает о том, какая я в сущности сволочь. Ни здесь, в этом времени, ни в будущем. А уж если бы Жанна узнала об этих… приключениях с бабами, убила бы нафиг. Факт. Слава богу, не знает она ни о чём. И не узнает… надеюсь.
В общем, до вечера я продержался, шуры-муры ни с кем больше не заводил. Лена на объекте не появлялась, другие лица женского пола тоже, так что соблазнять, по большому счету, мне было некого…
Отработал вместе со всеми норму, вернулся в общагу и, перекусив по-быстрому, направился в бильярдный клуб. Едва-едва успевая по времени, хотя о сегодняшней встрече мы с товарищами офицерами договаривались ещё в субботу. Чтобы, во-первых, разбор полётов произвести, а во-вторых, продолжить бильярдное обучение Михаила — об этом меня, кстати, лично попросил майор Ходырев. Непонятно, правда, зачем. Тем не менее, согласие своё я дал. Чем больше встреч, хороших и разных, тем больше шансов заинтересовать «чекистов» своей персоной и довести до них нужную информацию. По капельке, понемногу, тут слово обмолвишь, там ввернёшь, а потом — раз! — и сами они обратятся ко мне за «помощью и советом». Уверен, что как только ноябрь настанет, так сразу и обратятся. Главное, вовремя предсказать (ненароком, естественно), когда наш дорогой Леонид Ильич почит в бозе и кто будет следующим Генеральным секретарём. Пусть последнее и является уже сейчас секретом Полишинеля. Иную кандидатуру, кроме Андропова, вряд ли кто в нынешнем Политбюро будет рассматривать. И органы знают об этом не понаслышке. Но вот когда сие событие произойдёт, в этом времени не знает пока никто. Никто, кроме меня — хитровыделанного попаданца. Надеюсь всё же, что под белы рученьки меня не возьмут — ограничатся просто беседой. Или беседами. Очень долгими и очень информативными. Для обеих сторон…
Разбора полётов сегодня не вышло. Некому было его проводить. В бильярдной я обнаружил только Пашу и Михаила. На вопрос «Где все?» они дружно пожали плечами и предложили не париться. Раз начальство присутствием нас не почтило, значит, и развлекаться будем этим вечером без него.
Первые полчаса развлечения были стандартные («Ага, бабы и водка»). В смысле, я тренировал Смирнова — ставил прямой удар, а Кривошапкин, оккупировав второй стол, честно пытался повторить мой субботний трюк с бортовыми «штанами». Когда же ему надоело терзать шары, он попросту отложил кий в сторону, подошёл к нам и поинтересовался со скукой:
— Мужики, а, может, наверх прогуляемся? Что-то надоел мне этот бильярд.
— С чего бы этого? — усмехнулся Смирнов.
— Наверх — это куда? — развернулся я к Павлу.
— Наверх — это значит поспаррингуем маленько.
Наверху, точнее, на втором этаже, располагался зал силовых единоборств. Мне об этом было известно, однако предложение Паши я почему-то интерпретировал по-другому, не связывая его со спортом:
— Типа, предлагаешь по улице прошвырнуться? Найти подходящую компанию гопников и начистить всем рыло?
— Да что у тебя за мысли, Андрюх? — расхохотался Павел. — Понравилось что ли драться?
— Да нет, — пробормотал я, догадавшись, наконец, что он имел в виду. — Не сообразил просто.
— Ну так что, пойдём? — Кривошапкин глянул на Михаила.
— Почему бы и нет, — пожал плечами Смирнов.
То, что «спарринг» был запланирован заранее, я понял минут через пять, когда мы оказались в спортивном зале. Смирнов с Кривошапкиным быстро переоделись в принесённые с собой куртки— боксёрки— борцовки, после чего Павел вытащил из объёмистого баула ещё комплект и бросил его мне со словами:
— Давай, облачайся!
— А…
— Да ты не бои́сь. Он новенький, специально для тебя подбирал.
Обновка пришлась впору. Надел я ее, правда, не без труда. Обувь оказалась «универсальная» — высокие ботинки из мягкой кожи. То ли для бокса они предназначены, то ли для самбо — сразу и не сообразишь. Плюс шнурки ещё надо затягивать по-особому. А ещё куртку правильно запахну́ть — тоже проблема. Для меня проблема, не для парней. Они-то к этому делу привычные, а я — хоть и ходил в своё время в секцию бокса (три месяца, потом надоело), и в будущем меня Смирнов пытался поднатаскать в рукопашной — лох лохом в этих премудростях. Однако справился. Причём, сам, без подсказок.
— Красавец! — Павел оглядел меня с головы до ног и насмешливо фыркнул. — Ну что? Для начала разминочку?
— Разминочку обязательно, — кивнул Смирнов.
Разминка длилась минут десять-двенадцать.
Лёгкой трусцой пробежались по кругу, потом «вприпрыжку», затем с поворотами на ходу влево-вправо. После, уже в «стоячем» положении, разогревали мышцы с помощью обычных (как у «физкультурников») упражнений. Потом принялись за растяжку. Увы, тут я оказался не на высоте.
— Эх ты, дубина негнущаяся, — прокомментировал Кривошапкин мои безуспешные попытки «сесть на шпагат».
— Фигня, — не согласился с ним Михаил. — Раз из стоймя до пола ладонями достаёт, значит, потенциал есть.
— Ага. Главное, чтобы потенцию при этом не потерял, — хохотнул Павел.
«Шутник, блин!»
Я, конечно, старался повторять за мужиками все их движения, но, к сожалению, получалось не очень. Ну, нет у меня к этому делу сноровки. Пока нет. Хотя, если честно, думал, что смогу повторить без проблем. Поскольку и точность есть (приобретённая при «переносе» сознания), и память хорошая. Однако на одном этом, как выяснилось, далеко не уедешь. Тренировать надо собственный организм. Хорошенько тренировать, чтобы тело запомнило, что, как и куда, и действовало на автомате.
— Ну что ж, будем считать, что размялись, — резюмировал в итоге Смирнов, взмахом руки предлагая мне перестать растопыривать ноги и перейти к более важному, по его мнению, делу. — А теперь глянем, как ты падать умеешь.
— Падать?
— Да, падать, — старлей усмехнулся и для начала продемонстрировал обыкновенный кувырок через голову. Потом то же самое, но в обратную сторону. После чего попросил Кривошапкина швырнуть его на пол подсечкой, а затем, не останавливаясь, бросить через бедро.
И то и другое Павел проделал с большим удовольствием. Однако оба раза Михаил не просто сразу же поднимался на ноги, а осуществлял это таким образом, чтобы не дать сопернику развить первоначальный успех и «добить» уже поверженного противника.
— Понимаешь, Андрей, умение правильно падать необходимо не только, чтобы случайно не покалечиться во время тренировок или соревнований, — пояснил Смирнов. — Даже хорошо подготовленный боец в уличной драке может не устоять на ногах. И, значит, в любом бою для него главное — это умение продолжать схватку. Способность идти до конца. Не отступать и не признавать поражение даже в самых проигрышных ситуациях. Пока можешь — борись. Даже из положения лёжа. А чтобы иметь возможность бороться дальше, что надо делать?
— Надо иметь силы для этого и быть способным держать удар.
— Правильно, — кивнул Михаил. — А теперь попробуй повторить всё, что я показал.
С первого раза повторить «кувырки и падения» у меня, конечно, не получилось. Тем не менее, основные движения я запомнил и уже через пару минут сумел-таки сделать, что требовалось. Причем, достаточно грамотно.
— Молодец, — одобрил мои экзерсисы Смирнов. — Учился где?
— Ну… так… баловался когда-то, — пожал я плечами.
— Бокс? Борьба?
— Бокс.
— Бокс, говоришь? — вмешался в разговор Павел.
— Ну да. Только немного, — развёл я руками, изображая смущение.
Парни быстро переглянулись, затем Михаил кивнул Кривошапкину, и тот, ухмыльнувшись, указал рукой на имеющийся в помещении ринг:
— Пойдём, Андрюх, проверим, насколько ты баловался.
«Ну всё, сейчас меня будут бить. Хорошо хоть, что не ногами, — с этой нехитрой мыслью я сбросил самбовку и, мысленно перекрестившись, полез под канаты. — Бог не выдаст, свинья не съест. Прорвёмся как-нибудь, не впервой».
Мне повезло — сразу меня бить не стали. Сначала дали возможность как следует экипироваться. Помогли надеть и зашнуровать перчатки, сунули в рот капу и нахлобучили на голову защитный шлем. Павел, кстати, от такого же отказался. Видимо, посчитал, что со мной у него особых проблем не будет. Посчитал верно — против кандидата в мастера спорта шансов у меня и впрямь никаких. Основная задача, как я её определил для себя, состояла в том, чтобы продержаться на ногах хотя бы минуту. Или две, как получится. А вот что будет дальше, известно сейчас одному Кривошапкину. «Ишь, как лыбится-то злодей, прямо-таки предвкушает, как он меня по канатам размажет… Ну ничего, нам бы только день простоять, да ночь продержаться, а там… будет когда-нибудь и на нашей улице праздник. В бильярде сочтёмся…»
— Поехали, — прозвучал вместо гонга голос Смирнова.
«Эх! Держите меня семеро!»
Откладывать дела в долгий ящик Павел не стал. Я даже стойку правильную не успел принять, а он уже рядом со мной и его облачённый в перчатку кулак летит сопернику в голову. В мою, между прочим, голову. То ли в лоб, то ли в глаз, то ли в челюсть… Короче, фиг знает, по какому месту Кривошапкин хотел меня приложить, но сделать это, к своему огромному удивлению, так и не смог — промахнулся с ударом. То есть, на самом-то деле это не он промазал, это я оказался чересчур вёртким — успел в последний момент уклониться и отскочить в сторону. Пусть и неловко с виду, зато удачно. Плюс дистанцию разорвал, не давая противнику провести серию. Странное дело, но реакции у меня оказались на удивление быстрыми. Не думал, что такое возможно, но, видимо, приобрёл я их, так же как и точность движений, во время переноса из будущего. Жаль, что раньше не замечал, мог бы немного подкорректировать свои планы. Хотя, если вспомнить, как играл в пинг-понг с Димой Петровым, то параллели с сегодняшним днём провести можно. Мысли об ускоренном реагировании тогда тоже мелькали. Впрочем, думать на эту тему сейчас не стоит. Сосредоточиться надо на главном — на том, чтобы продержаться хотя бы раунд.
Больше минуты Паша гонял меня по всему рингу. Атаковал в голову, в корпус, старался сблизиться, пробить защиту. Я же всё уворачивался и уворачивался. А один раз даже сыграл в ответку. Правда, не слишком удачно. Удар вышел нечётким и слабым. Но всё-таки дошёл до противника. Хук справа — так он, кажется, называется. Особого вреда этот удар сопернику не нанёс, зато раззадорил. Кривошапкин тут же ввинтил темп и уже через пять секунд зажал меня в углу ринга. Вывернулся я оттуда с большим трудом. Опять ускользнул, оттолкнувшись от ограничивающих «поле боя» канатов. Однако один удар все-таки пропустил. Хороший такой крюк вдогонку по кумполу. В башке словно бомба ядрёная взорвалась. В ушах звон, в глазах звездопад. И пол, стремительно приближающийся к носу. Одна радость, что не нокаут — прийти в себя и подняться на ноги удалось достаточно быстро.
Встал, принял кое-как боксёрскую стойку, типа, готов к продолжению. Павел был как будто доволен. И тем, что достал меня наконец, и тем, что я не угробился. Только сейчас до меня дошло, что бил он не в полную силу, сумел в последний момент удержаться от искушения.
«Вот ведь хитрец какой! Но ничего, сейчас ты у меня попляшешь…»
Кривошапкин снова идёт вперёд, готовя очередную атаку. Я же, вместо того, чтобы опять увернуться, внезапно бросаюсь навстречу и… подныриваю сопернику в ноги.
Ага! Есть захват! Теперь толчок корпусом. Ещё и подсечку добавить. Всё! Готово! Спёкся клиент.
Рушимся с грохотом на пол. Моментально, чтобы не дать Павлу опомниться, перекатываюсь на бок и беру его руку на болевой… Увы, болевой приём у меня не проходит. Во-первых, перчатки мешают, а во-вторых, капитан — парень здоровый и физически гораздо сильнее меня. Вырвавшись из захвата, он тут же вскакивает на ноги. Во всем его виде читается: «Ты что?! Совсем охренел?!»
В эту секунду я отчётливо понимаю: «Всё! Допрыгался! Сейчас он из меня котлету сделает».
Однако нет. Сделать из меня отбивную ему не дают. Стоящий около ринга Смирнов, глядя на нас, буквально покатывается со смеху.
— Ну что, Паш? Я же говорил тебе, что любой самбист любого боксёра сделает влёгкую.
Павел смотрит на него с явной обидой, но потом все-таки успокаивается и, не обращая внимания на меня, идёт к канатам. Затем спрыгивает вниз и бросает с досадой:
— Да ну тебя к лешему, Миш. Это не бокс, а чёрт знает что. Сам теперь разбирайся с этим борцом недоделанным.
Михаил, продолжая смеяться, поворачивается ко мне и машет рукой:
— Спускайся, Андрей. Будем теперь пробовать, какой из тебя самбист-каратист…
«Ну вот. Сперва меня собирались просто бить, а сейчас будут валять по полу и ломать конечности. Господи! Как же я этого не люблю…»
Спрыгиваю с ринга. Смирнов помогает мне снять перчатки и шлем. Капу я выплёвываю сам.
— Не устал? — интересуется Михаил.
— Да нет. Одну схватку перетерплю как-нибудь.
Новый соперник протягивает мне куртку-самбовку.
— Тогда надевай и поехали.
Надеваю. Не спеша. Затягиваю пояс. Пытаюсь вспомнить всё, чему учил меня тот же Смирнов двадцать пять лет тому вперёд. Хм, или это через двадцать шесть было? То есть, тьфу, будет… Или всё-таки было? А, впрочем, какая разница?! Валять-то он меня собирается здесь и сейчас. И не в каком-то там прошлом-будущем, а в самом что ни на есть настоящем…
Борцовская схватка проходит почти по тому же сценарию, что и боксёрский раунд. Один защищается, другой атакует. Разница только в том, что я не просто маневрирую по ковру, уходя от захватов. Я обороняюсь, причём, довольно активно, поскольку знаю теперь о своём «новом» умении — способности мгновенно реагировать на изменение обстановки.
Михаил кружит вокруг меня, цепляет за рукава, за отвороты самбовки, за пояс. Сверху, снизу, справа, слева, с разных сторон, со сменой позиции, с ложными выпадами и подходами, с маскировкой замыслов. Подготовка каждой атаки длится у него не больше секунды. А затем — либо рывок на себя, либо бросок в ноги, либо подсечка. Однако всякий раз я успеваю провести контрприём. Только не атакующий, а защитный. Завалить Смирнова я, в любом случае, не смогу, но «усложнить» ему жизнь — запросто. Попытки зацепить ноги пресекаются захватом шеи и плеч, подсечки компенсируются подбивкой опорной ноги атакующего, желание бросить через себя парируется «зависанием» на противнике или пресекается угрозой обоюдного сваливания в партер и взятия на болевой.
Плохо одно — я устаю всё больше и больше. Не такое это простое дело — бороться (пусть и в защите) с соперником, превосходящим тебя по всем статьям. И по мастерству, и по силе, и по выносливости, и по опыту. Хотя — я это отлично вижу — Михаил удивлён. И даже несколько ошарашен неожиданной скоростью и быстротой реакций семнадцатилетнего пацана. Я ведь и ростом чуть повыше его, и руки с ногами длинней и мосластее, и телосложение более, хм, костистое. Такие персонажи, как правило, завсегда медленнее и слабей крепышей. Однако держусь пока. Правда, с трудом — усталость понемногу берёт своё, и в итоге Смирнову всё-таки удаётся бросок. Пусть и корявый, но — спорить бессмысленно — результативный. Я падаю на ковёр, но всё же успеваю в последний момент вывернуться из болевого захвата, после чего быстро откатываюсь от соперника.
Миша поднимается одновременно со мной. Ощущение такое, что он даже не запыхался. В отличие от меня, сопящего как раненый ёжик. Чувствую, следующую атаку мне уже не пережить. В том плане, что или в узел меня завяжут, или так шмякнут о пол, что даже мыслей о дальнейшем сопротивлении не останется. А это означает, что надо снова идти на хитрость. На то, что не предусмотрено спортивными правилами. Некрасиво конечно, но, думаю, Смирнову понравится — он ведь и сам когда-то обучал меня тем хитрым приёмам, один из которых я собираюсь сейчас против него же и применить…
Михаил делает очередной подход. Аккуратненько прихватывает меня за рукавчики. Я всячески демонстрирую, что сил у меня почти не осталось, дышу тяжело, с присвистом. Тем не менее, тут же соображаю, что на сей раз атака пойдёт понизу, со страховкой от контрзахвата плечевого пояса.
Делаю вид, что пытаюсь провести заднюю подножку, для чего смещаюсь левее и переношу вес на другую ногу. Дистанция между нами довольно большая и потому Смирнову не нужно производить контрприём с отхватом подколенного сгиба — когда я ещё донесу свои конечности до соперника? Зато ему теперь ничто не мешает тупо подхватить меня за ногу и без проблем опрокинуть на пол. Или ещё что-нибудь эдакое учудить — и эффективное, и эффектное в равной степени.
Миша меня не «подводит» и выбирает внешнюю «красоту». То есть, используя моё собственное движение, проводит бросок через голову с подхватом голенью под бедро. Бросает грамотно, со страховкой, чтобы я, не дай бог, не треснулся башкой о ковёр. В этом плане он — молодец! Заботится о подрастающем поколении. А вот о том, что это самое поколение может ему бяку устроить, увы, даже не подозревает. «Бяку» я ему делаю в самом конце броска, когда уже «приземляюсь». Будто случайно бью локтем поддых. В ту точку, при ударе в которую, как сам же Смирнов объяснял мне в будущем, у противника моментально перехватывает дыхание и секунд десять-пятнадцать с ним можно делать всё что угодно. Хоть руку ему выламывай, хоть ногу, хоть по почкам пинай, хоть по печени, ничего он в ответку не сделает.
Бить я его не хочу. Так же как ломать и пинать. Во-первых, потому что устал, а во-вторых, это будет уже беспредел в чистом виде…
Мой соперник пришёл в себя, как и предполагалось, секунд через десять. Поднялся на ноги, потёр грудь и укоризненно покачал головой:
— Ну ты и фрукт, Андрей.
Вместо меня ему ответил Павел. Со смешком в голосе:
— Сам же сказал, что самбист-каратист. Вот и не обижайся теперь, получай от пацана бой без правил.
— Ладно, проехали. Сам виноват. Будем считать, что ничья, — неожиданно улыбнулся Смирнов, поворачиваясь в мою сторону. — Но всё равно ты мне должен, Андрюха. Так что давай по-быстрому на турник, пока не расслабился.
Возражать против нового «издевательства» я не стал. Добрёл до стоящего возле стеночки турника, подпрыгнул, уцепился за перекладину и по команде старлея начал подтягиваться. Получилось немного — всего четырнадцать раз, поскольку устал как собака.
— Мешок с костями, — прокомментировал мои усилия Кривошапкин.
Я спрыгнул на пол и, ничего не говоря, утёр рукавом пот.
— Веса в тебе сейчас сколько… атлет?
— Хрен знает, — почесал я в затылке. — Килограммов, наверное, семьдесят.
— Маловато, — хмыкнул Смирнов. — Надо бы ещё с десяток набрать. Месяца за три. Мышцу́ подкачать, поработать с утяжелениями…
— Ну, если всё это время пиво хлестать, то наберу без проблем, — я глубокомысленно похлопал себя по брюху.
Парни в ответ дружно расхохотались…
— Куда бежим, кого хватаем? — весело поинтересовался Михаил Дмитриевич, входя в помещение лаборатории.
— Мы никого не хватаем, — сварливо отозвался Синицын. — Скорее, это нас хватают за одно место.
— За какое, если не секрет?
— За то самое, которое нужнее всего. За жабры.
— Хм, а я признаюсь, несколько о другом подумал, — усмехнулся «чекист», усаживаясь возле компьютерного стола наискосок от профессора. — Ну, Шур, давай рассказывай, что стряслось? Что у нас за спешка такая?
— Всё хреново, — вздохнул тот, отрываясь от монитора.
— Так уж и всё?
— Ну, почти всё, — уточнил доктор наук. После чего наклонился к портфелю и выудил оттуда тетрадный листок. — Вот, единственная хорошая новость.
— О! Ещё одно послание от Андрея?! — оживился Смирнов.
— Оно самое. На, почитай.
Михаил Дмитриевич забрал у учёного записку и углубился в чтение.
— Надо же, сколько у него нового, — покачал головой заместитель директора строительной фирмы, закончив читать. — И Жанну он, экий шельмец, в том времени уже встретил, и со мной успел познакомиться, и к начальству моему в доверие втереться решил. Никак от него такого не ожидал. Наш пострел везде поспел.
— Компромат на себя будешь ему давать? — буркнул профессор.
— Обойдётся! — отрезал Смирнов. — Нечего ему меня вербовать. А, кстати, Шур, почему я не помню, что познакомился с ним в 82-м? Ведь теперь это уже свершившийся факт.
— Ты что, забыл? Мы сейчас в параллельных потоках времени. И пока они не сольются, в нашем нынешнем настоящем ничего не изменится.
— Да, действительно. Запамятовал, — почесал затылок «чекист». — Ну да ладно. Ответ ты уже написал?
— Написал. Если хочешь, можешь добавить.
Михаил Дмитриевич раскрыл «песенник» на последней странице и внимательно просмотрел написанное.
— Хм, тиражи Спортлото за 1982-й год, с 39-го по 52-й. М-да, чувствую, обогатится Андрюха как Крез…
— Добавлять будешь? — перебил Смирнова учёный.
— Буду, — кивнул подполковник. — Но писать будешь ты, чтобы, как говорится, «одна рука, один почерк».
— Хорошо.
— Теперь по тексту. Во-первых, вместо компромата на меня упомяни ему про монетку, которую я нашёл в этой лаборатории в 82-м году.
— Точно! При общении с тобой тамошним монетка очень даже в жилу пойдёт.
— Во-вторых, — продолжил Михаил Дмитриевич, — то, что касается личности таинственного «седого»…
— А ты что? Знаешь, кто он такой? — вскинулся доктор наук.
— Подозреваю, — уклонился от прямого ответа Смирнов. — Напиши просто, что мы над этой проблемой работаем.
— Ага. Уже пишу.
— Отлично. Теперь, в-третьих, — Михаил встал и не спеша прошёлся по кабинету. — Я полагаю, и мне, и моим тогдашним коллегам очень поможет кое-какая информация из будущего. Надеюсь, Андрей, когда придёт время, использует её грамотно. В смысле, когда ему придётся плотно работать с конторой.
— Хочешь слить ему информацию о кротах в Комитете? — невинно поинтересовался Шурик.
— Угадал, — расплылся в улыбке Смирнов. — Записывай…
За пять минут он надиктовал Синицыну десяток фамилий с комментариями по типу «Что? Где? Когда?», то есть, на чём конкретно попался, где служил, какую занимал должность и, самое главное, когда расстреляли.
— Были, конечно, и другие предатели, но эти наиболее значимые, — пояснил в конце «монолога» Смирнов. — Если выявят хотя бы этих, уже хорошо. С остальными можно разобраться по ходу, при провале главных агентов все прочие сами засветятся. Пойдут, так сказать, довеском к основному улову.
— Уф! Записал, — откинулся на стуле профессор. — Даже рука устала.
— Это не страшно, — рассмеялся «чекист». — Главное, чтобы у наших рука не дрогнула, когда к стенке будут предателей ставить.
— Тоже верно, — согласился учёный, потом вздохнул и перешёл к наболевшему. — Ну что ж, с хорошим мы разобрались, теперь поговорим о плохом.
— Считаешь, что уничтоженные в твоей квартире закладки — новость плохая? — поднял бровь Михаил Дмитриевич.
— Да нет, почему, хорошая новость, — смутился Синицын. — Просто… просто это уже не новость. Их еще в субботу убили. Ну, тот парень, что от тебя приходил. И жилье я на охрану тогда же поставил.
— Думаешь, за тобой снова следят? — нахмурился подполковник.
— Дело не в этом, — отмахнулся профессор.
— А в чём?
— В том, что выселяют меня отсюда.
— Как это выселяют? Куда? — удивился Смирнов.
— В никуда, — развёл руками учёный. — С утра сообщили, а потом и бумагу прислали, что мой проект временно закрывают. До тех пор, пока тут стройка идёт. Якобы не обеспечены условия безопасности.
— Когда именно закрывают? И что будет с этим? — Михаил Дмитриевич указал на стоящую в лаборатории установку.
— Приказано полностью освободить здание до 28-го числа. Основная установка, та, что внизу, останется. Её полностью обесточат и поставят вокруг защитный экран. А что касается этой, — Шурик опять вздохнул. — Эту модель предписано разобрать, упаковать, опечатать и отправить на ответственное хранение.
— Вот ведь хрень! — выругался подполковник.
— Согласен. Полная хрень, — грустно вздохнул Синицын. — И, как всегда, совершенно не вовремя. Только-только результаты пошли, и тут — на тебе. Гипс снимают, клиент уезжает…
— Слушай, Шур, а ты не мог бы собрать подобную установку где-нибудь в другом месте? — перебил друга Смирнов.
Профессор задумался.
— Ну-у… теоретически да. Наверное, мог бы.
— Тогда какие проблемы? Соберём другую, точно такую же. Тебе что для этого надо? Мозги? Руки?
— То же, что и Наполеону, — усмехнулся учёный. — Во-первых, деньги, во-вторых, деньги и, в-третьих, опять же деньги. Причём, немало.
— Сколько конкретно?
— Думаю, миллионов семь-восемь, как минимум.
Михаил Дмитриевич изумлённо присвистнул.
— Надо же! Знал ведь, что наука — удовольствие не из дешёвых, но чтобы настолько… Надеюсь, ты о рублях говоришь, а не о евро с долларами.
— О рублях. Про доллары — это в дирекцию.
— И то радость, — покачал головой Смирнов. — Впрочем, ладно. Деньги, я думаю, мы найдём.
— Откуда? — вяло поинтересовался профессор.
— Если надо, значит, найдём. Было бы желание.
— Уверен?
— На все сто.
— Это хорошо, — повеселел Синицын. — Тогда сделаем так. Я быстренько набросаю смету, а как финансы пойдут, сразу начнём закупаться. Думаю, месяца за два управимся.
— А почему так долго?
— Позиций заказных очень много. Часть за границей делают, что-то на номерных заводах. Я-то ведь буду как частное лицо выступать, а не как государство. Придётся ждать, пока сделают, пока доставят.
— А импортные комплектующие — это обязательное условие? — засомневался Смирнов. — Сам понимаешь, секретность и всё такое.
— Заказывать будем в разных местах, — пояснил Синицын. — У меня за бугром знакомых достаточно. Коллеги, можно сказать. К тому же, сами по себе комплектующие технологическими новинками не являются. Их много кто производит и продаёт. С этим, я думаю, проблемы не будет.
— Будем надеяться.
— Да, будем. И, кстати, надо будет Андрея обо всём этом проинформировать. В смысле, о том, что какое-то время связь у нас будет односторонняя. Только из прошлого в будущее, но не обратно.
— Да, это правильно.
— И ещё надо предложить ему подыскать какое-нибудь хорошее место для ретранслятора.
— А это зачем?
— А чтобы с энергией поменьше возиться. Чем меньше расстояние между передатчиком и ретранслятором, тем меньше затраты на временной перенос. Мы ведь теперь птицы вольные, где захотим, там и поставим свою установку. Он подберёт удобное для себя место, а мы подстроимся под него и найдём что-нибудь подходящее поблизости.
— Понятно, — кивнул Михаил Дмитриевич. — Сегодня мы как? Успеем эксперимент провести?
— Естественно. Для чего бы я тогда тебя приглашал? — пожал плечами профессор. — Иди, занимай капсулу. Сейчас отправим тебя… куда бог пошлёт.
— Бог не выдаст, свинья не съест, — хохотнул «чекист», стягивая с себя свитер. — Прорвёмся.
…На подготовку к эксперименту ушло пятнадцать минут.
Обвешанный датчиками Михаил разместился на «электрическом стуле», а Шурик, закончив дописывать послание в прошлое, запихнул «песенник» в «спецконтейнер», проверил готовность техники и испытателя и, вернувшись за компьютерный стол, вновь, как и неделю назад, начал считать секунды.
— Десять, девять, восемь… три, два, один… ноль!
— Поехали!..
— Дядя Михос! Дядя Михос!
— Чего орёшь? — Михаил приподнялся над грудой камней и шикнул на ломящегося через кусты Костаса. — Прёшь как танк, чему я тебя только учил?
— Фух! — молодой парень, перехватив поудобней винтовку, плюхнулся на землю рядом со штабс-капитаном. — Извини, дядя Михос. Боялся, что не успею.
— Нечего на тот свет торопиться. Туда мы всегда успеем, — буркнул Смирнов. — Зачем пришёл? Почему не остался со всеми?
— Меня Манолис послал. Сказал, что вдвоём будет легче.
— Командир, говоришь, послал? — Михаил с сомнением посмотрел на парня.
Под пристальным взглядом «старшего» тот стушевался, отвёл глаза и тихо пробормотал:
— Ну-у… не совсем.
— Понятно, сам напросился, — хмыкнул штабс-капитан, отворачиваясь от «племянника» и возвращаясь к наблюдению за виднеющимися невдалеке развалинами. Единственная тропа, ведущая к морю была перед ним как на ладони. Место для засады почти идеальное. Старые камни давно поросли лесом. Слева и справа скалы. На склонах колючий кустарник и расщелин полно. Если немцы решат обойти огневую позицию, потеряют на этом пару часов. За это время отряд Манолиса Бадуваса успеет довести беженцев до побережья и дождаться баркасов. А если и не успеет, то у штабс-капитана есть в запасе ещё одна «домашняя заготовка» — отойти на дальний конец ущелья и встретить карателей там. Кинжальным огнём из трофейного МГ, благо боеприпасов хватало, семь полных лент и ещё россыпью в цинке…
— Встанем как в Фермопилах, ни один дойч не проскочит, — нарочито бодро пообещал Костас, словно бы прочитав мысли «дяди».
— Дурак ты, Костик, — усмехнулся Смирнов.
— Почему дурак? — обиделся парень.
— Да потому что, если у гансов имеются миномёты, а они наверняка имеются, накроют нас в этих твоих Фермопилах, даже хрюкнуть с тобой не успеем.
— Так что же нам делать тогда? — озадачился Костас.
— Что делать, что делать… Здесь их надо держать. Зацепиться за эти камешки и стоять до последнего.
— Понял, дядя Михос. Будем стоять, — посуровел «младший».
Вообще говоря, Смирнов покривил душой, разъясняя «племяннику» диспозицию. Отойти в ущелье, так же как и продержаться там достаточно долго, проблемы не представляло. Проблема заключалась в другом. Этот бой закончился бы гибелью «защитников Фермопил». Без вариантов. Сразу за скалами начинался открытый участок, преодолеть который под плотным огнём даже у хорошо подготовленного бойца шансов почти никаких. Костас же таким бойцом не был. Хотя стрелять он, конечно, умел, и умел неплохо, недаром в отряде ЭЛАС[3] числился снайпером — в предыдущем бою сумел подстрелить немецкого офицера и, как минимум, двух унтеров. И основы маскировки на местности знал. Плюс применял эти знания грамотно, с выдумкой, с огоньком. Жаль только, что огонька этого было чересчур много. Горяч был парень. Слишком горяч, что простительно молодости, но непростительно сражающемуся с врагом участнику Сопротивления. Увы, частенько он лез на рожон, забывая обо всём, чему его когда-то учил «дядя Михос».
Впрочем, шансы остаться в живых всё же имелись. Пусть и призрачные. Хотя бы для одного из бойцов. И этим счастливчиком, по мнению штабс-капитана, должен был стать Костас…
На Крите Смирнов обосновался в 23-м году. После эвакуации из Смирны его вместе с малышом Костасом и девочкой Ксенией высадили в Салониках. Иностранный легион, как и предсказывал лейтенант Кристоф, больше не нуждался в услугах бывшего военного из России. В Северной Греции Михаил с ребятами не задержался. Беженцев было много, каждый искал средства к существованию, но работы на всех не хватало. Так же как и продуктов, крыши над головой, свободной земли… да и местные жители не всегда сочувствовали вынужденным переселенцам, хотя и не конфликтовали в открытую.
Будь Смирнов один-одинёшенек, вопросы натурализации и заработка он бы, так или иначе, решил. Тем более что и языком владел, и имя сменил, представляясь везде Михалосом Тавридисом, бежавшим из большевистской России понтийским греком (чтобы акцент в речи воспринимался как должное). Крепкие молодые мужчины в крестьянских хозяйствах ценились всегда. Так что с наймом на сезонные работы, да ещё и с прицелом на вхождение в будущем в какую-нибудь зажиточную семью, например, в качестве зятя богатого фермера, особых проблем не было. Кроме одной — что делать с детьми? Не мог, никак не мог Михаил бросить на произвол судьбы доверившихся ему ребятишек. Ни Ксению, ни Костаса.
Решить проблему помог случай. Через полгода власти предложили всем желающим переселяться в другие регионы страны и даже обещали помочь с размещением и трудоустройством. Помогать, правда, собирались не каждому, а только тем, кто имел хотя бы начальное образование. Как оказалось, после череды государственных переворотов и не слишком удачных войн с соседями по Балканам в структуре общества образовался некоторый дефицит кадров. Особенно сильно он отразился на сельской глубинке, где не хватало не только агрономов, учителей и врачей, но и просто грамотных, умеющих читать и писать граждан.
Думал Смирнов недолго. Воспользовавшись правительственной программой, он быстро собрал ребят и переправился вместе с ними в наиболее отдалённый от Салоник греческий регион, на остров Крит. Где и осел на долгие годы. В небольшой деревушке с названием Като Сими, раскинувшейся среди живописных гор и лесов в десяти километрах от моря.
Поначалу к появившейся в деревне «семье» местные отнеслись настороженно. Однако выяснив, что прибывший к ним молодой мужчина собирается работать учителем, да к тому же ещё и холост (хотя и с детьми), быстро сменили гнев на милость и уже через год «дядя Михос» стал для сельчан «своим». Одна незадача — от недвусмысленных предложений «вдовушек» и тонких намёков почтенных отцов семейств он неизменно отшучивался, мол, рано ещё, надо хозяйством обзавестись, встать на ноги, осмотреться как следует. И в итоге на него просто махнули рукой. Не хочет человек жениться, ну и не надо, время придёт, сам сподобится.
Сподобился Михаил только через тринадцать лет. Однако, к большому разочарованию деревенских, женился он не на местной красотке. Его избранницей стала девочка Ксения, спасённая в 22-м из горящей Смирны. За проведённые на Крите годы она как-то совсем незаметно для Михаила превратилась в красивую молодую женщину. А потом всё случилось само собой.
На «большой греческой свадьбе» гуляло почти всё село. К концу дня «молодые» буквально валились с ног, вынужденные по старинной традиции стоять до самого вечера на увитом миртом помосте, принимая от гостей поздравления и подарки.
А ещё через год Смирнов стал отцом. По обоюдному согласию сына назвали Димитриосом, в честь дедушки штабс-капитана. Родовое же имя младенцу досталось от матери, что вызвало немалое удивление и пересуды соседей. Не принято было у греков перенимать фамилию по женской линии. Хотя бывали и исключения. Своё Михаил объяснил так: «Негоже забывать тех, кто погиб. Нельзя прерывать связь поколений». Местный священник это объяснение принял, окрестив раба божия Димитрия Русоса и прочитав затем прихожанам небольшую проповедь об отце Ксении — принявшем мученическую смерть настоятеле православного храма.
Просто отцом Михаил пробыл недолго. В 39-м он «неожиданно» стал «дедушкой». В том смысле, что неугомонный Костас решил не отставать от «дяди» — тоже женился и, не откладывая дела в долгий ящик, превратился в молодого папашу. Так же как и Смирнов «родив» сына, крещённого в той же церкви и получившего имя Никас. Никас Смирниадис («Никас родом из Смирны»).
За почти два десятка лет бывший штабс-капитан привык к спокойной и мирной жизни в провинции. Воспоминания о войне, германской, гражданской, турецкой, постепенно сходили на нет. На сердце оставалась только тоска. Боль по когда-то утраченной Родине. Но с этим Смирнов ничего поделать не мог. Поэтому он просто жил, радуясь каждому новому дню и приобретённому на чужбине тихому семейному счастью…
Увы, вечно длиться этому счастью было не суждено. Всё изменилось весной 41-го, когда бушующая в Европе война пришла на землю древней Эллады.
На разгром греческой армии и британского экспедиционного корпуса и оккупацию континентальной части страны немцам понадобилось три с половиной недели. Операция «Марита» длилась почти весь апрель, с 6-го по 30-е. Дивизии вермахта вторглись в Грецию откуда не ждали, со стороны Болгарии. В это время основная масса греческих войск дислоцировалась на северо-западе, в районе албанской границы, где они около полугода успешно противостояли итальянским агрессорам. Выделить дополнительные силы для обороны «болгарского вала» греческое командование или не смогло, или не успело. «Линия Метаксаса» была прорвана немцами через три дня после начала вторжения. Все последующие события происходили по одному и тому же сценарию. Отход обороняющихся на новые позиции, охват флангов линии обороны, глубокий прорыв в тыл, частичное окружение, очередной отход, капитуляция окружённых. В конце апреля остатки греческих войск и сумевший избежать крупных боёв с противником британский корпус, частично уничтожив, частично бросив тяжёлое вооружение и средства транспорта, были вынуждены эвакуироваться морем на Крит и в Египет. 27 числа над Акрополем в Афинах взвился флаг с нацистской свастикой, а к исходу 29-го германские «ролики» докатились до южной оконечности Пелопоннеса. Под греческим и английским контролем оставался лишь остров Крит, до которого руки у немцев дошли только во второй половине последнего весеннего месяца.
Операция «Меркурий» началась ранним утром 20 мая. На Крит был высажен воздушный десант. Основной целью передового отряда немецких парашютистов являлся аэродром Малеме, расположенный в западной части острова, неподалёку от города Ханья. Командующий союзническими войсками генерал Фрейберг, ожидающий атаки с моря, посчитал эту высадку отвлекающим манёвром и, экономя резервы, ограничился тем, что отправил в помощь гарнизону Ханьи батальон новозеландских стрелков, усиленный двумя лёгкими танками. Свою ошибку британец осознал спустя трое суток, когда шанс на победу уже был упущен. На захваченный аэродром один за другим приземлялись тяжёлые транспортники люфтваффе, высаживая пехотные части и артиллерию. После чего, учитывая господство в воздухе гитлеровской авиации и нейтрализацию британского флота, захват немцами Крита стал неизбежен. Последние очаги сопротивления союзных войск были подавлены 31 мая, а на следующий день англичане официально объявили о сдаче острова…
Первое, что сделали по отношению к гражданскому населению победители битвы за Крит, это провели акцию устрашения. 2 июня парашютисты 3-го батальона ударного десантного корпуса вошли в село Кондомари, расположенное рядом с взлётно-посадочной полосой Ма́леме. Более пятидесяти взятых в селе заложников были расстреляны в тот же день. Третьего числа карательная операция продолжилась. Небольшой городок Канда́нос в той же провинции, только южнее, подвергся разрушению и огню. Его жителей уничтожили почти поголовно, не щадя ни детей, ни женщин, ни стариков. Был вырезан даже домашний скот, а прилегающие к поселению сады и оливковые рощи или сожжены, или вырублены под корень. Формальным поводом для репрессий стало участие критян в обороне аэродрома. Многие из местных вступали в сражение с парашютистами, не дожидаясь подхода регулярных воинских формирований и имея на руках лишь сельскохозяйственный инвентарь наподобие вил и серпов да дедовские охотничьи ружья. Теперь же, по окончании боевых действий, взбешённые огромными потерями немцы попросту мстили критянам, вымещая свою злость на всех, кто жил поблизости от ВПП…
Штабс-капитану Смирнову и остальным жителям Като Сими в первых боях с агрессором участвовать не пришлось. Село располагалось вдали от морских и воздушных портов. Представители оккупационных сил не появлялись здесь до середины июля. А когда появились, то оказались не немцами, а итальянцами, которые тоже решили приобщиться к дележу критского пирога. Правда, гордым потомкам Рима достались не самые обжитые и не самые богатые районы острова. В их зону ответственности попали южное (в основном, скалистое) побережье и малозаселённые восточные области. И, видимо, только благодаря итальянской безалаберности проживающие в номах Ласи́ти и южный Ираклион получили возможность и время, чтобы организоваться и создать постоянно действующие отряды Сопротивления, позже вошедшие в состав ЭЛАС.
А вот партизанам Ханьи и Ретимно́ повезло меньше. Разрозненные группы бойцов не могли противостоять немецким частям и чаще всего уничтожались ещё до объединения во что-то более крупное. К тому же гитлеровцы регулярно брали в сёлах и городах заложников и без зазрения совести убивали их в случае даже минимальной активности партизан. Не гнушались нацисты и применением запрещённых вооружений. Несколько раз, наплевав на всяческие соглашения и конвенции, они использовали боевые отравляющие вещества. Газ запускался в пещеры, коих на острове было великое множество и в которых часто прятались не только воюющие с оккупантами партизаны, но и их семьи, родственники и просто спасающиеся от произвола новых властей граждане.
Организационное объединение отрядов из разных районов острова произошло только через полтора года после начала оккупации. В то же самое время на Крит стали прибывать агенты британской разведывательно-диверсионной службы SOE[4]. В итоге в начале 1943-го года активность партизан в центральной и восточной зонах существенно возросла. Это, а ещё слухи о том, что союзники вынашивают планы вторжения на Крит, вынудили итальянцев усилить своё присутствие в регионе. В некоторых населённых пунктах расположились небольшие гарнизоны, а в прибрежной полосе начались работы по строительству фортификационных сооружений. Вместе с итальянцами зашевелились и немцы и тоже отправили в горный район дополнительные войска.
В Като Сими гитлеровцы разместили десяток солдат и установили пост на въезде в село.
Именно этот пост стал в сентябре первоочередной целью отряда Манолиса Бадуваса, бойцами которого были Смирнов и Костас.
Отправной точкой партизанского наступления на итало-германские гарнизоны стала информация от британских агентов. Июльская высадка союзников на Сицилии и последовавшее за ним «итальянское перемирие» привели к резкому уменьшению на Крите количества вояк с Аппенин. По мнению руководства Национально-освободительного Фронта высадка англичан на остров была теперь делом ближайшего времени. Увы, как выяснилось позднее, намёки «кураторов» из Каира были всего лишь уловкой. Британцы намеренно провоцировали греческих партизан — туманный Альбион, готовясь к послевоенной эпохе, желал по максимуму проредить прокоммунистически настроенные отряды ЭЛАС, имеющие в регионе широкую поддержку народа…
Налёт на немецкий пост оказался успешным. Были убиты восемь оккупантов, захвачены боеприпасы и вооружение. Через день германское командование, не получая докладов с поста, отправило в Като Сими пехотную роту. С заданием выяснить, отчего солдаты не выходят на связь, а, в случае их гибели от рук «бандитов», покарать поддерживающих партизан местных жителей.
Отряд Баду́васа встретил немцев в километре от въезда в село, устроив засаду в небольшом горном ущелье. Тяжёлый бой длился до самого вечера и завершился полным разгромом карателей. Вооружённые, в основном, старыми «манлихерами» и при поддержке захваченного на посту пулемёта, партизаны сумели нанести поражение превосходящим силам противника. Потери врага только убитыми составили более сотни, а у повстанцев погибли всего два человека и ещё десять получили ранения.
Однако радоваться этой победе пришлось недолго. На свою неудачу гитлеровцы отреагировали оперативно. 13 сентября командир гарнизона Ираклиона, раздражённый неожиданными потерями, отдал приказ на «умиротворение» региона. В район восточнее Вианно́са и западнее Иерапе́тры были направлены части 22-й парашютно-десантной дивизии. Более трёх тысяч солдат передислоцировались в Вианно́с и прилегающие к нему сёла. А затем началось прочёсывание местности и массовые казни. Причём, уничтожались не только те, кто был захвачен с оружием в руках, но и те, кого просто обнаруживали вне населённых пунктов. На второй день карательной акции репрессиям подверглись и мирные жители. Немцы расстреливали всех мужчин, достигших возраста 16 лет. А когда мужчины закончились, мучить, убивать и пытать стали всех остальных. К 15 сентября количество убитых перевалило за тысячу. Десять критских сёл полностью лишились своего населения.
В непокорное Като Сими немцы вошли ранним утром шестнадцатого числа. К этому времени партизаны успели отойти в горы. Правда, недалеко. Вместе с ними ушли и гражданские, по большей части, дети и женщины, в числе которых были жены и малолетние сыновья Костаса и Смирнова. Оставшиеся в селе старики и десяток бойцов, вооружившись трофейными карабинами, более двух часов сдерживали карателей. Но силы были, увы, не равны. Защитники села полегли все, своей гибелью дав остальным возможность временно оторваться от преследователей. Передвижение отряда сдерживали многочисленные, почти сто пятьдесят человек, беженцы. И в итоге Бадувасу пришлось принять непростое решение. Прорываться дальним путём к морю, а там с помощью имеющихся на побережье плавсредств и под прикрытием ночи попробовать переправить всех нонкомбатантов на восток, в незатронутую карательной операцией область Ласи́ти. Потом партизаны могли без помех «раствориться» в горах, где их искали бы до скончания века.
Прорвать кольцо окружения удалось во второй половине дня. После чего отряд двинулся к югу, выставляя на горных тропах заслоны из одного-двух бойцов.
Смирнов с Костасом, стали, по всей видимости, последним таким заслоном. Сдерживать противника и дальше столь малыми группами уже не представлялось возможным — местность не позволяла. Штабс-капитан это хорошо понимал. А до спасительной темноты оставалось всего три часа…
— Вот что, Костик. Давай-ка ты, пробегись сейчас вон до тех валунов, — Михаил указал напарнику на груду камней возле склона. — Займи там позицию, оттуда все развалины отлично просматриваются.
— А ты, дядя Михос?
— А я пока… — Смирнов усмехнулся, вытащил из подсумка парочку французских «лимонок», потом, порывшись в трофейном ранце, достал оттуда моток тонкой проволоки и коротко пояснил. — Сюрприз хочу гансам сделать.
— Если немцы появятся, дай знак, — бросил он Костасу, уже спускаясь с пригорка.
— Какой знак?
— Какой, какой. Обычный. Прицельным выстрелом по офицеру или в кого попадёшь.
— Это можно, — улыбнулся боец, закидывая на плечо снайперскую ли-энфилд. Кроме винтовки у него, как и у «дяди», имелся еще итальянский пистолет-пулемёт, «позаимствованный» в своё время у раздолбаистых макаронников.
Мысль о гранатных растяжках появилась в голове у Смирнова внезапно, словно кто-то извне подсказал. Или наоборот, изнутри, типа, внутренний голос. «А идея шикарная, жаль, раньше не возникала. Неплохо было бы опробовать её в засадах на итальяшках и немцах…»
Первую растяжку штабс-капитан поставил на тропе, ведущей к разрушенным временем античным постройкам. Причём, что странно, руки как будто сами знали, что именно надо делать. Вторую Смирнов установил на выходе из развалин, закрепив гранату в ветвях молодого драконова дерева. «Площадь поражения больше. И тех, кто залёг, накроет с гарантией», — снова мелькнула «чужая» мысль.
А потом Михаил подумал ещё об одном сюрпризе для гитлеровцев. Подумал с лёгкой досадой. Противотанковая мина, которую он десятью минутами ранее уложил в самом узкомместе ущелья и подрыв которой можно было осуществить либо электродетонатором, либо средней силы нажатием на самодельный взрыватель, оказалась не очень грамотно расположенной. Об этом факте Смирнову тоже нашептал внутренний голос. И тот же голос объяснил, что нужно сделать, чтобы пять килограмм тротила не просто разорвались на пути преследователей, но и обрушили на тропу часть скалы, закрывая немцам проход. Минимум, на час-полтора.
Обдумав способы исправления ситуации, штабс-капитан повеселел. Шансов выполнить боевую задачу и остаться при этом в живых становилось всё больше. Теперь достаточно было всего лишь продержаться здесь пару часов, затем отойти по ущелью и, переставив как надо фугас, успеть подорвать его до подхода противника. Или вместе с противником. Как повезёт.
После установки «сюрпризов» Смирнов успел ещё добежать до Костаса, объяснить ему в двух словах новый план боя, вернуться затем к пулемёту и, подхватив итальянский ПП, переместиться на правый фланг. МГшку Михаил, скрепя сердце, оставил пока на старой позиции, в глубине «обороны».
О появлении немцев партизан известил хлопок сработавшей гранатной растяжки. Той, что на входе в развалины. Сколько врагов сразу же вышло из строя, штабс-капитан не знал. Возможно, всего один или два — сейчас это было не главное. Главный плюс состоял в том, что продвижение фрицев резко замедлилось.
На преодоление античных построек противник потратил около четверти часа. Со своей стороны Смирнов разглядел с десяток солдат, мелькающих среди камней и деревьев. С холмика, где хоронился Костас, видимость была лучше. «Племянник» насчитал пятерых в головном дозоре и не менее сорока в основной группе, о чем с помощью жестов и сообщил издали «дяде Михосу». Телодвижения обоих бойцов каратели заметить пока не могли — мешал каменный «бруствер» на гребне и более высокое месторасположение партизан.
«Два взвода, как минимум, — прикинул Смирнов. — А то и целая рота, если часть гансов в лесочке осталась». Ещё одной плохой новостью было то, что гансы эти оказались не просто гансами. Это были не обычные пехотинцы в фельдграу и стандартных касках с загнутыми краями. По следу отряда Бадуваса шли хорошо подготовленные десантники из парашютной дивизии, облачённые в камуфляж и покатые шлемы. Можно сказать, элита вермахта. Матёрые волки, прошедшие не одну кампанию и на Западном, и на Восточном фронтах. В военном деле не новички, на испуг таких не возьмёшь. Одна радость, что позиция у обороняющихся неплохая. Слева и справа скалы, а между развалинами и запирающей вход в ущелье грядой открытый участок от ста до трёхсот метров в длину. Хотя и там имеются и камни, и бугорки, и деревья, за которыми можно худо-бедно укрыться от кинжального огня с возвышенностей. Было бы у Смирнова ещё пять бойцов под рукой, огневой мешок для фрицев получился бы знатный. Держали бы их здесь до вечера, лишь бы боеприпасов хватило. Однако чего нет, того нет, работать придётся парой. С быстрыми перемещениями по рубежу обороны, с флангов в центр и обратно. Чтобы хотя бы видимость для немцев создать, будто здесь не двое бойцев, а отделение автоматчиков со снайпером и пулемётным расчётом…
Первый немец появляется в пределах прямой видимости. Быстро выглядывает из левого бокового прохода и тут же отшатывается назад. Всего выходов из развалин — три штуки. В смысле, «удобных» выходов — ещё не до конца заросших кустами проломов в стене, через которые можно свободно проскакивать по одному-двое. Центральный пролом широкий (видимо, улица там раньше была), два боковых чуть поуже. Во всех остальных местах надо или перелезать-карабкаться через мраморные и известняковые глыбы, или протискиваться-пробираться ползком, рискуя застрять в самый неподходящий момент.
Второй фриц высовывает карабин из правого выхода. Над камнями мелькает каска третьего. Спустя десяток секунд из центрального прохода выскакивают сразу два немецких десантника и бросаются вперёд и в стороны. Один падает на колено за тем самым драконовым деревом, на котором висит граната, второй тихарится за валуном метрах в семи от напарника. Следующий немец бежит напрямик между ними, собираясь продвинуться ещё дальше. Щелчок запала от сработавшей как надо растяжки Смирнов, конечно, не слышит — слишком велико расстояние. Зато его очень хорошо слышат все внезапно попавшие под раздачу — рыбкой ныряют в траву, в надежде спастись от разлетающихся осколков. Увы, этот манёвр им не помогает — «лимонка» взрывается не на земле, а на высоте двух с небольшим метров, осыпая сталистым градом «ныряльщиков».
«Два двухсотых, один трёхсотый, — снова звучит в сознании странный голос. — Сейчас санитары попрутся».
К единственному выжившему и вправду бегут «санитары». Такие же, как и он, «камуфляжные».
Винтовочный выстрел похож на удар кнута. Один из «спасателей» хватается за ногу, вскрикивает и валится наземь, рядом с тем, кого собирался спасать.
«Молодец, Костик! Хорошо приложил…»
Прячущиеся в развалинах фрицы сразу же открывают беглый огонь по скалам, паля в белый свет как в копеечку. Костаса им не достать, да и не видят они его, просто стреляют на слух, на удачу. Авось кто-нибудь и зацепит снайпера. Или попросту напугает, собьёт прицел, выигрывая тем самым секунду-другую, чтобы успеть эвакуировать уже не одного, а двух раненых.
Утащить их в укрытие гансам никто не мешает, и через пару минут на поле боя наступает затишье.
Впрочем, как понимает Смирнов, это ещё не бой. Так, простая разминка перед началом схватки. Немецкому командиру есть теперь над чем подумать-поразмышлять. Одно дело, если это просто снайперская засада — минировать путь, выстрелить раз-другой, ввести противника в замешательство, замедлить движение ягдкоманды, после чего тихо уйти, оставив с носом преследователей. Другое, если на возвышенностях по обе стороны от тропы схоронились ещё партизаны, и в этом случае тяжёлого боя не избежать, чего фрицам, наверное, не очень хочется — они же охотники, а не добыча…
Передышка длится недолго. Не больше пяти минут.
Со стороны античной «деревни» начинает бить пулемёт, и под его прикрытием гитлеровская «десантура» пытается проскочить опасный участок. Шесть человек, перебежками, укрываясь от снайпера за разбросанными по склону камнями, несутся как раз в ту сторону, где затаился штабс-капитан.
Огонь Михаил открывает, когда дистанция сокращается метров примерно до ста тридцати — ста пятидесяти. Кучность боя у Беретты M38 приличная. Чтобы остановить фрицев, Смирнову хватает нескольких коротких очередей.
Противники вжимаются в землю. Один из них теперь уже точно не встанет, еще двое, хоть и ворочаются, но тоже, по всей видимости, не жильцы. Воевать, по крайней мере, они сейчас не способны. Стонут, пытаются отползти… Задний что-то орёт благим матом. «Ага! Хочет, чтоб вытащили… А вот хрен тебе, золотая рыбка! Не будет здесь сказки с хорошим концом…»
Длинной очередью штабс-капитан отгоняет уцелевших от раненых, после чего приходит его черед хорониться — вражеский пулемётчик переключает внимание на правый фланг. Каменные брызги летят от бруствера. Откатившийся за скалу Михаил меняет второпях магазин и набивает патронами опустевший. В треске пальбы слышится не только звук «косторезки» и маузеров — щелчки магазинной ли-энфилд почти «незаметно» вклиниваются в общую какофонию боя.
Результат первого раунда штабс-капитан наблюдает с новой позиции, занятой им правее старой на два десятка шагов. На земле остаются три трупа: один — работа Смирнова, второй — Костаса, третьего можно записать в коллективный счёт. А «крикуна» гансы всё-таки смогли оттащить к развалинам. «Ну, да и хрен с ними! Пусть сами теперь со своим подранком валандаются…»
Следующая передышка длиннее первой. По всей видимости, немецкие командиры ошеломлены неожиданными потерями и потому не спешат. Накапливают силы, ломают голову, решают «что дальше?», прикидывают, каким образом действовать… явно какую-то пакость готовят.
Пакости начинаются через десять минут. Когда уже два вражеских пулемёта начинают обрабатывать позиции партизан. Правда, опять наобум, очередями по пять-семь патронов, неприцельно, по всем кажущимся подозрительными местам. Спустя какое-то время к МГшкам присоединяется нестройный винтовочный хор. Фрицы с упоением садят из всех стволов по гряде, выбивая из камней крошку и пыль. Особой опасности это не представляет. Скальный гребень, за которым скрываются два бойца, расположен подковой с сильно разогнутыми краями. От фронтального огня можно укрыться на флангах, за нерукотворными каменными зубцами. И местность оттуда отлично просматривается, и рикошеты не так уж страшны — пули уходят, в основном, вверх, а позади сплошная растительность. Если фрицы рванут на прорыв в центре, в два огня их взять — милое дело. Опасаться надо только массированной атаки. Не успеешь добраться до оставленного в глубине позиции пулемёта, можешь и не совладать с толпой. Подберутся метров на двадцать, забросают гранатами и — аллес, туши свет, сливай воду, грузи апельсины бочками. Риск, конечно, велик, но куда деваться? Одна надежда, что атаковать в лоб противник пока не захочет. Немцы не дураки, по-глупому подставляться не будут.
Как именно решили действовать фрицы, Смирнов понял, когда перевёл взгляд на возвышающуюся справа горушку. Склон у неё был более пологим, чем у той, что запирала долину на левом фланге.
Вот раз-другой колыхнулись кусты, вот камешки вниз посыпались, а вот и каска мелькнула. Нет, лезть наверх немцы не собираются, на вертикальной стене они как мишени в тире. Костас их там всех перещёлкает.
Но если наверх не лезут, а ползут по колючкам, то, выходит, задумали какую-то хитрость.
Наверное, хотят подобраться втихую к подножию гребня, прокрасться вдоль скал к тропе, а там… Короче, без разницы, чего эти злыдни хотят. В любом случае, гасить надо этих «тихушников».
Недолго думая, Смирнов высаживает по кустам весь магазин. И, судя по крикам, даже попадает в кого-то. В ответ оба вражеских пулемёта переносят огонь в его сторону, стараясь зацепить стрелка и прикрыть своих. Однако, поздно. В дело включается Костас. Слева слышны автоматные выстрелы, потом грохочет винтовка, потом снова ПП. Один из немецких МГ неожиданно замолкает. «Ну, Костик! Силён! Неужели пулемётчика завалил?!»
Над склоном появляется дым.
«Это ещё что за фигня? Ни зажигалок, ни тра́ссеров у нас нет…»
В чём дело, становится понятно через пару секунд. Из кустов летит дымовая шашка.
План немцев ясен. Видимо, они собирались пробраться к гребню, поставить дымовую завесу, чтобы прикрыться от снайпера, затем рвануться к тропе, а там снова — завесу, плюс те, которые в центре, начнут…
«Ну что ж? План, в общем и целом, хороший. Вот только не повезло гансикам — мы их заметили…»
Дым стелется над кустарником, стекает по склону. Имеющиеся в наличии шашки фрицы используют для отхода. Ретируются, одним словом. Штабс-капитан провожает их парой очередей вдогонку и вновь начинает снаряжать магазин. Время выиграно, очередная атака отбита. Но теперь, скорее всего, противник пойдёт ва-банк и, задействовав все силы и средства, попробует-таки проломиться к тропе. Прямиком от развалин, не считаясь с потерями. А это означает, что и «дяде» с «племянником» надо перемещаться на основную позицию. Под каменный козырёк. К главному своему козырю. К пулемёту…
Стрельба понемногу стихает. Надолго ли, нет — неизвестно.
Затишье партизаны используют с толком. Перебираются на главный рубеж, пополняют боезапас, готовятся к продолжению схватки. Для устойчивой обороны новая позиция — лучше не придумаешь. Опорный пункт в чистом виде. Две небольшие пещерки по обе стороны от тропы, каждая метров по двадцать длиной. Внутри они похожи на извилистые проходы в песчанике, прикрытые и сзади, и сверху нагромождением каменных глыб. Прямо как Стоунхендж после прямого попадания авиабомбы. По фронту имеются многочисленные амбразуры-проёмы, довольно узкие и потому для фрицев не слишком заметные. Если и влетит в них шальная пуля, то сразу завязнет в относительно «мягких» стенах. И миномётов можно не опасаться, особенно, если калибр слабоват.
Судя по раздающимся снаружи хлопкам, миномёты у гитлеровцев есть. Один или два. Подтянули поближе и принялись методично утюжить скалы, не зная, что там уже никого нет. Однако стараются, работают по площадям, квадратно-гнездовым способом. Ну что ж, пусть стараются, пусть давят невидимых снайперов с автоматчиками. Время сейчас работает против немцев — до сумерек остаётся совсем немного. Солнце почти не проникает в долину, тени на склонах длинные, жара потихоньку спадает, и пот уже не льётся ручьём из-под трофейного кепи…
С вражеской стороны постреливают пулемёты. Правда, не очень активно, исключительно для проформы. Провоцируют, одним словом.
Партизаны на провокации не поддаются. Ждут, когда начнётся атака. Ждут и, в конце концов, дожидаются.
От развалин снова летят дымовые шашки. Ветра практически нет, и, значит, надеяться, что завесу сорвёт, смысла нет. Ружейно-пулемётный огонь усиливается. Разрывы от мин звучат едва ли не отовсюду. Из пелены дыма появляется первый фриц, за ним — второй, третий… «Мать их за ногу! Да сколько ж их там?!»
Немецких десантников не менее двух десятков. Шестеро бросаются в стороны. Укрываются за камнями, пытаются контролировать фланги. Остальные несутся вперёд. Парами, тройками, припадая по очереди к земле, стреляя из карабинов по гребню, надеясь тем самым уменьшить вероятность ответки. Пулемёты на время смолкают — побаиваются зацепить своих. И это хорошо. Серьёзного противодействия с их стороны можно не опасаться.
Смирнов подпускает фрицев метров на сто и лишь затем открывает огонь. Кинжальный. В упор.
Двух немцев, бегущих первыми, как будто срезает невидимой циркулярной пилой — именно с ней можно сейчас сравнить стрекочущий машиненгевер. Трое следующих не успевают понять, что происходит, и тоже попадают под росчерки смертоносной машинки. Остальные, пытаясь спастись, падают кто куда, вжимаются в землю, мечтая стать плоскими, надеясь, что пули их не найдут, а пулемётчик пропустит… Зря надеются. Пуль сегодня хватит на всех.
Лента с патронами заканчивается почти неожиданно. На то, чтобы заправить в приёмник другую, а затем взвести и передвинуть вперёд рукоять заряжания, у чертыхающегося штабс-капитана уходит чуть больше пяти секунд. После чего Смирнов снова «жмёт на гашетку». Точнее, коротко тянет за спусковой крючок, стараясь «растянуть удовольствие», одновременно припоминая, что запасного ствола у них нет, перегреется этот — каюк «циркулярке».
Вынужденный перерыв в стрельбе идёт фрицам на пользу. Костас, конечно, не спит и, пока «дядя» занимается перезарядкой, бьёт по противнику из ПП, однако даже автоматическая Беретта не может заменить полноценный эмгач. У нее и патрон послабее, и скорострельность пониже, и дальность прицельная, скажем так, не ахти…
Пятеро фрицев, не выдержав напряжения, бегут назад, к спасительной дымовой завесе. «Племянник» укладывает удачным выстрелом крайнего, но четверо всё-таки успевают слинять. Еще с полдесятка, то ли самых упорных, то ли просто тупых, остаются на месте. Некоторые даже пробуют окапываться. «А вот фигушки вам, господа оккупанты. Здесь вам не воронежский чернозём, здесь критские горы».
До засевших в развалинах наконец-то доходит, что надо возобновить огонь и попытаться, если не подавить пулемётную точку противника, то хотя бы прикрыть отступающих, наплевав на тех из своих, кто трусит подняться и пробует затаиться в камнях.
Теперь уже три вражеских пулемёта выплёвывают потоки пуль, сбивая обороняющимся прицел.
Стиснувший зубы Смирнов отвечает им ещё одной опустошённой лентой, затем подхватывает тяжёлый МГ и коробку с патронами и перемещается в край пещерки, к очередной «амбразуре» в скале.
Через пару минут плотного огневого боя стрельба сходит постепенно на нет. Немцам спасать больше некого. Все, кто мог отойти, отошли, на склоне перед позициями партизан остаётся лежать десятка полтора трупов.
Спустя какое-то время противник снова пытается атаковать. Правда, довольно вяло. Штабс-капитан без труда, несколькими короткими очередями, загоняет фрицев обратно в развалины. А в самом конце Костас умудряется подстрелить вражеского командира. Неосторожно высунувшийся из-за камней «камуфляжник» с биноклем получает пулю под шлем и валится на мраморные обломки. Его быстро оттаскивают назад, после чего и атаки, и обстрел неожиданно прекращаются. На целых двадцать минут.
Почему передышка длится так долго, штабс-капитан не знает. Внутренний голос предлагает сразу несколько вариантов на выбор. Возможно, фрицы запрашивают сейчас командование. Радиосвязь в горах работает плохо, надо забираться повыше и уже оттуда «ловить волну». Возможно, они более тщательно готовятся к следующему штурму. А, может, просто решили обойти хорошо укреплённую позицию партизан и попытаться атаковать сзади… Последнее предположение нравится Смирнову больше всего. В этом случае надо всего лишь подождать четверть часа или немногим больше, а потом тихо уйти, оставив карателям пару-тройку «сюрпризов» в виде растяжек и хитро заминированного «имущества». Затем подорвать один из склонов в ущелье и дело, как говорится, в шляпе. За эвакуацию беженцев можно не волноваться. «И сами живыми останемся, и боевая задача будет полностью выполнена»…
Немцы решают реализовать вариант номер два.
Правда, на этот раз, учтя предыдущие ошибки, они ведут атаку со всех направлений. И сдерживать их сейчас не в пример труднее. Точно определив очаг обороны, гитлеровцы лишь обозначают движение в центре и атакуют в основном флангами. Вновь, как и раньше, прикрываясь дымами и шквальным огнём по скалам.
Увы, Смирнов с Костасом просто не успевают отслеживать всё. Едва удаётся остановить атакующих справа, как «левые» и «центровые» тут же продвигаются вперёд на пару десятков шагов и прячутся за камнями, не переставая при этом палить по скале и швырять на склон ещё остающиеся у них дымовые шашки. Пристрелявшиеся немецкие пулемётчики тоже скучать не дают, заставляя партизан всё чаще менять позицию.
В итоге каратели всё-таки закрепляются возле тропы, за невысоким каменным гребнем метрах в сорока-пятидесяти от гряды. Одна радость — пулемётный огонь они переносят чуть выше, видимо, чтобы не попасть по своим.
— Дядя Михос, у меня патроны кончаются, — кричит перебравшийся в «пещеру» к штабс-капитану Костас.
— Сколько?
— Четыре к винтовке и полмагазина к ПП.
— Твою мать! — выдыхает по-русски Смирнов. — Давай, Костик, так. Двигай сейчас в ущелье…
— Я без тебя не уйду! — перебивает «племянник».
— Уйдёшь! — орёт в ответ Михаил. — Помнишь, там за вторым поворотом олива растёт?
— Помню!
— Увидишь её, за ней подрывная машинка.
— И что?!
— Задержусь здесь минут на пяток, потом к тебе. А ты стереги! Если вместо меня гансы попрутся, крутанёшь её, как учили, и…
— А если не попрутся?!
— Тогда вместе рванём! Взорвём проход и уйдём. Понял?!
— Понял. Сделаю, дядя Михос.
— А раз понял, тогда беги!
Михаил провожает взглядом убегающего «племянника» и вновь прикладывается к пулемёту.
Поднакопив силы, немцы снова идут в атаку. Массированную. Им ведь всего-то и надо, что преодолеть под огнём метров тридцать, а дальше в дело пойдут гранаты.
У Смирнова задача обратная — не дать фрицам пройти эти тридцать метров.
Трофейный МГ бьёт по врагу, заставляя его сливаться с землёй.
Штабс-капитан даёт длинную очередь, потом ещё одну, и ещё, и… всё. Пулемёт замолкает. Ствол раскалён. Патронная лента застревает в приёмнике.
Гитлеровцы как будто чувствуют, что ответный огонь им уже не грозит, и бросаются вверх по склону. Навстречу им летят две «лимонки», одна за другой.
Дождавшись знакомых хлопков, Смирнов швыряет вдогон ещё парочку, завершая «процесс» очередью из итальянской Беретты. После чего, убедившись, что атака отбита, приваливается спиной к тёплому валуну. Руки дрожат, но дело всё-таки делают — набивают второпях магазин. Последними имеющимися у штабс-капитана патронами — их даже на полный рожок не хватает.
«Следующую атаку не пережить. Пока есть возможность, надо бежать к ущелью…»
Мысль материализуется вместе с возобновившимся обстрелом «опорного пункта».
«Прямо сейчас штурма не будет», — соображает Смирнов.
Закинув автомат за спину, он выскакивает из укрытия через задний, не видимый со стороны развалин, пролом, бросает на тропу ранец и, сунув под него лишённую чеки гранату, со всех ног несётся к ущелью… «Что ж, несколько минут в запасе имеется. А если гансы на ловушку наткнутся, то и еще пяток…»
До ущелья штабс-капитан добирается минуты за три. Стрельба позади не стихает, и, значит, в атаку фрицы ещё не идут. Не знают пока, что защищать рубеж больше некому. И это хорошо. Есть время и отдышаться как следует, и мину противотанковую передвинуть, и подорвать её так как надо и когда надо.
По ущелью неожиданно прокатывается эхо. Несколько винтовочных выстрелов и пара автоматных очередей. Вот только звучат они отчего-то не сзади, а спереди. Сжимая в руках ПП, Смирнов осторожно выглядывает из-за скального выступа. Шагах в сорока от него со склона свисает верёвка, дальше ещё одна. На обвязке вниз головой болтается дохлый фриц. Внизу на камнях валяются двое таких же. Чуть ближе, ничком, поперёк тропы лежит их противник.
— Костик! Мать твою! Да вставай же, вставай! Нам ещё идти и идти…
Склонившийся над «племянником» Михаил пытается растормошить бойца, перевернуть на спину, привести в чувство, не веря, всё ещё не веря в произошедшее.
На руках у Смирнова кровь. Кровь Костаса. Глаза у парня открыты, словно бы он просто прилёг отдохнуть, просто лежит, глядя на закатное небо с уже пробивающимися на нём звёздами.
— Эх… Костик, Костик…
Штабс-капитан вздыхает и закрывает глаза погибшему. Затем поднимается на ноги и медленно идёт по тропе…
Останавливается возле того места, где должна находиться мина.
Неторопливо, без суеты перемещает наполненный взрывчаткой «блин» под каменный козырёк. Поправляет тянущиеся от детонатора провода, убирает самодельный стопор из-под дощатой крышки. Теперь достаточно либо подать электроразряд на взрыватель, либо просто наступить на доску. Любой способ годится, чтобы обрушить скалу и завалить камнями проход.
Несколько секунд Смирнов борется с искушением. Ему почему-то хочется именно наступить на мину, а не осуществить подрыв с безопасного расстояния.
Наваждение проходит внезапно. Резко тряхнув головой, штабс-капитан срывается с места и бежит по тропе к виднеющемуся на горном склоне наросту. Сразу за ним притормаживает и бросается к спрятанной под оливой катушке. Упав на колени, коротко выдыхает и хватается за эбонитовую рукоять. Один поворот, другой, третий… «Чёрт! Чёрт!.. Чёрт! Неужели… обрыв?!»
Михаил вскакивает, подхватывает извивающиеся меж камней провода и, скользя руками по ним, бежит в обратную сторону.
Обрыв обнаруживается в метре от мины. Чтобы восстановить цепь, требуется обычная скрутка…
Увы, скрутку штабс-капитан сделать не успевает.
Бедро пронзает острая боль, и лишь затем слышится выстрел.
По появившимся в ущелье карателям Смирнов выпускает все имеющиеся в магазине патроны. Одной длинной, но не слишком прицельной очередью.
Рухнув на камни, он ползёт к затаившейся под склоном «адской машинке».
Краем глаза Михаил замечает упавшую поблизости немецкую «колотушку». Сил, чтобы попытаться бросить её назад, уже нет. Все силы уходят на последний рывок. Рывок к цели. Последнее усилие, последний вздох…
Единственное, что успевает услышать навалившийся на мину штабс-капитан, это щелчок детонатора. А ещё голос. Тихий, с трудом пробивающийся сквозь затягивающую сознание оранжевую пелену:
«Прощай… братишка…»
«Прощай… друг…»
Сегодня последний день работы на стройке. Можно сказать, окончание вахты. Или завершение отбытия трудовой повинности. Что правильнее, зависит от того, с какой стороны на это дело смотреть. Если с нашей, то — «наконец-то отмучились». Если со стороны Петровича, то — «могли бы ещё покорячиться, с вас не убудет».
Моё мнение было серединка на половинку. Вроде и устал пахать две недели без отдыха, но, в целом, работа оказалась и интересной, и в чем-то даже привычной. Ностальгия, короче. Я ведь давненько уже не занимался чисто физическим трудом. В смысле, не здесь, а в будущем, на стройплощадках двухтысячных. Там я числился «большим» боссом. Руководил, направлял, согласовывал, поощрял непричастных, наказывал невиновных, а потом, как водится, отдувался за чужие грехи. Работяг, прорабов, механиков, снабженцев, сметчиков. Да ещё субподрядчики нерадивые вечно из колеи выбивали… Зато сейчас — красота! Мозги загружать не надо, организм молодой, здоровья и силы в избытке. Знай себе, исполняй указания мастера. Бери больше, кидай дальше. Таскай круглое, катай квадратное. И по сторонам не забывай оглядываться время от времени, чтобы на тебя самого чего-нибудь тяжёлого не накатили. Студенты — раздолбаи конкретные, могут и кирпич на ногу невзначай уронить, и арматурой по каске заехать, и цемент из мешка или из ведра высыпать не в приёмный короб, а напарнику на штаны.
Вчера мы, кстати, полдня таскали этот самый цемент. Нагружали из бункера, что во дворе, и разносили по этажам. На улице до самого вечера моросил дождь, и потому Петрович, недолго думая, снял с площадки весь личный состав и запряг его на подготовительные работы. Короче, изгваздались мы с утра как цуцики и пыли наглотались по полной. А после обеда носили кирпич и песок. Готовили фронт работ на следующую неделю. Только уже не для себя, а для местных каменщиков, которые должны появиться здесь в понедельник.
В общем, умаялись все в субботу конкретно. Я в том числе. Одна радость, что от Шурика вчера очередное послание получил. Вечером открыл песенник и обнаружил свежую запись. Содержание, правда, оказалось не самое оптимистичное. То есть, там были и хорошие вещи. Например, результаты всех тиражей Спортлото до конца года плюс история про монетку, найденную Смирновым в Курчатнике… Однако имелось в послании и другое, не слишком приятное. Синицынскую лабораторию выселяли из института. На неопределённый срок. Причём, сколько времени и денег потребуется приятелю на изготовление новой «машины времени», он точно не знал.
Не знал этого и я. Всё, что я мог для Шурика сделать, это продолжить информировать его о текущих событиях, через портфель. А ещё не спеша собирать ретранслятор и подыскивать подходящее для экспериментов место.
Вот только где искать это место? Наверное, где-нибудь поблизости от общаги… Квартиру что ли в городе снять?.. Хотя нет, квартира для этого не подходит. Соседи за стенкой, бдительные старушки на лавочках, какая уж тут секретность… Ага, вот оно что! Надо снять дом или дачу. Дачный сезон скоро закончится, садоводы и огородники уедут на зиму в город, пустых домов будет в Подмосковье навалом. Главное, чтобы там электричество было. И вода. А ещё какое-никакое, но отопление. Пусть даже печное, колоть дрова и разводить огонь в очаге я пока что не разучился. А деньги… Хм, деньги я как-нибудь заработаю. Не впервой. Тем более что способы их зарабатывания в этом времени мне известны. Осталось лишь уточнить детали…
— Ну что, Дюх? Как продвигается?
— Ещё часок и закончим.
— Эвона как, — дядя Коля почесал за ухом и окинул перегородку придирчивым взглядом. — Шустрые вы, однако.
— Стараемся, — хохотнул Шурик. — Раньше закончим, раньше домой уйдём. Аккорд же.
— Угу. Раньше сядешь, раньше выйдешь, — прокомментировал Барабаш. — Швы-то как? Армируете или забыли совсем?
— Всё как положено. Кругляк через пять рядов, — ответил я недоверчивому Иванычу. — И потом, раз грыжи не видно, значит, армируем.
— Ладно, поверю на слово, — буркнул «наставник». — Как закончите, убраться тут не забудьте. А то знаю я вас.
— Всё будет абгемахт, Николай Иванович.
Иваныч ушёл, а мы с Шуриком продолжили ударно трудиться.
Аккордные работы — штука хорошая, мотивирующая. Чем быстрее выложим эту перегородку, тем быстрее слиняем с объекта. Причём, раньше других — им ещё до вечера колупаться. Нам же всего и осталось, что восемь рядов положить, потом прибраться по-быстрому и — дембель.
Короче, работаем в темпе. Про обед забываем. Нацеливаемся на пятнадцать ноль-ноль. Я кладу, Синицын подтаскивает кирпичи, месит раствор, передвигает подмости, ругается на рваные рукавицы…
— А мы точно успеем? — интересуется Шурик за полчаса до контрольного срока. Знает, что если проваландаемся чуть дольше, Иваныч, как обещал, аккорд не зачтёт, оставит и дальше работать, вместе со всеми.
— Не бои́сь, нормально всё будет. Ты лучше вёдра, пока есть время, почисть. И пол под метёлочку. Понял?
— Понял. Как не понять, — вздыхает приятель и приступает к уборке.
Я же, без лишней спешки, заканчиваю последний ряд, стараясь как можно точнее выдержать необходимый зазор между кладкой и потолком. Раствором его забивать ни к чему, этой фигнёй пусть отделочники занимаются. Вымачивают в алебастре паклю, запихивают её в верхний шов, заглаживают… А если дядя Коля попытается на нас бочку за «недоделки» катить, напомню ему про такого зверя, как правила производства каменных и штукатурных работ. Хотя Иваныч, скорее всего, возмущаться не будет. Мужик он правильный и понимающий. За две недели мы с ним практически скорешились. Он даже предлагал мне недавно: «Бросай, Андрюха, свой институт и перебирайся к нам. Двести рубликов в месяц, а ежели с премиальными, то и все триста. Отслужишь в армии, подучишься потом в техникуме, мастером станешь, а там, глядишь, и до начальника участка дойдёшь. Чем не жизнь?»
Ну да, всё правильно. Жизнь на стройке весёлая. Однако, увы, пришлось вежливо отказаться от предложения — на жизнь у меня были иные планы.
А вот с геодезией совсем не сложилось. Почему — понятно. Всё из-за Лены и из-за моего скотства по отношению к ней. Не думаю, что она об этом кому-нибудь рассказывала, но — шила в мешке не утаишь. Когда в среду на объект прибыл Василий Михайлович, старший геодезист управления, в мою сторону он даже не глянул. Словно и не было меня для него. Как будто не трепались мы с ним по-свойски всего-то неделю назад.
Видимо, знал он. Точнее, догадывался, кто именно его «ученицу» обидел. Поэтому и вёл себя соответственно. Так как и положено вести себя с непойманными на месте преступления подлецами. Ноль внимания, фунт презрения. Хорошо хоть, Лена в эти дни на стройке не появлялась. А не то пришлось бы ещё и перед Иванычем объясняться. Каяться, отвечать, «почто боярыню обидел, смерд?» А как это в двух словах объяснить? Говорить надо долго, и то, не факт, что поймут. Лучше уж просто молчать и нести в себе этот груз… пока боль в душе не утихнет.
А чтобы утихла она побыстрее, надо мозги мыслями загружать. Причём, постоянно. Вот как сейчас, например. Кладу себе потихонечку кирпичи и думаю. Вспоминаю, как в пятницу снова ходил в бильярдную и чем закончилась очередная проверка «на вшивость»…
— О! А вот и Андрей объявился. Чего так поздно-то?
— Виноват, товарищ подполковник. Больше не повторится, — отрапортовал я, кивая всем остальным.
— Очень на это надеюсь, — усмехнулся Иван Николаевич, сжав мою ладонь как клещами.
Да уж, рука у него крепкая. Впрочем, и у меня теперь тоже не хуже — натренировался за две недели на стройке.
— Надо же, — удивлённо присвистнул Ходырев, ослабляя захват и оглядываясь на Кривошапкина со Смирновым. — Видали, какая смена растёт? Совсем старших уважать перестали.
— Я с лопатой работаю. У меня рука капкан, — процитировал я «садовника Рэберна».
— Это хорошо, что с лопатой, — улыбнулся замначальника кафедры. — Но кий всё же потоньше будет.
— Надеетесь сегодня выиграть, товарищ подполковник?
Вопрос, конечно, нахальный, но Иван Николаевич на меня не обиделся.
— Не только надеюсь, но и выиграю обязательно.
Надежды товарища подполковника не оправдались. За двадцать минут он слил мне четыре партии. Две — под ноль, ещё две — со счётом 2:8.
— Эх! Не идёт сегодня игра, — после четвёртого подряд проигрыша Ходырев удручённо вздохнул, поставил в киёвницу кий и обернулся к тренирующимся на соседнем столе Паше и Михаилу:
— Мужики, как насчёт пострелять?
— Мы не курим, — рассмеялся Смирнов.
— Я не про курево, — хмыкнул Иван Николаевич. — Я говорю, в тир сегодня заглянуть не желаете?
Против стрельбы по мишеням товарищи офицеры возражать не стали. Наоборот, с явным энтузиазмом поддержали предложение подполковника.
До тира мы добрались за десять минут. Ввалились туда всей толпой, вчетвером: ни майора Новицкого, ни Ходырева-младшего с нами сегодня не было. Впрочем, оно и к лучшему. Меньше народа, больше кислорода. В том смысле, что меньше придётся ждать своей очереди, чтобы потом настреляться вволю.
«Основное» помещение институтского тира оказалось не слишком просторным. Дистанция — 50 метров, линия огня — всего четыре «посадочных места», плюс стоечка для «судьи». В прошлой жизни я был здесь всего один раз (сдавал ГТОшные нормы), но подробностей, увы, не запомнил. Не отложилось в памяти это событие …
— С чего начнём, братцы? С макарыча? — поинтересовался Иван Николаевич, когда мы, наконец, очутились на «стрельбище».
— С него родимого. С него, — ответил за всех Кривошапкин.
Михаил кивнул, выражая согласие, а я молча пожал плечами. Из чего конкретно стрелять, мне было по барабану — оголтелым фанатом пулевой стрельбы я не являлся.
Спустя какое-то время Ходырев, в сопровождении «дежурного по объекту», вернулся из оружейной комнаты и выложил на столы два ПМ и коробки с патронами. Хмурый «менеджер тира», которого, как выяснилось, звали Евгений Семёнович, держал в руках деревянный ящичек. Открывать его он не стал — положил на судейский столик и принялся следить за подготовкой к стрельбе.
Первыми на огневой рубеж вышли Ходырев с Кривошапкиным. Передвижные пулеулавливатели мы установили на линии двадцать пять метров. Почти стандартное упражнение — «грудные мишени», одна серия — пробная, три — зачётные, по полному магазину на каждую…
— Сколько, Семёныч? — спросил подполковник, едва утихла пальба.
— Первый стрелок — сто семьдесят четыре, второй — сто шестьдесят два, — отозвался «судья», закончив подсчеты.
— Да-а. Слабоват ты, Паша, против меня, — с довольным видом констатировал Иван Николаевич. — Дважды в молоко засадил. Учиться тебе еще и учиться.
— Я просто не тренировался давно, — пробурчал в ответ капитан. — А так я не меньше двухсот выбиваю. Как правило.
— Угу, ты еще про плохого танцора анекдот расскажи, — рассмеялся Ходырев и повернулся к нам со Смирновым. — Ваша очередь, товарищи… эээ… курсанты и офицеры.
Михаил и я заняли свои места на огневых позициях. Дождались, пока поменяют мишени, после чего не спеша снарядили пээмовские магазины и изготовились к пробной серии.
— Поехали, — отдал команду Семёныч.
На пристрелку ушло чуть меньше тридцати секунд. Медлить особого смысла не было. Судя по результатам, показанным предыдущей парой, оба макаровых казались вполне надёжными. Оставалось лишь поправить прицел и приноровиться к отдаче.
— Первый стрелок — три шестёрки по кругу, восемь — в голову, четыре семёрки — внизу, — сообщил Семёныч, рассмотрев в «трубу» мишень Смирнова.
Результат, в общем-то, неплохой, в первую очередь, говорящий о том, что целился Михаил правильно — разброс в пределах рассеяния.
— Второй стрелок, — «судья» на секунду замялся. — Хм, хорошая кучность. Две восьмёрки, четыре семёрки, две шестёрки. Все в нижней части.
«Ага, понятно. Линию прицеливания надо сместить повыше».
— Готовы? — вновь прозвучало от судейского столика.
— Готов… Готов…
— Огонь.
На три зачётные серии, по трём отдельным мишеням и с учётом перезарядки, мы потратили около двух с половиной минут. Об этом нам «сообщили» часы, висящие над судейским столиком.
— Сто семьдесят девять. Неплохо, — объявил Семёныч результат Михаила.
Действительно. Выбить из макарыча столько очков (в среднем по семь с половиной на выстрел) сродни подвигу. Послушаем теперь, что у меня.
— Мать моя женщина, — удивлённо пробормотал «судья» секунд через двадцать, отрываясь от смотровой трубы. — Двести двенадцать очков, как с куста.
— Сколько, сколько? — усомнился Иван Николаевич.
— Двести двенадцать. Если не веришь, можешь сам посчитать.
— Я лучше на месте проверю, — подполковник махнул нам рукой и направился в огневую зону, к мишеням.
Мишени, пробитые пулями из моего ПМ, он изучал долго и весьма тщательно. Причём, изучал не один. Смирнов с Кривошапкиным тоже не утерпели и тоже перебрались к мишенной линии. В зоне подготовки к стрельбе остались только я и Семёныч. Я — потому что был уверен, что отстрелялся неплохо. Он — потому что всё уже подсчитал.
— Ну ты и снайпер, Андрюха, — цокнул языком Павел, возвратившись на линию огня.
— Да уж, — покачал головой Ходырев и, хитро прищурившись, развернулся к «судье». — Слушай, Семёныч, а давай-ка мы парня ещё раз проверим. Нечего жмотничать, доставай своего марголина.
— Марголина, так марголина. Мне не жалко, — хмыкнул «смотритель тира», наклоняясь к лежащему на столе ящичку.
— Старичок, — Семёныч ласково погладил поблёскивающее сталью оружие. — Областные с ним когда-то выигрывал. Два раза, в 71-м и 73-м.
— Межвузовские? — бесхитростно поинтересовался я, глядя на пистолет.
— Ведомственные, — пробормотал «смотритель», смахивая со старого «друга» невидимую пылинку.
Стоящий позади меня Михаил внезапно закашлялся.
— Я тогда за общество «Труд» выступал, — как ни в чем ни бывало продолжил «судья». — А потом, как на пенсию вышел, пришлось вот… за «Буревестник» стрелять.
«Ага. Как же? Знаем мы, что это за Буревестник такой, — ухмыльнулся я про себя. — Топорно работаете, товарищи чекисты. Палитесь буквально на мелочах».
Этого «пенсионера» я вспомнил только сейчас. Узнал по лежащему на столе берету. Точно такой же был надет на водителе «Запорожца», что неделю назад тарахтел перед Пашиным жигулёнком, не давая как следует разогнаться ни нам, ни идущей позади «Волге».
— Держи, — Семёныч протянул мне «маргошу» рукоятью вперёд. — Только поаккуратнее с ним, на стол не бросай, магазин вставляй нежненько, целика лишний раз не касайся, настройки там тонкие, на микроны…
— А как же пристрелка?
— Сделаешь две пробные, подскажу, что крутить.
— Две пробные? Не одна?
— Две. По три патрона на каждую.
— Понял.
— Ну а раз понял, тогда иди на рубеж. Готовься.
Подготовка к новому упражнению много времени не отняла.
Михаил с Пашей заменили грудные мишени на стандартные круглые, я получил команду «оружие зарядить», вставил в магазин три патрона и, воткнув его в рукоять, бодро отрапортовал:
— К стрельбе готов!
— Огонь!
Отдачи от выстрелов я почти не почувствовал. Малокалиберный МЦУ лежал в руке как влитой.
— Три девятки. Левее и ниже, — сообщил «судья». — Маховичок на целике по часовой на четыре зубца.
— Сделал.
— Теперь гайку на мушке. Вправо на пять-семь градусов.
— Готово.
— Хорошо. Давай следующую серию.
После очередных трёх выстрелов Семёныч вновь приложился к «трубе».
— Гайку ещё раз поправь. Совсем на чуть-чуть вправо.
— Поправил.
— Хорошо, — констатировал «дед». — А теперь вот что. Перед тобой сейчас шесть мишеней. Выполняем стандартное упражнение МП-4. Шесть серий по пять патронов. Дистанция 25 метров. Время…
— На каждую по минуте?
— Нет, по пять.
— А чего так много-то? — вмешался в разговор Иван Николаевич. — Он же не на первенстве выступает. Минуты ему вполне хватит.
— Пусть будет минута, — не стал возражать Семёныч. — Плюс зарядить магазин между сериями.
— Согласен с условиями? — обратился ко мне подполковник.
— Согласен.
— Ну вот и отлично, — подытожил «судья». — Кстати, перезаряжаться и начинать новую серию можешь сейчас без команды.
— Есть без команды.
— Готов?
— Готов!
— Поехали!
По первой мишени я отстрелялся великолепно. Даже без оптики было видно, что все пули попали в десятку, причём, две из них поразили «внутреннюю».
Две следующие серии тоже прошли на отлично. Девяносто восемь из ста. Две девятки случились ввиду явной небрежности — стрелял на вдохе, а не на выдохе. Но, с другой стороны, ошибки эти пошли мне в плюс. Демонстрировать олимпийскую точность в планы мои пока не входило, и потому в трёх последних подходах я мазал уже сознательно. Получив в итоге четыре девятки и две восьмёрки. Всего же в копилку упало 290 очков из трёхсот возможных. Результат, как мне кажется, весьма и весьма неплохой.
— Первый разряд — железно, — резюмировал Евгений Семёнович по окончании стрельбы, когда мы все пошли смотреть на мишени.
— А это разве не КМС? — засомневался Иван Николаевич.
— Это упражнение выше первого не предусматривает. Но потенциально да, на КМСа парнишка вполне потянет. Если, конечно, не загордится… Учился где?
Семёныч повернулся ко мне.
— В школе, — пожал я «смущённо» плечами. — А вообще у меня дед на войне снайпером был. Георгиевский кавалер, сотню фашистов нащёлкал.
— Дед у тебя молодец. По стопам его не хочешь пойти?
— В смысле, податься в армейские снайперы?
— Да я не об этом, — рассмеялся старый стрелок. — Я говорю, спортивной стрельбой не желаешь заняться?
Я снова пожал плечами.
— Не знаю пока. Мне ведь ещё и учиться надо. Времени может на всё не хватить.
— Это верно, — согласился Семёныч. — Но, если надумаешь, приходи. Для такого, как ты, место в институтской команде всегда найдётся.
— Хорошо. Я подумаю.
— Ну вот и ладненько. Подумай и…
— Да погоди ты, Семёныч, со своим спортом. Куда гонишь? — перебил его подполковник. — Ты лучше скажи, вертушки у тебя сегодня работают?
— Работают, — откликнулся тот. — В среду ещё починил. А что?
— Да вот, думаю, надо бы нам практическую стрельбу отработать.
— С ним? — «пенсионер» кивнул в мою сторону.
— С ним, — подмигнул Ходырев.
— Из макара?
— Из макара. На двенадцать секунд и четыре пульки.
— Это дело, — Евгений Семёнович довольно осклабился, потом потёр руки и посмотрел на меня. — Ну что, курсант? Готов пострелять по вертушкам?
— А почему бы и нет? — ответил я, ещё не совсем понимая, что он имеет в виду.
О чём идёт речь, стало понятно чуть позже. Вертушками товарищи офицеры называли ростовые мишени, вращающиеся на вертикальной оси. Тележку, на которой они были установлены, мы выкатили из соседнего помещения. Двери в него находились как раз напротив линий 10 и 25 метров. Подключив питание, Семёныч несколько раз опробовал агрегат. Мишени могли поворачиваться к стрелку либо ребром, либо лицевой стороной. На три, восемь, двенадцать, пятнадцать и двадцать четыре секунды. Видимо, там специальные релюшки стояли и электромагниты с пружинами.
Как именно функционирует эта система, я разбираться не стал. Работает и ладно, нос туда совать ни к чему. Мишени есть? Есть, целых четыре штуки. Крутятся туда и обратно? Крутятся. Силуэты видны? Более чем видны. И крестик в центральной десятке вполне различим. Можете начинать стрельбу, товарищи попаданцы…
— Зарядить оружие, — скомандовал Евгений Семёнович.
— Зарядил.
— Теперь положи пистолет на стол.
— Зачем? — удивился я.
— Затем, что кобуры у тебя нет, — усмехнулся Ходырев.
— И что?
— А то, что для тебя это облегчение. Формально, как только мишени повернутся к тебе передом, а к стеночке задом, ты должен достать оружие из кобуры и успеть поразить все силуэты. С переносом огня по фронту. На всё про всё — двенадцать секунд. А если с перезарядкой, то двадцать четыре. У тебя в магазине сейчас четыре патрона, и, значит, попытка будет всего одна. На двенадцать.
— Куда надо попасть?
— Положительный результат — в голову или в грудь. Очки мы считать не будем.
— Понял. Когда начинать?
— Прямо сейчас и начнём, — сообщил «судья». — К полёту готов?
— Готов.
— Отлично. А теперь расслабься и постарайся получить удовольствие от процесса.
Мишени повернулись ко мне с громким стуком. Секунда ушла на то, чтобы схватить ПМ, скинуть предохранитель и дослать в патронник патрон.
«Бах! Бах! Бах…Бах!»
С четвёртым выстрелом пришлось немного подзадержаться, поскольку ствол у макарова предсказуемо задрался вверх, а целился я в область груди. Однако успел. Успел и «врагов» ухайдакать, пока они «в профиль» не повернулись, и магазин выщелкнуть, и вернуть пистолет на стол, сняв его с затворной задержки.
— Стрельбу закончил. Разрешите получить замечания.
— Ишь, прыткий какой! Замечания ему подавай, — фыркнул Ходырев. — Рано радуешься. Мы с тобой ещё не закончили.
— Требуется повторить?
— Требуется, — кивнул подполковник. — Только теперь стрелять будешь двумя сериями. Два патрона на стол, два в магазин. Отстреливаешь пару, делаешь перезарядку, добиваешь оставшихся. На выполнение этого упражнения даётся двадцать четыре секунды.
— Понял. Готов приступить.
— Давай.
С этой задачей я тоже справился. Правда, не без проблем. Когда перезаряжался, едва не выронил один из патронов.
— Молодец, — похвалил меня по окончании стрельбы Иван Николаевич.
— Да уж, — хмыкнул стоящий позади Кривошапкин. — У меня так, чтобы во все мишени попасть и по времени не просрочить, только раз из пяти получается. Да и то, если кураж попрёт. А тут — бац, и готово. С первой попытки.
— Я старался, — «потупился» я, изображая святую невинность.
— Это хорошо, что старался, — выразил одобрение Ходырев. — Но, думаю, придётся постараться ещё немного. Семёныч, как думаешь?
— Как, как? Как думаю, так и скажу, — пожал плечами «судья». — Считаю, что надо усложнить ситуацию.
— Гражданские? — не совсем понятно произнёс подполковник.
— Верно, — кивнул Евгений Семёнович. — Добавим в мишенную линию мирных граждан.
— Встанете вчетвером в ряд? — пошутил я, мотнув головой в сторону огневой зоны.
— Не дождёшься, — ухмыльнулся Иван Николаевич и, вытащив из под стола баночку с краской и кисточку, двинулся вразвалку к мишеням.
— Ну вот, совсем другое дело, — заявил он через пару минут, закончив с «покраской».
Что он намалевал на мишенях, было не видно — мишени в этот момент стояли боком ко мне.
— Что надо делать?
— Ничего особенного.
Подполковник вернул кисть и банку на место и принялся объяснять:
— Значит, так, Андрей. Представь себе, что… ммм… некие негодяи решили ограбить сберкассу. Негодяи, уточняю, вооружённые. Пистолетом, ножом — не важно. Вошли они, короче, в эту сберкассу, выхватили оружие, но кто-то из персонала успел нажать тревожную кнопку. Через пять-десять минут на место преступления приезжает наряд милиции, и ты один из этих милиционеров. Бандиты вас замечают и решают скрыться с награбленным.
— Через другой выход? — попробовал догадаться я.
— Нет, второй выход им недоступен.
— Ага. Значит, они попытаются прорваться через милицейский заслон, пока милиционеров мало.
— Совершенно верно, — подтвердил Ходырев. — Однако сделать им это не удаётся. Вы производите несколько предупредительных выстрелов в воздух и обещаете грабителям открыть огонь на поражение, если они не сдадутся.
— Но они сдаваться не собираются.
— Правильно. А раз руки они поднимать не желают, то что попробуют сделать?
Я, как мог, изобразил недюжинную работу мысли.
— Ну-у… хм… я думаю… Я думаю, они решат прикрыться кем-то из тех, кто находится в том помещении вместе с ними.
— В точку, — Иван Николаевич внимательно посмотрел на меня. — Что дальше?
— Дальше они выходят по одному из сберкассы, прячась за спинами обычных граждан, и угрожают их всех убить, если мы не отступим.
— Жуть какая! — покачал головой Кривошапкин. — Неужели такое и вправду бывает?
— Ну, мы же всего-навсего фантазируем, — отмахнулся Ходырев. — Убить, может, и не убьют, но полностью исключить подобный исход нельзя.
— Если это рецидивисты-мокрушники, — вмешался в разговор Михаил, — то убить им раз плюнуть.
— И значит, что? — Иван Николаевич поднял вверх указательный палец.
— Что, что? Мочить их всех надо, — брякнул Смирнов. — То есть, тьфу ты, нейтрализовать по-быстрому, если возможность имеется. Но только, чтобы с мирными гражданами ничего страшного не случилось.
— А может, надо сначала переговоры с бандитами провести? — усомнился я в столь радикальном выводе.
— Можно и переговоры, можно ещё что-нибудь, — пожал плечами «чекист». — Если я правильно понимаю, нас в данном случае интересует конечная стадия.
— Именно, — кивнул подполковник. — Переговоры завершились ничем, договориться не удалось. Бандиты в истерике, в любую секунду может случиться непоправимое.
— И тут на сцену выходит главный герой. Весь в белом, — рассмеялся молчавший доселе Семёныч.
— Всё верно, — в тон ему усмехнулся Ходырев. — А зовут этого героя Фомин Андрей Николаевич. Понимаешь, Андрей, к чему я клоню?
А чего тут не понимать? Всё предельно понятно. Товарищи офицеры для меня целый спектакль разыграли. Наверное, щадили мою неокрепшую психику. Любой советский пацан просто представить не может, что «наши» преступники тоже берут заложников. На это только фашисты способны. «Советская малина собралась на совет. Советская малина врагу сказала — нет!» Увы, пройдёт всего лет пять или шесть, и никого это уже удивлять не будет. Нелюдь живет среди нас, и чем ближе мы к «свободному рынку», тем её всё больше и больше.
— Понял, Иван Николаевич. Я должен подстрелить бандитов, но не должен зацепить мирных граждан.
— Правильно понял, — вздохнул подполковник. — Твоя задача заключается именно в этом. На каждой мишени я нарисовал дополнительную фигуру. Силуэты — это простые советские люди, в которых ты ни в коем случае не должен попасть. Бандиты прячутся у них за спинами. Головы преступников, их-то я как раз и нарисовал, выглядывают из-за плеч граждан. Всего мишеней четыре, а у тебя только четыре патрона и пятнадцать секунд чистого времени.
— Патроны все в магазине?
— Да, в магазине. Но пистолет ты держишь не в кобуре, а наизготовку. Для сложившейся ситуации это нормально.
— Ясно, — я почесал затылок. — Вот только…
— Что только?
— Для прицельной стрельбы дистанция великовата.
— Логично, — поддержал меня Евгений Семёнович. — Лучше подсократить дистанцию где-нибудь вдвое.
— Согласен, — после небольшого раздумья объявил Иван Николаевич. — Уменьшим дистанцию до пятнадцати метров.
— Я готов, — выпалил я с нарочитой бодростью в голосе.
— Хорошо. Тогда снаряжай магазин и иди на рубеж. Упражнение начнёшь по готовности. Специальной команды не будет.
— Есть, товарищ подполковник.
Готовность к открытию огня я изобразил следующим образом. Расставил ноги на ширину плеч, правая слегка согнута и отведена назад. Локти — не вниз, а чуть в стороны, пистолет (в смысле, ствол) — параллельно земле. Уже решил для себя, что на месте оставаться не буду. Буду перемещаться по фронту, от мишени к мишени, чтобы по минимуму менять положение рук при прицеливании. Сами же руки хоть и немного расслаблены, но ПМ держат крепко. Причём, не классическим хватом, как на плакатах, а почти как голливудском боевике. Рукоять пистолета зажата в правой, левая поддерживает кулак пальцами. Плечи чуток вперёд, будто ссутулился. Взгляд поверх линии прицеливания. То есть, прежде чем палить по врагу, надо сперва разобраться, где он и кто он. Не дай бог, ошибёшься, пристрелишь заложника — самому потом жить не захочется. И значит: сначала думай, потом стреляй, а не наоборот, как в дурном анекдоте. Вот только думать надо очень и очень быстро. Быстрее, чем в блиц с гроссмейстером…
Трямс! Мишени поворачиваются ко мне лицевой стороной. Как я ни жду этот момент, всё равно вздрагиваю от неожиданности и… с трудом сдерживаю рвущийся наружу смех.
«Так вот ты какой, северный олень!»
Да уж, Иван Николаевич постарался на славу. Настоящий художник. «Примитивный кубист». Пика́ссо и Пиросма́ни в одном флаконе.
Схематично изображённые головы бандюганов выглядывают из-за ростовых силуэтов. У каждой присутствуют на морде «глаза», «нос», «рот»… даже «уши» имеются. Одна башка полностью лысая, у трёх остальных — шевелюры разной длины, а ещё усы, бороды. И у всех — крестик на переносице. Выходит, это и есть десятка.
Ну что ж, значит, будем стараться попадать противникам между глаз. Чтобы, как говорится, с гарантией.
Всё, перестаю мысленно ржать, пытаюсь сосредоточиться на стрельбе.
Не знаю, по какой конкретно причине, но у меня отчего-то не получается воспринимать эти мишени именно как мишени. Перед глазами вдруг начинают мелькать картинки из «прошлого». Кадры, виденные когда-то по телевизору. Захват террористами самолёта. Несколько вооружённых автоматами отморозков, удерживающих заложников в обычной квартире, и идущий на штурм СОБР. Больница в Будёновске, Норд-Ост, школа в Беслане, перекорёженный взрывом вагон метро, горящий автобус…
Мишени одна за другой заволакиваются призрачной пеленой, расплываются будто в тумане, превращаясь в настоящих людей. Абсолютно живых, сошедших в реальный мир со страниц страшной сказки. Той, у которой нет и не может быть счастливого окончания. Но которую все-таки можно переписать. Здесь и сейчас. Моими усилиями.
Вот передо мной стоит тощий пацан в очках. Типичный ботаник. А за его спиной коротко стриженный тип с ножом. Лезвие у горла парнишки. На пальцах бандита отчётливо видны татуировки в виде перстней.
— Слышь, корешок! Ты чё, совсем оборзел?!
«Я что, всё это вслух говорю?!»
— Да у тебя же ломка в натуре. Тебе же доза нужна. Что ж ты терпилу не обшмонал? Это же наш клиент. У него герыч в кармане.
Уркаган неожиданно дёргается, рука с ножом опускается ниже. Видно, и впрямь решил пощупать карманы заложника.
Бах!
На переносице у бандита появляется отметина попадания. «Минус один!»
Перемещаюсь на метр левее.
Следующая цель — относительно молодой, обливающийся потом «клиент». В руке у него пистолет. Ствол упирается в щёку дородной тётки. Её буквально трясёт от ужаса. На лице ни кровинки, вот-вот брякнется в обморок. Преступник тоже трясётся. На деле, видать, впервые, не привык ещё к таким передрягам.
— Парень, ты что, дурак? Зачем тебе это? На тебе же мокрухи нет. Бросай ствол и уматывай, тебя не тронет никто. Мать твою! Да что ж ты делаешь, дурик? У бабы ж инфаркт.
По расширившимся глазам бандита чувствую, что слова мои он так или иначе воспринимает. Тётка начинает медленно оседать на пол. Наверное, и вправду обморок. Растерявшийся урка, вместо того, чтоб стрелять, пытается подхватить заложницу — какое-никакое, а всё же укрытие. Рука с пистолетом уходит в сторону.
Бах!
«Минус два!»
Получи, гадёныш, первую ходку. Только не в зону с подельниками, а в морг.
Делаю ещё один шаг.
Ух ты, какой типаж! Настоящий абрек. Нос горбом, усов нет, щетинистая борода от уха до уха. Взгляд хищный, хозяйский.
У этого в заложниках девушка. Молодая, красивая. Фигура, как у фотомодели.
Понятно, почему кавказец доволен. Не только прикроется, но и полапать успеет девицу. А то и с собой утащит, с него станется.
— Эй, джигит! Ты уж реши как-нибудь, что важнее. Бабу корячить или сперва поединок. Ты же мужчина, а не сопля. Разберёмся, кто круче, того и девка. Ну?! Чего телишься?! Э! Да ты ж не мужик нифига, у тебя же вообще не стоит!
Реакция у противника предсказуемая. Злобно ощерившись, он отрывает ствол от виска красавицы и поворачивает его в мою сторону. Медленно, слишком медленно. Я в этом деле гораздо быстрее.
Бах!
«Минус три!» Сдерживать надо эмоции. Это тебе не баранов в горах пасти.
Всё. Последний противник. По виду, самый опытный и самый опасный. Рецидивист со стажем. Этот на провокации не поддастся. Смотрит холодно, оценивает перспективы. И прячется хорошо. Видно только полголовы, а оружие, скорее всего, в спину заложнику упирает. А заложником у него дед лет семидесяти. На груди орденские планки. Держится молодцом. Чувствуется в нём сила. И дух. Дух несломленного временем ветерана.
С уркой я говорить не хочу.
— Не волнуйся, отец. Всё будет нормально.
— А я и не волнуюсь, сынок, — спокойно отвечает старик. — Я своё уже отжил. Ты на меня не смотри. Стреляй. Если и заденешь меня, то не страшно. Главное, не дай уйти этой мрази. Нечего ему нашу землю топтать.
Говорит, а сам глаза скашивает вниз и вправо. Давай, мол, парень, готовься. Как только рванусь в сторону, так сразу вали урода.
И он действительно бросается в сторону. Причем, настолько ловко, что бандит даже не успевает понять, что случилось. А когда наконец понимает, сделать уже ничего не может. С дыркой в башке особо не пошустришь.
«Спасибо, отец! Молодец, что в живых остался…»
Вытираю льющийся по лбу пот. Опускаю руку с «макаровым».
Теперь точно всё! Противники кончились. Как и патроны в пээме.
Наваждение понемногу уходит. Перед глазами опять мишени. Всего лишь мишени — не люди…
— Охренеть не встать, — слышится из-за спины голос Паши.
— Да уж. Дал так дал. У меня так ни разу не получалось.
А это уже Михаил. Странно, ведь он сам мне когда-то это упражнение показывал. Впрочем, чего это я? Это же в будущем было, не здесь.
На плечо ложится чья-то ладонь.
Подошедший Иван Николаевич аккуратно разжимает мне пальцы и вынимает вставшее на задержку оружие. Потом смотрит мне прямо в глаза и тихо интересуется:
— Андрей. А зачем ты кричал во время стрельбы?
Я пожимаю плечами.
— Не знаю. Просто… просто я как-то представил себе, что там и взаправду люди…
Подполковник какое-то время молчит, а затем произносит со вздохом:
— Знаешь, Андрей. Иди-ка ты лучше домой. Водочки тяпни, проспись, а мы уж тут как-нибудь сами… продолжим. Тебе, я думаю, на сегодня хватит… Так, мужики?
Он поворачивается к остальным.
Остальные не возражают. Я, в общем, тоже. Поскольку и впрямь устал. Устал не физически — морально. Выпили меня досуха все эти видения будущего. Нашего, увы, будущего…
От переживаний я отошёл только на улице, на полдороге в общагу. Более-менее успокоился и привёл в порядок разбегающиеся тараканами мысли. «Ну что ж, отстрелялся вроде неплохо. Будет теперь товарищам офицерам над чем подумать. Новую порцию информации я им подкинул. И это есть хорошо…»
Аккордную работу мы закончили точно в срок. Тютелька в тютельку. Успев и рабочее место убрать, и инструменты почистить от песка и раствора.
— Вострим лыжи? — первым делом поинтересовался Синицын, вытирая рукавом пот и кивая в сторону дверного проёма.
— Балда. Мастеру надо сначала проставиться.
— Точно, — хлопнул себя по лбу Шурик. — Я тогда побегу.
Приятель метнулся к лестнице, а я, подхватив лопаты и ведра, не спеша двинулся следом.
По новой мы с ним пересеклись уже на выходе из здания. В руках у Синицына была обыкновенная пластиковая канистра (до того он прятал ее в подвале, вдали от любопытных глаз и загребущих ручонок)…
— Это что, пиво? Или, может, коньяк? — с подозрением покосился на нас Петрович, открутив у десятилитровой ёмкости крышку и принюхавшись к содержимому.
Шурик растянул рот до ушей.
— Квас, Петр Петрович. Мы ещё маленькие, нам пиво не наливают.
— Ради такого случая могли бы и расстараться, — пробурчал Петрович с явным разочарованием в голосе.
— Да ладно тебе, Петрович. Квасок заместо рассола пойдёт, — ухмыльнулся присутствующий в прорабской Иваныч. — Сам знаешь, нам завтра процентовки подписывать.
— Это верно, — вздохнул «хозяин площадки», поворачиваясь к дяде Коле. — Они там как, всё закончили?
— Всё.
— Тогда доставай обходной.
Мастер по очереди расписался в двух обходных листах, передал их нам, после чего вручил лично мне небольшую книжечку цвета беж:
— Держи, Андрей Батькович. Заслужил. И это… короче… поздравляю тебя с присвоением строительного разряда.
— Спасибо.
Я раскрыл свеженькое удостоверение.
«Штукатур 3-го разряда».
— А почему штукатур?
— А я почём знаю? — пожал плечами Петрович. — Это ж не я, это кадровики написали. Им без разницы, что слесарь, что каменщик, что штукатур.
— Понятно.
— А нам это, зарплата какая-нибудь полагается? — бесхитростно полюбопытствовал Шурик.
Мастер с Иванычем переглянулись.
— Вопрос правильный. От каждого по способностям, каждому по труду. Работы я вам на всю бригаду закрыл. Всё по ЕНИРам, чин-чинарём. Шестьсот семьдесят три рублика на одиннадцать человек.
— Это значит, по шестьдесят одному на каждого, — быстренько подсчитал приятель. — Здорово! А где получать?
— Понятия не имею, — почесал затылок Петрович. — Договор у нас с институтом. Деньги туда переправят. Зайдёте у себя в бухгалтерию, спросите.
— У-у-у, — Синицын разочарованно выдохнул.
Он, видимо, полагал, что зарплату можно получить прямо здесь и сейчас. Рассеивать и дальше его иллюзии я не стал. Хотя знал, что на всё заработанное обязательно наложит лапу наш комитет комсомола, и «живых» денег никто из нас не увидит…
— Ну что ж, поздравляю вас с окончанием практики, товарищи студенты, — подытожил разговор мастер. — Если из института выгонят, милости прошу к нам на стройку…
По возвращению в общежитие, Шурик заперся у себя в комнате. Наши с картошки ещё не приехали — если мне не изменяет память, должны прибыть к вечеру. То есть, было время и в блоке прибраться, и ботинки, что мы позаимствовали у Володи Шамрая, почистить, помыть и вернуть на законное место. Вроде как и не пользовались.
Покончив с «первоочередными» делами, я переоделся в цивильное и направился на переговорный пункт, который располагался в соседнем от института квартале. Вошёл внутрь, отстоял небольшую очередь, заказал «межгород».
В кабинку меня «пригласили» через пятнадцать минут. Разговор с родителями оказался не слишком длинным. Мама, естественно, поинтересовалась здоровьем, как кормят в столовой, в очередной раз посетовала на то, что я зря не пошёл в инженерно-строительный. Там и учиться попроще, и традиции семейные поддержал бы. Взявший после нее трубку отец спросил, не надо ли денег прислать. Я в ответ заверил его, что с финансами всё путём. Во-первых, стипендию уже получил, целых пятьдесят пять рубликов, а во-вторых, от той сотни, которой они меня снабдили в дорогу, осталась тридцатка. Так что никаких финансовых затруднений на данный момент я не испытываю. Про деньги, заработанные на бильярде, благоразумно упоминать не стал: азартные игры родители не одобряли…
Когда заказанные десять минут истекли, я вышел из переговорной кабины и переместился к имеющемуся в помещении таксофону. Опустил в приёмную щель двушку и набрал до боли знакомый номер.
— Алло! — послышался из наушника голос Жанны.
— Привет!
— Это Андрей, — я приблизил к губам микрофон и прикрылся ладонью, чтобы никто не подслушивал. — Если помнишь, неделю назад в электричке.
— Да-да. Помню. Ты почему не звонил? — строго поинтересовались в трубке.
«Ну вот, узнаю свою жёнушку. Едва познакомились, а она уже наезжает».
— Да я всю неделю работал. Практика. Только сегодня вырвался.
— А-а, ну тогда ладно, — подобрела Жанна.
— Я это… чего звоню. Может, мы встретимся где-нибудь?
— Давай. А где?
— Через полчасика возле ДК.
— Какого ДК?
— Который «Вперёд».
— Хорошо. Поняла.
— Буду ждать.
— Ладно. Подойду через полчаса.
— Тогда до встречи.
— Пока.
Повесив трубку, я вышел на улицу. До дома культуры идти минут десять. Погода хорошая, градусов пятнадцать по Цельсию, не жарко, не холодно. А ещё солнышко светит. В общем, вечер обещает быть томным. Если конечно сам ничего не испорчу…
Жанна опоздала на пять минут. Это даже нельзя назвать опозданием. В отличие от подавляющего большинства дам, она всегда приходила вовремя. Ну, то есть, почти вовремя.
— Привет! — поздоровалась она, слегка наклонив голову и стрельнув глазами. — Давно ждёшь?
— Да нет, — предсказуемо соврал я. — Сам только что появился.
День ещё не закончился. Было довольно светло и друг друга мы смогли очень хорошо рассмотреть. Про себя говорить не буду, а Жанна, по-моему, выглядела замечательно. Джинсы, кроссовки (не «адидасы» как у меня, но тоже… «не нашего производства», кажется, чешские), приталенная «космическая» ветровка. С одной стороны, неброско и без особых претензий, но сидит на ней просто отлично. И фигуру подчеркивает. А косу свою она заплела на «французский манер». Когда только успела? Времени-то было — всего ничего.
— Что будем делать? Куда пойдём?
Этот простой вопрос застал меня буквально врасплох. Вроде и мысли были, в кино, к примеру, сходить или в кафе заглянуть, а вот здрасьте-пожалуйста. Как только увидел свою будущую супругу, так всё сразу из головы и вылетело.
— Эээ…
— А давай за линию сходим, — предложила внезапно Жанна. — Там аттракционы разные, их вроде ещё не закрыли.
— Давай, — выдохнул я с облегчением.
Придумывать ничего не потребовалось — Жанна взяла инициативу в свои руки.
До железки мы добирались почти полчаса. Спешить было, в принципе, некуда. Шли себе потихоньку, болтали о том, о сём. Под руку меня будущая жёнушка не брала. Наверное, скромничала. Да и я, признаюсь, сближение не форсировал. Чувствовал себя несколько скованно, словно и не было у нас совместно прожитых лет. Оно и понятно — здесь не там. Даме еще и семнадцати нет, и не знает она пока, что в будущем предстоит, оценивает кавалера, прикидывает, как лучше себя вести. «Ну да, всё правильно, не стоит вешаться на шею первому встречному. Может, он совсем не тот, кто ей нужен». Короче, держались мы на «пионерском расстоянии» друг от друга. Хотя и рядом, этого не отнять, и разбегаться ни в коем случае не собирались. Интерес был взаимный. И, судя по всему, немалый…
Увы, парковые аттракционы оказались закрыты. Только сейчас вспомнилось, что территорию за железной дорогой власти уже передали Москве и, значит, обслуживать эту зону городские хозяйственники больше не будут.
— Жалко, — выдохнула с сожалением Жанна, разглядывая полуразобранную веранду танцевальной площадки. — Тут даже сторожа нет.
— Так это же хорошо, — не согласился я.
— Почему хорошо?
— Билеты теперь покупать не нужно.
— Ты думаешь? — прищурилась девушка.
— Конечно. Карусели есть, билетёров нет. А заборы для нас не проблема. Ну что, пошли?
Я протянул ей руку.
— Пошли, — тряхнула косой будущая мадам Фомина.
Через решетчатый невысокий забор мы перебрались на раз-два. Я его перемахнул почти без напряга, после чего помог перелезть спутнице. Наверное, надо было сначала её подсадить, а уж потом самому, однако что вышло, то вышло. Хорошо, что Жанна девушкой оказалась спортивной, и на скорость преодоления преграды моя промашка особо не повлияла.
— Здорово! — весело произнесла «супруга», спрыгнув на землю. — Не думала, что так можно.
— Это ещё не всё, — ухмыльнулся я, глядя на её раскрасневшееся лицо.
— Будем запускать карусели? — рассмеялась Жанна.
— Нет, вручную раскрутим.
Первая «незаклиненная» карусель отыскалась поблизости. Обычные штанги с самолётиками на концах. Мы принялись раскручивать эту «вертушку» и запрыгивать на ходу в «кабинки пилотов». Время от времени кто-то из нас соскакивал на дощатый помост и придавал вращающейся конструкции дополнительное ускорение. Жанна веселилась вовсю. Я, к моему искреннему удивлению, тоже. Никак не думал, что будет так весело. Вроде не мальчик уже, за плечами полтинник без малого, а всё туда же — никак в детство не наиграюсь. Или это моё «молодое» сознание так действует-влияет на организм? В любом случае, останавливаться желания не было. Хотелось и дальше крутить и крутить эти дурацкие аэропланы и радоваться, глядя на заливающуюся смехом спутницу.
Накрутившись вдоволь, мы перешли к следующему аттракциону. Опять карусель, только уже с сиденьями. И не на штангах, а на длинных цепях, свисающих с упирающихся в металлическую дугу труб. На этот раз Жанна не стала участвовать в «разгоне» системы. Просто уселась на одну из сидушек и принялась раскачиваться на ней, стараясь достать меня, тянущего по кругу соседнюю. Иногда это у неё получалось, и она сразу же говорила: «Оп! Не успел, не успел. Я выиграла!»
И хотя уворачивался я гораздо чаще, всё равно по итогам игры спутница заявила, что я побеждён и, значит, должен ей, как минимум, три желания. Почему именно три и почему должен (мы ведь не спорили), она конечно не объяснила.
Карусели наскучили нам минут через двадцать. Новой забавой стали качели-лодочки. Я быстро отыскал нужный рычаг, снял механизмы со стопора, и, запрыгнув вслед за Жанной в одну из лодок, принялся за раскачку. На пару мы раскачали эту лодку до такой степени, что едва не вылетели из неё на очередной «петле». Я даже испугался немного. Спутнице же моей всё было нипочём. «Ещё! Ещё! Давай! Здорово!» — вскрикивала она раз за разом, словно хотела прямо сейчас улететь в покрытое звездами небо.
«Фух! Слава те господи», — мысленно пробормотал я, когда Жанна наконец-то устала и махнула рукой, показывая, что пора «приземляться».
— Ох! Что-то у меня голова закружилась, — сообщила она, вылезая из лодочки и хватая меня за плечо. — Наверное, хватит уже.
Я возражать не стал. Помог даме спуститься и указал на калитку в заборе:
— А мы, оказывается, дураки. Зачем лезли через забор, когда дверца открыта?
— Это не мы дураки, — уточнила Жанна. — Я эту калитку и раньше видела, просто сказать не успела.
— Ну, значит, дурак только я.
— Это точно, — улыбнулась «супруга».
И я опять не стал возражать. Действительно, сам дурак — не замечал очевидного.
Зато сейчас всё видел отлично. И распахнутую настежь калитку, и топчущихся возле неё двух подозрительных типов. Они явно наблюдали за нами и, кажется, имели на наш счёт определённые планы. Нарывались на приключения, одним словом.
«Ну что ж, бог вам судья. А я только исполняю вынесенный наверху приговор».
Не знаю почему, но никакого страха у меня не было. Даже наоборот, какая-то бесшабашность накрыла. То ли это Жанна на меня так повлияла, то ли просто желание попробовать себя в деле и уверенность в собственных силах.
Сделав вид, что завязываю шнурок на кроссовке, я наклонился к земле и незаметно сунул в рукав острый металлический штырь, валяющийся возле бордюра. Скорее всего, это была деталь от одной из частично разобранных каруселей, выроненная монтажниками.
— Пойдём, — кивнул я спутнице и не спеша двинулся к выходу.
Жанна неожиданно вцепилась мне в руку и прошептала на ухо:
— Слушай, там какие-то придурки стоят. Может, подождём, пока не уйдут?
— Не волнуйся, всё будет нормально, — успокоил я спутницу. — Ничего они нам не сделают…
— Эй, пацан. У тебя рупь есть? — окликнул меня тот, что стоял поближе, едва мы миновали калитку.
Я поднял глаза на «просителя».
Ещё шажок, и Жанна уже у меня за спиной. Выскользнувшая из рукава «заточка» блеснула в свете неяркого фонаря.
— Шли бы вы, ребятки, своей дорогой. Целее будете.
Голос мой прозвучал глухо и очень зло.
Ближайший гопник открыл было рот, собираясь ответить, но не успел. Его напарник ткнул «дурачину» в бок и покосился на мелькающий у меня в пальцах штырь. Заточку я крутил с небрежностью фокусника. Или, что ближе к «истине», с ловкостью опытного сидельца, знающего, как правильно обращаться с «пером».
— Да мы чё? Мы ничё, просто гуляем, — быстро сориентировался первый. — Нет, так нет.
После чего оба попятились и, отступив на пару шагов, дружно пожали плечами. Типа, извини, кореш, ошибочка вышла.
— Ой! Я думала, опять драться придётся. Как тогда, в электричке, — с облегчением в голосе произнесла Жанна, когда уркаганы ушли.
— Повезло, — пробурчал я, пряча «заточку» за пазуху. На всякий, как говорится, случай. Темнота, она ведь не только для молодёжи друг, в ней ещё и злыдни разные тихарятся…
Стальной стерженёк я выбросил минут через двадцать. Как выбрались на хорошо освещённые улицы, так сразу и выбросил. Ни к чему носить с собой «холодняк», может возникнуть желание воспользоваться им не тогда, когда это действительно нужно, а просто, чтоб покуражиться. А там и до беды недалеко, ткнёшь случайно какого-нибудь фулюгана и «здравствуй, зона, новый год», превышение пределов необходимой самообороны. Так что лучше уж перебдеть, чем после идти по этапу…
Дорога к дому, где жила Жанна, проходила через небольшой парк, примыкающий к кондитерской фабрике. Парк не слишком ухоженный. Деревьев много, но тропинки, петляющие между ними, едва проглядывались. Асфальт имелся только в центральной части — небольшая площадка с бетонным вазоном посередине и тремя лавочками по краям. На одну из этих скамеек мы и уселись. Продолжая болтать ни о чём и «любуясь» окрестностями.
Вечер уже наступил, в виднеющихся за деревьями и дорогой домах светятся окна. Некоторые открыты, а из одного даже льётся музыка. Видимо, там меломан живёт. Не в силах сдерживать переполняющий душу восторг, он щедро делится своей радостью с окружающими. Позабыв, впрочем, поинтересоваться у соседей по дому, так ли им это нужно.
— Не понимаю, как можно под такую мелодию танцевать? — замечает Жанна, состроив на лице недовольную мину. — Ритм неровный. Переходы туда-сюда не пойми какие.
«Хм. А ведь я и забыл совсем, что она танцевальную студию посещала. Ещё до „прошлой“ встречи со мной, лет вроде до восемнадцати».
— Ну почему же нельзя? Можно. И даже очень можно. Вот, смотри.
Я поднимаюсь и встаю боком к скамейке. Под музыку «Зодиака» на самом деле не удаётся отплясывать «обычные» для этого времени танцы. А вот какой-нибудь боттинг-брейк-данс — запросто. Здесь он, кажется, мало кому известен. Популярность приобретёт годика через три, и, значит, можно слегка повыпендриваться перед спутницей.
Хоп, хоп, хоп. Делаю дорожку назад. Кисти, шея, локти, колени. Всё движется «по отдельности» друг от друга. Ещё и глазами вращаю, как кукла-марионетка.
— Ух ты! — восклицает «супруга» и тоже вскакивает. — Я так тоже хочу. А ну-ка.
Она начинает старательно «срисовывать» все мои выверты и подёргивания. Вроде бы получается. Правда, её движения выглядят более плавными и… как бы это получше сказать?.. волнообразными что ли? Оно и понятно, женская пластика отличается от мужской. Но, кстати, ничем не хуже. Просто другая.
— Отлично! — хвалю я её.
— А то ж! — улыбается спутница.
Рваные инструментальные ритмы неожиданно прерываются, сменяясь зажигательным рок-н-роллом:
«Ух ты! Чак Берри! Не думал, что его здесь крутят. Малышка шестнадцати лет! То, что надо…»
Взгляд Жанны становится шалым. Она неожиданно хватает меня за руку:
— А вот так умеешь?!
Одно коленце, второе, третье… Едва успеваю уворачиваться. Но потом тоже включаюсь. Чего-чего, а это мы завсегда. Или могём, или мо́гем, без разницы. «Все кошки хотят танцевать с тобой, Sweet Little Sixteen…»
Раз, два, поворот. «Прися́д» на бедро, уход за спину, ещё поворот, вращение.
Небольшая заминка в музыке. И по-новой. Снова Чак Берри. Теперь уже суперклассика. «Джонни Би Гуд», хит всех времён и народов. Именно это ла́бал на электрогитаре Марти Макфлай из «Назад в будущее». Ну а мы-то чем хуже? Сейчас тоже ка-ак отожжём не по-детски. Рок-н-ролл в полный рост.
Пролёт под ногами. Жанна визжит. Но не от страха, а от восторга. Теперь «детское сальто», с опорой на руки. Нет, в высоту мы прыгать не будем, для этого тренировка нужна. А что будем? А вот что. Заброс на плечи и скидка в пояс. И тут же вокруг себя, ножницами, только кроссовки мелькают…
«Фух! Вот это покуролесили!»
Мелодия замолкает. Наверное, пластинка закончилась. Или магнитофонная лента.
Партнёрша прерывисто дышит, вцепившись в меня, и отпускать, кажется, не собирается. В глазах весёлые чертенята.
— Класс! — заявляет она, отдышавшись. — А повторить сможешь?
— Смогу. Вот только…
— Что?
— От музыки всё зависит. Не от меня.
— А если…
Договорить Жанна не успевает. Над парком, поверх кустов и деревьев, растекаются чарующие напевы. И это не просто музыка. Это — Штраус. Даже представить не мог, что меломан «за окошком» настолько разнообразен во вкусах. Настоящий разрыв шаблона. Свадебный вальс. Точнее, оркестровое попурри из шедевров классика. Свадебным я его обозвал потому, что именно эта инструментальная композиция звучала на нашей свадьбе в 86-м…
Рука девушки уже на моем плече. Линия локтя строго по горизонту. Голова чуть назад и в сторону. Подбородок вздёрнут, ресницы опущены. Ни дать, ни взять — королева. Аккуратно обнимаю Жанну за талию и… раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три…
Мы кружимся по тёмной площадке. Медленно и торжественно. «Венский вальс» сменяется «Голубым Дунаем». Затем «Летучая мышь», «Балетная увертюра», «Сказки…», снова «Дунай». А музыка всё не кончается и не кончается… Ощущение, что она будет длиться вечно, а вместе с ней и наш танец. Однако, нет. Мажорным крещендо звучит последний аккорд и — тишина. Не слышно даже ветра в листве, даже шелеста трав, даже привычного городского шума…
Стоим, прижавшись друг к другу. А потом…
Хм, а целоваться Жанна совсем не умеет. Наверное, в первый раз. Но это не страшно, научится. У нас ещё вся жизнь впереди…
Профессор перегрузил покупки из тележки в пакеты и не спеша двинулся на выход из супермаркета. Вроде немного купил, а всё равно, денег потратил уйму. Здоровое питание стоило дорого, а экономить Александр Григорьевич так и не приучился. Был у него такой пунктик. Особенно сильно он проявлялся в Англии, где учёный проработал около десяти лет. Про вкусовые пристрастия англичан анекдоты ходили по всей Европе. Смысл их сводился к тому, что жители Туманного Альбиона вечно хмурые не потому, что у них погода дождливая, а потому, что готовить они нифига не умеют. Вечно всякую гадость едят, от которой желудки «сворачиваются». Сплошные чипсы, тосты, бекон, яйца всмятку … Ну, разве что чай у них неплохой, да и тот — регулярно молоком разбавляют. Гастрономические извращенцы какие-то. Нет, чтобы кашки гречневой навернуть, борща, картошечки с салом, пирожков, селёдки под шубой, водочкой все это дело заполировать… Нет, не умеют островитяне трапезничать. Ох, не умеют…
Вспомнив проведённые на чужбине года, Синицын чертыхнулся вполголоса, перехватил поудобнее сумки и перешёл к более важным мыслям. Думать он не переставал никогда. Даже ночью не мог до конца отвлечься от роящихся в голове гениальных идей. Поэтому и сны ему снились не такие, как всем. Из-за чего иногда просыпался, вскакивал, как очумелый, с кровати и бросался к столу записывать пришедшие во сне «откровения». Жёны профессора (а женат он был целых три раза) конечно пытались «сделать из него человека», но в итоге просто сбегали от сдвинутого на науке учёного. Сам Синицын относился к этому философски. С женщинами он сходился легко, а расходился ещё легче. Развод, так развод. Тем более что и в холстяцкой жизни имелись свои преимущества. Никто не стоял над душой, не требовал повышенного внимания, не устраивал сцен… не мешал, одним словом. Хотя, если бы нашлась та единственная, что годилась не только для постельных утех и домашних скандалов, но и стала бы, в некотором роде, «соратницей и единомышленницей»… Увы, такую женщину Александр Григорьевич в своей жизни не встретил. И потому отчаянно завидовал другу. В отличие от профессора, Андрей Фомин не только нашёл свою половинку, но и прожил с ней без малого тридцать лет, сохранив то, что никак не давалось Синицыну — романтику отношений…
Очередное послание от Андрея он получил в четверг.
В 82-м ничего нового не произошло. Друг сообщил, что у него всё в порядке, процесс идёт, контора пишет, никаких исторических катаклизмов не намечается. Последнее учёного слегка напрягло. Если Андрей решил упомянуть в письме об истории, значит, что-то он всё-таки замышляет. А вот как отразятся на настоящем его хитрые замыслы, одному богу известно. Об этом можно узнать только после слияния двух временных потоков. Да и то не факт. Скорее всего, никто ничего не заметит. В смысле, никто из ныне живущих. История мира изменится, а население так и не узнает о том, что всё могло быть иначе.
В любом случае, как только восстановится межвременна́я связь, надо будет обсудить с Андреем все возможные варианты. Остановить его, ясен пень, не получится, но хотя бы направить в нужную сторону и удержать от необдуманных действий — потребуется обязательно. Главное, не наломать дров и не устроить пожар в собственном доме. Эффект бабочки, он такой, перестараешься с воздействиями на прошлое — получишь совсем не то, что задумал. Благие намерения не панацея, всем известно, какую дорогу они устилают.
Смирнов с Синицыным согласился. На позавчерашней встрече он так и сказал: «Андрею надо быть аккуратнее. Устроит ненароком ядерный апокалипсис, мало никому не покажется». Чекист, конечно, шутил, однако и этот вариант не стоило упускать из вида: в каждой шутке есть доля правды. Всякое может в жизни случиться. Лучше уж, как водится, перебдеть — меньше потом проблем огребёшь…
— Ой!
Мысли профессора прервались самым неожиданным образом. Задумавшись, он случайно налетел на какую-то даму.
— Господи! Да что ж вы творите?! Вы же меня чуть не снесли!
Молодая и весьма симпатичная женщина с возмущением смотрела на опростоволосившегося «джентльмена». Из сумки, которую она уронила, высыпались мандарины. Ещё одну сумку, и тоже с продуктами, девушка прижимала к груди.
— Ради бога, простите, — засуетился Синицын, бросая свои пакеты и собирая раскатившиеся по полу цитрусы. — Я не хотел, случайно всё вышло.
Собрать мандарины удалось быстро, и десяти секунд не прошло.
— Держите. Всё в целости и сохранности, — Александр Григорьевич протянул даме заполненную вновь сумку.
— И как я всё это понесу? — «потерпевшая» укоризненно глянула на профессора. — У неё же ручки оторваны.
— Ох! Черт! Не заметил, — спохватился тот. — Да вы не волнуйтесь, я сейчас новую принесу.
— Не надо, — девушка остановила уже собравшегося бежать к кассам учёного, после чего кивнула на пакет с мандаринами. — Просто помогите мне донести это до машины. Дальше я как-нибудь справлюсь.
— С удовольствием, — позволил себе улыбнуться Синицын.
Нагруженный сумками и пакетами (своими и дамы), он, пусть и с трудом, но всё-таки дотащил их до автомобильной стоянки.
Свою машину девушка искала минут, наверное, пять. До тех самых пор, пока добровольный «носильщик» не предложил ей просто нажать кнопку на пульте-ключе.
— Ой, и правда. Что ж это я? — смутилась автолюбительница, приступая к очередным поискам. Только уже не машины, а собственной сумочки, в которой должен был находиться ключ.
Ридикюль нашёлся довольно быстро, в одном из пакетов с продуктами. Гораздо больше времени ушло на то, чтобы выудить из него сначала пудреницу, потом зеркальце, затем платок, следом карандаш для бровей… ключ, понятное дело, оказался на самом дне.
— Фух! Ну, слава богу. Я уж подумала, что потеряла его, — облегчённо выдохнула дама, нажимая на кнопку.
Автомобиль, двести седьмой Пежо ярко-синего цвета, отозвался на хозяйский призыв несколькими звуковыми сигналами и бодрым подмигиванием фар. Потеряшка нашёлся в соседнем ряду, притёртый с обеих сторон двумя внедорожниками.
— Как же я в него сяду? — растерялась девушка.
— Давайте я, — неожиданно для себя предложил профессор. — Вы только багажник откройте, а я через него проползу.
— А вы не застрянете? — усомнилась хозяйка авто.
— Если застряну, вызовете МЧС, — пошутил Синицын. — Всё, открывайте машину.
Он опустил на асфальт сумки, подтянул пояс и, забрав у дамы ключи, полез через багажник в салон.
Спустя минуту автомобиль, ровно урча мотором, выкатился из «западни».
— Принимайте машину, сударыня!
— Огромное вам спасибо, — с чувством поблагодарила девушка. — Меня Лариса зовут.
— Александр… эээ… Григорьевич, — профессор осторожно пожал девичью ладонь.
— Спасибо вам, Александр, — повторила Лариса. — Даже не представляю, что бы я без вас делала.
— Ерунда, справились бы. А я лишь ускорил процесс, — пожал плечами Синицын, подхватил пакеты с едой и, кивнув девушке, двинулся в сторону улицы. Пройдя метров десять, он внезапно остановился, словно бы что-то забыл, развернулся и принялся наблюдать, как синий Пежо пытается вырулить из проезда.
Неуклюжие манёвры закончились предсказуемо. Автомобиль едва не уткнулся бампером в одну из стоящих рядами машин. Сидящая за рулём дама выбралась из авто и жалобно посмотрела на улыбающегося профессора.
— Я только месяц назад права получила. Никак не могу привыкнуть, — потерянным голосом сообщила она подошедшему Шурику.
— Надо больше тренироваться, — усмехнулся тот, глядя Ларисе в глаза. — Ладно, давайте ещё помогу. Вывезу вас отсюда.
— Ой, спасибо! — обрадовалась девушка. — Кладите свои сумки в багажник.
— Зачем в багажник? — удивился Синицын.
— Как это зачем? — переспросила с недоумением дама. — Вы же сами сказали, что вывезете меня. Я тут рядом живу, доедем минут за пятнадцать.
— Эээ… — только смог выдавить из себя профессор. «Ох, женщины, женщины. Всё понимают по-своему… Впрочем, сам виноват. Корректнее надо ставить условия задачи…»
— Кстати, мы можем сначала к вашему дому подъехать, покупки сгрузить, — продолжила тем временем девушка. — Вы дальше меня живете или ближе?
Учёный вздохнул и назвал адрес.
— Ой, как здорово! — всплеснула руками Лариса. — Это же почти по дороге. Значит, сначала к вам, а потом ко мне. Ну что, поехали?
— Поехали, — обречённо вздохнул Синицын…
Лара лежала в ванне и с нескрываемым удовольствием разглядывала своё отражение в зеркале. Хозяева квартиры, которую она снимала, были большими эстетами: зеркальный потолок имелся не только в ванной, но и в прихожей, и — фиг знает зачем — в туалете.
Собственное тело девушке нравилось. И даже очень. А ещё ей нравился хороший, ни к чему не обязывающий секс. А вот любовь не нравилась совершенно. Точнее, она в неё просто не верила. Ещё будучи школьницей, имела глупость втюриться в одного парня, старше её на два года. Кавалер очень долго уговаривал Лару на близость и, в конце концов, уговорил. А потом бросил, переключившись на новую пассию. В итоге лишённая невинности барышня разочаровалась в описываемых поэтами чувствах и решила быть более прагматичной в отношениях с сильным полом. Хочешь интима — изволь соответствовать. Желаешь вкусить запретного — плати. Даже обжимашки на лавочках и поцелуйчики возле подъезда имеют соответствующую цену. А уж если дело до кровати дошло, то одними цветами тут не отделаешься. Раскошеливайся, милёночек, на дорогие подарки.
Впрочем, бывали в жизни Ларисы и другие мужчины. Те, кому она была готова отдаться за просто так, для удовольствия. Правда, случалось это довольно редко. Почти никогда. Всего-то два раза. То есть, три, если считать сегодняшнее «приключение». Впрочем, с профессором они не то что до постели — даже до поцелуев не добрались. Близость приключилась лишь в мыслях Ларисы. Ей отчего-то до одури захотелось затащить в койку этого чудика. Вот прямо вынь, да положь. А как представила всё это в красках, едва не рехнулась от вожделения. Слава богу, что сам профессор ничего не заметил. Или просто вида не показал… Тем не менее, она ему тоже понравилась — Лара это сразу почувствовала. Однако перейти к решительным действиям не смогла. Попросту побоялась.
В этом деле вообще было много странностей. И Джонни, и Свиридяк, оба, в один голос, уверяли, что гражданин Синицын охоч до женского пола и, уж кого-кого, а Лару никак не пропустит. Моментально сделает стойку на такую роскошную даму и тут же, не отходя от кассы, попытается её охмурить.
Они оказались правы. Профессор и впрямь «сделал стойку». Вот только охмурять дамочку почему-то не торопился. Мялся, жался, нёс какую-то чушь, хлопал ушами, потел как юнец…
«Блин, да он же до меня вообще не дотрагивался, — с ужасом подумала Лара, припоминая детали. — И что прикажете делать с таким? Самой на него запрыгивать?.. Можно, конечно, но это будет неправильно. Пусть лучше он активность проявит. Позвонит, пригласит куда-нибудь, а дальше посмотрим. Будет себя как цуцик вести, легонечко подстегну. Не будет — ещё лучше. Никуда он, короче, не денется… В любом случае, надо у Тараса потребовать, чтоб гонорар поднял. На такую любовь-морковь я нифига не подписывалась…»
Шурик сидел в кресле и тупо смотрел на заваленный бумагами стол. Вот уже два часа он думал не о том, о чём надо и к чему привык за последние тридцать лет. Его интересовали не вопросы квантования пространства-времени, не структура кварк-глюонного поля, не теория «великого объединения», не физический смысл гравитационных струн. Профессор размышлял о взаимоотношениях полов.
— Господи! Какая женщина! Какая женщина! — бормотал он себе под нос, вздрагивая на каждом слове. — Какая женщина! Убиться можно…
Лариса была родом из Обнинска — наукограда на границе Московской и Калужской областей, училась в аспирантуре РГГУ и снимала квартиру в полутора километрах от дома Синицына. А ещё Александр Григорьевич выяснил, что на двадцать один год старше дамы. Сама она, естественно, про свой возраст упоминать не стала, однако обмолвилась, что её отец участвовал в ликвидации аварии на Чернобыльской АЭС, куда его отправили в командировку через неделю после взрыва энергоблока, из-за чего он так и не смог встретить жену с новорождённой дочерью в день, когда их выписывали из роддома.
Странное дело, девушка будто специально подчёркивала тот факт, что её отец, сотрудник Физико-энергетического института, был на семнадцать лет старше матери. Умер он, кстати, в 2005-м, сразу, как вышел на пенсию. Ларисе тогда даже пришлось уйти в «академ», чтобы поддержать мать. Полгода она провела на родине, а потом снова вернулась в Москву. И с этого времени начала совмещать учёбу с работой — денег на жизнь катастрофически не хватало. Кем она только не работала последующие шесть лет. И курьером, и секретаршей, и продавцом в палатке, и официанткой в кафе. Но только в этом году ей, наконец, повезло, и она нашла себе подходящую вакансию. Место переводчика-референта в одной достаточно крупной инвестиционной компании…
Всё это Синицын узнал за каких-то пятнадцать минут, пока вёл машину. Вообще говоря, он больше привык к праворульным авто — пока жил в Британии, водил подержанный Воксхолл, выделенный Университетом Манчестера русскому сотруднику. А когда вернулся в Россию, автомобиль приобретать не стал, рассудив, что передвигаться в таком мегаполисе как Москва легче общественным транспортом…
Приглашать Ларису к себе Александр Григорьевич не решился — постеснялся неухоженности холостяцкой квартиры. Быстро закинул в холодильник продукты и спустился во двор к ожидающей его девушке. Дальнейший путь они проделали, не прекращая «светской» беседы. Профессор, не сумев удержаться, всё же похвастался даме о проведённых за границей годах и своей научной работе. Услышав об Англии, дама весьма оживилась. Как выяснилось, поэзия британских классиков являлась темой её будущей диссертации. Джеймс Ривз, Уильям Блэйк, Томас Элиот, Киплинг… Синицын, желая произвести впечатление на спутницу, сразу же процитировал на языке оригинала самое известное стихотворение последнего:
Услышав английскую речь, Лариса весело рассмеялась и ответила цитатой из Хилэра Беллока:
Увлечённые разговором, они чуть было не проехали нужную улицу. Успели повернуть в самый последний момент. Учёный помог девушке донести сумки, а потом они долго сидели на кухне, пили кофе с печеньем и болтали, болтали, болтали… Синицын никак не мог решить для себя, что же он хочет от дамы. Нет, девушка ему определённо нравилась. Он никогда не встречал таких красивых и умных. Однако впервые за долгие годы профессору было боязно. А ещё его очень напрягала разница в возрасте. Хотя сама Лариса этого как будто не замечала. Вела себя так, словно и впрямь увлеклась общением с гостем и была явно не прочь продолжить знакомство. В более, так сказать, «интимном» ключе. По собственным ощущениям Александра Григорьевича, Лариса смотрела на него не только как на приятного собеседника, но и как на мужчину. Впрочем, это могло всего лишь казаться… В итоге учёный просто поблагодарил хозяйку за угощение и, сославшись на занятость, покинул гостеприимный дом. И только вернувшись к себе, понял, что совершил глупость. Решительнее надо было действовать. Гораздо решительнее. Так, как он всегда поступал с понравившимися ему дамами.
До самого вечера Шурик накручивал и накручивал себя, вспоминая Ларису. И, в конце концов, дошёл до осознания того, что должен. Снова должен увидеть её. Прямо сейчас. И пусть весь мир подождёт. Взявшись за телефон, он быстро набрал нужный номер.
— Алло. Я вас слушаю, — отозвались в трубке.
«Слава богу! Никуда не ушла».
— Добрый вечер, Лариса! — Синицын с огромным трудом скрывал волнение в собственном голосе. — Это Александр Григорьевич. Помните, мы с вами встречались сегодня.
— Ну конечно, помню, — ответила девушка. — Вас, Александр, очень трудно забыть. И я отчего-то думала, что вы обязательно позвоните.
— Вы ждали звонка? — профессор не смог скрыть удивления.
— Ну да, ждала. А что в этом странного?
«Блин! Что за чушь я несу?!» — мысленно чертыхнулся учёный.
— Ради бога, простите, Лариса. Кажется, я глупость сморозил. Просто… просто…
Шурик никак не мог подобрать нужных слов, чтобы объяснить девушке, что ему очень хочется с ней встретиться.
— Просто вы… — подбодрили его на другом конце провода.
— Просто я хочу куда-нибудь вас пригласить, — выдохнул, наконец, Синицын. — Прямо сейчас. Если вы, конечно не заняты… Пойдёте?
Лариса выдержала короткую паузу и…
— С вами, Шура, куда угодно…
Весь вчерашний день у меня было отличное настроение. Что, в принципе, вполне объяснимо. Ещё в воскресенье вечером, после «танцев» с Жанной, я буквально летал от переполняющего душу восторга. А когда заявился к полуночи в общежитие, не сразу сообразил, что все наши уже вернулись с «картошки». Этот факт почему-то выскочил из головы, и потому, ввалившись в комнату, был немало удивлён тем, что в соседней кровати храпит Олег Панакиви, а за стеной вяло переругиваются Юра с Серёгой. Впрочем, удивление быстро прошло — вспомнил, наконец, на каком свете живу, пнул со злорадством кровать, весело поздоровкался с подскочившим от неожиданности Олегом и пошёл к соседям выяснять, о чём собственно спор и что они там никак не поделят.
Предметом спора оказался валяющийся на стуле носок. Парни никак не могли разобраться, чей он и откуда взялся. Юра Шелестов утверждал, что носков он вообще не носит, а Серёжа Герц бил себя пяткой в грудь, уверяя, что это не его размерчик. На моё предложение выбросить ненужную вещь в окошко, оба, не сговариваясь, отмахнулись. Проблему решил появившийся в дверях Миха Желтов.
— Ага! Вот он где! — радостно возопил он, хватая бесхозный носок. — Вы зачем его сюда утащили?
— Да нахрен он тут не сдался! — в унисон рявкнули спорщики. — Забирай свое барахло. Вонищи от него, как от козла.
— Чего это вдруг вонища? — предсказуемо обиделся Миха. — Я его в позапрошлые выходные стирал.
— А вот и не подерётесь! — хохотнул прибежавший на шум Володя Шамрай.
— Б… Да хватит уже орать! Спать мешаете! — матюгнулся из-за стены Олег Панакиви…
В итоге через пару минут все споры закончились. Как и положено — совместным чаепитием в нашей комнате. Жратвы, правда, ни у кого не нашлось, но это не важно. Парни до часу ночи с упоением делились с Шуриком и со мной впечатлениями от «картошки», мы соответственно — от работы на стройке… В общем, было довольно весело…
И даже в понедельник, несмотря на то, что день он, как известно, тяжёлый, никто не выглядел удручённым. Весь курс снова собрался вместе, а сельхозработы, хоть и отошли уже на второй план, но равнодушными никого не оставили. И настроения не испортили. Переход от физического труда к умственному оказался простым и нифига не напряжным. Словно и не было двух недель, проведённых не на учёбе, а на совхозном поле или на стройплощадке. Как будто это была всего лишь игра со сменой бэкграунда. Какая, в конце концов, разница, где тусоваться? В тиши лекционных аудиторий или на пыльных грядках. Молодости свойствен максимализм и лёгкость в отношении к происходящему. Впереди ещё целая жизнь, и, значит, нечего горевать о прошедших днях. О том, что не смог или не успел совершить. Завтра, в любом случае, что-нибудь да случится. Что-нибудь новое, никому ещё не известное. И, значит, всегда будет шанс исправить собственные ошибки…
Свои «ошибки» я тоже решил потихонечку исправлять. Начиная с сегодняшнего дня.
В обеденный перерыв, как только закончилась лекция по матану, понёсся в ближайший к общежитию ювелирный магазин. Впрочем, в городе он был единственный и располагался недалеко от станции, то есть, менее чем в километре от института.
На всё про всё у меня ушло минут сорок. Долго выбирал, что подарить будущей-бывшей супруге, и в результате остановился на гарнитуре с сапфирами. Серьги, кулон, цепочка. Покупка обошлась в семьдесят пять целковых. Трудно сказать, дорого это или нет, но продавщицы посматривали на меня с любопытством. То ли заранее завидовали той, кому это всё достанется, то ли прикидывали, сообщить куда следует о «богатеньком Буратино» или спустить дело на тормозах. Меня же больше волновала другая проблема. Примет Жанна подарок или остережётся? Мы ведь с ней едва-едва познакомились, мало ли что на уме у новоявленного ухажера. Хотя уже и поцеловаться успели, и вообще… планы друг на друга имелись конкретные. Помнится, в «прошлой» жизни подобные «сюрпризы» она очень любила. Надеюсь, что и в этой отказываться не станет.
На обратном пути сделал ещё кое-что. Купил билет Спортлото «6 из 49». Стоил он всего 60 копеек. Плёвая сумма, но в случае выигрыша она выливалась в десять тысяч полновесных рублей и право на внеочередное приобретение автомобиля. Не то «Волги», не то «Жигулей» — подробности я пока что не изучил, отложив всё на потом, на послетиражную «лихорадку». Оставалось только заполнить таблички крестиками, опустить билет в специальный ящик и дождаться объявления результатов.
Заполнять билет я решил в бильярдной, вместе с товарищами офицерами. Типа, чтобы свидетелей было побольше. И чтобы не отвертелись потом, мол, нет времени заниматься этой фигней и что делиться ни с кем не надо. А с ними я поделюсь обязательно. Весь выигрыш мне всё равно не осилить, для расходов, связанных с ретранслятором, хватит и половины суммы. А мужикам и приятно будет, и мыслей дурных не возникнет. Главное, всё обставить как надо. Либо прямо сегодня, либо в пятницу, в зависимости от того, сколько народа придёт в бильярдный клуб…
Сегодня в бильярдной, как и неделю назад, были только Паша и Михаил. Ну и я, соответственно. А вообще, почти весь вторник прошёл у меня под непрерывным «давлением» четы Кривошапкиных. Смирнова я тут упомянул только лишь потому, что в «издевательстве» надо мной он тоже успел поучаствовать. Но уже после бильярда.
С утра, на занятиях по иностранному языку «солировала» Римма Юрьевна. Не знаю зачем, но «мучила» она меня сегодня по полной. Вопросы постоянно какие-то задавала. Не по-русски, естественно. Заставляла читать и переводить незнакомые тексты. Интересовалась, всё ли понимаю в прочитанном.
Английский я более-менее знал. Переводил, по крайней мере, неплохо. Изъяснялся, правда, гораздо хуже, да и произношение не ахти. Тем не менее, понимал всё, что она говорила, и худо-бедно, но отвечал-таки на каверзные вопросы.
По окончании пары неугомонный Желтов даже немного мне посочувствовал:
— Совсем она тебя загоняла. С чего бы это?
— Да фиг знает. Наверное, стиль такой. Выбрать кого-то одного и мучить потом всё занятие.
— Понятно. Значит, надо готовиться, — сделал вывод Желтов. — Может, на следующий раз будет кого-то другого долбать…
Во время обеденного перерыва, когда я уже вернулся из ювелирного, меня перехватил супруг Риммы Юрьевны капитан Кривошапкин. Остановил возле дверей в столовую, отозвал в сторону и сообщил заговорщицким тоном:
— Римма мне сегодня сказала, что если ты филонить не будешь, зачёт за семестр она тебе автоматом поставит.
Известие, конечно, приятное, но если для «автомата» требуется отдуваться на каждой паре, то…
— Да ты, Андрюха, не дрейфь, — рассмеялся Павел Борисович, глядя на мою кислую рожу. — Не будет она тебя больше грузить. Один раз проверила и достаточно.
«Ну, слава богу. Отмучился».
Увы, пообедать я сегодня так и не смог. Кривошапкин мне этого сделать не дал. Не обращая внимания на попытки сбежать, он ещё минут двадцать, до самого конца перерыва, выспрашивал, как делаются «бортовые штаны» на бильярде. Как будто не мог до вечера подождать, злыдень?
А потом, уже на занятиях по ВП, практически один в один «копировал» собственную жену. В том смысле, что, так же как и она, словно бы задался целью вывести меня на чистую воду. Всю первую полупару он рассказывал о структуре вооружённых сил СССР и при этом, вытащив меня к доске, регулярно интересовался, понял ли я материал. А на следующей полупаре пошёл ещё дальше. Принялся выяснять, насколько хорошо знает курсант Фомин ТТХ вооружений стран НАТО и принципы организации этого агрессивного блока. Ощущение, что и он сам, и его супруга пытались сегодня всячески меня проверять. Типа, не иностранный ли я шпион? Что ж, вполне вероятно. Получили задание от друзей-чекистов, а теперь вот стараются. Исполняют, как могут, ответственное поручение… конспираторы доморощенные…
Вечером к Паше подключился Смирнов. В бильярд мы почти не играли. Постучали шары минут десять (Кривошапкин даже про трюк, о котором спрашивал, позабыл) и вновь, как и неделю назад, потащились наверх, в зал силовых единоборств. Гоняли меня там товарищи офицеры больше часа. Типа, учили защитным приёмам от ударов ножом и кастетом. Я аж запарился.
— Тяжело в леченье, легко в гробу, — глубокомысленно заявил Михаил по окончании тренировки. — В жизни бывает всякое. Никогда не знаешь, когда и что пригодится.
— Лучше и не знать никогда, — пробурчал я, вытирая катящийся градом пот.
— Лучше, — согласился Смирнов. — Но всё равно, к неприятностям готовиться надо заранее…
Спорить я с ним не стал. Разыгрывать комбинацию с билетиком Спортлото — тоже. Решил подождать до пятницы. Как появятся старшие товарищи этих «спортсменов», так и начну спектакль. А сейчас — ну его в баню. Устал. Отдохнуть немного от «рукопашки» хочу, «принять ванну, выпить чашечку кофе…» Короче, в себя прийти…
В общежитии мне кофе, понятное дело, не предложили. И с ванной я пролетел. Не было у нас ванны — пришлось ограничиться обычным душем. После чего, почувствовав себя человеком, вышел из блока и направился вниз. Туда, где располагался наш «подпольный» тотализатор. Раз с лотереей сегодня не получилось, будем компенсировать «потери» игрой в «лохотрон».
Местным «букмекером» у нас числился Даулет Рахмонов, уроженец солнечного Узбекистана. Дважды его выгоняли из института с формулировкой «за нарушение правил и норм социалистического общежития», но оба раза он каким-то образом восстанавливался и даже от армии сумел откосить. В настоящее время Дауль учился на третьем курсе и жил двумя этажами ниже.
— Вечер добрый, — поздоровался я, войдя к Рахмонову в комнату. — Здесь принимают ставки на завтрашние Еврокубки?
Даулет посмотрел на меня с подозрением, но все же ответил:
— Ну, здесь. А… откуда узнал?
— Стреляли, — процитировал я «красноармейца Сухова». — А вообще, мне Рыбников рассказал.
— Понятно, — кивнул «букмекер», подтверждая, что фамилия Рыбников ему более чем знакома. — На кого ставишь?
— На Арсенал-Спартак.
— На результат, на счёт, кто первый забьёт? Сколько денег?
— Тридцать рублей. На счёт. Пять два в нашу пользу.
Рахмонов удивлённо присвистнул:
— Сильно. Столько ещё никто давал.
— В смысле, денег?
— Нет. На такой счёт.
Даулет раскрыл потрёпанную тетрадку, пошевелил губами, явно что-то подсчитывая, и наконец объявил:
— Один к шести. Если угадаешь, получишь сто восемьдесят.
— Здорово! — деланно восхитился я, передавая ему три червонца. — Когда получать выигрыш?
— А ты что, и вправду надеешься угадать? — усмехнулся Рахмонов.
— А как же. Угадаю железно.
— Ну ладно. Тогда приходи в четверг-пятницу. Получишь что заработал.
— Приду обязательно. Готовьте деньги, товарищ букмекер…
С утра у нас были лабы по физике, а потом лекция по исткапу. На ней я опять едва не заснул. «Спасло» меня только то, что пока лектор бубнил свои мантры, я долго и мучительно пытался припомнить, где же в 82-м работал один из главных фигурантов «шоковой терапии» господин Гайдар. Не то в МГУ он в эти года обретался, не то в каком-то специализированном НИИ… Выяснить это удалось только по окончании лекции. Снова, как и вчера, я не пошёл в столовую, а направился на кафедру общественных наук, где взял кипу журналов по экономике и устроился с ними в читальном зале. Нужное отыскал минут через сорок. Обнаружил одну статейку, автором которой числился Е.Т.Гайдар, старший научный сотрудник ВНИИ Системных Исследований.
Ну что ж, на ловца, как говорится, и зверь бежит. Особенно, если «ловец» охотится именно на это «животное».
Где находится ВНИИСИ, я знал. Бывал там в начале двухтысячных. Правда, тогда он уже назывался Институтом Системного Анализа, но главное осталось на месте: адрес этого заведения за пару десятилетий так и не поменялся. Улица 60-летия Октября, дом 9. В будущем, кстати, рядом с ним вырос зелено-белый небоскрёб от Сбербанка. На мой взгляд, весьма примечательное соседство.
Чтобы не откладывать дела в долгий ящик, решил в тот же день провести «рекогносцировку». То есть, смотаться на «Академическую», поглядеть на клиента, определить позиции для «снайперского огня», проверить «пути отхода». Всё по сюжету, как в настоящем боевике… Тем более что физкультуру сегодня опять отменили. В спортзале прорвало трубу, и всех, кто пришёл на занятия, отправили по домам.
Я в общежитие не пошёл, поехал в Москву — до конца рабочего дня оставалось ещё достаточно времени. Целью было не только посмотреть на здание ВНИИСИ, но и, при определённой доле везения, «срисовать» выходящего из дверей Гайдара и проследить его путь от работы до дома.
Место для «засады» оказалось не самое лучшее. Широкий проспект по две полосы в обе стороны, между ними — разделительная полоса без единого дерева. Лавочек около институтской «башни» нема, да ещё и милиционер в форме прохаживается перед входом. Туда-сюда, туда-сюда. «Ему тут что, мёдом намазано? Кого он тут стережёт?»
Пришлось устраиваться на противоположной стороне улицы и делать вид, что читаю газету. Цирк, одним словом. Не хватает только бинокля, черных очков и плаща с береткой. Получился бы натуральный шпион, следящий за секретными советскими экономистами. «Хотя кому они нафиг нужны в этом времени?..»
Будущего «творца российских реформ» я едва не прошляпил. Он был, пусть и похож на себя начала 90-х годов, но всё-таки не такой отъевшийся и округлый, каким его помнили все российские граждане. Вышел на крыльцо с модным кожаным дипломатом, минут пять трепался о чём-то с коллегой, а потом…
«Вот, ёшки-матрёшки! Как я же упустил этот факт?!»
К метро Гайдар не пошёл. Направился к припаркованным поблизости «Жигулям» белого цвета. После чего, закинув в салон дипломат, уселся за руль и через пару минут укатил в сторону центра. Хорошо, номер авто я успел запомнить, иначе вообще — вилы. Ничего не выяснил, только время потратил…
Выбросив в урну газету, я грустно вздохнул и не торопясь двинулся по тротуару к метро. Надо было возвращаться в общагу. Времени уже седьмой час, пока до Долгопрудного доберусь, не только столовая, но и буфет закроется, опять лягу спать не заморив червячка… Однако, уже на подходе к «Академической» в башке мелькнула новая мысль. Такая же «гениальная», как и все остальные. «А что если… хм, а ведь это и вправду шанс…»
Спустившись в метро, я поехал на станцию «Аэропорт». Помнится, в 2004-м наша компания возводила на улице Академика Ильюшина пристройку к одному кооперативному гаражу. Председателем этого ГСК был известный советский актёр Михаил Ножкин. Между прочим, замечательный оказался мужик. Хоть и немолодой уже, но вполне адекватный и собеседник отличный. По окончании строительства даже подарил всем нашим по кассете со своими песнями и ещё книжки с автографами. Этот сборник у меня потом хранился на самом видном месте в шкафу. Ещё бы — презент самого Бекаса из саги о Резиденте. Вот он-то как раз и рассказывал, что Гайдары жили где-то неподалёку, даже на дом конкретный кивал. Оставалось лишь вспомнить, на какой именно.
Увы, найти нужный дом я так и не смог. Банально забыл, как он выглядит. И в итоге решил пойти по сложному варианту. Стал бродить по дворам в надежде отыскать машину со знакомым регистрационным номером.
Удача улыбнулась мне часа через два, когда уже совсем стемнело, а я едва не валился с ног от усталости.
Автомобиль господина «реформатора» стоял на улице Усиевича, возле здания, в котором на первом этаже располагался продовольственный магазин. Нет, это был не тот дом, что мне показывал в 2000-х Ножкин. Однако Жигули были те самые, гайдаровские. Что ж, великие актёры тоже иногда ошибаются и путаются в хитросплетениях памяти. В любом случае, сейчас требовалось решать, что дальше…
Сомнения мои разрешились самым неожиданным образом. В скверике через дорогу появился тот, на кого я сегодня «охотился». Егор Тимурович собственной персоной. Он шёл по гравиевой дорожке в направлении припаркованного около универсама авто. В руках у деятеля от экономики имелась какая-то папочка.
Заметив объект, я тут же метнулся за угол и спрятался в тени вентиляционной шахты. Под ногами валялись какие-то камешки. Один из них я поднял. Обыкновенный гранитный окатыш. Небольшой, но довольно увесистый. Если запулить такой булыганчик в висок, пациент долго не проживёт. Максимум, полсекунды. Пока «снаряд» до «цели» не долетит. А расстояние до цели всего-ничего, метров примерно двадцать. Один точный бросок и — «увози готовенького»…
Гайдар внезапно остановился. Перед фонарным столбом. Открыл папку. Принялся что-то рассматривать. Для любого киллера позиция почти идеальная. Людей в округе не наблюдается, цель отлично видна и ко всему прочему неподвижна. Только и надо, что «нажать на курок». Точнее, метнуть в клиента подвернувшийся под руку камень. «Метнул гадюка, и нету Кука». Вот так. И хрен потом кто что найдёт… Ни подозреваемых, ни свидетелей, ни мотива. Только орудие преступления, да и то, если очень долго искать — на дорожке с гравием таких дофига и больше…
Смотрю, как «приговорённый» качает башкой, кривится, разглядывая имеющиеся в папке бумаги. Плевать, что именно в них написано. Наверняка, какая-нибудь фигня, что-нибудь про «свободный рынок» и его преимущества перед плановой экономикой. Абсолютно точно знаю, что в нашей стране этот «рынок» народа убил больше, чем все басаевы с радуевыми вместе взятые. И, значит, рука у меня не дрогнет, когда придёт время… А время приходит прямо сейчас. Лучшего момента уже не найти…
Камень летит беззвучно. Это не пуля и не снаряд. Высокая скорость ему не нужна, достаточно той, что есть. Получив удар по виску, Гайдар мешком оседает на землю. «Не буду, Егорушка, желать, чтобы она была тебе пухом. Лучше пожелаю, чтобы гроб был покрепче, а могила поглубже. А если ещё и кол осиновый, то совсем хорошо…»
Секунд десять внимательно наблюдаю за обстановкой вокруг. На улице никого, «клиент» не шевелится, только ветер шуршит вылетевшими из папки листами. «Ну что ж, дело сделано, пора уносить ноги».
Тихо выбираюсь из тени и не спеша иду через двор. Направляюсь к метро. Впрочем, уже через десяток шагов соображаю, что на этой станции лучше бы мне не светиться. Поэтому поворачиваю налево, огибаю дом и, перебежав дорогу, быстрым шагом иду в сторону стадиона «Динамо». Однако и там спуститься в метро не решаюсь. Почему? Да просто смысла не вижу. До Савёловского оттуда пешком минут двадцать. Гораздо быстрее, чем сперва на подземке, да еще с пересадкой, а потом на автобусе, которого ждать дольше, чем ехать…
Осознание того, что совершил, появляется уже в электричке. Меня буквально накрывает волной из переживаний. Типичный такой посткриминальный синдром. Я ведь никогда и никого не убивал. Ни в этой жизни, ни в той. Зубы стучат, руки трясутся, словно припадок у меня или похмелье. Ей-богу, попадись мне сейчас милицейский наряд, всё бы им рассказал без утайки. Лишь бы снять с души этот груз. Понимание непоправимости сделанного…
«Спасение» приходит в виде двух помятых жизнью бичей и бутылки портвейна. Пьянчуги «тусуются» в одном вагонных тамбуров. Увидев трясущегося пацана, ввалившегося на их территорию, они без лишних слов протягивают ему полный стакан. Я их даже поблагодарить не могу, все слова застревают в горле. Просто киваю и бреду по вагонам дальше, чувствуя, что еще немного и слечу с катушек по полной… Алкоголь начинает действовать через пару минут, когда я уже дохожу до головы состава. В мозгах потихонечку проясняется и возбуждение постепенно сходит на нет. Успокаиваюсь, одним словом. Конечно, не до конца, но хоть не трясусь как пациент психбольницы. И даже, выйдя из электрички и узрев перед собой представителя органов правопорядка, не дёргаюсь и не пытаюсь сбежать. Только мысль одна в голове крутится: «Неужели меня так быстро вычислили и нашли?»
Нет, никто меня пока что не вычислил. Милиции просто требуются понятые. Оказывается, нашли под платформой труп, поймали по горячим следам подозреваемого и разбираются теперь с обоими. Ну и с местом преступления заодно.
Залезаю в милицейский «бобик», сообщаю данные о себе, подписываю какую-то бумагу. Потом меня ведут к трупу. Раскинувший руки мужик лежит на щебёночной насыпи. Лицо его кажется мне знакомым. Приглядываюсь получше. «Ё-моё! Да это же он! Егорка Гайдар! Как?! Как он сюда попал?!..»
…Стою около вентиляционной шахты, мотаю башкой, пытаюсь понять, что случилось. Неужто мне всё это привиделось? И труп, и милиция, и электричка? Ну да, так и есть. Привиделось. Только господин Гайдар никуда не делся. Стоит себе под фонарём и в ус не дует. Бумажки листает, не подозревает гадёныш, как ему повезло. Повезло, что не могу я его убить. Рука не поднимается. Знаю, что надо, но… не могу и всё тут. Не хочу снова пережить то, что пережил в мыслях. К тому же не совершил он пока здесь того, за что полагается высшая мера. Дай бог, и не совершит никогда. Моими усилиями и усилиями более компетентных товарищей. Системным образом. Я ведь сам в своё время решил, что не буду заниматься индивидуальным террором. Что это не наш метод, что это — путь в некуда. А сейчас едва не сдержался, чуть было не уконтропупил «великого реформатора», позабыв о своих стратегических планах…
Медленно выхожу из тени возле стены. Вздыхаю. Ненужный более камешек летит на проезжую часть. Стоящий на другой стороне дороги Гайдар вскидывает голову и подслеповато щурится, пытаясь разглядеть, кто это там так шумит. Я на него не смотрю. С независимым видом иду по тротуару к метро. Насвистываю что-то под нос, руки в карманах, в мозгах пустота. На перекрёстке едва не попадаю под несущийся на скорости грузовик. «Гаишников на тебя нет, лихач недоделанный… Тьфу!..»
Случившееся в среду буквально выбило меня из колеи. Вроде ничего такого не сделал, просто посмотрел вживую на одного из могильщиков «светлого будущего», однако настроение почему-то упало до ниже некуда. И Жанне в тот вечер забыл позвонить, хотя собирался, и про матч Арсенал-Спартак не вспомнил. Впрочем, эту игру по ящику не показывали, так что горевать особого смысла не было. Результат так и так известен — половина нашей общаги стояла на ушах, обсуждая подробности. Те, что узнали из радиорепортажа и из разговоров знатоков, имеющих «доступ к телу». Отчёт в «Советском Спорте» ещё не появился — матч закончился за полночь и гранки попросту не успели подготовить к свежему выпуску. Но это не беда, появится на следующий день. В любом случае, выигрыш в тотализаторе мне обеспечен, надо всего лишь зайти к Рахмонову и получить «честно заработанные» сто восемьдесят рублей.
Увы, в четверг мне это сделать не удалось. Комната Даулета была закрыта, а сам он, по словам соседей, куда-то слинял. На пару деньков, по каким-то только ему известным делам. Настроения это конечно не подняло, но, с другой стороны, заставило призадуматься. Дауль — персонаж хитромудрый, вполне мог какую-то пакость измыслить, чтобы не расставаться с полученными на халяву деньгами. Хочешь не хочешь, а придётся, по всей видимости, их выбивать, и чем раньше, тем лучше — спускать это дело на тормозах ни к чему. Сумма не маленькая, чем дольше прождёшь, тем меньше шансов вернуть и «долг», и «проценты».
Чтобы не терять время, а заодно не складывать все яйца в одну корзину, решил освоить ещё одно «коммерческое» направление. Вчерашним вечером зашёл в соседнее общежитие (там жили ребята с ФАКИ[7]), выяснил у его обитателей что требовалось, после чего не спеша поднялся на третий этаж. Дойдя до нужной двери, немного постоял перед ней, собрался с мыслями и, решительно выдохнув, толкнул деревянную створку. Без стука. Нахальство, как известно, второе счастье.
В комнате сидели двое. Обоих я знал как облупленных.
Лёха Рыбников, будущий директор «Макстроя», и Олег Лункин, нынешний чемпион института по боксу в тяжёлом весе и тоже мой будущий друг-приятель. С ним мы, кстати, хлебнули немало, не один пуд соли съели в лихих девяностых, пытаясь заработать на жизнь во всякого рода бизнес-проектах. Мужик он был на удивление честный для «коммерсанта», всегда поступал по совести, даже тогда, когда это шло вразрез с «выгодой». Да и Рыбников, насколько мне помнилось, жлобством никогда не страдал… Словом, иметь с ними дела было можно. Не обманут и не продадут. Ещё и помогут, если потребуется…
Стол, за которым сидели Лёха с Олегом, был заставлен пивными бутылками, на расстеленной там же газете лежала таранька. Оторвавшись от «культурного отдыха», граждане выпивающие с интересом глянули на меня.
Ничтоже сумняшеся я подошёл к столу и, подхватив одну из початых бутылок, налил себе полный стакан. Лункин и Рыбников, ничего не говоря, продолжали сверлить меня взглядами.
— Хорошее пиво!
Вернув на столешницу опустевший стакан, я плюхнулся на свободный стул, взял в руки рыбёшку и, не торопясь, принялся ее очищать.
— А в репу? — подал наконец голос Олег.
— Можно и в репу, — пожал я плечами и налил себе ещё полстакана. — А вообще, я слышал, вам опытные верёвочники нужны. Так?
— А ты, выходит, один из них? — усмехнулся Рыбников, останавливая поднимающегося из-за стола приятеля.
— Ну да, висел в своё время, — я беззаботно продолжал возиться с осыпающимися с рыбы чешуйками. — Оснастки, правда, нема. Ни рогатки, ни карабинов, ни пояса. Только сидушка имеется.
— Сидушка — это хорошо, — задумчиво пробормотал Алексей, открывая другую бутылку и разливая из неё себе и Олегу. — Что умеешь? Какие работы?
Этого вопроса я ждал и был готов к нему на все сто.
— Окна, швы, штукатурка, покраска. Могу водосток поменять. Отливы, сандрики. Мелкий ремонт фасада. Если надо, могу и в одиночку работать …
— Универсал, — присвистнул Рыбников, бросая быстрый взгляд на товарища. — Тебе на Войковской, кажется, герметчики требовались?
— Они и сейчас нужны. Сам я не успеваю, — буркнул Олег.
— Сколько хочешь? — Алексей вновь повернулся ко мне.
— Половину от того, что закроете.
— Годится, — улыбнулся Рыбников. — Швы мы закрываем по рубль метр. Значит, тебе будем выплачивать пятьдесят копеек. Согласен?
— Согласен. А…
— Работаем по выходным. С восьми и до темноты. Но, бывает, и раньше заканчиваем, если дождь или материала впритык. Понял?
— Понял. Только…
— Снарягу тебе подберём, — снова перебил меня будущий «работодатель». — Шмотки свои. Подъезжаешь в эту субботу на Войковскую, встречаемся в метро в центре зала.
— Замётано, — я протянул Рыбникову руку, подтверждая достигнутое соглашение. — Меня, кстати, Андрей зовут.
— Алексей.
— Олег…
Ну, вот и познакомились. Практически так же как в прошлом-будущем.
То, о чём мы сейчас говорили, называлось красивым словом «промальпинизм». Хотя какой это, к чёртовой бабушке, альпинизм? Обычный спуск на верёвках с высоких и не очень зданий. В тех местах, где леса устанавливать не слишком удобно, зато пригласить на работу бригаду шабашников — самое то. И скорость обеспечивается, и смета не превышается. Такой шанс ни один заказчик не упускает. Прибыль, она и в условиях социалистической экономики прибыль. Особенно, если план по капитальным вложениям выполняется. Освоение выделенных государством средств — дело серьёзное. Это вам любой экономист подтвердит…
Готовиться к новой работе я начал сегодня. С утра. Встал пораньше, поднялся на техэтаж и, отыскав там пожарный шкаф, принялся осматривать то, что осталось в нём от предыдущих «охотников». А осталось там очень немного. Огнетушители оттуда спёрли в начале учебного года. Зачем, не знаю, видимо, кому-то понадобились. Барашек на вентиле тоже отсутствовал. Мне он, впрочем, был совершенно не нужен. Меня больше интересовал шланг. Хороший такой, крепкий, основательно прорезиненный. Знаю, что это не хорошо — тырить общественное имущество, но делать нечего. Раз надо, значит, надо. Тем более что половину бухты вместе со стволом «увели» ещё до меня. Вообще говоря, этот пожарный шкаф считался «потерянным». Он не был учтён на эвакуационном плане, так что и мои действия хищением не считались. Ну, почти не считались.
Воровато оглянувшись, я быстро отрезал от шланга полутораметровый кусок. Такой, какой требовался для изготовления «седла» промышленного альпиниста.
Там же обнаружил и другую полезную вещь. Из груды списанной, сваленной возле выхода на кровлю мебели выудил поломанный стул и после некоторых усилий оторвал от него обитое тканью сиденье…
Подготовкой оснастки я занялся после обеда. Вытащил из-под кровати то, что «приватизировал» на техэтаже, свернул шланг в кольцо, обметал ниткой вложенный стык, а затем аккуратно прикрутил его к сиденью небольшими шурупами. Снизу, как и положено. Замечательная получилась «люлька». Оставалось всего лишь воткнуть в «подвес» карабин, нацепить на него «рогатку-восьмёрку», соединить конструкцию с монтажным поясом и дело, как говорится, в шляпе. Можно приступать к «висячим» работам. С завтрашнего утра, как и договаривались с Рыбниковым.
Вечером же стоило снова наведаться в бильярдную. С надеждой всё-таки раскрутить товарищей офицеров на совместную игру в Спортлото…
В бильярдной сегодня наблюдался аншлаг. Собрались все. И Павел, и Михаил, и братья Ходыревы, и майор Новицкий… ну и я заодно, хитровыделанный попаданец, готовящийся разыграть лотерейный спектакль…
Билетик с табличками я вытащил из кармана через полчаса, после того как в очередной раз обул в «американку» старшего Ходырева.
— Что это у тебя? — поинтересовался замначальника кафедры, отложив кий. — Никак обогатиться решил за счёт государства?
— На почте вместо сдачи всучили, — отозвался я, состроив недовольную мину. — Ума не приложу, что с ним делать?
— Как это что? — удивился подошедший к нам Кривошапкин. — Играть, конечно. Может, и выиграешь рубля три, а если повезёт, то и все тридцать.
— Дохлый номер, — усмехнулся стоящий возле киёвницы Василий Васильевич. — Я, помнится, целый год в эту лотерею играл, даже свою систему придумал, а результат один. Потратил больше, чем приобрёл.
— Э, не скажи, — не согласился с ним Павел. — Если к этому делу с умом подойти, можно и в плюсе остаться.
— Это каким же образом?
— Да очень просто. Купить их побольше, тогда и вероятность выигрыша увеличится.
— А чего ж тогда сам не играешь?
— Да меня Римма за это прибьёт. Как только узнает, так сразу и прибьёт, — взгрустнул Кривошапкин.
— И правильно сделает, — рассмеялся Новицкий. — Нечего с государством в азартные игры играть.
— А всё равно, была бы у меня заначка побольше, попробовал бы обязательно. Риск дело благородное. Так, Андрюха? — Паша уставился на меня, ожидая поддержки.
— Наверное, — я пожал плечами и перевёл взгляд на билет. — В конце концов, не выкидывать же его.
— Во! Молоток! — приосанился капитан. — А хочешь, я этот билетик заполню?
— Ну… Если поможешь, то хорошо.
— Мы его вместе заполним, — со смехом произнёс подполковник. — Как, мужики? Поможем курсанту?
— Поможем, — улыбнулся Новицкий и вопросительно глянул на «комитетских».
— Я пас, — покачал головой Ходырев-младший.
— Я тоже, — в тон ему добавил Смирнов.
— Ну и ладно. Значит, нам больше достанется. — хохотнул Павел. — Значит, выигрыш будем делить на четыре, а не на шесть.
— Ты сначала у Андрея спроси, согласен ли он с тобой поделиться? — усмехнулся Василий Васильевич, указывая на меня.
— А куда он денется? Поделится обязательно. Ценные советы стоят дорого.
— Согласен, — поспешил согласиться я, доставая ручку. — К тому же тут два варианта. Один я, наверное, заполню сам, а другой можно и вместе.
— Это правильно, — кивнул Иван Николаевич. — Заодно и посмотрим, что лучше. Коллективный разум или индивидуальный подход…
«Свою» табличку я заполнял долго, задумываясь над каждым крестиком. Товарищи офицеры активно мне помогали, предлагая различные варианты. Три из них, как ни странно, оказались «правильными». Номера 35, 42 и 48. «Спидвэй», «тяжёлая атлетика» и «шахматы». Если бы играл «по-честному», то выиграл бы трёшку. Но поскольку рассчитывал я на десять «косых», постольку к уже «угаданным» номерам добавил «победные» 4, 32 и 36. «Альпинизм», «прыжки в воду» и «слалом». После чего передал лотерейный билет коллективу.
Коллектив потратил на «мозговой штурм» почти пятнадцать минут. Мужики веселились вовсю, шутили, смеялись, отпихивали друг друга от «ценной» бумажки… ну прямо как дети, дорвавшиеся, наконец, до лотка с мороженым. Тем не менее, вторую таблицу они все же заполнили. А затем призадумались: какой номер проставлять в клетке «тираж»?
Сомнения разрешил наблюдающий за ними Ходырев-младший:
— В эту субботу уже не успеете. Ставьте на следующую.
— А какой там номер, не помнишь? — спросил брата Иван Николаевич.
— Не помню, но могу посмотреть, — отозвался тот, доставая из тумбочки подшивку газеты «Советский Спорт».
— Вот, ёлки зелёные, совсем про эту газету забыл, — чертыхнулся Павел. — Сам же их туда клал.
— Век живи, век учись, — усмехнулся «чекист», листая подшивку. — Так… Ага. В прошлую субботу был тридцать девятый тираж, и, значит, в следующую сорок первый.
— Пиши, Андрей, — подполковник протянул мне мою же ручку.
«41» — аккуратно вывел я в трёх нужных клетках.
Ну что ж, дело сделано. Осталось подождать результата…
Вчера я пахал весь день. Как бобик. Точнее, как пчёлка или паучок, зависший на своей паутинке возле стены в ожидании, когда в раскинутую сеть залетит жирная муха.
Увы, ни одной мухи я так и не поймал. Зато нависелся вдоволь.
Лёха с Олегом, как и договаривались, встретили меня на «Войковской» в центре зала. До объекта дошли минут за пятнадцать. Он располагался недалеко от метро на улице Зои и Александра Космодемьянских. Четырёхэтажный панельный дом, административное здание какой-то конторы.
Четвёртым членом бригады оказался второкурсник Миша Баранов, в «прошлой» жизни я с ним познакомился в 83-м, тогда же, когда и с Рыбниковым и Лункиным. Миша был парень весёлый и работящий. Один минус — высоты боялся до дрожи в коленках. Сколько раз пытались завесить его на стену, результат один — бледный как смерть Баранов даже ногу не мог перекинуть через обрез кровли, трясся всем телом и слёзно просил «пристрелите меня прямо здесь, я туда всё равно не полезу». Стрелять в него, конечно же, не стреляли — просто приговаривали со смехом «так и будешь, Мишаня, всю жизни ключи подавать» и отправляли вниз работать подсобником. Готовить раствор, краску, герметик, цеплять вёдра к верёвкам, собачиться с местными работягами, отгонять зевак, перетаскивать туда-сюда инструменты и оборудование…
В подсобке Алексей выдал мне рогатку, пояс, карабины и связанный как надо репшнур для страховки. Рогатка, кстати, оказалась та самая, что была у меня в прошлом-будущем. Самоделка, выточенная из дюралевого листа толщиной 12мм. Ну да, всё правильно, мы ведь не профессионалы-спецы. На шпиль МГУ не лезем, по куполам соборов не шаримся, высотные здания не окучиваем. У нас своя ниша — ремонт фасадов не самой высокой сложности. С одной стороны, работаем быстрей и дешевле обычных строителей, а с другой — качественнее «кадровых» промальпинистов. Поэтому от первых постоянно слышим: «Халтурщики!», а от вторых: «Раздолбаи!» Однако не обижаемся. Грешно обижаться, когда за сезон зарабатываешь на этой «шабашке» по две-три тысячи, не особо при том напрягаясь…
«Уширенный» карабин (который с рогаткой) я воткнул в «середину» пожарного шланга. По бокам, пусть и с трудом, прицепил два «стандартных» — будет теперь на что вёдра и банки подвешивать. Затем надел пояс и, подхватив оснастку, пошёл вслед за Рыбниковым и Лункиным на чердак. Там они хранили верёвки, и страховочные, и основные. Лёха с Олегом внимательно следили за мной, смотрели, как я готовлюсь к пробному спуску и как привязываю канат к бетонной вентшахте. Никогда не знал, как называется этот «самозатягивающийся» узел, но вязал его так, как положено. Точнее, как научили.
— Про страховочку не забудь, — на всякий случай напомнил Олег, наблюдая за моими телодвижениями.
— Ну, я же не совсем идиот, — я привычно соединил пояс с «подвесом» сидушки, просунул основную верёвку в рогатку и «зацепился прусиком» за страховочный трос.
«Всё! Вроде готов. Пора».
— Эх! Держите меня семеро!
Пробный спуск прошёл, в общем и целом, нормально. Нигде ни за что не зацепился, не повис мешком на страховке, забыв передвинуть репшнур, не треснулся копчиком об асфальт, поймав кураж «покорителя московских высоток». Канат скользил хорошо, пара витков и петля на рог, когда требуется, уверенно удерживали «груз». Можно было и руками работать, и корпусом, и отклоняться в любую сторону. И оснастка движение не стесняла, тем более, что высота небольшая, сильной раскачки на ней ожидать не стоило.
Добравшись до низа и дождавшись спустившихся следом «коллег», я тут же взял быка за рога. Осмотрев материал, которым надо работать, сразу внёс парочку рацпредложений. Во-первых, парни мешали раствор, добавляя в него для быстрого схватывания алебастр. Во-вторых, герметик, которым промазывали швы, требовалось обязательно греть, а на высоте он, по всей видимости, вставал колом уже через пятнадцать-двадцать минут.
— В раствор лучше бы жидкое стекло добавлять, — заявил я с налёта. — Понемногу в ведёрко, пока висишь.
— Да ну. Где ж его взять в выходной? — моментально отмахнулся Мишаня.
— Хм, а ведь это мысль, — не согласился Лункин. — Можно же канцелярского клея купить, это тоже стекло, причём, расфасованное.
— Верно, — кивнул Рыбников и выразительно посмотрел на Баранова. — Сбегаешь до Канцтоваров, прикупишь?
— А ещё надо бы растворитель найти, — продолжил я выдавать на гора «гениальные» мысли. — Герметик чуток развести, будет самое то.
— Логично, — после некоторого раздумья утвердил «рацпредложение» Алексей. — Хороший способ. Надо попробовать…
Мишаня вернулся спустя полчаса. С десятью пузырьками клея и полной банкой сольвента — её он, по всей видимости, выцыганил у кого-то из местных. Пусть верёвочник из него никакой, зато на подноске — лучшего не найти, фронт работ обеспечит для всей бригады.
В субботу мы трудились до самого вечера, пока совсем не стемнело. А сегодня продолжили. Обе мои рацухи пришлись ко двору, работа шла как по маслу. Настолько спо́ро, что весь имеющийся герметик выработали уже к четырём часам. В итоге пришлось сворачиваться раньше времени. Новые банки с «пластической массой», как стало понятно из разговоров Рыбникова и Лункина, заказчик привезёт на объект не раньше следующих выходных, так что всю неделю можно будет преспокойненько бить баклуши. Напоследок Алексей выдал мне в качестве небольшого аванса червонец, пообещав, что остальное отдаст, как только закроем все швы. Сумма, конечно, мизерная, но требовать большего было бы с моей стороны откровенным нахальством.
Вернувшись в общагу, я наскоро переоделся-помылся и пошёл звонить Жанне, решив, что вечер воскресного дня стоит провести в общении с дамой — ну не к лекциям же готовиться, в самом деле!
Увы, до будущей супруги дозвониться не удалось — никто почему-то не брал трубку. Даже странно, что там такое случилось?
Что случилось, я догадался, лишь подойдя к дому, где жила Жанна, и узрев темные окна квартиры. Вспомнил, наконец, что сегодня день рождения её дяди, обитающего на другом конце области. Понял, что и она, и родители уехали с утра к родственникам. И вернутся, наверное, поздно. Ждать их, скорее всего, смысла нет — гулять сегодня по улицам с любимой девушкой у меня никак не получится. Хочешь, не хочешь, а надо возвращаться в «родные пенаты».
Расстроенный неудачей, я медленно побрёл назад, к общежитию. Задумавшись, свернул на ведущую через парк тропку, обогнул стаю бездомных собак, «тусующихся» возле мусорного контейнера, шуганул попавшегося на дороге кота и… даже не заметил, что иду в совершенно другую сторону. Чётко по направлению к знакомой девятиэтажке. Той самой, где сейчас проживала… Лена Кислицына.
«Чёрт! Что это со мной происходит? Зачем я сюда припёрся? — очнувшись от мыслей, я с удивлением разглядывал тот самый подъезд, из которого буквально вылетел две недели назад. — Неужели я всё ещё жду примирения?»
После всего, что мы друг другу сказали, о примирении не могло быть и речи. И, значит, чего-то ждать было абсолютно бессмысленно. Однако подсознание твердило обратное: «Ждёшь! И снова хочешь увидеть Лену! Хотя бы мельком. Хотя бы случайно…»
Тяжко вздохнув, поворачиваюсь к кустам, растущим через дорогу напротив. Там, среди растительности, притаилась убогая лавочка. От дома она почти не видна. Тем более что на той стороне сплошные потёмки — тусклые фонари освещают только входные группы и небольшие участки ведущих к подъездам дорожек.
На этой покоцанной лавке я, в конце концов, и устраиваюсь. Ожидая непонятно чего.
Окна Лены с другой стороны. Понимаю, что было бы правильнее обежать здание и выяснить, дома она или нет. По крайней мере, узнал бы точно, стоит мне тут чего-то высиживать или лучше возвратиться в общагу. Увы, выполнить это действие не могу. Боюсь, что Лена появится как раз в тот момент, когда буду носиться туда-сюда, зайдёт в подъезд, и увидеть её уже не удастся. Поэтому просто сижу, взираю с тоской на дорогу и тупо считаю проходящих мимо меня граждан.
Их очень и очень немного. За два часа насчитал всего пятерых. Мужик, вышедший выгуливать пса, а потом вернувшийся. Пожилая дама с хозяйственной сумкой-тележкой. Пацан лет двенадцати, выскочивший из дверей и куда-то убежавший вприпрыжку («И как ему только родители разрешают шляться в такую темень?»). Двое влюблённых, долго стоящие у подъезда, но в итоге всё же расставшиеся… Последние меня напрягли больше всего. Поначалу показалось, что это Лена нашла себе нового кавалера и теперь отрывается с ним по полной. Даже на сердце кольнуло: «Как же быстро она меня позабыла!» Слава богу, девушка оказалась другой, мне незнакомой…
Та, которую ждал, появилась в начале двенадцатого. Она была не одна. Рядом с ней крутился какой-то смутно знакомый тип. О чём-то спрашивал, пытался заступить дорогу, хватал за руку. Лена отмахивалась от этого назойливого гражданина и твёрдой походкой шла к своему подъезду. По всему было видно, что спутник ей, как минимум, неприятен. О чем именно они разговаривали, я услыхал, когда парочка подошла ближе.
— Слушай, Витя. Я же уже сказала тебе. Иди к чёрту, — донеслись до меня слова девушки.
— Что? Всё ждёшь своего идиота-студента? — противным голосом поинтересовался отвергнутый «ухажёр». — Думаешь, только свистнешь, сразу и прибежит?
— Не твоё дело. Отстань, — Лена в очередной раз вырвала руку, потом неожиданно остановилась и бросила в лицо «кавалеру»:
— Да ты и мизинца его не стоишь, придурок! — едко добавив. — А уж в постели тем более.
— Сука!
От удара в лицо девушка отлетела в сторону и, споткнувшись о бордюрный камень, упала на тротуар.
Продолжения я дожидаться не стал. Проломившись через кусты, выскочил на дорогу. Машинально стряхнул прицепившиеся к куртке колючки, мельком глянул на поднимающуюся Лену и тихо проговорил:
— А со мной, урод, не хочешь то же самое повторить?..
— Андрей?
Лена была явно растеряна. Наверное, просто не ожидала увидеть того, с кем «рассталась навеки».
Её «ухажёр» тоже повернулся ко мне.
— Вот так встреча?! — произнёс он спустя мгновение и, неприятно оскалившись, сунул руку в карман. — На ловца, как говорится, и зверь бежит.
Узнал я его только сейчас. Это был тот самый Витёк, что приторговывал «левыми» мелками в бильярдной, а потом попался мне под горячую руку. В тот же день, в электричке. Я тогда и представить не мог, что обычный фарцовщик может оказаться грабителем. Поэтому и решил, что, скорее всего, обознался — ну мало ли кто на кого похож… А ещё я понял, что именно он был Лениным женихом, про которого она вскользь упоминала на нашем первом свидании.
Витёк меня, видимо, тоже узнал. Ну да, всё правильно, подбитый глаз способствует просветлению памяти. Хорошо я его тогда гаечкой приложил, качественно. Жаль, что сейчас в карманах ничего подходящего нет, можно было бы повторить вразумление.
Противник, в отличие от меня, на встречу с дамой пришёл не с пустыми руками.
Хорошо хоть, не нож притащил, а кастет. Как говорил на последней тренировке Смирнов, проблемы с защитой от ножа у меня пока что имелись.
Откладывать дела в долгий ящик Витек не стал. С надетой на пальцы железкой бывший Ленин жених чувствовал себя более чем уверенно. Злобно ощерившись, он рванулся ко мне, собираясь одним хорошим ударом в голову решить все накопившиеся вопросы. Летящий в лицо кастет я «принял» предплечьем. Слегка подсев, отклонил руку противника вверх и в сторону и резко пробил поддых. Витек предсказуемо охнул и согнулся едва ли не пополам. А после удачно проведённого подбива рухнул на покрытый трещинами асфальт.
— Андрей! Не надо! — вскрикнула Лена, пытаясь остановить «мужские разборки».
Честно скажу, если бы не она, я бы этому козлу печень порвал не задумываясь. Остановиться успел в самый последний момент. И это оказалось ошибкой.
Как только я повернулся к девушке, предполагая сказать ей что-нибудь успокаивающее, Витёк ухитрился подняться, подхватил упавший на землю кастет и попытался достать меня ещё раз. Тем же способом.
Движение его я заметил боковым зрением. И даже попробовал увернуться, однако удар в скулу всё-таки пропустил. Пусть и скользящий.
Нижняя губа моментально распухла, а по щеке потекло что-то липкое и солёное. Слава богу, сознания не потерял — оклемался почти мгновенно. Скользнул вбок и, ухватив Витька за одежду, одним движением вывернул ему руку. После чего без затей двинул локтем по почкам. А потом, чисто для профилактики, несколько раз осадил его башкой о колено…
— Андрей! Ты же убьёшь его! — Лена буквально повисла на мне, стараясь удержать от необдуманных действий.
«Убьёшь?! Ага! Делать мне больше нечего, в милицию попадать. Пущай валит отсюда, пока живой…»
Ничего этого я, конечно, Лене не сообщил. Просто отшвырнул противника в сторону, ускорив «полёт» добрым пинком в афедрон…
Витёк же, сообразив, что бить его больше не будут, отполз на карачках в кусты и уже оттуда, почувствовав себя в относительной безопасности, рискнул проорать: «Мы с тобой ещё встретимся, гад!» В ответ я всего лишь шагнул на голос, и через долю секунды несостоявшегося ухаря и след простыл. Видимо, он очень спешил. Торопился как следует подготовиться к нашей будущей встрече…
«Зря отпустил, — мелькнула внезапная мысль. — Пожёстче надо было с ним обойтись. Руку, к примеру, придурку сломать или пальцы. Чтобы даже мысли никакой в будущем не возникло домогаться до Лены. Или вообще приближаться к ней менее, чем на сто метров… Впрочем, теперь уже поздно. Раньше надо было об этом думать и не идти на поводу у пожалевшей урода дамы …»
Медленно поворачиваюсь к Лене. Вид у неё слегка виноватый.
— Извини, Андрюш. Я, наверное, помешала тебе, — говорит она, опустив глаза. — Просто испугалась я очень сильно… — и добавляет уже совсем тихо. — За тебя испугалась.
Чувствую себя как-то неловко. Вроде как специально ждал, пока этот гаврик её ударит, и только затем вмешался.
Сегодня на Лене очков нет. Почему, не знаю. Но, с другой стороны, это и хорошо. Значит, она не сможет заметить, насколько я сильно смущён и этой внезапной встречей, и тем, что случилось потом.
Наше общее замешательство длится недолго. «Спасение» приходит из приоткрытого окна на втором этаже. Там, кажется, работает телевизор. Передают какой-то концерт. Ситуация практически один в один как неделю назад в парке. Только вместо Жанны передо мной сейчас Лена. А я… Неожиданно для себя я вдруг понимаю, что обе они мне одинаково дороги. И потерять не хочу ни ту, ни другую…
Слышится из окна пение Карела Гота.
— У тебя кровь на губе, — хрипло произношу я, глядя на Лену.
Она трогает себя за губу и невольно морщится… А затем отвечает с улыбкой:
— У тебя тоже.
«Хм, действительно». Я тоже ощупываю своё лицо и пытаюсь вытереть кровь. Получается, правда, не очень.
продолжает надрываться по телевизору «золотой голос Восточной Европы».
— У меня дома аптечка есть, — девушка оглядывается на подъезд.
— Аптечка? — я всё ещё «не врубаюсь».
— Аптечка. У меня. Дома, — повторяет Лена и вновь опускает глаза.
— Пойдём?
Лена протягивает мне руку.
— Пойдём, — киваю я через секунду, понимая, что — всё, пропал окончательно. Никуда я теперь от неё не денусь… а, впрочем… нет, не хочу я никуда от неё убегать-уезжать. Пусть будет, что будет…
Кровать в Лениной комнате была не слишком широкая, но места на ней нам хватило с лихвой. Собственно, мы в эту ночь почти и не спали. Так, пару часов, не больше. Друг от друга практически не отрывались. Или, скорее, наоборот: отрывались по полной. И в итоге едва не проспали. Она на работу, а я — в институт. Мне, впрочем, спешить было некуда — лекция по аналитической геометрии динамилась без проблем, за посещением всё равно никто не следил. А вот партнёрша, напротив, весьма торопилась: рабочий день в стройуправлении начинался в половине восьмого. Она даже немного расстроилась, что завтраком меня накормить не смогла — всё «свободное» время ушло на «боевую раскраску». Макияж, причёску, поиски запасных очков — старые, как выяснилось, потерялись вчера, ещё до встречи со мной.
Меня Лена уже ни капельки не стеснялась. Да и чего ей теперь стесняться, после ВСЕГО? Ну, разве что своего бывшего жениха-фарцовщика? Хотя и от него… какая-никакая, а польза. Если бы не этот козёл, не было бы у нас с Леной этой волшебной ночи. От которой голова кругом и хочется петь соловьём…
— Вот чёрт! Забыла, куда серёжки вчера положила, — с досадой пробормотала девушка, завершая формирование «образа» и разглядывая в зеркало «результат».
«Серёжки? Хм, а ведь у меня есть для неё кое-что».
— Думаю, эти тебе вполне подойдут, — проговорил я, доставая из куртки серьги с сапфирами. Те самые, что купил в среду для Жанны. Кулон и цепочка остались в кармане, но Лена о них, понятное дело, не знала.
— Это… мне? — сказать, что Лена была удивлена, означало не сказать ничего.
— Конечно, тебе. Кому же ещё? — пожал я плечами, стараясь казаться невозмутимым. Какбудто дарить подарки красавицам дело привычное. Словно бокал мартини глотнуть.
Увы, до конца отыграть Джеймса Бонда мне так и не удалось.
Красавица внезапно вздохнула и одарила меня грустным взглядом:
— Андрей. Ты знаешь, я очень боюсь подобных подарков.
— Но… почему? — теперь уже пришёл мой черед удивляться.
— Это очень дорого для меня, — ещё раз вздохнула Лена. — Ты, наверное, всю стипендию на эти серьги потратил.
— Я понял, — усмехнулся я, выдержав короткую паузу, догадываясь, наконец, куда она клонит. — Думаю, тебе не стоит волноваться по этому поводу. Это честные деньги, не криминал, не фарцовка… Я их по-честному заработал, а не украл или выклянчил у родителей. Можешь верить, можешь не верить, но это действительно так.
Лена ничего не ответила. Молча надела серёжки, критически осмотрела своё отражение в зеркале, а затем… Наградой мне стал поцелуй. Долгий и страстный. На большее у нас просто не было времени.
А серьги ей действительно шли. В них она выглядела ещё сногсшибательнее, ещё шикарнее, ещё загадочнее… Мечта, а не девушка.
Расстались мы через двадцать минут. Дошли вместе до «Культтоваров», возле которых Лена чмокнула меня в щеку, вытерла след от помады и, сказав, что уже наверняка опоздала, побежала в контору. Я же направился в сторону института.
Путь в общагу пролегал мимо дома, где жила Жанна. И чем ближе я к нему подходил, тем всё больше меня одолевали сомнения. Правильно ли я поступаю? Нет ли в моих действиях некоего… сволочизма что ли? Вот, ёлки-зелёные, даже не знаю, как следует называть то, что уже решил для себя и посчитал нормальным. В любом случае, свои ошибки надо обязательно исправлять. Даже если это и не совсем ошибки. Точнее, совсем не ошибки.
Насколько я помнил, на учёбу Жанна всегда ездила на электричке 8:06, и, значит, времени у меня было достаточно. Одно плохо — магазины на этот час ещё не открылись. И в том числе тот, который следовало посетить в первую очередь. Располагалось это предприятие советской торговли буквально в двух шагах от нужного мне здания. Обычные для начала восьмидесятых «овощи-фрукты» с небольшим цветочным отделом около входа.
Дожидаться восьми ноль-ноль и, соответственно, открытия магазина мне было не с руки — за шесть минут не то что купить, даже выбрать подходящий товар не смогу. А уж перехватить Жанну по дороге на станцию — тем более. Поэтому, приняв вид «лихой и придурковатый», я обошёл строение и несколько раз нажал на кнопку звонка служебного входа.
— Кого там в такую рань черти несут? — раздалось из-за двери через десяток секунд.
Зазвенели ключи, и в щели между косяком и дверью появилась помятая физиономия.
— Ну? Чего надоть?
Хмурый спросонья сторож взирал на меня с явным неудовольствием.
— Бать! Выручай, в натуре! Времени — ноль! Вопрос жизни и смерти, — затараторил я, хватаясь за дверную ручку как за соломинку.
— Спиртным не торгуем, — пробурчал предшественник будущих ЧОПовцев и потянул полотно на себя. Чтобы не дать ему захлопнуть «калитку», я быстро просунул ногу в дверной проем.
— Бать, да я не за водкой пришёл. Мне, понимаешь, кровь из носу, цветы нужны.
— На кой? — сторож с недоумением уставился на меня. Даже дверь перестал тянуть, удивившись столь странной просьбе.
— Надо, бать. Очень надо.
— Дык… это, — небритый «охранник» почесал в затылке и попробовал решить вопрос привычным для себя способом. — Я же не продавец. Вот откроется магазин, тоды и ой…
— Да ты пойми, не могу я так долго ждать, — я постарался придать голосу максимум проникновенности. — Если я сейчас цветы одной девушке не подарю, то всё. Только и останется, что утопиться в канале.
— Ну-у, — протянул сторож, закатывая глаза и демонстрируя тем самым недюжинную работу мысли.
— Если чего надо сверху, так то не проблема. Отдам сколько нужно, — выложил я еще один козырь. — Деньги не главное. Мне главное на встречу не опоздать.
— А! Ладноть! — махнул, наконец, рукой хранитель фруктов и овощей. — Ходь сюды. И дверку прикрой, чтоб фулюганы какие не забрались.
Дальше тамбура он меня не пустил. Наказал ждать, а сам убрёл вглубь магазина.
— Если можно, что-нибудь покрасивше и попахучей, — крикнул я в извилистый коридор, вспомнив, что даже не сообщил, какие конкретно цветы желаю приобрести.
Мой «благодетель» возвратился через минуту.
— На, держи, — протянул он мне алую розу с уже раскрытым бутоном. Запах от неё шёл изумительный — любые духи перешибёт без проблем. У Жанны даже мысли не должно появиться, что от кавалера пахнет совсем не цветами, а… скажем так — другой женщиной.
— А ещё парочки точно таких не найдётся?
— Больше не могу, — развёл руками дедок. — Одну ещё могут списать на усушку-утруску, а три — это уже воровство.
— Жаль, — я покачал головой и вытащил из кармана смятую трёшку.
— Не надоть, — отмахнулся охранник. — А то уже будет это, как его там, во, хищение! Так что даром бери.
— Спасибо! — поблагодарил я сторожа. — Ну, я пошёл?
— Иди, — кивнул тот и, заперев за мной дверь, тихо пробормотал. — Что за бабы нынче пошли? Свиданки в такую рань назначают…
Его последних слов я, конечно же, не расслышал. Поскольку спешил…
Жанна выбежала из подъезда без четверти восемь.
Я «догнал» её через десяток шагов.
— Привет!
— Ой! — вскрикнула она, оборачиваясь. — Это ты?
— Я. А это тебе.
— Какая колючая, — Жанна осторожно приняла из моих рук цветок. — А пахнет как здо́рово. Где взял?
— Украл, — усмехнулся я, приноравливаясь к её шагу.
— Молодец, — похвалила девушка. — А почему вчера не пришёл?
— Дык, я тебе весь вечер звонил. У вас дома никого не было.
— Мог бы и днём позвонить, — отозвалась спутница. — Я бы тогда никуда не уехала. Вчера у дяди Володи день рождения был, после обеда мы в Наро-Фоминск уехали.
— А вернулись когда?
— Точно не помню. Кажется, в половине первого…
Жанну я провожал до самой станции. Даже на платформу зашёл. А когда появился поезд, достал пакетик с кулоном и цепочкой и вложил его в руку девушки.
— Это подарок. Только прямо сейчас не смотри, потом посмотришь.
— А…
— Всё, твоя электричка. Пока. Встретимся на неделе.
Выслушивать от Жанны разные неудобные вопросы мне не хотелось. Она, насколько я её знал, вполне могла (переплюнув Лену) устроить настоящий допрос с пристрастием на тему «Откуда ты взял деньги на такое богатство?» Вот поэтому-то и пришлось срочно ретироваться, оставив все разговоры на потом. Тем более что обладание дорогими подарками может само по себе успокоить любую женщину. В том смысле, что рано или поздно она сама найдёт «логическое» объяснение собственным мыслям и перестанет терзать себя ненужными подозрениями…
— Опаздываешь, — покачал головой Смирнов, глянув на появившегося в больничном фойе профессора, а затем на часы.
— Пробки, — пожал плечами Синицын, присаживаясь рядом с «чекистом».
— Пробки? В метро? — поднял бровь Михаил.
— Да нет, меня сюда на машине подбросили.
— Такси?
Учёный неожиданно покраснел.
— Знакомый один… то есть, это… знакомая.
Смирнов пристально посмотрел на «коллегу».
— Надеюсь, про наши дела этой твоей знакомой ничего неизвестно?
— Ну что ты? Конечно, нет, — замахал руками Александр Григорьевич. — Она просто меня подвезла. Ей всё равно по дороге. Высадила на той стороне Сущёвки, а про больницу я ей ничего не рассказывал.
— Смотри, Шура, — погрозил пальцем Смирнов. — Женщины существа наблюдательные. Ты им можешь вообще ничего не рассказывать, а они всё одно будут в курсе.
— Да это понятно. Но сегодня и, правда, всё получилось случайно. Я никого ни о чём не просил. Просто она сказала, что едет в центр, вот я и…
Довести мысль до конца Синицыну не удалось. В больничном холле появилась супруга Андрея.
— Ну? Что у нас сегодня плохого?
— Добрый день, Жанна, — поднялся с диванчика Михаил.
— Здрасьте, — кивнула она одновременно и фээсбэшнику, и профессору.
— Привет, Жанн, — вскочил со своего места Синицын. — А мы думали, ты опоздаешь.
— Индюк тоже думал, но главного для себя так и не выяснил, — отозвалась женщина, усаживаясь в обитое дерматином кресло. — Так всё-таки, что за спешка такая? Чего хотели?
— Да, собственно, ничего особенного, — развёл руками Смирнов. — Просто хотели поделиться с тобой новостями?
— Надеюсь, хорошими?
— Ну-у, как сказать, — протянул Михаил. — Есть новости хорошие, а есть и не очень.
— Давайте сначала плохие, — вздохнула Жанна.
— Плохие, так плохие, — не стал спорить «чекист». — Во-первых, нас выгнали из Курчатовского.
— То есть, как это выгнали?!
— Тему мою закрыли, — вмешался в беседу профессор. — В общем, установку нашу пришлось разобрать.
— Нифига себе! — возмутилась женщина. — И что теперь делать? Андрея только вчера сюда из Склифа перевезли, в одиннадцатую городскую. Я вчера весь вечер договаривалась с докторами насчёт режима, а у вас, оказывается, ничего не готово. Полный капец…
— Ну, не совсем капец, — попробовал успокоить её Смирнов. — Просто небольшая заминка. Мы с Шурой решили новую установку собрать. Так сказать, в частном порядке.
— И долго вы собираетесь её собирать?
— Месяца полтора. Тут всё от денег зависит. Как нужную сумму добудем, так сразу и соберём.
— А сколько надо? — вскинулась Жанна. — В принципе, я могу кредит под залог квартиры оформить.
— Ни в коем случае! — мужчины произнесли это фактически одновременно. После чего быстро переглянулись, и подполковник, подмигнув профессору, объяснил женщине весь расклад. — Денег там требуется порядка восьми миллионов. У нас сейчас имеется около трёх. Остальные, я надеюсь вытащить из стройки под конец месяца. С Рыбниковым я договорился, он возражать не станет.
— Хорошо. Не буду кредит оформлять, — согласилась дама. — Но смотрите, если с деньгами что-то вдруг не срастётся, я вас тогда где угодно достану. Даже не думайте улизнуть. Столько времени потерять из-за какой-то там ерунды…
— Не надо нас доставать, мы никуда не сбежим, — улыбнулся Смирнов. — Ты лучше скажи, как там Андрей? Улучшения есть?
— Всё так же, — снова вздохнула Жанна. — Правда, сегодня ночью опять показалось, что он на какое-то время становился прозрачным. Только уже не так, как раньше. Совсем на чуть-чуть, если не приглядываться специально, можно и не заметить.
— Ты об этом кому-нибудь сообщала?
— Нет, только вам. Всё равно ведь никто не поверит.
— Да, в такое поверить трудно, — покачал головой подполковник.
— А что насчёт хороших новостей? — внезапно вспомнила Жанна. — Вы же говорили, есть и хорошие новости.
— Есть и хорошие, — кивнул Смирнов. — Шура, давай сюда свой портфель.
Передав портфель женщине, «чекист» попросил:
— Для начала глянь, пожалуйста, нет ли чего в кармане. Вдруг там опять послание для тебя, а мы его поэтому не нашли.
— Пусто, — Жанна проверила секретное отделение и вернула портфель Михаилу.
— Ну, тогда вот. Возьми почитай, — тот в ответ протянул ей два тетрадных листка. — Ещё два письма от Андрея. Ты их пока не видела.
— С этого и надо было начинать, — проворчала женщина, забирая оба послания.
— Дык, ты ведь сама просила. Сначала плохое.
— Мало ли что я просила. Не маленькие уже, могли бы и догадаться, что мне нужно в первую очередь…
Прочитав письма, Жанна откинулась в кресле и с довольным видом произнесла:
— Ну вот. Выходит, мы всё-таки встретились там, в электричке. Значит, я его всё-таки догнала.
— Ага. Кто бы сомневался, — ухмыльнулся Синицын.
— Слушай, а почему я здесь ничего об этом не помню? — неожиданно вскинулась дама, посмотрев на профессора.
— Как это почему? — удивился тот. — Я же тебе объяснял. Андрей сейчас в параллельном потоке и, пока они не сольются, ты ничего не вспомнишь.
— Ну да, действительно. Я что-то забыла об этом, — легко согласилась Жанна и повернулась к Смирнову. — А, кстати, зачем ему понадобился компромат на тебя? И тиражи Спортлото? Он что, решил обогатиться в том времени? Или ещё чего-то такое задумал?
— Тебе это лучше знать. Вы же с ним тридцать лет вместе прожили, — пожал плечами «чекист». — Но вообще, я полагаю, он хочет там что-нибудь изменить. Типа, историю нашу немного подправить, раз случай такой подвернулся. Между прочим, вполне вариант. Я бы, по крайней мере, рискнул. Если бы, конечно, сам оказался на его месте.
— Да. Это он может, — задумчиво пробормотала Жанна. — Вот только представить себе не могу, что именно он собирается сделать.
— А вот это как раз нам и стоит сейчас обсудить.
— Зачем?
— Затем, — поднял палец Смирнов, — что такие вопросы с кондачка не решаются. Через месяц мы должны быть готовы к тому, чтобы предложить Андрею чёткий план действий.
— А сам он что? Ничего умного придумать не сможет? — усомнилась Жанна.
— Одна голова хорошо, а четыре — лучше. Ну что? Будем сейчас обсуждать перспективы сохранения и развития СССР?
— Будем, — кивнул Синицын.
— Давайте, — согласилась супруга Андрея. — Это дело хорошее. Мне нравится…
— Итак. Какие у кого мысли? — спросил Михаил через десяток секунд, выложив на журнальный стол карандаш и несколько бумажных листов, явно решив фиксировать всё сказанное на бумаге.
— Первым делом грохнуть Меченого, а потом — Борьку. И про Чубайса с Гайдаром не позабыть, — сразу же предложила Жанна, рубанув воздух ребром ладони. — Там много таких, надо только припомнить, кто больше виноват, а кто меньше.
— Экая ты кровожадная, — усмехнулся Смирнов, откладывая в сторону карандаш. — Прямо-таки экстремистка.
— Ничего я не экстремистка, — нахмурилась женщина. — Просто я считаю, что каждый должен получить по заслугам. Всего-навсего.
— А я с Жанной согласен, — вклинился в разговор Синицын. — Предателей и изменников надо карать по всей строгости. Одиозные фигуры в нашей истории надо обязательно устранять. Стране от этого точно хуже не станет, а вот лучше — запросто.
— Да я, в общем-то, и не спорю, — пожал плечами «чекист». — Надо, так надо. Вот только что это нам даст? Исчезнут одни негодяи, на их месте могут появиться другие, такие же негодяйские.
— Э, не скажи, — возразил профессор. — Понятно, конечно, что свято место пусто не бывает. Однако всякому овощу свой сезон. Не так уж и много было у нас предателей. Уберешь десяток-другой, новые не сразу найдутся.
— Возможно, — не стал спорить Смирнов. — Но тут сразу возникает вопрос. А так ли обязательно убивать этих деятелей?
— Измена Родине — это даже хуже, чем измена жене, — отрезала Жанна. — Вот я бы, к примеру, Андрея ещё могла бы простить, если бы он, скажем, ну… это самое… с другой женщиной. Но если бы он стал вдруг предателем, то… Хотя голову я бы ему всё равно открутила. Чтоб неповадно было…
— Что именно неповадно? — невинно поинтересовался профессор.
— С другими бабами шуры-муры крутить, вот что, — буркнула Жанна. — Ну, всё, хватит об этом. Давайте лучше о деле.
— Да уж, серьёзно всё у тебя, — потрогал себя за шею Смирнов, словно прикидывая, каково это, ходить с открученной головой. — Честно признаюсь, не завидую я Андрюхе, ох, не завидую.
— А что? Были какие-то прецеденты? — прищурилась женщина. — А я, выходит, об этом ни сном, ни духом?
— Да не, ну ты что? — поднял руки «чекист». — Я же просто шучу.
— Не надо со мной так шутить, мне это не нравится.
— Всё, больше не буду, — повинился Смирнов. — А сейчас и вправду, давайте-ка лучше… хм, вернёмся-ка мы опять к нашим баранам.
— Вернёмся, — нехотя согласилась Жанна. Проблема супружеской верности её явно задела, но развивать эту тему и дальше она, по всей видимости, не могла. Фактов не было. А подозрения, как известно, к делу не пришьёшь. Пусть даже и небеспочвенные…
— Ну что ж, тогда, пожалуй, продолжим. — Михаил снова взял карандаш. — Повторю свой вопрос. Так ли необходимо убивать в том времени кучу народа?
— Это не народ. Это присосавшиеся к нему паразиты, — уточнил Синицын. — И их было не так уж и мало.
— Ну хорошо. Пусть паразиты. А как ты себе представляешь сам процесс их, хм, устранения? Неужели ты думаешь, что Андрей сможет вот так вот запросто взять и замочить десяток-другой будущих негодяев? Ладно. Предположим, он сумеет пересилить себя и придавить втихую какого-нибудь Собчака или Березовского. А как быть с главными фигурантами? Ни к Ельцину, ни, тем более, к Горбачёву он так просто не подберётся. Калибр у нашего Андрюхи не тот, его просто не подпустят к этим товарищам.
— А ты на что? — с ходу возразил доктор наук. — Вы же с ним в том времени уже познакомились. Ты ведь уже работал тогда в КГБ, а это, сам понимаешь, не хухры-мухры.
— Работал. Точнее, служил, — Смирнов с усмешкой посмотрел на профессора. — Только не забывай, Шур. Я сегодняшний и тогдашний — это две большие разницы. Пойми, наконец, что тот Комитет вовсе не был кровавой гэбней, про которую так любят талдычить наши доморощенные либералы. Мы никогда не были сборищем наёмных убийц и душителями свободы. Мы были частью системы и подчинялись закону. Закону, заметь, а не персоналиям или собственным представлениям о справедливости.
— Угу. Стояли на страже безопасности государства, — проворчал учёный. — Чистые руки, холодная голова, туда-сюда, шаг влево, шаг вправо…
— Именно так, — рассмеялся Смирнов. — Ты ещё про горячее сердце забыл.
— Не забыл, — криво усмехнулся Синицын. — Просто подумал, ты сам о нём вспомнишь.
— Ты прав, я действительно вспомнил, — с серьёзным видом подтвердил подполковник. — Это тоже имелось. Я ведь пошёл в органы не ради карьеры или каких-то там привилегий. Я на самом деле верил в свою страну и хотел ей служить. И служил не за страх, а за совесть, как и большинство комитетских, защищая даже не государство, а всех, кто в нём жил, трудился и строил великое будущее. Поэтому и говорю, что за просто так убивать обычных советских людей не стал бы. Даже если бы и узнал от того же Андрея, что эти люди могут со временем превратиться в предателей.
— Ну, хорошо, я понял твою позицию, — качнулся профессор. — Но что же тогда ты предлагаешь сделать Андрею? Как ему надо действовать, чтобы предотвратить неизбежное? Да еще в условиях, когда времени на раскачку почти не осталось. Всего три года пройдёт и аллес: здрасьте, граждане, я — комбайнёр Миша, сейчас мы с вами учудим перестройку.
— Сложно сказать, — вздохнул Михаил. — Но, в любом случае, в настоящий момент Андрей действует довольно логично. То есть, не прёт на рожон, а тихо-спокойно налаживает контакты со мной и моими коллегами. Я думаю, он пока просто ждёт одного знакового события.
— Какого?
— Ноябрь-82. Смерть дорогого Леонида Ильича и избрание новым генсеком Андропова.
— А дальше?
— А дальше, я полагаю, начнётся самое интересное. Установка вновь заработает, межвременна́я связь восстановится, и мы должны быть к этому абсолютно готовы.
Смирнов откинулся на спинку дивана и замолчал. Молчали и остальные.
Подзатянувшуюся паузу прервала Жанна:
— Так что же ты всё-таки предлагаешь? К чему мы должны быть готовы?
— Мы должны быть готовы к тому, что Андрей раскроется перед моими коллегами и начнёт выдавать информацию.
— Информацию о будущем?
— Да. О том, что знает и помнит.
— И ему так просто поверят? — усомнился Синицын.
— Конечно же, нет, — усмехнулся Смирнов. — Сразу, естественно, не поверят, но обязательно начнут проверять. Вот поэтому-то Андрею и нужен правильный план. Как и в какой последовательности делиться знаниями. И какими именно знаниями. Я ведь недаром не стал передавать ему компромат на себя, а для начала просто сообщил о наиболее значимых предателях того времени. Причём, тех, кто служил в нашей конторе. Уж это-то проверить легче всего, да и интерес к этим данным будет реальный, а не на уровне «потрепались за жизнь».
— Ну, хорошо, — отозвалась Жанна. — Это он сообщит, а дальше-то что?
— Дальше, когда факты предательства подтвердятся, можно будет приступать к следующему этапу и говорить о том, что ожидает страну в самом ближайшем будущем.
— Ты думаешь, это поможет? — покачал головой профессор. — Всем ведь известно, что исторический процесс инерционен. Остановить его почти невозможно. Если экономика социализма не могла справиться с базовыми проблемами, то она так или иначе должна была проиграть соревнование с Западом.
— Шура, ты сейчас несёшь откровенную чушь, — нахмурился подполковник. — Не повторяй за другими разную ерунду. Какие, к чёртовой бабушке, базовые проблемы?! Та экономическая модель, что существовала в Советском Союзе, позволяла спокойно и без особого напряжения жить и развиваться долгие и долгие годы. Проблема заключалась в другом. В неспособности и нежелании части советской элиты бороться за будущее страны. А серьёзных проблем в нашей экономике по большому счету и не было.
— Как это не было? — всплеснул руками Синицын. — А гонка вооружений? А бессмысленная трата ресурсов на военно-промышленный комплекс и производство никому не нужной продукции? А закупка продовольствия у иностранцев? А глупости с поддержкой зарубежных компартий и всяких там африканских и азиатских стран? А война в Афганистане, в конце концов? Мы ведь её всё равно потом проиграли, зачем было так долго тянуть? Партизанское движение в тех местах подавить невозможно, тебе это каждый скажет.
— Отвечать буду по существу и по очереди, — дёрнул щекой Михаил. — Но начну всё же с последнего утверждения. Вот ты мне скажи, много ли ресурсов было у СССР в двадцатые-тридцатые годы? Больше, чем в восьмидесятые, или меньше?
— Странный вопрос. Конечно, меньше. Почти на порядок.
— Ага. И, тем не менее, с басмаческим движением в Средней Азии справились. А ведь это почти то же самое, что и Афганистан. Это сейчас западники вещают, а мы повторяем за ними, говоря, что всяких там террористов и экстремистов в принципе нельзя победить. Что они всегда были, есть и будут. Самое смешное, что и американцы с англичанами уже одерживали в 20-м веке победы над восставшим народом и перепрограммировали его затем на сотрудничество. Вспомни, например, послевоенную Грецию или менее известные нам Индонезию и Филиппины. Тут просто воля нужна и желание. Так что и у нас с Афганистаном всё получилось бы, если бы мы планомерно шли к своей цели, невзирая на мнение так называемой мировой общественности.
— Ладно. Будем считать, убедил, — нехотя согласился Синицын. — А что по поводу остального?
— Да, действительно, — поддержала профессора Жанна. — Почему нашу экономику тех лет ты считаешь устойчивой? И почему мы не должны были проиграть экономическое соревнование с Западом?
— Почему? — переспросил Михаил. — Хм, вопрос, конечно, интересный. Даже не знаю, с чего начать.
— А ты с начала начни, — хохотнул доктор наук. — Например, с разбазаривания ресурсов на производство тысяч и тысяч танков, которые потом порезали на металлолом.
— Ну что ж, с танков, так с танков, — пожал плечами Смирнов. — В конце концов, какая разница, что брать за основу.
— Что ты имеешь в виду? Какую основу?
— Основу, на которой держится общество, — пояснил фээсбэшник. — В данном случае мыбудем рассматривать основу экономическую. А если ещё конкретнее, то… как думаешь, какой главный ресурс растрачивался Советским Союзом при производстве излишних танков?
— Ну, какой-какой? Природные ископаемые, продукты их переработки, энергия.
— И всё?
— Ещё люди. Их знания, умения… время.
— Вот. Добрались, наконец-то, до главного. Думаешь, я не понимаю того, что нам не нужно было такое количество танков, артиллерийских систем, кораблей, снарядов, прочего военного снаряжения? Всех этих старых сапог с гимнастерками и противогазами, пылившихся на складах десятилетиями. Добавь сюда ещё и гражданскую продукцию, не пользующуюся спросом у населения и потому, с точки зрения современного потребителя, совершенно бессмысленную. То есть, олицетворяющую собой тупое разбазаривание ресурсов.
— Ну да, где-то так.
— Что ж, ты абсолютно прав. Если, конечно, рассуждать с позиции рыночника-либерала. Не надо производить то, что невозможно продать. Почему? Да потому что это не принесёт прибыли. А, значит, и пользы. Но сейчас попробуем посмотреть на это с другой стороны.
— С какой?
— Да хотя бы со стороны учёного, занимающегося фундаментальными исследованиями. Разве ты не мечтал когда-то о том, чтобы человечество совершило, наконец, рывок к звёздам, в глубины океана, к центру Земли, избавилось от болезней и войн? Чтобы люди не только думали о хлебе насущном и как приобрести новый смартфон, но и летали к другим мирам, раскрывали тайны Вселенной… путешествовали во времени, в конце концов. В реальности, а не в виртуальных грёзах.
— Ты прямо мысли мои читаешь, — натужно рассмеялся профессор.
— Ну, так, а я о чём? Поверь, Шур, всё это могло быть на самом деле. И, в первую очередь, благодаря обычным людям, рождённым не где-нибудь, а в СССР. Да, мы делали много неправильного. Совершали ошибки, куда же без них? Но главное было незыблемо — в основе всего в Союзе был человек. В том числе, и в нашей ныне ругаемой многими плановой экономике. Кажущееся бесполезным производство поддерживало то, что ни за какие деньги не купишь. Уровень населения. Огромное количество отлично подготовленных специалистов, умеющих работать и головой, и руками. Высокообразованное общество инженеров, рабочих, учёных. Не менеджеры по продажам, не офисные бездельники, не охранники в супермаркетах, не торговцы на рынках, не рекламщики всякой дряни, не ростовщики-банкиры, делающие деньги из воздуха за счёт остальных. Нет. Именно в 70-80-е в нашей стране сложился, наконец, социум, готовый к рывку в будущее. Я имею в виду, готовый технически, но, увы, уже заражённый вирусом потребительства. Пусть и не в такой степени, как сейчас, но всё же больной.
— Ну, вот видишь, сам признал, что проблемы имелись, — бросил Синицын. — Они-то как раз и довели нас в итоге до краха.
— Да, довели, — кивнул Смирнов. — Но могли и не довести, если бы кое-кто не подстегнул процесс. Предложив свернуть на другой путь, поднять перед Западом лапки и ждать, когда оттуда посыпятся плюшки и пряники. Дождались, короче. Только не манны небесной, а развала Союза и шоковой терапии по неоколониальной схеме.
Подполковник перевёл дух и чуть поспокойней продолжил:
— Я, конечно, никакой не экономист и рассуждаю, наверное, как дилетант, но вот не верю я. Никак не верю тому, что не было у нас шансов. Были, Шур. Причём, неплохие.
— Какие? — тут же полюбопытствовал собеседник. — Что конкретно могло спасти и нас, и страну?
— Всё очень просто, Шур. Просто до безобразия. Нам требовалось всего-навсего продержаться. Не допустить перестройки и продолжать идти прежним курсом. И ни в коем случае не пытаться кардинально реформировать экономику. А если и пытаться, то по минимуму, не нарушая основ.
— Что за ерунда? — удивился Синицын. — В этом случае мы бы лишь оттянули неизбежный конец и всё равно б проиграли.
— Нет, Шура. Наоборот, выиграли. Хочешь спросить, почему?
— Хочу, конечно.
— Объясняю. Именно в 80-е, когда штатовским президентом стал Рейган, власть на Западе окончательно перешла в руки финансовой олигархии. А она, в полном соответствии с присущими ей аппетитами и инстинктами, запустила процесс собственного разрушения. Словом, западный мир вступил на путь, ведущий в тупик или, скорее, в пропасть. Из которой, как обычно, имеются только два выхода. Или большая война, или радикальное изменение образа жизни.
— А причём здесь мы? То бишь, причём здесь Советский Союз?
— Да при том, что самим фактом своего существования он не дал бы ввергнуть наш шарик ни в войну, ни в новое средневековье, где правят бал те, кто сильнее, богаче и для кого законы не писаны. Даже если бы Запад не рухнул под тяжестью долговых обязательств перед своими же гражданами, ему волей-неволей, а пришлось бы вернуться на технократический путь. Тот, в котором деньги делаются не на финансовых махинациях и всякого рода слияниях-поглощениях, а зарабатываются через научно-техническое и промышленное развитие. Вот тогда бы и в СССР реформы пришлись ко двору. Сам понимаешь, здоровая конкуренция ещё никому и никогда не вредила.
— На словах это получается довольно красиво, — почесал затылок профессор. — Увы, это всего лишь теория. Что выйдет в реальной жизни? Вот в чём вопрос.
— Что выйдет, не знаю, — развёл руками Смирнов. — Но уверен, что хуже не будет.
— Твоими бы устами, да…
— Кстати, насчёт отбраковки, — неожиданно перебил профессора подполковник. — И ты, и Жанна были безусловно правы, когда утверждали, что паразитов надо обязательно уничтожать.
— В смысле? — не понял Синицын.
— В том смысле, что ключевые фигуры времён перестройки должны быть так или иначе нейтрализованы.
— Всех грохнуть, — фыркнула Жанна. — Это самое лучшее.
— Нет, просто грохнуть — это неправильно, — возразил Михаил. — Всех реформаторов-перестроечников надо…
— Что надо? — подстегнул Синицын взявшего паузу фээсбэшника.
— Их надо дис-кре-ди-ти-ро-вать. Дискредитировать саму идею либерализма вместе с ее приверженцами. Точнее, сначала приверженцев, а через них и идею.
— Интересная мысль, — задумался доктор наук. — Есть в этом что-то такое… разумное. Осталось понять, как реализовать задумку.
— Так я и предлагаю подумать, — отозвался «чекист». — Всем подумать. Очень крепко подумать.
Над журнальным столом снова повисло молчание. И опять его нарушила Жанна:
— Не знаю, как вы, а я больше думаю о другом. Изменить историю — это, безусловно, круто и креативно, но для меня главное — это вернуть Андрея. Без него мне вся эта ваша история по барабану.
— Да, ты права, — улыбнулся Смирнов. — Это действительно главное. А история… хм, историей мы займёмся по ходу, левой ногой.
— Точно. Никуда от нас история не убежит, — поддержал «коллегу» профессор.
На утреннюю лекцию я не пошёл. После свиданий, сначала с Леной, а потом с Жанной, думать не о них, а о чем-то другом, было смерти подобно. Впрочем, я себя всё-таки пересилил и «осчастливил» своим присутствием последующие семинары. По физике, химии, аналитической геометрии и матлогике. Негоже было бы их пропускать, это все же не лекции — экзамены и зачёты мне, так или иначе, сдавать придётся. И, значит, не стоит лишний раз злить преподавателей по этим предметам.
Вечером после занятий решил восполнить ещё один пробел в собственном образовании. Только на этот раз не умственном, а физическом. Вспомнил советы Кривошапкина и Смирнова и направил стопы в магазин спортивных товаров с целью прикупить какой-нибудь инвентарь для силовых упражнений. Физическую форму надо развивать и поддерживать, и простая зарядка здесь не поможет. Обычными приседаниями и размахиваниями руками-ногами нарастить мышцу́ не получится. Без эспандеров и гантелей об этом не стоит и думать.
И то, и другое в магазине, конечно, нашлось. Я даже подобрал себе кое-что. Пружинный эспандер с пятью «ветвями» и небольшие гантельки по три килограмма каждая. Тем не менее, решил только ими не ограничиваться. Внимание моё привлекли стоящие в ряд гири, весом от шестнадцати до тридцати двух. После недолгих размышлений «остановился» на самой лёгкой. По той причине, что и в «прошлой» жизни пользовался исключительно однопудовиками. Причём, не только в физкультурно-оздоровительных целях. Одна из гирек служила гнётом для закваски капусты, вторая хранилась в гараже — во времена всеобщего дефицита на ней было очень удобно выправлять гвозди, третью я использовал заместо кувалды на даче, четвертую… хм, к четвертой судьба была более благосклонна: будучи подарена одному моему знакомому, она использовалась им по прямому назначению — в качестве спортивного инвентаря…
В общем, гирю я все же купил. Удовольствие обошлось мне в 5 рублей 90 копеек. Еще семь рублей были потрачены на гантели с эспандером. Ими («упакованными» в холщовую сумку) я загрузил левую руку, правой соответственно подхватил «чугуняшку с колечком», после чего, довольный собой, вышел на улицу.
Увы, радость от удачных приобретений быстро сошла на нет. Уже через сотню метров я понял, что «компактность» — это не всегда хорошо. Несмотря на наличие ручки тащить шестнадцатикилограммовый груз оказалось весьма неудобно. Да ещё сумка с гантелями и эспандером оттягивала другую руку и постоянно норовила упасть или вообще разорваться. Гиря же с регулярной настойчивостью била меня по колену, отчего походка моя все больше и больше напоминала перемещения заржавевшего робота с подломленными суставами. Даже мысль появилась — водрузить гирю на голову подобно восточным красавицам, переносящим тяжеленные кувшины с водой. Одна незадача: «амортизатора» в виде копны волос у меня не имелось — пришлось забрасывать «чугунок» на плечо. «Ох, и твёрдый, собака! Нет, лучше как раньше, прежним способом, только руки менять почаще».
В итоге, когда добрался, наконец, до общаги, умаялся как негр на плантации. Опустил на пол гирю, бросил на стул выдержавшую испытание сумку и плюхнулся на кровать, переводя дух, мечтая о глотке холодного пива. Лежащий в соседней кровати Олег оторвался от изучения иностранного языка (то есть, проснулся), приоткрыл один глаз, покосился на гирю, вздохнул и принялся листать английскую методичку. Секунд через двадцать он вновь захрапел, не в силах противостоять гипнотическому влиянию
А ещё через двадцать секунд в комнату заглянул Володя Шамрай.
— Ух, ты! Гиря! Твоя?
— Моя.
— Дай поиграться.
В ответ я только и смог, что махнуть рукой, разрешая забрать этот уже успевший изрядно поднадоесть спортивный снаряд.
Олег Панакиви проснулся спустя пять минут. Разбудил его сильный грохот из-за стены.
— Это что? — недоуменно протёр он глаза. — Землетрясение?
— Шамрай спортом занялся, — лениво ответил я, разглядывая потолок.
— А-а, ну это ненадолго, — зевнул сосед, поворачиваясь к стене и опять раскрывая книжечку с английскими «иероглифами».
Как вскорости выяснилось, он очень сильно ошибся. В течение последующих десяти минут грохот повторился ещё восемь раз.
— Надоел, — не выдержал в итоге Олег и, шаркая тапками, пошёл разбираться с горе-спортсменом. Я молча последовал за ним.
Открыв дверь в соседнюю «трёшку», мы обнаружили следующее. Все соседи были на месте. Шурик лежал в постели и, прикрыв голову сразу тремя подушками, бессовестно дрых. Олег Денько сидел за столом и что-то строчил в тетради, не обращая никакого внимания на окружающих. Посреди комнаты на полу валялся матрас, а прямо над ним «жонглировал» гирей Шамрай. То бишь, подбрасывал её вверх, а потом ловил. В одном случае из десяти цирковой номер заканчивался неудачей. Гиря падала на пол. Точнее, на матрас. Володя чесал затылок, плевал на руки и снова брался за старое — опять начинал подбрасывать и ловить «инвентарь». С тем же девяностопроцентным результатом.
— Ещё пять минут и хорош! — радостно сообщил Шамрай, узрев наши хмурые лица.
— Хрен с тобой, — бросил Олег, разворачиваясь на выход. — Дураков лечить — только мучиться.
— Андрюх, а пусть она у меня хранится, — неожиданно попросил «жонглёр», подбрасывая гирю в очередной раз.
Выдержав короткую паузу, я милостиво согласился.
«Фух! Слава богу, отмучился. По крайней мере, не надо будет думать потом, как избавляться от хлама…»
Вчерашний день прошёл буднично. Можно сказать, рутинно. Римма Юрьевна на занятиях по иностранному языку меня почти что не спрашивала, Павел Борисович на военке не напрягал, на лекции по матлогике и семинаре по матанализу тоже ничего особенного не случилось. В общем, вторник вполне себе мог оказаться одним из тех дней, о которых даже следователю нечего рассказать, не то что друзьям. Однако нет. Размеренное и скучное течение жизни неожиданно прервалось вечером, во время игры в бильярд.
Клуб, помимо меня, вчера посетили Кривошапкин, Смирнов и подполковник Ходырев. Именно он, после очередной (что уже стало хорошей доброй традицией) проигранной партии внезапно поинтересовался:
— Андрей, а ты в детстве про голубую чашку читал?
— Я не разбивал голубой чашки, — машинально отшутился я, еще не зная, к чему ведёт Иван Николаевич.
— Верю, — усмехнулся Ходырев. — А про Чука и Гека и про Тимура с его командой знаешь?
— Знаю, конечно, — пожал я плечами. — Кто же про них не знает?
— А кто это всё написал?
— Гайдар, кто же ещё? — только в этот момент до меня стало доходить, что «это жжж неспроста». Но вот до какой степени неспроста, было пока не ясно.
— Так вот. Помер он, значит, на днях, — подполковник положил кий и покачал головой.
— Кто он? Аркадий Петрович? — изумился я. — Он же ещё в 41-м погиб.
— Да я не про писателя говорю, — отмахнулся Иван Николаевич. — Внук у него имелся. Егором звали. Вот внук этот неделю назад и того… Вроде молодой ещё был, а тут бац и помер. Такая вот, понимаешь, судьба барабанщика.
— Как это? От чего это он вдруг помер? Лет-то ему было сколько?
— Двадцать шесть ему было, на год старше меня, — вмешался в разговор Михаил. — Нас тоже собирались к расследованию привлечь, но потом отказались. Выяснилось, что несчастный случай.
— Под машину что ли попал? — спросил я, стараясь казаться спокойным.
— Почти, — усмехнулся Смирнов. — Вечером вышел на улицу, а по дороге грузовик проезжал. Камешек из-под колёс вылетел и прямо в висок.
— Камешек? В висок? — пробормотал я, с большим трудом удерживая себя от лишних вопросов.
— Ну да. Самый обычный камешек, — развёл руками Смирнов. — Такая вот нелепая смерть.
— Да, и вправду нелепая. А я как раз в ту среду вечером в Москву ездил. Тоже, наверное, мог под этот камень попасть…
— А почему ты решил, что это случилось в среду? — внезапно прищурился Михаил.
— Дык… это… вы же сами говорили, что неделю назад, — нашёлся я через пару секунд. — Сегодня вторник. Минус неделя — это значит, скорее всего, среда. А вообще не знаю, просто мне так показалось.
Товарищи офицеры быстро переглянулись.
— А что ты в Москве в прошлую среду забыл? — продолжил «допрос» Смирнов.
— Ну-у, я на центральный аэровокзал заезжал, — брякнул я не подумавши. — Смотрел билеты на самолёт.
— А куда?
— Да я думал на Октябрьские в Ленинград прокатиться. Во-первых, не был давно, во-вторых, у меня там тётя живёт, в-третьих, одноклассников в Питере дохрена, хотелось бы встретиться-пообщаться.
— Понятно, — кивнул «чекист». — Билет-то хоть как? Купил?
— Не, поездом решил ехать.
— А чего так?
— Дешевле плюс рейсы для меня не слишком удобные.
— А потом?
— Что потом?
— После аэровокзала чего? Вернулся назад в Долгопрудный?
— Да нет. Ещё погулял немного, в кино сходил, — начал я придумывать на ходу.
— Что за кино? И в каком, кстати, кинотеатре?
— Эээ… — я принялся срочно вспоминать, какие картины числились на афише ближайшего к месту событий кинотеатра. — Кинотеатр «Баку». Что-то про революцию. Честно скажу, я где-то полфильма проспал, тоска оказалась жутчайшая. Даже пожалел потом, что пошёл.
— Что? Вообще не помнишь названия? — удивился Смирнов.
— Кажется… кажется, что-то «на перекрёстке».
— Бой на перекрёстке? — попробовал угадать собеседник.
— Точно, — ответил я с облегчением. — Там ещё Лановой был Дзержинским.
— Хм, странно, что ты на этом фильме заснул, — пробормотал Михаил. — А, впрочем, вкусы у всех разные. Да, кстати, я что-то совсем подзабыл. Этот кинотеатр на той же стороне, что и вокзал, только к центру поближе? Да?
— Не, на другой. От метро минут десять, не больше.
— Ну да, ну да. Точно. Метро «Аэропорт», улица Усиевича.
Я мысленно вздрогнул. Название улицы говорило само за себя. Как раз на ней всё и произошло. То есть, встреча с Гайдаром и то, что за этим последовало. А что за этой встречей последовало? Да ничего не последовало, я просто ушёл оттуда. И, тем не менее, Егорушка потом окочурился. Причём, без какой-либо «помощи» с моей стороны. Хотя… Да, действительно, камушек и вправду мог оказаться тем самым…
— Ладно уже. Хорош парня трепать, — неожиданно пришёл мне помощь Иван Николаевич. — Ты его, Миш, как будто допрашиваешь, как будто это он того гражданина пришиб.
— Привычка, — улыбнулся Смирнов…
В общагу я возвращался обуреваемый мыслями и чувствами.
Неужели Смирнов догадался?
Да нет, не может такого быть.
Или может?
Почти до двух ночи я ворочался в кровати, не в силах уснуть. Мне не давал покоя один вопрос: почему всё-таки помер Гайдар? Кто виноват в случившемся? Неужто и вправду мой замысел реализовался сам по себе… я дал лишь толчок, а затем события понеслись лавиной и брошенный на дорогу камушек вызвал настоящий обвал, цепь замкнулась, причина и следствие поменялись местами…
Ответа не находилось.
Утром проснулся невыспавшийся и совершенно разбитый…
На занятия идти не хотелось, но — лабы по общей физике пропускать нельзя. Хотя бы одну продинамишь, замучаешься потом доделывать и пересдавать.
Сегодня мне выпало работать с Шуриком. Два с половиной часа мы занимались тем, что разными способами пытались определить момент инерции диска. Ерунда, по большому счёту, но когда учебное оборудование изношено в хлам, настройки сбиты, а шкала измерений не соответствуют реальным значениям, лабораторный практикум превращается в сущее наказание. Штангенциркуль хлябает и болтается, деления у линейки потёрты, весы на ноль не выставляются никаким образом, грузик массой 25 граммов тяжелее тридцатиграммового, секундомер срабатывает через раз, нить подвеса рвётся, едва раскрутившись… В иные мгновения мне просто хотелось взять эту дурацкую установку с валиками и дисками и запулить в окно, прямо на головы беспечно гуляющих граждан…
С лабой мы всё-таки справились. Измерения кое-как провели, требуемый результат получили, оставалось лишь подогнать разброс под нормальное распределение, рассчитать погрешности и переписать данные в лабораторный журнал. Подгонка досталась мне, Синицын взял на себя расчёты и оформление, а когда закончил считать и, высунув язык, принялся выводить в тетради нужные числа и формулы, я начал понемногу грузить его другими не менее важными рассуждениями и выводами…
Со стороны могло показаться, что мы просто треплемся и обсуждаем итоги успешно выполненной лабораторной работы, причём я как бы диктую приятелю полученные данные, а тот их записывает и переспрашивает, если не понял.
Смешно, но на самом деле всё так и было. Только обсуждали мы не какие-то дурацкие диски и их моменты, а кварковую теорию времени, разработанную всё тем же Синицыным в далёких двухтысячных.
Я сжато пересказывал всё, что узнал из полученного недавно «письма», Шурик, продолжая что-то писать в тетрадке, внимательно слушал и время от времени задавал уточняющие вопросы…
Нет, он всё-таки гений. Будучи школьником, освоить квантовую механику, статфизику и теорию поля дано не каждому. А уж понять принципы общей теории относительности и «родить» на её основе идею, воплотившуюся в будущем в открытие мирового уровня — на это вообще способны считанные единицы. Ньютон, Максвелл, Эйнштейн, Бор, Дирак… и Шура Синицын, ещё и ведать не ведающий, что когда-нибудь встанет в один ряд с великими…
— Слушай! А ты это всё сам придумал? — в голосе Шурика чувствовалось искреннее восхищение, сдобренное некоторой толикой зависти. Мне даже неудобно стало. Ведь плагиат же чистой воды, причём, «украденный» у самого спрашивающего.
— Не всё. Основу один мой приятель придумывал.
— А он кто? Где он сейчас? Можно с ним как-нибудь пообщаться? — не успокаивался будущий доктор наук.
Я мысленно чертыхнулся. Врать не хотелось, а говорить правду — тем более.
— Нет, пообщаться с ним не получится.
— Почему?
Шура сейчас выглядел как ребёнок, у которого отняли конфетку.
Я вздохнул и покачал головой.
— Потому что его нет в нашем мире.
И ведь не соврал ни разу. Того Шурика в этом потоке времени действительно нет.
Синицын секунд пять или шесть с недоумением смотрел на меня, затем вдруг нахмурился и бросил в сердцах:
— Да ну тебя! С тобой по нормальному, а ты… Эх!
Махнув рукой, он снова склонился к тетради.
На этом наш разговор завершился…
Вечером того же дня случилось то, чего ожидали многие. Ждали, ждали и, наконец, дождались. Ведь это же форменное безобразие, почти беспредел — месяц с начала учёбы прошёл, а комсомольского собрания курса до сих пор не было…
«Мероприятие» назначили на 17:05 в 301-й аудитории Лабораторного корпуса (она же «Малая химическая»). С местом и временем организаторы не ошиблись. Подгадали тютелька в тютельку. Последняя пара, перед ней физкультура, аудитория небольшая, завтра День Конституции и, соответственно, выходной. Душно, тесно, студенты-москвичи рвутся домой, иногородние — в столовую (пока там народу немного) и на воздух, засиживаться допоздна никому неохота, и, значит, «правильные» решения поддержат без лишних дискуссий.
На повестке дня — всего два вопроса. Выборы курсового бюро и — «куда девать деньги, заработанные на стройке и на картошке?»
С первым вопросом разобрались молниеносно. Представитель бюро факультета предложил три кандидатуры и секретарём курса — Диму Южного из первой группы. Их и проголосовали по-быстрому. Некоторые, похоже, даже не поняли, за кого поднимали руки — главное, чтобы эта бодяга поскорее закончилась.
А вот второй вопрос вызвал вполне предсказуемый интерес, и времени на его решение потребовалось гораздо больше. Деньги — они и при социализме деньги, и отдавать их какому-то дяде желания мало. Пусть даже этих денег — раз, два и обчёлся, они — свои, кровные, за которые горбатились две недели в поте лица и не покладая рук.
— Но ведь мы же и так потратим их на себя, — с пафосом в голосе убеждал «факультетский» товарищ. — На ремонт клуба…
— Клуб мы и сами отремонтируем! — орали с мест.
— …новую технику для дискотеки… — продолжал «пришлый».
— Старая отлично работает!
— …поездки, мероприятия, соревнования…
— Вот пусть, кто ездит туда, тот и платит!..
Вообще говоря, из сотни присутствующих активно протестовало не больше десятка, остальные поддерживали их молча. Впрочем, и те, и другие отлично знали, чем завершится собрание, но просто так сдаваться на милость комсомольского руководства было бы не по-игроцки. Подозреваю, что если бы даже вопрос стоял по-другому и нам предложили всё поделить и раздать каждому свою долю, доморощенные активисты высказывались бы против такого решения с тем же задором, что и сейчас, только в «обратную сторону». Из принципа. Точнее, из чувства противоречия. Почти как Баба Яга, которая всегда против.
По моему мнению, всё это глупости. Полмесяца так и так не учились, а стипендию получили в полном объёме. Поэтому — какие претензии? Скорее, наоборот — это мы должны доплачивать институтским начальникам за прекрасно проведённое время, а не они нам. Свежий воздух, хорошая компания, здоровый труд, невинные шалости и развлечения семнадцатилетних оболтусов, впервые почувствоваших вкус настоящей свободы.
Какой смысл размахивать шашками из-за двадцати рублей, на которые никто изначально и не рассчитывал? Они ведь, можно сказать, с неба упали.
То ли дело мы, «строители». Всего одиннадцать душ, заработали в три раза больше «крестьян», а сидим тихо и не отсвечиваем. Почему? Да потому что с нами соответствующую работу уже провели.
За пять минут до начала собрания к каждому подошёл Рома Гребенников и по-заговорщицки сообщил:
— Сегодня был в комитете. Пообещали, что летом всех возьмут в дальние строяки.
Как говорится, информация к размышлению. Не надо быть Штирлицом, чтобы понять.
В так называемые «дальние» стройотряды (в нашем случае — в Казахстан и на Дальний Восток), пускали лишь после четвёртого курса, а денег там за два летних месяца зарабатывали от штуки и выше, не в пример подмосковным, где пределом мечтаний считались четыреста-пятьсот рубликов за сезон. А поскольку все стройотрядовские списки утверждались комитетом ВЛКСМ института, то… Ну да. Всё правильно. Синица нам не нужна, нам журавля подавай. Желательно, в жареном виде. Из-за шестидесяти целковых здесь и сейчас отказываться от перспективы несколько лет подряд получать по полторы-две тысячи дураков нет. Тем более что в таком деле обманывать как бы не принято — не поймут-с…
В общем, собрание завершилось как и положено — единодушным голосованием «за» с несколькими воздержавшимися. Нормальный такой демократический централизм позднесоветского образца…
Вечером, когда часть наших разъехалась «по делам», оставшиеся уткнулись в учебники, а самые активные разбрелись по общаге в поисках, к кому бы приткнуться, чтобы пожрать нахаляву, я спустился в фойе, опустил в таксофон двушку и набрал номер Жанны.
Хвала Илутвару, она оказалась дома и совершенно не занята.
Договорились встретиться через полчасика около её дома.
Моя будущая-бывшая опоздала всего на десять минут. В смысле, выпорхнула из подъезда, когда я уже вовсю мерил шагами детскую площадку напротив.
— Ну что, снова за линию? — поинтересовалась она вместо приветствия.
Я покачал головой.
— Не, не стоит. Темно уже. Давай лучше просто по городу прогуляемся.
— Ну-у… давай.
Жанна взяла меня под руку, и мы пошли.
Странно, но я до сих пор ещё не привык к ней молодой. А шестнадцатилетней вообще видел только на фотографиях. Очень хотелось, как в «прошлой» жизни, обхватить Жанну за талию, прижать к себе, прошептать на ушко что-то интимное, и чтобы она смеялась, шутила в ответ и «встревоженно» спрашивала, всё ли я проверил в квартире, вдруг там газ не закрыт или утюг не выключен…
Мой подарок — золотую цепочку с кулоном — она как будто нарочно демонстрировала и мне, и всем окружающим. Совершенно «случайно» расстегнувшаяся пуговица на блузке, зачёсанные назад и собранные в косу волосы, открытая шея, горделиво вскинутый подбородок.
— Красиво! — похвалил я её, выдержав почти театральную паузу и словно бы ненароком покосившись на украшение.
— Тебе нравится?
— Очень.
Я ничуть не кривил душой.
Жанна действительно выглядела великолепно, а мой подарок ей определённо шёл — своего рода завершающий штрих к образу таинственной незнакомки.
Слава богу, она не стала выяснять происхождение средств, на которые я приобрёл драгоценности. Видимо, уже придумала собственное объяснение и посчитала его достоверным и не требующим специального подтверждения…
По городу мы гуляли около часа. Болтали, смеялись, присаживались на лавочки, останавливались в тени деревьев и, воровато оглядываясь, начинали целоваться, а затем, «испугавшись» чьих-то шагов или просто шороха за спиной, бросались бежать, держась за руки и хохоча на ходу…
После одного из таких случаев Жанна вдруг предложила:
— А давай на дискотеку пойдём.
— Дискотеку? Какую?
— А в «Маяке». Они там в одиннадцать закрываются.
Взглянул на часы.
Без четверти десять.
Минимум час у нас есть. И потом желание женщины — это закон. Даже если сегодня ДК не работает, лучше пойти и убедиться на месте, чем не пойти и прослыть «человеком в футляре».
На месте мы были через двадцать минут.
Клуб работал. Из приоткрытых дверей доносились «мелодии и ритмы зарубежной эстрады», а около входа тусовались такие же, как мы, парочки и шумные компании уже принявших на грудь граждан.
Входной билет стоил рубль. Дам пропускали бесплатно.
За что, спрашивается, такая дискриминация? У нас же, блин, равноправие!
Внутри было накурено так, что хоть топор вешай.
Неприятно, но что поделать — какие времена, такие и нравы.
Музыку крутили сплошь иностранную. Супермодный в этом году «Чингиз-Хан», уже выходящие в тираж «Арабески», «свеженькие» итальянцы с фестиваля Сан-Ремо, нестареющие «Бони-М»… стандартный набор любой дискотеки начала 80-х. Хотя какая, собственно, разница? Для обнимашек в полутьме танцевального зала какая угодно музыка подойдёт, особенно, если партнёрша не против.
Жанна была не против. И насчёт музыки, и насчёт обнимашек.
Впрочем, определённую грань она все же не переходила, и когда я в какой-то момент вдруг опустил руку чуть ниже, чем следовало, она самым решительным образом пресекла мои нахальные поползновения. Типа, тут можно, а тут нельзя. И вообще — не надо портить хорошее впечатление о себе, ты очень мне нравишься, но до пошлости опускаться не стоит, тебе это не идёт…
Ну что ж, не стоит, значит, не стоит. До свадьбы она всегда такая была. Да и после, как помнится… тоже… время от времени…
Я мысленно вздохнул, потом виновато развёл руками, и мир между нами восстановился. Мы продолжили танцевать, только уже чуть «скромнее», чем раньше.
— Ты не обиделся? — минут через пять Жанна оттаяла окончательно и снова прижалась ко мне близко-близко.
— Да нет, ну что ты? Сам виноват.
Я выдохнул это буквально на автомате, поскольку внимание неожиданно отвлеклось на некое движение в конце зала. Словно бы там мелькнуло что-то знакомое… или кто-то знакомый…
Кто именно, стало понятно секунд через десять. Танцующие парочки на мгновение расступились и…
Витёк. Тот самый. Бывший Ленин жених. С компанией.
Вот уж кого мне хотелось здесь встретить меньше всего! Не потому что боялся драки, а… короче, увидит меня с другой девушкой, обязательно Лене наябедничает. Поэтому лучший выход из такой ситуации — это тихо слинять, пока не увидели и не опознали.
— Что случилось? — в голосе Жанны звучала тревога, моё напряжение она безусловно почувствовала.
— Да дыма табачного не выношу, даже голова закружилась, — нашёлся я в ту же секунду.
Отмазка, конечно, дурацкая, но более правдоподобной придумать не удалось.
— Тогда пойдём на улицу. Они всё равно уже скоро закроются, минут десять осталось.
— Пойдём…
На свежем воздухе было и вправду комфортнее, чем в душном, насквозь прокуренном помещении.
Вдохнул полной грудью. Не спеша огляделся.
Ни Витька, ни его подельников рядом не наблюдалось, за мной никто не следил.
Фух! Прямо камень с души свалился.
— Ну как, лучше?
— Лучше, — я широко улыбнулся и, слегка приобняв Жанну, шутливо заметил. — Всё просто за-ме-ча-тель-но.
— Да ну тебя, — девушка дёрнула плечом и надула губы. — Я думала, тебе на самом деле нехорошо, а ты…
— Ну, извини, извини, — я примирительно поднял руки. — Там же действительно невозможно дышать. Я за тебя волновался.
— За меня?
— Ну да, а за кого же ещё?
Жанна смерила меня оценивающим взглядом, потом хмыкнула и вновь взяла под руку:
— Ладно. Так уж и быть. Прощаю…
До её дома мы добирались почти полчаса, а потом ещё столько же стояли возле подъезда. И с каждой проведённой вместе минутой меня «колбасило» всё больше и больше. Чёртов Витёк появился совершенно не вовремя. Это из-за него я вспомнил о Лене, и эти воспоминания внезапно смешались с такими же, но связанными уже с Жанной, с тем, что мы вытворяли когда-то в будущем, в нашей с ней «прошлой жизни». Терпеть было просто невмоготу, «спермотоксикоз» входил в острую стадию, и я молил бога, чтобы мне не сорвало крышу прямо сейчас, пока девушка не ушла.
Расстались мы, когда стрелки часов уже подходили к двенадцати. И пускай облегчения это не принесло, зато теперь у меня появилась «свобода манёвра». Долго раздумывать я не стал, и едва за Жанной закрылась подъездная дверь, на всех парах рванул на окраину города, к знакомой многоэтажке. Чтобы преодолеть полтора километра, хватило пяти минут. Рекорд не рекорд, но сложно припомнить, когда ещё в жизни я бегал так быстро, подгоняемый единственной мыслью: «Только бы она была дома. Только бы была дома…»
Воспользоваться имеющимся в подъезде лифтом мне даже в голову не пришло. На девятый этаж буквально взлетел и с ходу, не думая ни о чём, ударил по кнопке звонка. Десяток секунд томительного ожидания показались настоящей вечностью. Я бил копытом как конь, рвался на волю как запертая в электромагнитной ловушке плазма, лазерный луч, стиснутый зеркалами оптического резонатора, красный гигант, раздираемый на части внезапно подкравшейся чёрной дырой…
— Кто там? — послышалось, наконец, из-за двери.
— Лен! Это я, Андрей.
Щёлкнул замок.
— Ой! А я уже думала, ты не при…
Договорить ей не удалось. Захлопнув за собой дверь, я просто притиснул девушку к стенке прихожей и впился в её губы яростным поцелуем. Мощная тестостероновая волна хлынула едва ли не через все поры измученного желанием организма, а ещё через миг навстречу ей покатилась точно такая же, но уже эстрогеновая. Что было дальше, можно не объяснять. Полный улёт! Атас и ахтунг! Спасайся, кто может! Никакой ураган не сравнится, любой шторм позавидует, а буря забьётся под нависающую над морем скалу и целую ночь будет сидеть там как мышь под веником, дрожа от страха и от бушующих снаружи страстей…
— Доброе утро, уважаемые радиослушатели! Вы только что прослушали передачу о безопасности приближающейся к нашей Галактике чёрной дыры. В Москве по-прежнему 10 часов 44 минуты…
Я с размаху плюхнулся на кровать.
Пружины жалобно заскрипели.
— Чего так рано? — Олег Панакиви, дрыхнущий в койке напротив, приподнял голову, смачно зевнул и перевернулся на другой бок.
— Какое рано?! Одиннадцать скоро!
— Двенадцать будет, толкни, — буркнул Олег и вновь засопел в обе дырочки.
Я покачал головой, поднялся и по очереди заглянул в соседние комнаты.
Везде будто сонное царство раскинулось. Герц, Денько, Желтов, Пшеничный, Шелестов, Шурик, все дрыхли без задних ног и даже не думали просыпаться. Отсутствовал только Шамрай, но с ним понятно. Семнадцать лет, от рождения и до окончания школы, по гарнизонам — это уже не привычка, а образ жизни, за месяц его не изменишь, тут годы нужны, чтобы стать «нормальным» и в выходные по утрам спать, а не шариться непонятно где.
Честно сказать, я бы тоже сейчас с удовольствием покемарил — ночка у нас с Леной выдалась бурная, после такой отсыпаться надо, как минимум, до обеда. Однако, увы — вставать пришлось в половине десятого. Не потому что меня выгоняли или сам торопился, а потому что любят у нас в стране придумывать разные «повышенные обязательства» и никому не нужные «встречные планы». Например, сдать такой-то объект не к утверждённому сроку, а к празднику… И в итоге, вместо того чтобы наслаждаться законным выходным, работники местного стройуправления, в том числе Лена Кислицына, вынуждены с утра бежать на работу и срочно доделывать то, о чем начальство уже отчиталось и даже грамоту получило, почётную…
Короче, в общагу я припёрся, хоть и счастливый, но совершенно невыспавшийся. Поэтому, немного подумав, решил: буду как все. Скинул ботинки и куртку, завалился в кровать и благополучно продрых аж до половины четвёртого.
Отоспавшись, первым делом я навестил столовую, а затем приступил к решению давно назревшей проблемы. Неделя уже прошла с матча Арсенал-Спартак, а выигранные в тотализаторе сто восемьдесят целковых получить до сих пор не могу. Сначала Рахмонов отбрехивался, что не успел сделать подсчёты, потом несколько дней тупо прятался, а вчера, будучи пойман на улице, принялся мямлить что-то насчет залогов и перезалогов, что средства все в обороте и вытащить их прямо сейчас не получится, надо ещё подождать, но ровно через неделю, кровь из носу, они точно будут и вот тогда… Жулик, короче. Насмотрелся я на таких в девяностых-двухтысячных. В своё время их расплодилось как грязи. Начиная от напёрсточников-катал, заканчивая «респектабельными» банковскими аферистами. Способ противодействия им был прост как хозяйственное мыло — надо лишь не встревать ни в какие финансовые авантюры, сулящие быстрый и лёгкий доход.
Увы, это элементарное правило я как раз и нарушил. Причём, дважды. Впервые — когда связался с Рахмоновым. Затем — когда решил сыграть в Спортлото. И если со вторым случаем проблем не предвиделось — лотереей занимались не частные лица, а государство, то с «подпольным тотализатором» всё обстояло иначе. Сам вляпался — сам выбирайся.
Как именно выпутываться из ситуации и к кому следует обратиться за помощью, я понял ещё вчера. А сегодня взялся за реализацию плана.
Слава богу, Лункин и Рыбников оказались на месте.
Насколько я помнил, с Даулем они, хотя и пересекались время от времени, но особых симпатий к нему не питали.
— Кидать своих — последнее дело, — высказался насчёт Рахмонова Лёха.
— В репу ему зарядить, чтобы прочувствовал, — поддержал товарища Лункин.
— Зачем в репу? Можно и по другому. Например, по карману…
Спустя час я снова входил в комнату к Даулету с сакраментальным «Где деньги, Зин?»
— Но мы же договорились уже! — удивление Рахмонов изображал довольно посредственно, даже до детских утренников не дотягивал.
Впрочем, его игра меня не особо и волновала. Главное было не переиграть самому. Возмущаться и настаивать на своём следовало так, чтобы комар носа не подточил. То есть, орать всё громче и громче, размахивать руками, требовать бабки сейчас, а не когда-нибудь на неделе…
Минут через десять, когда словесные баталии достигли пика, дверь «неожиданно» распахнулась и в комнату с шумом ввалились Лёха с Олегом. Первый был явно навеселе, второй тащил тяжёлую сумку, в которой что-то позвякивало.
— Дауль! Б…! Когда червонец отдашь?!
— Какой червонец?! Вы что, охренели?! — Даулет, ещё не отошедший от разборок со мной, уставился очумелым взглядом на Рыбникова.
— Ты мне его в субботу в покер продул. Забыл, что ли? — Алексей, ничтоже сумняшеся, плюхнулся на стул рядом с Даулем и скомандовал Лункину. — Наливай!
На столе, словно по мановению волшебной палочки, выстроились восемь бутылок «Останкинского» и нехитрая закусь в виде пакета с сушёной хамсой.
— Это не я, а ты мне продул, — буркнул Рахмонов, отодвигаясь к окну и освобождая место за столом обоим гостям.
— Ну, может, и я, — не стал спорить Рыбников, откупоривая первую из бутылок. — Темно было, не помню уже, что да как.
Как могут быть связаны между собой карты и темнота, он уточнять не стал. Вместо этого со смешком выудил из кармана пачку пятирублевок и «отслюнявил» Даулю пару купюр:
— На, держи свой червонец. Два объекта сегодня закрыли, так что гуляем. А это кто?
Алексей посмотрел на меня.
— Да так, знакомый один. Мы тут… — начал крутить Даулет, но договорить не успел.
— Он мне денег должен!
В эту фразу я постарался вложить как можно больше вселенской обиды.
Кажется, получилось неплохо. Клиент, похоже, так ничего и не заподозрил.
— Сколько? — деловито поинтересовался Рыбников.
— Сто восемьдесят.
Лёха восхищённо присвистнул.
— Ух ты! Сурово у вас. Тоже в покер? — он развернулся к Даулю.
— Да нет, — поморщился тот. — Это ставки.
— Тю-ю! Ставки! Вот если бы в преф или покер, это я понимаю, а тут… — Рыбников с интересом взглянул на меня. — Слушай, а ты в преф играешь?
— Ну-у… вообще играю. А что?
— Как звать?
— Андрей.
— Слухай сюда, Андрюха, — голос Рыбникова звучал почти задушевно. — Хрена лысого ты от этого кадра хоть что-то получишь, я его знаю, — Лёха махнул рукой в сторону Даулета. — Давай лучше хряпнем пивка и пульку распишем. А? Сороковничек, по пятьдесят копеек за вист…
Я тут же изобразил смятение и испуг:
— Не, не могу. И денег у меня с собой нет.
— Как это нет?! — Лёха картинно всплеснул руками. — Тебе же Дауль два стольника должен. Вот на них и сыграешь. Да ты не тушуйся, — он хлопнул меня по плечу. — Проиграешь, останешься по нулям. А выиграешь, вернёшь всё с лихвой. Карточный долг — долг чести. Пусть только попробует не отдать…
Пока Рыбников «уговаривал» меня, Лункин проделывал то же самое с Даулетом. И судя по хитро поблёскивающим глазам последнего — небезуспешно. Идея раскрутить на бабки неопытного первокурсника легла на хорошо «унавоженную» почву. Именно так, по нашему замыслу, и должен был отреагировать хитровыделанный «букмекер» на предложение расписать пулю на четверых, трое из которых давно знакомы да к тому же собаку съели на преферансе…
— Ладно. Давайте, — принял я, наконец, «судьбоносное» решение. — Только не по полтинник за вист, а по двадцать.
— Замётано! — Алексей бросил вопросительный взгляд на Рахмонова. — Дауль! Ты как?
— Пишем. Сороковка по двадцать. Ростов, джентльменский полуответственный, с тяжёлым распасом. За взятку десять вистов.
— Ростов, с тяжёлым, — подтвердил Лункин.
— Десять, с тяжёлым, — вздохнул я с самым что ни на есть обречённым видом…
— Играю раз.
— Играю два.
— Пас.
Шёл уже восьмой розыгрыш, но только сейчас, на своей раздаче, я получил от Рыбникова условный знак. Типа, хорош джентльмениться, играем на лапу.
В предыдущих партиях я успел сыграть семерик без одной, затем чистые шесть, получить на двух распаса́х четыре «лишние» взятки и с нулевым успехом завистоваться «втёмную» против восьмерной бескозырки от Дауля.
По текущим раскладам я находился, пусть и не в очень глубоком, но минусе. Выигрывал пока Рахмонов. Олег с Лёхой отставали от него на три десятка вистов…
— Шесть третьих, — объявил Даулет, когда получил от меня две малки в прикупе и их же, скорее всего, и снёс через пару секунд.
— Пас, — бросил Олег.
— Висту́ю.
Рыбников не спеша разложил карты, и розыгрыш начался.
Спустя полминуты Лёха тяпнул залпом стакан, потом сплюнул и зло уставился на Рахмонова:
— Дауль, ты что творишь?
— Что я творю? — пожал тот плечами, делая вид, что не понимает.
— Нахрена, б…, такие перезаклады?! Три туза и длинная масть, а ты шестерик играешь!
— Имею право! — мгновенно набычился Даулет.
Алексей смерил его чуть прищуренным взглядом.
— Хорошо. Ладно. Хрен с тобой, золотая рыбка. Играем дальше.
Дальше игра пошла совсем по другому сценарию. Ибо Рыбников «разозлился». Причём, абсолютно по делу, не подкопаешься.
Четыре подряд раунда распасо́в закончились явно не в пользу Рахмонова. Даже на собственной сдаче он почти ничего не выиграл от чужих промахов, поскольку в запись ушла только одна взятка, а в четвёртом розыгрыше, когда на раздаче опять был я, парни попросту укатали Дауля «под асфальт».
— Полковник был большая сука, — с удовольствием продекламировал Лункин после шестого хода, скидывая Рахмонову бланкового короля. — Пас говорил при трёх тузах…
— Его пример другим наука, — продолжил Рыбников на девятом ходу, отдавая чужую масть под Рахмоновскую восьмёрку …
— Он восемь взял на распасах, — закончил Олег, бросая трефовую даму на лежащие на столе семь и девять червей. Девятка, понятное дело, принадлежала Даулю, а червы… Увы, но червовый марьяж, на который тот как раз и рассчитывал, так и остался в прикупе.
После столь неудачной партии Рахмонов явно разнервничался. И совершил ещё одну глупость. Решил сыграть против Лункина. Видимо, в отместку за распасы́. В два виста, стоя, на мои шесть бубе́й. Взяв своё, он, вместо того чтобы спокойно прорезать тузом короля, швырнул даму и тем самым отдал мне лишнюю взятку. Олег, получивший на полку незапланированную единичку, ничего не сказал. Он просто взглянул на Дауля. Но так, что всем всё стало понятно.
Следующие полтора часа превратились в сплошное «избиение младенцев».
Рыбников с Лункиным, обретя «моральное право», играли на лапу, почти не скрываясь.
Я делал вид, что «я тут ни при чем, совсем тут ни при чем».
Рахмонов скрипел зубами, кряхтел и пытался отыгрываться, но выходило у него плохо. Нервы — игре не помощник. Он получал подсады за вист, за игру, неудачный распас, ловленный мизер без двух, а потом и вообще — паровоз с четырьмя вагонами…
Словом, когда подсчитали пулю, то оказалось, что Даулет умудрился слить больше двух с половиной тысяч вистов. Результат почти уникальный, если, конечно, не знать подоплёку.
В итоге я заработал пятнадцать рублей, а Лёха с Олегом — около пятисот на двоих.
Самое же приятное заключалось в том, что раскошеливаться Рахмонову пришлось сразу после игры. Победители на расписки не согласились, а активно протестовать Даулет не рискнул. Пусть и ходили слухи, что он якобы каратист какого-то высокого дана, боксёр Лункин и борец Рыбников не дали бы ему ни единого шанса, без вариантов…
— Не связывайся больше с Рахмоновым, — посоветовал Алексей, когда мы вышли на улицу и он передал мне третью часть выигрыша, как договаривались.
— Не буду. Научен уже, — ответил я абсолютно искренне…
Сегодняшний день прошёл довольно спокойно. Английский язык, лекция по матлогике, два подряд семинара по языкам программирования, физкультура… ничего сложного, ничего необычного. И настроение под стать. Умиротворённое, благодушное. Ну а чего? Эстетическое и плотское наслаждение позавчера-вчера получил, финансовое положение поправил, все «ружья» заряжены, по стенам развешаны, надо лишь подождать, когда выстрелят. А пока, чтобы не застояться, можно и даже нужно сходить в бильярдную, с товарищами офицерами пообщаться, поспарринговать, узнать последние новости. Про того же Гайдара, к примеру, как расследование продвигается, вдруг на камушке мои отпечатки нашли, вот хохма будет… Хотя навряд ли по этому делу мне что-то расскажут. Его вроде как МВД ведёт, а не «чекисты». Да и потом, если меня и впрямь заподозрят, я узнаю об этом самым последним — когда неизвестный дяденька в форме вдруг скажет «Пройдёмте», и примут меня под белы рученьки да в воронок, «Владимирский централ, ветер северный…»
Первым, точнее, первой, кого я встретил, выходя вечером из общаги, была Лена.
Она сидела на лавочке под деревьями и явно ожидала меня.
— Андрей! Привет!
— Привет! А что ты тут делаешь?
Вопрос, безусловно, дурацкий, но девушка на него всё же ответила.
— Да вот… Проходила мимо, подумала… Может, тебя увижу.
— Ну и молодец, что подумала. Я тоже к тебе собирался.
— Правда? — просияла красавица.
— Конечно. Только сначала хотел в бильярдную заскочить. Думал, ты позже с работы придёшь. Вы же там праздничные исполнительные должны были рисовать.
Лена засмеялась.
— Праздничные мы вчера рисовали, а сегодня короткий день.
— Ну, значит, ошибся, — развёл я руками.
Мы замолчали.
Похоже, нам обоим было как-то… неловко, что ли.
Понятно ведь, что не просто так она «проходила мимо», нацепив на ноги неудобные, но эффектные шпильки, а на уши — мой подарок, те самые серьги с сапфирами. Да и во всём остальном — так наряжаться на «просто прогулку» не стала бы ни одна женщина…
Я тоже… тот ещё конспиратор. Тоже, мол, к ней собирался. Ага, щас! Даже не думал, поганец! Ну, то есть, думал, конечно, но с прицелом на завтра или даже на послезавтра, чтобы, так сказать, совместить приятное с офигенным. Поскольку решил уже: сначала встречаюсь с Жанной, потом с Леной. С первой завожу себя до упора, со второй — пружина раскручивается. Знаю, что поступаю нехорошо и где-то даже цинично, но лучше, наверное, так, чем вообще никак или наоборот. Наоборот получается только хуже. Сплю с Леной и думаю, как там Жанна. Гуляю с Жанной и вспоминаю, как здо́рово было с Леной. Свихнуться можно, а проколоться и вовсе — раз плюнуть. Они же женщины, эмоции считывают на уровне подсознания. Вот поэтому сначала гуляем с одной, потом спим с другой, а не сначала спим со второй, а после гуляем с первой. Такая вот получается высшая арифметика. От перемены мест слагаемых сумма меняется и существенно…
Первой подзатянувшуюся паузу прервала Лена:
— Слушай, а где она, эта бильярдная?
— Да рядом совсем, во втором спорткорпусе, — махнул я рукой, указывая направление.
Девушка посмотрела туда же.
— А можно… — она обернулась ко мне и смущённо потупилась. — Можно я тоже?
— Что тоже?
— Ну… тоже с тобой. В бильярдную.
Брови мои поползли вверх.
— Ты играешь в бильярд?!
Лена пожала плечами.
— Немного. Мне больше смотреть нравится.
Я почесал затылок.
Чёрт его знает, как отнесутся к гостье товарищи офицеры. Да и не хотелось мне пока светить перед ними своих… м-да. Известно ведь, женщина — почти идеальный рычаг для воздействия на любого «шпиона». А уж если их две…
— Ну, можно, а? Я тебе не буду мешать. Просто посижу где-нибудь в уголочке. Тихонечко. А?
Лена сделала такие умоляющие глаза, что отказать ей было сродни преступлению.
— Ладно. Пойдём. Познакомлю тебя… с нашими…
Как ни странно, познакомить Лену хоть с кем-то сегодня не получилось.
Сидящая на входе вахтёрша окинула нас цепким взглядом и невозмутимо заметила:
— А нету там никого, и сказали, не будет.
— Как не будет?!
— А вот так. Не будет и всё. Уехали все сегодня на эту, как её, конхвиренцию.
— Так что же нам делать? — я озадаченно посмотрел на бабульку, потом на Лену, затем на ведущую в подвал лестницу. Света там действительно не было.
— Что, что, домой идти, — назидательно проговорила вахтёрша и, нацепив на нос очки, заглянула в «Журнал посещений». — А ты случайно не А эН Фомин?
— Он самый, — я вытащил студбилет и показал его в раскрытом виде «хранительнице дверей».
— Так бы сразу и говорил, — проворчала та. — Как будто мне делать нечего каждого проверять, записан он али не записан… Вот, держи, — она протянула мне ключ. — Токмо долго там не сидите, в десять мне всё опечатывать.
— Да мы ненадолго.
— Знаю я вас, ненадолго, — буркнула вдогонку вахтёрша. — Вам волю дай, так до утра куролесить будете, а мне отвечать…
Играть в бильярд с симпатичной девушкой — занятие довольно пикантное. Особенно, если в бильярдной никого кроме вас нет, а девушка настолько азартна, что сама уговаривает кавалера остаться здесь ещё «на немножко»… Обстановка для «продолжения вечера» почти идеальная. Таинственный полумрак и словно висящий в нём поток яркого света, падающий на зелень сукна и разделяющий мир на две неравные части. Внутреннюю, где жизнь и где свет, и ту, что снаружи, где в сгущающейся за краем стола темноте любое движение кажется танцем теней, которые рождаются и умирают, играют полутонами и размывают любые линии и силуэты, заставляя включать фантазию, угадывать, кто прячется за границей света и тьмы, какая красавица скрывается под сумеречной вуалью…
— Так, да? — Лена изящно изгибается над столом и чуть поворачивает голову, разыскивая глазами меня.
Поза у неё до того сексуальная, что я невольно сглатываю и всеми силами стараюсь оставаться невозмутимым.
— Левую ногу ещё немного согни… Отлично. И руку расслабь. Держи только локоть. Чтобы ни влево, ни вправо. Строго в одной плоскости.
— А мост?
— Мост у тебя хороший. Теперь надо, чтобы кий двигался по одной линии. Четыре точки опоры. Рука, мост, подбородок и эээ…
— Грудь?
— Ну да. Корпус.
Я подхожу к девушке и как бы приобнимаю её, проверяя «правильность» стойки.
Самый интимный момент обучения. Но одновременно и самый важный. Нет стойки — нет удара, нет удара — нет кладки и выхода. Хотя, если цели «учителя» и «ученицы» вовсе не в этом, то…
— Целимся… Теперь фиксируем… Бьём!
— Ой!
Кий проскальзывает по битку.
Смеёмся.
— Это называется кикс.
— Я знаю.
— Прекрасно. Тогда повторяем…
Учить Лену — одно удовольствие. Она не только схватывает всё на лету, но и ведёт себя соответственно. То есть, не спорит и не капризничает, а делает то, что требуется. По ощущениям, кий она и вправду держать умеет. И удар, в общем и целом, поставлен, надо лишь немного подрихтовать стойку и закрепить навыки. Если, конечно, она сама хочет именно этого…
— Ну что? Готова к игре?
— Готова. На что играем?
— На интерес.
— Не, просто на интерес не хочу.
— А на что хочешь?
— А на желание.
— Любое?
— Любое.
— Тогда разбивай.
Выставляю шары на точку и, мысленно ухмыляясь, отхожу в сторону.
В голове мелькает: «Поддаться, что ли? Желания-то у нас, скорее всего, одинаковые…»
Лена склоняется над столом, прицеливается…
«Ё моё!»
Моя челюсть «падает на пол».
Пущенный с хорошим винтом биток расшибает в хлам пирамиду и сваливается в угол.
Шары раскатываются по поляне.
Лена, сосредоточенно хмурясь, обходит вокруг стола.
Новая пара выбрана.
Свояк в середину.
Следом за ним чужой в угол с подставкой.
Ещё три девушка кладёт в ту же лузу на тихом накате.
Переход на ближнюю половину.
Свояк.
До победы всего два шара.
Из оставшихся десяти шесть на игре. Один из них легко скатывается, два идут в лузы с хорошим выходом…
Лена выбирает самый сложный и самый эффектный вариант.
Классические «штаны» с чужим в угол и свояком в середину.
Прицельный летит «под железку». Я на него не смотрю. Как зачарованный, слежу за пущенным на оттяжке битком. Он катится медленно… по пологой дуге… назад и вправо… с левым винтом… натыкается на правую губку…
Девушка аккуратно кладёт кий на стол.
— Партия.
Моя челюсть возвращается на место.
Я вновь обретаю дар речи.
— Ты это… каталой случаем не работаешь?
Лена смеётся.
— Нет, не работаю.
Затем подходит ко мне и кладёт руки на плечи.
— Извини, но… я не смогла удержаться. Ты так забавно меня учил…
Обнимаю её за талию, притягиваю к себе, шепчу на ухо:
— Ну? И какое будет твоё желание?
Красавица трётся щекой о мою щетину.
— После… узнаешь…
А целуется она, прямо скажу, замечательно…
На улицу мы вышли минут через десять. Учить Лену искусству бильярдной игры не было никакого смысла. Брать реванш — тоже. Безусловно, я мог бы, как и она, собрать во второй партии восемь с кия, но… зачем? Зачем показывать ей, что мы, как минимум, одного уровня? Пусть всё идёт как идёт. Я теперь точно знаю, что шары Лена кладёт вполне профессионально, ничем не хуже меня, но что из этого следует, пока сказать сложно. Информация к размышлению получена, но прежде чем делать какие-то выводы, надо её как следует переварить…
Снаружи, пока мы играли в бильярд, прошёл дождь. Совсем небольшой, если верить вахтерше, однако луж на асфальте было так много, что, казалось, город подвергся настоящему наводнению. И «угол срезать» тоже не получалось. Сырая земля, сырые листья, сырая трава на газонах. Идти приходилось хоть и по тротуарам, но какими-то зигзагами, что ли, из-за чего путь до Лениного дома удлинился раза, наверное, в два.
Странно, но за всю дорогу мы не сказали друг другу ни слова.
Лена держала меня под руку, я время от времени помогал ей перебираться через бегущие вдоль бордюров ручьи.
Просто шли. Просто молчали.
И только возле подъезда девушка вдруг указала на деревянную беседку на детской площадке напротив.
— Присядем?
В ответ я только плечами пожал. «Присядем. Почему не присесть?»
Скамейки в беседке оказались сухими.
На одной из них мы и расположились.
— Ты спрашивал, какое у меня будет желание? — Лена придвинулась ближе и положила голову мне на плечо.
Я кивнул.
— Да.
Девушка тихо вздохнула и…
— Расскажи мне… о будущем…
Телевизор я с утра не смотрел. Во-первых, из-за того что не было у нас в комнате этого самого телевизора, а во-вторых — потому что в половине десятого, когда по «ящику» начали транслировать лотерею, мы с Рыбниковым и Лункиным уже «висели на стенах».
Заказчик не обманул, материал привезли точно в срок, работать пришлось ударными темпами. Пускай холода ещё не настали, но каждый погожий денёк следовало использовать с толком. Зарядят дожди, рабочий сезон завершится вне зависимости, хотим мы этого или нет.
Трудились же мы и, правда, как пчёлки. Здание четыре этажа. На каждый проход сверху донизу уходило минут по тридцать, ещё пять — на то, чтобы наполнить вёдра герметиком, очистить кисти и шпатели, снова подняться наверх, перекинуть верёвки и — очередной спуск. Плановый перекур — через четыре спуска-подъёма. Обед — полчаса, а дальше опять: вверх-вниз, пока не станет совсем темно и не только швы между панелями, но даже собственные руки без фонаря в потёмках хрен разглядишь…
В прошлые выходные мы прошли полторы стены из четырёх имеющихся, за эти — кровь из носу — надо пройти две с половиной. То есть, закончить полностью этот объект, чтобы скорей перейти на следующий, про который Рыбников уже обмолвился: «Жирный, собака! Работа та же, денег в три раза больше». Мне он, кстати, пообещал в дальнейшем закрывать объёмы не по стандартной «таксе» — пятьдесят копеек за ви… тьфу ты! за метр, конечно же… а по «справедливости» — в процентах от прибыли. Один в один, как и два года тому вперёд, в параллельном будущем.
Через пару часов после начала работы я, наконец, вошёл в ритм, руки стали действовать практически на автомате, а в голову, соответственно, полезли всякие мысли.
Волей-неволей припомнились события вчерашнего вечера.
Честно скажу, когда Лена попросила меня рассказать о будущем, первое, что пришло на ум — «Она меня раскусила!». Однако нет. Всё оказалось и проще, и одновременно сложнее…
— О будущем? В каком смысле? — внешне мой голос звучал довольно спокойно, но внутри бушевала настоящая буря.
— Знаешь, Андрей, — Лена внезапно поёжилась, словно замёрзла. — Последнее время у меня какие-то странные ощущения. Я вдруг стала бояться того, что ещё не случилось. Раньше, до встречи с тобой, этого не было, а сейчас есть. Не знаю, почему, но мне действительно страшно. Что будет завтра с нами, с другими людьми, с нашей страной, с миром? Легче становится, только когда ты рядом, но и то… у тебя иногда такой взгляд, как будто тебе всех нас жалко…
— Кого нас?
— Всех, кто вокруг, — пожала плечами девушка. — И даже когда мы ночью… ну, это самое… кажется, что ты любишь меня последний раз в жизни, словно бы завтра — война и мы никогда больше не увидимся. В такие минуты и впрямь хочется умереть, чтобы последние мгновения стали бы и самыми лучшими… Глупо, да?
Я тихо вздохнул, обнял Лену и буквально зарылся носом в её пахнущие дождём волосы. Она же как будто только этого и ждала. Неожиданно всхлипнула, обхватила меня руками и тесно-тесно прижалась ко мне, не желая не отпускать ни на миг.
— С тобой всегда так хорошо. Не хочу тебя никому отдавать.
Я молча погладил девушку по волосам, потом по спине…
— Пусть завтра война, землетрясение, наводнение, всё, что угодно, пусть даже на нас упадёт какой-нибудь астероид, я всё равно никому тебя не отдам.
— Не бойся. Никакой войны завтра не будет.
— Правда? А что будет? — Лена подняла голову и заглянула мне прямо в глаза.
Я улыбнулся.
— Новое утро. За ним день, вечер, ночь. Неделя, год, век. Многое будет меняться, и только люди… Нет, не так. Люди тоже изменятся. Не сразу, конечно, а постепенно, в зависимости от того, как будет меняться мир.
— А как? Как он изменится? Каким он станет лет через двадцать-тридцать? — не успокаивалась Лена.
— Не знаю. Могу только предположить.
— Ну, так предположи!
— Хорошо. Я попробую, — я сделал вид, что задумался.
Лена ждала. Затаив дыхание. Словно и впрямь была готова поверить всему, что я расскажу.
Обманывать её не хотелось, говорить правду — тем более. Хотя… можно ведь ограничиться «технической» стороной, а выводы и обобщения — оставить на «суд истории», поскольку как оно всё повернётся, не знаем теперь ни я и никто другой, включая оставшихся в «прошлой» жизни друзей и родных. Будущее — оно ведь и вправду не предопределено. Мы сами его творим своими поступками. Хорошими ли, плохими — не важно. Главное, что мы это делаем. Каждый день, каждый час. Уверенные в своей правоте и в том, что в одну реку можно войти дважды…
— Как странно, — пробормотала Лена, когда я закончил рассказ.
— Что странно?
— Какое странное у тебя получилось будущее. Люди ходят по улицам с миниатюрными телефонами, у всех своя маленькая ЭВМ, любую информацию получают мгновенно, даже думать не надо. Практически в каждой семье автомобиль, многие путешествуют по заграницам, а в магазинах можно купить всё что угодно, были бы деньги. Телевизоры висят в комнатах вместо картин и ковров, на кухнях посудомоечные машины и чудо-печки, бабушкины рецепты никому не нужны, еду готовят чуть ли не роботы. Из всех развлечений главные — ходить по магазинам и что-нибудь покупать или играть с ЭВМ в какие-то непонятные игры… — девушка перевела дух и покачала в сомнении головой. — Неужели это всё, что придумает человечество в ближайшие годы?
Я усмехнулся.
— Нет. Не всё. Тебе, например, лет через тридцать уже не придётся смотреть в обычные теодолиты и нивелиры и рисовать исполнительные с помощью карандаша и линейки. У тебя будет специальный прибор, который сам настроится и сам снимет нужные точки. А потом его можно присоединить к другому прибору и тот за десяток секунд напечатает необходимое количество чертежей.
— Да. Это было бы здо́рово. Прямо «Дверь в лето» Хайнлайна, чертёжник Дэн, — Лена мечтательно улыбнулась, но затем снова нахмурилась. — А как же полёты на Марс, Венеру, Луну, к звёздам? Ты ничего про это не говорил.
— Да. Не говорил. Поскольку этого не случится, минимум, лет пятьдесят или больше.
— Но… почему?!
— Потому что подавляющему большинству это будет не нужно, — развёл я руками.
Лена молчала секунд пятнадцать. А потом словно продолжила мою мысль:
— Кажется, я понимаю. Когда всё достаётся легко, а вокруг так много соблазнов, какой смысл задумываться о звёздах? Легче и проще мечтать о новом наряде для вечеринки, о поездке на море, ещё об одном телевизоре или, к примеру, магнитофоне и чтобы не хуже, чем у других… Увы, но ты абсолютно прав. Всё, видимо, так и будет. Люди начнут жить в выдуманном ими же мире или даже мирах. А всякие роботы и ЭВМ им в этом помогут. Подскажут, что лучше, где лучше и как лучше, и постепенно заменят друзей, а потом и мужей, жён, детей, родителей, родственников. Человечество не успеет опомниться, как превратится в сборище одиноких несчастных ненавидящих весь свет эгоистов. Сколько оно ещё проживёт после этого, я даже боюсь предсказывать.
Девушка опять замолчала.
Молчал и я. Не потому что мне нечего было сказать, а потому что был удивлён точностью сделанного Леной прогноза. Всё-таки хорошо, что эта умница и красавица не досталась какому-то полудурку Витьку, мелкому жулику и фарцовщику. Есть в этом какая-то… высшая справедливость. Жаль только, что потом она опять выбрала не того… Но тут уже ничего не поделаешь. Любовь зла, и козлы этим беззастенчиво пользуются… Ума не приложу, как нам теперь из всего этого выбираться… да и надо ли?..
На холодной скамейке мы сидели ещё минут двадцать.
А потом я ушёл, и Лена меня не удерживала.
Просто спросила:
— Завтра придёшь?
И я ответил:
— Не знаю.
— А послезавтра?
— Послезавтра приду обязательно, — и, улыбнувшись, добавил:
— Даже если война…
Чтобы закончить объект, нам хватило полтора дня. Правда, и вымотались, как собаки. Вчера я вернулся в общагу в половине двенадцатого и сразу же завалился спать. А сегодня поднялся на ноги в шесть утра и снова поехал на Войковскую. Впрочем, дело того стоило, поскольку уже в пятнадцать ноль-ноль я был свободен как птица. Верёвки, альпинвентарь и строительный инструмент мы спрятали в выделенной в подвале каморке и, договорившись о том, когда займёмся перебазированием на новый объект, разбрелись кто куда. Мишаня пошёл в кино, Лёха с Олегом поехали на какую-то «тайную» встречу, а я двинулся назад в Долгопрудный.
В общежитии первым делом отправился в душ — смыть с себя пыль и грязь хотелось на уровне почти что инстинкта. А когда, распаренный и до безобразия чистый, с обмотанными полотенцем чреслами, вернулся в комнату, то обнаружил там не только соседа, но и двух никак не ожидаемых здесь персонажей.
— А вот и он! Я же говорил, пять минут, — указал на меня Олег Панакиви.
— Здорово, бродяга!
Крепкий под два метра ростом парень поднялся со стула и сперва по-медвежьи облапил меня, а затем словно клещами сдавил мою длань своей здоровенной ручищей.
— Ой! Андрюшка!
Сидящая возле окна девушка приветливо махнула рукой, но, узрев мой оголённый торс, вдруг покраснела и, опустив глаза, принялась сосредоточенно рыться в сумочке, как будто забыла там что-то важное и что надо обязательно отыскать прямо сейчас.
Гена Кулешин и Ира Чарникова. Мои одноклассники.
Сколько же я их не видел? Лет, наверное, двадцать.
И ведь не изменились почти. Какими запомнил когда-то, такие и есть…
— Сейчас. Секундочку. Только переоденусь.
Я, наконец, вырвался из Генкиного «захвата» и, прихватив шмотки, стыдливо нырнул за шкаф.
— А мы думали, уже не дождёмся тебя. Уже уезжать хотели, — посмеивался Кулешин, дожидаясь, когда я закончу с одеждой. — Силён ты, однако, в ванной плескаться.
— Не в ванной, а в душе, — бурчал я, пытаясь попасть ногами в штанины.
— Да какая разница?
— Большая. В ванной я бы сидел в три раза дольше.
— Значит, повезло.
— Это точно…
Я выбрался из-за шкафа, поправил ворот рубахи и широко улыбнулся гостям.
— А вот теперь и вправду привет! Какими судьбами?
— Да вот, решили тебя навестить, — Ира оставила сумочку и, чуть прищурившись, внимательно осмотрела меня с головы до ног, словно прикидывая, не ошиблись ли они адресом, тот ли это Андрей Фомин, которого они знали, или не тот. — А то ведь два месяца уже прошло, а от тебя ни слуху, ни духу. Нехорошо.
— Знаю, что нехорошо, — развёл я руками. — Дел просто много. Учёба, работа, туда-сюда.
— А пошли на улицу. Покажешь нам, чего тут и как, интересно же, — неожиданно предложил Генка, бросив быстрый взгляд на подругу.
Та едва заметно кивнула.
М-да. Что-то они мудрят. А что, не понятно. Да и зачем?..
По городу мы гуляли около часа. Я показывал друзьям институт (снаружи, естественно — внутрь бы их всё равно не пустили), рассказывал, как учёба. Они интересовались, какая стипендия, ездил ли я на картошку, видел ли кого-то ещё из наших. Вспоминали последний звонок, выпускной, учителей, знакомых из параллельных классов… Словом, общались вовсю, в какой-то момент даже показалось, они меня проверяют. Помню ли я своё недавнее прошлое или же по непонятной причине всё позабыл? Паранойя, конечно, но что поделаешь — знакомство с товарищами «чекистами» просто так не проходит.
О главной цели визита одноклассники сообщили в самом конце, когда мы уже подходили к станции.
— Слушай, Андрюх. Мы тут хотели в Питер сгонять, на ноябрьские. Ты как? За? — как бы между прочим поинтересовался Кулешин.
— А почему бы и нет? — пожал я плечами.
Скататься на праздники в Ленинград показалось мне хорошей идеей. В городе на Неве училось сейчас человек десять из наших. Повидать их было бы весьма интересно. Тем более что именно там, в Питере, проживали и два фигуранта из моего «расстрельного списка». Изучить к ним подходы, выяснить, где живут и работают — дело полезное. А лучшего прикрытия, чем встреча с друзьями, нельзя и придумать. Поэтому — решено. Еду, без вариантов.
— Когда и на сколько?
— Пятого вечером выедем, три дня там, восьмого обратно.
— А…
— Билеты будут, — не дала договорить Ира. — У меня у подруги знакомая в кассах работает…
Проводив однокашников, я не спеша направился к общежитию. Ощущения от встречи остались двойственные. С одной стороны, ностальгия, а с другой… чувствовалось, они приезжали не только чтоб повидаться и пригласить меня в Ленинград…
За размышлениями я не заметил, как дошёл до общаги и…
— Андре-ей! Привет!
На лавочке под деревьями сидела Жанна.
Точь-в-точь как Лена позавчера. Даже окликнула так же.
Вот хохма была бы, если бы они там вместе сидели.
— О! Привет! Ты откуда?
Я плюхнулся на скамейку рядом с девушкой.
— Откуда-откуда… из дома, — пожала плечами та. — Думала уже, не дождусь, уже уходить собиралась.
— А как ты узнала, где я живу?
Жанна покосилась на меня с недоумением.
— Ты же мне сам рассказывал.
Честно сказать, не помню, чтобы я ей об этом рассказывал, но — не суть. Зная Жанну, можно наверняка быть уверенным: если она решит что-нибудь выяснить, то выяснит обязательно.
— Ну? Что будем делать? Куда пойдём?
Я почесал затылок.
Действительно. Куда?
Мне-то без разницы, а вот для моей бывшей-будущей просто гулять по городу может быстро наскучить, поэтому…
— А давай ты меня к себе пригласишь.
«Надо же! Опередила».
— Давай.
Я поднялся и протянул девушке руку.
— Не страшно?
— Страшно? Почему страшно?
— Ну… там у нас одни парни.
— Так это же, наоборот, здорово! — рассмеялась красавица.
В общежитие мы прошли без проблем. Занятая вязанием вахтёрша даже голову не подняла. Непорядок, однако, зато удобно. Не пришлось придумывать какую-нибудь историю и объяснять-упрашивать, чтобы пропустили «всего на пару минут».
На шестой этаж мы поднимались на лифте.
— А давай дальше поедем, до самого верха, — неожиданно предложила Жанна, когда кабина остановилась.
Я возражать не стал. Просто нажал на кнопку, двери закрылись, лифт двинулся дальше.
— Ну, и зачем мы сюда приехали?
— А крыша у вас вон там, да?
— Да, но туда мы не выйдем, там на люке замок.
— Жалко, — девушка тряхнула косой и указала на лестницу. — Тогда давай вниз.
— Пешком?
— Ага.
Мы пошли по ступенькам, но почему-то не сразу «ко мне», а опять до самого низа, задерживаясь на каждом этаже минут по пять-семь.
Жанна заглядывала во все коридоры и холлы, рассматривала таблички, трогала стены, заходила на общие кухни, «испуганно» пряталась за меня, если где-нибудь хлопала дверь или поблизости раздавались чьи-нибудь голоса…
— А нас не будут ругать, если застукают? — спрашивала она всякий раз, когда ситуация «успокаивалась».
— А за что нас ругать?
— Ну… что мы тут ходим и смотрим.
— Не будут, не бойся.
— Хорошо. Тогда пойдём дальше смотреть…
И мы шли и смотрели.
Насколько я помню, она всегда такая была. До того любопытная, что любую прогулку могла превратить в настоящее приключение.
Нынешнее «приключение» закончилось в половине седьмого.
— Уф! Ну, у вас и общежитие! Устанешь, пока всё обойдёшь, — резюмировала бывшая-будущая, когда мы, наконец, добрались до нашего блока. — А где все? Ты же мне целую кучу парней обещал.
Спросила и начала «беспокойно» осматриваться.
— Тебя испугались, — подыграл я ей. — Вдруг ты и их сосчитаешь?
— Семь — это Кот, восемь — это Пёс, девять — это Баран, десять — это капитан Гусь, — прыснула Жанна.
— Точно! А быть ни гусём, ни бараном никто не желает…
В комнате никого не было. Олег куда-то слинял, а Дима на выходные всегда уезжал в Дубну.
Может, оно и к лучшему. По крайней мене, никто нам теперь не помеша…
— Андрюха, ты тут?.. Ой!
Протиснувшийся в дверь Шурик, увидев даму, внезапно смутился и попробовал улизнуть, однако не тут-то было.
— А ну, стой!
Синицын замер в проёме. Я с интересом наблюдал за разворачивающимся действием.
— Ты кто?
— Я?
— Ну, не я же, — с великолепным апломбом заметила Жанна.
— Это Шура Синицын, — пришёл я на помощь приятелю. — А это Жанна.
— Здрасьте, — Шурик всё-таки справился со смущением и вошёл в комнату.
— Чего хотел-то?
— Да тут… по локальности кварков у меня вопросик имеется. В смысле, по их запутанным состояниям.
— Знаешь что?
— Что?
Я сунул в руки Синицыну чайник и подтолкнул приятеля обратно к двери.
— Дуй на кухню. Когда вскипит, приходи.
Шурик ушёл.
Жанна проводила его недоуменным взглядом, потом повернулась ко мне.
— Слушай, о чём это он?
— В смысле?
— Какие-то кварки запутанные. Это вообще что?
Я улыбнулся.
— Не обращай внимания. Это мы так. Развлекаемся.
— Понятно… что ничего не понятно, — с сомнением протянула гостья…
Синицын вернулся через пятнадцать минут, с горячим чайником, банкой сахара и пачкой печенья. За это время Жанна успела основательно изучить комнату, попеняла мне на бардак на столе, пыль под кроватью и вполне доходчиво объяснила, почему убираться в помещении надо не ежемесячно, а ежедневно. Я слушал свою бывшую-будущую с удовольствием, вспоминая её же, но несколькими годами старше, и не здесь, а в снимаемой нами однушке на краю города. Нет, мы нисколько не изменились. Она всё так же боролась за чистоту и порядок, а я всё так же старался этот порядок нарушить. Эта борьба держала нас в тонусе без малого тридцать лет, скучно никому не было…
Чай с печеньем мы пили около получаса.
Шурик понемногу освоился, перестал стесняться, а затем, словно забыв о том, что в гостях у нас дама, а не доцент с кафедры теорфиза, принялся грузить меня вопросами по теории времени. С одной стороны, хорошо, а с другой — совершенно не вовремя. Жанна начала откровенно скучать.
— Шур, ты не в курсе, что там сегодня? — прервав в очередной раз словоизлияния друга, я подошёл к окну, открыл створку и высунулся наружу.
— Где?
— Да вон, в пристройке.
— А! Ерунда всякая, — отмахнулся Синицын. — Не то дискотека, не то группа какая-то выступает…
— Пойдём? — развернулся я к Жанне и, судя по её заблестевшим глазам, понял, что поступил правильно…
Уже в коридоре, когда девушка выходила из блока, а я закрывал дверь в комнату, тусующийся рядом Шурик одобрительно цокнул:
— Красивая… И прежняя тоже была ничего.
Слава богу, Жанна этого не услышала, не то я Синицына точно убил бы.
А так — просто ткнул его локтем поддых и прошипел на ухо:
— Только попробуй ей вякнуть. Прибью нахрен!
В ответ приятель лишь несколько раз судорожно хватанул ртом воздух, а потом испуганно закивал.
Зря я, наверно, с ним так. А впрочем, пусть учится. Чем раньше узнает, что друзей подставлять нельзя, тем лучше. Особенно, если дело касается прекрасного пола…
Факультетская дискотека несколько отличалась от той, на которой мы были пять дней назад.
Внутри никто не курил, пьяных тоже не наблюдалось. Зато симпатичных и не очень девиц хватало с избытком.
— Не знала, что у вас столько девушек, — заметила по этому поводу Жанна.
— Это не наши.
— А чьи?
— Кто-то из МГИКа, он тут недалеко, на Левобережной, кто-то из педагогического, кто-то ещё откуда-то.
— Их что, специально сюда привозят? — удивилась спутница.
— Не привозят, а приглашают. Своих-то у нас раз-два и обчёлся. А у них, получается, те же проблемы, только с парнями. Вот так и живём…
Жанна покачала неодобрительно головой, но развивать тему не стала. В конце концов, она и сама попадала в похожую категорию. Ведь в её медучилище с представителями сильного пола тоже не всё хорошо. В смысле, мало их там. Исчезающе мало. В пределах статистической погрешности…
— Знаешь, а мне ваша дискотека понравилась.
Мы не спеша шли по вечерним улицам, держась за руки, останавливаясь там, где темнее и где легко можно спрятаться от чужих глаз.
— Понравилась? Чем?
— Не знаю. Просто здорово было и всё… Слушай, а о чём тебя друг твой спрашивал? Ну, этот… Синицын. Он что, машину времени хочет построить?
Я мысленно усмехнулся. Всё-таки женщины — существа проницательные. Сперва Лена о будущем интересовалась, а теперь и Жанна туда же.
— А ты сама хотела бы прокатиться на подобной машине?
Девушка пожала плечами.
— Даже не знаю. Прошлое и так всем известно, а будущее… Мне почему-то кажется, что если о нем узнаешь, то жить станет как-то… неинтересно, что ли.
— А если бы ты получила возможность влиять на события? Например, могла бы исправить былые ошибки, изменить что-нибудь в своей жизни или в жизни родных, друзей, а, может быть, даже и всей страны. А?
Жанна задумалась.
— Нет. Не стала бы я ничего менять.
— Почему?
— Потому что вместо одних ошибок обязательно сделала бы другие, и стало бы ещё хуже. Может, не сразу, может быть, даже лет через сто, но всё равно: узнать когда-нибудь в будущем, что именно ты причина всех бед — это просто ужасно. После такого и жить, наверное, не захочется.
— Странно, — я тоже сделал вид, что задумался. — А мне кажется, наоборот, лучше сделать и ошибиться, чем после всю жизнь ругать себя и корить, что мог, но не сделал.
Жанна неожиданно улыбнулась.
— Ну да. Это так по-мужски. Сначала сломать что-нибудь, а потом рассказывать всем, что это было единственное решение.
Я с удивлением посмотрел на спутницу. Потом почесал в затылке.
Таких слов я от неё и вправду не ожидал. «Раньше» она никогда такое не говорила.
— Что ж, возможно, ты и права. Я над этим подумаю…
Мы расстались в одиннадцать. Жанна ушла домой, а я ещё долго стоял возле подъезда, пытаясь разобраться в себе. Понять, как быть и что делать. Быть или не быть, делать или не делать? Делать и ошибаться или же плюнуть на всё и идти по давно проторённому пути?.. Ответов на эти вопросы у меня не было. Как не было и желания решить всё прямо сейчас, поскольку прямо сейчас хотелось иного. Увидеть ещё раз Лену. Остаться с ней ещё на одну ночь. Ведь я обещал ей прийти. Сегодня. Даже если война…
Всю сегодняшнюю «войну» капитан Кривошапкин меня подчёркнуто игнорировал. Ни разу не вызвал к доске, не сделал ни одного замечания и даже, когда глядел в мою сторону, смотрел поверх головы, будто не видел.
Почему именно, я понял, когда обнаружил лежащий на его столе воскресный номер «Советского спорта». Точно такой же валялся у нас в общаге. Его прочитали многие, но главного, естественно, не заметили. Потому что не знали, что главное таится на последней странице, в разделе, где «Спортлото». Тираж 41, «6 из 49», выигрышные номера: 4, 32, 35, 36, 42, 48. Те самые, что я намалевал полторы недели назад в «полученном на сдачу» билете. Их видели все, кто был тогда в бильярдной. И братья Ходыревы, и Смирнов, и Новицкий, и, конечно же, сам Кривошапкин — куда без него? Он, кстати, помогал мне тогда больше других. Даже парочку правильных цифр посоветовал, а я его совет принял. Теперь же Павел Борисович, видимо, локти кусает и клянёт себя за то, что не приобрёл такой же билет и не проставил в нём такие же числа. Хотя откуда ему было знать, что обычный клочок бумаги, словно в кино, вдруг превратится в полновесные десять тысяч?
Меня же он, скорее всего, не замечал сейчас не потому, что завидовал, а потому что не хотел портить эффект от моего сегодняшнего появления в бильярдной. Наверняка думал, что сам я о выигрыше знать ничего не знаю и ведать не ведаю. Ведь, если бы я о нем действительно знал, то обязательно подошёл бы к Павлу Борисовичу и похвастался. А раз так и не подошёл, значит — увы.
Развеивать его заблуждения я не стал, поскольку план, как распорядиться выигранными деньгами, уже составил и капитан Кривошапкин играл в этом плане не последнюю роль.
Сегодня вечером, в отличие от пятницы, в бильярдной был настоящий аншлаг.
Когда я вошёл, на обоих столах уже вовсю стучали шарами. Товарищи офицеры мерились, кто искуснее в кладке, и делали вид, что моё появление их совершенно не взволновало. Поздороваться — поздоровались, но дальше опять склонились над зелёным сукном и продолжили прерванную игру.
Я тоже решил не выпендриваться, взял кий и принялся ждать, когда кто-нибудь проиграет и освободит место возле стола. Первым проигравшим оказался Иван Николаевич. Он уступил брату в «Сибирку» всего два шара и отошёл к столику с чайными принадлежностями. Через минуту к нему присоединился Павел, проигравший, в свою очередь, майору Новицкому, а спустя ещё секунд тридцать «спектакль», наконец, начался.
— Слушай, Паш, не в курсе, как наши в субботу сыграли?
— ЦСКА?
— Ну да, а кто же ещё?
— Выиграли, как обычно. А вы что, не смотрели?
— Да у меня телевизор сломался, прямо невезенье какое-то. С каким счетом закончили? Кто забивал?
— Восемь один. Две Крутов забросил, две — Зыбин, по одной — Хомутов, Быков, Гимаев, Макаров. У СКА — Лапшин, в большинстве… Да что я вам говорю! У меня же газета есть, — Кривошапкин отставил в сторону недопитую чашку и полез в портфель. — Вот, можете сами обзор почитать.
Иван Николаевич развернул газету и углубился в чтение.
— Ага. А сегодня, выходит, с «Химиком» будут играть… Вот, чёрт! Опять не увижу. Или, может, к соседям сходить?.. Так! Что ещё? — Ходырев-старший добрался, наконец, до четвертой страницы. — О! Гляди-ка! Тираж Спортлото. Ещё не смотрели?
Михаил и Василий Васильевич остановили игру и с интересом уставились на меня.
— А? Что? — я сделал вид, что не расслышал вопрос.
— Иван спрашивает, ты тираж смотрел? — «помог» мне Константин Николаевич.
Я нахмурил брови, изображая мыслительный процесс, после чего выдал:
— Тираж? Какой тираж?
— Как это какой?! — всплеснул руками капитан Кривошапкин. — Мы же вместе билет заполняли.
— Вместе? Билет? — я всё ещё продолжал «тупить».
— Потерял?! — ахнул Павел.
— Что потерял?
— Билет! Спортлото! В прошлую пятницу! Ты что, забыл?!
— А! Спортлото. Ну, так бы сразу и говорили, а то я подумал, что на хоккей, — я сунул руку во внутренний карман куртки, потом в наружный… — Да где же он? Я же его сюда клал…
Всё время, пока я искал билет, Павел буквально держался за сердце — мне с огромным трудом удавалось удерживать себя от того, чтобы не заржать в голос.
— Ага. Вот он, голубчик. Видимо, когда в ящик бросал, карман перепутал.
— А ну-ка, тащи его сюда, — протянул руку Иван Николаевич. — Сейчас проверим, везучий ты или нет.
— Да пожалуйста, — пожал я плечами и передал билет подполковнику. — Думаете, он что-нибудь выиграл?
— Проверим, узнаем…
Ходырев-старший расстелил газету на столике, положил сверху мой лотерейный билет и, словно опытный конфераньсе, принялся объявлять угаданные номера, выдерживая почти театральные паузы перед каждым.
— Номер четыре, «альпинизм»… Тэкс, смотрим теперь, что у нас? И у нас «альпинизм». Отлично. Поехали дальше… Тридцать два, «прыжки в воду». Опаньки! У нас тоже прыжки. Везёт, однако…
— Иван, не томи, — Ходырев-младший подошёл ближе и, опершись на кий, встал за спиной у брата.
Все, кто был сейчас в бильярдной, бросили играть и столпились вокруг чайного столика. Я их хорошо понимал. Не каждый же день кто-то из их знакомых выигрывает в Спортлото десять тысяч. Тем более что происходит это прямо у них на глазах.
— Не торопи, — отмахнулся Иван Николаевич. — Тридцать пять, «спидвэй». Есть тридцать пять. Трёшка уже в кармане… А следующим у нас идёт… тридцать шесть, «слалом».
— Мать твою! — не выдержал майор Новицкий. — У меня четыре угаданных только раз было.
— Да подожди ты, Васильич. Дай дослушать, — совершенно забыв о субординации, шикнул на него Кривошапкин.
— Сорок два, «тяжёлая атлетика», — продолжил тем временем подполковник. — Тоже верно… Ох! Что-то мне нехорошо, — он вытер выступивший на лбу пот и повернулся к Павлу. — Паш, читай ты последнюю, а то я с этими лотереями точно инфаркт заработаю.
Он, конечно, играл, причём явно, но, с другой стороны, я же не Станиславский, чтобы кричать «Не верю!». Это совсем ни к чему. Люди же для меня стараются. Ну и развлекаются заодно. А положительные эмоции ещё никому не мешали. Не будут мешать и сейчас. Скорее, наоборот, помогут.
— Сорок восемь. «Шахматы», — объявил Кривошапкин последний угаданный номер, затем откинулся в кресле и «ошарашенно» выдохнул. — Шесть из шести. Полный улёт.
Товарищи офицеры молчали. Видимо, ждали моей реакции.
И я их не обманул.
— Это… это, типа… он выиграл, что ли?
Я плюхнулся на свободное кресло, подтянул газету к себе, сравнил напечатанные в ней числа с теми, что на билете, после чего растерянно поднял глаза на сидящего напротив Ходырева.
Тот ухмыльнулся и молча развёл руками. Мол, это не розыгрыш, всё это на самом деле, по-взрослому.
— Так и есть. Выиграл, — хлопнул меня по плечу Новицкий. — Ну что ж, поздравляю. Сам не увидел бы, ни за что б не поверил…
Остальные тоже начали поздравлять:
— Молодец… свезло так свезло… такое раз в жизни бывает…
— Постойте! — я, наконец, «вышел из ступора» и, вскочив на ноги, помахал зажатым в руке билетом. — Почему только я?! Мы же его вместе все заполняли!
— И что? — подполковник с интересом посмотрел на меня.
— Как это что?! Раз вместе все заполняли, значит, все вместе и выиграли!
В помещении бильярдной вновь повисло молчание.
Секунд через десять его нарушил всё тот же Иван Николаевич.
— То есть, ты предлагаешь… ты предлагаешь…
— Поделить выигрыш на всех, — закончил я с самым бесхитростным видом.
Сказал и обвёл взглядом собравшихся.
Чего-чего, а этого они от меня точно не ожидали.
Первым очнулся Ходырев-младший.
— Кх-кхм… Всё это, конечно, прекрасно, но лично я — пас, — он покачал головой и отступил на шаг от стола. — Я тогда не участвовал, поэтому и сейчас — не в праве.
— Я тоже, — поддержал его Михаил и тоже отошёл в сторону.
Оставшиеся переглянулись.
Положение требовалось срочно спасать.
— Но я же на самом деле так думаю, — голос мой звучал почти жалобно. — Ну, товарищи офицеры. Что же я, не могу ни с кем поделиться? Это же будет действительно честно. Да и потом… — я притворился, что нашёл ещё один аргумент в пользу «честной делёжки». — Я и выигрыш-то не смогу сам получить. Мне ж восемнадцати нет, кто ж мне его в сберкассе отдаст?
— А ведь и верно, — почесал затылок Новицкий. — Рублей сто-двести ещё бы отдали, а десять тысяч… Нет, столько ему на руки не дадут. Тут надо или родственников привлекать или друзей-знакомых постарше, — он повернулся ко мне. — Родственники у тебя здесь есть?
— Здесь нет.
— Да-а, проблема, — Иван Николаевич посмотрел сначала на Кривошапкина, потом на Новицкого. — Ну что, товарищи? Поможем курсанту?
— А куда деваться?.. Поможем, конечно. Почему не помочь? — согласились оба.
— Ну, и как ты хотел делиться? — снова обратился ко мне подполковник.
К этому вопросу я был готов на все сто.
— Поровну.
Замначальника кафедры рассмеялся.
— Э, нет, брат. Поровну для нас слишком. Билет покупал ты, в ящик опускал тоже ты, поэтому… — он ненадолго задумался. — Тебе три четверти…
— Половину, — вскинулся я. — Больше я не возьму.
Ходырев хмыкнул.
— Ладно. Пускай половину. Остальные пять тысяч… — он вопросительно глянул на брата и Михаила.
Те дружно помотали головами.
— Остальные пять тысяч мы делим так. Нам троим по пятьсот, — кивнул подполковник Павлу и Василю Васильичу. — А три с половиной пойдут на новый инвентарь для бильярдной, зала единоборств и тира. Согласны?
Противтакого расклада никто возражать не стал. Даже я. Сумма в пять тысяч меня более чем устраивала. Оставалось решить последний вопрос. Его озвучил майор Новицкий:
— А деньги-то кто будет получать?
Павел даже привстал, так сильно ему хотелось стать этим самым получателем дивидендов. О причине я догадался ещё неделю назад, когда подслушал его разговор со Смирновым, в котором он признавался, что давно мечтает о «Волге». А право на её внеочередное приобретение по госцене — я это выяснил в тот же день — как раз и давал выигрыш в лото «шесть из сорока девяти».
Его страдания заметил и Иван Николаевич.
— Что, Паш, не терпится машину сменить? — со смехом поинтересовался он у мгновенно покрасневшего Кривошапкина. — А Жигули-то тебе чем не нравятся?
— Да нравятся они мне, нравятся, товарищ подполковник. Просто… ну, сами понимаете, Волга — это Волга.
— А денег-то хватит?
— Жигуль свой продам, все деньги с книжки сниму, у тестя займу… Это же мечта детства, ну как вы не понимаете?
Павел сейчас и вправду напоминал ребёнка, у которого злые взрослые собираются отнять честно притыренную из вазы конфету.
— Ну, хорошо. Ладно. Только сначала мы у других спросим. Может, им тоже Волга нужна? Тебе нужна? — Ходырев посмотрел на Новицкого.
Тот усмехнулся и покачал головой.
«Чекисты» тоже не стали претендовать на новый автомобиль.
— А у меня, увы, уже есть. Ты, Паша, даже не представляешь, какой это геморрой, иметь Волгу, — «грустно» вздохнул Иван Николаевич. — Ну, а тебе, Андрей? — он обернулся ко мне. — Может быть, тебе тоже машина нужна? Можно ведь и по-другому выигрыш оформить, например, через поручительство или ещё как-нибудь. Возьмёшь машину сейчас, а водить начнешь, когда восемнадцать стукнет. А?
Я улыбнулся.
— Взять-то, наверное, взял бы, но не сейчас, а лет эдак через пять-шесть. Да и потом, мне её хранить негде.
Сказал и, ничего больше не говоря, протянул билет Кривошапкину.
Тот принял его с каким-то почтительным трепетом, словно бы этот клочок бумаги и впрямь мог сделать кого-то счастливым. Хотя… Кто знает, чего именно не хватает каждому для настоящего счастья? Кто-то хочет спасти весь мир, а кому-то и «детской мечты» достаточно. Не самый плохой вариант, между прочим…
Вчерашний день и вправду прошёл удачно. Мало того, что я заручился мощной поддержкой по Спортлото, вечером после бильярда ко мне заявился Рыбников. При свидетелях — кроме меня в комнате находились ещё Олег с Димой — он говорить не стал. Зато, когда мы вышли с ним в холл, первым делом Алексей вытащил из-за пазухи пачку денег, отсчитал мне двести сорок рублей — зарплата за Войковскую плюс премия, а затем сообщил:
— В субботу выходим на новый объект. Так что готовься.
— Какой? Где?
— На Соколе. Тот самый, что обещали.
— Это который жирный?
— Ага. Но я ещё уточню, все подробности в пятницу.
— Понял. В пятницу жду сигнала…
После этого разговора моё настроение поднялось выше некуда, поэтому, вернувшись обратно в блок, я глянул на пустой угол слева от шкафа и, как бы задумавшись, пробормотал:
— А неплохо было бы там телевизор поставить. А, мужики?
— Телевизор? — мгновенно встрепенулся Олег.
— Ну да. Телевизор. Надоело, блин, бегать на третий этаж, и народу там всегда чёрт знает сколько. Хочешь, например, футбол посмотреть, а там уже человек двадцать сидят, и ни черта из-за них не увидишь. А то и вообще включат какую-то дрянь, хрен заставишь переключить на нормальное.
— Это верно, — кивнул прислушивающийся к разговору Дима. — Телевизор в комнате — это удобно.
Он отложил конспект по матану, поднялся с кровати, вышел на середину комнаты и оценивающе посмотрел в угол, где, по моим задумкам, стоило поставить прибор.
— Хорошее место. Вопрос: где мы его возьмём?
— Кого? — не понял Олег.
— Телевизор, конечно. А ты что подумал?
— Ничего я не подумал, — проворчал Панакиви. — Просто мой брат, когда тоже учился, много чего брал в прокате.
— Прокат? — задумался Дима. — Прокат — это хорошо. Прокат — это дешевле, чем покупать. Но тогда возникает вопрос номер два: где в Долгопрудном прокат? И сразу вопрос номер три: есть ли там свободные телевизоры? Ведь таких умников, как мы, здесь, наверное, несколько сотен, и значит, всё лучшее и ходовое в местном прокате уже разобрали.
— Да что ты заладил, как попугай? — отмахнулся Олег. — Вопрос номер два, вопрос номер три, разобрали. Завтра сходим и всё сами узнаем.
— Узнаем, где здесь прокат? — уточнил Петров.
— И то, и то другое…
— И можно без хлеба, — добавил я, чтобы разрядить обстановку…
В прокат мы пошли во время обеденного перерыва, сразу после лекции по исткапу.
Выяснилось, что расположено это заведение рядом со станцией, от общаги всего километр. С одной стороны, удобно — не надо тащиться черт знает куда, а с другой — Петров оказался прав — нормальных телевизоров там уже не осталось, их разобрали ещё в сентябре. У единственного худо-бедно работающего «Рекорда-312» не было ручки переключения передач, а прямо в центре экрана на всех каналах присутствовало непонятного рода пятно, внутри которого любое изображение, словно на фотоплёнке, превращалось из черно-белого в бело-чёрное. Негатив, одним словом. Как в прямом, так и в переносном смысле.
— Ну? И что будем делать? — досадливо сплюнув, поинтересовался Олег, когда мы вышли на улицу. — Только время, блин, зря потеряли. Теперь даже пожрать не успеем.
— Не кипишуйся, — охолонил я его. — Есть ещё вариант.
— Какой?
— Такой, что телевизор можно не только взять напрокат, но и просто ку-пить.
Последнее слово я произнёс раздельно. Специально. Чтобы доходчивее.
Дима почесал за ухом. Потом вздохнул.
— Слишком дорого.
— Да. Дорого, — согласился Олег. У меня столько не будет.
Я усмехнулся.
— А у меня будет. Поэтому сделаем так. Я куплю телевизор и поставлю его в нашей комнате. А вы просто поможете донести его до общаги. Ну что, согласны?
Парни, естественно, согласились. Да и кто бы не согласился? «Ящик» же всё равно будет стоять там, где и предполагали, и смотреть его будут все, а не только хозяин.
Продавали бытовую электро— и радиотехнику в том же магазине, где я неделю назад покупал гантели, эспандер и гирю. Собственно, я для того и устроил «спектакль» с прокатом, что тащить ТиВи в одиночку не слишком хотелось. Раз уж с компактной гирей измучился вусмерть, пока донёс, то про объёмный груз и говорить нечего. Один я его и впрямь не осилил бы.
Решение оказалось правильным. Подходящих прокатных телевизоров, как и предполагал, не нашлось, а возвращаться в общагу несолоно хлебавши, особенно после того, как раструбили всем, куда и за чем идём, было бы несолидно. Так что, хочешь не хочешь, а пришлось Диме с Олегом тащиться со мной и дальше, до «Культтоваров». Ещё одним бонусом для меня стало то, что парни быстро сообразили: груз надо не тащить, а катить. Поэтому, перед тем, как идти в магазин, они снова зашли в прокат и через пару минут выкатили оттуда стальную тележку.
— Всего полтора рубля и ты — супергерой, — с гордостью сообщил Дима, поддевая ногой подпорку двухколёсного чуда.
Что ж, они действительно молодцы. Я до аренды тележки попросту не додумался…
Телевизор мы выбирали почти полчаса. Моделей было достаточно много, но в итоге остановились на бюджетном варианте. «Рассвет-307», чёрно-белый, диагональ экрана 40 сэмэ, цена — 210 рублей. «Рубины» и «Электроны» стоили гораздо дороже, а от «Рекорда», который дешевле, я отказался по той же причине, что выявилась в пункте проката. Ручка у этого супердевайса отлетала чересчур быстро и для переключения программ приходилось использовать пассатижи.
В общежитие вернулись в половине четвёртого.
Обеденный перерыв прошёл, на следующую пару мы уже опоздали… Ну, да и чёрт с ней! Устанавливать, включать и настраивать свежеприобретённый «Рассвет» интереснее на порядок. Особенно, если нет нормальной антенны, а вместо неё — длинный кусок алюминиевой проволоки. Но даже с ней, как выяснилось, телевизор показывает аж три программы — первую, вторую и, хм, четвёртую. По первой крутили какие-то документальные фильмы, по второй — пели народные песни, по четвёртой — показывали рамку-заставку, сопровождающуюся противным звуковым сигналом.
Минут через десять фильмы на первом канале сменились на «Ленинский университет миллионов».
Раньше я, помнится, никогда эту передачу не смотрел, а сейчас заинтересовался. Не потому что был яростным апологетом марксистско-ленинского учения, а потому что речь вдруг зашла об управлении социалистической экономикой. В голове будто тумблер какой-то переключили, и перед глазами неожиданно появилась совсем другая картинка: первый «демократический» мэр Москвы громит на многотысячном митинге «административно-командную систему» СССР.
Вообще говоря, в качестве учёного-теоретика этот «видный деятель перестройки» никому тогда был и даром не нужен, но в качестве обвинителя-обличителя-практика, он оказался весьма и весьма полезен. Только не простому народу, а тем, кто сперва разорвал на части страну, а затем с удвоенной силой принялся растаскивать и грабить её богатства, ставшие «внезапно» бесхозными. Как по мне, так и бог с ними, с переименованными улицами столицы и поверженными памятниками вождей, но вот чего точно нельзя простить этому господину-товарищу, так это его реализованного в 90-х призыва: «Народу нужен барин. Он (народ) не собирался сам работать. Должен кто-то прийти и устроить ему другую жизнь вместо той, которая его перестала устраивать».
Да уж! Устроили, так устроили. И лишь через двадцать лет, в конце нулевых, господин Попов развил до конца этот тезис и объяснил-таки, что он имел в виду, когда говорил про барина и народ.
Роспуск ООН, Мировое правительство, передача под глобальный контроль всего ядерного оружия, ядерной энергетики, ракетно-космической техники, «всех богатств недр» планеты и «прежде всего — запасов углеводородного сырья» — вот главные цели таких, как он, ненавистников собственной Родины, а заодно и всего человечества.
Но даже и этого ему будет мало.
«Должны быть установлены жёсткие пределы… Надо будет иметь определённый размер населения, объём накопленного национального богатства и определённую величину национального дохода на человека… Пора установить специальные нормативы рождаемости с учётом уровня производительности и размеров накопленного каждой страной богатства. Пора выйти из тупика, на который указывал ещё Мальтус: нельзя, чтобы быстрее всех плодились нищие… Перспективным представляется генетический контроль ещё на стадии зародыша и тем самым постоянная очистка генофонда человечества… При формировании государственных структур надо полностью исключить популистскую демократию… При избрании законодательной палаты гражданин должен иметь то число голосов, которое соответствует его образовательному и интеллектуальному цензу, а также величине налога, уплачиваемого им из своих доходов… Страны, которые не примут глобальную перспективу, должны исключаться из мирового сообщества…»
Блин! Да за любое из этих высказываний во времена оные его бы просто повесили, по приговору суда или особой тройки, или вообще — обычного схода неравнодушных граждан. Однако — увы. Всего через несколько лет волна перестройки вынесет эту пену, этого идеологического мерзавца и негодяя на самый гребень…
— Знаете что, мужики? Поеду-ка я в Москву.
— В Москву? Зачем в Москву? — Олег оторвался от телевизора и с недоумением посмотрел на меня.
— Да. Зачем? — поддержал его Дима, перестав на какое-то время крутить «непослушный» провод.
— Да так. Надоело учиться. Развеяться хочется.
— Ну… езжай, — парни пожали плечами и вернулись к настройке «волшебного ящика» и антенны…
Я мысленно усмехнулся.
Всё правильно. Всё так и должно быть. Глобальные проблемы их пока не волнуют. В отличие от меня, вспомнившего, наконец, о «прямых обязанностях попаданца»…
На станцию метро «Университет» я прибыл без четверти шесть. Никакого конкретного плана, как и в случае с Гайдаром, у меня не было. Имелась только надежда. Вдруг опять повезёт, и всё покатится как бы само собой, как две недели назад. Тогда ведь тоже была среда, и чёткое, абсолютно осознанное желание разобраться с одним из творцов развала великой страны.
Здание экономического факультета МГУ, где, насколько я помнил, сейчас работал Попов, располагалось недалеко от метро, прямо на проспекте Вернадского, через дорогу от цирка. Соседство, прямо скажу, неслучайное и словно бы намекающее о том, что и то, и другое — два сапога пара. Экономика, частенько напоминающая цирк, и цирк, экономикой которого время от времени руководят клоуны.
Я не ошибся. «Экономический» корпус действительно выходил на проспект боковым фасадом. Пройдя через небольшой парк, я оказался около главного входа и понял, что «не ошибся» дважды. На стенде, левее стеклянных дверей, висела афиша-анонс.
«13 октября в 18:00 в аудитории П-5 состоится
Открытая лекция проф. Г. Х. Попова
„Экономика социализма. Задачи управления, пути развития“.
Вход свободный».
Ну что ж, на ловца, как говорится, и зверь бежит.
Пойдём, посмотрим на будущего Московского мэра… или не мэра… или и вовсе — не будущего…
Внутрь меня и в самом деле пропустили свободно.
Единственное неудобство — пришлось зарегистрироваться на входе.
Зарегистрировался по студбилету. С одной стороны, плохо — всё-таки след для органов, ежели что, а с другой, «вежливость — главное оружие вора». Честно пришёл, честно вышел, никого не трогал, ничего не украл.
Сама лекция проходила на втором этаже Овального корпуса. Народу, не то чтобы яблоку негде упасть, но всё же достаточно. Я занял место недалеко от выхода, с краю, на пятом ряду. Оттуда и видно неплохо, и уйти можно так, что никто и внимания не обратит.
Лектор появился в аудитории в десять минут седьмого. Тот самый, Гавриил Харитонович. Выглядел он практически так же как и во времена перестройки, только, наверное, седины было чуть поменьше, а помимо усов имелась ещё и бородка. Точнее, щетина, как у «киношных» шкиперов.
В принципе, можно было уже уходить — клиент опознан, место работы определено, осталось выяснить, где живёт — однако я всё же остался. Захотелось послушать, какие речи ведёт этот фрукт, какие читает лекции, что впаривает под видом науки ничего не подозревающим студиозусам.
Нет, про административно-командную систему профессор пока помалкивал, но кое-что «неблагонадёжное» в его словах уже начинало мелькать. Чего он явно терпеть не мог, так это разного рода планов. Квартальных, годовых, пятилетних… А ещё он не любил кибернетику и яростно обрушивался на тех, кто предлагал автоматизировать экономические процессы с помощью ЭВМ. Ну, просто на дух их не переносил, изливая в речах «желчь» и прочие… нехорошие словеса… В общем, ничем он в этом потоке времени не отличался от прототипа из моего прежнего прошлого-будущего. А значит, и снисхождения, даже малейшего, не заслуживал.
На улицу я вышел, когда объявили небольшой перерыв. Типа, чтобы перекурить и оправиться (три раза ха-ха). А вот обратно уже не вернулся. Просто потому что стало противно. Противно до блевоты. Не хотелось мне больше слушать этого пока ещё гражданина Великой Страны, равно как и следить сегодня за ним и выяснять, где живёт. Успеется ещё сделать и то, и другое. Может, через неделю или даже попозже, когда настроение будет. Сегодня же лучше и впрямь погулять-развеяться. Тем более что места для прогулки здесь замечательные. Москва-река, Лужники, Воробьёвы Горы… Впрочем, сейчас они называются Ленинскими, но — не суть. Природа та же, что и когда-то. И воздух такой же. Сладкий. Хотя и холодный. Всё же октябрь на дворе, а не май. Последние погожие дни, до снега с морозами не так уж и далеко…
По окрестностям я гулял часа полтора. И главное здание МГУ обошёл, и на обзорной площадке успел постоять, и полюбовался вечерним видом на Лужники, и на знаменитый «летний» трамплин посмотрел. А когда стало совсем темно и повсюду зажглись фонари, с комфортом устроился на скамейке в парке около Университетской площади, глазея на пробегающих мимо девиц. Их было не так уж и много, всё-таки вечер, чего им здесь делать в эдакую позднотень?
Проходили мимо и парни. Двое последних — весьма подозрительные и явно не из студентов. Правый, мелкий и тощий, одетый в франтоватую кепочку и постоянно сплёвывающий под ноги, достаточно злобно зыркнул в мою сторону и даже приостановился на миг, однако второй, который повыше и чуть покрепче, дёрнул первого за рукав и через десяток секунд они скрылись среди деревьев.
А ещё через пару минут в начале аллеи вдруг появился тот, кого я никак не ожидал увидеть здесь и сейчас. Гавриил Попов собственной персоной. Поначалу я даже глазам своим не поверил. Что он, блин, тут забыл? Метро в другой стороне, и стоянки машин поблизости тоже не наблюдается. Может быть, тоже решил прогуляться? Воздухом подышать, подумать, развеяться…
Когда будущий мэр миновал мою лавочку, я не спеша поднялся и двинулся вслед за ним. Зачем? Да фиг его знает. Как будто бы посоветовал кто-то: иди, мол, за этим придурком, может, что-нибудь и получится, а что получится, не сообщил.
Гражданина профессора я сопровождал метров примерно тридцать, затем он неожиданнозабеспокоился, начал оглядываться, ускорил шаги, а потом и вовсе свернул в сторону, перебежал дорогу и быстро-быстро засеменил мимо чугунного ограждения над спуском к Москве-реке.
Преследовать его я не стал. Не было никакого смысла разбираться с ним прямо сейчас. Во-первых, не был готов, а во-вторых — засветился я здесь сегодня по полной. И на вахте в Овальном корпусе данные свои оставил, и на лекции побывал, и на лавке сидел, словно ждал — многие меня видели и наверняка запомнили… Словом, не стоит оно того. Лучше и впрямь подождать… недельку-другую…
Минут через пять аллею, по которой я шёл, внезапно перебежали те двое, крепыш и мелкий, которых встретил «перед Поповым». Меня они, видимо, не заметили, поскольку явно спешили, а сам я в этот момент находился не под фонарём, а в тени деревьев. Неслись, кстати, эти типы как раз оттуда, куда убежал от меня гражданин «будущий мэр». То есть, от спуска к реке.
Буквально на автомате я повернул туда же, пересёк пустынную улицу и спустя полминуты наткнулся на валяющийся на тротуаре портфель. Память услужливо подсказала: такой же или похожий я видел в руках у Попова. Самого профессора поблизости не было. Ни слева, ни справа, ни на другой стороне дороги. Чисто для самоуспокоения я обошёл кусты, перегнулся за ограждение и…
Ё-моё! Вот оно, значит, как… вот оно, значит… куда…
Внизу на камнях лежал человек. Лежал неподвижно и неестественно, со свёрнутой набок шеей. В падающем откуда сбоку свете уличного фонаря всё это можно было относительно хорошо разглядеть. Плащ на трупе был точно такой же, как и на господине Попове.
На него я смотрел секунд пять. Затем развернулся и быстро пошёл, почти побежал, в сторону Университетской площади. Спуститься вниз я не мог — слишком круто, да к тому же темно, а на площади имелось несколько таксофонов.
Добежав до ближайшего, я заскочил внутрь, снял трубку и дважды провернул диск. Длинное «0», короткое «2», денег не надо, милиция у нас, слава богу, бесплатная.
— Дежур…по… у… тан …цов слушает, — прозвучало через пару секунд.
— Найден труп, неизвестный мужчина, район МГУ, улица Косыгина, двести метров правее трамплина, за ограждением.
— Кто говорит? Представьтесь…
Я молча повесил трубку.
В запасе у меня было, максимум, десять минут. Или чуть меньше. За это время требовалось дойти до метро или хотя бы до людного места, а там…
М-да, зря я сегодня зарегистрировался перед лекцией. Глупо. Бездарно. И совершенно не по-игроцки…
— Привет!
Вошедший в зал Михаил Дмитриевич, прежде чем сесть, не спеша осмотрелся и только затем протянул руку Синицыну.
— Давно ждёшь?
— Не знаю, — на лице профессора блуждала улыбка, словно его мысли витали сейчас где-то далеко-далеко.
Смирнов приподнял бровь, но спрашивать дальше не стал. Пока не стал. Просто сел в угол, на то же самое место, которое занимал месяц назад, во время памятной встречи, когда он узнал о записке Андрея и о секретном отделении в портфеле Синицына.
В отличие от прошлого раза, народа в пивной было немного. В каждом из залов по два-три посетителя, и даже у барной стойки никто не тянул тёмный портер или ирландское светлое.
Причина понятна. До конца рабочего дня ещё далеко, основная публика подтянется ближе к семи, когда пробки на дорогах достигнут пика, а моросящий дождь загонит в многочисленные магазины, кафе и питейные заведения даже тех, кто туда изначально не собирался.
— Что будете заказывать?
Михаил Дмитриевич неспешно раскрыл меню.
Нарисовавшаяся возле столика официантка терпеливо ждала.
— Сырные шарики, гренки с чесноком и пинту «Килкенни».
— Горячее?
— Нет, спасибо. Возможно, попозже.
Девушка закрыла блокнот и ушла, а спустя две минуты перед Смирновым уже стояли пара тарелок с нехитрой закуской и изогнутый тюльпаном бокал красноватого пива, увенчанный шапкой пены толщиной ровно дюйм, словно её взбивали и отмеряли специально.
— Сто девятнадцать, пятьдесят три.
— Что? — бывший «чекист» с недоумением посмотрел на профессора.
— Я говорю, ирландское здесь наливать не умеют, — вздохнул тот. — Good things come to those who wait. Мне «Гиннесс Драфт» принесли меньше, чем через минуту, и это форменное безобразие. Его должны были наливать ровно сто девятнадцать и пятьдесят три сотых секунды, причём, в два этапа…
— Тут тебе не Англия и не Ирландия. Привыкай, — усмехнулся Смирнов. — Или устрой скандал и потребуй, чтобы налили ещё раз и как положено.
— Да ну. Неохота, — отмахнулся Синицын. — И потом, раз сразу не сделали, значит, вообще не умеют.
— А ты научи.
— Зачем? — пожал плечами профессор. — Иностранцы сюда не ходят, а наши… Нашим, как назюзюкаются, абсолютно по барабану, что наливать, как наливать, куда наливать… главное, чтобы было налито, остальное пофиг.
Смирнов засмеялся.
— Да. Пожалуй, ты прав. Нашим действительно всё равно, — он отхлебнул из стакана и вопросительно посмотрел на друга. — Ну, что у нас нового?
— Нового? — Синицын порылся в портфеле и выудил оттуда сброшюрованную пачку бумаг. — Вот, посмотри. Тут полная спецификация заказанного оборудования.
Михаил Дмитриевич раскрыл «брошюру» и углубился в чтение.
Читал он достаточно долго, медленно перелистывая страницы и регулярно возвращаясь к уже прочитанному. Минут через двадцать он отложил бумаги и задумчиво пробормотал:
— Итак, если я правильно понял, сейчас нам, кровь из носу, требуются пять с половиной лимонов.
— А? Что? — вскинулся вновь «ушедший в себя» Александр Григорьевич.
Подполковник неодобрительно покачал головой.
— Шура, если бы я не знал, кто ты такой, я бы подумал, что ты влюбился.
— Почему влюбился? Ничего не влюбился, — уши у Синицына вдруг покраснели, а сам он стал похож на взъерошенного воробья. — Просто задумался.
— Точно? — Михаил Дмитриевич насмешливо посмотрел на учёного.
— Ну… да. Просто я это… ну, в общем, ничего серьёзного. Так. Обычно, — совсем стушевался тот.
— Ладно. Проехали. Не хочешь рассказывать, не рассказывай, — смилостивился «фээсбэшник». — Лучше скажи, как срочно нам требуются деньги?
— Так бы сразу и говорил, а то завёл, блин, какую-то ерунду, — проворчал Синицын. — Квадрупольные резонансные трубки стоят недёшево, а очередь не меньше, чем на полгода. Однако нам повезло. Один мой коллега из Университета Манчестера неделю назад отменил заказ на партию из двадцати штук, а я успел его перехватить. Прождал бы ещё неделю, трубки ушли бы к индусам…
— Платить когда? — перебил приятеля Михаил Дмитриевич.
— Платить? Ну… вообще я договорился, что аванс до двадцатого, а полный расчёт в течение месяца.
— Первый транш — как написано? Сорок три тысячи фунтов?
— Ага. Тогда запускают в работу. Поставка — середина ноября, но деньги до этого должны быть заплачены сто процентов, иначе даже аванс не вернут.
— А растаможка?
— С таможней будет нормально. Оборудование пойдёт по каналу научно-технического обмена, вместе с другими позициями в целом по Институту и Академии. Обычно это занимает дня три, так что… — Синицын развёл руками.
— Я понял, — кивнул Смирнов, после чего внезапно нахмурился.
— Что? Проблемы с деньгами? Не сможем аванс заплатить? — тут же заволновался учёный.
«Чекист» дёрнул щекой.
— Аванс-то как раз сможем, а вот потом…
Профессор смотрел на него выжидающе.
— В общем, три с половиной у нас сейчас есть, ещё пять будут не ранее декабря. На фирме все деньги до Нового года расписаны. Если я вытащу раньше хотя бы лимон, всё гавкнется.
— Что гавкнется?
— Контора гавкнется, и мы вместе с ней, — вздохнул Михаил Дмитриевич. — Лично всю бухгалтерию прошерстил. Лишнего там действительно нет, непредвиденные почти по нулям и если изъять из оборота то, что нам нужно, объект не закончим. Твою, между прочим, лабораторию… И убыток такой, что лучше сразу в бега. Ни с людьми рассчитаться, ни с государством.
— Хреново дело, — почесал в затылке Синицын. — А что, других поступлений нет?
— Увы. Свои сбережения я уже все вложил. Ты, как я понимаю, тоже, — Смирнов невесело усмехнулся. — Осталось только украсть. Или ограбить кого-то.
— Я не умею грабить.
— Лиха беда начало. Научишься, — «фээсбэшник» допил залпом пиво, вытер губы и окинул доктора наук оценивающим взглядом. — Отрастишь бороду, возьмёшь полосатый топор и на трассу — бэхи и мерины останавливать.
— Это ты, типа, шутишь что ли? — догадался Синицын.
— В каждой шутке, Шур, всегда имеется доля шутки, — снова вздохнул Смирнов. — А вообще, надеяться надо на лучшее. Заплатим аванс, а там видно будет. Как-нибудь вывернемся, не впервой…
— А тут хорошо. Спокойно.
Лариса, закутавшись в одеяло, стояла на самом краю скользких мостков и смотрела на уходящую вдаль озёрную гладь. Ни волн, ни ряби, ни ветерка. Предутренний туман, поднимающийся от воды, делал её похожей на старинное зеркало, слегка мутноватое, колдовское, подёрнутое паутиной трещинок и царапин — то ли отражением не слишком ровного дна, то ли застывших на гладкой поверхности и никак не желающих утонуть травинок и веточек.
— Тебе не холодно?
Подошедший к девушке Александр Григорьевич заботливо накинул на её плечи ещё и куртку. Лариса невольно вздрогнула, но затем улыбнулась и прижалась спиной к обнявшему её мужчине.
— С тобой — никогда.
Они стояли так секунд сорок, наслаждаясь близостью и романтикой окружающей их природы. Свежестью осеннего утра, оглушающей тишиной Плещеева озера, лишь изредка нарушаемой одиночными всплесками где-то за кромкой тумана, тянущимися от леса запахами сырой хвои, смолы и опавших листьев… А вот цивилизации здесь не чувствовалось совершенно. Дрова в печи давно прогорели, а новых Шура решил не подбрасывать. Всё равно их требовалось сперва наколоть, потом занести в дом, топор в избушке отсутствовал, а идти искать его среди ночи Синицыну совсем не хотелось, да и необходимости не было. Профессору-физику и аспирантке-гуманитарию было тепло и без печки. А временами даже и жарко. Жарче, чем знойной тропической ночью на необитаемом острове, посреди огромного океана, где на тысячу миль на юг и на север, на запад и на восток ни единой живой души, только они одни, одни на всём белом свете. Мужчина и женщина. Нашедшие, наконец, свои половинки…
— Знаешь, Шур, я не была здесь лет двадцать, а ничего почти и не изменилось, — Лариса словно очнулась от грёз и указала глазами на растущие вдоль берега камыши. — Мы с папой ходили там, бывало, часами, искали, может, туда рыба какая-нибудь заплыла, а мама кричала с берега, чтобы мы выходили, а то простудимся.
— А вы?
— А мы говорили, что уже всё, идём, но не шли, а мама сердилась и обещала оставить нас без обеда, а ещё пугала, что нас унесут цапли, и тогда я и вправду пугалась и хваталась за папу, думая, что сразу двоих цаплям будет унести тяжело, поэтому они на нас не нападут… Боже, как давно это было. Как было тогда хорошо… — девушка тяжко вздохнула. В её словах чувствовалась неподдельная грусть.
— А сейчас? — голос мужчины звучал напряжённо.
— Сейчас? — Лариса потёрлась щекой о профессорскую щетину и зябко поёжилась, будто бы приглашая обнять её ещё крепче. — Сейчас тоже хорошо. Очень хорошо. Ты даже представить не можешь, как мне сейчас хорошо.
— Ну, почему не могу? Могу, — улыбнулся в ответ Александр Григорьевич. — Не одной же тебе быть счастливой. Мне тоже хочется.
— Правда?
— Правда.
— Тогда пошли в дом?
— Как скажешь…
И они пошли. Скользя по мосткам, смеясь и поддерживая друг друга. К виднеющейся в тумане избушке. Единственной ставшей на выходные жилой среди двух или трёх десятков разбросанных по берегу гостевых домиков.
Синицын знал, что туристы такое время не жалуют. Им подавай лето, когда тепло, или зиму, когда по замёрзшему озеру можно кататься на лыжах, снегоходах и буерах, или хотя бы весну, когда с каждым днём солнце светит всё ярче, распускаются листья, трава становится зеленее, а ночи короче… Сейчас же — увы, дожди, холодно, середина осени, «не сезон».
Однако Шура ничуть не жалел. Наоборот, он был благодарен Ларисе за то, что она вытащила его сюда из пасмурной скучной Москвы. За то, что они полдня гуляли по Переславлю-Залесскому, пусть и под зонтиком, зато вместе. Сидели в уютном кафе, восхищались старинными монастырями и храмами, фоткались на фоне многочисленных утюгов в «одноименном» музее, искали дорогу к ботику Петра Первого и гостиницу на берегу, затем долго грелись в машине, ожидая, когда им откроют домик и подсоединят его к электричеству, а потом была ночь, смятые простыни, горящий в печке огонь, играющие на стенах отблески пламени, тени на потолке и страстное «Да! Да! Ещё! Хочу! Ну же! Не останавливайся!..»
Наверно впервые за много лет Шура Синицын был по-настоящему счастлив. Счастлив безумно, и этому сладостному ощущению ничто не могло помешать. Ни морось, ни холод, ни знание, что уже сегодня надо возвращаться в столицу, по той же дороге, где сутками раньше они с Ларой попали в настоящую переделку, но всё же сумели из неё выпутаться. Вместе, как и положено…
— Не суетись. Просто следи за дорогой. Всё хорошо, ты никаких правил не нарушаешь, — успокаивал доктор наук вцепившуюся в руль Ларису. По её словам, она ещё никогда не уезжала на автомобиле так далеко от дома и потому побаивалась — вдруг что-нибудь случится с машиной или она сама запутается, куда ехать, и в итоге заедет куда-нибудь не туда.
— Заедем — выедем, эка печаль, — высказался по этому поводу Александр Григорьевич, но девушку это, увы, не приободрило.
— Ну да, тебе хорошо говорить, ты же не за рулём.
— Какие проблемы? Давай я поведу.
Однако и на это предложение — о! женщины — Лара не согласилась.
— Нет. Если ты будешь делать всё за меня, я ничему тогда не научусь.
— Хорошо, будь по-твоему, — пожал плечами Синицын. — Тогда я просто…
— Будешь командовать, куда ехать и когда поворачивать.
— Договорились…
Быть штурманом Шуре понравилось. Лариса слушалась его буквально во всём и любые команды выполняла беспрекословно. Правда, иногда слишком рьяно, не глядя ни в зеркала, ни на дорожные знаки, ни на разметку.
— Ну, ты же сказал правее, откуда ж мне знать, что там кто-то едет? — невинно хлопала ресницами автоледи после очередной «переставки», в «надцатый» раз едва ли не чудом избежав столкновения с попутной фурой-Нивой-Газелью.
В ответ профессор лишь возводил очи горе и продолжал терпеливо «руководить процессом».
Впрочем, примерно к сотому километру шоссе девушка всё-таки приноровилась к трафику и стала чувствовать себя намного увереннее, чем в начале пути.
А потом, уже в Ярославской области, трасса сузилась до двух полос, пошли непрерывные подъёмы и спуски, начал накрапывать дождик, и Лара вполне предсказуемо скинула скорость до минимума. Минут через пять за ней выстроилась целая очередь из желающих обогнать медлительную неумеху. Нежданная пробка рассасывалась почти четверть часа. Участков, где обгон разрешён, здесь было немного, а вот опасных поворотов и встречных, наоборот, с избытком, поэтому плетущиеся позади на манёвр решались не сразу, а когда всё-таки выполняли его, то, по всей видимости, испытывали просто нереальное облегчение и практически поголовно выражали эмоции экспрессивным размахиванием рук и нервными гудками клаксонов.
В такие моменты Лариса то готова была едва ли не разреветься, то стискивала вдруг зубы и начинала шипеть, как разъярённая кошка, и Александру Григорьевичу приходилось её успокаивать, говоря, что «всё в норме» и «нечего обращать внимание на разных психических». Иногда это помогало, а иногда — не очень. Тем не менее, проблемы обгона решались, автомобилей сзади становилось всё меньше, и, в конце концов, на хвосте у ярко-синего Пежо-207 осталась висеть только одна машина — какая-то явно не новая, но затонированная в хлам Ауди без номеров.
— Чего он мне всё моргает? — кипятилась Лариса. — Куда я отсюда денусь? Здесь даже обочины нет.
Обочина здесь, конечно, была, но специально останавливаться на ней, по мнению Шуры, не стоило.
— Не волнуйся, тут дальше развилка, а перед ней, скорее всего, расширение. Уйдёшь правее и пропустишь долдона. Пусть гонит, авось на гаишников попадёт.
— Ладно. Уйду.
Александр Григорьевич не ошибся. Перед развилкой дорога и в самом деле расширилась на одну полосу. Лариса тут же включила поворотник и начала перестраиваться. Слава богу, не слишком быстро, иначе Синицын попросту не успел бы ничего сделать. Ауди без номеров вдруг резко ускорилась и тоже рванула правее. Это движение Шура определил интуитивно, по рёву мотора и мелькнувшему в зеркале силуэту.
— Осторожнее! — единственное, что он сумел, это схватиться за руль и не дать девушке вывернуть ещё больше…
— Ай!
Визг тормозов. Машина идёт юзом.
Глухой удар справа, словно в крыло или дверь что-то бросили.
Ауди проносится мимо, от неё отлетают какие-то ошмётки: не то зеркало, не то «габариты», не то вообще — бампер с подкрылками.
Оба авто останавливаются.
— Я что, ударила их, да? Ударила?
Лара всхлипывает и закрывает лицо руками, потом хватается за ручку двери, начинает лихорадочно оглядываться, пытается попасть пальцем в кнопку замка, дёргает рычаг передач, рвёт ручник…
— Сиди спокойно. Никуда не выходи. Я сам. Это подстава.
Девушка испуганно замирает.
— Подстава?
— Сто процентов, — мужчина старается говорить спокойно, но напряжение в его голосе всё-таки чувствуется.
— Ой! И что теперь будет?
Лариса в ужасе зажимает ладошкой рот, её глаза округляются.
— Что будет, что будет… нормально всё будет, — морщится Александр Григорьевич. — Главное, сиди тихо, не дёргайся. Я сам разберусь.
Хлопает дверца.
Девушка остаётся одна…
— Мужик, ты чё?! Охренел, в натуре?! — выскочивший из Ауди «пассажир» раскинул веером пальцы и принялся беспорядочно крутить ими, изображая «крайнюю степень возмущения».
— Б…! Всю шкуру, урод, содрал! Подфарники, зеркало, дверь… — не отставал от него «хозяин-водитель». — Да ты ваще понимаешь, на сколько попал?! У меня же обвес — новьё, три косаря зелени, мать твою в дышло!..
Продолжая изображать крутых, они шаг за шагом приближались к застывшему на обочине «Пыжику». Между машинами было не больше пятнадцати метров.
Шура тоже решил не стоять на месте. Подпускать подставщиков близко к автомобилю ему не хотелось, поэтому он вышел вперёд и поднял руки в примирительном жесте.
— Мужики! Всё нормально. Никто никого не трогает. Поговорили, разъехались. Ничего не было, все при своих.
— Чего?! — оба жулика от такой «наглости» буквально опешили. — Да ты нам весь борт прочертил! А ну, показывай свой!
— Ничего показывать не собираюсь. И вообще — вызываю гаишников и звоню аварийному комиссару. Пускай они разбираются, — Синицын демонстративно вытащил телефон и даже принялся нажимать на нем какие-то кнопки.
— Мужик. Ты не понял, — тон «хозяина» Ауди стал угрожающе-ласковым. — Тебе же по-русски сказали. Ты попал. Нам твои комиссары пох. Расплачиваться будешь здесь и сейчас.
— Или баба твоя расплатится, — глумливо добавил второй, делая шаг к загораживающему дорогу Александру Григорьевичу.
Этого Шура стерпеть не смог. Он вспомнил, как месяц назад двое таких же пытались ограбить его около дома, стукнув по голове чем-то тяжёлым, а он их даже не видел. Чувство беспомощности перед подобными отморозками казалось настолько обидным, что ещё тогда ему хотелось сгореть от стыда и перед спасшим его Сергеем-охранником, и перед Смирновым… а теперь вот и перед Ларисой. Ведь если его сейчас снова побьют, а он не ответит…
«Если драки не избежать, бей первым!»
Так объяснял ему в своё время Андрей.
Так говорил Михаил Дмитриевич.
Так когда-то советовал и отец…
Кулаки Синицын решил не использовать. Не потому что совсем не умел, а потому что голова весила гораздо больше. Ей-то он как раз и боднул подобравшегося вплотную «качка-пассажира». Решение оказалось правильным. Нокаутированный противник осел на землю, словно внезапно собрался передохнуть после долгих и непосильных трудов.
— Ах ты… гадёныш! — «хозяин» Ауди, увидев, что случилось с подельником, остановился и сунул руку за пазуху.
«Плохо дело, — мелькнуло в мозгу. — Если у него там травмат или пушка…»
Додумать эту мысль Александр Григорьевич не успел…
— Вот тебе! Вот тебе, сволочь! — выскочившая из машины Лариса, отчаянно визжа, выставила вперёд руку с баллончиком. Мощная струя «перцового» газа ударила жулику прямо в рожу.
— На! На! Получи! — девушка не смогла удержаться, чтобы не пнуть рухнувшего на колени мошенника.
Тот даже не думал сопротивляться. Схватившись руками за морду, он мелко трясся и выл что-то нечленораздельное.
— Быстро в машину! Уходим! — Синицын с трудом оторвал Ларису от поверженного уркагана. Она пинала его с какой-то непонятной не то яростью, не то одержимостью, словно тот был её личным врагом, которого требовалось если и не убить, то, как минимум, покалечить.
— Тварь! — девушка последний раз припечатала урку, потом плюнула на него и лишь затем кинулась к водительской дверце.
Торопиться действительно стоило, поскольку из Ауди вылезли ещё двое. Оба с бейсбольными битами. Дожидаться, когда они подбегут, Синицын не стал. На этот раз он поступил ещё проще. Подобрал валяющийся на отсыпке камень и со всей силой швырнул его в ближайшего из противников.
— А-а-а-ё! С-с-сука! Ты мне ногу сломал! — выронив биту, тот шмякнулся на асфальт и ухватился руками на ушибленное колено. Второй, видимо, испугавшись, что его сейчас тоже приложат, шарахнулся в сторону и принялся беспорядочно размахивать инвентарём для заокеанской «лапты» — типа, не подходи, убью!
Убивать его Шура, конечно, не собирался и даже драться не помышлял.
— Гони, пока не очухались! — он резво нырнул в авто, Лариса рванула рычаг, «Пыж» сделал едва ли не полицейский разворот и, подняв кучу пыли с обочины, унёсся прочь по шоссе…
Лишь через три километра девушка решилась, наконец, сбросить скорость со ста двадцати до восьмидесяти и нервно выдохнула:
— А если догонят?
Синицын глянул на зеркала и невозмутимо заметил:
— Вряд ли. У них сейчас другие проблемы.
— А если милицию вызовут? Или дружков?
Доктор наук рассмеялся.
— Вот чего-чего, а милиции, то есть, полиции им как раз до полного счастья и не хватает. А что до дружков, то их просто нет. Это не местные. Это гастролёры.
— Почему гастролёры?
— Носы горбатые, — пожал плечами Синицын. — И не окают…
Обратно в Москву они возвращались той же дорогой.
— Думаешь, опять нарвёмся на этих, которые вчера были? — спросила Лариса, когда Александр Григорьевич в очередной раз посоветовал ей не разгоняться и быть аккуратнее.
— Нет, на этих уже не нарвёмся. Этих давно уже след простыл.
— А что тогда?
— Ведёшь чересчур… уверенно что ли.
— Разве это плохо? — девушка с недоумением покосилась на спутника.
— Хорошо, если бы ты водила давно. Но если ещё вчера ты побаивалась, а сегодня — нет, то это ложное ощущение. На дороге, как в жизни, какие только ситуации не происходят. Всех их предусмотреть невозможно, а умение предугадать приходит лишь с опытом. У молодых водителей этого опыта кот наплакал, зато уверенности в себе хоть отбавляй.
— Ты сейчас прямо как мой отец говоришь.
— Твой отец был человеком умным, — улыбнулся профессор. — Но ты, наверно, считала его занудой.
— Ну… не без этого, — засмеялась Лариса. — Но к тебе это не относится. Просто… — она на секунду задумалась. — Просто ты сегодня какой-то хмурый. Словно тебя что-то волнует, что-то не очень приятное. Вот я и подумала, может, это из-за подставщиков?
— Нет. Тут другое, — покачал головой Синицын. — У нас получились отличные выходные, а теперь, увы, сказка закончилась, надо возвращаться домой, к старым проблемам.
— У тебя есть проблемы? — в глазах девушки мелькнул интерес.
— Есть, как не быть? — вздохнул Шура.
— Расскажи мне о них.
— Зачем?
— Психологи говорят, если с кем-нибудь поделиться своими проблемами, решить их потом будет легче.
Александр Григорьевич посмотрел в окно, потом почесал за ухом. Весь его вид выражал сомнение.
— Да ты не бойся, — продолжила Лара. — Я никому об этом не расскажу. Просто выслушаю тебя и всё. Ну, может, совет какой-то дурацкий дам. Но ты на него внимания не обращай. Тут важен сам факт рассказа.
— Ладно. Попробую, — решился доктор наук. — Может, и правда, что-то придумается.
— Давай. Я слушаю, — девушка даже скорость немного снизила, чтобы поменьше отвлекаться на дорожную ситуацию. Синицын же откинулся затылком на подголовник, прикрыл глаза и начал неторопливо рассказывать. Как и неделю назад, он ничего не говорил о путешествиях во времени и посланиях в прошлое. Он говорил лишь о друге, которого надо спасти…
— Значит, проблема только в деньгах? — пробормотала Лариса минут через пять, когда рассказ завершился.
— Не совсем, — мужчина помотал головой. — Проблема в том, чтобы они появились вовремя. На всё про всё у меня есть месяц. Потом будет поздно.
— А этот твой друг… Ты его давно знаешь?
— Тридцать лет, — вздохнул Александр Григорьевич. — Мы вместе учились.
— А ты уверен, что твой прибор поможет ему?
— Уверен. Более того, знаю, что только моя установка сможет вывести его из комы.
— Так почему бы тебе не объяснить это докторам?
— Если бы ты была доктором, ты бы поверила? — усмехнулся Синицын.
Девушка наморщила лоб.
— Наверное, нет, — ответила она секунд через десять. — Врачи — люди консервативные. Пока пациент в больнице, они и сами не будут испытывать на нём неапробированные методы лечения, и другим не дадут. Но если больного выпишут или, к примеру, переведут в какую-нибудь экспериментальную клинику…
— Собственно, это я и собираюсь сделать, — скромно сообщил доктор наук.
— Перевести друга в другую больницу?
— Почти. Я собираюсь выкрасть его, а потом вылечить.
Лариса с изумлением посмотрела на спутника.
— Не отвлекайся, а то в аварию попадём, — улыбнулся тот.
— Ой! Извини, — девушка вновь сосредоточилась на дороге.
Примерно минуту она просто вела машину и следила за обстановкой на трассе, однако со стороны было видно, что всё это время она напряжённо думала.
— Всегда полагала, что учёные — это авантюристы, но чтобы настолько… — в голосе Лары чувствовалось искреннее восхищение. — И ты знаешь, мне это нравится. Я даже сама не прочь поучаствовать… Нет-нет, — остановила она вскинувшегося было профессора. — Я не собираюсь навязываться, я о другом. Ты помнишь, где я сейчас работаю?
— Эээ, в аспирантуре РГГУ… нет? — Шуре неожиданно стало стыдно, ведь он вправду забыл, что говорила девушка про свою работу.
— Я так и знала, — рассмеялась Лариса. — Все настоящие учёные не только авантюристы, но и рассеянные до невозможности. Я, Шур, не только учусь, но и работаю в одной крупной инвесткомпании. Надеюсь, ты понимаешь, что это значит?
— Ты хочешь сказать, что ты… что ваша компания… — начал, наконец, догадываться Синицын.
— Да, Шур. Именно это. Наша компания может проинвестировать твои исследования. Суммы от миллиона до трёх — такие вопросы решаются на уровне старшего менеджера, причём, достаточно быстро. Неделя, максимум, две.
— Но ты же не старший менеджер, — усомнился профессор.
— Конечно, — кивнула Лариса. — Однако я хорошо знаю их всех, поэтому в курсе, к кому обратиться и кто наверняка не откажет. Ну что? Согласен попробовать?
Синицын молчал почти две минуты.
— Знаешь, Лар… я должен подумать…
— Хорошо, — не стала настаивать спутница. — Только учти, будешь тянуть, помочь другу не сможешь. Сам говорил.
— Я помню, Ларис… я помню…
— Ну что, какие у нас на сегодня новости?
— Всё как обычно. Одна хорошая, одна плохая. С которой начать? — Михаил Дмитриевич пожал профессору руку и уселся на ставшее уже привычным место в углу.
Они опять, как и неделю назад, встречались в «ирландском» пабе. По мнению Смирнова, это заведение вполне подходило для тайного рандеву, плюс пиво здесь подавали приличное и кормили не в пример лучше, чем в обычном фастфуде.
— С плохой, — усмехнулся учёный, пододвигая товарищу бокал с пенным напитком. — Вот, специально для тебя заказал и проследил, чтобы налили правильно.
— В два приёма, за сто девятнадцать секунд?
— Сто девятнадцать и пятьдесят три, — поправил Синицын.
— Неужели с секундомером стоял?
— Почти… Да ты пей, пей, чего тормозишь? Ну и рассказывай заодно, что там у нас плохого…
— Да то же самое, что и раньше. Денег нет и пока не предвидится, — Смирнов отхлебнул пива, одобрительно крякнул и, подняв стеклянный бокал, глянул его на просвет. — А что? Неплохо. Лучше, чем в прошлый раз.
— Вот и я о том же, — фыркнул профессор. — Важно не только произвести, надо ещё и оформить правильно, чтобы душа радовалась.
— Душа, говоришь? — Михаил Дмитриевич поставил бокал на стол и, чуть прищурившись, посмотрел на приятеля. — Ну, тогда слушай вторую новость. Хорошую. Помнишь, мы говорили о том, чтобы найти подходящее место для установки?
— Помню.
— Так вот. Я это место нашёл.
— Не посоветовавшись с Андреем? — недоуменно приподнял брови Синицын.
— Представь себе, да, — Смирнов откинулся к стенке, снова взял в руки бокал и ещё раз приложился к напитку. — Горчит. Это хорошо.
— Что хорошо? — не понял профессор.
— Всё хорошо. И пиво хорошее, и место для твоего прибора.
— Да что за место-то? — не выдержал Шура.
— Отличное место, просто отличное, — бывший «чекист» уставился на собеседника немигающим взглядом. — В нашей конторе, Шур, работает один весьма интересный товарищ. Зовут его Борис Маркович Кацнельсон. Знаешь такого?
— Кацнельсон? Борис? — голос профессора звучал несколько ошарашенно. — Ну, в общем, да. Знаю. Его отец тоже танкистом был, как и мой. Три года в одном экипаже, от Сталинграда и до Берлина. Так что, сам понимаешь, было бы странно, если бы я не знал его сына.
— А я вот, как видишь, не в курсе, что вы знакомы, — покачал головой Михаил Дмитриевич. — Недоработка, однако, с моей стороны. Ну да не важно. Главное, что он, ты и Андрей, все вы друг друга знаете. Отсюда и выбор. Место, которое известно всем вам.
Синицын ненадолго задумался, потом поднял глаза на Смирнова и медленно произнёс:
— Кажется, я догадываюсь, о каком месте ты говоришь. У Кацнельсонов, помнится, была дача в Хлебниково. Они построили её году эдак в семьдесят третьем… или в семьдесят пятом… Ну да, точно, в семьдесят пятом. Тогда как раз Союз-Аполлон полетел. Я там даже бывал когда-то. Если Борис её не продал, место и вправду отличное. От института недалеко, дом тёплый, зимой можно жить, народу в посёлке немного, особенно, в конце осени, заборы высокие, никто ни к кому не заглядывает…
— Угадал, — улыбнулся «чекист». — Кацнельсон эту дачу не продал. Он отдыхает на ней каждое лето, а в зиму сдаёт студентам, как и его отец в середине восьмидесятых. Сейчас дача свободна, в 82-м, как я понимаю, тоже. Где-то до декабря надо решить, берём мы её или нет.
— А что тут думать? Берём. Такой шанс упускать нельзя.
— Согласен, — кивнул Михаил Дмитриевич. — Но тут опять вылезает вопрос с деньгами.
— Нам её не на что снять? — удивился Синицын.
— Да нет. Проблема вся в том, что снять-то мы снимем, но только здесь и сейчас. А в 82-м, пока ты не соберёшь прибор, об этом никто не узнает. Ни ты тамошний, ни Андрей, ни, тем более, Кацнельсон.
— Да. Это и, правда, проблема, — почесал затылок профессор. — Но ты знаешь, — он вдруг весело подмигнул приятелю. — Я думаю, что сумею её решить.
— Ты? Как?!
— Как-как… — пожал плечами доктор наук. — Добуду недостающую сумму. И — всё.
Смирнов недоверчиво посмотрел на Синицына.
— Уверен? А то ведь, смотри, ввяжешься в какую-нибудь авантюру…
— Уверен, Миш. Уверен, как никогда…
Шура не стал сообщать другу подробности вчерашнего разговора с Ларисой. И про неё саму не стал пока говорить. Рано ещё. Сперва надо дело сделать. То есть, встретиться со старшим менеджером компании «Реалар-инвест» и договориться с ним об условиях инвестирования проекта. В том, что договориться получится, Александр Григорьевич не сомневался. Недаром ведь вчера вечером Лариса передала ему двести тысяч рублей, пояснив, что это как бы залог будущего соглашения и что за эти деньги поручилась лично она, и если их Шура не примет… В общем, пришлось принять. Иных вариантов у него просто не было…
В ночь со среды на четверг я спал не более двух часов. Ворочался под одеялом, думал, прокручивал в мыслях произошедшее. Раньше, когда смотрел детективы, всегда удивлялся, почему преступники ведут себя так по-дурацки. Нервничают, дёргаются, ошибаются на ровном месте, врут там, где не нужно, и наоборот — выдают себя случайными и совершенно необъяснимыми оговорками. А вот сейчас сам попал в такую же ситуацию. Пусть лично никого не убил, но вину, тем не менее, чувствовал. С Гайдаром камешек на дорогу бросил, и этот камушек, по всей видимости, и ухайдакал Егорку, с Поповым — решил проследить за господином профессором, в результате чего тот свернул «не туда» и встретился с теми, с кем добропорядочным гражданам встречаться категорически не рекомендуется. А потом и вовсе сглупил. Гражданский долг выполнить захотел, идиот — за каким-то хреном в милицию позвонил, как будто сами они этого жмурика не нашли бы. Ещё один неприятный момент — я совершенно не помнил: брал в руки Поповский портфель или не брал, остались на нем мои пальчики или нет? Вот ведь зараза какая! Ничего, по большому счёту, не сделал, а мозги прошибает так, словно и вправду убийца…
Более-менее я оклемался лишь в пятницу, когда во время обеда меня перехватил Рыбников и сообщил, где будем работать в субботу. Новый объект располагался на территории ЦКБ «Алмаз», том самом, о котором обычные граждане услышали лишь в девяностых, когда сняли режим секретности и мы, наконец, узнали, где разрабатывают лучшие в мире системы ПВО. Территория, понятное дело, режимная, поэтому пришлось бежать в общежитие за паспортом — Лёхе требовались мои данные, чтобы успеть заказать пропуск. Оборудование и инструменты они с Олегом туда уже перевезли… Хорошо всё-таки живут на четвёртом курсе. Учатся только три дня в неделю, остальное время — работают на «базовых» кафедрах, где, если шеф — понимающий, можно филонить сколько душе угодно…
Ещё одним событием, перебившим дурные мысли, стал привычный по пятницам бильярд, а сразу за ним очередной спарринг со Смирновым и Кривошапкиным. Товарищи офицеры снова гоняли меня до седьмого пота. Я, впрочем, не возражал. Рукопашка — штука полезная, пригодиться может когда угодно и где угодно. Даже в делах амурных без неё, бывает, не обойтись. Конечно, не в смысле подраться с дамой, а в смысле суметь защитить её от чересчур навязчивого ухажёра, как, собственно, и произошло у нас с Леной две недели назад. Ведь если бы не пара только что выученных приёмчиков, отработанных по придурку Витьку, нифига бы мы с ней не помирились. А так всё прошло, как по нотам. Трямс-бумс, враг повержен, красавица спасена, герой получает заслуженную награду…
Когда рано утром приехал на «Сокол», не отказал себе в удовольствии выйти из метро на другой стороне Ленинградки и издали полюбоваться на помпезное здание с двумя башенками, где по уверениям писателя Вадима Панова располагалась штаб-квартира Тёмного Двора. Думаю, он не слишком погрешил против истины. Помнится, в середине восьмидесятых один из заокеанских милитаристских журналов напечатал фото этого здания, снабдив его комментарием «Осиное гнездо советских ракетчиков». Не больше, не меньше. И ведь не поспоришь. Действительно — «ракетчики», на самом деле — «советские», взаправду — «гнездо», поскольку и внешне похоже. И даже «осиное» верно: ЗРК «Оса» — тоже продукция будущего «Алмаза-Антея»…
Жаль, работать нам предстояло не в главном здании, а «на территории», которая уже в девяностых превратилась — сначала в рынок, а затем, когда новые собственники обросли связями и капиталом — в торгово-офисную площадку, занятую чем угодно, но только не производством высокотехнологичной отечественной продукции…
Наш объект располагался в самом конце квартала. Один в один, как и предыдущий на Войковской — тут Лёха не обманул. Типовое домостроение — наше всё, как и бардак на флоте. И хотя кораблями здесь и не пахло, но во всем остальном…
Чтобы просто дойти от проходной до объекта, пришлось долго петлять по лабиринту строений, ворот и заборов. А когда, наконец, дошли, вдруг выяснилось, что выход на крышу закрыт, материалы не подвезли, кладовщик отсутствует, заказ-наряд то ли ещё не подписан, то ли его вообще потеряли…
Короче, всё как всегда, пока матом кого-нибудь не покроешь, дело с мёртвой точки не сдвинется. Рыбников от ругани даже охрип, но положительного результата всё же добился: в полдень мы всё-таки приступили к работе, а закончили её часам к трём и снова не по своей воле. Во-первых, начал накрапывать дождик, а во-вторых, на объект прибежал какой-то жутко ответственный гражданин и начал трясти бумагами: и швы, мол, в проекте другие, и утеплитель не тот, и в смете у нас — люльки, а не промальп, и допуск на высотные работы нам никто не подписывал…
С этим деятелем мы даже спорить не стали. Всё равно никого из тех, с кем договаривались, сейчас нет — выходной же — поэтому: «Хрен с тобой, товарищ большой начальник. Хочешь, чтобы всё было по инструкции, в понедельник лично докладывай руководству, почему работа не выполнена. Мы — люди не гордые, можем и подождать. Первые заморозки не за горами…»
Словом, уже к половине пятого я был в общаге, а ещё через полчаса подходил к дому, где жила Жанна. Кстати, сегодня она вышла из подъезда чуть раньше, чем договорились по телефону, и в итоге я опоздал «на целых четыре минуты» — безобразие, если не сказать больше.
Реабилитироваться мне удалось почти сразу:
— У нас сегодня опять дискотека. Пойдём?
— Ещё бы! Конечно, пойдём!
Танцевать моя бывшая-будущая не только умела, но и любила, поэтому отказаться от «коварного» предложения не смогла бы ни при каких обстоятельствах. На это, собственно, я и рассчитывал. А кроме того в запасе у меня был ещё один козырь.
— Только учти, начало там в семь, но настоящая веселуха начинается после восьми.
— Предлагаешь прийти туда позже?
— Ага.
— Но это же долго. Что мы до этого будем делать? Просто гулять?
— Не совсем, — я хитро прищурился. — Хочу тебе кое-что показать.
— Что показать?
— Пойдём. Сейчас всё увидишь.
Жанна, заинтригованная донельзя, взяла меня под руку и мы пошли.
Дождь ещё продолжал накрапывать, зонта у нас не было, так что до нужного места мы добрались достаточно быстро.
— Ну? И что здесь такого? — девушка недоуменно осматривалась.
Действительно — сама по себе крытая детсадовская веранда интереса не представляла. У неё имелось только одно достоинство — чтобы увидеть, что происходит внутри, требовалось подойти буквально вплотную. Именно из-за этого я и выбрал её для, хм, демонстрации.
— Смотри внимательно.
И я показал Жанне всё, что помнил и мог в «шаффл-данс». А помнил и мог я многое. В конце девяностых, после поездки в Австралию, мы неожиданно для себя увлеклись этим танцевальным стилем и, честно скажу, получалось неплохо. Потом, правда, появились другие заботы — родилась младшая, и нам стало совсем не до танцев, но, как теперь выяснилось, разучиться я всё-таки не разучился. Мышечная память не только осталась, но ещё и усилилась за счёт «точности», приобретённой при переносе во времени…
В общем, всё вышло настолько круто, что я и сам слегка прибалдел. Про Жанну же и говорить нечего.
Она смотрела на мои слайды, спины и тэшки, раскрыв рот, а когда я закончил, даже в ладоши захлопала.
— Нравится?
Девушка усиленно закивала. Слов, чтобы выразить восхищение и восторг, у неё, по всей видимости, не нашлось.
— Хочешь так же?
— Да! — выдохнула, наконец, моя бывшая-будущая.
— Отлично. Смотри и запоминай, — я повернулся к спутнице боком и продемонстрировал базовую комбинацию шаффла. — Эти два хопа называются Running Man…
Уже через полчаса Жанна усвоила основные движения, и мы перешли к их оттачиванию и связкам, а спустя час я с удивлением обнаружил, что «ученица» начинает превосходить «учителя». Всё-таки у неё настоящий талант. Жаль, что она всегда относилась к танцам не как к профессии, а как к хобби… Впрочем, в 80-е по-другому и быть не могло, а в 90-е отечественный шоу-бизнес превратился чёрт знает во что, и приличному человеку туда соваться просто не стоило…
— Уф… Ну как? Получается? — Жанна проделала очередной кик’н’спин и с удвоенной энергией взялась за тэшки и споты.
Я поднял вверх большой палец.
— Более чем.
Со стороны и вправду казалось, что гравитация на мою бывшую-будущую не действует. Она скользила то влево, то вправо, вперёд, назад, крутилась на месте и вообще — двигалась так, будто и впрямь была «невесомой».
— Ты хочешь, чтобы мы это прямо сегодня, на дискотеке, да?
— Конечно. Иначе, зачем огород городить?
Жанна остановилась на миг и глянула на часы.
— Здорово! Тогда давай ещё немного потренируемся и пойдём. Ага?
— Давай…
Сказать, что мы произвели на дискотеке фурор, значит ничего не сказать.
Конечно, музыку там крутили не совсем ту, которая требовалась, тем не менее нам вполне подошли и Жан-Мишель Жарр с его «Магнитными полями», и Рикки э Повери с «Мамой Марией», и даже неувядающие Бони Эм с «Реками Вавилона». Отрываться по полной и шаффлить напропалую можно было под что угодно, лишь бы запала хватило и зрители не мешали. А они действительно не мешали и даже наоборот — активно поддерживали и подбадривали, причём, и парни, и девушки, хотя последним это, казалось бы, не с руки — внимание-то теперь обращено не на них, а на кого-то другого… Многие пробовали подражать, а потом сами же веселились, когда «запутывались в конечностях»… Ближе к одиннадцати нам выделили отдельное место на возвышении-сцене, и, словно с церковной кафедры, мы принялись нести оттуда «новое знание». Почти как мессии — адептам. Видимая простота, соединённая с новизной, необычностью и бешеной энергетикой… Не удивлюсь, если через полгода-год этот стиль завоюет сперва Советский Союз, потом — соцлагерь, а дальше — кто знает? — и остальной мир. Мелочь, как говорится, а всё равно — приятно…
— Классно потанцевали! — выдала Жанна, когда дискотека закончилась и мы вывалились на улицу в окружении толпы «фанатов».
Ей-богу, если бы я сейчас куда-то пропал, от поклонников Жанне отбоя бы не было, после такого-то выступления. И это логично, ведь, если по-честному, моё участие в действе свелось к банальнейшей подтанцовке. Ну, подрыгал немного ногами, оттенил даму, сорвал свою долю аплодисментов, но основную работу выполнила всё же она. Женская техника шаффла сама по себе эстетичнее, чем мужская, а эротики в ней — чего уж греха таить — столько, что хватит на целую роту изголодавшихся обалдуев… В итоге, пришлось их попросту отгонять, чтобы не лезли к Жанне с разными дурацкими просьбами и вопросами, типа, «не дадите ли телефончик?» и «в следующий раз приходите с подругой»… Хорошо хоть, что не подрался ни с кем, а то ведь уже готовился: вдруг найдётся какой-нибудь отмороженный…
Слава богу, отмороженных не нашлось, и где-то минут через двадцать мы, наконец, смогли сбежать от «толп восторженных почитателей».
— А с тобой здорово! — призналась спутница, когда мы добрались до парка. — Я ещё никогда так не веселилась. А ты?
Смотреть на неё было приятно. Лицо раскраснелось, глаза горят, энергия так и прёт наружу вместе с гормонами. Как бы мне самому не учудить сейчас что-то… не очень приличное… хотя…
— Здравствуй, Андрей. Давно не виделись.
От этого до боли знакомого голоса я вздрогнул так, будто в спину ткнули раскалённым прутом.
Жанна вцепилась мне в руку, словно тоже почувствовала неладное.
Мы развернулись. Перед нами стояла Лена. Вид её не предвещал ничего хорошего. Взгляд прищуренный, губы сжаты в плотную нитку…
— Может быть, познакомишь? А?
— Это кто? — едва слышно пробормотала Жанна, во все глаза глядя на… серьги в ушах у Лены, те самые, из гарнитура с сапфирами.
Я устало вздохнул.
— Знакомьтесь. Жанна, это Лена. Лена, это Жанна.
Увы, ничего умнее придумать не удалось.
— Жанна? Знакомое имя, — Лена насмешливо глянула на соперницу, на висящий на её шее кулон, потом перевела взгляд на меня. — А я ведь тогда и вправду поверила, что ты всё придумал… Ну? И как?
— Что как?
— Как она в постели? Лучше меня или хуже?
Жанна недоуменно нахмурилась.
— Что она говорит? Какая постель?
— Надо же! — всплеснула руками Лена. — Ты её даже в постель ни разу не затащил? Вот так номер! Меня успел, а её ещё нет? Даже не верится.
Моя бывшая-будущая повернулась ко мне.
— Андрей, это правда?
— Что правда?
— То, что говорит эта… — Жанна кивнула на Лену.
Я молча отвёл глаза.
Девушка ждала секунд пять, потом вдруг шатнулась от меня, словно от зачумлённого, и, ничего больше не говоря, быстро пошла по аллее.
— Жанн, постой! Погоди! — я попытался догнать её, остановить, попробовать объясниться…
Тщетно.
— Не трогай меня! — Жанна резко отдёрнулась, сбросила мою руку со своего плеча и пошла-побежала ещё быстрее. Голос её звучал почти истерически.
Я замер на месте. Объясняться было и вправду бессмысленно.
Развернулся. Сунул руки в карманы. Медленно подошёл к продолжающей стоять и смотреть на меня Лене. Даже не знаю, чего мне хотелось больше. То ли убить её, то ли изнасиловать, то ли… а может, это и в самом деле… судьба?..
— Подлец!
Голова мотнулась от хлёсткой пощёчины. Потом ещё, и ещё, и ещё…
— Подлец, — повторила Лена в четвёртый раз, после чего всхлипнула, закрыла лицо руками и побежала прочь. Так же как Жанна. Только в другую сторону.
Я остался один.
Щеки горели огнём.
Шагнул к ближайшему дереву и с размаху пнул по стволу.
Потом кулаком. От души. Больно. Аж кожу содрал.
Затем ещё раз. Другой рукой.
Костяшки пальцев заныли.
Прикусил губу.
Стало немного легче.
Но всё равно — хотелось кого-то убить.
Ей-богу, попался бы мне сейчас тот же Витёк или кто-нибудь из его компашки…
А впрочем, нет. Не убил бы.
Поскольку знаю.
Сам во всём виноват.
Только сам…
Похоже, страдать бессонницей стало для меня хорошей доброй традицией. Хотя, вру. Совсем не хорошей и уж точно — не доброй. Четыре недели прошло с того дня, когда казалось, что жизнь закончилась, и вот — здрасьте, пожалуйста, то же самое, но вдвойне. В прошлый раз страдал только по Лене, а теперь к ней и Жанна прибавилась.
Что делать — хрен знает.
Самое простое и самое глупое — повиниться перед обеими, и будь что будет. А будет, скорее всего, как в пословице: за двумя зайцами погонишься, козлёночком станешь. Точнее, козлом — так правильнее.
Самое умное и самое долгое — просто ждать. Куда кривая выведет. Терпеливо. Надеясь на лучшее.
Увы, мне это не подходит. Во-первых, терпеть не могу ждать, а во-вторых… свою судьбу надо выбирать самому. И это как раз самое сложное…
Утра я еле дождался.
В семь десять был уже на ногах, в восемь стоял перед дверью открывающегося цветочного магазина, в восемь двадцать с букетом роз сидел на скамейке около дома Жанны. Конечно, глупо надеяться, что она выйдет в такую рань — все нормальные люди по воскресеньям спят, однако находиться в общаге было бы ещё хуже. Мозг требовал действий. Пусть даже бессмысленных.
Жанна появилась в половине двенадцатого.
Выпорхнула из подъезда, мазнула по мне «невидящим» взглядом и скорым шагом двинулась по дорожке вдоль дома.
Я догнал её на углу. Преградил дорогу. Протянул букет.
— Это тебе.
Бывшая-будущая цветы не взяла. Она просто стояла, теребя косу и глядя куда-то в сторону. Чувствовалось, моё присутствие её тяготит.
— Жанн, я всё понимаю, но давай хотя бы поговорим.
Девушка вскинула голову.
— Нам не о чем разговаривать.
Она резко шагнула вправо и, обогнув меня словно столб, направилась дальше. Затем вдруг приостановилась и бросила через плечо:
— Не приходи сюда больше. И не звони.
Бежать за ней я не стал. Просто проводил взглядом, вздохнул и, аккуратно положив цветы на скамейку, пошёл в противоположную сторону.
Как и следовало ожидать, примирение не состоялось.
И это правильно. Это логично. Любая на месте Жанны поступила бы так же.
Но я не отчаивался. Как известно, вода камень точит.
Сегодня от ворот поворот, а завтра всё может пойти по-другому.
Главное, что со мной она всё-таки заговорила. Пусть и не так, как хотелось, важен сам факт. Девушки любят настойчивых. В прошлой жизни я тоже, помнится, добивался её несколько месяцев. Хотя обстоятельства были, безусловно, другие…
В общежитие решил не возвращаться. Делать там всё равно нечего, и вообще — надо немного отвлечься, иначе не только с нынешними проблемами не разберёшься, но и другие, не менее важные, останутся нерешёнными.
В итоге сел в электричку и поехал в Москву, а там после долгих гуляний «куда глаза глядят» добрёл до Пушкинской площади. Фонтан, памятник, сквер, привычные голуби на голове бронзового Поэта, кинотеатр «Россия»… Ничего практически не изменилось. Что через тридцать лет, что сейчас.
Поднялся по лестнице к кассам кинотеатра, взглянул на афишу, слегка озадачился.
Фильм «Избранные» с Леонидом Филатовым, Татьяной Друбич, Александром Пороховщиковым и целой толпой никому не известных латиноамериканских звёзд.
Странно. В своё время ходил на премьеру, но тогда это случилось не в октябре, а… дай бог памяти… то ли в конце зимы, то ли в марте, и не в этом году, а в следующем.
Почему сейчас по-другому? Неужели этот поток времени действительно отличается от того, из которого прибыл? Или это я на него так влияю? Пусть пока и по мелочи, но — тем не менее…
Сходить что ли, посмотреть этих «Избранных»? Может быть, они тоже другие?..
Нет, картина оказалась именно той, которую смотрел в прежней реальности.
А вот впечатления и вправду другие.
Тогда я не очень понял, о чём кино, а сейчас — и настроение подходящее, и опыт, и ситуация.
Патология предательства, бессмысленные потуги оправдаться хотя бы перед самим собой, стремление «облагородить» трусость раскаянием… Увы, сегодня я просто не мог не соотнести себя с главным героем фильма — почти чеховским персонажем, внезапно попавшим в середину двадцатого века, эдаким милым чистосердечным интеллигентом Б.К., который, совершая подлости, страдает, мучается, размышляет о смысле жизни, о красоте и о своём месте во вдруг изменившемся мире.
Чем дольше я вглядывался в этого деградирующего инфантила, тем отчётливее понимал, что могу стать таким же. Всего-то и надо, что всякий раз оправдывать любые свои поступки, начиная с предательств любимых женщин и заканчивая «играми» с теми, кого посчитал «достойными» умереть прямо сейчас, а не когда придёт истинный срок. Главное, чтобы эти оправдания звучали не менее убедительно и не менее искренне, чем у господина Б.К., блестяще сыгранного Леонидом Филатовым.
Даже странно, что по прихоти режиссёра, Б.К. все-таки пристрелили. Ему бы ведь жить да жить, зарабатывать миллионы, писать мемуары, учить уму-разуму премьеров и президентов, охмурять впечатлительных дамочек…
Мне-то ведь, по законам жанра, тоже предстоит нечто подобное. Попаданцы — люди серьёзные, на мелочи не разбрасываются, им обязательно что-то глобальное подавай, страну, например, с ног на голову перевернуть, коммунизм во всем мире построить или же просто к ногтю всю Землю прижать, Галактическую империю забабахать, гарем завести, то-сё, даже расслабиться некогда, чтобы остановиться и посмотреть на себя со стороны, такого красивого и безгрешного…
Удивительно, почему я раньше ничего этого в фильме не замечал? Ведь здесь каждый персонаж по-своему уникален. Взять, к примеру, того же Линдинга в исполнении Александра Пороховщикова. Человек из гестапо, безусловный враг и одновременно друг загнанного в угол барона Б.К., фигура невероятной глубины и трагичности. Чего только стоит сцена его «беседы» с главным героем, где простая вербовка поднимается до уровня высокой поэзии?!
«С судьбой не шутят», — банальная фраза, а какой смысл она придаёт пропуску в «новую жизнь», когда приходится выбирать между плохим и очень плохим, между подобравшейся на расстояние удара старухой с косой и первым почти незаметным шагом по пути лжи и предательства…
Словом, из кинотеатра я вышел пришибленный.
Всё, больше никаких слежек за гражданами, расстрельного списка, «милиции, дороговизны стульев для трудящихся всех стран, ночных прогулок по девочкам, беса в ребро, седины в бороду»… Последнее, кстати, удручало больше всего. Что теперь делать с Леной? Как исправлять то, что уже натворил?..
В общежитие я вернулся вечером, чуть позже восьми. Перед входом в блок меня неожиданно остановил Олег Панакиви. Выглянув из общей кухни, он сперва заговорщицки подмигнул, а затем огорошил:
— Там у нас гостья сидит. Говорит, что к тебе пришла.
— Какая ещё гостья? — уставился я на Олега.
— А я почём знаю? — пожал тот плечами. — Она мне не представлялась. Сказала только, что ей нужен ты и что никуда не уйдёт, пока тебя не дождётся.
Я почесал затылок. Кто бы это мог быть? Вариантов-то всего два. Или Жанна, или Лена. Честно сказать, не думал, что кто-то из них решится прийти сюда после вчерашнего. Хотя… Жанна утром меня уже видела, а вот Лена… да, скорее всего, это она…
— Не хочешь встречаться с ней? — попробовал угадать сосед. — Зря. Ничё такая бабенция. На твоём месте я бы не отказался…
— Много ты понимаешь, — досадливо махнул я рукой и решительно шагнул к двери.
В конце концов, чего уж теперь стесняться? Которая бы из двух ни была, раз хочет поговорить, значит, поговорим. Бегать ни от одной не собираюсь…
Я не ошибся. В комнате действительно находилась Лена.
Девушка сидела на моей кровати, на самом краешке, закинув ногу на ногу и задумчиво глядя перед собой. Точь-в-точь как месяц назад, когда я играл для неё на гитаре, а потом… Она даже одета была точно так же, в плиссированной укороченной юбке, на шпильках и в модном плаще-трапеции. А ещё причёска… словно в парикмахерскую перед встречей специально сходила.
— Здравствуй, Андрей, — Лена едва заметно кивнула, затем, проследив, куда устремлён мой взгляд, неожиданно покраснела, опустила левую ногу на пол и смущённо оправила юбку. Ни дать, ни взять, дореволюционная гимназистка. Как будто и не было у нас ничего.
— Привет, — я взял стул, поставил его перед девушкой спинкой вперёд и плюхнулся на сиденье.
Примерно с минуту мы просто смотрели друг другу в глаза и молчали.
Первой не выдержала Лена.
— Знаешь, Андрей, — она опустила взгляд и опять принялась разглаживать юбку. — Не хотела сюда приходить, но… потом вдруг подумала… в общем, ты должен знать…
Позади что-то скрипнуло.
Девушка вскинула голову.
Или мне показалось, или у неё на лице и вправду мелькнуло победное выражение.
— Короче… я беременная… Вот!
Со стороны входа вновь послышался скрип.
Я обернулся.
В дверном проёме замерла… Жанна.
Немая сцена тянулась секунды три.
Я открыл было рот, но сказать ничего не успел.
Бывшая-будущая резко шатнулась от двери и исчезла в темноте коридора.
— Жанн, погоди!
Стул отлетел к окну. Я бросился вслед за Жанной.
Увы, догнать её было не суждено. Двери лифта закрылись прямо у меня перед носом, а быстро сбежать по лестнице не получилось. Четверо второкурсников тащили наверх здоровенный шкаф, и когда я, наконец, прорвался на первый этаж, девушки уже и след простыл. Искать её по всему городу было, во-первых, глупо, а во-вторых… только сейчас до меня дошёл смысл того, что сказала Лена… Как обухом по голове. Причём, вовремя. Момент — самый что ни на есть подходящий…
Вернувшись, я обнаружил Лену стоящей возле окна.
Подошёл ближе. Нахмурился.
— Это правда?
— Что правда?
— Ну… то, что ты…
— Правда, Андрей. Всё правда, — Лена вздохнула. — Задержка две с половиной недели. В среду была в консультации. Там подтвердили.
Я не спеша прошёлся по комнате. Остановился у телевизора. Взъерошил волосы. Развернулся. Девушка смотрела на меня с грустным укором…
— Остаться со мной ты не хочешь? Ты хочешь быть с ней, да? — Лена кивнула на дверь.
Я покачал головой.
— Не знаю, Лен. Я теперь ничего не знаю.
Девушка снова вздохнула.
— Вчера мне хотелось тебя убить. Тебя и эту твою… малолетку, — Лена едва заметно поморщилась. — А сегодня я шла к тебе и надеялась, что просто ошиблась, что ничего не было и мне опять показалось. Я ведь на самом деле не хочу тебя никому отдавать, мне даже думать об этом страшно… — девушка перевела дух. — Но сейчас я тоже не знаю. Я ничего не знаю. Не знаю, что делать и как тебя удержать, да и надо ли? В общем, я хочу, чтобы ты сам всё решил. И насчёт нас, и насчёт нашего… — она тронула себя за живот, потом оторвалась от окна и медленно прошла к выходу.
Остановившись у двери, Лена невесело усмехнулась.
— Завтра я улетаю в Воронеж, в командировку. Вернусь двадцать седьмого. Надеюсь, этого времени тебе хватит, чтобы решить, а я… я сделаю всё, как ты скажешь… Пока.
Дверь захлопнулась.
Я остался один.
На душе у меня была пустота…
Стыдно признаться, но то, что я чувствовал после случившегося, было не болью, не горечью и не отчаянием. Нет, я, конечно, страдал, но в то же время испытывал и… некое облегчение что ли. «Кошмар» закончился, дальше горевать ни к чему. Ведь, по большому счету, всё шло именно к этому. Рано или поздно, но обе девушки должны были встретиться, и они встретились. Причём, так, что выкручиваться было бессмысленно, а пробовать что-либо объяснить — бесполезно. Да и что я, в конце концов, мог объяснить? Что сам во всём виноват? Ну да, естественно, только зачем? Зная характер Жанны, уверен на двести процентов: она меня не простит. Точнее, простить-то, может, и сможет, но быть вместе… нет, уже нет. Ребёнок на стороне — это не просто повод для расставания, это крест на нашем совместном будущем. Нет его больше. Нет и не будет. Что бы я там себе не придумывал.
А что касается Лены… даже не знаю, что и сказать. Своего она, конечно, добилась. Теперь мне деваться некуда. И ведь как всё ловко устроила. Одним махом и соперницу устранила, и меня под правильное решение подвела. Типа, «как скажешь, так и будет». Знает же, наверняка знает, что ни бросить её теперь не смогу, ни аборт предложить.
И откуда у неё такие умения, такой опыт, такой прагматизм? В сущности, совсем ведь ещё молодая девчонка, двадцать с копейками, и училась не на психфаке или в разведшколе, а в самом обычном вузе… Кстати, если судить по срокам, ребёночка мы заделали сразу, на первом свидании. Мало того, складывалось ощущение, что случайным этот «залёт» не был. Оба раза я честно пытался прервать «процесс», и оба раза Лена не давала мне это сделать. Вроде и ненароком, «в порыве страсти», но я же, блин, не какой-то там пацан-неумеха, мог бы и сообразить, что «это жжж неспроста». Однако — увы. Не сообразил и повёлся. Действительно, как пацан, у которого все мозги в штанах, а не в голове…
Словом, в отличие от меня, дурака, Лена вела себя, и тогда, и потом, не как соплюха, а как опытная взрослая женщина, точно знающая, чего хочет от жизни и от партнёра, которого, как я теперь понимаю, сама же и выбрала. Отсюда, кстати, и главный вопрос сезона: почему она избрала меня, первокурсника из провинции, «бездомного, безденежного и безлошадного», а не кого-нибудь старше, умнее и состоятельнее?
Любовь с первого взгляда? Что ж, такое возможно, но верится слабо. «Поражённая в сердце и потерявшая голову» действовала бы по-другому. Хотя любовь у нас, безусловно, была. Причём, страстная, обжигающая, но… одновременно и выстраданная, и, я бы даже сказал, будто прошедшая испытания временем и разлукой. Словно бы Лена тоже была попаданкой, и в нашем с ней общем будущем произошла какая-то драма-трагедия, которую она теперь всеми силами пытается предотвратить. В эту версию, между прочим, хорошо вписываются и её «женский» опыт, и прагматизм, и точный прогноз о том, как изменятся люди лет через двадцать-тридцать, и даже умение хорошо играть в бильярд…
Увы, но у этой версии вероятность оказаться правильной ещё меньше, чем у той, что «с первого взгляда». Поскольку с Леной я раньше никогда не встречался. И, кроме того, такая Лена ни за что не дала бы мне десять дней на раздумья…
Ах, да. Её же в Воронеж услали, в командировку.
В любом случае, для меня это шанс. Возможность ещё раз обдумать случившееся и спокойно во всем разобраться. Что, как, почему и откуда…
Ещё один плюс: учёбу за это время можно как следует подтянуть. А то ведь, со всеми этими страстями-гормонами, я слегка подзабыл, где и когда нахожусь. Вылететь-то из института — раз плюнуть, а восстановиться — сложнее. Особенно после двух лет, отданных Родине на выполнение «священного долга». А если совсем «повезёт», то и трёх, поскольку кроме армейской службы в наличии имеется ещё и флотская…
«Новую» жизнь я, как и положено, начал в понедельник с утра.
Встал, умылся, побрился, сходил на лекции по аналитической геометрии и общей физике и, честно отсидев обе их до конца и даже кое-что законспектировав, с чувством выполненного долга отправился на обед.
Как ни странно, запал ученичества не иссяк и после обеда. Четыре подряд семинара — по химии, геометрии, физике и матану я посетил с той же добросовестностью, что и лекции. Мало того, на предпоследнем даже удостоился похвалы от преподавателя за парочку вовремя заданных вопросов и решённую раньше всех задачу о полом шарике, скатывающемся по поверхности сферы. В этом я даже Шурика опередил, он отыскал ответ на минуту позже. Впрочем, ничего удивительного. Синицын, хотя и гений, но в некоторых областях науки знаний и опыта ему пока не хватает. Особенно в тех, где его будущий-бывший приятель и защитился успешно, и десяток-другой статей успел накропать.
Вечером, не обращая внимания на шум за стеной и регулярно заглядывающих в комнату соседей («Нет ли чего интересного по телевизору?»), я основательно засел за учебники. Уже на этой неделе пора сдавать первые задания по предметам, а у меня в тетрадках ещё и конь не валялся. Не успею решить и оформить в срок три с лишним десятка задач, получу кучу проблем на экзаменах и зачётах. И не важно, кто будет их сдавать — я нынешний или будущий-прошлый, в случае неуспеха страдать будем оба. Поэтому лучше, как водится, перебдеть, чем кусать потом локти и посыпать голову виртуальным пеплом.
Задачами я занимался почти до полуночи, а когда голова начала пухнуть от разного рода дэ по дэ тэ, векторных скобок и кривых второго порядка, в дверях появился пропадавший до этого часа незнамо где Олег Панакиви.
— Андрюх! Ты здесь?! А я тебя по всей общаге ищу.
Я не спеша потянулся, отодвинулся от стола, зевнул и с интересом посмотрел на соседа.
— Долго ищешь. Я тут с восьми сижу.
— Странно, — почесал затылок Олег. — Я думал, ты тоже с матана слинял.
— Чего ради?
— Как это чего ради?! — брови Олега удивлённо вскинулись. — Сегодня в КЗ «Аквариум» выступал.
Я снова зевнул.
— И что?
— Ленинградский рок-клуб! Фестиваль в Тбилиси! Ты что, никогда не слышал?
— Ну, почему же не слышал? Слышал, — пожал я плечами, потом усмехнулся и тихонько пропел. — Он смотрел на следы её, жаждал воды её, шёл далеко в свете звезды её; в пальцах его снег превращался в сталь.
— Ух ты! Здорово! — восхитился Олег. — Это тоже сегодня было. А ещё можешь вспомнить?
— Могу, но не буду.
— Почему?
— Настроения нет.
— Ну и зря, — сосед бросил сумку и плюхнулся на кровать. — А ты где это слышал? Это же совсем новое.
— В другом времени и другом месте, — ничуть не покривил я душой.
— Понятненько, — Олег почесал несуществующую бороду и вдруг, словно бы что-то припомнив, уставился на меня немигающим взглядом. — Слушай. Тут мне говорили, на дискотеке в субботу какие-то парень с девчонкой классный танец показывали. Это случайно не ты был?
Я вздохнул.
— Случайно я. А что?
— Опаньки! — Олег подался вперёд. — Мне, понимаешь, все уши уже прожужжали. Твой это сосед или не твой? А я, блин, ни сном, ни духом.
— Кто прожужжал-то?
— Да есть тут… разные… — приятель оглянулся на дверь. — Что хоть за танец? Покажешь?
— Ну-у… — я сделал вид, что задумался.
— Да ладно, не жмись, показывай. Тут чужих нет, все свои, — подбодрил Олег.
— Хорошо, — махнул я рукой секунд через пять. — Только, боюсь, без музыки не получится.
— Музыку мы сейчас сделаем…
Олег отсутствовал не больше пяти минут. За это время я успел нацепить кроссовки, отодвинул к окошку стоящий посреди комнаты стол, убрал стулья… словом, как мог, подготовил площадку для очередной «презентации» шаффл-данса. Надеюсь, он всё-таки завоюет Союз, а за ним и весь мир. Вроде бы мелочь, но, с учётом попаданческого послезнания, ничем не хуже, чем «перепеть Высоцкого в 41-м». Тем более что парочку «Гудерианов» я уже как бы уконтропупил, пусть и не своими руками, а «командирская башенка на Т-34» в этом времени не слишком-то и нужна — с передовой наукой и техникой хроноаборигены и сами неплохо справляются.
— А вот и музыка! Как и заказывал.
Приятель вернулся не с пустыми руками. В правой он тащил катушечный магнитофон, в левой — коробку с бобинами. Следом за ним в комнату ввалился ещё один персонаж. Я его хорошо помнил по «прошлой» жизни. Игорь Бобылкин, в просторечье Боб, с нашего же факультета, только на два курса старше. Именно он у нас занимался организацией дискотек, концертов широко известных в узких кругах рок-команд и добывал новомодные музыкальные записи, как забугорные, так и отечественные.
— Не против, если я тоже гляну, — «культурно» поинтересовался он, протягивая мне руку. — Боб.
— Не против. Андрей, — ответил я на приветствие.
— Спэйс подойдёт? — Олег включил магнитофон в сеть, установил катушку и принялся заправлять ленту в лентопротяжный механизм.
— Вполне.
«Астра. Модель-209-стерео, — прочёл я на съёмной панели магнитофона. — Аппаратик зачётный. Расширенный звук, до двадцати килогерц, автостоп, счётчик, индикаторы на каждом канале. И ручка внизу. Олимпийский выпуск, рублей за четыреста. Неплохо, однако, студенты живут…»
Приятель повернул рукоять.
В динамиках зашуршало…
Пошло вступление…
Трек я узнал сразу.
«Magic Fly» от Дидье Маруани.
То, что нужно.
Вышел на середину комнаты.
Прикрыл глаза, вслушиваясь в музыку и мысленно подстраиваясь под ритм.
«Ну, всё. Держите меня семеро…»
Уже через полчаса в комнате было не протолкнуться. В неё набилось десятка полтора парней, и наших из блока, и пришлых, и мне приходилось крутиться буквально на пятачке, чтобы на кого-нибудь случайно не налететь. Однако дело того стоило. Я ничего не скрывал и показывал каждое движение шаффла. Надеюсь, через месяц-другой этот танец будут отплясывать не только у нас, но и на других площадках, а дальше… Это же психологическая война в чистом виде. Своего рода «наш ответ Чемберлену» в условиях 80-х. Диктовать в мировом масштабе моду на молодёжную субкультуру — этим Идеологический отдел ЦК никогда особо не заморачивался. А зря. Одним балетом, как известно, сыт не будешь. Так же как и хоккеем…
Сегодня я в бильярдную не пошёл. Решил взять паузу. Плюс дело одно появилось. О нем договорились ещё с утра. С Олегом, Димой, а заодно и с соседями из «двушки»: Серёгой Герцем и Юрой Шелестовым.
Совершенно «внезапно» выяснилось, что нам позарез требуется холодильник. Ну, прямо вынь да положь. Особенно явно это проявилось нынешней ночью, когда «танцы» закончились, все разошлись по своим «углам», а из жратвы в блоке остался лишь чай, да и тот без сахара. Причина, по мнению большинства, заключалась в том, что негде было хранить заранее купленные продукты. Их следовало или съедать сразу, или угощать ими всех желающих, иначе просто испортятся.
— У нас даже хлеб в холодильник кладут, — глубокомысленно заявлял по этому поводу краснодарец Шелестов. — Не положишь, плесенью через день покроется.
— Факт, — кивал бакинец Герц. — А если и масло туда положить, а ещё колбасу…
— Сыр, яйца, сметану… — со смехом продолжал Дима Петров.
— То всё будет сожрано в тот же день, — резюмировал Олег Панакиви. — Знаете, сколько тут хомячков? Уууу…
— Да ладно. В чужой холодильник не всякий полезет, — возражал Юра.
— Это верно, — соглашался Олег.
— Чтобы так было, холодильник должен быть маленьким, — развивал мысль Дима. — Из большого можно тянуть потихоньку, а в маленьком сразу всё видно.
— А маленький, это какой? — чесал репу Сергей.
— Ну, наверно, такой вот, — показывал руками Юра.
— И где ж его взять? Я таких вообще никогда не видел, — сомневался Олег.
— А я видел, — возражал Дима. — Морозко-3М называется. У дяди такой на даче стоит.
После его заявления все споры свелись к единственному вопросу: где нам достать это чудо?
В долгопрудненских магазинах «Морозко» не продавали. Это мы знали точно — когда ходили за телевизором, ничего похожего ни в прокате, ни на витринах не видели. Хочешь не хочешь, а надо ехать в Москву, причём, вдвоём. Или даже втроём. Товар хоть и недорогой — по словам Димы, всего пятьдесят рублей — но габаритный и весит прилично, килограммов за двадцать.
На этот раз, в отличие от покупки «Рекорда», приобретать холодильник решили в складчину. Всего по червонцу с носа, сущие пустяки. Кому ехать-искать товар определили жребием. Первым длинную спичку вытянул я, две другие достались Серёге и Диме.
На электричку мы двинулись в половине четвёртого. Лекцию по матанализу пришлось пропустить — увы, но обещание, данное самому себе, я так и не выполнил. Впрочем, как и всегда. Любые расчёты разбиваются о неизбежные в этой жизни случайности. Промтоварные магазины закрываются в семь. Поехали бы в Москву после пяти, успели бы, максимум, в один, и если бы там «Морозко» не оказалось, возвратились бы в общежитие несолоно хлебавши. А так есть возможность посетить ещё парочку, и шанс отыскать-таки нужный товар увеличивается в разы.
Так, кстати, и получилось.
Первым магазином, до которого мы добрались, были «Электротовары» на Белорусской, но холодильник «Морозко» в его ассортименте отсутствовал. «Орски» были, «Саратовы» были, были даже довольно экзотические для Москвы «Апшероны», а вот «Морозко» — ну что тут поделаешь — не было. Обидно, блин!
Просмотрев вывешенный в «Уголке покупателя» список адресов аналогичных предприятий торговли, мы поняли, что до закрытия успеем посетить только одно, на остальные просто не хватит времени. И, значит, выяснить, в котором из них есть то, что нам нужно, надо прямо сейчас.
Решать задачу стали стандартным способом — «опросом свидетелей». Дима пошёл общаться с кучкующимися неподалёку таксистами (Белорусский вокзал рядом, а возить приезжих по «знаковым» торговым точкам столицы — дело достаточно выгодное), Серёга начал окучивать покупателей (уже побывавших в других местах и что-то, возможно, видевших), мне же, увы и ах, досталось самое сложное и самое интересное — войти в доверие молоденькой продавщице и выудить из неё «информацию стратегического характера».
Сразу скажу, охмурить я её не пытался — два раза обжёгся, третий, ну его нафиг, тем более, что по внешним данным Рите (так звали девушку) до Жанны и Лены было как Луны пешком. Тем не менее, уже через пару минут мы с ней болтали напропалую. О странностях московской погоды — синоптики обещали мороз, а вместо него солнышко светит и птички поют, о том, что дарить дамам отечественные духи не комильфо, французские, хоть и дороже, но раз или два в году можно и разориться — их и в ГУМе частенько «выбрасывают», и в «Галантерее» на Горького. А ещё покупатели последнее время чересчур привередливые пошли. Им теперь только «Оку» или «Минск» подавай, а «Орск» или «Саратов» брать не хотят, они, видите ли, не престижные…
Нашу увлекательную беседу прервала появившаяся из подсобки старшая продавщица.
Она мигом отправила Риту выписывать товар скопившимся у прилавка гражданам, а на меня зыркнула так, словно подозревала, что я собираюсь украсть из их магазина всё самое ценное, включая некоторых работниц.
Поздновато, однако! То, что мне было нужно, от «некоторых работниц» я уже получил. В смысле, узнал, в каких именно магазинах могут сегодня продаваться «Морозко». Если их, конечно, ещё не раскупили все до единого.
Сергей свой «опрос» закончил одновременно со мной, а минут через пять в магазин вернулся и Дима Петров со «сведениями от таксистов». Соединив три блока «оперативной информации» и определив точки пересечения, мы выяснили главное: требующийся нам товар с практически стопроцентной вероятностью присутствует только в одном магазине, расположенном в самом конце улицы Первомайской, рядом с одноименным метро. Свет не ближний, но — делать нечего — надо ехать.
На место мы прибыли без четверти семь и, как оказалось, не прогадали. Успели тютелька в тютельку — наша очередь подошла буквально за две минуты до закрытия магазина. Правда, со стороны продавцов были отдельные поползновения: типа, уже закрываемся — однако не тут-то было. Не на тех, как говорится, напали. Что мы, зря пёрлись в такую даль? Нет уж, время осталось — выписывайте. Один — с чеком, второй — на кассе, третий — на выдаче. Короче, управились кое-как и уже в девятнадцать ноль пять стояли на улице с вожделенной коробкой.
Веса в холодильнике с упаковкой было чуть больше двадцати килограммов. Вроде немного, но ручек нет, крепкий скотч ещё не в ходу, зато есть моток бечёвки, который я предусмотрительно прихватил из общаги.
— А, может, такси поймаем? — жалобно попросил Герц, глядя, как мы с Димой пеленаем бечёвкой «Морозко».
— И сколько, ты думаешь, с нас возьмут за поездку в другой конец города, а потом ещё в область? — невинно поинтересовался Дима.
Серёга вздохнул.
— Червонец, как минимум.
— А два не хочешь?
На этом прения завершились.
Мы с Димой подхватили холодильник с двух сторон за импровизированные «петли» и споро потащили к метро. Герц уныло поплёлся следом. Меняться мы договорились через каждую сотню метров…
В общагу возвратились около половины десятого. К концу пути и Дима, и я Серёгу готовы были, если и не убить, то, как минимум, довести до «тяжких телесных». Герц ныл и стонал всю дорогу. Когда наступала его очередь «хвататься за гуж», он начинал кряхтеть и вздыхать: и бечёвка-то, понимаешь, узкая, и руки она режет до крови, и холодильник тяжёлый, и коробка, дрянь эдакая, бьёт по ногам, и вообще, лучше бы мы ничего сегодня не покупали. Когда же его сменяли, он сразу же принимался высчитывать и спрашивать самого себя, когда передышка закончится, «возле вон того дерева или дальше, где столб?», чем раздражал нас ещё больше. Зато уже в общежитии Герц радостно рассказывал всем, какие мы герои и молодцы, умудрившиеся без потерь и членовредительства переместить ценный груз из точки А в точку Б, преодолев все тяготы и лишения такелажной службы.
Даже странно, почему в прежней жизни я ничего подобного за ним не замечал? Или в этом потоке времени люди и впрямь немного другие, и поступки, которые они совершают, могут не совпадать с теми, что помню по своему привычному прошлому?..
За окном холодный московский октябрь. Мороз градусов десять. Снег, шедший с утра, закончился час назад. Всё, как тогда, в прошлом, в точно такой же день того же числа, месяца, года. Точно так же в пять с небольшим к нам в комнату заглянул Костя Беньковский:
— Мужики! На футбол поедете?
Тогда с ним поехали трое: Лёха Трифонов, Саня Шпанов и я.
Все с одного курса, но из разных групп: Лёха — из шестой, Саня — из третьей, я, соответственно, из второй. Костя учился в пятой и, единственный из четверых, был ярым болельщиком московского «Спартака».
Даже удивительно, почему мы отправились на стадион вместе? Алексей родился и вырос в Киеве, поэтому, ясное дело, особых симпатий к «Спартаку» не питал, мне было всё равно, за кого болеть, главное, чтобы «за наших», а Саня вообще — в футбол не играл и даже по телевизору не смотрел… Тем не менее, случилось то, что случилось. Мы оказались на том злополучном матче, на той самой трибуне, в том самом секторе… «Спартак» — «Хаарлем». Трибуна «С», она же восточная. Верхний ярус. Десять рядов до выхода…
В Лужники прибыли за двадцать пять минут до начала игры, до Большой Спортивной Арены добрались без четверти семь, билеты приобрели, когда длинная стрелка указывала на десять, на стадион попали ровнёхонько под судейский свисток.
Было действительно холодно. От снега очистили только часть трибун и, видимо, по этой причине, три четверти из шестнадцати тысяч пришедших на матч милиция согнала на «С», оставшихся разместили на «А», вне зависимости от того, что указывалось в билетах. Ну и, наверно, следить за фанатами в этом случае было удобнее, а бегать на холоде и ветру по всему стадиону приходилось меньше. Тем более что летнюю форму одежды стражи порядка ещё не сменили. Хотя, кто знает… бегали бы, согрелись бы стопроцентно, а так… дурацкие мысли, как известно, чаще всего приходят в не слишком здоровую голову.
Тогда я, помнится, слегка удивился тому, что раздвижные ворота на «нашем» выходе закрыты практически полностью, оставлен лишь узкий проход — двое с трудом разойдутся. Однако большого значения этому не придал. В конце концов, выходов с трибун много, на десять тысяч «болел» хватит с лихвой и ещё останется. На Олимпиаде народу было в десять раз больше и — ничего, справлялись. Справились бы и на этот раз. Справились, если бы не стечение обстоятельств, где на одной чаше весов — юношеский пофигизм и стремление к сомнительным подвигам, а на другой — халатность «ответственных и причастных» и слепое следование инструкциям и указаниям руководства.
В Советском Союзе начала восьмидесятых фанатские группировки были ещё в новинку, и власти только учились с ними работать. Опасаясь даже самого термина «фанатизм», милиция не разрешала проходить на стадион с флагами, баннерами или в атрибутике клуба. Болельщикам запрещалось кричать, скандировать и петь песни.
Вто же время, при входе на стадион людей не проверяли и не обыскивали, на трибуны легко проносилось спиртное, не было практики разделения и дозирования людских потоков и допуска их к выходу по секторам.
Вся работа с «футбольными хулиганами» сводилась тогда к сакраментальному «тащить и не пущать». Фанаты в ответ на дух не переносили людей в форме и при каждом удобном случае вступали с ними в словесную перепалку, устраивали провокации, а временами и дрались. Любви ни к тем, ни к другим это, конечно, не добавляло. Простые болельщики частенько оказывались в центре противостояния милиции и фанатов, и в итоге им доставалось с обеих сторон. Фактически, ни за что.
Что-то подобное произошло и в тот день, предыдущее 20 октября 1982 года.
Фанатов, привыкших кучковаться за северными воротами, отправили на другие трибуны, по большей части, на «С». В середине второго тайма они принялись забрасывать снежками милицию, даже фуражку кому-то сбили. Хулиганили, конечно, не все, но отличить бузотёров от остальных и, тем более, задержать возможности не было — люди сидели вперемешку, многие возмущались, почему не дают спокойно смотреть футбол. В итоге стражи порядка просто ретировались с лестниц и сосредоточились возле выходов, явно решив отложить ответные действия до окончания матча. Какие именно, стало понятно позже. За пять минут до финального свистка, когда народ уже потянулся с трибун, милиционеры организовали своего рода живой коридор и принялись загонять стекающие вниз людские ручейки в галерею верхнего яруса, направляя их к тем самым полузакрытым воротам, видимо, с целью фильтрации.
Фанаты к такому повороту событий оказались готовы. Они сцепились локтями, не давая милиционерам выдёргивать себя из толпы по одному. Людская масса становилась всё плотней и плотней, проход всё уже и уже, а сзади понемногу начинали напирать те, кто не знал, в чем дело, и не видел, что впереди. Мало того, многим было попросту весело. Ведь это же так прикольно — поджать ноги и чувствовать, как толпа сама несёт тебя в нужную сторону, а теснота — это совсем ненадолго, надо лишь надавить посильнее, и плотина прорвётся…
Увы, плотина не прорвалась. Она рухнула.
Как всё происходило, нам потом рассказал Саня Шпанов. Футбол и атмосфера на стадионе ему не понравились, и он решил уйти раньше. Мы не стали его отговаривать. Чай, не маленький, до общежития доберётся.
Знать бы заранее, что произойдёт под трибунами, никуда бы его не отпустили, а так… попал Саня в самую давку…
Её детонатором стал пустяк — обычная женская туфля. Девушек на игру пришло много. Одной из них кто-то наступил на задник, обувь слетела, дама попробовала её подобрать, толпа немного притормозила, затем качнулась вперёд и… короче, для последующего кошмара этого оказалось достаточно. Человеческий поток превратился в оползень. Потерявших опору несло по лестничному пролёту к запирающим дорогу воротным створкам. Руки и ноги, попадающие между прутьями перил, ломались, как спички. Обезумевшие от боли люди стонали, кричали, пытались вырваться из ловушки… Тщетно. На промежуточной площадке первого этажа часть перил оказалась смята. Те, кого выбрасывало наружу, падали на бетонный пол с пятиметровой высоты. Некоторые разбивались насмерть, другие получали многочисленные переломы и сотрясение мозга, однако оставшиеся на лестнице могли бы им позавидовать. Ведь расшибиться и выжить всё-таки лучше, чем быть раздавленным. Людская волна, докатившаяся до ворот, упёрлась в стальную решётку. Решётка выдержала. Люди — нет.
Шпанову повезло. Он не упал и не оказался раздавленным. На неуловимо короткий миг толпа вдруг отхлынула, и Саня каким-то чудом сумел вывернуться из неё, потом перевалился через перила и спрыгнул вниз, отделавшись переломами четырёх рёбер и ушибом лодыжки. Впрочем, будучи в шоке, он этого не заметил. Сверху снова начали напирать. Милиционеры, не знавшие, что происходит на лестнице и желающие побыстрее очистить трибуны, активно подталкивали болельщиков к выходу, прямо в кровавую мясорубку.
Кто спотыкался и падал, подняться уже не мог. Люди буквально шли по телам, а возле ворот образовался своего рода «слоёный пирог» из лежащих вповалку трупов и тех, кто ещё дышал. Саня и прочие, кто смог прорваться из давки, пытались вытащить из этого кошмарного «пирога» хоть кого-то.
Увы, большинство спасённых уже не подавали признаков жизни. Врачей не было, дежурная скорая подъехала слишком поздно, а вереница новых машин с красными крестами остановилась в районе метро — никто не мог указать, куда надо ехать.
А потом Шпанов потерял сознание и очнулся только на следующий день, в «Склифе». Туда отвезли бо́льшую часть выживших пострадавших. По официальным данным, в ту среду погибли шестьдесят шесть человек, ещё шестьдесят один получили ранения и увечья.
Удивительно, но о том, что творилось на лестнице под трибуной, никто из оставшихся наверху не догадывался. На последних минутах игры Сергей Швецов забил второй гол голландцам, и уже собирающиеся на выход болельщики приветствовали его восторженным рёвом.
Многие, в том числе, я, Костя и Лёха, не стали спешить и принялись ждать, пока толпа рассосётся. Тем более что, как обычно, после окончания матча на информационном табло показывали какой-то немецкий мультфильм об играющих в футбол животных, и, несмотря на мороз, значительная часть болельщиков решила досмотреть его до конца. Затем непонятно от чего суетящиеся стражи порядка открыли пару соседних выходов и начали направлять всех к ним. Туда мы, собственно, и пошли. Спокойно, без суеты, как и положено.
С той лестницы, по которой спускались мы, было видно лишь милицейское оцепление и несколько лежащих на земле человек. Костя даже пошутил по этому поводу:
— Глядите! Кто-то уже отдыхает.
То, что это не шутки, стало понятно только на улице.
Возле соседнего выхода стояла скорая, и к ней «за руки, за ноги» подносили тела.
Подойти ближе и выяснить, что происходит, мы не могли — милиция с удвоенной силой гнала всех прочь, подальше от стадиона.
О случившемся в Лужниках в ту холодную среду газеты не сообщали. Только «Вечерняя Москва» на следующий день напечатала коротенькую заметку: «Вчера в Лужниках после окончания футбольного матча произошёл несчастный случай. Среди болельщиков имеются пострадавшие».
Об истинных масштабах трагедии я узнал лишь через полтора месяца, когда Саню выписали из больницы. «Много. Под сотню», — скупо ответил он на вопрос, сколько погибло. И больше мы к этой теме не возвращались. Ни тогда, ни во времена «перестройки и гласности», когда газеты напропалую соревновались, кто больше нагромоздит трупов на «преступлениях социализма», ни в девяностых-двухтысячных, когда накал поутих… Мы словно бы наложили табу на все разговоры о тех событиях. Однако память — штука своеобразная. Иногда, чтобы выудить из её глубин то, что хотелось забыть навсегда, достаточно одной-единственной фразы:
— Мужики! На футбол поедете?..
Воспоминания, хлынувшие на меня, напоминали потоп. Я будто заново переживал всё случившееся тем страшным вечером. Хотя почему заново? Ведь здесь и сейчас ещё ничего не произошло, и все девчонки, мальчишки, решившие поддержать свой любимый клуб на заснеженном стадионе, ещё живы. Как раз сейчас они собираются на футбол, в радостном предвкушении, полные планов на вечер, на завтра, на послезавтра, на месяц, на год, на будущую несомненно долгую и счастливую жизнь. Кто-то спешит на встречу с друзьями, кого-то сразу после футбола ждёт праздничный ужин, кто-то волнуется, что его не пустят на стадион из-за возраста и, значит, надо обязательно попросить кого-то из старших сказать, что он с ними… Ещё никто ничего не знает и даже не думает, что обыкновенный футбольный матч завершится кровавым кошмаром.
Вопрос: можно ли «отменить» трагедию?
Любой, читавший фантастику про попаданцев, уверенно скажет: «Да. Можно».
Надо лишь снять телефонную трубку и позвонить.
Куда? Ну, например, в милицию, сообщить, что на стадионе заложена бомба. Или ожидаются антисоветские провокации. Или что будет потоп, пожар, землетрясение…
Увы, гарантировать, что правоохранители начала восьмидесятых поведут себя точно так же как их коллеги из будущего, я не мог. Кто знает, может, этот звонок только усугубит проблему, милиция проявит рвение, загонит всех не на две трибуны, а на одну, и в итоге на той злополучной лестнице народу окажется в два раза больше…
Другой вариант — позвонить Смирнову и объяснить ему, что…
А что, собственно, я ему объясню? Что у меня плохие предчувствия? Да и потом — я же не знаю его нынешнего телефона. Так же как номеров Ходырева, Новицкого, Кривошапкина. Не удосужился, блин! Месяц с лишним изображаю из себя графа Монте-Кристо, а элементарную вещь — выяснить, как в случае форс-мажора связаться с товарищами офицерами — забыл…
Поэтому, хочешь не хочешь, а действовать и решать придётся по ходу. Самостоятельно, прямо на стадионе. Иного, увы, не дано…
Как и предполагал, мы попали на ту же трибуну, в тот же сектор, на тот же ярус. И тем же составом. Костик, я, Лёха и Саня.
Последний сидел возле прохода и с любопытством осматривался. Он, действительно, первый раз в жизни попал на футбол, поэтому, несмотря на мороз, всё вокруг было ему интересно. И уходящие вниз ряды, и возвышающаяся за нашими спинами чаша для олимпийского огня, и игровое поле, выделяющееся всё ещё зелёной травой на фоне заснеженных беговых дорожек, гул трибун, огромные прожекторы, заливающие стадион ярким светом …
— А почему одни в шапочках, а другие без? — наивно поинтересовался Шпанов, указывая на футболистов.
— Одни боятся мозги застудить, а другим всё равно, — тут же пошутил Лёха.
— А те, кто в трико, за другое волнуются, — продолжил Костик.
Оба заржали.
— Да ну вас. Я же серьёзно, — обиделся Саня.
— Когда на улице минус, разрешено утепляться по усмотрению, — перестав смеяться, пояснил Трифонов. — Кому-то хватает треников, кому-то перчатки нужны, кому-то шапка. Главное, чтобы поверх всего форма была надета, и шипы на бутсах должны быть стандартные, чтобы никого не травмировать…
Слушая вполуха их разговор, я внимательно вглядывался в окружающих нас людей. Их было много, и они были такие разные.
Слева, через проход, сидели парень и девушка, лет, наверное, по пятнадцать-шестнадцать. В «прошлой жизни» они, как помнится, ушли с трибуны, когда матч ещё не окончился, и больше я их не видел…
Справа внизу расположились отец с сыном-подростком. Они тоже ушли чуть раньше. Кажется, у сына был день рождения и он всё спрашивал, какой подарок ждёт его дома. Папаша в ответ посмеивался и говорил, что хороший…
Сзади шумели фанаты. Человек пять или шесть, причём, судя по разговорам, скорее всего, не спартаковские, а цээсковские. В перерыве они приняли по «паре капель на грудь», а затем участвовали в обстреле снежками милиции. Со стадиона они ушли сразу после финального свистка…
Кто знает, как сложилась судьба тех и других, и третьих. Возможно, им повезло, и в давку они не попали. А возможно — наоборот. Может быть, именно эта девушка потеряла туфлю, из-за которой всё началось. Может быть, это именно те отец с сыном, которые пытались открыть ворота, но не сумевшие совладать со стальной решёткой и оставшиеся висеть на ней, задохнувшиеся, с переломанными руками и рёбрами. Может, это именно те фанаты, которые с хохотом поджимали ноги и надеялись, что толпа сама вынесет их куда нужно…
Полтора часа всё шло строго «по сценарию». На шестнадцатой минуте Эдгар Гесс со штрафного забил первый гол в ворота голландцев. Так же как в предыдущий раз, вживую я этот гол не увидел — за пару секунд до удара на ноги вскочило едва ли полтрибуны, и за лесом вскинутых рук не было никакой невозможности хоть что-нибудь разглядеть. В итоге пришлось смотреть повтор по табло, хотя, конечно, это совсем не то, ради чего стоило идти на футбол.
— Ерунда какая-то, — с досадой пробормотал Саня.
Он тоже ничего не увидел.
А вокруг обнимались, орали, хлопали, размахивали шарфами и шапками… словом, вовсю праздновали забитый гол, надеясь, что вскоре последуют и другие.
Надеялись, увы, зря. До перерыва и практически весь второй тайм на поле ничего интересного не происходило. Народ начал откровенно скучать, а чтобы окончательно не замёрзнуть, принялся развлекать себя песнями и кричалками (не всегда понятными), употреблять внутрь горячительное (кое у кого с собой был не только чай) и «задирать» мёрзнувшую не меньше других милицию (та самая игра в снежки, «обидевшая» стражей порядка).
Всё это время я напряжённо думал, как избежать трагедии. И чем ближе стрелки часов подходили к заветным «девяткам» (игра заканчивалась без четверти девять), тем больше меня охватывало отчаяние. Матч подходил к концу, некоторые уже потянулись на выход, а я до сих пор не мог ничего придумать. Хотя требовался сущий пустяк: вынудить милиционеров открыть несколько выходов или, как в «прошлой жизни», оставить открытым один, но растянуть «эвакуацию» на долгое время. Был, впрочем, ещё один вариант — когда милиция не будет никого торопить, а болельщики направятся к выходу организованно и строго по очереди — но это уже, как говорится, из разряда фантастики…
Вот уже покинули свои места «те самые» парень и девушка… вот поднялись со скамейки отец с сыном… зашевелились сидящие сзади фанаты армейцев… Похоже, сегодняшний матч им удовольствия не доставил. Кто-то из них даже бросил с презрением:
— Мясо, б… Позорище, а не игра.
В голове у меня словно бы что-то щёлкнуло.
Кусочки пазла встали на место.
Я, наконец, понял, что делать.
На то, чтобы слепить несколько плотных снежков и с силой запулить их в расположившихся ниже болельщиков красно-белых, ушло секунды четыре. Все «снарядики», как и предполагалось, попали в цель. И хорошо попали! Двоим угодило за воротник, а одному даже шапку сбило. Дальше оставалось лишь развернуться, выдернуть из-под куртки ближайшего фана спрятанный от «общественности» шарф цээсковских цветов и завопить во весь голос:
— Атас! Конюшня за «Хаарлем» топит!
Эффект от моего демарша превзошёл самые смелые ожидания. Видно, и вправду… что-то такое уже витало в воздухе. Фанаты обоих клубов к драке оказались готовы. Тем более что красно-синих на стадионе было не так уж и мало, и, по отношению к спартаковцам, они занимали достаточно выгодную позицию — в верхней части трибуны, поэтому последним, чтобы добраться до недругов, пришлось слегка «поднапрячься». Впрочем, боевого задора это ничуть не уменьшило. Обе стороны жаждали столкновения, наверное, даже больше, чем выигрыша любимой команды. А то, что второй клуб сегодня в игре не участвовал, не смущало ни тех, ни других.
— Мочи коней! Бей мясо! Вали его! Рви! В рыло! На! Получай! — раздавалось то слева, то справа, то сзади, то спереди.
Побоище не остановил даже гол, забитый в ворота «Хаарлема» на последней минуте матча.
Пофиг! Для настоящих «ценителей» есть забавы поинтереснее.
Тридцать без малого лет я не участвовал в массовой драке, но главное всё-таки помнил. В таких потасовках некогда думать, кто свой, кто чужой. Бей любого, кто замахнулся. И я бил. Всех попадавшихся под руку. Без разбора. Не обращая внимания на потери. Их мы будем считать потом, когда драка закончится…
Для меня она закончилась примерно через минуту. В какой-то момент я просто вывалился из орущей, остервенело размахивающей кулаками толпы. В голове гудело, правое ухо почти ничего не слышало, по левой щеке что-то текло.
Машинально утёрся. Взглянул на ладонь.
Кровь? Рассёк что ли?..
— Андрюха! Валим, а то загребут!
Кто-то дёрнул меня за рукав.
Я обернулся.
Саня выглядел, словно разбойник после неудавшегося налёта. Глаз заплыл, губы распухли, пуговицы на куртке оторваны, на штанине дыра…
— Наши где?
Шпанов неопределённо качнул головой.
— Там.
— Где там?
— Внизу.
Я проследил, куда он показывал, и с облегчением выдохнул.
Всё вышло как нельзя лучше. Почти как с «пожаром в лесу»: тушим огонь встречным палом, а давку перед воротами и на лестнице гасим волнениями на трибунах.
Милиция действовала вполне предсказуемо.
Нынешние правоохранители — это вам не омоновцы девяностых-двухтысячных. У них даже дубинок не было и в драку они, конечно же, не полезли. Вместо того чтобы рассечь, разнять и охолонить дерущуюся толпу, они просто-напросто перекрыли ближайший выход со стадиона (тот самый, с полураздвинутыми воротами) и направили всех не участвующих в «битве» зрителей к другим выходам, пусть по колено в снегу, зато без эксцессов. И о своей недавней «обиде» милиционеры тоже забыли. Какой смысл вспоминать об «игре в снежки» и искать «виноватых», когда на трибуне творится чёрт знает что? У стражей порядка сейчас новая вводная: отделить драчунов от «обычных граждан» и задержать зачинщиков драки.
С первым милиция худо-бедно, но справилась, хотя и не до конца — мы с Саней успели-таки просочиться сквозь жиденькие кордоны людей в форме и слились с подгоняемой ими массой болельщиков. Лёха и Костик сумели это сделать чуть раньше. Я видел, как они махали нам руками из движущейся толпы, а затем скрылись за бетонной стеной верхнего выхода.
Мы с Саней догнали их только на подтрибунной лестнице.
А потом нас всё-таки «заловили».
Возле ворот дежурили два десятка милиционеров и выдёргивали из толпы всех «подозрительных». Мы в эту категорию попадали почти стопроцентно — помятый вид, «следы насилия на лице» и разорванная одежда заставили бы напрячься любого, а не только милицию.
Спустя десяток-другой секунд нас затолкали в какую-то комнату, видимо, «опорный пункт» и, пригрозив, чтобы не смели ничего тут ломать, отправились выявлять других «хулиганов и дебоширов».
Вместе с нами товарищи в форме задержали и какую-то вызывающего вида девицу в фиолетовой куртке и с такого же цвета волосами, собранными в причёску «удар молнии».
— Вот, блин, как чувствовала, не надо на мясо идти! — сплюнула она на пол, когда милиционеры ушли.
— Э! А я тебя знаю. Ты из конюшни, — внезапно заметил Костик.
— И чё?!
— У тебя Марго погоняло.
— Не погоняло, а имя, — обиделась дама…
Это весьма содержательный разговор прервал скрип открываемой двери. В помещение вошёл капитан милиции.
— Вы кто такие? — обвёл он нас недоуменным взглядом.
Быстрее всех сориентировалась Марго:
— Да там милиция людей ногами пинает. Мы пришли заявление написать.
— Что?! — казалось, милиционера сейчас хватит кондратий. — А ну, вон отсюда! И чтобы духу от вас тут не было!
Его пожелание мы выполнили с максимально возможной скоростью. Уже через пару секунд нашего духа в опорном пункте действительно не осталось.
— Спасибо! — успел крикнуть Саня юркнувшей на боковую лестницу девушке.
— Не за что! — донеслось с галереи первого яруса.
Мы за Марго не пошли — направились к центральным воротам.
Так было и ближе, и безопаснее.
— Гляди! Скорая, — указал направо Шпанов.
Я развернулся.
Возле соседнего выхода действительно стояла «Скорая помощь».
Что там произошло, было не разглядеть — машину закрывали ряды оцепления.
Внутри у меня внезапно похолодело.
Неужели мой план провалился?!
Неужели кто-то погиб?
Ведь давки же не было…
Или была?..
Ответов на эти вопросы я получить не мог.
Мог только надеяться…
Сидеть на скамейке было довольно холодно. Но я продолжал сидеть, словно от этого и вправду зависела чья-то жизнь. То же самое происходило в среду, на стадионе. Хотя тогда морозило больше, а сейчас всего минус два. Но всё равно — холодно. А на душе кошки скребут. Потому что — мог, но не сделал.
Вчера в «Вечёрке» вышла такая же, как в другом прошлом, заметка о «несчастном случае в Лужниках и пострадавших болельщиках», и в этот же день по институту поползли слухи о приключившейся на стадионе трагедии. Давка всё-таки состоялась, только теперь она усугубилась массовой дракой, зачинщиком которой стал я. Пусть и с благими намерениями, но ведь любому известно, какую дорогу они устилают.
Сколько погибло, никто точно не знал, но сходились в одном — всё из-за драки между фанатами, и если бы не побоище на трибунах, никто бы не пострадал…
Блажен, кто верует.
Дурак, кто пытается плыть против течения.
Но самое тяжкое — неизвестность. Где именно произошла давка, когда, отчего, кто виноват? Даже те, кто был на том матче, не могли ничего рассказать. Ни я, ни Саня, ни Лёха, ни Костик — ничего толком не видели и не знали, хотя и являлись — в глазах однокурсников — прямыми свидетелями.
И вот теперь — прямо ирония судьбы какая-то — я сижу на той же скамейке, на которой меня поджидали — сначала Лена, а потом Жанна — и думаю, какой же я, в сущности, идиот. Решил, что раз обладаю знанием будущего, то практически всемогущ, а в итоге… сперва пролюбил собственную судьбу, а затем и чужие…
— Здорово! Ты что здесь делаешь?
Я поднял глаза.
Передо мной стоял капитан Кривошапкин.
— Сижу.
— Почему не в бильярдной?
— Не хочется.
— А прошлый раз почему не пришёл?
— Учился, — пожал я плечами.
— А ну-ка… подвинься.
Кривошапкин поставил на землю портфель и уселся на лавочку рядом со мной.
— Давай. Рассказывай.
— О чём? — я, как мог, изобразил удивление, однако Павел на него не купился.
— О чём хочешь. Желательно, обо всём.
Я глубоко вздохнул.
Нет, от него не отделаешься, поэтому… может, и впрямь… всё рассказать…
— Понимаешь… я в среду был на футболе.
Кривошапкин молчал.
— Спартак-Хаарлем. Потом была драка, и я в ней участвовал…
Я покосился на Павла.
Тот с задумчивым видом смотрел куда-то вдаль.
— Нет. Не так. Я не просто участвовал. Я эту драку и начал.
Сказал и тоже умолк.
Кривошапкин отреагировал лишь секунд через двадцать.
— Забавно, — он вдруг поёжился и запахнул ворот плаща. — Я только вчера разговаривал со Смирновым. Как раз о том матче.
Я резко развернулся к Павлу.
— Сколько?!
— Что сколько? — не понял он.
— Сколько погибло?
Павел прикрыл глаза.
— Миша сказал, что четырнадцать. Но это было вчера. Сам Андропов в Склиф приезжал. Туда отвозили всех раненых, ночью умерли двое тяжёлых, врачи не ручались ещё за троих, так что общее количество могло возрасти до семнадцати. Точнее ни Ходырев, ни Смирнов не расскажут, расследование передали целиком в МВД, так что… сам понимаешь, — собеседник развёл руками.
— Четырнадцать… может возрасти до семнадцати, — повторил я, словно сомнамбула.
Кривошапкин посмотрел на меня испытующе.
— А ещё Миша сказал, что если бы не драка в конце игры, жертв было бы больше.
— Больше? — уставился я на капитана.
Тот неожиданно усмехнулся.
— Милицейские уже в МГК отрапортовали: во всём виноваты фанаты. По их версии, люди спасались от драки и попали в страшную давку на лестнице. Хотя, по сведениям от конторских, давка началась раньше и не где-нибудь, а именно на том выходе, куда перекрыли доступ сразу как пошли столкновения на трибунах. Если бы его не закрыли, народу там оказалось бы больше, ну и погибло бы… соответственно. Но, как говорит Смирнов, в МВД будут настаивать на своём. Честь мундира и всё такое…
Я уронил голову.
Почему?! Ну, почему я не начал раньше? Хотя бы на пару-тройку минут. Тогда все были бы живы…
— Поэтому вот тебе, Андрей, мой совет, — неспешно продолжил Павел. — Не говори никому, что ты там дрался, а тем более был зачинщиком. И всех знакомых предупреди, чтобы тоже помалкивали. Не знаем, не видели, не участвовали. А не то всех собак на тебя повесят. Понял?.. Да что ты как неживой?! Взбодрись! Всё нормально. Никто тебя из наших не обвинит. Пошли лучше в бильярдную. Или наверх, в зал, поспаррингуем маленько…
— Нет, Паш, в бильярдную я не пойду. И в зал тоже, — я снова вздохнул. — Не хочется. Просто не хочется.
Кривошапкин нахмурился.
— Что, ещё какие-нибудь проблемы?
Я мысленно чертыхнулся. Ну вот как, блин, ему объяснить? Не могу я сейчас говорить ни со Смирновым, ни с Ходыревым. Они ведь наверняка сейчас там, в бильярдной. Не готов я ещё к подобной беседе. Не хочу пока раскрываться. Нельзя, чтобы меня раскусили вот так, походя, а «по горячим следам» это сделать проще простого. Нет, пусть побудут в неведении ещё немного. Хотя бы неделю, а там и до смерти «дорогого Леонида Ильича» рукой подать. Тогда можно будет и милицию от расследований её же косяков отстранить, и знания свои донести до самого верха, до тех, кто действительно принимает решения, и быть уверенным, что мои откровения не попадут под сукно из соображений «как бы чего не вышло»…
— С девушкой поругался что ли? — попробовал догадаться Павел.
Хм. А ведь это мысль. Надо и впрямь сменить тему. Тем более что и врать-то почти не придётся.
— Есть такое, — я изобразил на лице «непереносимые душевные страдания». Что, по большому счёту, было недалеко от истины. Пусть Лена и Жанна после событий на стадионе временно отошли на второй план, но сама проблема от этого никуда не делась, решать её, так или иначе, придётся, причём, в самое ближайшее время…
— Ну, ты даёшь! — восхищённо присвистнул Павел минут через пять, когда я, наконец, перестал «изливать душу».
Сам не знаю, как так получилось, но я рассказал ему практически всё. Видно, и вправду имелась такая потребность — «поплакаться другу в жилетку». Вот я и «поплакался». И о том, что гулял сразу с двумя, и что одна из них уже беременная, а со второй разругался вдрызг, и что, на самом деле, не хотел ни того, ни другого… Фамилии только не называл, и где работают-учатся…
— Так как, говоришь, фамилия этой твоей Елены?
— А тебе-то зачем?
— Ну… мало ли, — прикинулся простачком Кривошапкин. — Кто знает, может, она авантюристка какая-нибудь, а ты и повёлся…
Я покачал головой.
«Угу. Скажу, и они со Смирновым тут же начнут копать. Нет уж, обойдёмся без посторонних».
— Не стоит, Паш. Это моя проблема.
— Ну, твоя так твоя, — не стал спорить Павел. — Но, честно сказать, я бы на твоём месте не горевал, а, наоборот, прыгал от радости.
— С чего бы?
— Да, понимаешь… — он внезапно смутился. — Мы вот с Риммой семь лет женаты, а родить не можем. Всё уже перепробовали, и нифига. А у тебя — бац! — и готово. Кому нужно, не получается, кому не нужно — результат стопроцентный. Эх, было бы тебе хотя бы лет двадцать, я бы первый сказал: женись на этой девахе и радуйся, что папашей станешь.
Я мысленно хмыкнул. «Знал бы ты, Паша, сколько мне лет в реальности…»
— Слушай! А давай мы сейчас вот что сделаем, — Павел вдруг хлопнул себя по колену и повернулся ко мне с хитрым видом. — Раз в бильярдную ты всё равно не идёшь, поехали тогда ко мне в гости. У Риммы сегодня как раз день рождения, посидим, чаю с тортом попьём, поговорим…
— К тебе? День рождения? — я посмотрел на него с удивлением. — Да неудобно как-то. К вам же наверняка родственники придут, друзья, праздновать будете… Да у меня и подарка нет…
— Родственники завтра придут, а сегодня только по телефону поздравят, — успокоил меня Кривошапкин. — И о подарке не беспокойся. Римма их не особо жалует. Ценное-то всё равно не дарят, а безделушки всякие, они ни уму, ни сердцу, выбрасывать жалко, хранить негде…
— Ну, тогда хоть цветы.
Павел махнул рукой:
— Цветы она тоже не любит. Особенно розы. И розовый цвет заодно. Да ты не волнуйся, — рассмеялся он, глядя на мою озадаченную физиономию. — Больше всего ей нравится просто общение.
«Ага. Знаем мы это общение. Вместе будете у меня про Лену и Жанну выпытывать. Хотя… почему бы и нет? Почему бы и не заглянуть к Кривошапкиным? Тем более если у нашей „англичанки“ сегодня и впрямь день рождения…»
Кривошапкины жили в Москве, в Лианозово, в стандартной панельной двушке на шестом этаже. От института недалеко, что на общественном транспорте, что на машине. Правда, в последнем случае можно надолго застрять на переезде, а в первом — попасть в перерыв в электричках.
Нам повезло. Переезд оказался свободен, поэтому на дорогу ушло всего пятнадцать минут. «Жигули» даже разогнаться как следует не успели, а уже пришлось останавливаться. На заднем сиденье лежала коробка с тортом — его Кривошапкин купил в институтской столовой в буфете за пять минут до закрытия. Довольно странно для человека, спешащего на праздничный ужин (почему заранее не позаботился?), но тогда я на это внимания не обратил. Тем более что капитан всучил этот торт мне с наказом: дарить будешь ты. В ответ я только плечами пожал. В конце концов, это их заморочки, а не мои…
— Римма! К нам гости! — Павел открыл дверь и пропустил меня в коридор.
Римма вышла к нам секунд через двадцать — видимо, в порядок себя приводила, причём, лихорадочно.
— Здравствуй, Андрей, — и тут же Павлу. — Почему не предупредил? Трудно было номер набрать?
— А у тебя занято было, — ухмыльнулся тот.
— С днём рождения, Римма Юрьевна, — я протянул «англичанке» торт, останавливая начинающуюся пикировку.
— Спасибо, конечно, но… — лицо дамы выражало недоумение. — День рождения у меня не сегодня, а двадцать шестого, во вторник.
Немая сцена длилась секунды четыре.
— А какая, собственно, разница, когда праздновать? — хохотнул заваривший «всю эту кашу» Павел. — Раньше не позже. Отметим сегодня, делов-то…
— С тобой мы поговорим после, — многозначительно пообещала Римма и повернулась ко мне. — Раздевайся, Андрей, проходи. Чай сейчас будем пить. Руки помыть вон там, — кивнула она в сторону ванной и бросила уничижительный взгляд на мужа. — Тебя, Паш, это тоже касается.
— Не такое это простое дело — ходить в гости, — подмигнул Павел, когда супруга скрылась за кухонной дверью.
Я нарочито тяжко вздохнул.
— Знаю…
Чаепитие затянулось надолго. Как я и предполагал, Кривошапкины принялись весьма энергично выпытывать у меня подробности амурных похождений. Правда, о том, что одна из моих пассий беременна, я на сей раз умолчал, а Павел — спасибо ему — не стал посвящать жену в этот факт, коренным образом меняющий представление обо мне как о несчастном молодом человеке, пострадавшем от женской хитрости и коварства. В результате получилась почти романтическая история о приключениях начинающего ловеласа, заигравшегося в любовь с двумя дамами и потерявшего в итоге обеих. Римма меня даже пожалела немного.
— Бедненький. Придётся теперь третью искать, иначе так и останешься один-одинёшенек.
Сказала и рассмеялась, а вслед за ней рассмеялся и Павел.
Слава богу, на этом разговор о моих отношениях с девушками завершился. Никаких тайн я не выдал, фамилий не упомянул, где живут и работают — тоже. И это прекрасно. Но тему лучше сменить, а то ведь мало ли что…
Продолжением нашей беседы стал английский язык.
Ничего странного в этом не было. Всё-таки Римма преподавала его, а не физику.
А вот потом… хм… потом мы как-то совсем незаметно перешли с английского языка на англоязычную литературу, а затем и на литературу вообще. Выяснилось, что в свободное от работы время Римма занимается любительскими переводами англо-американской фантастики и даже пробует писать что-то своё. В стол, конечно, а не для издательств. Поскольку то, что она пыталась писать, с радостью ухватили бы российские издатели двухтысячных, но никак не советские восьмидесятых. ЖЮФ вперемешку с ЛыРом, разбавленные детективной «романтикой». Самиздат в чистом виде и практически «антисоветчина». Анти — в том смысле, что ни направляющей роли партии в романах не наблюдалось, ни веры в светлое будущее, ни окончательной победы коммунизма во всей Вселенной.
Откуда я это узнал?
Сама рассказала сюжеты. Для будущего довольно стандартные, но для настоящего… И куда только её муж смотрит? Не дай бог, попадутся её творения кому-нибудь на глаза, какому-нибудь завистнику или просто зашоренному и твердолобому, беды ведь не оберёшься. В лучшем случае, с работы погонят, а в худшем…
Хотя, с другой стороны, что страшного в том, если она пишет, что хочет, и исключительно для собственного удовольствия?
А получалось, кстати, неплохо. Как всякий уважающий себя творец, Римма Юрьевна не смогла удержаться от того, чтобы не показать «попавшему в её лапы» читателю черновики и наброски будущих литературных шедевров.
Конечно, я не специалист-филолог, но стиль в текстах всё же почувствовал. Они читались легко, без напряга, смысл присутствовал, логика тоже. Оставалось подобрать востребованный читателями сюжет, подогнать под него разрозненные фрагменты, отредактировать, и получился бы вполне приличный роман, может быть, даже бестселлер. Пусть и не в духе соцреализма, но и ничем не хуже тех же Стругацких или, например, Булычева.
Эта мысль меня неожиданно увлекла.
Действительно. Почему бы и не попробовать?
Задача лишь в том, какой именно выбрать сюжет и как преподнести его Римме?
Со вторым условием проблем не было: я мог просто сказать, что сам иногда графоманю, но так как таланта нема, то пусть лучше мои задумки реализует кто-то другой, у кого способностей больше. Что же касается первого, то тут и впрямь стоило поразмыслить.
Кого и как плагиатить и в каком жанре — вопрос серьёзный. Ошибиться проще простого.
Те же, например, попаданцы — кому они здесь нужны, зачем исправлять историю, если и так всё отлично?
Космоопера? Фантбоевик? Жанры, в принципе, неплохие, но, увы, далеко не новые, как и пока ещё популярная Science fiction, а соревноваться с корифеями мировой фантастики — дело неблагодарное, они всё равно победят.
Про ЛитРПГ вообще промолчу. О персональных компьютерах и виртуальной реальности тут ещё и слыхом не слыхивали, поэтому — не поймут-с.
Постап? Да ну, на фиг. Пессимизм — это не наш метод. Мы рождены побеждать, а не выживать в радиоактивных развалинах.
Что остаётся? Фэнтези? Вопрос, конечно, интересный. Сказки у нас любили во все времена. И не только у нас. Но опять же — «меч и магия» в советской литературе всё ещё под негласным запретом, зато в «забугорной» — наоборот. И, значит, мировую славу завоевать в этом жанре почти невозможно, а на меньшее мы и замахиваться не будем. Нам требуется настоящий прорыв, чтобы не только на родине оценили, но и во всём мире. И я, кажется, знаю, какая тема действительно может завоевать сердца и умы миллионов разноязычных читателей. Простите меня, миссис Роулинг, но не стать вам уже всемирно известной. Как говорится, ничего личного, только бизнес. …
— А знаете, Римма Юрьевна, я иногда тоже пописываю.
— Тоже пишешь? — в глазах собеседницы появляется интерес. — Что именно? Детективы, фантастику?
Как могу, изображаю смущение.
— Фантастику.
— И как? Получается?
— Плохо, — вздыхаю и развожу руками. — С вами даже и сравнивать нечего. Я так никогда не сумею.
«Англичанка» смеётся.
— Самокритика — это хорошо. Но, может быть, зря ты себя ругаешь?
— Нет, не зря. Пишу я действительно плохо. Идеи всякие есть, но на бумагу перенести их… — вздыхаю ещё раз. — Нет, придётся, видно, бросать писанину. Не моё это. Да и времени нет.
— Глупость какая! — возмущается Римма. — Если упорно работать, то всё получится. Хочешь, я тебе помогу?
— Поможете? Как?
— Как-как… тексты, например, буду твои смотреть, подсказывать, как надо и как не надо. Так и ты быстрее научишься, и мне польза. Оценивать, сравнивать, себя проверять. Ну? Согласен?
— Соглашайся, Андрюха! — вклинивается в разговор её муж. — Римма здо́рово пишет, — и добавляет со смехом. — А то я устал уже только её романы читать, да ещё и в разных редакциях. Ты не поверишь, она, бывает, один абзац переписывает раз по двадцать.
— Неправда! — сердито восклицает будущая великая писательница. — Не было никогда столько.
— Правда-правда, — ухмыляется Павел. — Уж я-то знаю.
— Да ну тебя, — машет рукой Римма. — Вечно ты всё придумываешь. Не слушай его, Андрей.
— Да я и не слушаю. Я думаю.
— О чём?
— Да вот… — чешу пятерней в затылке. — Думаю, будет лучше, если я сперва расскажу, что хочу написать, а вы тогда и решите, стоит овчинка выделки или не стоит.
— Ну… хорошо. Ладно. Давай, рассказывай…
Сюжет первых двух книг о приключениях Гарри Поттера мы обсуждали до половины второго ночи. Причём, так увлеклись, что не заметили, ни когда с кухни ушёл вовсю зевающий Павел, ни когда кончился сахар в сахарнице, ни когда был полностью съеден купленный в институтском буфете торт, ни даже когда выкипела вся вода в чайнике и кто при этом выключил газ. За три с половиной часа Римма успела исписать две тетрадки, а я банально охрип от почти беспрерывного монолога — останавливался только чтобы перевести дух, хлебнуть чаю и выслушать очередной вопрос-уточнение. Иссяк, лишь когда перешёл к событиям третьей книги, которую не читал, но смотрел снятый по ней фильм.
— Всё. Остальное потом, а то не выдержу, — я устало провёл рукой по лицу, откинулся на спинку стула, после чего взглянул, наконец, на часы. — Ёлки зелёные!
— Вот это да! Уже полвторого?! Как же ты до общежития доберёшься?! — всплеснула руками Римма, тоже словно очнувшись. — А Паша куда пропал?
— Не знаю, — пожал я плечами. — Наверное, спать пошёл.
Павла мы отыскали в гостиной бессовестно дрыхнущим на диване перед тихо работающим телевизором — все передачи уже закончились, на «голубом экране» отражалась только привычная рябь эфирных шумов.
— Придётся тебе, Андрей, у нас ночевать, — покачала головой «англичанка». — И не смей возражать. В такую позднотень я тебя никуда не пущу.
Я возражать не стал. Электрички в это время уже не ходят, автобусы тоже, такси дорого, Павел спит, деваться и вправду некуда.
Мне постелили на раскладушке в соседней комнате. Мебели здесь почти не было. Только шкаф и высокий комод. Видимо, Кривошапкины планировали устроить здесь детскую, но — пока не сложилось.
Заснул я не сразу. Около получаса просто лежал и думал.
Правильно я поступил или нет с тем, что рассказал Римме сюжет чужого бестселлера?
Наверное, всё-таки правильно. В конце концов, вряд ли она напишет точь-в-точь как Роулинг, но саму тему уже застолбит. И это самое главное. А вот, как и когда издаваться, пусть решает сама. Надеюсь, Павел ей в этом поможет. В том смысле, что обратится к конторским, те возьмут «молодую талантливую писательницу» под своё покровительство, а там, глядишь, и на мировой уровень выйдем, на другие языки начнём цикл романов переводить, идеологические закладки в тексты вставлять, то-сё… короче, работы здесь непочатый край, на целое управление хватит…
Сегодня я вновь нарушил данное себе обещание: учиться, учиться и ещё раз учиться.
В субботу опять подморозило, и выйти на объект не получилось. В результате пришлось ударно поработать в воскресенье, а затем, чтобы закончить работу, грубо говоря, забить болт на сегодняшние семинары и лекции и вместо них отправиться снова на Сокол. Висеть на стенах, чеканить швы, разогревать вставший ко́лом герметик, собачиться с местными работягами… Последнее, хоть и весьма увлекательно, но времени отнимает достаточно. А время сейчас — самый ценный ресурс. Неожиданно вернувшееся в Москву бабье лето может закончиться в любой день. Небо затянет серая хмарь, зарядят дожди, потом снег, мороз, не успеешь и глазом моргнуть, как осень перейдёт в зиму и о завершении объекта можно будет смело забыть. А вместе с дождями и снегом можно будет забыть и о причитающихся нам деньгах. Поскольку даже в эпоху развитого социализма действует старое правило: «уговор дороже денег». Раз уговорились, что рассчитываемся по окончании, значит, пока всё не сделаем, расчёт не получим.
Расчёт мы сегодня всё-таки получили. По крайней мере, на бумаге.
Алексей сумел отловить отвечающего за объект инженера местного ОКСа, и после пяти с половиной кругов вокруг здания тот, наконец, подписал акт сдачи-приёмки.
— Деньги через неделю, или третьего, или четвёртого, — сообщил Рыбников, когда инженер ушёл.
— В этом году ещё что-то будет или шабаш? — на всякий случай поинтересовался Баранов.
— В этом нет. Зима на носу.
— А…
— А в следующем обещали фасад на семёрке, тысяч десять квадратов. Так что живём…
ВДолгопрудный я возвратился часам к восьми.
Не дойдя полусотни метров до общежития, внезапно остановился. На стройке через дорогу горел одинокий прожектор, сквозь выломанную доску забора виднелся угол бытовки.
«Зайти что ли? Посмотреть, как у них там, авось не прогонят…»
Мне повезло. Стройплощадку сегодня охранял сторож Кузьмич, седенький старичок, слегка глуховатый и прихрамывающий на левую ногу. В сентябре мы с ним вполне ладили, так что внутрь он меня пропустил без вопросов. Узнал меня и Бутуз. Сначала, правда, дежурно облаял, но потом, принюхавшись, завилял хвостом, закрутился около ног, подставляя под руки лобастую голову. Пришлось гладить — куда деваться, а потом ещё и за ухом чесать, иначе бы не отстал.
Рабочих на стройке не было, но окна прорабской светились.
Интересно, кто там сейчас? Петрович или кто-нибудь новый, кого не знаю?
Я угадал ровно наполовину.
Петрович отсутствовал. Вместо него в бытовке сидел дядя Коля, а напротив него, через стол, действительно «новое лицо». Крепенький мужичок, чем-то неуловимо похожий на самого Иваныча.
— Дюха! Какими судьбами?! — привстал из-за стола Барабаш. — Неужто из института выперли и к нам намылился?
— Не дождётесь, — я со смехом пожал протянутую Иванычем руку и, выдержав пару чувствительных похлопываний по плечу, плюхнулся на свободный стул. — Вот, решил заглянуть, как тут у вас? С планом справляетесь? Премий ещё не лишили?
— У рабочего человека премию даже генсек не отымет, — хохотнул в ответ дядя Коля и махнул рукой на соседа. — Знакомься. Брательник мой. Двоюродный. Тоже Николай и тоже Барабаш, только моего батьку Иваном звали, а его — Серафимом.
«Двоюродный? Уж не тот ли, про которого Барабаш говорил, что работает в Курчатовском институте?»
Догадка оказалась верной.
Николай Серафимович Барабаш действительно работал в ИАЭ. Только не инженером или учёным, а дежурным сантехником. В принципе, тоже нормально. Ответственность небольшая, а пропуск на территорию есть. Если с таким закорешиться, хуже точно не будет. Я ведь сюда как раз из Курчатника «прилетел». Кто знает, до чего там в будущем Синицын додумается? Может, обратно тоже можно только оттуда вернуться? Поэтому всякий контакт с обладающим допуском в ИАЭ может оказаться полезным…
— …ты представляешь, Дюха, что этот гад учудил?
Я отвлёкся от размышлений.
— Что?
— Пить бросил!
— Не может быть! — картинно всплеснул я руками.
— Может, Дюх. Ещё как может. Вон, глянь, что мы пьём.
Я заглянул в «дядиколину» чашку.
— Чай.
— Во! — Иваныч поднял указательный палец. — Раньше-то, как встречались, или по пиву, или по рюмочке. А что сейчас? Срамота! Прямо как бабы.
— Дурак ты, Колька, — добродушно усмехнулся в усы брательник.
— Чего дурак-то?
— Того, что главного ты так не понял.
— А ты, получается, понял что ли?
— Понял. Недавно. Жизнь, Колька, настоящая жизнь проходит мимо нас с каждой рюмкой, с каждым неправильным шагом, с каждой глупостью, которую мы делаем. Кто знает, что с нами случится завтра, через неделю, год или, например, лет через тридцать…
На этом месте я непроизвольно напрягся.
— Мне вот давеча дядя Женя сказал: от нас всё зависит, только от нас. Как будем себя по жизни вести, так жизнь и сложится. И наша собственная, и тех, кто рядом, и всей страны. Такие вот пироги, Колька.
Иваныч цокнул и покачал головой.
— Ну, ты даёшь, Колян! Право слово, не ожидал от тебя.
— Да я и сам от себя такого не ожидал, — пожал плечами Барабаш-«два». — Месяц назад даже не думал… Да, кстати! Я что пришёл, — внезапно сменил он тему. — Дело у меня к тебе есть. Важное.
— Какое? — подался вперёд дядя Коля.
— Бате хочу помочь. Его «Запорожец» уже и не ездит совсем, а у Лидкиного мужа один знакомый «Москвич» продаёт, почти новый, четыре года, и всего за две тысячи. Нет-нет, я не взаймы просить, — замахал руками сантехник, видя, что брат собирается что-то сказать. — Помнишь, у меня монетка была. Рубль старый, серебряный.
— Помню.
— Так вот, хочу я его продать. У наших поспрашивал, говорят, такой сейчас тысячу стоит. Но мне, сам понимаешь, одной тысячи мало. Ищу вот теперь, может, где у кого знакомые есть, кто монетки всякие собирает, старинные? Может, они подороже купят? У вас тут как? Не слыхал? Есть такие?
— У нас? — почесал в затылке Иваныч. — Знаешь, Колян, может, и есть, но я про таких не слышал. И потом, у тебя же, помнится, не одна монетка была, а две. Продай обе, две тыщи как раз и выйдет. Ага?
— Не, две не могу.
— Жалко что ли?
— Не жалко. Просто у меня второй уже нет.
— Потерял?
Брат дяди Коли покачал головой.
— Нет, Коль. Не потерял. Подарил. Одному хорошему человеку.
— Эвона как, — удивлённо пробормотал Иваныч. — Даже странно. Столько лет эти монеты хранили, тряслись, как над старыми яйцами, и тут — хоп! — одну продаём, вторую вообще — дарим. С чего бы? Неужто трезвость так повлияла?
— Нет, Коль. Трезвость — это в придачу. А так… — сантехник грустно вздохнул. — Понимаешь, я, наконец, понял. Зачем хранить мёртвым грузом то, что можно пустить на нужное дело? Мы ведь уже и не знаем, откуда эти монеты, кто их нашему прапрапрадеду подарил, и о самом о нём почти ничего не помним, только как звали и то — неточно. Прошлое, Коль, его, конечно, знать надо, но будущее-то важнее, ведь так?
Иваныч задумался, а я, воспользовавшись внезапно возникшей паузой, осторожно встрял в разговор:
— А что за монетка-то? Можно взглянуть? Или нельзя?
Николай «второй» повернулся ко мне.
— Отчего же нельзя? Можно.
— И даже нужно. Студент нынче богатый пошёл. В фирме́ ходит, — со смехом добавил Николай «первый», явным образом намекая на мои джинсы с лэйблом, кроссовки с трилистниками и куртку из натуральной кожи. И хотя второе и третье я не покупал, а получил в подарок после памятного бильярда в Сокольниках, объяснять это Иванычу и его брату не было никакого смысла. А вот польза, наоборот, имелась. Поскольку, чем больше веры в платёжеспособность «клиента», тем легче потом согласиться на сделку.
— Вот. Гляди.
Я аккуратно взял протянутый мне серебряный рубль и начал его осматривать. Очень внимательно, припоминая по ходу всё, что когда-то рассказывал о старинных монетах Борис Маркович Кацнельсон, наш конструктор и одновременно коллекционер, любитель нумизматических редкостей.
Итак, аверс.
Портрет Александра Первого с «длинной шеей».
Почему с длинной?
Да потому что она и впрямь длинная. Неестественно длинная.
Почему Александра?
А потому что написано:
«Б.М.АЛЕКСАНДРЪ I. ИМП И САМОД. ВСЕРОСС с.п.б.».
Теперь реверс.
Двуглавый орёл без кольца с вензелем «А I» и круговой надписью:
«РУБЛЬ 1801 МОНЕТА».
Хм… Если верить тому, что говорил Кацнельсон, в руках у меня настоящий «Александровский пробник».
Происходи дело в российских двухтысячных, я бы ни секунды не сомневался, что это обыкновенная «китайская подделка» с реальной стоимостью «пять долларов, включая доставку». А вот в советских восьмидесятых… нет, до таких подделок здесь ещё не дошли. Кроме того, ни Иваныч, ни его брат совсем не похожи на ушлых цыган или хитровыделанных гастарбайтеров, торгующих «стариной» на узких улочках в центре Москвы. Да и цена, которую упомянул сантехник, для этого времени вполне адекватная. В смысле, адекватная для постороннего. Эксперт оценит эту монету дороже, причём, существенно, тысяч примерно пять или шесть, но опять же — это цена для «своих». Больше за неё здесь и сейчас никто не заплатит — социализм всё-таки, сверхбогачей, даже подпольных, днём с огнём не найдёшь, а связываться с иностранцами себе дороже. Исключение составляют лишь те, кто точно знает, сколько будут давать за пробник восемьсот первого года лет через двадцать-тридцать.
Нет, я не собирался покупать этот рубль и оставлять его в каком-нибудь тайнике в качестве долгосрочной инвестиции в будущую безбедную жизнь. Задумка заключалась в другом.
В своём последнем послании Синицын предупреждал, что какое-то время не сможет, как раньше, отправлять «письма» из 2012-го в 1982-й. Связь восстановится, только когда они со Смирновым соберут новую установку. Чего друг не упомянул, так это того, сколько придётся потратить на комплектующие. Подозреваю, что речь пойдёт не о тысячах и не о десятках тысяч. Цена вопроса будет составлять миллионы, и я не уверен, что Шурик и Михаил Дмитриевич быстро найдут нужную сумму. Так что помочь им — это почти то же самое, что помочь самому себе…
— Вы говорили, «Москвич» хотите купить? — поинтересовался я, возвращая монету.
— Хочу, — кивнул Барабаш «два». — А что? Есть варианты?
Я хитро прищурился.
— Новые «Жигули» на тех же условиях. Монета против машины.
— Это как? — озадачился собеседник.
— А вот так.
Оба Барабаша, и Иваныч, и Серафимыч, словно заворожённые, следили за тем, как я достаю из кармана билет «Спортлото 5 из 36», как заполняю окно тиража — «44», как ставлю крестики в клеточках с числами — 3, 11, 17, 19, 20, как отрываю купон с литерой «А» и прячу его обратно в карман.
Оставшуюся часть билета, я протянул Николаю «второму»:
— Розыгрыш в эту субботу. Достаточно не позднее среды опустить бумажку в ящик для Спортлото, дождаться итогов розыгрыша и обменять ваш рубль на мою карточку, — я похлопал себя по карману. — Тогда через десять дней вы получите выигрыш и право на внеочередное приобретение автомобиля марки ВАЗ. Всё.
Братья молчали почти полминуты. Первым на моё предложение откликнулся дядя Коля:
— Дюх, это что, шутка?
Я покачал головой.
— Отнюдь. Я совершенно серьёзно. Если не верите, можете просто порвать билет и забыть, о чём говорили.
— Дурость какая-то! — чертыхнулся Иваныч. — Уж от кого, от кого, а от тебя, Дюх, я этого не ожи…
— Это не дурость, — брат дяди Коли забрал билет, аккуратно сложил его пополами спрятал за пазухой. — Сегодня же брошу в ящик. Он у нас около почты.
— Да вы что?! Оба что ли с ума сошли? — Барабаш «первый» оторопело уставился на брательника, потом перевёл взгляд на меня.
Я ответил цитатой из «Простоквашино»:
— Нет, дядя Коль. С ума поодиночке сходят. Это только гриппом все вместе болеют.
— Верно, — кивнул владелец монеты. — В жизни чего только не случается, а чудеса… — он вдруг внимательно посмотрел на меня, будто впервые, стараясь запомнить. — Без настоящих чудес жить было бы скучно. Уж я-то знаю[9]…
Вчерашний прогул лекций и семинаров безнаказанным не остался. Видимо, карма такая. Одним сходит с рук всё что угодно, другим стоит лишь раз оступиться и пошло-поехало.
Впервые за неполные два месяца не был вчера на семинаре по матанализу, а преподаватель — доцент Бузинский — взъелся на меня так, словно я у него червонец украл.
Отдуваться пришлось сегодня, на коллоквиуме по матану.
Колло́квиум (он же просто «коло́к») — это такое специальное мероприятие по проверке знаний студентов, где им «вживую» показывают, что их ждёт в зимнюю сессию на экзаменах. И хотя отметка, поставленная на коллоквиуме, формально ни на что не влияла, на физтехе всегда считалось, что она связана с оценкой за последующий экзамен «правилом семи», утверждавшим, что сумма баллов за коллоквиум и экзамен по матану за первую сессию должна быть равна семи.
В соответствии с этим правилом оценки за коллоквиум и экзамен могли быть следующими: колок — 2, экзамен — 5; колок — 3, экзамен — 4; ну и так далее.
Известны случаи, когда студенты, отхватившие в своё время 2 за коллоквиум, спрашивали у преподавателей, ставивших им на экзамене неуд: «А как же правило семи?», на что получали стандартное: «Всё правильно: 2 за коллоквиум, 2 за экзамен и 3 за пересдачу».
Многие, как ни странно, в это шуточное правило верили.
Доцент Бузинский в их число не входил и одинаково «зверствовал» что на осенней проверке, что на экзаменах. Злые языки поговаривали, что это из-за «нетрадиционной ориентации». Преувеличивали, конечно, но, с другой стороны, слово, обозначающее «представителя нетрадиционной ориентации», ему вполне подходило, поскольку был он, во-первых, злопамятным, во-вторых, тщеславным и, в-третьих, терпеть не мог, когда кто-то осмеливался прогуливать его семинары, особенно те, на которых он распинался о своей гениальности и о коллегах-завистниках. Вчера, кстати, был именно такой семинар. И я на нем, увы, не присутствовал…
— Ну-с, молодой человек, начнём-ка мы, пожалуй, с вопроса о счётности и несчётности множеств рациональных и действительных чисел, — этими словами доцент Бузинский открыл охоту на проштрафившегося студента. То есть, меня.
Расширенная проверка знаний длилась почти полтора часа. За это время оценки успели получить одиннадцать моих одногруппников. Бузинский «отоваривал» их мимоходом, за пару-тройку минут, с трудом отвлекаясь от основного занятия — изощрённого издевательства надо мной. Я держался изо всех сил и даже имел наглость отвечать на все каверзные вопросы и решать все предложенные доцентом задачи, начиная от доказательства теоремы Ка́нтора о вложенных отрезках и заканчивая нахождением предела одной мудрёной последовательности. Однако в итоге всё равно получил на балл ниже.
— Поставил бы вам отлично, но… — Бузинский развёл руками и мстительно ухмыльнулся. — Отвечаете вы, молодой человек, слишком путано, не сразу поймёшь. Работать вам надо над стилем, а ещё всячески искоренять косноязычие. Вот так вот.
Ну и хрен с ним. Экзамен мне ему не сдавать, а что касается будущего… Помню, что докторскую он так и не защитил, хотя и пытался… Ни стиль не помог, ни близкие связи с учёным секретарём диссертационного совета…
Словом, настроения мне коллоквиум почти не испортил, а вечером оно вообще — поднялось выше обычного, но уже по другому не связанному с учёбой поводу…
— Получил! — нарисовавшийся в дверях Павел победно вскинул кулак и, обведя взглядомсобравшихся в бильярдной, с удовольствием повторил. — Получил! Десять тыщ! Тютелька в тютельку. Вот, глядите.
Он быстро прошёл к чайному столику и вывалил на столешницу из портфеля десять упакованных пачек с купюрами.
— Считал? — поинтересовался подошедший к столу Иван Николаевич.
— Обижаете! — картинно возмутился Павел.
— Тогда дели.
— Это мы мигом…
Делёж много времени не отнял.
Я получил свою законную половину, Кривошапкин, Новицкий и Ходырев-старший взяли себе по пятьсот, оставшиеся три с половиной тысячи подполковник убрал в несгораемый металлический шкаф, скромно притулившийся за «сгораемым деревянным».
Оба наших «чекиста», как обещали, в разделе выигрыша не участвовали.
Зря они так. Могли бы и присоединиться к компании, никто бы и слова худого им не сказал.
Хотя, с другой стороны, решение правильное и где-то даже логичное. Возьмёшь деньги один раз, потом второй, третий… привыкнешь и не заметишь, как станешь вором в погонах. Сколько так в девяностых-двухтысячных погорело, уже и не сосчитать. Честь мундира, она такая. Единожды вляпаешься, вовек не отмоешь. Ну, разве что кровью, и то не всегда.…
После «раздачи слонов» в бильярд мы уже не играли.
Старшие офицеры ушли, а Смирнов, Кривошапкин и я поднялись на второй этаж, в зал силовых единоборств.
Спарринг сегодня проходил весело, с огоньком.
Меня обучали защите от удара ножом, палкой, кастетом, цепью, от внезапного нападения сзади, сбоку, двое на одного и с разных сторон… Не скажу, что всё получалось, но чувствовалось — результаты пошли. Теперь даже в драке с несколькими противниками мальчиком для битья не буду. А если потренируюсь ещё месяц, могу и вообще — десятку таких, как Витёк, накостылять и не запыха́ться…
Когда основная тренировка закончилась, я попросил Кривошапкина:
— Паш, а можно, часть денег я пока у тебя оставлю?
— Боишься, что украдут? — догадался Павел.
— Ну да. В сберкассу нести не хочу, несовершеннолетнему счёт могут и не открыть, а в общежитии — проходной двор, соблазнов полно, друзей тоже, сам понимаешь…
— Ладно. Так уж и быть. Выручу, — кивнул Кривошапкин. — Давай. Сколько?
Я передал ему четыре пачки по сто червонцев.
Павел присвистнул:
— Четыре тысячи? А не боишься?
— Чего?
— Что я им ноги приделаю.
Я покачал головой.
— Нет, не боюсь. И потом, это будет уже не моя проблема.
— Не твоя? А чья же? — приподнял бровь Кривошпкин.
— Твоя, Паш. Спать не сможешь, совесть замучает.
— Верно сказал, — захохотал Павел. — Теперь главное, чтобы Римма об этих деньгах не узнала. А то ведь у неё тоже, как у тебя, соблазнов вокруг полно…
После этого разговора Паша отправился переодеваться в цивильное, а я, под «чутким руководством» Смирнова, ещё целых пятнадцать минут нарезал круги вокруг ринга, а затем, словно дух-первогодок, драил в зале полы.
— Молодец! — похвалил Михаил, когда я, закончив работу и убрав тряпку с ведром, плюхнулся на скамейку. — Вот, кстати, можешь полюбопытствовать.
Он протянул мне сложенный вдвое листок.
— Ну, всё. Пока. Я побежал. До пятницы.
— До пятницы.
Дверь хлопнула.
Я развернул бумагу.
Прочёл шапку.
Выписка из карты диспансеризации…
ФИО — Кислицына Елена Игоревна…
Дата осмотра — 13 октября 1982 г…
Я снова сидел на «той самой лавочке».
Лена должна была прилететь сегодня. По уму, мне следовало прийти к ней домой, чтобы расставить наконец все точки над «и», и ещё вчера я собирался поступить именно так, но, прочитав переданную Смирновым выписку… Нет, пускай приходит сама и не в общагу. Нечего ей делать у меня комнате. Разговаривать будем на улице…
Честно признаюсь, тому, что прочёл, поверил не сразу. Она ведь была так убедительна…
Но ещё глупее было бы не поверить реальному документу.
Подпись, печать, дата, фамилия-имя, смотровой кабинет, мазок, врачебное заключение…
Последнее — как приговор:
«Беременность — не установлена».
НЕ УСТАНОВЛЕНА!
Вашу мать!
Не установлена — значит, нет. И не было.
Не было, когда проходила плановую диспансеризацию. Не было, когда была на осмотре у гинеколога. Не было и 17-го, в воскресенье, когда сообщила мне о «проблеме». А я — купился. Дурак, одним словом. Как есть дурак. Но ничего. Придёт, спросит — молчать не буду. Выскажу всё, что думаю, всё, что в душе накопилось…
— Здравствуй, Андрей.
Лена присела на скамейку рядом со мной.
Как она подошла, я не заметил.
Выглядела она так же как и в тот день, когда мы с ней познакомились.
Собранные в «конский хвост» волосы, очки с толстыми стёклами, узкие джинсы в облипку, «мамина» куртка… только на ногах не кроссовки, а туфли на каблуках.
Все слова, которые я ей собирался сказать, попросту вылетели из головы.
Не потому что снова был поражён в самое сердце, а потому что понял — я не хочу разговаривать, не хочу спрашивать, требовать, объясняться… достаточно показать выписку из медкарты. И всё. Лена умная. Лена поймёт.
Я протянул девушке бумагу с печатью. Молча, не поворачивая головы.
Лена действительно всё поняла.
— Я думала, ты не такой как все, — пробормотала она секунд через двадцать. — Но теперь вижу: ошиблась.
Она не спеша поднялась.
— Ну что ж, решение принято. Спорить не буду. Прощай.
В её голосе не чувствовалась ни вызова, ни горечи, ни досады. Простая констатация факта.
Я не стал отвечать. И оборачиваться тоже не стал.
Слышал лишь, как стучат по асфальту её каблучки.
Шаги стихли. Я остался один.
Выписка с заключением гинеколога осталась лежать на скамейке.
Я подхватил листок, поднял к глазам, ещё раз перечитал ненавистное «не установлена», а затем… разорвал его на сотню мелких клочков. Меня почему-то не покидало ощущение, что это неправильно, что так не должно быть, что я просто ошибся, непоправимо ошибся…
Тем не менее, решение действительно принято, обратной дороги уже не будет. Даже если не прав…
Сегодня Синицын проснулся рано. Лара должна была заехать за ним без пятнадцати девять. Они не виделись с понедельника. Девушка звонила профессору во вторник, среду, четверг, но Александр Григорьевич не брал трубку. Нет, они не поссорились, не поругались, просто Синицын впервые за всё время знакомства с Ларисой начал вдруг сомневаться, правильно ли он поступает, поддавшись её напору, её уговорам, её желанию помочь там, где посторонняя помощь, по мнению бывшего «чекиста» Смирнова, была нежелательна.
В понедельник Лара сама договорилась о встрече Синицына с представителем «Реалар-инвест» и, позвонив вечером, просто поставила его перед фактом: «Милый, я всё решила, вы встречаетесь завтра в десять». «Я не приду», — ответил профессор и, ничего больше не говоря и не объясняя, отключил телефон. Ему вдруг стало донельзя обидно. «Ну, почему? Почему она сделала это без спроса? Я же ей говорил, что сам позвоню в эту контору. Неужели она и впрямь думает, что сам я ни на что не способен…»
Три дня Александр Григорьевич мучил себя сомнениями и пытался разобраться в своём отношении к Ларе. Тянул, надеясь на чудо: может, Смирнов всё же отыщет где-нибудь недостающие миллионы, и тогда потребность во встрече отпадёт сама собой …
Чуда не произошло. Это показал вчерашний разговор с «фээсбэшником». Он же помог принять правильное решение.
Получилось довольно удачно. Специально маскироваться на этот раз не потребовалось. Вчера комиссия ИАЭ принимала возведённый над ускорителем защитный экран, а в её состав, помимо инженеров и «безопасников», был включён и Синицын. Он пока ещё числился заведующим лабораторией, поэтому даже формально без него обойтись не могли.
До обеда акт о приёмке подписать не успели, члены комиссии ушли в столовую, а Александр Григорьевич, «увлёкшись» изучением чертежей, остался в бытовке строителей. Минут через пять туда «по служебной необходимости» заглянул Михаил Дмитриевич.
— С деньгами по моей линии туго, но кое-какие подвижки есть, — с ходу сообщил тот и, не дав приятелю и слова сказать, тут же поинтересовался. — Что там с британцами? Делают, что обещали?
— Делают, — кивнул Шура.
— Когда закончат?
— Обещают к пятнадцатому ноября. И если оплата пройдёт, в тот же день и отгрузят. Отправлять будут через DHL, так что за сроки можно не волноваться. Шестнадцатого трубки будут в Москве, ещё два-три дня растаможка и, максимум, в пятницу мы их сможем забрать из ИТЭФ.
— А почему не отсюда? — не понял Смирнов. — И что такое ИТЭФ?
— Институт теоретической и экспериментальной физики. Я трубки через него оформлял, чтобы здесь не пронюхали. Раньше я там работал, а тут на полставки, потом — наоборот, из-за гранта. Сейчас снова туда перевожусь, а когда лабораторию здесь откроют, опять сюда. А ещё лекции в двух вузах читаю. Так и кручусь. Можно сказать, на четырёх работах работаю, — Синицын засмеялся, а затем неожиданно хлопнул себя по лбу. — А, чёрт! Забыл. Как там дела у Андрея, не в курсе?
Михаил Дмитриевич удивлённо посмотрел на приятеля.
— Откуда ж мне знать? Портфель-то ведь у тебя, тебе первому и узнавать.
— Да я не о том Андрее, — смутился Синицын. — Я о нашем, который здесь.
Смирнов укоризненно покачал головой.
— Честно сказать, Шура, не ожидал от тебя. Я думал, ты к нему через день в больницу захаживаешь, а оно, вон оно что.
— Да я… понимаешь… работа, то-сё, — профессор совсем стушевался. — Завтра хотел к нему заскочить. Вот и спросил, может быть, надо чего, может, ты в курсе…
— Ладно. Проехали, — махнул рукой бывший «чекист». — Я у него вчера был. С женой его говорил.
— И как?
— Всё так же. Без изменений, — пожал плечами замдиректора строительной фирмы. — Жанна там практически поселилась. Так что в плане ухода с Андреем сейчас всё в порядке.
— А…
— А насчёт остального ты у Жанны спроси, — усмехнулся Смирнов. Впрочем, тут же нахмурился. — Не нравится мне, что там творится.
— В смысле?
— В смысле, с одной стороны, пока ничего плохого с Андреем не происходит, никаких приступов, никаких ухудшений, «прозрачность», которая раньше случалась, больше не проявляется, но, с другой стороны, нет и хорошего. По словам Жанны, она теперь всё чаще ловит себя на том, что чувствует, будто пришла в музей восковых фигур, да так и осталась там, причём, не как посетитель, а как экспонат.
— Экспонат? Как это? — лицо Синицына недоуменно вытянулось..
— Ну… она говорит: ей временами кажется, что они с Андреем вовсе не муж и жена, а совершенно посторонние люди. Ей даже несколько раз снилось, что они просто были когда-то знакомы, а потом расстались и уже никогда друг друга не видели. Я понял, её это сейчас беспокоит больше всего и где-то даже пугает…
— Погоди, погоди, — остановил «чекиста» доктор наук. — Ты говоришь, ей кажется: они стали чужими? И сны видит такие же?
— Точно так.
— Хреново, — Александр Григорьевич сморщился и почесал себя за ухом. — Если бы сон был один, ещё ничего, а когда несколько плюс наяву то же самое, это уже не случайность и не совпадение. Это статистика. Неладно там что-то в прошлом.
— Что именно? — подался вперёд Смирнов. — Есть мысли? Предположения?
— Нет у меня никаких мыслей, одни предчувствия, — губы профессора сжались в тонкую нитку. — Надо быстрее собирать установку, а без денег мы это не сделаем. Деньги нам, Миша, нужны. Кровь из носу. Неделя, максимум две. Потом будет поздно. Не вытянем Андрея оттуда в ближайшее время или хотя бы не свяжемся с ним, здесь он просто исчезнет.
— Уверен?
— Да.
Смирнов ненадолго задумался.
— Есть у меня один вариант. Хочу на следующей неделе вытащить из субподряда три-четыре лимона как гарантию сдачи под ключ.
— А это законно?
— Не то чтобы совсем незаконно, просто… короче, зависит, с какой стороны посмотреть. Если одни согласятся месяц-другой потерпеть, а другие не станут куда не надо совать свой нос, то всё обойдётся.
— А если не станут и не согласятся.
— Тогда те, кому по службе положено, могут углядеть в моих действиях признаки мошенничества, — развёл руками Михаил Дмитриевич.
Синицын смотрел на него в упор секунд десять, затем дёрнул щекой и твёрдо проговорил:
— Не надо пока это делать. Неделя у нас ещё есть. Может, получится по-другому, без признаков…
Тем же вечером он сам позвонил Ларисе:
— Предложение о встрече с инвесторами ещё в силе?.. Завтра в десять?.. Договорились…
Лариса болтала без умолку всю дорогу. Шуре даже показалась, что это она специально, чтобы он снова не передумал.
— Ой, я так испугалась, так испугалась. Я знаю, что виновата, но мне просто хотелось помочь. Ты не отвечал на звонки, я хотела прийти к тебе, но побоялась. Вдруг ты обиделся и теперь видеть меня не можешь. Я бы пришла, а ты бы меня прогнал, вот ужас-то. Я же ведь не нарочно, думала, договорюсь заранее, чтобы накладки не было, а, оказалось, зря, не надо мне было спешить, надо было с тобой посоветоваться…
— Мы поворот проехали, — буркнул Синицын, прерывая её монолог.
— Ой! И правда, — всплеснула руками дама.
— Руль держи!
— Ох!
Автомобиль чуть-чуть занесло, но — слава богу — на этот раз, в отличие от недавней поездки в Ярославскую область, обошлось без последствий. В утренний час машин на дороге было немного, поэтому «хитрый» манёвр неприятностей никому не доставил. Лариса, впрочем, тут же об этом забыла и опять принялась «развлекать» кавалера разговорами ни о чём…
На место встречи — бизнес-центр в 1-м Волоколамском проезде — они приехали за десять минут до назначенного срока.
Лара припарковала «Пыжа́» во внутреннем дворике. Синицын даже слегка удивился — на такие парковки, как правило, пускали не всех. Обычно — или руководителей фирм-арендаторов, или тех, кто оплачивал машиноместа́ минимум на полгода вперёд.
— Похоже, здесь раньше завод был, — попробовал угадать профессор, выбравшись из авто.
— Почему ты так думаешь? — Лара заинтересованно посмотрела на спутника.
— Расположение зданий типичное для промпредприятия, — пожал плечами Александр Григорьевич. — Вот это, скорее всего, бывшее заводоуправление. Рядом — конструкторское бюро, за ним — производственные цеха, дальше — котельная, склады, гаражи… вон, даже кра́новая эстакада осталась…
— Это плохо?
— Что плохо?
— Ну… что вместо завода — офисы.
— Это не хорошо и не плохо, — вздохнул Синицын. — Это объективная реальность…
— Данная нам в ощущениях, — со смехом закончила Лара.
Доктор наук улыбнулся.
— Да. Где-то так… Ну? Куда нам идти?
— Сюда, — девушка указала на многоэтажное здание, которое её спутник только что определил как один из цехов некогда процветающего завода…
«Лев Аркадьевич Бутман. Старший финансовый консультант», — прочёл Александр Григорьевич на протянутой ему визитке.
Инвестиционно-финансовая компания «Реалар-инвест» занимала целый этаж. Дорогая мебель в холле перед ресепшен, молодцеватый секьюрити у турникета, три сексапильные секретарши, шесть переговорных комнат… В одной из них как раз и расположились Синицын и встретивший его и Ларису менеджер «Реалара». Они беседовали тет-а-тет. Лара, ещё когда поднимались на лифте, сообщила профессору:
— Разговаривать будешь один. Я участвовать в вашей встрече не буду.
— Почему? — удивился Синицын.
— Не хочу, чтобы ты подумал, что я давлю на тебя.
— Ладно. Один так один, — не стал возражать Александр Григорьевич…
— Надеюсь, Лариса Александровна уже рассказала вам, что у нас за компания и чем занимается? — дежурно поинтересовался финансист, когда ушла принёсшая кофе секретарша и мужчины остались в переговорной одни.
— Да, рассказала. Но вкратце. Хотелось бы больше конкретики, — Александр Григорьевич откинулся в кресле и в упор посмотрел на сидящего через стол собеседника. Строгий деловой костюм, благородная седина на висках, уверенный взгляд, некоторая вальяжность движений… А ещё запах. Пусть и едва уловимый, но всё равно — много о чем говорящий. Чуть-чуть табака, чуть-чуть коньяка, чуть-чуть кожи… «Нет, это не просто клерк. Обычные клерки верхнюю пуговицу не расстёгивают и галстук не ослабляют…»
— Ну что ж, готов удовлетворить интерес, — кивнул представитель компании. — Мы занимаемся рискованными инвестициями на развивающихся рынках. Большей частью, в странах бывшего СССР, меньшей — в бывших странах соцлагеря…
— То есть, я так понимаю, капитал у вас, в основном, иностранный? — перебил его Александр Григорьевич.
Лев Аркадьевич позволил себе снисходительную усмешку.
— Не совсем. Вы правы лишь в том, что он действительно есть и на начальном этапе был доминирующим. Однако сейчас его доля невелика. Мы работаем больше пятнадцати лет, основной оборот происходит в России, за эти годы он вырос в десятки раз, поэтому, хоть и принято говорить, что капитал национальности не имеет, у нас он теперь, можно сказать, родной, отечественный.
— А на чём вы, если не секрет, зарабатываете?
— Я уже говорил. На инвестициях в рискованные активы.
— Например, таких как мои исследования?
Финансист рассмеялся.
— Нет-нет. Финансирование частных научных исследований — это лишь малая толика наших венчурных инвестиций. Исчезающе малая, менее одного процента.
— Типа благотворительности?
— Снова не угадали. Благотворительностью мы не занимаемся.
— А чем? Чем могут быть интересны такие, как я? Прибыль от фундаментальных исследований, может, будет, а, может, нет. И тогда получается — деньги на ветер.
Лев Аркадьевич покачал головой.
— Вы снова ошиблись. Впрочем, я понимаю ваш скепсис. Какой смысл вкладываться в разную, с точки зрения современного российского экономиста-рыночника, ерунду, когда можно просто играть на бирже, скупать недвижимость и спекулировать золотом и валютой?
— Вы ещё о природных ресурсах забыли и о распиле бюджета, — ухмыльнулся Синицын.
— Я не забыл. Просто решил не упоминать, поскольку это не наша сфера ответственности.
— А ваша, стало быть…
— Именно так. Именно то, что вы думаете, — подхватил собеседник. — Всё, что я перечислил, нас так или иначе интересует, и мы этим занимаемся. Но опять же, — менеджер «Риалара» поднял вверх указательный палец, словно кому-то грозил. — Мы занимаемся не только этим. Нельзя складывать все яйца в одну корзину. В нынешнем мире, когда условия игры меняются через день, а внезапно разразившийся кризис может уничтожить любые активы, ещё вчера казавшиеся сверхнадёжными, в этих условиях на первый план выходят новые, а, на самом деле, старые, но давно забытые инструменты. Я говорю о вложениях в будущее, в так называемую перспективу. Финансовая поддержка стартапов не всегда ведёт к быстрой прибыли и даже, наоборот, частенько приводит к потерям, однако любой «выстреливший» проект способен окупить все затраты на десяток таких же «провальных».
— У меня не стартап, а я не предприниматель, — проворчал профессор.
— Правильно. Но это уже второй слой инвестиций. Такие проекты мы выбираем гораздо тщательнее. В научных исследованиях мы никогда не вкладываемся в молодых да ранних. Только в известных, в тех, у кого уже есть имя, заслуги, звания, хорошо оплачиваемая работа. Наши вложения — это не научные гранты. Мы не даём деньги на поддержание коллектива, премии и зарплаты. У таких, как вы, Александр Григорьевич, всё это есть в избытке. Вам не хватает другого — возможности реализовать идеи, не нашедшие понимания у руководства. Госказна бывает скупа к науке, а тот, кто распределяет ресурсы, склонен, в первую очередь, финансировать не завиральные теории гениев-одиночек, а что-то привычное, знакомое, поддающееся объяснению, идущее в общем тренде, понятное всем и каждому. В результате гении или отказываются от собственной гениальности и становятся такими как все, или пытаются реализовать свои идеи самостоятельно. Последнее — это как раз то, что мы ищем и что поддерживаем: сверхсовременной техникой, передовым оборудованием, дорогостоящими экспедициями, командировками в мировые научные центры, обменом опытом с другими исследователями… Всё это, естественно, не безвозмездно.
— И что же вы получаете взамен?
— Много чего. Во-первых, рекламу, — начал перечислять финансист. — По-настоящему талантливых учёных не так уж и много, большинство из них знакомы друг с другом, поэтому информация о нас распространяется достаточно быстро и именно в той среде, которая требуется. Во-вторых, результаты исследований не могут вечно храниться только в лабораторных журналах и головах исследователей, их надо куда-то пристроить. Причём, речь здесь идёт не только и не столько о том, где их опубликовать, с этим как раз проблем нет…
— А с чем есть?
— С тем, что мало какой учёный не хотел бы увидеть результаты практического применения своих открытий. Кроме того, всякий талант мечтает о славе и о признании. Последнее, кстати, довольно часто выражается в желании не просто быть на слуху, но и получать с этого дивиденды. А к кому, спрашивается, чаще всего обращаются владельцы авторских прав на открытие? Конечно, к тем, кто уже один раз помог и готов помогать дальше. То есть, к нам. Помощь в получении патента, продажа лицензий, защита прав, переговоры с желающими наладить производство и сбыт… И это лишь малая часть, того, в чём мы действительно помогаем…
— Ну да, помогаете и потихоньку накладываете лапу на чужие изобретения и открытия, — криво усмехнулся Синицын.
Лев Аркадьевич хохотал долго, почти полминуты.
— Ну, вы даёте, Александр Григорьевич! Так точно определить нашу гнилую суть — это, знаете ли, дорогого стоит, — выдавил он из себя, утирая слёзы.
— Не понимаю, чего тут смешного, — поморщился доктор наук.
— Ничего. Конечно же, ничего, — финансист перестал, наконец, смеяться, выдохнул и весело посмотрел на учёного. — Всё дело в том, мой дорогой друг, что нам не нужны эти ваши изобретения и открытия. Зачем нам они? Мы ничего в них не понимаем. Всё, что нас интересует, это процент прибыли. Мы — просто посредники между такими, как вы, и реальным бизнесом. Ни больше, ни меньше.
— Ясно, что ничего не ясно, — почесал затылок Синицын. — Ну, а что в-третьих?
— Что в-третьих? — не понял представитель компании.
— Первое — вы зарабатываете на рекламе, второе — на посредничестве… Насколько я понимаю, должно быть ещё и третье. Так?
— Хороший вопрос, — финансовый консультант одобрительно покивал. — Да, действительно Есть и третье. Самое интересное и самое вкусное…
— Миш! Я должен тебе кое-что рассказать.
— Прямо сейчас?
Михаил Дмитриевич с недоумением посмотрел на сидящего рядом профессора. Тот был явно взволнован, кусал губы, тёр рука об руку, теребил ворот рубашки…
— Ну, хорошо. Рассказывай.
В больницу они сегодня пришли минут за двадцать до того часа, когда разрешены посещения и передачи. Жанна обещала по телефону выйти в больничный холл как положено, поэтому времени для разговора вполне хватало.
— Помнишь, я говорил, что сумею решить проблему с деньгами? — нервно выдохнул Александр Григорьевич.
— Ну… было такое, да.
— А в пятницу просил тебя подождать и не залезать пока в этот ваш — как его — субподряд?
— Помню.
— Так вот. Считай, что деньги у нас в кармане.
— Откуда? — удивился «чекист».
Синицын вздохнул, вытащил из портфеля прозрачный файлик с бумагами и протянул Смирнову.
— Я нашёл спонсоров для наших исследований. Ну, в смысле, не спонсоров, а инвесторов.
Минут пять Михаил Дмитриевич изучал бумаги, затем покачал головой и повернулся к профессору:
— Здесь два варианта контракта. Как я понимаю, ты их пока не подписывал.
— Нет. Сперва хотел с тобой посоветоваться.
— Это правильно. И первое, о чём я тебя спрошу — откуда эти инвесторы узнали о наших планах? То есть, вру. Сначала — что именно они знают? Что ты им рассказал?
— Я? — Синицын внезапно смутился. — Да, собственно… ничего такого. Только научную часть и возможности её применения в медицине.
— Какие возможности?
— Типа, увеличение жизни и всё такое. У меня это и в обосновании гранта было написано… ну, того, по которому мне в Курчатнике финансирование открывали.
— То есть, это были официальные публичные данные? — уточнил Смирнов.
— Ну да. Они самые. Их даже в «Роснано» публиковали, полгода назад, в дайджесте для пакетных инвесторов.
— Ладно. Я понял.
«Фээсбэшник» кивнул.
Доктор наук облегчённо выдохнул.
— Первый вариант мы не будем подписывать в любом случае, — продолжил Михаил Дмитриевич. — Хотя он, конечно, выгодный. Ничего возвращать не надо, надо лишь поделиться подробным описанием установки, условиями эксперимента, полученными результатами и разрешить их «некоммерческое использование» — хрен знает, что это такое, но штука, видимо, прибыльная…
— Да я и сам его подписывать не хотел, — подхватил профессор. — Выгодно-то, конечно, выгодно, но лучше уж по старинке — просто денег занять.
— Просто занять? — усмехнулся напарник.
— Ага. Как во втором варианте.
— Эх, Шура, Шура… Не просто так тебе предложили два варианта. Первый был нужен лишь для того, чтобы ты от него отказался. Зато второй… — Смирнов поднял палец. — На фоне первого он прямо святая невинность. Обычный займ, и ничего больше. Даже процентов нет. Рупь за сто, они тебе втюхивали, что не берут проценты, потому что банковской лицензии у них нет, а обманывать они не хотят. Типа, честные.
— А… откуда ты знаешь? — ошарашенно пробормотал доктор наук.
— Догадался, — ухмыльнулся «чекист». — Ход вполне предсказуемый, хотя и стандартный.
Учёный недовольно поморщился.
— Ты о них так говоришь, словно они наши противники или даже враги.
— В бизнесе, Шура, друзей нет. Только партнёры, которые одновременно и конкуренты.
— Но мы же не бизнесмены.
— Мы-то нет. А они?
Синицын почесал в затылке.
— Они — да. Тут ты прав на все сто.
— Во-от! Поэтому и думать, и действовать они должны именно как бизнесмены.
— Ну, хорошо. Пусть так. Но чем же тогда для нас плох второй вариант договора? — Александр Григорьевич указал на бумаги.
— Сейчас объясню, — Смирнов вынул из файла нужный листок и передал Синицыну. — Читай. Согласно пункту 4.6 мы ничего не можем получать напрямую. А по 4.11 мы обязаны предоставлять инвестору все счета и спецификации, включая и те, которые прямо к исследованиям не относятся. Например, за электроэнергию в арендуемых помещениях или на перевозку мебели и расходников. И только после их рассмотрения и одобрения некими аудиторами инвестора счета уходят в оплату. Причём, все деньги идут мимо нас, мы вообще не знаем, как и когда производятся платежи, сколько в цепочке посредников, кто они, чем занимаются, из каких источников финансируются и перед кем отчитываются.
— Ну и что? Не вижу в этом проблемы, — пожал плечами профессор. — Нам ведь что главное? Чтобы заказанное оборудование было поставлено вовремя. Разве не так?
— Так да не так. Поставленное вовремя оборудование — это полдела. Ещё надо, чтобы никто не смог догадаться, чем именно мы занимаемся, а также где и когда проводим эксперименты. Забыл что ли, как у тебя портфель увели и какие потом подарки в квартире нашлись?
— Да помню я, помню, — пробурчал доктор наук и невольно тронул себя за макушку. Шишка, конечно, уже прошла, но неприятные ощущения остались.
— А раз помнишь, то должен понимать: мы не в бирюльки играем. Что стоит, к примеру, по нашей спецификации определить приблизительные параметры будущего прибора? Думаю, опытному эксперту этого хватит с лихвой. И не спорь, — остановил Смирнов вскинувшегося было учёного. — Всё предусмотреть невозможно. Считать других дураками тоже… Второй тонкий момент. Обрубить финансирование по этому договору нам могут когда угодно. А по закону подлости, такое случается как раз тогда, когда меньше всего ожидаешь. Да ты что угодно сделаешь для этого «Реалара», что угодно подпишешь, что угодно отдашь и расскажешь, лишь бы не останавливаться на полпути.
— Это да. В этом ты прав, — вздохнул Александр Григорьевич.
— Ну? А я о чём говорю? И это лишь малая толика всех засад, которые тут можно найти.
— То есть, ты предлагаешь и этот вариант не подписывать?
Смирнов хмыкнул.
— Нет. Я этого не предлагаю. Просто, прежде тем ставить под договором свою закорючку, я должен выяснить всё об этой конторе… Да, и ещё вопрос. Откуда ты сам узнал об этих инвесторах? Или это они первые на тебя вышли?
— Ну… не то чтобы сам и не то чтобы первые… — профессор внезапно замялся, словно его уличили в чем-то неблаговидном…
— Да говори уж, чего там? — усмехнулся «чекист». — Что я, не вижу что ли, что у тебя там полный шерше ля фам?
Синицин судорожно сглотнул.
Потом набрал в грудь побольше воздуха, опустил взгляд и… начал рассказывать…
Душу он изливал без малого десять минут.
А когда закончил и вновь поднял глаза на Смирнова, тот взглянул на часы и словно бы нехотя поинтересовался:
— Так как, говоришь, зовут эту твою… даму сердца?
До «контрольного срока» оставалось совсем немного. Жанна должна была появиться с минуты на минуту.
— Вот. Я специально готовился. Знал, что ты спросишь.
Михаил Дмитриевич взял переданный учёным листок и пробежал глазами написанное…
— Мареева Лариса Александровна, год рождения, место рождения, место работы, учёбы… Ну что ж, бум проверять. Ты, надеюсь, не против? — посмотрел он на друга.
Тот дёрнул щекой, но всё же кивнул.
— Отлично! Но от тебя требуется ещё кое-что.
— Что?
— Тот парень, Сергей, который помог, когда тебя грабили… Ты говорил, он тебе телефон оставлял?
— Да, оставлял.
— Ну?
— Что ну?
— Номер какой?
— Номер-то? Сейчас, погоди… сейчас, сейчас… — профессор принялся рыться в карманах, потом в портфеле. — Чёрт! Куда же я его запихнул… Ага! Вот он, голубчик.
Синицын вытащил из портфеля смятый бумажный клочок.
— Подозреваешь, он тоже не просто там оказался?
— Всё может быть, — невозмутимо заметил Смирнов. — Ты же не видел, кто тебя сзади бил?
— Не видел.
— О чём и речь, — «чекист» спрятал оба листка в карман. — В общем, ничего пока не подписываем, держим паузу, неделя у нас ещё есть, а сейчас… Так. Всё. Стоп. Про деньги больше ни слова.
— Почему?
— Жанна пришла.
— Понял.
Мужчины поднялись навстречу вышедшей из дверей лечебного отделения женщине…
Разрыв с Леной прошёл для меня почти безболезненно. Странно, конечно, учитывая то, как я к этому событию готовился, как накручивал себя перед встречей, как думал, что ей сказать, а что нельзя говорить ни при каких обстоятельствах.
Всё получилось просто и без затей.
Нет, так нет, встретились — разошлись, никто никому ничего не должен.
И с Жанной почти то же самое.
Свобода, блин… Кадри теперь любую девицу, уходи в загул «с отягчающими», никто и слова не скажет. Делай что хочешь, отчитываться не перед кем. Даже перед самим собой.
А вообще, может, оно и к лучшему. Недаром ведь говорят: все беды — от баб…
Три дня подряд занимался только учёбой. Предметов на первом курсе полно, и все важные. А времени, наоборот, мало. Когда прижмёт, за книжками приходится до середины ночи сидеть, а то и всю ночь, чтобы потом зевать на утренних лекциях до хруста в ушах, рискуя собственной челюстью и борясь с диким желанием плюнуть на всё, вернуться в общагу и вырубиться минут на шестьсот..
Даже товарищи офицеры отметили моё «полуразобранное» состояние. В пятницу вечером. Сначала в бильярдной, где я умудрился слить несколько практически выигранных партий, а затем в зале единоборств, когда меня гоняли по всему рингу и лупили как грушу, а я даже не уворачивался. В итоге спарринг закончился раньше обычного, а меня отправили отсыпаться. Нечего, мол, вялым на тренировки ходить. В тонусе надо себя держать, а не в раздрае — это и для своего организма полезно, и другим настроение поднимает.
Совет довольно разумный. Правда, последовал я ему только на следующий день, в очередной раз прободрствовав до утра и завалившись спать, лишь когда дорешал задания по общей физике и матлогике. Сдавать их требовалось в понедельник, поэтому и спешил. Хрен знает, что произойдёт в выходные, и, кроме того, не хотелось терять драгоценное время на ненужную суету и лихорадочные попытки сделать всё «в последнюю ночь».
Дрых я до самого вечера. Проснулся без четверти семь.
И первое, что услышал:
— На дискотеку пойдёшь?
Протёр глаза. Потянулся. Свесил с кровати ноги. Нащупал обувку.
Олег Панакиви уже завязывал шнурки на кроссовках.
— Да ну. Не хочется что-то.
Громко зевнув, я двинул туда, куда отправляются по утрам все проснувшиеся.
— Ну, как знаешь, — сосед не стал меня уговаривать. Ждать тоже.
Когда я вернулся, в комнате его уже не было.
Ну и ладно. Куда-то идти мне и впрямь не хотелось. Даже в столовую. Тем более что в холодильнике обнаружилась банка консервов, которую я сразу и оприходовал. «Завтрак туриста» и в качестве ужина вполне подходил. Пусть это и не рябчики с ананасами, но ведь и я — не буржуй. Старых буржуев в нашей стране давно вывели, а время новых ещё не пришло. Вот лет через пять, когда выйдут законы: сперва «О госпредприятии…», а потом «О кооперации…», тогда — да, тогда они развернутся вовсю…
Я плюхнулся на кровать.
Мысль была свежая.
Её следовало обдумать.
Действительно. Есть ли у меня шансы хоть что-нибудь изменить в лучшую сторону? Первые дни, когда только-только попал сюда, в это время и в эту жизнь, я даже думать не смел, что будет иначе. Что может быть проще, чем вспомнить все сделанные когда-то ошибки, рассказать о них власть предержащим, и они, вооружённые новым знанием, проложат правильный курс к светлому будущему? А тех, про кого точно известно, что они будут этому курсу мешать, можно попросту устранить. Превентивно. Как те паровозы, которые надо давить, пока они чайники…
К счастью ли, к сожалению, но практика показала, что я и вправду могу кое-что изменить. Свою жизнь я, по крайней мере, уже разрушил. До основания. Даже не знаю, стоит ли теперь возвращаться? Может быть, лучше остаться здесь навсегда? Безнадёжно пытаясь исправить одни ошибки и совершая другие, такие же глупые и такие же непоправимые…
Ещё вопрос: что считать «в лучшую сторону», а что «в худшую»?
Куда повернёт история, если у меня и впрямь всё получится?
Хочу ли я, чтобы и в самом деле «на всей земле победил коммунизм», или это не более чем «мечтания юности»? Может быть, мне роднее и ближе звон церковных колоколов, свобода предпринимательства, Санкт-Петербург вместо Ленинграда и туристические поездки по всему миру?
Уверен, многие из ныне живущих выбрали бы второе. Элита, по крайней мере, процентов на девяносто. Элита, в смысле, уже сложившаяся в отдельный «политический» класс когорта государственных и партийных чиновников, их приближённые, родственники, многочисленные представители так называемой творческой интеллигенции, обслуживающие тех, кто распределяет недоступные простым гражданам привилегии и блага, молодые да ранние «комсомольцы», сумевшие вовремя сообразить, как правильно делать карьеру, торговая «мафия», зарабатывающая миллионы на «плановом» дефиците, и примкнувшие к ней высокопоставленные «работники органов»… Что толку время от времени их прореживать, если, как написал один известный российский фантаст, «на место каждой попавшей под выбраковку московской дворняги тут же приходят две-три подмосковные»? «Страшно далеки они от народа», как говорил другой классик.
А что, собственно, сам народ? Он-то что хочет, о чём мечтает?
Увы, тут тоже не всё так благостно, как хотелось и как выглядело из «прекрасного далёка» двухтысячных.
За шесть с лишним десятилетий Советской власти мы просто привыкли к хорошему. Привыкли к бесплатным образованию и медицине, низкой квартплате, достойной пенсии, дешёвому транспорту, горячей воде из крана, центральному отоплению, электричеству за копейки, оплачиваемым отпускам, путёвкам от профсоюза… Патернализм со стороны государства стал казаться чем-то незыблемым, существовавшим во все времена, ни от чего и ни от кого не зависящим, присущим каждому жителю, каждому гражданину, каждому служащему, каждому руководителю. Уже имеющиеся достижения и блага просто не могут исчезнуть. Они так же естественны, как способность дышать. Это права, которые никто не отнимет. И они больше, они гораздо важнее, чем какие-то там обязанности. «Всё во имя человека, всё для блага человека» постепенно превратилось в банальное «нам все должны».
Нет, мы, безусловно, верили и в социализм, и в то, что наша страна — самая лучшая, и что наверху знают, что делают, но одновременно и… джинсы, жвачка, хорошие магнитофоны, красивая музыка, яркие этикетки, сказочное изобилие подсвеченных неоном витрин — всё это там, на Западе, нам это недоступно, но мы это тоже хотим и хотим много, поэтому… Словом, будущие лозунги «перестройки и гласности» легли на уже подготовленную почву. Хотим как у них. Чтобы всё было, и никому за это ничего не было…
Дохотелись, блин!..
Хрен с ним, с коммунизмом! Но страну-то, страну зачем развалили?!..
До поздней ночи я сидел и рисовал графики и диаграммы, выписывал на бумагу всё, что помнил и знал о китайских реформах и их отличиях от аналогичных наших, о площади Тяньаньмэнь и ГКЧП, о событиях 93-го и первом китайском тейконавте, о том, какую страну через тридцать лет назовут новой мастерской мира, а в какой курс местной валюты будет колебаться не вместе с линией партии, а в строгой зависимости от нефтяных цен на биржах Нью-Йорка и Лондона…
Итог: к полуночи в голове у меня всё смешалось, после чего я отложил карандаш и бумагу и снова переместился в кровать, резонно решив, что утро вечера мудрене́е.
Пословица оказалась права.
Наутро я действительно почувствовал себя другим человеком. От прежней хандры не осталось и следа. В мозгу один позитив. Делай, что должен, и — пусть будет, что будет. Кто не спрятался, я не виноват. А ещё — не надо сопли жевать, надо дело делать.
До времени «Ч» оставалось совсем немного, разговор с «чекистами» требовалось форсировать, а я всё ещё не был готов к нему на все сто…
Первую половину дня провёл с пользой.
Во-первых, сходил, наконец, в столовую и нормально позавтракал.
Во-вторых, купил в ближайшем киоске «Союзпечати» свежий выпуск «Советского спорта».
Как и предполагалось, на последней странице, в рубрике, посвящённой всякому-разному, нашлись результаты сорок четвёртого розыгрыша «Спортлото». Числа именно те, что я написал на переданном Барабашу билете. Отрывной купон хранился в моём левом кармане, поэтому, рупь за сто, сантехник из ИАЭ прибудет на стройку сегодня, в надежде увидеть меня и обменять свой будущий выигрыш на мой — теперь уже точно мой — раритетный рубль. Но поскольку раньше обеда Николай-второй здесь вряд ли появятся (ему всё-таки из Москвы ехать), постольку и мне торопиться не стоило, а следовало заняться тем, что уже определил для себя как «в-третьих».
Этой ночью мне снился какой-то совершенно дебильный сон. Впрочем, они другими и не бывают. Вот и этот — состоял из нескольких плохо связанных между собой эпизодов, идиотских по содержанию, но кажущихся абсолютно реальными.
Сначала я, помнится, плыл на огромном круизном лайнере. Или на танкере, не суть важно. Он шёл по Средиземному морю из Петропавловска-Камчатского в Магадан. Или из Архангельска в Мурманск, через Баб-эль-Мандебский пролив. Где-то в районе Австралии на палубу вдруг вывалились толпой бородатые мужики с шахматными досками и альпенштоками наперевес и начали требовать от меня показать шаффл-данс. Я наотрез отказывался, и они принялись палить в меня из зенитных орудий. Длинными очередями, но, понятное дело, мимо. Я уворачивался и отмахивался от снарядов скакалкой. Потом сон, увы, оборвался, и, чем всё закончилось, узнать, к сожалению, не удалось… Собственно, бред, он и в Африке бред, однако даже из него можно выловить что-нибудь интересное. Например, скакалку. Да-да, ту самую, через которую прыгают…
Как это ни странно, раздобыть её оказалось задачей нетривиальной.
Просто купить нельзя — в воскресенье все промтоварные магазины закрыты.
Взять на складе в спорткорпусе — тоже нельзя, по той же причине: закрыто.
Одолжить?.. У кого? Простые студенты прыжками через верёвочку не увлекаются. Да и семейные, у кого есть дети, едва ли ей балуются — ведь чтобы увлечься, надо иметь детишек постарше, а у молодых пар до этого, как правило, ещё далеко.
Нет, был, конечно, и запасной вариант: использовать в качестве инвентаря обычную бельевую верёвку, как наши мамы и бабушки, но для моих целей простая верёвка подходила лишь в крайнем случае — если не удастся найти «специальную», лёгкую и упругую. Профессиональный «скиппинг» в отношении инвентаря довольно капризен. Это почти то же самое, что играть в футбол на картофельном поле квадратным мячом. Понятно, что техника, она и на огороде техника, но с круглым мячом управляться все же удобнее.
Мысль о «скиппинге» появилась не просто так.
Раз шаффл-данс здесь приняли на ура, то почему бы и не произвести то же самое с танцевально-спортивными попрыгушками. Сейчас это занятие особой популярностью не пользуется. В первую очередь, потому, что считается: скакалка — это «девчачье», а во вторую — никто пока и представить не может, что лет через дцать в глазах обывателей это будет выглядеть нереально круто. Ну, прямо-таки обалдеть, как. Хорошо подготовленные скипперы пойдут на расхват в любом шоу, на зависть толпе и сборной по художественной гимнастике, ведь для последних скакалка — не просто верёвочка, а один из предметов классического многоборья. Впрочем, не только для них. Другие её тоже используют. Причём, в самых что ни на есть мужских видах спорта. Например, в боксе. Для тренировок, конечно, а не для боёв.
Олег Лункин, с которым мы неделю назад вместе герметили швы на «Алмазе», был чемпионом института в тяжёлом весе. А ещё он был старостой курса и в общежитии занимал один целую комнату.
— Кто, б…?! Кого там на … послать? — раздалось из-за двери примерно через минуту, после того как я принялся барабанить по ней, сперва кулаком, а потом и ногами.
— Да я это, я.
— Кто я?!
Я слышал, как шаркают по полу шаги, но стучать не переставал.
Дверь распахнулась.
— Ты что ли? Чего хотел-то? — Лункин смачно зевнул, опустил уже готовый проучить назойливого гостя кулак и уставился на меня заспанным взглядом.
— Скакалка нужна. У тебя есть?
— Какая на … скакалка?
— Обычная, с ручками, на верёвку похожа. Очень надо.
— Хрень какая-то. Было бы из-за чего человека будить, — Олег, наконец, врубился, что я хочу, и, ещё раз зевнув, пошёл искать «верёвочку с ручками».
Поиски продолжались недолго. Порывшись в шкафу, он вытащил оттуда самую обыкновенную резиновую прыгалку и протянул её мне:
— Ну? И зачем тебе?
— Что зачем?
— Зачем она тебе прямо сейчас?
— Проверить хочу кое-что.
Я расправил скакалку, показал знаком Олегу, чтоб отошёл и…
— …хренасе, — выдохнул он через полминуты, когда я закончил «первый подход к снаряду». — А ну-ка! Дай, я…
Лункин протянул было руку, чтобы забрать «инвентарь», но я быстро отшагнул назад и кивнул на дверь:
— Тут места мало. Лучше на улице.
— Разумно, — не стал спорить Олег…
Уже через час на спортплощадке за общежитиями было не протолкнуться. Толпа собралась человек семьдесят. Кое-кто даже свои скакалки принёс и пробовал повторить то, что я выделывал на потеху публике. У некоторых получалось. Правда, не всё, а лишь отдельные элементы. Точность движений дана не каждому, обычно её вырабатывают годами упорных тренировок… ну, или получают даром при переносе во времени.
«Сверхсовременное» покрытие из резиновых плиток позволяло мне демонстрировать практически весь трюковой арсенал «роуп-скиппинга». И семенящий бег, и скрещивание, и ножницы, и стойки-перевороты, и полусальто, и даже, гы-гы, «подпрыгивание на ягодицах».
Народ был в восторге.
— А ну, отошли! Все в круг, б…! Место давайте! — «регулировал» Лункин напор желающих приобщиться к «искусству», однако, по мере того, как толпа прибывала, это получалось у него всё хуже и хуже, а потом он и вовсе махнул рукой: «делайте, что хотите, анархия — мать порядка».
Впрочем, оно и к лучшему. Я уже порядком устал, а теснота стала отличным поводом, чтобы завершить выступление. Тем более что многие к этому времени уже разбились на группы и начали заниматься скиппингом самостоятельно.
И это хорошо. Моё дело — «вбросить идею в массы», а дальше пусть разбираются сами.
Сперва шаффл, теперь — скиппинг…
Надо бы что-нибудь третье. Для полноты картины. Чтобы, так сказать, до конца оформить «новую молодёжную философию»: быть не как все, стремиться к лучшему, преодолевать невозможное…
Что именно не хватает для полного счастья, я понял, когда уже шёл на стройку.
Высокий бордюр, заборчик, контейнер для мусора, бетонная тумба, лестница, одноэтажное здание ЦТП… Самое то для «паркура»…
Короткий «забег» по элементам городской инфраструктуры никто не заметил, только парочку голубей спугнул и охотящуюся на них кошку. Да я, собственно, и не стремился пока к известности в этой области. Чувствовалось, что над трэйсингом надо ещё поработать — чуть было не навернулся, когда перепрыгивал через забор с полуопорой на руки, как в чехарде. Случайно зацепился ногой за выступающую штакетину, и, если бы та не оказалась подгнившей, пришлось бы, как минимум, зашивать штаны, а как максимум — чертить носом асфальт, а потом ловить кайф в местном отделении травматологии.
Тем не менее, даже такой результат меня, в общем и целом, порадовал. Всё-таки могу кое-что. Осталось лишь закрепить навыки тренировками, а потом сколотить команду из таких же безбашенных трэйсеров-паркуристов и начинать внедрять очередную новинку. Тогда точно получится своего рода мина и под размеренный косный стиль комсомола 80-х, и под новомодные веяния андеграундной субкультуры «прогнившего Запада». А если ещё и придать начинанию военно-патриотическую направленность… перспективы открываются просто шикарные: «Нам больше не надо ИХ догонять. Пусть ОНИ догоняют нас…»
На стройплощадке я появился к концу обеденного перерыва, без четверти час. Специально подгадывал, чтобы не отвлекать людей от важного дела и чтобы ещё оставалось время заняться чем-то другим.
На воротах опять дежурил Кузьмич.
— Что это за суета у вас? — спросил я, глядя, как дежурный электрик несётся через площадку, а затем начинает остервенело дёргать дверь деревянного сооружения «типа сортир».
— Петрович сегодня грибочков домашних принёс, — философски заметил сторож, прикрыв ладонью глаза и тоже, как я, с интересом наблюдая за разворачивающимся действием.
Из-за двери туалета послышался сдавленный голос:
— Да занято, бе вашу мать!
— О, пардон.
Электрик бросил терзать дверь и помчался в сторону котлована.
— Сильвупле, бл… — знакомо прокряхтело вдогонку.
— Чёт долго Иваныч. Видать, хорошо проняло, — Кузьмич бросил докуренную цигарку и, растоптав сапогом бычок, кивнул на прорабскую. — Ты лучше туда не ходи, а то тоже предложат.
— Чего предложат?
— Грибочков откушать, чего же ещё? — пожал плечами сторож…
Пока я раздумывал, следовать его совету или не следовать, из штабного вагончика сам вышел тот, кто нужен.
— Андрюха! Ты? А я уж думал, что не придёшь, — двоюродный брат дяди Коли спрыгнул с «крыльца» и махнул рукой, указывая на недостроенный корпус. — Пойдём, побалакаем. Так сказать, тет-а-тет.
«Хм, — я мысленно покачал головой. — У них что сегодня? День советско-французской дружбы? Эскадрилья „Нормандия“ прилетает? Трюфели от Петровича, пардон, а теперь ещё тет-а-тет… Чёрт-те чего творится. Действительно — полное сильвупле, бл…»
У меня даже появилось опасение, что Барабаш-два задумал что-то недоброе.
К счастью, я опасался напрасно. Ничего он не замышлял. Просто хотел произвести обмен без лишних глаз и ушей.
— Мастер уже полпузыря опростал, Колька тоже принял чуток, — пояснил сантехник, когда мы очутились на месте, в небольшом помещении на втором этаже, приспособленном под сушилку. — А я, сам знаешь, завязал, так что ну их. Только мешать будут, — он вопросительно посмотрел на меня. — Ну что? Принёс?
— Принёс, — я уселся за сколоченный из досок стол и едва заметно поморщился. Запашок в сушилке стоял тот ещё.
— Я тоже принёс, — Николай расположился напротив и вытащил из кармана завёрнутый в тряпицу александровский рубль. — Вот. Владей на здоровье.
Мы обменялись «сокровищами», и каждый принялся рассматривать своё, новоприобретённое.
— Будет теперь у бати Жигуль. И не какой-нибудь, а новёхонький, — пробормотал Барабаш, вдоволь налюбовавшись на отрывной купон выигрышного билета, затем спрятал его куда-то за пазуху и снова взглянул на меня. — Слушай, Андрюх… — он внезапно замялся.
— Слушаю.
— Ты это. Какой-нибудь шкаф интересный недавно не находил? Нет?
— Шкаф? — пожал я плечами. — Да вроде бы нет. А что?
— Да нет, ничего. Просто спросил, — развёл руками сантехник…
Тем же вечером я улучил момент и запихнул монету в Шурин портфель, сопроводив её поясниловкой, какое это на самом деле сокровище и сколько оно стоит в двухтысячных, после чего с чувством выполненного долга лёг спать. Никакие сны в эту ночь мне не снились…
В бильярдную я шёл, как на экзамен. Неделя осталась до смерти «дорогого Леонида Ильича», пора уже становиться оракулом, а на серьёзный разговор товарищи офицеры всё не выходят и не выходят. Хочешь не хочешь, придётся брать инициативу в свои руки. Как именно, я пока не решил. Два дня думал, но ничего путного придумать не смог. Придётся, видимо, как всегда — соображать по ходу, то бишь, импровизировать.
Странное дело, никто из «армейских» сегодня играть в бильярд не пришёл. Зато «чекисты» были на месте. Наверно, это и к лучшему. Меньше ушей, меньше утечек. А Смирнов и Ходырев-младший — оба из той системы, в которой любая утечка равносильна предательству. Поэтому с ними можно говорить откровенно. Но, другой стороны, рассказывать всё — тоже неправильно. Сперва надо просто закинуть удочку — посмотреть, как отреагируют на предсказание о кончине генсека, а по результатам решить: сразу признаваться, кто я на самом деле, или отложить разговор по душам до десятого, когда предсказание сбудется…
Откладывать ничего не пришлось. Но вовсе не потому, что реакция оказалась «правильной», а потому, что всё пошло совершенно не так, как предполагалось.
Партию в Московскую пирамиду мы с Ходыревым отыграли молча. Он целиком сосредоточился на игре, а я размышлял над тем, как перейти к делу, но так чтобы это произошло естественным образом, в виде цепочки событий, как продолжение и развитие случайно начатого разговора. Тем более что ситуация складывалась удачная. Как на бильярдном столе, так и вокруг. Смирнов куда-то пропал (наверное, воздухом подышать вышел), а мне до победы оставалось забить всего один шар. Что я тут же и сделал. После чего положил кий на сукно, оперся руками о борт и, прищурившись, посмотрел на соперника.
Я собирался сказать ему что-то вроде: «Как думаете, Константин Николаевич, мог бы какой-то случайный зритель со стопроцентной уверенностью предсказать, что выиграю я, а не вы?»
Собирался, но не успел.
— Добрый всем вечер, — раздалось за спиной.
Голос показался знакомым, но… хоть убейте, не помню, где его слышал.
Я обернулся.
Да уж! Чего не ожидал, так именно этого.
«Седой». Тот самый. Из бильярдной в Сокольниках.
И, судя по невольно вытянувшемуся во фрунт Ходыреву и замершим возле двери Смирнову и ещё одному «товарищу в штатском», в чинах состоит немалых. Минимум, генерал-майор, а то и повыше.
— Пётр Сергеевич, — протянул он мне руку.
— Андрей… эээ… Николаевич.
Гость усмехнулся.
Одет он был довольно демократично. Неброский плащ, шляпа (их он повесил на вешалку), темно-серый костюм, чёрная водолазка «а-ля Боярский». Ни дать, ни взять, простой инженер или, скажем, преподаватель вуза, однако движения одновременно и мягкие, и уверенные… а ещё взгляд. Смотрит, будто прикидывает, сырым собеседника скушать или поджарить слегка.
По-хозяйски забрав у майора кий, Пётр Сергеевич неспешно прошёлся вокруг стола, несколько раз склонился над игровым полем, примерился, катнул один из шаров и, удовлетворившись достигнутым, развернулся ко мне:
— Как думаешь, могу я выиграть у тебя в «малую русскую»?
— Трудно сказать, — развёл я руками. — Теоретически, наверное, да. А вот практически…
— Практика — критерий истины, — кивнул «Седой» и указал кием на «точку». — Выставляй пирамиду… Андрей Николаевич.
Игра продолжалась почти пятьдесят минут.
Пётр Сергеевич был настоящим мастером. Его отыгрыши раз за разом ставили меня в тупик, не спасала даже фантастическая по меркам любого времени кладка. Думать приходилось почти как в шахматах, мозги буквально кипели. А соперник набирал потихоньку очки. Сперва троечку, и сразу за ней очередной отыгрыш. Потом — «туз», и снова без риска. Затем шесть и четыре, а дальше опять — вязкая паутина тихих ударов с постановкой битка на борт или впритирку к лузе…
Конечно, я огрызался, как мог, иногда довольно эффектно, но всё равно — «Седой» меня постоянно опережал, и в результате в конце игры его преимущество достигло двенадцати очков — семьдесят против пятидесяти восьми, а на поляне оставалось всего два шара — красный биток и белая «двойка». Максимум, чего можно добиться — это сыграть вничью. Два очка плюс премиальные десять за последний забитый шар, и счёт станет равным.
К решающему удару я готовился так, словно от этого зависела судьба целого мира.
Хотя, возможно, всё так и было. В смысле, сумею уравнять ситуацию, со мной будут говорить как с равным. Не сумею… значит, не судьба. «Слабак!» — как говорил Маэстро из фильма «В бой идут одни старики»…
И всё-таки я сумел. Сильным ударом через весь стол, тончайшей резкой в чуть приподнятую над коротким бортом двоечку, после соударения тихо скатившуюся в угловую лузу.
Жаль, зрителей нет. Они бы такой удар оценили.
Зрителей действительно не было. И Ходырев, и Смирнов, и генеральский сопровождающий в процессе игры из бильярдной исчезли. Я даже не заметил когда. Наверное, договорились заранее.
— Ничья, — я вытер со лба «трудовой» пот и отступил от стола.
«Седой» стоял, опершись на кий, и задумчиво смотрел на меня.
— Кто ты такой, Фомин Андрей Николаевич?
Что ж, я ждал этого вопроса. Поэтому просто убрал кий в киёвницу, вынул из кармана исписанный бумажный листок и молча протянул его Петру Сергеевичу.
— Дмитрий Фёдорович Поляков, генерал-майор ГРУ ГШ СССР. Работает на американские спецслужбы с 1961-го года. Агентурные псевдонимы: «Топ Хэт», «Бурбон», «Дональд Ф». Расстрелян в 1988-м… Хм…
Генерал недоуменно нахмурился и бросил на меня быстрый взгляд.
В ответ я только плечами пожал: читайте, мол, дальше.
— Владимир Александрович Пигузов, подполковник ПГУ КГБ СССР, секретарь парткома Краснознамённого института КГБ СССР. Завербован ЦРУ в 1976-м году. Расстрелян в 1986-м… — продолжил «Седой». — Олег Антонович Гордиевский, полковник ПГУ КГБ СССР. Завербован СИС в 1974-м году. Бежал на Запад в 1985-м…
На этом месте он замолчал и начал просто просматривать записи, хмурясь всё больше и больше.
Я ждал.
От чтения Пётр Сергеевич оторвался лишь через пять минут.
Думаю, этого времени вполне хватило, чтобы запомнить десять фамилий, имён, должностей и краткие описания жизненного пути высокопоставленных изменников Родины — его бывших, теперь уже точно бывших, коллег и друзей по службе…
Последние две строки генерал прочитал вслух.
Во-первых, потому что к предателям эти строки отношения не имели, а, во-вторых, они сейчас были самыми важными.
— Десятого ноября 1982-го года скончался Генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев. Двенадцатого ноября 1982-го года на внеочередном Пленуме ЦК КПСС новым Генеральным секретарём избран Юрий Владимирович Андропов.
Прочёл. Поднял взгляд.
— Откуда это?
Я улыбнулся.
— Из будущего… товарищ генерал-лейтенант…
«Неважно, какого цвета кошка — главное, чтобы она ловила мышей».
Зря я, наверное, сказал это вчера «Седому». Цитату он явно слышал и, более того, знал, кому она принадлежит.
Странно, конечно. Я думал, «малыш Дэн» впервые произнёс эту фразу в конце 80-х, а оказалось, лет двадцать назад, ещё при Мао… М-да. Сглупил. Не надо было так сразу провоцировать советского контрразведчика афоризмами китайских руководителей. Пусть после смерти «Великого Кормчего» отношения между двумя странами начали понемногу налаживаться, но всё равно — пока они довольно прохладные, а временами даже враждебные, особенно, если учитывать постоянные заигрывания товарищей из Поднебесной со штатниками.
Вообще, вчерашний разговор длился недолго — меньше четверти часа. Он шёл по какому-то странному сценарию. Моё неожиданное признание должно было, как минимум, взволновать собеседника. Однако нет — похоже, что Пётр Сергеевич как раз чего-то подобного и ожидал. Он даже не стал интересоваться, как именно я попал в своё прошлое, спросил только:
— Зачем?
Я даже не сразу понял его:
— Что зачем?
— Зачем ты здесь? — повторил генерал. — Что такого случилось в будущем, если пришлось возвращаться?
Простой по сути вопрос заставил меня ненадолго задуматься.
Действительно. Что такого произошло в наших двухтысячных, из-за чего стоило проваливаться в 82-й год? Россия цела и даже развивается потихоньку, народ, хоть и недоволен, по обыкновению, своими правителями, но, в общем и целом, не ропщет. Кое-кто, конечно, бузит и даже выходит митинговать на всякие там Сахарова и Болотные, но как-то вяло, без огонька — с ОМОНом почти не дерётся, плакатиками только размахивает да речи дебильные произносит — «скучно, девушки».
Вот, например, в девяностые — смысл был. Страна семимильными шагами неслась в бездну и останавливаться, похоже, не собиралась. Многим тогда казалось, что спасти нас может лишь чудо. Ошибались, как водится. Спаслись собственными силами. Отступили от пропасти и начали строить через неё мост. Пусть медленно, по наитию, путаясь в чертежах и ругаясь между собой, как правильно, но всё равно — лучше уж так, чем прыгать с разбега, надеясь, что если и брякнемся, то неглубоко и небольно.
А ведь именно это — желание сделать всё сразу и быстро — и подвело нас в восьмидесятые.
Развалили Союз и поначалу даже не поняли, что натворили.
Понимание, что сами убили свою Державу, пришло позже, когда осколки стали превращаться в не пойми что…
— Ничего в будущем не случилось, — пожал я плечами. — Если, конечно, не считать того, что Советский Союз разрушился, бывшие страны Варшавского договора, а также Прибалтика, все они в НАТО, а слово «коммунизм» стало почти ругательным, многие его уже к «фашизму» приравнивают.
Удивительно, но даже после такого заявления лицо генерала осталось бесстрастным.
— На какие части распался Союз? Когда это произошло? Что у вас вместо него?
Я принялся рассказывать. Не называя (пока не называя) имён, не пробуя объяснить причины. Только даты и факты. Да и то — не все, а те, которые считал действительно важными.
— А сам? Сам ты как смотришь на всё это… непотребство?
— Как, как… Хреново, конечно, — я глубоко вздохнул и повторил то, о чем уже думал недавно. — Ладно бы коммунизм, страну-то зачем было разрушать? Однако разрушили. И ведь что характерно — сами, всё сами…
«Седой» усмехнулся.
— А коммунизм, значит, тебя вообще не волнует?
Я покачал головой.
— Постольку-поскольку. Недаром ведь в песне поётся: «Жила бы страна родная, и нету других забот». А какого при этом курса придерживаться… Знаете, тут всё просто. Неважно, какого цвета кошка — главное, чтобы она ловила мышей…
— Дэн Сяопин, 1961-й год, партийная конференция в Гуанчжоу, — пробормотал генерал.
На этом наш «основной» разговор завершился.
— Ну что же, спасибо за откровенность, — Пётр Сергеевич протянул мне руку и ещё раз кивнул на листок с именами предателей. — Позволите мне забрать его? — внезапно перешёл он на вы.
— Берите. Для того и писалось.
— Спасибо… Да, кстати, — он задержал мою руку в своей. — Андрей Николаевич, а сколько вам лет в реальности?
Особой необходимости скрывать свой истинный возраст я не видел. К тому же мой визави мог и сам его подсчитать.
— Сорок семь.
— Понятно. В таком случае, желаю здравствовать. Надеюсь, это не последняя наша беседа.
— Я тоже на это надеюсь. До свидания…
Контрразведчик ушёл.
Я остался один в помещении.
Минут десять я терпеливо ждал, вернутся ли бильярдную Ходырев и Смирнов.
Не вернулись.
Даже обидно стало.
Столько готовился, а ощущение, что никому здесь неинтересен.
Хоть бы охрану приставили что ли? Или, на худой конец, соглядатаев…
Ни охраны, ни слежки я не обнаружил вчера, не смог найти и сегодня. Может, просто плохо искал или со мной работали профессионалы экстра-класса? Такое возможно, но это не повод, чтобы расслабиться. В любом случае, надо готовиться к новому разговору с «Седым». В том, что он обязательно состоится, сомнений не было. Вот как проверят друзья-чекисты своих «кротов», как почит в бозе генсек, так сразу же и охрану выставят, и всё остальное. А пока, видимо, решили взять паузу. А то ведь мало ли что? Вдруг их клиент — обыкновенный городской сумасшедший? Посмотришь со стороны, послушаешь — такую пургу несёт, книгу можно писать. Специальную. По психиатрии…
План будущего разговора продумывал почти половину ночи. Потом был перерыв на сон и утренние лабы по физике. На лекции по исткапу начал размышлять заново и продолжил в обед. Мысли путались, метались из стороны в сторону, от политике к экономике, от экстремизма к правопорядку, от диктатуры к анархии…
«Нет, так нельзя. Надо остыть. Забыть о вчерашнем. Отвлечься, в конце концов…»
Как отвлечься от дум, я понял, когда подошёл к окну.
Дождь только что кончился. На термометре плюс четыре. Деревья практически голые. Ветер несёт по асфальту опавшие листья… Поздняя осень. Самое то для прогулки. Любую дурь из головы выдует…
Прогулка и впрямь помогла.
Я медленно шёл по знакомому городу и словно бы узнавал его заново.
Раньше всегда глядел сквозь него, думая о своём, не обращая внимания на мелочи.
Сейчас всё иначе. Хочется просто смотреть, просто видеть, просто запоминать…
Вот этот дом, например, перекрашивают уже раз четвёртый, причём, не полностью. Поэтому одна стена голубая, вторая жёлтая, третья наполовину бежевая, наполовину зелёная, а четвертую с улицы не заметишь, надо во двор заходить, хотя, скорее всего, она вообще какая-нибудь серо-буро-малиновая — это же двор, чужие сюда не ходят.
Вон там, в глубине двора, баня. В двухтысячных в этом здании будет располагаться банк, и в этом есть некоторый символизм. Сперва отмывали грязь, потом деньги. Смешно, однако.
А тут кот всегда за окошком сидит, на подоконнике, смотрит на проходящих людей и жмурится так, будто всё это ему надоело до чёртиков, лучше бы молока в миску налили, а не пялились на него, как на живую картину.
Цветы в палисаднике. Жёлтые, красные, фиолетовые. Даже странно, как ещё не завяли во время недавних заморозков. Наверное, есть кому за ними следить, ухаживать, поливать, укрывать от морозов…
А этот железный гараж возле станции, похоже, стоит здесь вечно. В землю врос так, что двери уже не откроешь. Интересно, машина в нем есть? Тоже, небось, вросла колёсами в пол по самые арки…
Я шёл, глазея по сторонам, стараясь запомнить всё и словно бы чувствуя — может, это в последний раз.
Через час с небольшим совершенно неожиданно для себя я очутился «за линией», в пристанционном парке.
Ещё в сентябре мы с Жанной успели здесь немного «похулиганить».
Как же тут всё изменилось. Ограды исчезли, танцплощадка разобрана — остались только столбы, качели и карусели порезаны в металлолом и сложены за бетонными ростверками, из которых торчат какие-то трубы и провода, тоже обрезанные, а местами просто оборванные. Грустно. Тоскливо. И дождик опять накрапывает. Наверное, это знак. Нужно вернуться в общагу. Там тепло. Скоро буфет откроется. Надо бы что-то купить на вечер и ночь. Или хотя бы на вечер. Всё равно ведь, пока всё не слопаем, не уснём. Студенты, однако…
Возвращался я короткой дорогой, сначала через железку, потом вдоль неё. Мимо меня неслись электрички, сопровождая свой «бег» плотным потоком воздуха и протяжными гудками-сигналами, почти как в тот вечер, когда мы с Леной первый раз поругались. Полное ощущение, что это было очень давно, едва ли не в прошлой жизни.
Да. Наверное, так и есть. И Жанна, и Лена, обе теперь в моём прошлом. Счастливом прошлом. Но мне туда уже не попасть…
Около общежития кто-то внезапно загородил дорогу.
Погружённый в себя, я даже не сразу понял, в чём дело.
— А? Что?
Передо мной стоял какой-то тип в штатском. Сбоку нарисовались ещё двое, в милицейской форме.
— Молодой человек, — «штатский» движением руки обозначил намерение достать из нагрудного кармана служебное удостоверение. — Кап…н…ов, — представился он неразборчиво. — Ваши документы, пожалуйста.
Я протянул ему студбилет, все ещё не понимая, что происходит.
Кто? Почему? За что? Неужели из-за вчерашнего? Или это из-за футбола?..
— Фомин Андрей Николаевич. Отлично, — капитан спрятал мой студбилет в свой карман и кивнул тем, кто в форме.
Меня моментально взяли «под локотки».
— Пройдёмте, гражданин Фомин.
— Куда?!
— Вам всё объяснят.
Шагах в двадцати от нас стоял милицейский «бобик».
Выбравшийся из кабины водитель открыл заднюю дверь.
— Залезай! — скомандовал «штатский».
Ухватившись за стойку, я с трудом втиснулся в узкий «салон для задержанных». Хорошо хоть, наручники не наде…
— Андре-ей!
Дверь резко захлопнулась.
Автомобиль тронулся с места.
Сквозь зарешеченное окно я видел только кусочек улицы.
Прямо по проезжей части за нами бежала Жанна.
Она махала руками и что-то кричала, будто пыталась догнать и остановить.
Водитель прибавил газу, машина ускорилась, и через десяток секунд девушка исчезла из вида.
«Чёрт! Куда меня всё же везут? И, главное, кто?..»
Следующая глава в этой книге последняя. Больше книг бесплатно в телеграм-канале «Цокольный этаж»: https://t.me/groundfloor. Ищущий да обрящет!
— Что это сегодня с тобой? — Михаил Дмитриевич пристально посмотрел на сидящего напротив Синицына.
— Со мной? Что ты имеешь в виду? — приподнял бровь профессор.
— Сияешь, как новый пятак, вот что, — усмехнулся «чекист». — Неужто есть чем похвастаться?
— Угадал. Есть, — учёный с довольным видом потёр рука об руку, потом потянулся к портфелю, но неожиданно замер на полдороге. — Нет. Сперва ты. Сперва послушаем, что ты накопал.
— Я так я, — не стал спорить Смирнов. — В общем, и «Реалар-инвест», и твою пассию я проверил. Не досконально, конечно, но тем не менее.
— И как? — заинтересованно подался вперёд Александр Григорьевич.
— Увы. Ничего подозрительного ни там, ни там не нашёл, — развёл руками приятель.
— А почему увы? — не понял Синицын.
— Да потому что был бы человек, а статья найдётся. Надо просто копнуть поглубже… Да шучу я, шучу, — рассмеялся Смирнов, глядя на вытянувшееся лицо профессора. — Короче, компания оказалась вполне легальная. С положительной налоговой и кредитной историей и репутацией.
— А девушка?
— Ну, насчёт её репутации ничего сказать не могу, но лично тебя она не обманывала. Действительно двадцать шесть лет, родом из Обнинска, отец умер в 2005-м, учится в аспирантуре РГГУ и одновременно работает в «Реаларе» переводчиком-референтом. Ещё один плюс — соцсетями не увлекается. Однако… — бывший «фээсбэшник» сделал вид, что задумался. — Единственное, что наводит на размышления — это…
— Ну? — не выдержал доктор наук.
— … это, на кой чёрт ей сдался старый и желчный профессор, да к тому же ещё и больной на всю голову, — со смехом закончил «чекист».
— Да ну тебя, — проворчал недовольно Синицын. — Дурацкая шутка. Никакой я не желчный и не больной…
— Ну, извини, извини. Я не хотел, само вырвалось, — Смирнов поднял примирительно руки. — И вообще, ты вроде похвастаться обещал?
— Ну, обещал. И что?
— Обещал — хвастайся.
— Обещал, похвастаться … Ладно… Так уж и быть. Смотри.
Профессор вытащил из портфеля сложенный в несколько раз бумажный листок и передал его Михаилу Дмитриевичу.
— Послание от Андрея. Читай.
По мере чтения брови Смирнова поднимались всё выше и выше.
— А вот и сама монета.
Александр Григорьевич выложил на стол серебряный «пробник».
— Пять миллионов, как минимум.
— Уверен? — в голосе «фээсбэшника» явно чувствовалась настороженность.
— Да. Я весь интернет прошерстил. А потом ещё и с Борисом проконсультировался.
— С Кацнельсоном?
— Ага.
— Надеюсь, ты ему…
— Я ему ничего не показывал и не рассказывал. Просто проконсультировался.
— Ну… в таком случае…
— В таком случае, я полагаю, проблему с финансами мы решили, — улыбнулся учёный.
— Согласен, — выдержав паузу, кивнул «чекист»…
— Елена Игоревна!
— Это вы мне? — девушка остановилась и недовольно глянула на окликнувшего её мужчину.
Тот стоял около чёрной «Волги», припаркованной недалеко от въезда во двор.
— Да. Я бы хотел с вами поговорить, — незнакомец сунул руку в нагрудный карман и шагнул к девушке.
— Простите, но я спешу, — Лена попробовала его обойти, однако не тут-то было.
Мужчина преградил ей дорогу.
— Не стоит обманывать. Я знаю, что вам спешить некуда.
«Комитет Государственной Безопасности СССР», — успела прочесть Лена в продемонстрированном ей служебном удостоверении.
— Хорошо. Я вас слушаю.
— Так-то лучше, — усмехнулся мужчина, после чего спрятал «корочки» и указал на машину. — Прошу садиться. Нам надо кое-куда проехать.
Девушка дёрнула щекой и отступила на шаг.
— Я никуда с вами не поеду.
— Почему? — удивился «чекист».
Лена молчала.
— А! Понимаю-понимаю. Вы меня просто боитесь, — догадался, наконец, комитетчик. — Вы, наверное, думаете, что я, как товарищ Саахов, увезу вас незнамо куда и стану склонять к взаимности? Право, не стоит так думать, не стоит. Но, если уж вы так подозрительны, я готов подождать.
— Что значит подождать? — нахмурилась Лена.
— То и значит, — собеседник пожал плечами. — Прежде чем ехать, вы можете сходить домой, предупредить родственников, можете даже передать им номер моей машины, а также имя и звание. Кстати, если вы не успели запомнить — полковник Свиридяк. Степан Миронович Сви…
— Я запомнила, — быстро ответила девушка.
— Ну, вот и отлично, — лицо полковника расплылось в улыбке. — Однако хочу вас предупредить. Не заходить домой — в ваших же интересах.
— С чего бы?
— С того, что, в отличие от вас, я и вправду спешу и… — он посмотрел на часы. — Не позже девятнадцати тридцати наша беседа должна завершиться. Так что, чем больше времени вы потратите здесь, тем меньше его останется на разговор.
— Почему вы решили, что он для меня так важен?
— Потому, дорогая Елена Игоревна, что разговор пойдёт об одном вашем хорошем знакомом. А зовут его… — полковник выдержал почти театральную паузу. — Зовут его Фомин Андрей Николаевич.
Девушка вздрогнула.
Свиридяк отошёл к машине и распахнул дверцу.
— Ну? Что вы решили?
— Едем, — тряхнула кудрями Лена…