— Мой лорд! Мой лорд!

Не обращая внимания на крик, сэр Бэренджер Бревер стоял, устремив взгляд на далекие холмы, полностью погрузившись в свои мысли. Их вершины были так далеко от него, едва видны, но все же не такие высокие как на его земле. Размышляя об этом, Бэрен окинул взглядом свои владения, чувствуя особую смесь гордости и тоски. Там не было ни гор, ни скал, лишь пологие поля. Но там все принадлежало ему.

«Сэр Бревер!» Этот окрик, где его назвали «сэром», наконец, вернул Бэрена в реальность, и рыцарь медленно повернулся, чтобы указать на ошибку. Сколько лет он потратил на то, чтобы заслужить честь называться «сэром»? Король Эдвард наградил Бревера баронством и одарил землями за его службу во время войны в Уэльсе, теперь мужчину все считали лордом. Но как ему самому привыкнуть к этой мысли?

Бэрен вздохнул и посмотрел вниз на молодого оруженосца, который так нетерпеливо звал его. Кто послал этого мальчика на поиски? Задавался он вопросом. Кто-то напал на них? К ним едет король? Фарман, которого Бэрен когда-то подобрал на улице, казался очень взволнованным. И, похоже, несмотря на то, насколько бы важным это ни было, Бэрен отложил все мысли и планы по осмотру дальних холмов для того, чтобы обратить свое внимание на какие-то рыцарские дела, война ли это или правосудие, которое он должен совершить.

Фарман встал перед ним. После бега от замка до склона, где находился Бэрен, дыхание мальчика сбилось, и он постоял пару мгновений, пытаясь его выровнять.

— Мой лорд, там прибыл посыльный. Он вас куда-то вызывает!

Тогда это от короля, решил Бэрен. Раньше он являлся слугой многим лордам, но теперь он был вассалом лишь самого Эдварда, только тот мог ему приказать что-либо.

— Вызов на суд? — спросил Бэрен. Он не знал, где сейчас именно находился король, но был убежден, что постоянная свора лжецов и дураков, жадных до наживы и ревностно относящихся к своему положению при дворе, как всегда окружала монарха — все это рыцарь просто ненавидел. Но мужчина скрыл отвращение от оруженосца. Он пошел в сторону замка. Так как Бэрен должен был хранить преданность Эдварду, то собирался немедленно отправиться либо в суд, либо к самому королю, хотя лишь бог знал, как тяжело ему давался каждый шаг.

— Нет! — ответил ничего не подозревающий Фарман. — Это вызов, но не от короля. Это требование, чтобы вы немедленно отправились в место под названием Брандет, по приказу какого-то Сен-Легера.

На мгновение все вокруг, даже сам Фарман, исчезло, и Бэрен вспомнил своего старого хозяина, Клемента Сен-Легера. Он резко втянул воздух. Брандет. Это было название, которое он не слышал уже очень долгое время и не желал никогда произносить, хотя там рыцарь провел ранние годы своей жизни.

— Чтобы вы не могли отказаться, посыльный, а он смелый парень, надо добавить, — продолжал объяснять Фарман, — напоминает вам о вашей присяге «Клятве прибыть по первому зову». А затем он уехал сразу же, не дождавшись вашего прибытия!

Бэрен, погруженный в свои мысли, не замечал злости и раздражения оруженосца от того, что какой-то посыльный посмел не оказать его лорду, сэру Бэренджеру Бреверу, рыцарю, владельцу обширных земель и королевскому барону, должного уважения. Мужчина улыбнулся, поскольку он не относился к себе столь почтительно как Фарман.

Оруженосец нерешительно улыбнулся.

— Это шутка, милорд? — спросил он.

Улыбка Бэрена исчезла моментально.

— Нет, это отнюдь не шутка, но я обязан выполнить приказ, — ответил он. Рыцарь шел, все ускоряя темп, будто хотел убежать от воспоминаний, что пытались его нагнать. Бедный оруженосец еле поспевал за своим господином.

— Но кто этот Сен-Легер? Какой-то иностранный король? Я ничего о нем не слышал, — спросил Фарман.

— Нет, но это не умаляет его важности, — ответил Бэрен несколько резко. Оруженосец остановился, уж слишком часто он вращался при королевском дворе, чтобы не понимать, что человек может измеряться не только родословной и известностью.

— Но почему вы, самый великий рыцарь на земле, должны выполнять его приказы? — спросил Фарман, упрямо подчеркивая важность своего господина.

Бэрен остановился, отвел взгляд к холмам, хотя у него было такое ощущение, что смотрел он куда-то вглубь себя, намного дальше высоких утесов и волн, разбивающихся о них. И пробормотал ответ, скорее самому себе, чем стоящему рядом мальчику: «Я дал клятву, а клятву рыцаря разрушить может только смерть».

Будучи рыцарем, Бэрен поклялся охранять всех женщин. Теперь мужчина задавался вопросом, насколько же это горько, когда девушка, которую должен оберегать — твоя супруга, а человек, от которого ее защищаешь — это ты сам. И гнев, и гордость полыхали в нем, наряду с осколками былых сомнений, которые убеждали рыцаря не размышлять о проблемах брака, не думать о том, почему и чем же он заслужил это?

Напряженный и полный сомнений, Бэрен почувствовал облегчение, когда поднялся по лестнице и увидел, что дверь в комнату не закрыта. Может, нападение Криспина было столь же бессмысленным, как и борьба на тупых мечах, и Женевьева просто ждала, чтобы он присоединился к ней. Эта мысль вернула тело Бэрена к жизни, и сердце, бешено колотящееся в груди, начало стучать еще быстрее от тех картин, что рисовало его воображение.

Глубоко вздохнув и попытавшись взять себя в руки, он подошел к комнате, но у порога в тревоге снова остановился. Хотя в очаге и горел огонь, и вещи рыцаря находились в спальне, там не было его жены, никаких признаков того, что она могла быть здесь.

Бэрен вошел внутрь, огляделся вокруг внимательнее, но не увидел ни расчесок, ни каких-то других дамских туалетных принадлежностей, в сундуке не лежала ее одежда. Там были лишь его вещи, принесенные оруженосцем, рыцарь пристально посмотрел на них, и злость охватила мужчину с новой силой. Он захлопнул крышку сундука и вышел из комнаты.

В коридоре Бэрен остановился, раздумывая, лгал ли его старый противник, насмехаясь над ним, говоря про Женевьеву. Но ведь он давно ее не видел. Размышляя об этом, Бэрен шел вперед, пока не оказался перед старой дверью. Она хорошо была ему знакома, воспоминания волной накрыли его, но мужчина постарался избавиться от них. Рыцарь слегка нажал на дверь, но та не открылась, явно заперта изнутри.

Бэрен постарался убедить себя, что это какая-то ошибка, но решил не стучать.

— Женевьева, вы там? — спросил рыцарь. Ее имя резким звуком прорезало тишину коридора, и мужчина замер, вздохнув. Это то самое место. Если бы он являлся кем-то другим.

— Бэрен? — мужчина услышал ее голос через деревянную дверь, что разделяла их, и звук имени, его настоящего имени, был настолько долгожданен, хотя он и не осознавал этого ранее.

— Что вы хотите? — спросила девушка.

— Я хочу войти, — ответил Бэрен, раздражаясь глупому вопросу. Он явно понимал, что стоит в длинном коридоре, куда выходят двери всех комнат и любой желающий мог услышать его. В первую брачную ночь. Находясь вне спальни жены. Как она могла так поступить с ним? Конечно. Девушка понимала, как это выглядит со стороны. Женевьева что специально оскорбляла его?

— Я приказала выделить вам большую спальню, и туда отнесли уже ваши вещи, — проговорила она из-за дубовой двери, за которой скрывалась будто за щитом. Неужели девушка так боялась, что пряталась в комнате? Или она считала себя настолько выше его, чтобы открыть эту несчастную дверь?

— Это очень предусмотрительно с вашей стороны, — процедил Бэрен сквозь сжатые зубы. — Но я предпочитаю спать со своей женой.

Тишина за другой стороной двери стала просто оглушающей, бесконечно длинной.

— Я и вправду не думаю, что это мудрое решение, — наконец произнесла девушка. Женевьева сделала паузу, а его кровь потихоньку начинала закипать. — Я хочу уверить вас, что вы не должны чувствовать себя обязанным выполнять все супружеские клятвы. Вы можете вернуться к себе и претворять в жизнь ваши обязательства.

В данный момент самым неотложным долгом, который Бэрен планировал осуществить — это стремление уложить свою невесту в постель, все его сомнения были сметены ее абсолютным отказом поговорить с ним наедине, не говоря уж об уважении к супружеским правам. Может быть, другой человек, с иным прошлым и согласился бы с ней, подумал Бэрен сердито. Но нет. Лишь взглянув на нее, любой мужчина отреагирует именно так, если, конечно, он не слеп и не глух.

— Пока моя обязанность — это быть здесь с вами, — сказал Бэрен. — Или вы хотите, чтобы ваш сюзерен подверг законность нашего брака сомнению?

Она снова замолчала, обдумывая его слова.

— Он не посмеет, — ответила Женевьева, наконец. — Акатор не решится расспросить вас обо всем. Вас, близкого соратника короля.

Это было верно, конечно. Акатор являлся мелким арендатором с несколькими маленькими земельными владениями. Он не попытался бы оспорить законность брака одного из самых известных рыцарей в стране, человека, обладающего большим числом людей и значительным количеством земли. Женевьева просто проявляла упрямство и гордость. Эта комбинация приводила его в бешенство.

— Откройте дверь, Женевьева, — почти проревел Бэрен, терпение рыцаря, казалось, на исходе.

— Это не было частью нашей сделки, — огрызнулась она.

— Но и так мы не договаривались, — прокричал Бэрен. Конечно, он мог бы взять топор и выломать дверь. На войне он бы так и поступил, но у него не было никакого желания делать это здесь. Среди тех людей, которые помнили, кто он и откуда. Вместо этого Бэрен развернулся и пошел вдоль коридора, затем спустился вниз по лестнице, встретившиеся ему слуги тихо зашептались, обсуждая, как их высокородная леди отвергла мужчину.

Вся эта ситуация походила на второсортный рассказ трубадура, но в балладах жестокая дама, насмехающаяся над рыцарем, который любил ее, всегда находилась замужем за кем-то еще. Ни в одной из тех историй, насколько Бэрен знал, не было супруга, который уходил, отвергнутый женой. И он не собирается оставлять это как есть, решил рыцарь мрачно.

Бэрен старался обуздать чувства, которые угрожали сокрушить его, так же как и воспоминания, которые требовательно пытались вырваться наружу. Мужчина сосредоточился на том, чему его учили, как выиграть сражение, которое началось пару часов назад.

На небе взошла луна, которая освещала стены замка так ярко, что Бэрену был не нужен факел, кроме того, он не хотел привлекать к себе излишнего внимания. Некоторые рыцари считали, что вся их сила заключается в умении владеть копьем и мечом, но мужчина обнаружил, что его главным оружием теперь является отнюдь не сталь, а острый ум.

Но не одна Женевьева так умна. Бэрен сам все постигал в своей жизни. Было время, когда он стремился слушать истории других, потом учился писать и читать, так же как и большинство других рыцарей. Но на этом мужчина не остановился. Он моментально прочитывал каждый трактат о рыцарстве, как и любую другую книгу, которую мог найти, тренировал свою смекалку. Наблюдая за сражениями, учился тактике и стратегии боя. И теперь чувствовал себя полностью уверенным. Он пошел к восточной части замка, по шагам измеряя расстояние до окон комнаты жены.

Женевьева оставила гореть свечи в спальне, чтобы, вероятно, заметить любое вторжение или девушка просто сторожит двери. Но вместо того, чтобы защитить себя, она помогла ему, показав местоположение своих покоев. Бэрен стоял под ее окнами и мрачно улыбался, он мысленно оценивал расстояние от земли до подоконника.

Мужчина, конечно, мог использовать веревку с топором на конце, чтобы тот зацепился за каменный выступ. Но такое вторжение Женевьева бы заметила. И тогда была бы вероятность того, что она скинула веревку со стены и если повезет, то без него. Девушка, наверное, не желала убить новоявленного мужа, но что помешает ей просто травмировать его, а Бэрен не хотел получать какие-либо ранения. Посмотрев еще раз, он подумал об использовании лестницы или другого орудия, пригодного для осады, но это также заметят со стороны.

Отклонив подобные мысли, Бэрен внимательно присмотрелся к каменной стене и начал обдумывать, как подняться наверх, замечая каждую выбоину и трещину. Через пару минут он приблизительно прорисовал в уме маршрут. Путь, конечно, был сложен, но с его опытом и умение, потом такая цель оправдывала все средства.

Словно ребенок, карабкающийся на свое первое дерево, Бэрен внимательно изучал все каменные уступы, думая, как остерегаться падающих камешков, находить точки опоры, чтобы забираться выше и выше. Бесполезная трата времени, но его подгоняла страсть, а умение и опыт дадут силы закончить путь.

Бэрен приблизился к стене и в темноте спящего замка начал искать первый выступ, за который мог бы ухватиться. Человек сам создает свою судьбу, да, и чем это спрашивается не доказательство этой мысли. Если бы Бэрен подумал о падении, то точно бы упал. Этот урок рыцарь узнал, будучи ребенком, и усвоил навсегда. Он никогда не представлял себя падающим, терпящим неудачу и неизменно боролся, не испытывая сомнений и терзаний, всегда, пока не приехал сюда. Сегодня.

Бэрен откинул эти мысли, так как должен был полностью сосредоточиться на том, что делает. Он давно уже не карабкался по стенам или горам, его земли больше пологие, а значит у него уже не та сноровка, что раньше. Но, тем не менее, мужчина вполне быстро поднимался по стене, почти непринужденно подтягивался на руках, цепляясь ногами за камни. Былое мастерство возвращалось к нему с каждым новым движением. И когда Бэрен, наконец, достиг окна, то почувствовал что-то, сродни триумфу, непревзойденному и неповторимому, которого он не испытывал даже после многих побед в сражениях.

Подобравшись, рыцарь остановился, но не услышал ни Женевьевы, ни слуг. Очень хотелось бы верить, что его жена была одна в комнате. Он замер, но ненадолго. Подтянувшись в последний раз на руках, рыцарь перелез через подоконник и оказался в комнате.

Хотя свечи и горели в спальне, Бэрен не увидел здесь свою жену. Наверно, она в постели? Дальнейшее развитие этой мысли гарантировало поток горячего желания, который охватил все его тело, лишая воли и силы мыслить связно и разумно, поэтому он сконцентрировался на осмотре комнаты, передвигаясь по ней бесшумно. Спальня казалась меньше, чем ему запомнилось, и Бэрен даже на секунду засомневался, туда ли попал. Конечно, та большая, роскошная комната, которой она была во времена его юности, сейчас совершенно не напоминала это простое и полупустое помещение.

И все же воспоминания зашевелились в нем. Он пристально посмотрел по сторонам, постепенно узнавая и очаг, и тяжелую драпировку, которая закрывала от глаз кровать и скамью. Тихий звук сорвался с его губ, когда он глядел на все это. Тут что-то привлекло внимание рыцаря, и мужчина увидел в углу комнаты Женевьеву, которая изящно поворачивалась к нему, чтобы потом застыть в немом изумлении. Ее не было в постели, осознал Бэрен, и он сначала не понял, обрадован или огорчен этим фактом.

— Как вы сюда попали? — спросила Женевьева, не сумев скрыть тревогу и удивление.

— Через окно, — ответил рыцарь, сохраняя невозмутимое выражение лица. Он был не в состоянии сказать что-то большее, ибо все чувства, хранимые столь долго в самом дальнем углу сердца, неожиданно вырвались наружу и, объединившись с воспоминаниями, обрушились на него. Так мужчина и стоял. Не шевелясь, в то время как она пробежала мимо него и выглянула из окна. Женевьева пыталась в темноте рассмотреть лестницу или веревку.

Не найдя ничего, девушка повернулась и взглянула на него со смесью ужаса и удивления в глазах, словно пыталась увидеть у него крылья за спиной, на которых он взлетел вверх в комнату. Было время, когда она считала, что ему под силу любой подвиг, геройство, подумал Бэрен с горечью. Очевидно, прошедшие годы заставили ее поменять мнение, теперь девушка считает его ни на что не годным и уж тем более не способным быть ей хорошим, настоящим мужем.

— Вы же могли погибнуть! — прошептала она, прижав руки к горлу, в глазах ее были заметны то ли обвинения, то ли ужас. Бэрен выбрал первое и сконцентрировался на этом, поскольку вряд ли Женевьева настолько дорожила мужем.

— Зачем вы решились на такой поступок? — потребовала она ответа, сделав шаг в сторону. — Почему вы пришли?

Бэрен спокойно встретил ее пристальный взгляд.

— Я здесь, потому что собираюсь ночевать со своей женой! — ответил рыцарь.

Независимо от того, что Женевьева пыталась скрыть свои эмоции, тревога проскальзывала во всех ее движениях.

— Но это не является частью нашего договора, — повторила девушка вновь.

— Никакого соглашения не было, — произнес Бэрен. — Помню лишь то, что вы приказали мне жениться на вас, что я и сделал. Я бы никогда не поступил так, если бы знал, что вы хотите поиздеваться да осмеять священные клятвы!

Его слова произвели ожидаемый эффект. Женевьева казалась взволнованной, она нервно закусила губу — невинный жест, который подействовал на него, точно удар прямо в живот. Это ее старая привычка. Но теперь, спустя много лет, Бэрен совсем по-другому воспринимал этот невинный жест. Теперь это движение привлекло внимание рыцаря к ее губам, порождало в его теле чувства, которые совсем уже не были детскими и целомудренными.

— Но, Бэрен, вы не можете сейчас ожидать от меня обычного брака, если я буду жить здесь, а вы будете далеко отсюда, на суде или в ваших владениях, ну, или где-нибудь еще, где вы часто бываете? — сказала она и махнула рукой, словно описывая огромное количество мест, где мужчина мог бы находиться. Рыцарь уловил в ее голосе нотки упрека, но не мог понять, в чем его обвиняют. Но что он понимал вообще в этой ситуации? Ничего ровным счетом, кроме злости, что сидела внутри него, кроме грусти. И у него не было терпения, чтобы медленно и вдумчиво все разложить по полочкам и разобраться, он не желал участвовать в этой игре слов, которая нацелена на воскрешение воспоминаний, давно похороненных, которые там и должны оставаться.

— Мне нужен наследник, Женевьева. И вам придется смириться с этим фактом, — сказал Бэрен, пытаясь говорить максимально прямо и откровенно. Игнорируя удивленное выражение ее лица и его собственные чувства, он шагнул к ней.

Женщина не отступила, хотя рыцарь и подошел к ней так близко, что ей пришлось запрокинуть голову, чтобы посмотреть ему в лицо.

— Что? Вы возьмете меня силой, Бэрен? А что же случилось с вашими благородными клятвами? Как же ваше обещание защищать и спасать женщин? — с насмешкой спросила Женевьева.

Бэрен хотел бы сказать ей, что она явно не совсем верно судит о рыцарях и не все знает об их поведении с некоторыми дамами, ее мнение, несомненно, сложилось из романтических историй, которые она просто обожала, но все это не являлось действительностью. Во времена битв и скитаний он видел немало мужчин, которые даже отдаленно не напоминали образцы достоинств. И хотя Бэрен относился к своим клятвам более серьезно, чем другие, они не помешают ему поцеловать свою собственную жену.

— Что?

Он наклонился и прервал поток слов поцелуем, поймав тихий вздох и дыхание Женевьевы, и все отступило: злость, разочарование, груз былых воспоминаний, не было ничего, кроме вкуса ее губ, неповторимого и удивительно сладкого. Они оказались нежны как лепестки роз, их аромат сокрушал его оборону.

Он придвинулся к ней ближе, руками обхватив ее плечи, но оставляя еще несколько дюймов между ними, ибо сомнения все еще терзали душу мужчины. Рыцарь не мог избавиться от мысли, насколько недостоин этой потрясающей владелицы замка. Но так неожиданно Женевьева откликнулась на его порыв. Она не сопротивлялась, а наоборот льнула к нему, понял Бэрен с внезапным удивлением.

Для девушки, которая еще минуту назад так яростно спорила с ним, она казалась очень послушной и покорной. Ее губы приоткрылись, мягко и уступчиво отвечая на поцелуй. Бэрен отстранился от нее и посмотрел на лицо девушки, которое тянулось к нему, глаза были закрыты, легкий румянец покрывал нежные щеки. Весь вид Женевьевы, явно охваченной желанием, привел в полное смятение его ум и тело. Поцелуй, наполовину спровоцированный гневом, попыткой самоутвердиться, неожиданно стал казаться подарком, драгоценной вещью, настолько потрясающей и бесценной.

С невыразимой нежностью Бэрен посмотрел на ее лицо и еще крепче сжал плечи. Хотя его пальцы коснулись лишь накидки, одетой на ней, он чувствовал тепло кожи, ощущал податливость рук. Несколько мгновений рыцарь просто наслаждался этой картиной. Он никогда даже и не мечтал, чтобы руки с загрубевшей кожей, когда-либо коснутся тела прекрасной Женевьевы Сен-Легер. Все это произошло просто и так естественно, ее тело в его руках, ее губы на его губах, что Бэрен не мог до конца понять, что же было настоящей реальностью: их свадьба пару часов назад или все эти годы, прошедшие в безнадежной тоске.

Эмоции, поглотившие мужчину, были столь неистовы, столь бешены. И в то же время рыцарь сильно не хотел, чтобы они взяли над ним верх, так что он сделал небольшую паузу, наслаждаясь теплом ее тела, может, слишком долго наслаждаясь. Пока Бэрен стоял и любовался Женевьевой, она приходила в себя, очнувшись от того дурмана, что окутывал сознание. Девушка вся напряглась, ресницы поднялись, приоткрывая ошеломленные глаза, но, приглядевшись внимательнее, мужчина заметил в глубине толику обвинения.

— Вы так хорошо целуетесь при встрече, — сказала она. — Жаль, что ваши прощальные поцелуи не так сладки.

Бэрен резко отстранился от нее, будто отгораживаясь от обвинения в ее глазах, от прошлого, что девушка жестоко впустила в настоящее, которое угрожало захватить его целиком. Внезапно он ощутил какую-то пустоту — Женевьевы больше не было в его руках. На мгновение Бэрен поразился тому чувству потери, которое охватило мужчину.

— Или, может, вы забыли, что знали меня когда-то, прежде чем стали известным и богатым? — спросила Женевьева.

Бэрен посмотрел на нее, не желая, чтобы она поднимала на свет божий их прошлое. Неужели они не могли начать теперь все с чистого листа, будучи просто мужем и женой, не вспоминая того, что когда-то было? Он уже использовал почти все силы, чтобы выкинуть прошлое из своей жизни. Зачем Женевьева снова напоминала ему?

— Вы знаете, что я прекрасно вас помню, — сказал Бэрен резко.

— Да? — спросила она, повернувшись к нему. — Верится с трудом, так как я не услышала от вас ни единого слова с тех пор, как вы покинули эти места. Вы даже не сказали «до свидания!»

Бэрен с удивлением слушал ее взволнованный и прерывающийся голос, девушка резко отвернулась от него, не сумев выдержать пристального взгляда. С печалью рыцарь понял, что попытка оставить все в прошлом бесполезна, ибо ей тоже было больно из-за того, что случилось когда-то.

— Как мог я писать вам? Как смел говорить что-то о себе? — спросил Бэрен резко.

Когда Женевьева заговорила, все еще стоя к нему спиной, голос звучал низко, приглушенно.

— Может быть, просто потому, что мы — люди, и имеем чисто человеческое право общаться?

— Это было бы не так просто, и вам это известно, — сказал Бэрен. Женевьева никогда не понимала. Что она хотела от него? Правды? Он не желал этого, но у него не было выбора. Бэрен боялся, что у него не хватило бы сил уехать, если бы она предложила ему остаться тогда, годы назад. Ну, отчего он должен позволять ей пробуждать старых призраков? Что знал о ней теперь, понимал ли ее холодное предложение жениться и дальнейший отказ от любых отношений?

— Возможно, вы сможете мне все объяснить, — попросила девушка. Рыцарь посмотрел на нее, она повернулась к нему лицом и встала прямо перед ним, ее тонкие брови поднялись вверх, четко выделяясь на бледном лице.

Но у Бэрена не было ответа, по крайней мере, такого, который он мог бы озвучить.

— Ну, что ж, тогда я сама буду строить предположения, а я считаю, что вы очень торопились уехать отсюда, оставив все, что могло бы тут принадлежать вам. И в результате получили многим больше, чем этот простой клочок земли, даже оказались в друзьях у монарха. Я и вправду удивлена, как же вы смогли найти путь назад к этому маленькому замку!

Ее настолько захлестнули эмоции, что дрожь начала сотрясать тело. Но отчего она дрожала, от гнева? От презрения? Бэрен не знал этого, но, подчиняясь своему характеру, ответил ей в той же манере:

— Я приехал, примчавшись на ваш вызов, точно послушный щенок, ведь так, моя леди? Что еще вы желаете, чтобы я сделал?

Бэрен требовал ответа, хотя и понимал, что ничего хорошего не услышит. Он не должен был прикасаться к ней, смотреть на нее, искать выгоду в этой сделке, ничего, кроме оскорблений и упреков.

Казалось, его слова полностью погасили ее страсть, она ответила размеренно и холодно:

— Будь это в моих силах, я сделала бы так, чтобы вы вернулись без моего приказа, без напоминания о старой клятве или вы так легко забыли моего отца и все, что он сделал для вас? Вы знаете, что он, умирая, шептал ваше имя? — спросила Женевьева.

Вина, сокрушительная и бесконечная, вновь навалилась на него, очевидно, именно этого девушка и добивалась, и Бэрен закрыл руками лицо. Что он мог сказать, не рассказывая того, что похоронено глубоко внутри него? Как объяснить тот эгоизм, который был так далек от того идеала, что она искала? Рыцарь совершенно беспомощно смотрел на нее, но она не пощадила его.

— Он так гордился вами! Считал вас своим сыном, хотя и был вашим господином. Он не позволял слова плохого про вас сказать, никогда не жаловался, что вы не возвращались! — проговорила Женевьева. И для мужчины это перевернуло мир: Клемент ждал его, а Бэрен подвел своего учителя.

— Мне жаль. Я был не прав, когда решил не возвращаться, — произнес Бэрен, с трудом сглатывая. Он подошел к окну и устремил взгляд в ночь.

— Даже Парсиваль^{1} вернулся, хотя и было слишком поздно, или вы забыли такие простые вещи? — спросила Женевьева.

Бэрен услышал горечь в голосе, полном укоризны, но это ее упоминание героя, столь часто встречающемся в романтических рассказах, вывело его из себя. Он резко повернулся на месте и оказался прямо перед ней.

— Как вы смеете стоять тут и отчитывать меня будто я ваша нерадивая служанка, переиначивая понятия чести и мои побуждения так, как вам угодно? Причины, по которым я уехал и не возвращался, касаются лишь меня и не имеют никакого отношения к неблагодарности или ложной гордости! — сказал Бэрен.

Женевьева распростерла к нему руки, сложив их будто в мольбе:

— Но тогда что? Почему? — спросила она.

Бэрен оказался перед сложным выбором. Что он мог ей ответить, чтобы не оказаться прямо нос к носу со своим прошлым. Но и солгать не мог. И он решил сказать часть правды.

— Я думал, что вы вышли замуж и не хотел злоупотреблять вашим гостеприимством, — пробормотал рыцарь.

— Если бы это и произошло, то, скорее всего, я не жила бы здесь, — ответила Женевьева. — И какое значение имело бы мое семейное положение?

Она что, действительно так глупа, что не понимает, или, может быть, просто слепа или излишне высокомерна? Бэрен сделал шаг вперед.

— Я не приезжал, так как не желал видеть вас замужем за кем-то другим! — сказал он. Затем рыцарь схватил ее за плечи, в этот раз не колеблясь ни секунды. — Когда мне вы принадлежать не могли!

Бэрен с еще большей страстью впился в губы Женевьевы, будто требуя права обладать ею, этот поцелуй радикально отличался от предыдущего. Может, рыцарь пытался так отогнать воспоминания, которые угрожали уничтожить его или хотел избавиться от страха. А, может, во всем виноват характер, или он ведет себя так из-за ущемленной гордости и беспомощности, или от охватившего чувства. И не важно почему мужчина это делал, Бэрен хотел лишь одного и, потворствуя желаниям, углубил поцелуй, вдавливая свои губы в ее. Она приоткрыла рот, и его язык проник внутрь, вторгаясь, исследуя, смакуя ее вкус. Тело рыцаря стало каменным от охватившего безумного желания. Он притянул ее к себе еще ближе. И вся неистовая тоска былых лет нахлынула на него.

Бэрен обхватил ладонями лицо девушки, погрузил пальцы в ее волосы, все сильнее впиваясь голодными поцелуями в губы. Когда дышать стало просто невозможно, то он ненадолго оторвался, чтобы просто вдохнуть. «Женевьева, Женевьева», — тихим шепотом повторял Бэрен. Воспоминания, томимые в глубине его сердца, прорвались наружу. Все это из-за нее. Все это только для нее.

И вот теперь она его жена. Кровь кипела в жилах рыцаря, неслась по венам, ликую победу. Подхватив Женевьеву на руки, мужчина понес ее к кровати, отодвинув полог, что перекрывал путь. Бэрен положил девушку на белоснежные простыни и на мгновение замер, любуясь этой картиной: она, лежащая, волосы рассыпались по подушке, жаждет его, только его.

Будто ожившая мечта, так часто томившая долгими ночами, Женевьева, чей образ преследовал его во снах. Сейчас же Бэрен упивался ее видом. Светлые волосы, мерцающие в свете свечей, раскиданные по подушке, будто зовущие уткнуться лицом в их шелковистую мягкость. Тело, такое хрупкое, тонкое и женственное, звало его, и впервые в жизни мужчина позволил себе остановить взгляд на ее груди, она была высокой, округлой, казалось, будто рвется наружу из оков корсета. В каком-то тумане, порожденном страстью, он опустил взгляд ниже: тонкая талия, четкая линия бедер, длинные ноги, видные из-под задравшейся юбки, аккуратные и маленькие лодыжки, которые спокойно мог обхватить ладонью, узкие стопы, обутые в кожаные туфельки.

Моя жена, дрожь прошла по телу Бэрена. Он позволил своему взгляду заскользить обратно к лицу Женевьевы, немного бледному, бесконечно красивому, такому родному и любимому. Бэрен и не предполагал никогда, что может такое увидеть в ее глазах. Сладость, нежность, какое-то ошеломление, порожденное доселе неизведанным желанием, но больше всего рыцаря поразил настороженный взгляд, этого никогда не было в мечтах. Он задержал дыхание, боясь, что сейчас Женевьева его отвергнет.

Пытаясь предотвратить ее протест, Бэрен наклонился к ней, но был остановлен рукой, прикоснувшейся к его груди. Ее тонкие пальцы словно прожигали насквозь, даже через ткань туники, но они и не пытались оттолкнуть мужчину. Он остановился и замер, наблюдая, как она опять прикусила губу. Рыцарь почти застонал от острого желания поцеловать то место. Где ее белые ровные зубки прикусили кожу, мечтал нежно ласкать ее губы самому, эти мысли порождали бешеный огонь, который полыхал все сильнее внутри него.

— Так же, как и Парсиваль относился к своей жене, не занимаясь с ней любовью в течение трех ночей после свадьбы, — произнесла Женевьева, снова возвращаясь к любимому рассказу.

— Слишком поздно, я уже думал над этим, — ответил Бэрен. И на самом деле, он мечтал об этом бесконечное количество ночей, когда его кровь горела в венах, а тело, казалось, сгорало дотла.

— Парсиваль…

Бэрен раздраженно выдохнул.

— Я не Парсиваль. Независимо от того, как бы вам хотелось, чтобы я был им! — прогремел он, подскочил на ноги, так как гнев требовал выхода. — Я не Ланселот, не Гавейн, ни любой другой героический персонаж из ваших романов!

И именно это, а не гнев или бесконечные речи, лишь это не дало Бэрену овладеть собственной женой: ужасное напоминание о том, что Женевьева знала, кем именно он был, и что таким она никогда не примет.

Женевьева вышивала. Она продолжала заниматься своими обычными делами этим утром, встречалась с поварами, игнорируя удивленные взгляды слуг и хихиканье служанок. Девушка не осмеливалась подходить с прямыми вопросами, но, конечно, слышала их предположения, которыми они обменивались полушепотом, относительно брачной ночи, и дрожь пробежала по ее позвоночнику. Больше всего ей хотелось залезть в какой-нибудь дальний угол, закрыться с головой одеялом и сжаться в клубочек.

Вся замковая челядь просто гудела слухами о том, как великий рыцарь поднялся по стене, чтобы попасть в комнату к даме. Мужчины хвастались смелостью нового лорда, восхищались дерзостью, в то время как женщины вздыхали о таком красивом подвиге. И лишь Женевьева знала, что к романтике это не имело никакого отношения.

Девушка глубоко и нервно вздохнула, пытаясь не вспоминать о том, как Бэрен целовал ее, или, что еще хуже, не думать, как он прикасался к ней, как подхватил на руки, будто дикарь, когда нес к кровати. Похоже, мужчин интересовали такие вещи, о которых она даже не подозревала. Как можно было так поступить и желать близости от совершенно незнакомого человека?

Это была ее ошибка, ведь это она его вызвала сюда. Женевьева все понимала, но находилась в отчаянии. После смерти отца соседи как падальщики слетелись на его земли, желая отхватить кусок. Но она отказалась передать свое наследство хоть одному из них. Не многим была, конечно, интересна та скалистая местность, на которой стоял замок, не защищенный от ветра. Никто не мог оценить его серую и мрачную красоту. Этот замок и эти земли будто впитались в кровь, стали частью ее, и Женевьева абсолютно не хотела, чтобы владельцем всего этого стал бездушный хозяин, вечно отсутствующий, который презирал бы ее наследие и вспоминал о своих обязанностях лишь тогда, когда придет время собирать деньги.

Но она не была совсем уж дурочкой и понимала, что не сможет вечно удерживать всех стервятников, которые считали, что весь мир принадлежит им, а женщина не играет никакой роли. Рано или поздно сюзерен отдал бы замок в награду какому-нибудь рыцарю, тому, кто ему понравился или за какие-либо другие заслуги. И она была бы вынуждена выйти замуж за постороннего человека, которому бы не понравился этот дом, кто, вполне вероятно, увез бы ее из Брандета, от людей, которые с незапамятных времен служили семье. Именно мысль об таких возможных ужасных перспективах и заставила Женевьеву думать о том, к кому бы обраться за помощью. А кто же еще мог спасти кроме Бэрена, произведенного в рыцари ее отцом? Разве он не поклялся защищать их до последнего вздоха?

Однако потребовалось все мужество, чтобы послать за ним, но даже в самых смелых мечтах она не предполагала, что рыцарь согласится. Но оказалось бы хуже, если бы Бэрен перенаправил ее просьбу еще кому-нибудь, другому лорду или даже самому королю. Тогда все было так же, как если бы она к нему и не обращалась.

Но Бэрен прибыл сам и согласился. И, оказалось, что все предположения Женевьевы ошибочны, хотя она и не этого боялась. Девушка была уверена, что великий сэр Бревер, осуществив клятву, помчится исполнять свои обязанности куда-нибудь в другие места. И отчего бы думать иначе, когда он едва ее узнал?

Женевьева с трудом сглотнула, она-то его сразу вспомнила, хотя Бэрен и сильно изменился. И вправду, такова была власть его внешности, от одного взгляда на которую у нее подгибались колени. Он уже не тот худой юноша, который когда-то жил в Брандете, а мужчина, мощный, хорошо сложенный, с четко очерченными мускулами, могучий, силу Бэрена она почувствовала, когда рыцарь ласкал ее. Одних воспоминаний о ночных объятьях и его руках хватило, чтобы пульс у девушки участился.

Будучи мальчишкой, он никогда не казался мягким и добрым, теперь же эта великая мощь, от которой лицо словно светилось, внушала страх, такой, что Женевьева даже на мгновение испугалась. Она искала проблески того, былого Бэрена в его темных глазах, но они стали бесчувственными и холодными, будто в них застыла сталь. И если в тайне девушка мечтала совсем о другой встрече, то рыцарь перечеркнул все мечты, и Женевьева поняла, что он сдержал клятву лишь оттого, что он человек слова, по обязанности.

Но чего же она ждала, когда сама вынудила его на этот брак? Женевьева почувствовала укол вины. Она надавила на него, захватила своим напором, считая и внушая ему, что свадьба — это единственный выход из ситуации, пусть и ненавистный, но выход. В раздумьях девушка опустила голову. Кто же мог теперь обвинить ее в том, что она искала утешения, спрятавшись у себя в комнате? И кто же считал, что этот могущественный, но такой далекий рыцарь решит присоединиться к ней здесь?

Воспоминания о ночи заставили ее щеки покраснеть, и Женевьева еще ниже опустила голову, пытаясь скрыть это. Она не хотела, чтобы служанки увидели и начали обсуждать причины румянца, и девушка была рада, что послала чрезмерно любопытную Алису за наброском. К сожалению, как только Женевьева вспомнила о ней, девочка тут же вернулась в комнату, с придыханием сообщая госпоже, что лорд Бревер проснулся и спустился вниз.

Рука девушки дернулась, пульс снова ускорился. И не важно, что тут говорили о Бэрене, ей это было не интересно. Однако Алису, которой немногим меньше 15, не обескуражила явная незаинтересованность хозяйки в своем муже. Она продолжала щебетать о новом господине.

— Не лорд он здесь, хотя и повелитель, но скоро отсюда уедет, — поправила ее Женевьева.

— Умчится в далекие края к великолепным замкам, чтобы спасать свою прекрасную даму! — произнесла Алиса с мечтательным вздохом, в то время как девушка состроила гримасу. Она не могла и представить, что же это за сражение могло быть во имя нее, Женевьевы!

— Ох, я никогда не видела такого мужчины, высокого, широкоплечего, с такими темными волосами и прекрасными глазами! — продолжала Алиса. — Да ведь одного его вида достаточно, чтобы все дамы попадали в обморок. А если и этого мало, то они могут вспомнить, что он — воин, барон и компаньон самого Эдварда. Да ведь почти как рыцарь круглого стола Короля Артура, что приехал сюда к нам!

— Мне казалось, я запретила тебе читать романы! — сказала Женевьева, резко обрывая нить, которой вышивала. Затем подняла свою голову и бросила на девочку тяжелый взгляд, она не раз ругала Алису за эту привычку, но та будто и не слышала.

Женевьева нахмурилась, вслушиваясь в тишину. И когда же она научится? Романтические истории были фантазией, это просто баллады, спетые трубадурами для благодарных слушателей. Несмотря на распространенность таких тем в песнях, рыцари не прелюбодействовали с королевами и леди, иначе лорды поубивали бы их, отрезав что-нибудь, очень нужное и важное. Не существовало никаких «судов любви», а если где-то в других странах они и были, то здесь явно нет мужчин, что дали бы клятву, которую могла бы оценить истинная леди. Большая часть рыцарей занята мыслями о собственном процветании, а не о том, чтобы размышлять о каких бы то ни было дамах. А те женщины, что считали иначе, просто страдали потом в будущем. Как же все это тяжело.

— Но, моя леди, — возразила Алиса. — Как вы можете просить, чтобы мы сами отказались от своего единственного удовольствия? Истории волнуют нас, дарят мечты о том, что где-то есть иные миры, где обитают поистине прекрасные рыцари и красивые принцы! Согласитесь, что в наше время не часто встретишь такого!

Где-нибудь, подумала Женевьева, но прежде чем она смогла что-то ответить, Алиса глубоко вздохнула:

— Если бы только какой-нибудь великий рыцарь, такой, как сэр Бревер, приехал бы за мной!

— Он не просто за мной сюда приехал, я вызвала его! — сердито ответила Женевьева. Хотя она и не желала говорить о своем браке, было бы лучше, если девчонка узнает правду. Нежели будет лепетать что-то подобное, закатывая глаза, точно глупая дурочка, с мыслями, полными мечтательной чуши. Она сама была такой когда-то.

Женевьева резко втянула воздух. Отец, обожая истории про короля Артура, пересказывал ей их все и поощрял интерес девушки к ее тезке и к героическим легендам прошлого. Честно говоря, Женевьеву и не надо было сильно принуждать, ибо она сама просто проглатывала такие романы, читая их на пергаментах, слушая рассказы трубадуров и бродячих старцев.

Но с возрастом к ней пришла мудрость и, к счастью, способность различать реальность и фантазию. Рыцари не влюблялись в дев с первого взгляда, да и страсть не захватывала их настолько сильно. Что они не вспоминали обо всем остальном. Да и дев они, похоже, тоже достаточно быстро забывали.

— Как бы ты не переворачивала правду, чтобы удовлетворить свои фантазии, Алиса, я хочу напомнить тебе, что до моего вызова сэр Бревер и не собирался приезжать в Брандет. И женился он на мне лишь потому, что дал клятву моему отцу и сдержал ее, — сказала Женевьева, ощущая всю горечь тех слов, что она произнесла.

— Но как вы можете говорить такое после вчерашней ночи? — спросила Алиса.

Лицо Женевьевы запылало, и она снова опустила голову, пытаясь сконцентрировать все внимание на вышивке, которая лежала у нее на коленях.

— Что ты имеешь в виду? — пробормотала девушка. Конечно же, никто не знает о тех поцелуях, которые подарил ей Бэрен и о том, как она отреагировала на них.

— Да ведь все говорят, что он был так очарован вами, что просто взлетел на крепостную стену к окну, лишь бы попасть в вашу комнату, — сказала Алиса.

Женевьева поморщилась от столь очевидной неправды, но разве важно, что говорят люди? Даже если они утверждали, что у него выросли крылья, и он полетел, будто парил на ветру или полз как паук по камням, она-то знала, что Бэрен это с легкостью сделал сам. Конечно, Женевьева видела, как рыцарь поднимался. Так же, как и прежде, несколько лет назад, ее сердце ушло в пятки, ей казалось, что он завис в воздухе и исчез, будто в небытие, лишь для того, чтобы появиться на вершине скалы, смеясь и торжествуя.

Память искушала девушку, заставляя вспоминать все, что было тогда, но Женевьева пыталась перебить эти сладкие моменты более новыми, циничными, болезненными, полными горькой истиной. Только рыцарь мог обернуть все в свою пользу, даже отвесную стену. И лишь Бэрен желал вспоминать лишь то, что ему казалось удобным. Но Женевьева не была столь глупой, чтобы моментально забыть все, что случилось в последние годы. И при всем этом, девушка не собиралась пускать этого человека — теперь уже фактически незнакомого — в свою жизнь и уж тем более в постель.

Женевьева снова вспыхнула, но осталась непреклонной. Вчера вечером ей удалось остановить его. Он лег внизу на шкуре возле огня, полностью одетый, в то время как девушка лежала на кровати, настороженная и с широко открытыми глазами. Когда она, наконец, заснула, была уже глубокая ночь, и какими же оказались ее изумление и злость, когда, проснувшись, обнаружила мужчину в своей комнате. Но Бэрен находился в спальне, и Женевьева не представляла, сколько он собирался еще там пробыть.

Что если сегодня вечером случиться тоже самое? То, что было прошлой ночью? Женевьева почувствовала, как пульс участился, конечно, это из-за паники, а не от волнения. Или так девушка себя убеждала. Похоже, она не могла рассчитывать на то, что Бэрен в ней не заинтересован. И в то же время Женевьева не могла запереться, это было, по меньшей мере, непристойно, ведь он тогда начнет кричать и колотить по двери. Или. Что еще хуже, вообще ее вышибет. Женевьева почувствовала, как дрожь пробежала по позвоночнику от мысли, что она может бросить вызов Бэрену, человеку столь сильному, уверенному, с таким убийственным взглядом.

Что же тогда делать? Бегство — не вариант, так как путешествие было бы слишком трудным, да и к тому же идти некуда, у нее нет ничего, кроме этого дома, который теперь принадлежит рыцарю. Женевьева сглотнула горький комок в горле и постаралась сконцентрироваться. Воспоминания девушки о ночи оказались весьма туманными, сотканными из взаимных обвинений, угроз, страха, что он заставит ее подчиниться. И, спаси господи, как она была почти готова уступить.

Непрошеные воспоминания о поцелуях вернулись, и Женевьеву вновь охватил трепет. Она словно горела в огне. На мгновение девушка позволила себе полностью погрузиться в воспоминания. Насколько те поцелуи отличались от ее мечтаний! Женевьева думала, что при поцелуе легонько соприкасаются лишь губы, но не полностью весь рот, не сплетаются языки, не плавится душа… Но, может, Бэрен не чувствовал того же, что и она. Как мужчина мог что-то испытывать, если у него не возникло ни малейших угрызений совести из-за того, что он так долго отсутствовал?

Эти мысли прогнали все тепло из тела Женевьевы. Эту ночь она провела без сна, задаваясь вопросом, почему Бэрен просто не признался, что забыл всех обитателей Брандета. Вместо этого он разбушевался. Закрылся в себе и набросился на нее. И это заявление, что он просто не мог и не хотел видеть Женевьеву замужем за другим, девушке хотелось рассмеяться над собой, но эта фраза затронула ее сердце.

Если всё дело было в том, что Бэрен хотел лишь её, то он мог бы просто заявить на неё свои права — у него было достаточно времени, чтобы сделать это, ведь ещё в юности она обратила на него внимание и поклялась себе, что именно этот человек станет её мечтой, её половинкой, её судьбой. Но человек её мечты никогда бы не оставил её, он бы обязательно вернулся, торжествуя, он бы кинул весь мир к её ногам.

Женевьева фыркнула с отвращением. Всё прошло мимо неё, пока она так ошибалась и так глупо блуждала в дымке, порожденной слишком многими прочитанными романами. К сожалению, лишь один вид Бэрена грозил снова вернуть её к той старой гадкой привычке, разве не она снова упомянула Парсиваля, хотя вовсе не собиралась делать этого? Женевьева вздрогнула, вспомнив свои последние слова. Так же и Парсиваль относился к своей жене, не занимаясь с ней любовь в течение трех ночей после свадьбы.

Это было бессмысленно, это не имело ничего общего с её браком, который был так далек от истории легендарного героя и его жены. Но, когда она упомянула о той легенде, Бэрен оставил её, рассердившись, что она сравнила его с рыцарем из рассказов. Интересно отчего? Из-за того, что это напомнило ему о нехватки галантности в его поведении, или было что-то ещё? Этого Женевьева не знала, но надеялась, что эти слова спасут её и в будущем, если он снова попробует взять над ней вверх.

А что же будет по истечение трёх ночей? Женевьеву охватила дрожь и она сказала себе, что к тому времени Бэрен уже уедет, вернётся к своим приключениям, оставив Брандет, как и прежде.

Но Бэрен был все ещё в замке, собираясь ужинать, и Женевьева ощущала как натянуты её нервы. Она избегала его весь день, даже ела у себя в комнатах. Но от страха, что он найдет её, смело высказав ей всё, что думает, она едва была в силах есть, особенно после того как Алиса, прямо с порога сообщила о его отсутствии за столом.

Где же он поел и когда? Женевьева задавалась этим вопросом и волнение поднялось в её крови, когда она поймала себя на том, что старые привычки возвращаются к ней. Ей снова было не всё равно, голодал ли Бэрен. Скорее всего простая пища Брандета не удовлетворяла изысканным вкусам Бэрена. И похоже, что не только пища не удовлетворяет его, с горечью подумала Женевьева.

Она нахмурилась, отгоняя от себя эти мысли, чтобы сконцентрироваться на том, каким стал Бэрен. Со слов Алисы, он не проявил большого интереса ни к главной башне замка, ни к надворным постройкам, предпочтя уединиться с Хьюбертом, старым управляющим поместьем, и просматривать счётные книги. Этот факт оценки её работы, раздражал Женевьеву. Неужели он думает, что знает здесь что-то лучше, чем она? К счастью, он сообразил не приближаться к ней со своими дурацкими вопросами о её управлении, иначе она высказала бы ему всё, что о нём думает, и, причём, в значительно более резкой форме чем говорила прошлой ночью.

Охваченная воспоминаниями о прошлой ночи, Женевьева постаралась успокоить свое сердце. Теперь она знала что такое поцелуи, каково это — чувствовать прикосновения его языка к своим губам; эти поцелуи открыли ей так много и она бросила взгляд на двери своей комнаты, боясь, что снова не устоит перед ним. За окном уже сгущались сумерки. Придёт ли он к ней или нет? Женевьева дрожала мелкой дрожью, хотя и не знала чего бояться больше, того что он придет или того что решит не приходить.

Тут он вошел, открыв двери, будто у него было полное право входить в её комнату. Женевьева резко втянула воздух и посмотрела на него, но его глаза были непроницаемы, ни единой мысли не отражалось во взгляде. Схватит ли он её неожиданно? Или начнет ругать за то, что она весь день его избегала? Женевьева расправила плечи и сказала себе, что она ничего и никого не боится, и меньше всего Бэрена Бревера, не зависимо от того, лорд он или нет.

— Я просматривал сегодня ваши счета, — сказал он. Женевьева даже не взглянула на него. — Я смотрю, Вы вполне хорошо справляетесь.

Удивленная его словами, она подняла взгляд и постаралась при этом не слишком пристально смотреть на него. Привыкнет ли она к этому когда-нибудь? Его тёмные волосы, такие густые и гладкие, падали на плечи, такие широкие и сильные, и казалось, что он весь был таким — большим, сильным и невероятно притягательным. Он всегда был высок, но теперь он ещё и возмужал, он не потолстел ни на дюйм, лишь твердые мускулы выступали под тканью его туники. Женевьева с трудом сглотнула и отвела от него свой пристальный взгляд.

— Вы поели? — спросила она, стараясь говорить непринужденно и незаинтересованно.

— Да, — ответил он, а затем удивил её, рассмеявшись. Хотя, смех его не был беззаботным. — Скорее всего Вам не понравиться то, что, не увидев нас за столом, все в замке решили будто мы тут наверху познаем радости супружеской жизни.

Женевьева резко дёрнулась, чуть не задохнувшись от волнения.

— Н-но, Вы!.. Я!.. — пробормотала она, затем сердито отвернулась. — Вы что, подслушиваете в замочную скважину?

— Да нет, — ответил Бэрен. — Просто весь Брандет гудит от слухов и предположений.

Они бы утихли, если бы Вы уехали, подумала Женевьева. Вслух же она сказала:

— Да, я слышала часть этих слухов, в основном относительно того, что у Вас выросли крылья и Вы взлетели к моему окну.

Бэрен рассмеялся. На сей раз звук его смеха был мягок и низок, и настолько неотразим, что Женевьеве пришлось приложить все свои силы, чтобы не рассмеяться в ответ.

— Очевидно, за эти годы, люди здесь забыли про Ваш необычный талант лазанья по стенам, — добавила она.

Ответом ей стала оглушительная тишина, столь долгая и многозначная, что в конце концов Женевьева повернулась, чтобы снова взглянуть на мужа, но обнаружила, что тот, завернувшись в плащ, лежит на полу спиной к ней. Очевидно, его краткий интерес к её очарованию снова угас. Женевьева боролась с охватившим её сильным, граничившим с болью, разочарованием, и попыталась убедить себя, что должна испытывать лишь облегчение.

Она медленно поднялась и направилась в свою собственную постель, плотно закрыв занавеси вокруг кровати, пытаясь отгородиться от Бэрена. Но казалось, что старые привычки вернулись к ней, ибо даже не видя его, она всем своим существом ощущала его присутствие и не могла выкинуть его образ из своей головы.

Бэрен пытался заснуть, но все его попытки были тщетны. Он спал и на более жестких кроватях, на более холодных полах, но ни разу это не вызывало такой боли в его теле и его душе. Весь день он пытался скрыться от прошлого, уединившись с Хьюбертом и сконцентрировавшись на управлении поместьем, переключая мысли старика на дело всякий раз, как тот погружался в воспоминания. Но это место давило на него, словно тисками сжимая его грудь, заполняя его мысли, сбивая его дыхание.

Бэрен вздрогнул, когда нежный аромат роз донёсся до него, вызвав головокружение, заставив его кровь бежать по телу быстрее, пробуждая небывалое возбуждение в его теле. Где его здравый смысл, которым он так гордился? Похоже просто удрал. Иначе почему он лежит здесь и терпит боль из-за женщины, с которой он даже не в состоянии поговорить. Как он мог приехать и жениться на той единственной женщине, которой он совершенно был не нужен? И почему она до сих пор так и не вышла замуж?

Бэрен ухватился за этот вопрос, мучивший его и не позволявший от него отделаться. Ведь Бэрен слышал, что она была с кем-то помолвлена. Что стало с тем человеком? Он умер или расхотел жениться? Чем больше Бэрен об этом думал, тем сильнее распалялся. Наконец он не выдержал, перевернулся и, уставившись в полог её кровати, громко произнёс в полумрак:

— Что стало с вашим суженным? Почему Вы не вышли замуж? — спросил Бэрен, поднявшись и облокотившись на руку. Вопрос прозвучал резко и обвиняюще.

В течение медленно тянувшейся минуты он думал, что она уже заснула или притворялась спящей, лишь бы не отвечать. Рассержанный, он испытывал огромное желание подняться, подойти к ней и разбудить, но, находясь в таком состоянии, он понимал, что это была не лучшая идея. Он не должен даже смотреть на её кровать, думал он, как раз когда занавеси зашевелились и раздвинулись в стороны.

Несмотря на то, что он пытался забыть всё, что связано с хозяйкой Брандэта, Бэрен точно знал, что независимо от того, как долго он проживёт, он никогда не забудет этой картины: как медленно раздвигались занавеси на её кровати. Что бы он там ни думал, но этого он никак не ожидал. Он затаил дыхание в напряженном ожидании и сердце его, словно колокол, громко стучало в груди. Когда Женевьева наконец показалась в тусклом свете огня, он увидел, что она была полностью одета, и всё же почувствовал горячее и необузданное желание быть там, где она стояла на коленях и её волосы струились свободной волной.

— Помолвка была разорвана, — просто сказала она.

И словно подчеркивая окончание обсуждение данного предмета, она взялась за край занавеси. Сердце Бэрена дёрнулось, будто пыталось выпрыгнуть из груди, чтобы остановить её руку.

— Кто её разорвал? — хрипло спросил он.

— Я, — ответила она, потупив взор.

Весь её вид говорил о том, что не хочет обсуждать эту тему, но внезапно для Бэрена стало принципиально важно узнать всё. Что такого сделал этот человек?

— Почему? — потребовал он ответа, готовый, несмотря на всё, встать на защиту её интересов.

Со вздохом, Женевьева спустила ноги и села на кровати.

— Я становилась старше и отец стал волноваться, так как я не отвечала взаимностью ни одному рыцарю, что просил моей руки, — объясняла она ровным голосом, всё ещё не смотря на него. — Так что он решил заставить меня принять решение, обручив с Уильямом Лангбэйном. Я думала, что должна согласиться на это, чтобы не разочаровывать отца.

Она говорила и, пусть даже слова звучали правдиво, желудок Бэрена скрутило в узел.

— Я думала, что смогу сделать это, — сказала она.

Бэрен во все глаза смотрел на неё. А она в это время всё своё внимание обратила на шнурок, свисавший около полога её кровати, перебирая его пальцами, будто он мог помочь ей снова обрести чувство комфорта и уверенности в себе, перед тем, как продолжить:

— Но я не смогла, — пробормотала она. — Наконец я сказала отцу, что не могу сознательно решиться на брак, зная, что буду плохой женой Уильяма и подведу его.

Бэрен проглотил готовый сорваться с губ протест, так как Женевьева никогда и никого не смогла бы подвести. И он не знал ни одного человека достойного её, даже включая его самого.

— Так как мой отец очень заботился о маме и любил её, он отказался заставлять меня вступать в союз без любви, особенно, если бы это разлучило бы меня с ним, — добавила она, встретившись наконец взглядом с Бэреном. — И это был конец моей помолвки. Уильям с пониманием отнёсся к этому и через несколько месяцев женился на Элизабет Троуфорд.

Бэрен знал, что должен был почувствовать облегчение от её слов. Вместо этого его охватила дикая, беспричинная эйфория. Он был рад, что её с тем мужчиной не связывала любовь, слишком рад. И молниеносно за этой радостью на него накатил собственнический инстинкт. В тот момент, Бэрен больше всего на свете хотел подойти к ней, подхватить на руки и заставить её забыть любого мужчину, которого она когда-либо знала.

— А Вы? Отчего Вы всё ещё не женаты?

Бэрен был так погружён в свои эмоции, что лишь уловил её голос, но вопрос Женевьевы проник в его мысли, остановил все его неистовые импульсы и рассеял все мечты, которые роились в его голове. Он накинул на себя плащ и закутался в него.

— Возможно, я столь долго был странствующим рыцарем, что просто не смог изменить своим привычкам, — пробормотал Бэрен.

А затем он снова отвернулся, отгораживаясь от неё и скрываясь от прошлого, чтобы она не смогла вытащить его сокровенные мысли, обнажить его душу и увидеть всю правду.

Бэрен стоял в дверях замка и смотрел на море, задаваясь вопросом, что он здесь делал, если это было последнее место, где он хотел быть. Он должен уехать. Для его отъезда не было никаких препятствий, даже его жена не была против. И всё же что-то держало его здесь — было ли это его прошлое или будущее, он не знал.

Между тем, он так ничего и не решил, колебался, а ведь пока он разбирался тут со своим прошлым, множество иных обязанностей ждали его в собственных владениях. Вернуться домой. Но как только эти слова всплыли в его сознании, Бэрен ощутил, что новые земли свои он не мог назвать домом, он будто чувствовал, что его судьба находится здесь, где были его корни. Он покачал головой и попытался избавиться от этих мыслей.

— Всё еще здесь?

Бэрену сначала показалось, что это он сам вслух озвучил свои мысли, но потом он понял, что сам не произносил ни слова. Он медленно обернулся и увидел Криспина с издевательской усмешкой на губах.

— Всё это теперь принадлежит мне, Криспин. Или ты попытаешься оспаривать мои права? — спросил Бэрен.

У него не было никакого настроения спорить со старым рыцарем. Терпение Бэрена и так было полностью истощено его женой. На мгновение ему показалось, что Криспин сейчас бросит ему вызов, и рука его сама потянулась к рукояти меча, но Криспин лишь скрестил руки на груди.

— Нет, поскольку я уверен, что достаточно скоро Вы уедете, — сказал Криспин. — Мне интересно, отчего Вы всё ещё здесь? Никто не помнит Вас, а те кто помнят хотели бы забыть навсегда.

Бэрен мог с этим поспорить, так как то, что он видел, полностью противоречило словам Криспина. Все люди Брандета были очень любезны с ним, если не более, что крайне удивляло Бэрена. И будто подтверждая эти мысли один из рыцарей, проходя мимо, поприветствовал его:

— Добрый день, милорд! — сказал юноша, приветливо взмахнув рукой, и этот жест совершенно не выглядел неискренним.

Бэрен склонил голову в ответном приветствии. После он обернулся к Криспину и вопросительно приподнял брови.

— Те кто не знают Вас, могут Вам кланяться и почитать лакея Эдварда, но никто не хочет, чтобы Вы здесь оставались, — брюзжал старый рыцарь. — Я Вам говорил, что многое тут поменялось, так что Вам лучше бы уезжать отсюда! Неужто Вы думаете, что леди Брандета всё ещё будет тосковать по Вам? Она давным давно пришла в себя и проклинает Ваше имя наравне со всеми нами!

Сказав это, Криспин развернулся и пошёл прочь, хотя и не получил от своего лорда разрешения удалиться. Бэрен смотрел ему вослед, слишком ошеломлённый, чтобы подметить эту деталь. Женевьева, тоскующая по нему? Он встряхнул головой, не в силах поверить в это, но он знал, что Криспин не настолько умён, чтобы придумать такую ложь. Несмотря на весь здравый смысл, надежда всколыхнулась в его груди, и Бэрен осознал, что должен узнать всю правду прежде, чем покинет Брандет.

А узнать это был лишь один способ: спросить саму Женевьеву.

Хотя он снова не появился к обеду, этим вечером Бэрен ужинал в зале, и удивлялся, почему раньше он избегал есть в зале со всеми. Кроме Криспина, бросающего на него недовольные взгляды, никто более, казалось, не питал к нему неприязни. И если кое-кто из более старых жителей замка и предлагал вспомнить прошлое, Бэрен просто менял тему разговора. В действительности, это было сделать гораздо проще, чем пытаться объяснить причины отсутствия его жены. Он стойко вынес несколько добродушных, подчас слегка грубоватых, комментариев по поводу её отсутствия.

Он позволил людям и дальше отпускать эти комментарии, которых стало ещё больше, когда он поднялся из-за стола раньше времени и отправился в комнаты жены. И хотя он страстно хотел её видеть, всё же, по мере того как он подходил к её комнатам, шаги его замедлялись, и нетерпение постепенно остывало, а былые сомнения вновь начали грызть его. Что он скажет ей? Задавшись этим вопросом, Бэрен ясно осознал, что прошлое, которое он столь долго отрицал, могло догнать его и ударить со всей силой и болью.

Но он не мог заставить себя уехать из Брандета, не узнав правды, и с этими мыслями он вошел в их комнату. Его жена сидела перед камином, устремив взгляд на огонь, и выглядела так, будто вся тяжесть мира лежала на её хрупких плечах. И в эту секунду Бэрен осознал, сколько боли он принёс ей. Она попросила его о помощи, и дав ей номинально своё имя, он думал лишь о своей гордости, совершенно не беря в расчет её горе и её заботы, то бремя, что она несла с того момента как потеряла отца, всю ответственность за эти земли, что свалилась на неё. И даже если Женевьева совершенно не заботилась о нём, всё равно она заслуживала чего-то большего, чем его раздражительность.

Бэрен медленно приблизился к ней. И на сей раз когда он опустился перед ней на одно колено, это был жест рожденный не обязанностью, а желанием, исходившим из самых глубин его сердца. Воспоминания тёмным роем опять пронеслись где-то в глубине его сознания, но он просто проигнорировал их, глубоко вздохнул и, склонив голову, спросил:

— Чем я могу служить Вам, миледи?

К удивлению Бэрена, Женевьева разрыдалась. В замешательстве, он беспомощно смотрел на неё, а затем протянул к ней руку, не до конца уверенный, как именно он может утешить её. Но она отшатнулась от него до того, как он смог её коснуться. Быстро вскочила на ноги и отошла, утирая слезы, пытаясь успокоиться.

— Не надо надо мной насмехаться! — сказала она, поворачиваясь к нему, и Бэрен был ошеломлён той страстью, с которой она произнесла эти слова. — Вы собираетесь разрушить всё, чем я когда-то дорожила?

— О чем Вы? Что я сделал? — спросил Бэрен, изумлённый и поражённый этой женщиной, которая будто светилась каким-то внутренним пламенем, которого он никогда не видел прежде.

Она и вправду изменилась и повзрослела, причем не только физически, и от этих мыслей кровь Бэрена закипела и понеслась по венам.

Она впилась в него взглядом, кровь прилила к её щекам, она была в ярости.

— Вы? Ну, конечно же, Вы-то ничего не сделали!

Затем, так же стремительно как и появился, гнев исчез из её глаз, оставив в них лишь выражение потерянности и абсолютного несчастья, и, встретившись с ней взглядом, Бэрен почувствовал, будто железные обручи стянули его грудь, не давая ему дышать.

— Я ошиблась, — прошептала она. — Ошиблась, ибо отдала все свои надежды, мечты и любовь в руки человека, который обманул мои ожидания.

Она отвернулась от него и, уткнувшись лицом ладони, снова залилась слезами.

Бэрен стоял и потрясенно смотрел на жену; никогда прежде он не видел Женевьеву плачущей. В юности она была слишком довольной жизнью и слишком сдержанной, чтобы плакать, если вдруг кто-то выказывал пренебрежение к её счастливому существованию. А сейчас, став взрослой женщиной, она казалась слишком холодной и отчуждённой, чтобы её могли коснуться какие-либо эмоции, особенно такие сильные; но горе её было слишком очевидно и не заметить его было не возможно.

Что-то внутри Бэрена снова пробуждалось к жизни, и чувства давным давно похороненные, но не менее сильные, чем её, воскресали. Кто сделал это с ней? Отбросив всякую предосторожность, он шагнул к ней и взял за плечи, прижав её спину к своей груди. Но желанному успокоению мешали его гнев и ревность.

— Скажите мне кто похитил Ваши мечты? Кто обманул Ваши ожидания? Кто… — Бэрен споткнулся на этих словах, — отверг Вашу любовь?

К его изумлению она рассмеялась, но смех её был наполнен скорее отчаяньем, чем весельем.

— Не знаете, Бэрен? Тогда Вы и вправду столь же несведующий и неосведомленый, как Парсиваль.

Бэрен автоматически напрягся при упоминании о легендарном герое, но затем до него дошло значение всех остальных её слов, и это ударило по нему сильнее, чем упоминание средневекового рыцаря. Он резко втянул воздух, чувствуя боль и недоверие, которые были порождены её словами.

— Если Вы считаете, что это был я, то я могу лишь попросить у Вас прощения за нарушенное обещание.

— Нарушенное обещание? — спросила она, как будто удивленная его выбором слов. — Нет, Вы ничего не обещали мне, прежде чем уехать. Это была моя собственная ошибка, ибо я по-дурацки цеплялась за мечты, слишком долго надеялась на что-то.

Пальцы Бэрена, сжимавшие её руки, задрожали, как и весь его мир, разрушая не только его недавние предположения, но и предположения, порожденные годами.

— Когда я услышала о том, что Вас посвятили в рыцари, я обрадовалась вашей удаче, — сказала Женевьева. — Наконец, Вы получили то, о чем так мечтали, то, чего Вы всегда желали! Это была Ваша мечта, а моя мечта, которую я столь долго лелеяла в сердце, моя надежда, что, став рыцарем, Вы попросите моей руки.

Из её груди вырвался резкий и ломкий смех, который разрывал Бэрену сердце, и он склонил голову, прижавшись подбородком к её макушке.

— Но когда отец возвратился, Вы не вернулись с ним. Он сказал, что Вы отправились делать себе имя своими собственными заслугами и усилиями.

Бэрен было открыл рот, чтобы возразить, что отправился он зарабатывать денег, ибо имя его не стоило ничего. Но прежде чем он смог сказать хоть слово, Женевьева продолжила, будто начав, она уже не могла остановиться.

— В течение долгого времени я ждала от Вас весточки. Я знала, что Вы не умели писать и читать, но, тем не менее, я надеялась, что Вы передадите хоть что-то, я изводила проезжавших мимо менестрелей и купцов, выспрашивая новости про Вас. Но от Вас не было ни слуху, ни духу, я даже не знала, где Вы были. И всё же я написала Вам письмо, надеясь отправить его, как только я бы узнала, где Вы. Но месяцы шли, затем шли годы, и моя надежда тускнела с каждым днём.

Она замолчала на секунду, чтобы выровнять дыхание, лёгкая дрожь пробежала по её телу и передалась ему.

— Наконец мы услышали о Ваших делах и заслугах, о рыцаре, что выиграл много турниров, который путешествовал везде и получил славу за свои деяния. Отец был взволнован и горд, но мое счастье и радость за Вас были омрачены моим ущемленным самолюбием. Вы забыли меня в своих странствиях? Вернулись бы Вы когда-нибудь сюда?

Бэрен чувствовал её боль, как свою собственную, её слова вытащили на свет все его надежды и мечты, глубоко похороненные в душе. Он провел ладонями по её рукам, остановив их на её талии, притянул её ближе к себе, словно пытаясь защитить от жалящих слов и воспоминаний.

А она неумолимо продолжала свою исповедь:

— И хотя я никогда не произносила свои надежды вслух, мой отец мирился с моим равнодушием к браку, но, в конце концов, он начал давить на меня. Я понимала его беспокойство о будущем, и всё же уклонялась от принятия решения, часть меня всё ещё не готова была расстаться с этим безумием. И хотя я поклялась не ждать Вас, всё же в глубине души я молилась о моменте, когда Вы приедете в Брандет и потребуете свою леди.

Руки Бэрена, обнимавшие её, напряглись, когда она произносила эти обвинения, которые он не мог отрицать.

— Именно поэтому вы разорвали помолвку, — сказал он.

И хотя он знал, что должен признать вину за всё это, вместо этого он почувствовал, как примитивная волна собственничества затопила его. Он был рад, что она не испытывала любви ни к кому другому, и счастлив оттого, что она ждала его так долго.

— Я не намеревался избегать Вас, — сказал Бэрен. Он глубоко вздохнул, зная, что не может больше игнорировать своё прошлое, ну или, по крайней мере, ту его часть, которая была связанна с Женевьевой, ведь она занимала такое важное место в его жизни. — Вначале, я только хотел выжить в сражениях. Тогда же, когда борьба закончилась, я мог думать лишь о том, чтобы стать достойным звания рыцаря.

Бэрен сделал паузу, тщательно подбирая слова.

— Но вскоре я обнаружил, что этого невозможно добиться будучи бедным, небольшой факт упущенный в романах о рыцарях. — Он снова заколебался, не желая говорить всей правды, даже понимая, что она её заслужила. — Мне были нужны деньги не только для того чтобы жить, кормить себя, но и для покупки доспехов и оружия, и на то, что стоило дороже всего остального — хорошего боевого коня, — добавил он.

— Но у отца был…

Бэрен прервал ее:

— Клемент и так сделал для меня более, чем достаточно. Я сам должен был заработать себе состояние. — Он сделал ещё один глубокий вздох. — Я не мог вернуться к вам без гроша в кармане, будто попрошайка подойти к воротам замка, посвящённый в рыцари, но не имея ничего, что я мог бы предложить Вам.

Бэрен почувствовал, как Женевьева зашевелилась в его руках, но он крепко держал её, не находя в себе сил отпустить её или посмотреть ей в лицо.

— Всё, что мне было нужно — это Вы! — запротестовала она.

Бэрен грустно покачал головой.

— Но как бы я мог потом называться рыцарем и даже просто мужчиной, если бы пришел к Вам с пустыми руками?

— Что за глупые мысли гуляют в мужских головах, — пробормотала Женевьева.

Бэрен улыбнулся её возмущенной реплике, хотя он понимал, что другой реакции быть и не могло.

— Клемент предполагал, что я смогу обеспечить себе жизнь, участвуя в турнирах, и я преуспел в этом, — сказал он. — Я побеждал многих, получая от них деньги за выкуп их лошадей и доспехов; так я смог начать копить и набиралась кругленькая сумма.

— И сколько же Вам было бы достаточно? — спросила его Женевьева, с примесью горечи в голосе. — Когда бы Вы накопили достаточно, чтобы вернуться?

Бэрен не ответил, он и сам не знал ответа. Он никогда, ни на минуту, не забывал о ней. Женевьева всегда была с ним, его якорь и его талисман, причина всего, что он совершал и чего добился. И все же, даже когда Эдвард выбрал его, Бэрен всё ещё оставался странствующим рыцарем, без земель, которые он мог бы назвать своими. Мог ли он вернуться и заявить претензии на Брандет? По какому праву? И таким образом, он всё откладывал и откладывал свое возвращение, думая, что он должен сделать больше, иметь больше, быть чем-то большим.

Он с трудом сглотнул.

— Лорды стали замечать меня и брать в услужение, пока наконец сам Эдвард не обратил на меня внимание, ведь он любит турниры, и не предложил мне присоединиться к нему в войне против Уэльса. Именно тогда я и услышал о Вашей помолвке, — сказал Бэрен.

И именно тогда гнев послал его в самую гущу сражения, заставляя крушить и уничтожать врага, нестись сквозь вражеские ряды точно копьё, зарабатывая себе славу, которой он больше не искал. И когда наконец война была окончена и Эдвард наградил его землями, Бэрен был уверен, что она уже вышла замуж за другого. Он похоронил свои надежды, равно как и часть самого себя.

— Но почему Вы не приехали тогда, когда услышали о моей помолвке? — спросила Женевьева.

— Мы были в самой гуще боевых действий, — ответил Бэрен. Но не это было причиной, и они оба понимали, что это не было оправданием. Бэрен глубоко вздохнул, про себя признавая это. — Какое право я имел рушить Ваше счастье? — спросил он.

— Так что, Вы со спокойной душой отдали меня незнакомцу, избавив себя от любого беспокойства, даже не подумав о том, всё ли со мной хорошо, не нуждаюсь ли я в чем-нибудь? — спросила Женевьева, и под конец вопроса, её голос чуть не сорвался на крик.

— Но и Вы не отправили ни одного из тех писем, которые Вы, по Вашим словам, написали, чтобы хоть как-то ободрить меня, подать знак или просто проинформировать о том, что Вы всё ещё помните моё имя! — возразил Бэрен.

— Была же у меня гордость! — сказала Женевьева.

— Так же как и у меня! — ответил Бэрен.

Комната погрузилась в тишину, пока наконец Женевьева не заговорила вновь.

— И мы оба страдали от этого, — сказала она. — А сейчас уже слишком поздно.

— Так ли это? — спросил Бэрен.

Как он мог поверить в это, если мог опустить свой подбородок на её светлые локоны, ощущая её аромат, и чувствовать её податливое тело прижатое к его собственному? Когда он развернул её к себе лицом, упиваясь чудом её близости, все прошедшие годы будто стёрлись из памяти. И даже если какие-то сомнения ещё оставались в нем, Бэрен их полностью проигнорировал, отдавшись радости, которая затопила его целиком.

Когда она наконец встала лицом к нему, Бэрен поднял её подбородок и увидел, что на ресницах всё ещё сверкали капельки слез. Стирая их поцелуями, он позволил своим губам исследовать её, такие любимые, черты, покрывая поцелуями её брови, её бледные щеки, её губы…

Когда губы Женевьевы встретились с его губами, осторожными, но нетерпеливыми, Бэрен почувствовал, что в его тело, будто толчками, возвращается жизнь. Стон сорвался с его губ, когда он начал привлекать её всё ближе и ближе к себе, пока её руки не сплелись на его шее. Подхватив Женевьеву на руки, он понес её к кровати и опустил на белоснежные простыни. На сей раз, когда он стоял рядом с ней, она потянулась к нему, заставляя лечь рядом.

Когда Бэрен медленно опустился на неё, то понял, что дрожит; он так долго ждал этого момента, так страстно мечтал и почти не надеялся. Он посмотрел в её глаза, где больше не было холодности и укора, а лишь нежность и тоска, и тогда последняя стена, что он возвёл между ними начала рушиться.

— Женевьева, — прошептал он, поглощенный страхом, желанием и любовью, которую он прятал глубоко в себе и так тщательно охранял все эти годы.

И каждый взгляд на неё, каждый звук, что слетал с её губ, каждое прикосновение к ней были настоящим пиром для его изголодавшейся души; она была для него бесценным сокровищем, так неожиданно попавшим в его руки. Он склонился над ней, упиваясь её видом, затем протянул к ней руку, желая коснуться её кожи. На мгновение его пальцы замерли в миллиметре от неё, а затем коснулись её волос. Между его пальцев заскользили шелковистые пряди, с нежностью и мягкостью которых мог сравниться лишь шелк её кожи, который он ощутил, коснувшись её тонкой шеи.

— Бэрен, — ответила она севшим голосом, призывая его к действиям.

И звук её голоса ещё сильнее разгорячил его кровь, заставляя желать её ещё сильнее, ещё неотвратимее, хотя казалось, что сильнее жаждать её было просто невозможно. Она притянула к себе его голову и он поцеловал её со смесью страсти и любви, которые казалось текли по его венам вместе с кровью, заставляя её отвечать ему с не меньшим пылом.

Это было настолько больше того, на что он смел когда-либо надеяться, что Бэрен, наверное, был бы доволен только целуя её на протяжении всей этой ночи, лишь касаясь её губ, мечты о которых поселились в нём ещё с ранней юности. Но она начала двигаться ему навстречу, изгибаясь всем телом и прижимаясь к нему, разжигая пожар в его чреслах, который он безрезультатно пытался потушить.

И тогда вновь прикоснувшись к ней, он пробежался руками вдоль золотых волос, по бокам, и добрался до бёдер, которые прижимались к нему. Он резко втянул воздух, притягивая её к себе ещё сильнее, чувствуя, как её мягкий живот прижимается к его затвердевшему естеству. Он из последних сил боролся с желание снять с неё платье и потеряться в ней, он пытался найти хоть какую-нибудь мысль, которая помогла бы ему вернуть потерянное самообладание.

Именно его любовь к ней заставила его сбавить темп. Тяжело дыша, Бэрен поднял голову и вгляделся в её лицо. Там он увидел удивление и желание, сладкое отражение его собственных эмоций, когда-либо воображаемых или реальных, и его сердце забилось с удвоенной силой, наполняя все тело волнением. Набрав воздуха в грудь, Бэрен взял её руку и поцеловал по очереди каждый пальчик, медленно и глубоко дыша, пытаясь потушить пожар в крови.

— Миледи, Вы принимаете меня? — спросил он. — Как своего настоящего мужа?

Он смотрел на неё, с волнением ожидая ответа, а его губы скользили по её запястью.

— Да, сэр Рыцарь, я беру Вас, — сказала она и улыбнулась, хотя в глазах стояли слёзы и голос её дрожал.

После этих слов Бэрен начал медленно снимать с неё платье, и каждый обнажавшийся кусочек её плоти вызывал у него восторг, был драгоценной находкой, которой он поклонялся своими глазами, своими пальцами, своими губами; и вот наконец она полностью обнаженная предстала перед ним, такая хрупкая, с белоснежной кожей, но у него было лишь мгновение, чтобы полностью насладиться этим зрелищем, поскольку Женевьева с поспешностью начала дёргать его тунику, и пока он стягивал тунику через голову и отбрасывал в сторону, она уже начала покрывать поцелуями его обнажившуюся грудь. Бэрен застонал, поймал её, прижав к себе, и они оба упали на простыни.

Ощущение от соприкосновения их кожи вызывало у него наслаждение, которое он почти не мог переносить; дрожь сотрясала его тело и два желание разрывали его на части: потребность поскорее достигнуть пика и завершить эту агонию, и остаться навсегда в таком положении — тело к телу, сердце к сердцу. Но Женевьева казалось обвивалась вокруг него, точно сирена, зову которой он не мог противостоять. Он перевернулся и навис над ней, готовый заявить свои права на приз, на завоевание которого он потратил всю свою жизнь.

Когда в конце концов он вошел в неё, Бэрен почувствовал, что наконец он попал домой, и это не имело никакого отношения к землям, дарованными ему королем, или даже к незащищённому от ветров Брандэту. Здесь, с этой женщиной, он нашел и покой и вызов, и красоту и разум, и прошлое и будущее.

Бэрен хотел бы заговорить, облечь в слова хоть часть из того, что он чувствовал, но когда Женевьева зашевелилась под ним, все слова вылетели у него из головы и его единственной мыслью осталось доставить им обоим удовольствие, постаравшись при этом как можно безболезненнее лишить её девственности. Когда он попытался пройти чуть дальше, она вскрикнула и он приложил все усилия, чтобы успокоить её и превратить крик боли в стоны наслаждения. Когда стоны Женевьевы заполнили комнату, и тело её начала сотрясать дрожь приближающегося удовольствия, Бэрен присоединился к ней.

Он не торопился возвращаться в реальный мир, столь велико было его наслаждение, но постепенно он пришёл в себя, отодвинулся и лёг рядом с Женевьевой, боясь её раздавить. Теперь пришло время снять с себя груз и рассказать ей всё, что было у него на сердце, но когда его руки обняли её и прижали к крепкому мужскому телу, Бэрен услышал ровное и глубокое дыхание, которое сказало ему о том, что она уже спит.

Пусть спит, подумал он, нежно накрывая её покрывалом. Бэрен тоже был утомлен, но не желал засыпать, боясь проснуться потом и обнаружить, что всё это было сном, и его брак и их прекрасное занятие любовью. Так он и лежал прижимая её к себе, но даже сейчас купаясь в волнах счастья, он почувствовал толчки былых сомнений, отравлявших его существование, и его сердце лихорадочно забилось в груди, пока его тело вновь не пробудилось к жизни.

Бэрен понял, что одного раза ему не достаточно, он снова нуждался в Женевьеве, ему было необходимо отогнать все сомнения, увериться, что она принадлежит ему и только ему, отныне и навсегда. Его руки заскользили по её телу, исследуя каждую его часть, пока она не просунулась, охваченная тем же желанием, которое сжигало и его. И Бэрен был поражен каждым её вздохом удивления и восхищения, а её нежные вскрики, и конвульсивные движения лишь ещё больше подстёгивали его удовольствие.

И он продолжал, все более и более погружаясь в нее, неспособный прекратить после долгого ожидания хотя бы просто прикасаться к ней, просто секундой больше провести у неё в руках. Продолжал снова и снова любить её, не в силах противостоять страсти, и заснул он лишь незадолго до рассвета, заснул и даже не видел снов.

Первым признаком того, что не всё идёт столь прекрасно, было то, что Бэрен проснулся в одиночестве. К его разочарованию и даже беспокойству Женевьева уже покинула их кровать. Несколько мгновений воспоминания о прошедшей ночи казались ему лишь сном, видением, которые прежде так часто посещали его в мечтах. Но аромат их любви витал в воздухе, и отпечаток её тела был ещё виден на кровати рядом с ним. Почему она ушла? Потому что сама так захотела или же её призвали обязанности? Бэрену хотелось верить, что причина во втором, но за окном только начинало светать. И как он не пытался себя в этом убедить, но всё равно, с обречённой ясностью понимал, что не может судить о чувствах Женевьевы, как не смог разобраться в них и тогда, много лет назад.

Почему? Бэрен задавался этим вопросом, и все сомнения, от которых он, казалось, избавился, вновь охватили его. При всей той страсти, что вспыхнула между ними, Женевьева не сказала ни слова о любви. Может, сейчас она жалеет о том, что случилось между ними, её отсутствие говорило об этом красноречивее любых слов, которые с таким трудом они подбирали вчера вечером. Бэрен резко выдохнул, все сдерживаемые им эмоции вырывались наружу. Он провел жёсткой ладонью по лицу, будто пытаясь стереть свои черты, изменить себя самого.

Неожиданно всё, что он так давно отвергал, вся горькая правда его юности нахлынула на него и окатила волной боли. Те вещи, которые, как он думал, навсегда вычеркнуты из его памяти, вернулись, буквально обрушившись на него: запах животных, безнадёжность, муки голода и холода, изнурённость и отупение, такие, каких потом он никогда не испытывал даже и в бою.

От этих чувств и мыслей его прошиб пот, и он почувствовал головокружение от осознания своего положения, и не было места, куда бы он мог пойти, где бы он мог скрыться от своих воспоминаний. До сих пор он избирал путь труса, убегал от воспоминаний, хороня их глубоко внутри себя на протяжении долгих лет. Но в этот раз пришло время встретиться с прошлым лицом к лицу. Он отбросил одеяла и поднялся.

Быстро одевшись, Бэрен прошёл через крепость, обитатели которой начинали только просыпаться, и вышел в бодрящее прохладное утро. Он вздохнул полной грудью и почувствовал, как напоённый прекрасным, ярким запахом океана воздух, проникает ему в лёгкие. И вместо того, чтобы, как обычно, отказать себе в этом удовольствии, он стоял и упивался этим воздухом, ведь он так скучал по аромату моря, сильнее он, наверное, тосковал лишь по самой Женевьеве. Как он мог отказаться от того, что составляло немалую часть его самого? И зачем?

Он прошёл через укрепления и ворота замка к деревне. Он не пытался сейчас скрыться от прошлого, а наоборот, медленно пропускал его через себя. Его рождение было покрыто тайной, а первые пять лет жизни омрачены голодом, нуждой и тяжёлым трудом, и его единственной отрадой были отлучки на утёс, только там он находил утешение.

Следуя за своими мыслями, Бэрен взобрался на тот самый утёс: у него перехватило дыхание, когда он окинул взглядом открывающийся со скалы простор, эта земля казалась ему прекраснее, чем самая зелёная равнина, которая могла бы принадлежать ему самому. Эти места называли опасными те, кто был вынужден уклоняться от падающих камней, которые иногда скатывались с вершин. Конечно же, Бэрен тоже был внимателен и осторожен с этими скалами, особенно в смертельный холод и дождь, но всё же он с рождения был очарован их красотой, их силой, их суровостью, и всю жизнь в нём жило желание победить их собственной волей и силой.

Это было то ценное, что Бэрен обнаружил в своем мрачном мире, то, что приносило счастье безродному сироте, родители которого неизвестны, и которого принял к себе пивовар и его семейство. Бэрен сморщил нос, поскольку до сих пор не переносил запаха пива и пил лишь вино или воду. Каждый сказал бы, что он должен испытывать благодарность, за то, что его приютил крестьянин, и за уготованную ему долю, и за подаренную возможность жизни, хотя и полной изнуряющего труда.

Пивовар не был особенно добр к нему, но такова была судьба каждого, рождённого вне замка. Бэрена часто поколачивали за то, что он отлынивал от работы, скрываясь на утёсе, и всё же он не мог отказаться бывать на нём. Каким-то неведомым образом мальчишка находил новую энергию в камне, свободу духа и мысли, что помогало его уставшему телу воскрешать свои силы. Это оказалось и тем, что помогло ему спастись и убежать от жалкой и скучной жизни.

Однажды он взобрался выше, чем когда-либо, что-то внутри него заставляло двигаться вперёд и вверх до тех пор, пока, наконец, он не достиг вершины и встал там, пристально глядя с головокружительной высоты. Отсюда казалось, что он может видеть весь мир, море, уходящее в бесконечность, береговую линию скал, и там вдали — ряды воинов, армию, двигающуюся на Брандет.

В тот день Бэрен предупредил об опасности, подав сигнал тревоги, и сам хозяин замка лорд Клемент, выдернул его из полной отчаяния жизни у пивовара и сделал своим оруженосцем, изменив тем самым навсегда его судьбу.

Многие, открыто или нет, но с неодобрением отнеслись к внезапному возвышению оборванца, который по положению стоял немногим выше виллана, и приближением этого оборванца к самому лорду. Но только не дочь Клемента.

Женевьева сразу предложила ему дружбу и тут же заявила, что оруженосец должен учиться, и, конечно же, роль учителя она отвела себе. Хотя она и была младше Бэрена, но оказалась в полной мере осведомлена в тех вопросах, в которых он являлся совершенным невеждой, и мальчик с жадностью принял и её советы, и её дружбу, и её уроки.

Она ему читала. А Бэрен слушал, затаив дыхание, о таких вещах, о которых раньше даже не подозревал, она рассказывала ему о королях и рыцарях, об их славных подвигах и о прекрасных дамах, и он всему этому верил, и принимал, как будто она читала ему саму Библию. Бэрен вздохнул, поражаясь своей тогдашней наивности. Но Женевьева с её неизбывным энтузиазмом рассказывала об этом так, что трудно было не поверить в эти истории, невозможно было не принять к близко к сердцу каждое слово, которое она произносила.

Она любила истории про короля Артура и рыцарей круглого стола. И кто мог обвинить в этом девушку, которую назвали Женевьевой? Но теперь Бэрен задавался вопросом, не слишком ли Клемент позволил себе и своей дочери увлечься теми рассказами. Ибо именно тогда дочь хозяина замка увлекла Бэрена мечтами, которые никогда прежде не пришли бы ему в голову, — стать рыцарем. И не только добиться этой чести, но и совершить славные подвиги и честно завоевать свою прекрасную даму. Стать таким, как Парсиваль.

Это имя отозвалось в нём болью, потому что он хорошо помнил истории, которые так любила Женевьева: все они были о Парсивале. Они могли быть написаны и истолкованы по-разному, но все они были о мальчике, воспитанном в лесу, о мальчике, который не знал ничего о самых простых, обыкновенных вещах, и который, в конце концов, встретив рыцарей, решил изменить свою жизнь. Это были самые разные приключенческие истории и классические произведения, но самыми дорогими для Женевьевы были те, где главный герой, в итоге, оказывался потерянным наследником королевства, что обнаружилось во время поисков Святого Грааля, и он повстречал свою истинную любовь — Кондвирамурс,[1] — и женился на ней. Его любовь была так глубока и возвышенна, что он не прикасался к своей молодой жене в течение трёх ночей после свадьбы.

Бэрен вздохнул. Мечты, которые владели им тогда! И Женевьева подпитывала их, лелеяла его надежды, подталкивала его к действию своими рассказами о славе до тех пор, пока его восприятие рыцарства, так отчаянно желаемого, имело весьма мало общего с суровой действительностью, но скоро он обнаружил различия. Тогда сеньор Клемента призвал своего вассала на войну, и Бэрен отправился с ним. Там, на поле битвы, он был опоясан мечом и назван рыцарем.

Он, должно быть, очень походил на Парсиваля, такого неосведомленного и глупого; но в рассказах, хотя бы, у героя было благородное происхождение, если вначале даже об этом никто и не подозревал. И ещё Бэрен знал, что в некоторых землях только принадлежность к высшему классу давала право стать рыцарем. К сожалению, он не мог стать тем, кем никогда не был, он всего лишь бедный сирота низкого происхождения — недостойный, который постоянно стремится преодолеть те высоты, что кажутся недостижимыми для него… прямо как сейчас.

Когда Бэрен посмотрел вверх, он снова увидел утёсы своего детства, и его сердце лихорадочно забилось, стук его потихоньку разбил окружившее душу отчаянье. Эти скалы выдержали испытание временем, непрерывный натиск волн, и всё же они стоят тут, возвышаясь, такие свирепые и величавые, упираясь прямо в небо. Его глаза с радостью смотрели на возвышающиеся склоны, он восхищался каждым горным пиком, будто тот был его возлюбленной или другом, и тогда он позволил себе вспомнить то давнее ощущение поднимающегося в нём чувства вызова и радости победы.

Пристальный взгляд Бэрена сразу нашёл те старые тропы, которыми он раньше поднимался вверх, но теперь он смотрел на скалу и видел новые пути там, где другие бы просто увидели камни и пропасть. Он искал и прикидывал, и затем, когда, наконец, нашёл идеальный уступ, начал взбираться вверх. Как он понял прошлой ночью, его пальцы более не обладали такой цепкостью, как когда-то, но его глаза безошибочно выбирали дорогу среди камней и трещин. И в то время, как он карабкался вверх, бросая, тем самым, вызов самому себе, он концентрировался лишь на движении вперёд до тех пор, пока не достиг вершины: усталый, но торжествующий.

Бэрен вновь посмотрел вниз с той головокружительной высоты, на которой уже стоял годы назад, но обнаружил, что теперь всё воспринимается иначе. Давным-давно, стоя здесь, он видел единственную открытую для него возможность — преодоление высоты. Теперь же он видел то, чего добился, имея в виду не только победу над скалой, но и все свои достижения в мире, который когда-то казался слишком далёким, недосягаемым для него.

Здесь воздух казался иным. Более чистым. А ум становился яснее, словно все напасти прошедших лет исчезли, будто долетающий до него бриз унёс их. С этого места, Бэрен видел не только простирающиеся перед ним земли, но ещё более ясно он мог заглянуть в самого себя. И в этот миг озарения он понял, что несмотря ни на что, он был совершенно не похож на остальных мужчин. Он выбрал для себя другую дорогу, найдя более тяжёлый, более рискованный путь, который вознёс его прямо к небесам.

И какая разница, был ли он потерянным наследником королевства или просто самым обычным крестьянином? Бэрен сотворил себя таким, каким захотел сам. Но, как ребёнок, боящийся привидения в темноте, он позволил факту своего происхождения управлять своей жизнью и поступками. В ином случае он бы давно вернулся и потребовал бы отдать ему его невесту. Но больше он не собирался позволять прошлому управлять собой или скрываться от него, или позволять другим осуждать себя лишь из-за своего глупого страха, поскольку он знал, кем он был.

Не он ли — сэр Бэрен Бревер, лорд огромных земель? Бэрен задумался. Затем он запрокинул голову и засмеялся, ощущая себя свободным, как никогда.

Женевьева прижала руки к груди, хотя это была не единственная часть тела, которая у неё болела. Её потайное местечко, о котором она стеснялась даже думать, тоже саднило этим утром. Но более всего, болело её сердце, которое она считала давно умершим. Она поднесла ладони к лицу, и почувствовала на своих щеках слёзы, которые, казалось, она все уже пролила годы назад, и теперь они угрожали прорваться в потоки рыданий, точно так же, как они проливались вчера ночью.

Вчера ночью. Это было слишком прекрасно, вспоминала Женевьева глядя в огонь, осторожно и с сомнением, вспоминала Бэрена, который, будто явившись из её снов, опустился перед ней на колени. Кто мог обвинить её в том, что она потеряла самообладание? Но ей не следовало так открыто и свободно рассказывать всё, она не должна была выпускать на волю те чувства, которые она так долго держала в себе, и более всего ей не следовало занимать с ним любовью.

Если бы только это не было так прекрасно, подумала Женевьева. Её горло вновь сжал спазм, что лишь прибавило ей мучений. Она глубоко вздохнула, отчаянно пытаясь вернуть себе хладнокровие. Она не могла позволить, чтобы кто-либо увидел её в таком состоянии, особенно Бэрен. Она и так позволила себе слишком большую слабость, которой он не преминул воспользоваться.

Женевьева вздохнула, издав слабый отчаянный звук. Она была несправедлива, и осознавала это. Бэрен не обманывал её, в любой миг, этой ночи наполненной страстью она могла сказать ему «нет». Но она не сказала. Вместо этого она прижимала его к себе всё сильнее, воплощая в реальность все свои мечты. Все, кроме одной.

Хотя он и укутал её ласковыми словами, но он так и не произнёс тех единственных слов, которые она так мечтала услышать. Он достаточно многословно объяснил своё отсутствие, но что он действительно сказал о своих чувствах? Хоть Женевьева и истерзала свой ум, пытаясь вспомнить о чём они говорили, но все события вечера словно покрывал туман, она была слишком потрясена тем, что затем последовало. И теперь она самой себе напоминала человека, который пытается потушить почти сгоревший дотла дом.

Женевьева почувствовала, что её щёки горят. И горят по делу. С того момента как он поцеловал её, она потеряла саму себя, саму способность контролировать хоть что-то, она сгорела в пламени желания. Что он с ней делал! Женевьева не могла даже предположить, что мужчина может прикасаться к груди женщины точно младенец, лаская губами каждую её часть. И, возможно, она воспротивилась бы этому, если бы это был не Бэрен, если бы это не он касался её, если бы это не он проникал в неё и двигался в ней, пока она не забилась в экстазе.

Женевьева крепче прижала ладони к горящим щекам, тихий стон рвался из её груди, когда воспоминания о ночи вновь нахлынули на неё. Как она могла защитить своё сердце, когда он был так близко? И утром было не легче, когда она проснулась в его руках, чувствуя себя в безопасности, в тепле и наполненной такого блаженства, эти чувства жили в ней пару мгновений, пока реальность не вторглась в мир снов. Тогда она попросту сбежала, сбежала от обнажённого мужского тела, которое прижималось к ней, подальше от кровати, где ночью она отдала свою девственность, из комнаты, которая больше не казалась ей её собственной.

Но она не могла никуда деться от своего тела, которое предало её, и Женевьева беспокойно бродила по замку, не желая позволить кому-либо видеть её в таком состоянии, пока не зашла в небольшую комнату, прячась от тех, кто мог потревожить её. Поднос с не съеденной едой лежал рядом, но она, не обратив на него внимания, подошла к окну, и невидящим взглядом впилась в пейзаж за окном.

Вчера вечером она поддалась удовольствию, от которого не могла отказаться и которого не могла отрицать, но не зависимо оттого насколько её тело откликалось на это, она не могла позволить себе полностью потонуть в муках страсти. Поскольку рано или поздно, но Бэрен снова уедет, и в этот раз навсегда, уедет к его прекрасным землям и к королевскому двору, в то время как её место было тут. И она снова станет для него не более чем воспоминанием о прошлом.

Женевьева уже однажды пережила это, так или иначе найдя в себе силы и мудрость, чтобы выжить, но она не может позволить себе вновь рисковать своим сердцем. По правде говоря, она очень сильно сомневалась, что смогла бы вновь вынести боль от разбитого сердца. Но как же, во имя господа бога, ей защитить себя? Женевьева безнадёжно пыталась найти ответ на этот вопрос. Как она сможет отдалиться от человека, который вторгся в её мир, в её разум, в её кровать!

И будто её мысли смогли призвать его, Женевьева услышала громкие шаги Бэрена, который шёл в её комнату. Медленно повернувшись, чтобы поприветствовать его, она болезненно и резко втянула в себя воздух, после той близости, что они разделили ночью, он казался ей совсем другим. Более высоким. Более широким в плечах. Более сильным, но всё же и более нежным. И настолько щедрым, что ей захотелось расплакаться. Она с трудом сглотнула.

— Миледи, — сказал он; его голос был тихим и будто бы севшим, что напомнило ей о шепоте в темноте, и Женевьева услышала как она издала тихий звук в ответ. Кто знает, что возможно случилось бы позже, упала бы она в его руки, несмотря на все её клятвы или сбежала бы от него точно напуганный заяц? К счастью для Женевьевы ей не пришлось делать выбор, поскольку вслед за Бэреном в комнату ворвался мальчишка, точно нетерпеливый щенок.

— Мой лорд, мой лорд! — сказал он.

Женевьева постаралась побороть охватившую её дрожь, когда Бэрен обратил красивое лицо к юноше.

— Да, Фарман, что случилось? — спросил он, послав мальчугану улыбку, от которой коленки Женевьевы ослабели настолько, что она судорожно поискала место, куда бы присесть. Сев на стул, она сложила руки на коленях, чтобы как-то сдержать дрожь в них.

— Милорд, приехал посыльный с ваших земель.

— Что? Кто? — спросил Бэрен, его улыбка моментально сменилась мрачным выражением.

Мальчик покачал головой.

— Я не знаю его, лорд. Он не задержался, но попросил меня передать вам сообщение и быстро уехал.

Тёмные брови Бэрена сошлись на переносице.

— И каково же сообщение?

— Он сказал, что вы нужны в своих землях и должны немедля туда ехать, — сказал мальчик.

Женевьеву охватила дрожь, когда что-то среднее между смехом и рыданием заклокотало у неё в груди. Даже, несмотря на то, что всё утро она подготавливала себя к мысли о том, что Бэрен уедет, она не ожидала, что это случится так скоро. После всего одной ночи. Она нервно сглотнула и сплела свои пальцы на коленях, чтобы сохранить хоть остатки самообладания.

— Он сказал, в чём суть проблемы? — спросил Бэрен.

Женевьева слышала его голос, хотя и не вдавалась в суть проблемы. Все её мысли и желания были направлены на то, чтобы держать себя в руках и не уронить своё достоинство, она подняла подбородок повыше и сделала глубокий вдох.

— Нет. Только то, что это очень срочно, и чтобы вы немедленно вернулись. Возможно, вас там ожидает король?

— Я сомневаюсь в этом, — сказал Бэрен. Женевьева видела, что он поднёс руку к лицу, и ей показалось, что он произнёс проклятье. — Мне жаль, что я не могу точно понять, зачем я там нужен, иначе я бы смог судить насколько это и вправду важно.

Для самой Женевьевы было не настолько важно почему уезжает Бэрен, ее убивала сама мысль о том, что он уезжает. И постепенно, как ей удавалось побеждать обуревающие её эмоции, она говорила себе, что это даже хорошо, что он уезжает теперь, а не позже, когда она вновь отдаст ему своё сердце.

После ещё какой-то фразы, что он прошептал, он произнёс:

— Ладно. Скажи моим людям, чтобы они готовились уезжать, — сказал Бэрен. Он стоял, наблюдая как юноша уходит, и когда за ним закрылась дверь, он повернул к Женевьеве своё мрачное лицо. Что теперь? Изобразит ли он сожаление? Она почти что рассмеялась над этой мыслью.

— Насколько вы видите, я необходим в моих владениях, — сказал он, довольно неуклюже взмахнув рукой.

— Да, хотя я нахожу странным, что человек, принесший такую срочную новость, не остался для того, чтобы обсудить ее с вами, — сказала Женевьева, внезапно поражённая тёмным подозрением, зародившимся в ней. А было ли и вправду это сообщение? Или Бэрен настолько быстро устал от Брандета, что искусственно изобрёл для себя предлог, чтобы уехать?

— Я допускаю, что это странно, но также себя повел и посыльный из Брандета, — сказал Бэрен хмуро. — Я могу или послать туда человека, или поехать самому, но если это и вправду важный вопрос, я не должен ждать. — Он сделал паузу, чтобы пристально посмотреть на нее. — Как скоро вы сможете быть готовы?

Женевьева удивленно дернулась:

— Что?

— Когда вы будете готовы уехать? — спросил Бэрен.

— Что, спрашивается, вы имеете в виду? — спросила Женевьева, а сердце ее пропустило пару ударов.

Бэрен насмешливо следил за нею.

— Вы — моя жена, и поэтому вам следует быть со мной, — сказал он, будто разъясняя неразумному ребенку прописную истину.

— Я не поеду никуда! — ответила Женевьева. — Это мой дом, и я нужна моим людям.

Она почувствовала, как паника охватывает её, лишая воздуха, и сделала пару судорожных попыток вздохнуть. Она выходила замуж за Бэрена только лишь для того, чтобы никто не разлучил ее с Брандетом и всем, что она любила. Как он мог думать, что теперь она охотно бросит все это?

В отличие от Бэрена у Женевьевы не было никогда желания посмотреть другие места или иностранные государства, блуждая среди незнакомцев или живя среди тех, кого она не знает. В течение одного ужасающего момента она представляла себя будущее, в котором она переезжает от замка к поместью, о котором Бэрен постепенно забывает, а она не имеет власти и силы вернуться в Брандет. Захваченная страхом, она накинулась на него.

— Почему я должна тянуться за вами, подобно бесполезному приложению? — спросила она.

Глаза Бэрена сузились.

— Я думал… — начал он, затем замолчал, будто только поняв смысл ее слов. — Конечно же, вы не можете считать себя бесполезным придатком. Мне нужно ваше дружеское отношение и совет. И хотя я много путешествовал, но, теперь, женившись, я хотел бы осесть на своих землях.

— В ваших землях, — тупо повторила Женевьева. Когда Бэрен кивнул, она подняла свой подбородок. — Это не было частью нашей сделки.

— Но и вчерашняя ночь не была ее частью! — ответил Бэрен. — Вы не можете отрицать того, что произошло между нами!

— Я понимаю, — сказала Женевьева, ее голос был холоден, хотя внутри все у нее горело от дикой смеси позора, потери и гнева. — Я должна быть вам настолько благодарна, за то внимание, что вы вчера мне уделили, что должна навсегда быть вырвана из своего дома?

Бэрен дернулся, как будто она его ударила, и на глазах превратился в твердого и грозного рыцаря, каким он был, когда приехал в Брандет. Но Женевьева отказалась пугаться его.

— Возможно вы забыли наш разговор, состоявшийся по вашему прибытию, — сказала она спокойно, когда смогла собраться. — Но я вышла за вас замуж лишь для того, чтобы остаться здесь в Брандете и сохранить его для себя.

Если он и выглядел опасным прежде, то теперь Бэрен казался смертельно угрожающим, его темные брови сошлись на переносице, красивые губы вытянулись в линию, все его тело напряглось.

— И это все? Это единственная причина? — потребовал он ответа.

— А вы можете найти иную причину? — возразила Женевьева.

Долгие секунды они смотрели друг на друга в немом вызове. Потом Бэрен резко вздохнул.

— Нет, — сказал он и, резко развернувшись, вышел из комнаты.

Гнев овладел Бэреном настолько, что он мог бы победить всех своих людей за то время, что осталось ещё от светлого времени суток, но ночь в унылом аббатстве принесла ему утешение, умерила ярость и успокоила. И теперь, вновь выезжая по холмам к своим землям, у Бэрена были причины посмотреть на свой опрометчивый отъезд с другой стороны.

Что случилось? После пробуждения после самой великолепной ночи в его жизни, Бэрен ощутил, что не все было в порядке не только с его женой, но и с ним самим. И он пошел бороться со своими демонами у утеса, вместо того, чтобы поговорить с ней. Возвращаясь окрыленным со своего похода на утес, все его прошлые сомнения покинули его, но Бэрен не задумывался над тем, о чем могла подумать Женевьева. И вся его уверенность в себе была ничем, если Женевьева до сих пор считала его недостойным.

Эти мысли возмущали его, и даже теперь он держался за них. Но был ли это гнев или просто гордость? Бэрен остановился, поскольку ему нужен был честный ответ, и он хорошо запомнил боль, причиненную ее словами. Все же он едва ли мог назвать себя безупречным. Только оттого, что он победил свои страхи, он не мог считать, что вся его жизнь и особенно недавно заключенный брак будут так же прекрасны. Ночью, которую они провели вместе, она обвинила его в том, что он предал ее веру. Неужели он считал, что одна лишь ночь сможет излечить ее раны и исправить все беды?

Бэрен покачал головой, поражаясь собственной глупости. Уверившись в себе, он срочно отправился на вызов, а его мысли тут же переключились на его собственные владения и те неприятности, которые там приключились. Но при этом он уделил совсем немного времени, чтобы понять, что для него важнее теперь: его союз с Женевьевой. Как он мог быть столь глуп?

Мало того, что он не позаботился узнать о ее чувствах, он также и не сказал ей о своих. При их последнем разговоре он не сказал ни о своих сомнениях, что держали его вдали от нее, ни о любви, которая росла в нём безостановочно, и занимая всё больше и больше места в его душе. Все ещё не сказал.

Хмурясь, Бэрен признал, что ее прохладная реакция на его отъезд, затронула его гордость. Но это было глупое тщеславие, которое держало его вдали от нее прежде. Неужели он так ничему и не научился? При расставании, она была холодна, но ночью накануне, когда она таяла в его руках, когда она стонала под ним, что-то же между ними произошло?

Бэрен вспоминал те моменты, и его неуверенность росла. Поставил бы он свой брак под вопрос из-за пары резких слов? Вернулся бы он к своим землям и обнаружил, что его дела будут всегда мешать ему быть со своей женой? Он поклялся, что старые сомнения никогда не будут влиять на него, так почему же он оставил Брандет? Было ли это обязанностью или просто отчаяньем то, что руководило им?

Всю его жизнь Женевьева была той силой, что вела его вперед, была той высотой, к которой он стремился, была мечтой, которую он держал в сердце. И теперь, когда он мог достичь всего этого, он бросил все и даже не попытался расставить вещи по своим местам? Его губы сжались, Бэрен поднял руку и воззвал к своим воинам. Он понятия не имел, что за проблемы требовали его присутствия дома, но все они могли подождать.

У него были дела поважнее.

Женевьева стояла у окна своих покоев, наблюдая за пейзажем вокруг, хотя она не была уверена, что именно она пыталась найти в незащищенных от ветра высотах. Разумеется, она не ожидала увидеть Бэрена. Уже полтора дня прошло с тех пор как он уехал, но она до сих пор чувствовала как чувство потери все более растет и растет в ней.

Сделав глубокий вдох, она попыталась восстановить самообладание, которое так хорошо она могла сохранять в последние годы, но более она не находила в себе сил искать его. Неспособная находиться среди людей, которых она всегда считала своими родными, Женевьева скрылась в своих покоях, приказав не беспокоить ее. Так что нечего было удивляться тому, что она чувствовала себя одинокой? Но в ту минуту когда она попыталась убедить себя в этом, Женевьева ясно поняла, что тоскует она не по Алисе и не по любому другому жителю Брандета.

Она не могла понять возвращение этого старого, знакомого чувства — тоски по Бэрену, хотя в этот раз она сама хотела, чтобы он уехал по своим делам, оставив ее, и дал возможность самой управлять владениями отца. Но теперь ее владения не казались ей столь же важными как когда-то. Да, Брандет был все так же важен для нее, но без отца, у нее не было никого, кого бы она любила, о ком бы заботилась, к кому бы испытывала нежность. Если бы у нее была своя собственная семья. Но было уже слишком поздно, чтобы это стало явью, с горечью подумала Женевьева, если только семя Бэрена уже не пустило корни в ее чреве.

Осторожно она коснулась своего живота, против воли надеясь на то, что она может ждать от него ребенка, и щеки ее снова обрели цвет, так как эта мысль привнесла немного радости в ее отчаянье. Но что же тогда? Будет ли она растить ребенка одна? Сердце Женевьевы забилось отрицая саму эту мысль, но был ли у нее выбор?

А если не было никакого ребенка?

Внезапно Женевьева поняла. Что у нее нет никаких сил думать о долгих, одиноких годах, которые ждали ее впереди, это настолько отличалось от того, что она представляла себе, рассчитав всё с позиции холодного рассудка. Она считала себя независимой, не нуждающейся ни в ком, не говоря уже о мужчине, который бы ей приказывал что делать. Она вызвала Бэрена в отчаянном усилии спасти свои земли и тот образ жизни, который был ей знаком. По крайней мере, так она сказала самой себе. Теперь же Женевьева задавалась вопросом: а было ли это единственной причиной.

Возможно, вне себя от горя из-за смерти отца, она потянулась к единственному человеку, которого, кроме отца, она когда-либо любила. И он приехал, поначалу неохотно, но после добровольно согласился взять ее в жены. И все же вместо того, чтобы ухватиться за этот шанс стать счастливой, Женевьева отвернулась от него, побоявшись вновь рискнуть своим сердцем.

Или таким образом она пыталась убедить себя. Прижав руку ко рту, Женевьева издала мучительный стон, признав, наконец, правду. Несмотря на все ее старания и клятвы, сердце ее уже было занято. Это произошло тогда, когда она впервые увидела Бэрена, мальчишкой, и ни годы, ни расстояние, что разделяло их, не смогли уменьшить ее чувств.

— Вы в порядке, миледи? — звук голоса заставил ее резко обернуться, поскольку погрузившись в свои мысли, она не услышала, как кто-то вошел в комнату. В течение одного сумасшедшего момента ей показалось, что это Бэрен — предмет ее мечтаний, но это был всего лишь один из рыцарей-стражников, который охранял ее.

Раздраженная вторжением, Женевьева выпрямилась и постаралась вернуть себе равновесие, хотя она знала, что глаза ее ещё блестели от слез.

— Что вы хотите, сэр Криспин? — спросила она, когда узнала старого рыцаря. Он никогда не питал особой любви к тем, кто был рожден в позоре, кто искал лучшего в его ремесле — рыцарстве, таких как Бэрен, и Женевьева задавалась вопросом, праздновал ли он отъезд ее мужа. От этой мысли слеза соскользнула с ее ресниц и поползла по щеке.

— Миледи! Вам нехорошо, — сказал Криспин, выглядя встревоженным. — Пожалуйста, сядьте, я позову одну из ваших служанок.

У Криспина и вправду были причины беспокоиться. Женевьева думала, что навсегда спрятала свою тоску и горе от своих людей, бессознательно отдаляясь даже от них. Возможно, пришло время вновь стать к ним ближе.

— Нет. Не надо вызывать служанок, они не смогут сделать ничего, чтобы успокоило меня. Никто не сможет. Разве вы не слышали, сэр Криспин? — спросила Женевьева. — Мой муж ушел.

Ее слова, казалось, ошеломили его и лишили дара речи. Возможно, она даже рассмеялась бы, если бы на ее сердце не было так тяжело.

— М-миледи, я не понимаю. Я думал, что ваша свадьба — это просто союз по необходимости — он же ниже вас, — натянуто сказал Криспин.

— Я прощаю вам ваши слова, поскольку я действительно утверждала, что действую в интересах моих людей, когда эгоистично хотела вернуть Бэрена назад и использовать любое средство, чтобы задержать его здесь, — сказала Женевьева. Когда она вслух обозначила свои истинные цели, ей стало легче. Возможно, теперь ей надо тоже самое сказать и Бэрену.

Замешательство во взгляде сэра Криспина уступило место жестокому выражению.

— Он ослепил вас, леди, своим новым титулом и силой — это те вещи, которые он ценит. Он оставил вас столь стремительно, чтобы достичь ещё большего.

Быть может, ее открытая речь способствовала тому, что он стал так откровенно говорить, или его чувства к Бэрену спровоцировали его суждения, но Женевьева не могла понять такую явную уверенность Криспина. Но при этом она не могла позволить ему продолжать верить в эти ошибочные факты об отъезде Бэрена, о том, что он вновь оставил ее.

— И все же мне наверное следовало поехать с ним, как он того и желал, — сказала она.

Сэр Криспин стал выглядеть ещё более ошеломленным.

— Моя леди! Ваше место здесь, не рядом с новоявленным выскочкой, который поставил вас на второе место после своих интересов…

Женевьева в изумлении подняла брови, так как он вновь открыто оскорбил ее мужа и более скрыто — ее.

— Вы нынче собираетесь принимать решения за меня? — спросила она.

Криспин выглядел смущенным, но не менее решительным.

— Я знаю только, что Бэренджер Бревер является никем, лишь сиротой, бастардом, которого приютил пивовар, он недостоин даже целовать подол вашего платья!

— Вы забываетесь, сэр рыцарь! — холодно сказала Женевьева. — Я не потерплю клеветы против моего мужа.

Криспин бросил на нее суровый взгляд, его лицо ещё более помрачнело.

— Муж, который ушел, который никогда не вернется, так я показал насколько он верен вам!

От слов Криспина по спине Женевьевы пробежал холодок. Она почувствовала, что кое-что было странным в его манере поведения и в речи, в его обвинениях, порожденной старой злобой на Бэрена. Теперь она вспоминала странный вызов, что получил Бэрен, включая ее сомнения в подлинности сообщения. И она теперь задалась вопросом, не мог ли Криспин подстроить все это.

— И как же вы доказали несостоятельность Бэрена? Имеете ли вы какое-то отношение к сообщению, что вызвало его в его владения? — спросила Женевьева.

Лицо Криспина покрылось краской, но он не выглядел смущенным.

— Я не буду лгать вам, миледи. Это я послал сообщение о том, что его вызывают. Но я сделал это для вас, что бы вы не думали, что он изменился, ибо это и вправду так.

— Кажется, вам известны все планы мужа? Вы его так хорошо знаете? — слова Женевьевы были пропитаны ядом. Это было горькое открытие для нее, ибо и так у них с Бэреном было много проблем и без постороннего вмешательства в их жизнь.

— Я знаю его, знаю таких, как он — безымянная шушера, те, кто всегда стремиться получить больше, чем заслуживают!

— И, по-вашему, мне есть дело до вашего мнения? — спросила Женевьева.

Криспин вспыхнул, но не произнес ни слова в оправдание.

— Кто ещё спас бы вас от него? Ругайте меня, если пожелаете, но я не смог бы смотреть, как вы принижаете себя ради этого сына шлюхи, который так легко забыл и вас и лорда, который возвысил его! Ваш отец был бы…

Женевьева перебила его:

— Он давно бы вызвал Бэрена, если бы я позволила ему, но я позволила моей глупой гордости стать на пути у счастья. И теперь я страдаю из-за вашего неуместного тщеславия, хотя я не заслужила этого.

— Но…

Женевьева остановила его властным взмахом руки.

— Прикажите подготовить для меня повозку, так чтобы я могла поехать к мужу и попросить у него прощения за свое поведение и за ваше!

Криспин выглядел так, будто она ударила его, но Женевьева не испытывала к нему ни капли сострадания. Возможно, она и Бэрен смогли бы решить свои проблемы, если бы у них было больше времени, если бы этот рыцарь не наделил себя правом вершить их судьбы. Сейчас же она могла лишь попытаться исправить причинённый ущерб, пока последствия не стали фатальными. Ибо, если Бэрен приедет к себе на земли лишь для того, чтобы обнаружить, что вызов был ложным, он все вину за это возложит на нее.

— Но вы, конечно же, не можете уехать прямо сейчас? — спросил Криспин. — Возможно, я вел себя неправильно, но не подвергайте себя опасности, миледи, прошу вас. — Теперь по крайней мере, старый рыцарь казался искренним, и Женевьева украдкой глянула в окно, где солнце садилось все ниже, делая ее путешествие в данную минуту совершенно неразумным.

— Тогда завтра, — сказала она, презирая эту задержку. — Но отошлите посыльного теперь же, чтобы сообщить сэру Бреверу о моем прибытии. Или вам нельзя доверять исполнение этого приказа?

Женевьева холодно задала свой вопрос, позволяя старому рыцарю видеть все ее недовольство. Он заслуживал намного худшего за его предательство, но она оставит вопрос его судьбы до приезда сэра Бэренджера Бревера, владельца Брандета.

— Как прикажете, миледи, — сказал Криспин, низко поклонившись, хотя его голос звучал натянуто.

— Пока что, — сказала Женевьева.

Было уже очень поздно, когда Бэрен достиг Брандета. Ему пришлось разбудить сонную охрану на воротах, которая выглядела очень удивленной, но в то же время довольной. Получит ли он тоже самое от своей леди или все будет лучше, подумал Бэрен. Но не зависимо от поведения Женевьевы он не уедет пока все между ними не будет улажено, тем или иным образом, но он скажет ей все, что должен сказать, мрачно решил он.

Решив, что дверь ее как и положено на ночь заперта, Бэрен снова пробирался к ней по стене замка, чтобы влезть в окно. У него не было никакого желания упрашивать ее через дверь, так что он снова поднялся по каменной стене, уже знакомой ему, и к тому времени, когда он достиг оконного проёма, он был взволнован как никогда. Подтянувшись, он спрыгнул на пол в ее комнате.

На сей раз, она не ждала его, так как уже лежала в постели и спала. Воспоминания о ночи, которую они провели в этой кровати, нахлынули на Бэрена, горяча его кровь и лишь укрепляя в принятом ранее решении. Без колебания он раздвинул занавеси и стал пристально смотреть на нее, и ее имя словно молитва сорвалось с его губ.

И хотя он всю дорогу до Брандета репетировал свою речь, лишь один вид Женевьевы лишил его дыхания. Он стоял там, молча и пристально глядя на нее, в этот миг она открыла свои глаза. В течение долгого момента они смотрели друг на друга. Наконец Бэрен заставил свои губы разжаться, но прежде чем он смог произнести хоть слово, его жена сорвалась с постели и кинулась к нему в объятья.

Машинально он прижал ее к себе, столь пораженный ее поведением, что слезы набежали на его глаза, когда он уткнулся лицом в ее волосы. Бэрену казалось, что тепло ее приветствия, наконец, разогнало тот холод, что сковывал его на протяжении многих лет.

— Бэрен! Как ты попал сюда? Ты получил мое сообщение? — спросила она, подняв к нему лицо, чтобы посмотреть ему прямо в глаза.

Бэрен покачал головой.

— Нет, я не получал никакого послания, за исключением того, что послало мне мое сердце и желание.

Он положил свои руки ей на плечи, чтобы чуть отстранить от себя, чтобы она увидела, что он говорит правду.

— Я не могу позволить тебе уйти, не после того как ты воплотила в реальность мой сон — только если на ночь, — сказал Бэрен. — Ты — это все, что я когда-либо надеялся получить, Женевьева, все, что я когда-либо желал, единственная причина для моей борьбы и моего успеха, который был у меня. И если ты примешь меня как своего мужа, нынче и навсегда, я останусь тут с тобой, брошу собственные земли, если я должен буду, ибо без тебя они — ничто. Мой дом будет там, где есть ты.

Женевьева подняла голову, чтобы что-то сказать, но Бэрен решил продолжить. Пока он не растерял всю свою храбрость.

— Я не очень хорошо обрекаю свои мысли в слова, иначе я сказал бы все это тебе гораздо раньше. По правде говоря, я любил тебя, наверное, начиная с нашей первой встречи, когда мы ещё были детьми, но я боялся вернуться к тебе, так как боялся, что ты может отвергнуть меня, решив, что моя позорная кровь делает меня недостойным тебя.

Бэрен сделал паузу, чтобы вздохнуть, прежде чем вновь посмотреть на нее.

— Независимо от того, как сильно вы того хотите, но я не Парсиваль!

— О, Бэрен, — прошептала Женевьева. — Я всегда принимала тебя таким, какой ты есть. Не смотря на то, каким ты был. Это ты счел, что земли и деньги столь важны, не я. И хотя я признаю привязанности молоденькой девочки, начитавшейся книг, но я никогда не хотела замуж за героя романов. И при этом я не пыталась превратить тебя в одного из них. Я только хотела, чтобы ты мог видеть, что ты можешь сделать со своей жизнью все, что хочешь, и ты сделал это не в сказке, а наяву!

Нежно улыбнувшись, Женевьева взяла ладонями его лицо, чтобы заставить его слушать ее так же как минуту назад делал он.

— Прости, что я дала тебе уйти, но я так боялась снова рисковать своим сердцем, и лишь когда ты уехал, я поняла, что так и не прекращала тебя любить. Но и тогда и теперь я желала одного тебя, реального тебя, мальчика, которого я знала, и мужчину, которым ты стал, а не какого-то причудливого героя.

Бэрен чувствовал, будто вся тяжесть мира спадает с его плеч, делая его простым человеком, который мог коснуться небес. Он откинул голову назад и засмеялся чистым смехом, полным триумфа, так, как не смеялся уже очень давно.

— Я рад это слышать, так как я не герой вовсе, я реальный и простой человек. Хоть я и пытался подражать твоему идеалу, но боюсь это ни к чему не привело. Я не нашел ни Святую Чашу Грааля, ни потерянного отца, ни даже дядю-короля, — сказал Бэрен, улыбаясь. — Но я обнаружил одну вещь, — добавил он, взяв ее за руки. — Что все приключения мои и все достижения ничего не значат без любви. Те долгие годы, что я был без тебя, я жил лишь наполовину, и я благодарен, что наконец-то я нашел дорогу домой.

После этих слов Женевьева его поцеловала — нежная связь, которая обещала в будущем так много.

— Несмотря на все твои уверения в обратном, ты заставил бы Парсиваля гордиться тобой, — сказала она. — На самом деле есть лишь одна вещь, которой не хватает для счастливого конца, милорд.

— Какая же? — немного осторожно спросил Бэрен.

— У нас нет пары сыновей, чтобы пробуждать вас и приветствовать по приезду домой, — сказала она, вновь обращаясь к любимой истории. Но теперь Бэрен не возражал против сравнений, ибо сердце его было слишком наполнено любовь. Он лишь усмехнулся в ответ.

— Мы постараемся это исправить, — пообещал он.

И именно так они и сделали.