Цель данной книги куда масштабней ее скромных размеров: в ней я предпринимаю попытку исследования умонастроений и систем мировосприятия, господствовавших в образованной среде французского общества непосредственно перед тем, как Великая французская революция вытеснила их на периферию общественного внимания. Столь самонадеянный замысел, без сомнения, обречен на неудачу, ибо никому не дано проникнуть в умы людей, ушедших из жизни вот уже почти двести лет тому назад. И все же попытка приблизиться к пониманию этого способа мышления может в какой-то степени окупиться, если мы обратимся к выпавшим из поля исследовательского внимания ключам и подсказкам, оставленным нам самой эпохой на страницах тогдашних научных журналов и брошюр, в карикатурах на злобу дня, в отрывках популярных уличных песенок, равно как и в «письмах к издателям», платных анонсах готовящихся изданий, которые раскладывали на столах в гостиных и кафе того времени, и, конечно, в сохранившихся в архивных фондах рукописей частных письмах, дневниках, полицейских рапортах и отчетах о заседаниях всевозможных клубов и обществ. Эти документы позволяют хотя бы составить представление об интересах читающей публики 1780‐х годов, а эти интересы, в свою очередь, свидетельствуют о некоторых неожиданных сторонах радикализма указанного периода. На их примере можно проследить, как именно радикальные идеи просачивались из философских трактатов своего времени, вроде «Общественного договора» Руссо, в самые малообразованные слои общества.

Поскольку определить весь спектр тем, которые интересовали людей того времени, не представляется возможным (даже если речь идет исключительно об оставивших по себе письменный след представителях элиты), в своих изысканиях я решил обратиться к предмету, который, кажется, занимал их умы больше других, а именно – к науке в целом и месмеризму в частности. Конечно, читатель может удивиться моему выбору и счесть его недостойным серьезного внимания, однако не стоит забывать о той временной пропасти, что отделяет нас от жителей Франции 1780‐х годов. Французы той эпохи видели в месмеризме авторитетную систему, способную дать объяснение Природе и ее чудесным незримым силам, а иногда – силам, управляющим обществом и политикой. Они столь глубоко впитали основы месмеризма, что передали его идеи своим детям и внукам в качестве одной из важнейших мировоззренческих доминант, определившей контуры феномена, который ныне принято называть романтизмом. Неудивительно, что это наследие никогда и никем не признавалось, ведь последующие поколения, более разборчивые в отношении сомнительных, псевдонаучных истоков своих собственных представлений об окружающем мире, благополучно позабыли о Месмере и о том, как он властвовал умами на закате Старого режима. Наше исследование призвано вернуть Месмеру его законное место рядом с Тюрго, Франклином и Калиостро в пантеоне самых обсуждаемых фигур той эпохи. Может быть, оно позволит лучше понять, как идеи Просвещения перековывались в революционные лозунги, а затем превращались в элементы целого ряда сформировавшихся в XIX веке учений. Таким образом, эта книга поможет разобраться, как именно завершилась эпоха Просвещения – пусть не окончательно и бесповоротно (ведь кто-то и в наши дни воспринимает всерьез Декларацию независимости и Декларацию прав человека и гражданина), – но как сугубо исторический феномен, характерный для Франции XVIII века. Помимо прочего, она может помочь читателю проникнуться духом далекого прошлого. Не исключено, что читатель сочтет данную книгу достойной внимания хотя бы ради достижения этой последней, более узкой цели, ведь в ней – одна из главных радостей при изучении истории.

Что же до меня самого, то львиной долей удовольствия от своего исследования я обязан Гарри Питту и Роберту Шеклтону из Оксфордского университета. Также я хотел бы выразить благодарность всем тем, кто оказывал мне поддержку при подготовке данной книги к изданию, а именно попечителям Фонда имени Сесила Родса, декану и членам Совета Наффилдского колледжа в Оксфорде, Обществу преподавателей Гарвардского университета, а также Ричарду Коббу, Джону Пламенатцу, Филипу Уильямсу, Крэйну Бринтону, Джонатану Бичеру и Джону Ходжу, которые читали и редактировали книгу на разных стадиях ее готовности. Отдельно следует упомянуть семью Бергасс дю Пети-Туар, которая со щедростью и гостеприимством, которые явно порадовали бы ее галло-американских предков, предоставила мне доступ не только к интересовавшим меня источникам, но и к шато, в котором они хранятся.

Дабы не перегружать текст постраничными ссылками, я сгруппировал их в конце книги, расположив цитаты в том же порядке, в каком они встречаются в тексте. Чересчур длинные названия книг и трактатов XVIII века приводятся в сокращенном виде. Места и даты публикации упоминаемых в книге работ (в том числе и явно вымышленные, такие как «Филадельфия» или «Луна») приводятся так же, как на титульных листах оригиналов; если имена авторов, места и даты публикации не указываются, значит, они не указаны и в оригинале. Орфография и пунктуация приведены в соответствие с современными нормами (за исключением цитируемых названий). Я перевожу французское понятие magnétisme animal (которое нередко сокращалось авторами того времени до magnétisme) как «месмеризм» вопреки мнению одного из современных экспертов, который полагает, что термин mesmérisme вошел в употребление лишь в начале XIX века1. На самом деле во Франции 1780‐х годов понятия mesmérisme («месмеризм») и magnétisme animal («животный магнетизм») использовались как синонимы.

Грандиозный провал «общественного договора» Руссо, который из всех его трудов пользовался наименьшей популярностью у французской читающей публики предреволюционной поры2, ставит перед исследователями радикальной мысли 1780‐х годов вопрос: если эта публика осталась равнодушной к одному из величайших политических трактатов XVIII века, то какие же радикальные идеи (и формы их преподнесения), напротив, удовлетворяли ее вкусам? Как ни странно, одной из таких форм стал «животный магнетизм», известный также как месмеризм. В предреволюционное десятилетие месмеризм вызвал огромный общественный интерес; и пусть изначально он не имел никакого отношения к политике, Николя Бергасс, Жак-Пьер Бриссо и другие месмеристы-радикалы очень быстро превратили его в закамуфлированную политическую теорию, во многом напоминавшую учение все того же Руссо. Соответственно, на примере месмеризма представляется возможным проследить, каким именно образом вульгарная смесь политики и причудливых фантазий позволяла писателям-радикалам заинтересовать своими произведениями широкую публику, при этом не привлекая к ним лишнего внимания со стороны цензоров. Чтобы рассмотреть месмеризм с его радикальной стороны, необходимо изучить теорию Месмера в контексте других интересов ее современников, проследить путь развития этого движения и разобраться с характером месмеристских обществ того времени. Только так мы сможем извлечь феномен месмеризма из-под толщи шарлатанских памфлетов, мемуаров и давно изживших себя научных трактатов и взглянуть на него с новой стороны как на одну из неожиданных граней предреволюционного радикального мышления.

В феврале 1778 года Франц Антон Месмер прибыл в Париж и возвестил об открытии им вездесущего сверхтонкого флюида, который наполнял и окружал собой все существующие тела. Непосредственно наблюдать этот флюид Месмеру не доводилось: он лишь заключал, что тот является проводником гравитации – ведь иначе планеты не могли бы притягивать одна другую в вакууме. Погрузив в этот первозданный «природный агент» всю вселенную, Месмер, однако, не преминул вернуть его с неба на землю, чтобы поставить на службу парижанам в виде отопления, освещения, электричества и магнетизма, в особенности превознося перспективы его применения в области медицины. Болезнь, утверждал он, является следствием «блокировки» на пути свободного протекания флюида по телу человека, которое, в свою очередь, является подобием магнита. Месмер полагал возможным контролировать и усиливать ток флюида посредством «месмеризации» или массирования «полюсов» тела, что, по его мнению, позволяло преодолевать блокировку и соответствующие «кризы» (которые нередко проявлялись в форме конвульсий), восстанавливать здоровье, или «гармонию» человеческого организма с природой.

Подобное обращение к характерному для XVIII века культу природы выглядело крайне убедительно в глазах современников Месмера, ведь он умел наглядно продемонстрировать действие своего флюида путем ввергания своих пациентов в своего рода эпилептический припадок или сомнамбулический транс, благодаря которым те излечивались от всевозможных хворей и недугов – от слепоты до вызываемой сверхактивностью селезенки апатии. Месмер и его последователи устраивали зрелищные представления: они садились перед пациентом, зажимали его колени между своими и пробегали пальцами по всему его телу. Это делалось для того, чтобы отыскать полюса заключенных в теле больного маленьких магнитов, в совокупности составлявших единое тело-магнит. Месмеризация требовала недюжинного умения, ведь маленькие магниты все время перемещались внутри тела месмеризируемого. Считалось, что для большей надежности в установлении «взаимосвязи» («раппорта») с пациентом следует ориентироваться на стабильные магниты, находящиеся, к примеру, в кончиках пальцев и в носу (так, Месмер запрещал своим подопечным нюхать табак из‐за связанного с этой практикой риска нарушения носового магнитного баланса) и избегать взаимодействия как с располагающимся на макушке «северным полюсом», который принимает месмерический флюид, исходящий от звезд, так и с «южным полюсом» – в ногах, ибо они являются естественными приемниками земного магнетизма. Большинство месмеристов сосредотачивали свои усилия на «телесном экваторе», средней, подреберной («ипохондриальной») части тела пациента – то есть на верхне-боковых областях живота, которые Месмер определял как «сенсориум». Подобные практики порождали слухи и сплетни о сексуальном магнетизме, но отнюдь не об ипохондриках: данное гуморальное расстройство вызывало у современников искреннее сочувствие, что, впрочем, не мешало им с презрением относиться к «воображаемым болезням» (maladies imaginaires). Так, во «Французском академическом словаре» («Dictionnaire de l’ Académie Française») за 1778 год поясняется, что человек, страдающий «пороком ипохондров» (vice des hypocondres), склонен к поведению «нелепому и сумасбродному» (bizarre et extravagant) и, будучи предоставлен сам себе, чувствует внутреннюю подавленность (Les hypocondriaques sont mélancoliques et visionnaires3). Не менее богатую пищу для сплетен предоставляли и применявшиеся Месмером устройства и приспособления: в первую очередь, устланные матрасами «комнаты кризов» для бившихся в сильных конвульсиях пациентов и, конечно же, его знаменитые ванны. Последние были заполнены железными опилками и бутылками с «намагниченной водой», закрепленными на манер спиц в колесе, служа резервуарами для флюида. Флюид протекал по подвижным железным стержням, к которым следовало прикладываться больными местами. Пациенты рассаживались вокруг этих ванн и передавали флюид друг другу посредством обвивавшей их тела веревки, держа друг друга при этом за большие и указательные пальцы и тем самым создавая «месмерическую цепь» наподобие электрической. Больных, которые предпочитали принимать магнетические «ванны» в более приватной домашней обстановке, Месмер снабжал переносными ваннами меньшего размера, однако в целом рекомендовал групповую терапию, в процессе которой каждый из участников сеанса мог усиливать ток флюида и облегчать его циркуляцию через тела всех собравшихся. Во время сеансов на открытом воздухе Месмер, как правило, «намагничивал» деревья, после чего «сплетал» с ними пациентов веревками на манер венка. При этом нужно было непременно избегать узлов, так как те препятствовали гармоничному растеканию флюида. Каждая деталь внутренней обстановки клиники Месмера должна была подталкивать пациента к кризу. Тяжелые ковры, плотно задернутые шторы, странные астрологические узоры на стенах – все это приглушало бессвязное бормотание, вскрики и взрывы истерического смеха, которые временами нарушали царившую здесь тяжелую тишину. Пациент подвергался постоянному воздействию волн флюида, отражавшихся в особым образом расставленных зеркалах. Концентрированные волны флюида пронизывали посетителей месмерических сеансов до самой глубины души – в том числе благодаря негромкому звучанию духовых и пианофорте, инструмента, называемого также «стеклянной гармоникой», с которым французы познакомились не в последнюю очередь стараниями самого Месмера. Случалось, пациенты валились на пол и начинали биться в конвульсиях. На этот случай к их услугам всегда был лакей-магнетизер по имени Антуан, который заботливо переносил их в комнату кризов. Если же ни одно из вышеперечисленных средств не способно было вызвать у кого-то мурашки, дрожь в руках и трепет в ипохондриальной области, за дело брался сам Месмер: нарядившись в сиреневый тафтяной халат, он подходил к такому пациенту и собственными руками, намагниченной палочкой и властным взором «ввинчивал» в его тело флюид. Далеко не все кризы протекали в столь тяжелых формах. Иной раз пациенты погружались в глубокий сон, в котором нередко вступали в контакт с духами умерших или далеко обретающихся людей. Посредством флюида последние передавали послания напрямую сомнамбулистам, поскольку в таком состоянии их шестое чувство (или же, говоря современным языком, экстрасенсорное восприятие) было невероятно обострено. Подобные чудеса довелось испытать на себе многим сотням французов, но едва ли даже единицы из них были посвящены в самую суть таинства, ведь Месмер никогда не распространялся о секретах своего учения4.

Национальная библиотека Франции

Рис. 1. Шутка о магнетизме

На карикатуре современника, сатирически изображающей сессию месмеризма, изображена «ванна», передающая «флюид» через ряд движущихся стержней, соединенных веревками. Женщины в центре составили «цепь», или месмерический круг, а по сторонам от них изображены потерявшие сознание от передозировки «флюида». Прочие пациенты тянутся к «полюсам» окружающих их тел, в то время как месмерист, нарисованный с традиционной для образа шарлатана ослиной головой, продолжает накачивать собрание энергией «флюида», истекающего от его сверхзаряженного тела, а астрологические «лучи» при этом транслируют силы из космоса.

Национальная библиотека Франции

Рис. 2. Ванна Месмера, или достоверное представление об операциях животного магнетизма

Благосклонное описание сессии месмеризма, подчеркивающее царящую на ней общую атмосферу «гармонии», физического и нравственного соответствия между человеком и законами природы. Месмеристы отождествляли гармонию со здоровьем и поэтому использовали музыку для лечения болезней. Здоровье в самом широком смысле слова было для них величайшей ценностью. Поэтому изображенных в центре гравюры детей учат, а не лечат, ведь благодаря раннему приобщению к «природному агенту» они смогут вырасти «естественными людьми». Отдельно нужно отметить изображение «ванны для бедных» в задней комнате.

«Г-н Месмер, доктор медицины Венского факультета из Австрии – единственный изобретатель животного магнетизма. Это средство лечения множества болезней (в том числе водянки, паралича, подагры, цинги, слепоты и внезапной глухоты) состоит в применении флюида, или агента, коим распоряжается г-н Месмер, направляя его, когда одним или двумя пальцами, когда посредством железного жезла или иного инструмента по его усмотрению, на любого, кто к нему обратится. Также он предлагает к использованию ванну, к коией прикреплены веревки, и ими может обвязаться больной, а также железные штыри, коие больной приставляет себе под вздох живота, к печени или селезенке, а лучше всего – к любой части тела, коия у него больна. Больные, а особенно женщины, претерпевают тогда конвульсии или кризы, коие приносят им исцеление. Месмеризаторы (а это те, кому Месмер открыл свой секрет, и их уже несколько сотен, в том числе и высочайшие представители придворной знати) налагают руки на больной орган и потирают его некоторое время. Эта операция ускоряет действие веревок и штырей. Через день ставится ванна для бедных. В прихожей музыканты играют мелодии, коие, как считается, увеселяют больных. Приехав в дом этого знаменитого врача, обычно видишь большую толпу мужчин и женщин всех возрастов и сословий – там и придворная знать, и мастеровые, и врачи, и хирурги. Это зрелище достойно всякого обладателя чувствительного сердца – когда люди, высоко стоящие по праву рождения и по положению в обществе, с лаской и заботой месмеризируют детей, стариков и особенно неимущих».

Сколь вызывающим ни казался бы месмеризм с современной точки зрения, это ни в коей мере не может служить оправданием для предающих его забвению историков, ведь это учение идеально вписывалось в круг интересов образованной французской публики 80‐х годов XVIII века. Наука пленяла современников Месмера, раскрывая перед ними мир чудесных невидимых глазу сил. Так, Вольтер был очарован ньютоновой гравитацией, популярность электричества Франклина подпитывалась повальным увлечением громоотводами и соответствующими демонстрациями в стенах модных лицеев и музеев Парижа. Стоит ли говорить о заполнявших шарльеры и монгольфьеры чудодейственных газах, благодаря которым в 1783 году человек впервые сумел подняться в воздух? На этом фоне невидимый флюид Месмера не казался чем-то из ряда вон выходящим. И действительно, чем он был хуже флогистона, на который ополчался в своих работах Лавуазье, чтобы самым что ни на есть очевидным образом поставить на его место теплород («вещество тепла», калорийность), или эфира, или «животной теплоты», или «нутряной плавильни», а также «органических молекул», «души огня» и прочих вымышленных сил, которые и поныне подобно призракам населяют давно уже мертвые трактаты Байи, Бюффона, Эйлера, Лапласа, Макёра и других уважаемых ученых восемнадцатого века. Чтобы получить представление о флюидах, во многом схожих с месмерическим, французам той поры достаточно было ознакомиться со статьями «Огонь» или «Электричество» в «Энциклопедии». Если же для вдохновения им требовались мнения еще более авторитетные, то они могли почитать ньютоновские описания «тончайшего и вездесущего духа, заполняющего все пустоты и пронизывающего все тела» из наполненного фантастическими измышлениями последнего раздела «Математических начал натуральной философии» (издание 1713 года) или обратиться к «Оптике» – более позднему труду, вышедшему из-под пера все того же Ньютона5.

Национальная библиотека Франции

Рис. 3. Магнетизм

Еще одно изображение месмерического сеанса, отчасти передающее атмосферу особой преувеличенной чувственности, царившую там. Дама справа претерпевает криз. Даму на втором плане охватили конвульсии, и ее уносят в устланную матрасами «комнату кризов».

Сей величайший ученый ум восемнадцатого столетия отнюдь не ограничивался фривольными рассуждениями о таинственных природных Силах и Гениях: он также проявлял неподдельный интерес к фигуре оккультного доктора Бори («Я полагаю, он, как правило, одет в зеленое»6), вероятно, ставшего прообразом Месмера. В то же время Беркли – один из самых ранних и последовательных противников ньютоновской теории – отстаивал собственную концепцию жизненного флюида. Он полагал, что после дистилляции вечнозелеными деревьями этот флюид превращается в смольную воду, служащую панацеей от всех болезней и недугов. Что и говорить, в то время у читающей публики голова и впрямь могла пойти кругом от обилия флюидов, то и дело попадавшихся им на страницах многочисленных натурфилософских трактатов. То была эпоха «систем», экспериментов и эмпиризма. Тогдашние «ученые» (нередко также облеченные священным саном) увлеченно следовали за наукой по звеньям Великой Цепи Бытия, которая неизбежно приводила их из области физики в область метафизики и Высшего Существа. Не утруждая себя установлением взаимосвязи между приливами и законом всемирного тяготения, один из самых известных благочестивых представителей «каменного века» науки аббат Плюше обращался непосредственно к телеологической причине этого природного явления, заключавшейся, по его мнению, в желании Господа облегчить кораблям вход и выход из гаваней. Сам Ньютон в сферу своих научных интересов включал алхимию, Книгу Откровения и сочинения Якоба Бёме. Лишь немногие из читателей ньютоновских трактатов были достаточно подкованы в научном, как его принято называть ныне, методе познания, чтобы отделять содержавшиеся в них зерна теорий света и гравитации от плевел мистицизма. Большинство же считало гравитацию мистической силой, вероятно, имевшей отношение к электрической вселенской душе, а то и к «жизненному огню», который, как полагали Гарвей и Декарт, пылал в сердце каждого живого существа (а возникал вследствие трения крови о стенки артерий – добавляли более поздние теоретики). До тех пор пока Лавуазье не заложил основы современной химии, ученые, как правило, старались объяснить все жизненные процессы при помощи всего нескольких принципов, и стоило им вообразить, что ключ к разгадке тайн природы найден и отныне находится у них в руках, как их тут же начинали обуревать всякого рода фантастические измышления. Если стиль изложения, которым пользовался в своих трудах Бюффон, не уничтожил его репутацию как ученого, то Бернарден де Сен-Пьер, объяснявший дольную структуру дыни предусмотрительностью самой природы, предназначившей сей плод к коллективному (en famille) поеданию, со временем был перемещен в разряд литераторов, пусть даже современники воспринимали его в том числе и как ученого. Они усматривали факты там, где их потомки видели лишь домыслы.

На протяжении XVIII века пропасть между наукой и теологией продолжала неуклонно расширяться, однако это не привело к отделению науки от фантастики, ведь ученым того времени приходилось прибегать к услугам воображения, чтобы хоть как-то объяснить, а подчас даже попросту увидеть огромный массив новых данных об окружающем мире, который стал доступен им благодаря вскрытиям, изучению ископаемых останков, а также появлению в их распоряжении микроскопов, лейденских банок и телескопов. Научные наблюдения русалок и доносившихся изнутри скал голосов маленьких человечков, казалось, говорили о принципиальной невозможности постижения тайн природы одним лишь невооруженным глазом. Вместе с тем сообщения об исследованной под микроскопом ослиной сперме, в которой были обнаружены микроскопические копии ослов, свидетельствовали об отсутствии необходимости в уснащении органов восприятия сложной научно-исследовательской машинерией. Знаменитый рисунок Франсуа де Плантада, на котором тот изобразил миниатюрного человечка, которого якобы сумел разглядеть под микроскопом в человеческой сперме, стал предметом серьезных ученых споров в первой половине XVIII века. Конечно, это была всего лишь мистификация, но она вполне вписывалась в рамки преформационных теорий. Что же до ее нелепости, то в этом плане ей ничуть не уступала выдвинутая Шарлем Бонне концепция «вложения» (emboîtement), в соответствии с которой древний прародитель того или иного вида живых существ содержал в себе зародыши всех будущих поколений этого вида. Убедительные доказательства эпигенеза появились лишь в 1828 году, а до той поры репродуктивные процессы млекопитающих скрывались от пытливого взгляда исследователей в тумане причудливых теорий.

К концу XVIII века авторы одного юридического справочника позволили себе усомниться в правдивости показаний из дела о законорожденности. Мать ребенка утверждала, что забеременела от своего супруга, с которым не виделась без малого четыре года, когда тот явился ей во сне: «Предполагается, что означенное произошло с дамой из Эгемера летней ночью, что окно в ее комнату было распахнуто, одеяло смято, а кровать располагалась изголовьем к западу, вследствие чего юго-западный ветер, несший человеческие зародыши в виде органических молекул или летучих эмбрионов, оплодотворил ее»7. Однако далеко не все были готовы усомниться в чудодейственной силе материнского воображения: ведь чем еще объяснить рождение ребенка с головой в форме телячьей почки, если не гастрономическими вкусами женщины на сносях? Линней не только зарисовал производимое пыльцевым зерном семяизвержение, которое ему довелось наблюдать в микроскоп, но и объяснял многие закономерности жизненного цикла растений действием тонкого магнетического флюида, а также их вполне человеческой, на его взгляд, физиологией. И все же ему доводилось наблюдать у растений только состояние сна. А вот Эразм Дарвин заметил, что растения дышат, двигают мышцами, а также проявляют материнские чувства. В то же время другие ученые фиксировали рост скал, прорастание моллюсков и выделение землей в виде секреции гибридных видов животных. Мир виделся им совсем иначе, чем нам сегодня, и они стремились описать его, как только могли, при помощи унаследованного от предшественников набора анимистических, виталистических и механистических теорий. Следуя заветам Бюффона, они смотрели на мир «глазами разума» (l’ œil de l’ esprit), но то был «разум системы» (l’ esprit de système).

Среди множества систем описания мирового устройства ближайшими родственниками месмеризму приходятся виталистические теории, неуклонно множившиеся еще со времен Парацельса. И действительно, противники Месмера почти сразу же определили традицию, на которую тот опирался в своих воззрениях. Они отмечали, что его система отнюдь не нова и напрямую восходит к идеям Парацельса, Я. Б. ван Гельмонта, Роберта Фладда и Уильяма Максвелла, полагавших, что здоровье человека есть гармония его индивидуального микрокосма с небесным макрокосмом, и занимавшихся изучением флюидов и человеческого магнетизма в контексте всевозможных оккультных доктрин. Очевидно, теория Месмера также имела немало общего с космологическими взглядами целого ряда других вполне уважаемых авторов, чье воображение порождало те или иные флюиды, нарекало их «гравитацией», «светом», «огнем» или все тем же «электричеством», после чего выпускало разгуливать по просторам вселенной. Так, фон Гумбольдт полагал Луну источником магнетической силы, Гальвани экспериментировал с «животным электричеством» в Италии, тогда как во Франции Месмер сотнями лечил людей при помощи «животного магнетизма». Между тем аббат Нолле, аббат Бертолон и другие постигали чудодейственную силу вселенского электрического флюида. Кое-кто из ученых утверждал, что электрические разряды ускоряют рост растений, а электрические угри являются действенным средством от подагры. (Мальчика, страдавшего этим недугом, ежедневно погружали в ванну с крупным электрическим угрем. В результате пациент вновь обрел свободу движения, однако в записях об эксперименте ничего не говорится о воздействии данной процедуры на психику пациента.) Издания, в которых описания лечебных методов Месмера иллюстрировались подробнейшими свидетельствами об их применении, способны поведать о разработанной им системе куда больше, чем краткие и весьма туманные трактаты, выходившие из-под его пера. Если уж на то пошло, он был не теоретиком (с построением «системы» успешно справились его французские последователи), а исследователем – тем, кто отважился пуститься в плавание по неизведанным просторам флюида и привез из этого путешествия эликсир жизни. Кто-то подозревал Месмера в шарлатанстве, однако его лечебные агрегаты во многом походили на пресловутые лейденские банки и прочие устройства, чьими описаниями и чертежами пестрели страницы популярных работ по электричеству наподобие «Искусства экспериментов, или Любительских опытов в области физики» («L’ Art des expériences ou avis amateurs de la physique», 1770) Нолле. Так же как и Месмер, эти «любители» любили составлять из людей электроцепи и нередко полагали электричество магическим средством против хворей, а подчас – как в случае с доктором Джеймсом Грэмом и его «кроватью плодовитости» – даже приписывали ему способность дарить новую жизнь. Кроме того, союз шарлатанства с устоявшимися медицинскими канонами столь часто обличался на французской сцене, что лечебные техники Месмера любому поклоннику творчества Мольера должны были казаться куда менее опасными по сравнению с методами, к которым прибегали доктора и цирюльники-хирурги традиционной закалки, твердо верившие в непогрешимость теорий четырех гуморов и животных духов, а также изрядно поднаторевшие в использовании целого арсенала проверенных временем целебных средств (как то: слабительных, мочегонных, прижигающих, растворяющих, увлажняющих, волдыреобразующих) и процедур (в первую очередь, конечно же, деривативного, ревульсивного и сполиативного кровопускания)8.

Если месмеризм не казался чем-то абсурдным в контексте науки XVIII века, то это вовсе не означает, что история научной мысли от Ньютона до Лавуазье представляла собой собрание фантастических домыслов. Однако на популярном уровне она заводила рядового неискушенного читателя в дебри экзотических «систем мироустройства» (systèmes du monde). И как, спрашивается, следовало ему отделять здесь истину от вымысла, особенно если дело касалось многоцветия монизмов, безраздельно царившего тогда в биологических науках? Наследники философов от математики и механики XVII века не сумели дать объяснения процессам вроде дыхания и размножения. Не преуспели в этом и предшественники романтиков XIX века, много и прочувствованно рассуждавшие о принципиальной математической непостижимости тайных сил природы. И механицисты, и виталисты, как правило, старались скрыть свои неудачи за ширмой вымышленных флюидов. Однако поскольку эти флюиды были не видимы глазу, особо въедливых наблюдателей раздражало все это нескончаемое шествие голых королей. Величайший ревнитель и защитник идеи невидимого флюида флогистона Джозеф Пристли так отзывался о всеобщем увлечении электричеством: «Измышление путей, коими некий невидимый агент мог бы производить неисчислимое множество разнообразных видимых эффектов, – вот поистине необъятное поле для игры воображения. Поскольку источник эффектов невидим, всякий философ волен именовать его так, как сам того пожелает». Лавуазье отмечал ту же тенденцию и среди химиков: «Остерегаться полетов воображения следует тогда, когда речь заходит о предметах, не поддающихся ни зрительному, ни чувственному восприятию»9. Ученым-любителям и прочим искателям новых горизонтов Просвещения подобные сомнения были неведомы. Вот уже несколько поколений подряд они комфортно уживались с электричеством, магнетизмом и гравитацией, однако невидимые газы из области химии начали проникать в их картину мира только с приходом великих открытий второй половины XVIII века. В 1755 году Джозеф Блэк сообщил об открытии им «связанного воздуха» (углекислого газа); на протяжении последующих тридцати лет другие ученые – в первую очередь Генри Кавендиш и Джозеф Пристли – ошеломили современников открытием «воспламенимого», или «флогистированного» воздуха (водорода), воздуха «витального», или «дефлогистированного» (кислорода), а также множества других чудес, о существовании которых буквально у себя под носом не догадывались ни Аристотель, ни вся рать его последователей за многие века. О том, какие трудности испытывало салонное сознание, пытаясь вписать эти газы в устоявшуюся картину мира, можно судить по статье из «Journal de Paris» от 30 апреля 1784 года, в которой сообщалось, что опыты Лавуазье окончательно поставили крест на теории четырех элементов. Со времен зарождения философии вода считалась одним из четырех первичных элементов, отмечал автор статьи, однако недавно Лавуазье и Мёнье продемонстрировали Академии наук, что на самом деле она представляет собой не что иное, как соединение воспламенимого и дефлогистированного воздуха. «Должно быть, нелегко было примириться с тем, что вода на поверку оказалась воздухом. Отныне в мире стало одним элементом меньше», – заключал он.

Действительно, читателям журналов открытие этих газов обошлось крайне дорого, ведь привычная, незыблемая и непогрешимая система мировосприятия в буквальном смысле рушилась у них на глазах. Их замешательство усугублялось еще и тем, что взамен отброшенных аристотелевых элементов ученые нередко предлагали новые, к числу которых относились витальный и дефлогистированный воздух, соль, сера, ртуть и другие «принципы», частью известные еще со времен Парацельса. Что же до ученых, то они и сами немало страдали от этой неразберихи и уповали на пришествие «нового Парацельса», способного создать «трансцендентальную и всеобщую, философскую химию», однако на деле лишь еще сильнее сбивали с толку широкую общественность своим стремлением немедленно заполнить новоиспеченными космологиями вакуум, образовавшийся в результате их же собственных открытий. В довершение всего противоборство невидимых вселенских сил распространялось на академии и светские салоны, где сталкивались репутации и авторитеты их поборников от науки. Попытки академий управлять этим странствием мысли сквозь неведомое неизбежно навлекали на них обвинения в дремучем деспотизме, а тем временем новые научные фантазии возникали в умах ученых быстрее, чем удавалось выстроить логические пути в обход старых. «За последние годы появилось доселе невиданное количество теорий устройства вселенной», – устало отмечал обозреватель на страницах декабрьского номера «Journal de Physique» в 1781 году, добавляя, что все они противоречат одна другой10.

Изобилие космологий становится очевидным даже при самом беглом взгляде на научную периодику того времени. Здесь один утверждает, что раскрыл секрет жизни, заключенный в «вегетативной силе»; другой отстаивает принципы новой, «статичной» астрономии, заявляя при этом, что обнаружил в ней «ключ ко всем наукам, который лучшие умы столь долго тщились отыскать»; третий заполняет ньютоновскую пустоту сохраняющим единство мироздания «универсальным агентом»; четвертый переворачивает с ног на голову «идол» ньютоновской гравитации, объясняя, что истина строго обратна выводам Ньютона и на самом деле энергия горения солнца отталкивает планеты, не позволяя им упасть на него; пятый же убежден в том, что электризованная, «животная» форма ньютоновского эфира циркулирует непосредственно в человеческом теле и при этом определяет цвет кожи. Смешение науки и вымысла происходило даже на страницах литературных журналов. К примеру, «Année littéraire» атаковал месмеризм с позиций «универсального флюида», «магматических атомов» и следующего подхода к физиологии: «Легкие человека и животных суть электрическая машина, в своем непрерывном движении отделяющая воздух от огня; последний поступает в кровь и направляется ее посредством в мозг, который затем его распределяет и преобразует в животные духи, циркулирующие по нервам и обеспечивающие все движения тела – как вольные, так и невольные»11. Данные идеи возникали вовсе не по прихоти воображения их авторов – напротив, они основывались на теориях Сталя, Бурхаве и даже Лавуазье.

Само собой, осыпаемая непрерывным градом теорий читающая публика не могла не испытывать некоторого замешательства, однако при этом ничуть не была обескуражена, ибо время от времени при посредстве невидимых сил сотворялись настоящие чудеса. Благодаря одному из упомянутых газов 15 октября 1783 года Пилатру де Розье удалось подняться в воздух. Новость о первом полете человека поразила воображение французов и подняла невиданную доселе волну научного энтузиазма. Женщины носили «шаровые шляпки» (chapeaux au ballon), дети лакомились «шаровыми конфетами» (dragées au ballon), поэты сочиняли бесчисленные оды воздухоплаванию, инженеры десятками составляли трактаты о конструкции и навигации воздушных шаров в борьбе за то и дело объявлявшиеся Академией наук конкурсные премии. В городах и весях смельчаки поднимались к небу на воздушных шарах, а восхищенные наблюдатели не уставали фиксировать малейшие детали и подробности их полетов – ведь то были великие моменты истории. По возвращении «аэронавтов» увлекали в триумфальные шествия по городам. Мальчишки устраивали потасовки за право подержаться за уздечки их лошадей, рабочие лобызали их одежды, а их портреты, сопровождаемые соответствующими хвалебными виршами, тиражировались и продавались на улицах. Свидетельства современников этих полетов наводят на мысль о том, что вызванный ими всплеск массового энтузиазма по своим масштабам ничуть не уступал всеобщей эйфории, вызванной трансатлантическим перелетом Линдберга или первыми полетами человека в космос: «То был поистине не поддающийся описанию момент: женщины плачут; толпы простолюдинов безмолвно воздевают руки к небу; пассажиры воздушных шаров машут руками и издают радостные возгласы, перегибаясь через края корзин… провожаешь их взглядом, кричишь им в ответ, словно бы они могли тебя услышать, а в душе испуг уступает место восхищению. У всех на устах лишь одно: „Господь всемогущий, как же это прекрасно!“ Начинает играть торжественная военная музыка, и фейерверки возвещают миру о славе героев»12.

Национальная библиотека Франции

Рис. 4. Воздушный шар в небе над Лионом в январе 1784 года

В сопроводительном стихотворении отражается уже сложившееся к тому времени обывательское убеждение: наука практически сделала человека богом, доказав способность человеческого разума понимать и управлять силами природы. Последняя строка гласит: «Ныне слабый смертный может наравне общаться с богом».

Аэростатический эксперимент с воздушным шаром ста футов в диаметре, состоявшийся в Лионе в январе 1784 года. Вид со стороны южного павильона в Бротто, зарисованный г-ном Антонио Спреафико. Бесконечное пространство отделяло нас от неба / Благодарим братьев Монгольфье, осененных вдохновением! / Вы Юпитера прогнали из небесного чертога – / Ныне слабый смертный может на равных общаться с богом.

Увлечение полетами на воздушных шарах способствовало всенародному осознанию важности научного познания в гораздо большей степени, чем многочисленные доклады, которыми Лавуазье засыпал Академию наук. В одном только Нанте за полетом воздушного шара наблюдала стотысячная толпа рыдавших (а подчас и лишавшихся чувств) от восторга зевак. Получив известие об отмене полета над Бордо, разъяренная толпа разнесла билетные кассы, а также сам воздушный шар, в результате чего погибли два человека. «То было делом рук рабочих, которые пришли в ярость, узнав, что обещанное зрелище не состоится и день пропал даром», – пояснялось в «Journal de Bruxelles». Таким образом, толпы наблюдателей за полетами в основной своей массе состояли из людей, которые в силу своей неграмотности не могли быть читателями «Journal de Physique». Так, например, сообщалось, что группа крестьян приветствовала приземление воздушного шара на поле обращенными к аэронавтам возгласами: «Кто вы – люди или боги?» На противоположном полюсе французского общества родовитые воздухоплаватели-энтузиасты мечтали узреть «восседающих на облаках богов античности – там, где чудеса физики превращают миф в реальность». Наука сделала человека богом. Приручив силы природы, ученые наполнили сердца французов благоговением и почти религиозным энтузиазмом, распространившимся далеко за пределы парижских научных учреждений, образованных кругов, а если говорить о литературе, то и прозы. Вот лишь одно из множества стихотворных посвящений благородному человеческому разуму, вдохновленное полетами воздушных шаров:

Tes tubes ont de l’ air determiné le poids; Ton prisme a divisé les rayons de la lumière; Le feu, la terre et l’ eau soumis à tes lois: Tu domptes la nature entière.

Наука приоткрыла новые горизонты человеческого прогресса: «Все эти невероятные открытия, во множестве совершенные за последние десять лет… ныне разгаданы секреты электричества, стало возможным преобразование элементов, разложение воздуха на составляющие газы, фокусировка солнечных лучей, даже небеса покорились человеческой отваге. Сфера человеческого знания расширилась до невероятности. Кто знает, как далеко мы можем зайти по пути прогресса? Кто из смертных осмелится положить предел возможностям человеческого разума?..»13

Даже бульварная литература 1780‐х годов позволяет с большой долей уверенности утверждать, что читающая публика той эпохи была в равной мере заворожена могуществом науки и ошарашена обилием реально существующих и воображаемых сил, которыми наполнилась вселенная стараниями ученых. Не имея возможности отличить реальное от воображаемого, публика была готова с энтузиазмом цепляться за любые невидимые флюиды, за любые наукообразные гипотезы, лишь бы те предлагали объяснение чудесам природы.

Суть данных настроений в полной мере раскрывается историей мистификации, связанной с «эластичными башмаками». 8 декабря 1783 года в «Journal de Paris» было опубликовано письмо некоего часовщика D***, в котором он сообщал об открытии им новой системы на основе принципа «блинчиков»14, делающей возможным хождение по воде. Также D*** пообещал, что на Новый год пересечет Сену в специальных башмаках собственного изобретения в случае, если у Нового моста его будут ожидать собранные по подписке 200 луидоров. Всего за неделю газете удалось собрать 3243 ливра15, причем в числе жертвователей значилось немало известных людей, включая Лафайета, чье пожертвование было одним из самых крупных. Тот факт, что проект вызвал недюжинный энтузиазм у многих известных персон вкупе с доверчивым отношением к нему со стороны самой газеты, лишний раз свидетельствует о царивших в обществе настроениях. И действительно, если человеку уже удалось покорить воздух, что мешает ему начать ходить по воде? Существует ли предел возможностям человеческого разума, сумевшего приручить невидимые силы природы? Впрочем, к концу декабря мистификация раскрылась. Редакция газеты направила собранные средства на благотворительность, а 7 февраля уже достаточно оправилась от конфуза, чтобы опубликовать письмо в поддержку техники видения в темноте, составленное членами клуба воздухоплавателей-энтузиастов по наущению «братства никталопов, гидрофобов, сомнамбулистов и лозоходцев»16.

С присущей ему проницательностью Л.-С. Мерсье описал умонастроения современников в уведомлении о начале сбора средств на строительство летательной машины нового типа: «Наша любовь к чудесному неизбывна, ведь стыдливое осознание ограниченности наших познаний о силах природы заставляет нас с восторгом приветствовать любые новые методы их постижения». Он также подметил, что страсть парижан к наукам пришла на смену их былому увлечению эпистолярным жанром. С ним соглашается и другой чуткий знаток парижской интеллектуальной моды Ж.‐А. Мейстер: «На всех собраниях, на всех званых ужинах, в будуарах наших прелестных женщин, а также в стенах лицеев и академий у нас только и разговоров, что об экспериментах, атмосферном воздухе, воспламеняющемся газе, летучих колесницах и путешествиях по воздуху». Парижане толпами стекались на разрекламированные в газетах научные лекции и рьяно боролись за членство в коллегиях научных лицеев и музеев, возникавших во множестве стараниями Пилатра де Розье, Кондорсе, Кура де Жебелена и Ла Бланшери. О степени всеобщего воодушевления, подпитывавшего популярность этих образовательных курсов для взрослых, можно судить по письму одного провинциального джентльмена, в котором он просвещал друзей относительно настроений парижской публики (см. Приложение 2); представление же о самом тоне лекций можно составить по статье из журнала, издававшегося Музеем ла Бланшери: «С тех самых пор, как среди нас начала распространяться страсть к науке, публика увлеченно штудирует физику, химию и естествознание; очевидно, что ее увлекает не только прогресс в этих областях, но и самое их изучение; публика толпами стекается на учебные курсы, лихорадочно читает посвященные данным предметам книги и жадно впитывает всё так или иначе к ними относящееся; в редком богатом доме не найдется теперь инструментов и приспособлений для постижения этих наиполезнейших наук»17.

Национальная библиотека Франции

Рис. 5. Человек, не моча ног, пересекающий Сену под сводами Нового моста при помощи эластичных башмаков. Посвящается подписчикам

Эксперимент с «эластичными башмаками» в представлении художника. Как и большинство подобных мистификаций, этот эксперимент обнажал господствовавшие в обществе убеждения; в данном случае – веру в то, что благодаря научному прогрессу возможности человека стали безграничны и отныне он способен путешествовать по воздуху, ходить по воде и исцелять любые болезни.

Периодика 1780‐х годов буквально пронизана духом любительского интереса к науке. Такие умонастроения не могли не греть душу усердным экспериментаторам вроде Джозефа Пристли (который неоднократно отмечал, что демонстрации электрических феноменов стали невероятно модным развлечением, а позже начал потакать этой моде, публикуя десятки сугубо развлекательных брошюр с описанием экспериментов в духе «сделай сам»). Аббат Ж.-А. Нолле – его менее выдающийся французский коллега по цеху, чья теория электричества была в чем-то схожа с представлениями Месмера о флюиде, – также написал несколько таких руководств для экспериментаторов-любителей, а «Journal de Physique» и другие издания этого рода активно публиковали рецензии на подобные работы, при этом, судя по всему, ориентируясь на обширную читательскую аудиторию доморощенных ученых. Порой кому-то из этих возившихся с серой и электричеством энтузиастов доводилось сделать случайное открытие (в частности, об одном из них объявил будущий лидер жирондистов Ж.-Л. Карра в номере «Journal de Paris» за 11 мая 1784 года). Газеты буквально вцеплялись в присылаемые читателями истории такого рода, «в особенности в наши дни, когда каждый жадно рыщет в поисках всего так или иначе связанного с научными открытиями», отмечалось в «Journal de Bruxelles». Как бы в потверждение этого замечания в газете публиковались восторженные отчеты об открытиях той же «вяжущей воды», которой, по свидетельствам завсегдатаев парижского Café du Caveau, было под силу справиться с любым кровотечением. Не желая отставать от конкурентов, «Courier de l’Europe» предлагала читателям материал о парижанине, объявившем, что смесь хлеба с опиумом лечит от всех болезней. В свою очередь, эта новость не могла не обнадежить читателей «Journal de Physique», предупрежденных о том, что вся кухонная утварь, вероятно, является ядовитой. Судя по письмам в редакции, аудитория этих газет и журналов искренне верила во всемогущество науки. Так, некий господин Д’ Одуар из Марселя уведомлял «Courier de l’Europe» об изобретенной им мукомольной машине на вечном двигателе, а семилетнему мальчику, который поведал редакции «Journal de Paris» о своих проблемах с ночным недержанием мочи, посоветовали прибегнуть к электрошоковой терапии. Интеллектуал старой литературной закалки жаловался в «Année littéraire», что «вся эта наукомания» зашла слишком далеко, «ибо литература вызывает лишь холодную, рассудочную оценку, в то время как науки… возбуждают всеобщий энтузиазм. Физика, химия и естествознание превратились в настоящее помешательство»18.

По крайней мере, любительские научные изыскания служили хорошим развлечением. Жозеф Пинетти и другие ученые-фокусники гастролировали по стране с программами «занимательной физики и всевозможных развлекательных экспериментов». Летом 1784 года некий господин Кемпелен привел парижан в восторг демонстрациями чуда техники собственной конструкции – робота-шахматиста. Представленные аббатом Микалем «говорящие головы» (têtes parlantes) всерьез привлекли внимание Академии наук, а также вдохновили Малле дю Пана на восторженную статью в «Mercure», где он писал о новой науке создания искусственной речи, «тысячах научных чудес» и свойственной парижанам «одержимости сверхъестественными экспериментами». Анри Декрамп, сам себя именовавший «профессором и демонстратором занимательной физики», извлек для себя немало выгоды из этих настроений, опубликовав серию научно-популярных книг, по сути являвшихся руководствами для фокусников. В них он описывал десятки фокусов, от выпрыгивающего из шляпы пляшущего яйца до механической имитации птичьего пения, как «элементарные в решении проблемы физики и математики», а также разбирал популярные причудливые эксперименты, похожие на те, которыми развлекали публику Пристли и Лавуазье: «Когда некое видимое и поразительное явление вызывается причинами незримыми и непонятными, человеческий разум в силу извечной склонности своей к восхищению чудесным, полагает таковое явление за эффект, вызванный действием фантастических сил». Распространившаяся вера в чудеса науки нашла отражение и в многочисленных пьесах, к которым относятся сыгранная 1 января 1784 года в театре «Амбигю-Комик» драма «Любовь физическая» («L’ Amour physicien»), а также «Шар, или Физикомания» («Le ballon ou la Physico-manie»), включенная в репертуар «Варьете Амюзант» чуть позднее в том же году, и даже в научно-фантастических романах, таких как «Необычайные приключения воздушного путешественника» («Aventures singulières d’ un voyageur aérien»), «Возвращение моего бедного дядюшки, или Повествование о его путешествии на луну» («Le retour de mon pauvre oncle, ou rélation de son voyage dans la lune»), «Бэби-Бамбон, или Архипречудесная история» («Baby-Bambon, histoire archi-merveuilleuse»), а также «Новости лунного мира» («Nouvelles du monde lunaire»). Вероятно, такие произведения вовсе не казались современникам плодами чересчур буйной фантазии их авторов, учитывая, скажем, хвастливые заявления того же Пилатра де Розье, утверждавшего, что при попутном ветре он сумел бы долететь на воздушном шаре из Кале в Бостон за два дня. Популярной науке удалось проникнуть даже в любовную переписку, о чем можно судить по письму любовницы Линге, в котором она просит его больше не присылать ей легкомысленных стихов, «потому что из стихотворений мне по нраву только те, что приправлены толикой физики или метафизики». Во многом сходные чувства выражал и Ш.-Ж.-М. Барбару, отмечавший, что только поэзии подвластно выразить его восторги от экспериментов с электричеством:

O feu subtil, âme du monde, Bienfaisante électricité Tu remplis l’ air, la terre, l’ onde, Le ciel et son immensité 19.

Таков был дух времени, когда Кондорсе, занимавший тогда пост секретаря Академии наук, формировал свои взгляды на человеческий прогресс. Если судить по количеству и частоте упоминаний о всевозможных экспериментах, приспособлениях и научных дебатах в печатных изданиях, взятых в максимально широком спектре – от осторожной в высказываниях «Journal de Paris» до разного рода полуподпольных листков (bulletins à la maine), – то может сложиться впечатление, что подлинный золотой век популярной науки наступил именно в предреволюционной Франции, а вовсе не в Америке рубежа XIX–XX веков.

Всеобщий научный энтузиазм 1780‐х годов был столь велик, что граница, отделявшая науку от псевдонауки (которая, заметим, и без того не отличалась четкостью вплоть до XIX века), практически стерлась. Правительства и ученые общества, старавшиеся всеми правдами и неправдами удержать ее под натиском авантюристов и шарлатанов, одной рукой грозили Месмеру, а другой благословляли Николя ле Дрю, который развлекал публику иллюзионными представлениями в ярмарочном духе, как и Месмер, проповедовал теорию универсального флюида и практиковал магнетическое лечение страждущих в Селестинском монастыре. С виду внушительная и подкрепляемая теориями научная атрибутика подчас порождала доверие к проектам вроде эластичных башмаков. Так, к примеру, некий Боттино разработал технологию обнаружения кораблей в тумане, а в 1781–1782 годах крестьянин из Дофине по имени Блетон, по слухам, сумел своими лозоходческими экспериментами произвести впечатление на без малого 30 тысяч человек. И если метод дыхания и перемещения под землей (при помощи которого его автор господин де ла Топинардье обещался 1 января 1784 года пройти под Авиньонским мостом) был заклеймлен редакцией «Journal de l’Europe» как очевидная мистификация, то та же «Courier de l’Europe» писала о поимке покрытого змеиной чешуей чилийского монстра с головой человека, бычьими рогами, гривой льва, крыльями летучей мыши и о двух хвостах как о «прекрасной возможности… для натуралистов Старого и Нового света». Гравюры с изображением этого чудовища имели широкое хождение в Париже и являлись предметом пересудов на протяжении целой недели, что побудило «Courier de l’Europe» торжественно провозгласить его существование неоспоримым доказательством правдивости древних преданий о гарпиях и сиренах. Такая позиция не казалась абсурдной, ведь в то время овисты, анималькультисты, преформационисты и панспермисты старались переплюнуть друг друга в замысловатости суждений на тему полового размножения: так, Ретиф де ла Бретонн и, конечно, Мирабо всерьез полагали, что Фридрих II из‐за пристрастия к содомии порождал кентавров и сатиров; одновременно с ними Пьер Бриссо опасался, что содомия может изуродовать весь род человеческий, ведь «все слышали о случаях рождения полулюдей-полутелят и полулюдей-полуволчат»20.

Национальная библиотека Франции

Рис. 6. Изображение монстра, якобы пойманного в Южной Америке

Этот и другие подобные рисунки во множестве продавались на улицах Парижа. Некоторые газеты приняли сообщения о поимке монстра за чистую монету, ибо те не казались такими уж абсурдными в свете бытовавших в XVIII веке теорий о половом размножении и межвидовом скрещивании.

Изображение сего диковинного монстра в момент, когда он настигает добычу. Сей монстр был обнаружен в королевстве Санта-Фе, что в Перу, близ озера Фагуа в провинции Чили во владениях Проспера Востона. Он появлялся ночью и пожирал свиней, коров и быков по всей округе. Тело его – одиннадцати футов длиной; морда походит на грубое подобие человеческого лица; пасть – шириною во всю морду и снабжена рядом двухдюймовых зубов; голову венчают рога длиной в двадцать четыре фута наподобие бычьих; уши похожи на ослиные и имеют четыре дюйма в длину; у него два крыла, своею формою сходных с крыльями летучей мыши; бедра и лапы – двадцати пяти, а когти – восьми дюймов в длину; у него два хвоста: один необычайно гибок и способен изгибаться кольцами для удержания добычи, а второй, с жалом на конце, приспособлен для ее убийства; тело его сплошь покрыто чешуей. Монстр сей был пойман стараниями множества людей, приуготовивших ловушки, в которые оный и угодил. Опутанного сетями, его живьем доставили вице-королю, который соизволил позаботиться о его ежедневном прокорме, состоящем из теленка, коровы или быка, а также трех-четырех свиней, к коим сие существо имеет особливое пристрастие. Поскольку отправка монстра морем через мыс Горн заняла бы, по меньшей мере, пять или шесть месяцев, а также потребовала бы погрузки на суда чрезмерного количества скота для его прокорма, вице-король разослал распоряжения об обеспечении потребностей означенного диковинного существа вдоль путей сухопутных, по которым его будут перевозить этапами до Гондурасского залива, где погрузят на корабль, следующий в Гавану. Оттуда монстра доставят на Бермуды, затем на Азорские острова, после чего в трехнедельный срок привезут и выгрузят в Кадисе. Из Кадиса короткими переходами монстра отправят на обозрение королевскому семейству. Следует надеяться, что удастся поймать также и женскую особь во избежание вымирания сего монстра в Европе. Похоже, что сей вид родствен гарпиям, которые считались доселе существами мифическими.

Несомненно, эти «все» слышали также и о составлявшей технократическую грань безграничной веры в науку сумасбродной машинерии. «Journal de Bruxelles» горячо приветствовала изобретение «гидростатергатической машины» для спуска человека под воду, однако скептически отнеслась к полотняным крыльям и хвосту, при помощи которых один из жителей Прованса собирался покорить воздух: «Эксперименты завладели слабыми умами до такой степени, что и дня не проходит без того, чтобы кто-нибудь не объявил о своем увлечении очередным сумасбродным проектом». В то же время А.-Ж. Рено решил проверить силу увлеченности своих современников научными идеями путем размещения газетного объявления, в котором просил обеспечить его скромной суммой в 24 000 ливров и помещением в парижской Военной школе для создания машины, способной перемещаться по рекам и воздуху, поднимать тяжелые грузы, перекачивать воду, молоть зерно – и все это без использования газа или дыма. Более того, он обещал разработать новые методы и механизмы отопления и проветривания домов, поднятия затонувших кораблей, высокоскоростной передачи мыслей на большие расстояния и наблюдения объектов на других планетах, как если бы те находились на земле.21

В свою очередь, псевдонаука увлекала парижан на территорию оккультизма, непосредственно граничившую с царством науки еще со Средних веков. По свидетельству Мерсье, Калиостро был лишь самым знаменитым из множества обретавшихся в Париже алхимиков. Уличные торговцы предлагали купить гравюры «знаменитого алхимика» графа Сен-Жермена, а витрины книгопродавцев были завалены трудами по алхимии вроде «Философических речей о трех принципах – животном, растительном и минеральном, или Продолжения ключа, открывающего врата философического святилища» («Discours philosophiques sur les trois principes animal, végétal & minéral; ou la suite de la clef qui ouvre les portes du sanctuaire philosophique») Клода Шевалье. Не будучи в состоянии позволить себе услуги настоящих врачей, беднота привычно обращалась за помощью к шарлатанам, знахарям и прочим представителям мира подпольной медицины, причем не исключено, что в ряде случаев от этого только выигрывала. «Всевозможные тайные средства от хворей продолжают распространяться и множиться день ото дня, несмотря на всю строгость запретов», – отмечалось в «Mercure». Вероятно, подобные практики существовали всегда, но в июле 1784 года парижский корреспондент «Journal de Bruxelles» писал о стремительном наступлении эры «герметистов, каббалистов и теософов, фанатично приверженных теургии, дивинации, астрологии и тому подобным древним нелепицам». На страницах периодических изданий того времени нередко встречаются упоминания о творившем чудеса при помощи зеркал Леоне Иудее, владельце философского камня Рюэ, нищенствующем целителе Б.-И. Лабре де Даметте и многих других, чьи настоящие имена история не сохранила – Святом Юбере, «одержимом Алаэляе», «пророке с рю Муано», «целителе верой с рю Сизо», «налагателе рук» (toucheur), исцелявшем страждущих прикосновениями и мистическими пассами, многочисленных поставщиках изобретенного в XVII веке сэром Кенелмом Дигби всеисцеляющего «симпатического порошка», а также ребенке, обладавшем способностью видеть сквозь землю. Даже серьезные ученые традиционно публиковали в «Journal des Sçavans» и «Journal de Physique» заметки о всяческих чудесах вроде тех же говорящих собак или василисков, чей взгляд убивает быстрее пули. В то время вера в алхимию и связанные с ней мифы о панацеях и эликсирах бессмертия была все еще настолько сильна, что, например, утверждение о прямой причинно-следственной связи между купанием порочных женщин в фонтанах и последующим пересыханием последних нисколько не выходило за рамки здравого смысла, а потому с трудом поддавалось научному опровержению. Колдуны, алхимики и предсказатели были настолько органично вплетены в ткань парижской жизни, что полиция использовала их в качестве шпионов и информаторов намного чаще и охотнее, чем даже священников. В изобилии встречались и честные спиритуалисты вроде Л.‐К. де Сен-Мартена, Ж.-Б. Виллермоза и И. К. Лафатера. Они практиковали месмеризм, и на их труды нередко ссылались другие месмеристы. Спиритуализм казался идеальным подспорьем для ученых вроде Гёте с его «Фаустом», которые стремились проникнуть в самую суть витальных сил, доселе поддававшихся лишь поверхностному изучению и измерению. В свою очередь, месмеризм считался наукой спиритуалистической: ряд месмеристов рассматривали его как своего рода осовремененную, научную версию мистических течений в янсенизме22, при этом полагая, что в свое время конвульсионеры испытывали именно месмерические кризы, а «могила на Сен-Медарском кладбище была не чем иным, как месмерической ванной». Так, Жан-Жак Дюваль д’Эпремениль – лидер антиправительственных сил в некогда находившемся под сильным влиянием янсенистов в Парижском парламенте – практиковал месмеризм и активно выступал в поддержку Калиостро, Сен-Мартена и доктора Джеймса Грэма.23

Национальная библиотека Франции

Рис. 7. Летательные машины

Типичное для того времени изображение моделей летательных машин. Здесь всеобщее увлечение популярной наукой предстает в конструкторско-прикладном аспекте, в котором прослеживаются исторические корни современных фантастических проектов космических путешествий. «Аэронавты» покинули летучие корабли и приземляются при помощи «аэростатической одежды», которая позволяет им держаться на воде.

Два шара, заполненных горючим воздухом, следуют в заданном направлении, в то время как третий, лишившись газа, сохраняет летучесть благодаря собственной обращенной к воздуху обширнейшей поверхности и при помощи руля направляется к подходящему месту посадки. Двое путешественников в аэростатических костюмах покинули сей последний воздушный шар и парят в воздухе при посредстве «руколетов». Третий успел благополучно приземлиться. Рядом с ним лежат его уже сложенный костюм и «руколеты». Все трое облачены в облегчающие скольжение по воде пробковые жилеты. Спереди к жилетам прикреплен компас, позволяющий путешественникам ориентироваться в случаях, если берег скрыт туманом или не виден из‐за большого до него расстояния. Подобие корабельного «вороньего гнезда» на верхушке воздушных шаров предназначено для ассистирующего в манипулировании парусами.

Отсюда следует, что месмеризм, судя по всему, располагался в размытой пограничной зоне, отделявшей науку от псевдонауки и оккультизма. К 1788 году даже Мерсье, которому удалось отразить в «Картинах Парижа» практически весь спектр мнений, характерных для столичной публики предреволюционных лет, отказался от месмеризма в пользу «новой веры» в мир, полный незримых призраков. «Мы живем в неизведанном мире», – пояснял он. Следует заметить, что такого рода воззрения не считались тогда эксцентричными, а напротив, являлись последним веянием моды. К примеру, в пьесе «Просвещенные» («Les illuminés») в качестве главного героя выведен «элегантный и просвещенный молодой человек» (un jeune homme à la mode et illuminé) по имени Клеант, который одерживает блестящую победу в споре с посетителями модного салона. Клеант говорит «тем языком чувств, что способен направлять ток наших мыслей от полюса к полюсу». Он пользуется им как для общения с призраками, так и выступая в защиту месмеризма: «Ведь нет ничего лучезарнее, ибо он есть отражение истинного устройства вселенной и движитель всего на свете». Парижские клеанты не усматривали в подобных напыщенно-романтических высказываниях ничего антинаучного: они считали, что именно таким и должен быть язык науки и оккультизма (именовавшегося тогда haute science – «высокой наукой»). Даже самые убежденные оккультисты из числа последователей Месмера не допускали и мысли о том, что их практики противоречат научным достижениям века, а почтеннейший автор «Изначального мира» («Monde Primitif») Кур де Жебелен и вовсе считал месмеризм и другие «сверхъестественные науки» естественным продуктом научных открытий. «Физика повсюду придет на смену магии», – с ликованием отмечал один из его собратьев-месмеристов. «Магия превыше науки, ведь магия – это не следствие науки, а ее воплощенный идеал», – пояснял второй. Данная точка зрения казалась еще весомее с учетом того, каким сходством с идеями Месмера отличались некоторые домыслы ополчавшихся на нее уважаемых научных мужей. Так, научные теории, которых придерживался Ж.-С. Байи – автор обличительного заключения королевской комиссии о лженаучной природе месмеризма, – до неприличия походили на идеи самого Месмера и его последователей. Немудрено было ненароком спутать с месмеровским описанием флюида и «теорию калорийности» в изложении Лавуазье (еще одного члена этой же комиссии). Одним словом, месмеризм хорошо вписывался в контекст характерной для предреволюционного десятилетия наукомании (вкупе с прилагавшимся к ней интересом к «высокой науке») и, судя по всему, никак не противоречил общему духу Просвещения. Так, список авторов, в чьих работах прослеживались «некоторые аналогии с месмеризмом», выглядел следующим образом: Локк, Бэкон, Бейль, Лейбниц, Юм, Ньютон, Декарт, Ламетри, Бонне, Дидро, Мопертюи, Робине, Гельвеций, Кондильяк, Ж.-Ж. Руссо, Бюффон, Марат, Бертолон. На первых порах месмеризм выступал в качестве проявления возведенной в абсолют веры в разум, то есть был своего рода изводом распоясавшегося Просвещения, позднее вылившегося в противоположную крайность, ныне известную как романтизм. Месмеризм сыграл далеко не последнюю роль в формировании этого движения, став точкой сопряжения двух вышеупомянутых крайностей. В середине 1780‐х он еще не вошел в эту фазу своего развития, хотя отдельные остроумцы уже тогда улавливали намечавшуюся тенденцию:

Autrefois Moliniste, Ensuite Janséniste, Puis Encyclopédiste, Et puis Economiste A présent Mesmériste 24.

Национальная библиотека Франции

Рис. 8. Физик-петиметр

Сатирическое изображение модного, франтоватого ученого-самоучки. Этот «физик» собирается улететь от кредиторов и любовниц, прямо в своем напоминающем воздушный шар костюме.

Физик-петиметр: Здесь, на земле, меня стесняют / Долги и ласки повсеместно, / Но решено: я улетаю / От кредиторов и прелестниц!

Месмеризм до такой степени отвечал вкусам и запросам образованного слоя французского общества, что, вероятно, за десять лет, предшествовавших эдикту о созыве Генеральных штатов от 5 июля 1788 года (после чего Францию моментально захлестнуло волной политических памфлетов), ни одна другая модная тема не вызывала у публики столь повального интереса. И хотя сколь-нибудь точная оценка масштабов этого интереса едва ли представляется возможной, можно с уверенностью утверждать, что они неуклонно росли в период с 1779 по 1784 год и, достигнув пика в 1785‐м, начали постепенно сходить на нет. Отзывы современников не оставляют сомнений в том, что месмеризм, по выражению Лагарпа, «распространялся по Франции подобно эпидемии». На пике своей популярности в 1783–1784 годах он занимал центральное место на страницах «Mémoires secrets» и «Journal de Paris». В период месмерического бума, пришедшегося на 1783–1784 годы, «Mémoires secrets» и «Journal de Paris» уделяли месмеризму несравнимо большее внимание, чем любой другой теме. Даже номера «Almanach des Muses» за 1785 год изобилуют посвященными месмеризму стихами (правда, уже большей частью сатирическими). Книготорговец С. П. Харди отмечает в своем дневнике, что всеобщая «одержимость» месмеризмом по своим масштабам превзошла даже страсть к воздухоплаванию. «Мужчины, женщины, дети – все поголовно увлечены, все месмеризируют», – констатирует «Mémoires secrets». «Кругом у всех только и мыслей, что о месмеризме. Кто-то восхищается его чудодейственной силой, кто-то сомневается в ней… однако никому теперь и в голову не придет отрицать само его существование», – подытоживает Мейстер. «Животный магнетизм по-прежнему остается главной темой столичных пересудов», – сообщается в «Courier de l’Europe». «Нас занимает один лишь только животный магнетизм», – вторит ей «Journal de Bruxelles»25. Месмеризм обсуждали в академиях, салонах и кафе. Его брала на карандаш полиция, ему покровительствовала королева, его практиковали члены околомасонских тайных обществ, его частенько осмеивали со сцены (равно как и в карикатурах, памфлетах, куплетах и песнях), он попадал и на страницы книг. Благодаря венскому приятелю Месмера Вольфгангу Амадею Моцарту ему удалось проникнуть даже в оперу «Так поступают все» («Cosi fan tutte»).

Столь широкий и выраженный интерес к месмеризму проливает немного света на умонастроения, господствовавшие в образованных кругах французского общества в преддверии Революции. В памфлетах предреволюционного десятилетия практически не затрагиваются сложные политические вопросы или ключевые проблемы, связанные, скажем, с тем же земельным налогом. А месмеризму было посвящено как минимум вдвое больше памфлетов, чем последовавшему за первым созывом Собрания нотаблей шестимесячному кризису. Не осознавая приближения Революции, французы не интересовались политической теорией. Они предпочитали обсуждать месмеризм, полеты на воздушных шарах и другие не менее далекие от политики фантазмы. В самом деле, зачем им было мучить свой ум запутанными и, казалось бы, отвлеченными абстракциями «общественного договора», когда вместо этого можно было обратиться мыслями к чилийскими монстрам, летающим машинам и прочим чудесам, порожденным удивительными и незримыми силами науки? Да, цензура и впрямь препятствовала серьезной политической полемике в прессе (как, например, это было с «Journal de Paris», единственной в то время ежедневной газетой во Франции). Бесспорно, Робеспьер и иже с ним успели проникнуться идеями «общественного договора» до 1789 года, а Американская революция уже начала претворять теории Локка в жизнь (в 1781 году французская Академия даже объявила специальную премию за лучшее стихотворение на тему отмены рабства, после чего на рассмотрение конкурсной комиссии поступило несколько прочувствованных текстов, посвященных этой актуальной, как тогда казалось, проблеме). Однако по-настоящему кипучие страсти и дебаты разворачивались именно вокруг месмеризма, воздухоплавания и прочих чудес научно-популярного жанра, обладавших несравнимо большей «новостной ценностью» в глазах журналистов той поры. В «листках» (bulletins à la main), которые, как правило, ходили – буквально – по рукам вне поля зрения цензоров и полиции, политике тоже уделялось мало места (исключение составляли разве что громкие скандалы вроде «дела об алмазном колье», а также торжественные заседания Парламента c участием короля). Политика обреталась в далеком и обособленном Версале – подчас в форме интриг и подковерной борьбы между слабо отличимыми друг от друга придворными партиями (к примеру, одну из таких противоборствовавших клик возглавлял министр департамента по делам Парижа барон де Бретёйль, а другую – генеральный контролер финансов Шарль-Александр де Калонн). Вплоть до наступления непосредственно предшествовавшего Революции кризиса 1787–1789 годов подавляющему большинству французов не было абсолютно никакого дела до всей этой придворной возни. Действительно, что могла значить в глазах образованных французов новость о кончине министра иностранных дел графа де Верженна в сравнении с известием о случившемся 15 июня 1785 года в небе над Ла-Маншем возгорании и крушении воздушного шара системы монгольфьер-шарльер, в результате которого трагически погиб герой-воздухоплаватель Пилатр де Розье? Именно эта катастрофа, а вовсе не созыв Собрания нотаблей, пробудил доселе дремавшего в Жане-Поле Марате памфлетиста, который не преминул горестно посетовать: «Вопиял я в пустыне, подобно Кассандре, он же [Пилатр] оставался глух к моим речам». В этом памфлете Марат призывал молодое поколение оставить политику и обратиться к изучению физики – само собой разумеется, в первую очередь его собственного трактата «Физическое исследование огня» («Récherches physiques sur le feu», 1780), – а за два года до его публикации и Робеспьер сделал свой первый шаг на общественном поприще, выступив в суде в защиту громоотводов в частности и науки в целом. С современной точки зрения эта ситуация может показаться трудной для понимания, и тем не менее она заслуживает внимания, с учетом того, что за исключением французов того поколения практически никто и никогда более не относился к месмеризму и другим научно-популярным течениям всерьез. Их мировоззрение до такой степени отличалось от нашего современного, что едва ли мы вообще способны его воспринять, при том, сколь сильно нам застит глаза космологическое наследие ученых и философов XIX и XX веков. Между тем в XVIII веке образованные французы лицезрели сиятельную барочную вселенную во всем ее великолепии. Их мысленный взор устремлялся по волнам незримого флюида в бескрайние просторы туманных рассуждений26.

Национальная библиотека Франции

Рис. 9. Несчастный случай с воздушным шаром Пилатра де Розье

Гибель Пилатра де Розье, чей воздушный шар загорелся во время неудачной попытки перелета через Ла-Манш 15 июня 1785 года. До этого воздухоплаватель похвалялся, что при попутном ветре смог бы пересечь Атлантику за два дня. Катастрофа положила предел доселе неуклонному росту всеобщей одержимости воздухоплаванием, на пике которой поднимались вопросы о возможностях применения соответствующих научных достижений в военном деле. Однако в итоге все свелось к попыткам решения более частных и во всех смыслах приземленных проблем вроде выработки способов навигации воздушных шаров при встречном ветре.

Стоит ли удивляться, что в преддверии 1789 года Марат вкупе с целой плеядой таких же радикалов безоглядно посвящал себя сочинительству фантастических трактатов о природе света, тепла и техниках навигации воздушных шаров, а в числе приверженцев идей Месмера обнаружилось немало влиятельных фигур, которым предстояло сыграть важную роль в грядущих революционных событиях (Лафайет, Адриен Дюпор, Жак-Пьер Бриссо, Жан-Луи Карра, Николя Бергассс, супруги Роланы и Дюваль д’Эпремениль)? Образ мыслей этих людей становится понятнее, если учесть, что, стоя на пороге Революции, они общались с призраками, планетами, а иной раз и между собой, силой мысли обмениваясь друг с другом посланиями на огромных расстояниях, определяли характер окружающих по форме их лица, нисколько не сомневались, что отдельные чудаки и впрямь наделены способностью видеть в темноте или даром лозоходства, а также демонстрировали чудеса ясновидения, в сомнамбулическом трансе наблюдая собственные внутренние органы, выписывая себе рецепты от болезней и предсказывая точную дату своего исцеления. Их мысли странствовали по сонмищам мнений – причудливых, туманных, а подчас и полностью сокрытых от взгляда наших современников под двухвековой толщей времени, – из которых, собственно, и была сложена эпоха Высокого Просвещения. Безусловно, исследование столь исторически удаленной системы космологического мышления представляется крайне непростой задачей, однако оно позволит нам приблизиться к пониманию сути радикализма предреволюционных лет, ведь радикальные идеи проникали в сознание читающей публики не столько в виде прямых цитат из трактатов того же Руссо, сколько в качестве составляющих элементов сферы ее интересов. В свете всего вышеизложенного представляется уместным обратиться непосредственно к месмеризму – этому наимоднейшему феномену 80‐х годов XVIII века, – дабы проследить за тем, каким образом радикальная мысль пробивала себе дорогу к умам и сердцам широких читательских слоев французского общества того времени.

Месмеризм как движение за свою историю прошел весьма извилистый путь и испытал немало драматических взлетов и падений, что в целом характерно для всех подобных ему «сенсаций» (causes célèbres) времен Старого режима. Его богоподобный вождь вещал в основном устами своих последователей – таких, как Николя Бергасс, который охотно проповедовал преданной ему пастве и сочинял письма и послания от имени вождя. Что же до речей самого Месмера, то они безвозвратно канули в Лету, так как современники не могли разобрать в них ни слова. Виной тому был его ужасающий немецкий акцент, на фоне которого даже тарабарщина Калиостро казалась образцом внятности и членораздельности. Личность Месмера окутана столь плотной пеленой тайны, что не представляется возможным с уверенностью говорить даже о его принадлежности к числу шарлатанов. Если же дело и впрямь обстояло именно так, то поистине на этом поприще ему не было равных. Друг и покровитель Моцарта, крупная фигура в Париже, он оказал заметное влияние на общество своего времени, что свидетельствует об истинном масштабе личности, скрывавшейся под покровами эффектных одеяний и ритуалов, – личности, память о которой до сих пор живет в ряде устойчивых выражений и речевых оборотов, таких как «месмеризировать аудиторию» и «магнетическая личность»27.

Месмер родился в 1734 году в деревне Изнанг близ Констанца. Он изучал медицину в Вене, позже получил там же практику. В 1766 году ему присвоили степень доктора медицины за диссертацию «О воздействии планет на человеческое тело» («De planetarium influxu in corpus humanum»), представлявшую собой смесь астрологии с ньютонианством. В 1773 году он открыл клинику на паях с неким профессором астрономии из иезуитов. Чуть позднее под влиянием швабского целителя верой И.-И. Гасснера Месмер обнаружил в себе способности к управлению магнитным флюидом без помощи магнитов и начал активно практиковать лечение «животным магнетизмом» (названным так в противоположность магнетизму «минеральному»). В итоге он настроил против себя большую часть местного медицинского сообщества, вследствие чего решил попытать счастья в Париже – этой Мекке искателей чудес XVIII века.

Вооружившись рекомендательными письмами к нескольким влиятельным лицам, в феврале 1778 года Месмер прибыл в Париж. Здесь, на Вандомской площади, он открыл для посетителей первую магнетическую ванну. Приятные манеры и внушительное оборудование (а также слухи об успешном его применении в лечении) сделали свое дело: очень скоро Месмеру удалось привлечь достаточно внимания к своей персоне, чтобы Академия наук заинтересовалась его методом. Месмер представил свою теорию на суд академиков, однако они не восприняли ее всерьез, что заставило его сменить тактику. Вместе с группой пациентов, чье доверие он уже успел завоевать, он переехал в деревню Кретёй близ Парижа и предложил Академии прислать сюда наблюдателей, чтобы те могли воочию убедиться в действенности его лечебного метода. Когда Академия пренебрегла и этим его предложением, Месмер обратился за экспертным заключением к Королевскому медицинскому обществу. Впрочем, он умудрился рассориться и с присланными обществом комиссарами по поводу подтверждения диагнозов его пациентов, после чего общество также отказалось иметь с ним дело. Далее Месмер обратил свой взор на медицинский факультет Парижского университета. Здесь ему удалось обзавестись первым влиятельным адептом в лице доктора регента факультета Шарля Делона, личного врача графа д’Артуа, который пригласил его на званый ужин, где представил двенадцати другим членам факультетской коллегии. Однако и эти доктора не смогли должным образом проникнуться глубиной его германской метафизики, а позднее даже отказались принять присланные им экземпляры «Записок о животном магнетизме» («Mémoire sur le magnétisme animal») – его первой опубликованной во Франции работы – в связи с заключением коллег по факультету, приписавших все описанные в ней случаи излечения действию естественных причин.

Национальная библиотека Франции

Рис. 10. Портрет Месмера

Стихотворная подпись к портрету в дословном переводе: «Напрасно тысячи завистников пытались строить тебе козни, / Месмер; великодушными заботами твоими, / Недуги наши испарились, и человечество вздохнуло с облегченьем, / Так следуй же за славною своей судьбою, / Хоть зависть может возроптать. / Что может быть прекрасней и величественнее, / Чем мир счастливым делать и тем зависть вызывать?»

Несмотря ни на что, месмеристские брошюры со свидетельствами об успешном применении метода множились как грибы после дождя, а вместе с ними неуклонно росла и армия сторонников Месмера, к которой, в числе прочих, примкнули несколько крайне влиятельных лиц. Профессиональное медицинское сообщество было не на шутку встревожено успехом Месмера в модных кругах, состоявших из доморощенных ученых-любителей, поэтому уже в 1779 году его методы стали объектом едкой сатиры в «Journal de Médecine» и «Gazette de Santé». Сторонники месмеризма тоже не оставались в долгу, особенно после того, как сам Месмер принял личину оскорбленной невинности и противостояния научному истеблишменту в «Историческом очерке фактов, относящихся к животному магнетизму» («Précis historique des faits relatifs au magnétisme animal», 1781), задавая тем самым тон всем своим последователям. Поскольку накал памфлетно-полемических страстей продолжал расти, факультет решил исключить Делона из коллегии и тем самым на корню пресечь распространение новой ереси в университетской среде. Но этот шаг вызвал еще больше споров и разногласий, поскольку медицинский факультет, как и большинство других, и без того страдал от постоянных внутренних склок и соперничества. В результате 30 молодых факультетских докторов объявили о своей приверженности новым методам в медицине. Что же до самого Делона, то он бесстрашно бросил вызов докторам старой формации, предложив им посоревноваться с Месмером в эффективности лечения двадцати четырех случайно выбранных пациентов. В ответ консервативное большинство поставило тридцать «диссидентов» перед выбором: присягнуть на верность устоявшимся медицинским канонам или быть исключенными вслед за Делоном. Двое из них решились отказаться от университетских регалий, чтобы попытать счастья на куда более свободном поприще популярной медицины, после чего не замедлили обрушиться в памфлетах с критикой на царящую на факультете «вопиющую деспотию мнений». Процесс исключения Делона сопровождался кипением страстей на факультетских заседаниях, а также не прекращавшейся с сентября 1781‐го по сентябрь 1784 года чередой судебных прений и разбирательств. В результате в арсенале у месмеристов появилось оружие в лице мученика за идею, мощь и действенная сила которого, правда, быстро пошли на спад из‐за возникших уже непосредственно между Месмером и Делоном споров и разногласий, а затем и вовсе сошли на нет в связи со смертью последнего, наступившей в августе 1786 года прямо во время месмерического сеанса. У самого Месмера тоже начались проблемы со здоровьем. Он объявил, что намерен отправиться на воды в Спа, чтобы залечить душевные раны, нанесенные ему французской академической бюрократией. Действительно, что еще ему оставалось, кроме как оставить неблагодарных французов на съедение терзавшим их недугам? Однако здесь поспешила вмешаться Мария-Антуанетта, которая, радея о спасении народа и находясь под очевидным влиянием графа де Сегюра и других сторонников Месмера при дворе, приказала графу де Морепа и некоторым другим государственным чинам уговорить Месмера остаться во Франции. Ему предложили пожизненный пенсион в размере 20 000 ливров и сверх того еще 10 000 ливров в год, если он согласится наставлять в своем искусстве троих назначенных государством «учеников». В марте и апреле 1781 года последовала серия сложных переговоров, чьим итогом стало открытое письмо Месмера к Марии-Антуанетте, где он в высокомерно-напыщенных тонах отказывался от ее предложения, к немалому шоку парижской публики уведомляя королеву о «строгости своих принципов». Месмер не желал отдавать свой метод на суд каким-то «ученикам». Несмотря на то, что предложение и так носило довольно явные черты взятки, он счел его недостаточно щедрым. Теперь он требовал для себя загородного поместья, ведь, если уж на то пошло, что могут значить какие-то жалкие «четыреста или пятьсот тысяч франков» для Ее Величества?28

При этом во Франции Месмера держали именно деньги, которыми его в изобилии снабжало Общество вселенской гармонии (Société de l’Harmonie Universelle), основанное философом, юристом и ипохондриком, выходцем из богатой лионской семьи Николя Бергассом и его другом Гийомом Корнманном – состоятельным банкиром из Страсбурга. Бергасс и Корнманн начали регулярно заряжаться флюидом от ванн Месмера весной 1781 года по стандартным расценкам, составлявшим 10 луидоров в месяц. В сентябре 1782 года, когда Делон открыл в Париже собственную практику (за что и был исторгнут из круга последователей Месмера), они остались верны своему немецкому учителю. В конце 1783‐го Делон было снова воссоединился с единомышленниками-месмеристами, однако спустя два с половиной месяца вновь откололся от них, поскольку Месмер отказался раскрыть ему секреты своего учения. Тогда Бергасс, полный решимости защитить Месмера от любых поползновений раскольника, а заодно и пополнить его финансы, организовал первое общество месмеристов со вступительным взносом в 100 луидоров, куда на первых порах вошли двенадцать самых первых адептов движения. После продолжительных препирательств Месмер все же согласился посвятить членов общества в секреты своего ремесла. По версии Бергасса, уговор состоял в том, что члены общества получали право обнародовать его секретный метод и тем самым сделать его достоянием всего человечества, предварительно заплатив Месмеру сумму в 2400 луидоров. Был ли Месмер шарлатаном или не был, очевидным остается одно: ему удалось извлечь максимум выгоды из своего учения. К июню 1785 года он уже роскошно устроился в усадьбе Коиньи на рю Кок-Эрон, разъезжал по Парижу в элегантной карете и, если верить записям казначея Общества гармонии, располагал капиталом в 343 764 ливра. Процветало и само общество. К 1789 году в одной только главной – парижской – его ячейке состояли членами 430 человек, а ведь были и другие, поменьше – в Страсбурге, Лионе, Бордо, Монпелье, Нанте, Байонне, Гренобле, Дижоне, Марселе, Кастре, Дуэ, Ниме и еще как минимум дюжине городов по всей Франции.

Расширение влияния общества сопровождалось ростом интереса публики к месмеризму, ибо при всей спорности своих целебных свойств он обладал несомненным развлекательным потенциалом. Общественность жадно набрасывалась на крохи информации о сути и принципах учения Месмера, просачивавшиеся в прессу стараниями месмеристов-ренегатов (вроде того же Галара де Монжуа, чьи письма на эту тему публиковались в «Journal de Paris» в феврале – марте 1784 года). Знаменитый химик Бертолле и вовсе попал в скандальную историю, выбежав с сеанса месмеризма и опубликовав затем громкие заявления о мнимом характере исцелений. Одновременно с этим газета «Courier de l’Europe» сообщала читателям, что эффективность месмерических сеансов объясняется использованием серы. Все эти сенсационные откровения лишь подогревали и усиливали ажиотаж вокруг фигуры Месмера. Те же, кому было не по карману постигать суть чудодейственной техники в изложении самого Мастера, могли по крайней мере ознакомиться с сопутствующей атрибутикой, ведь на улицах велась бойкая торговля поддельными месмерическими ваннами, их изображениями и чертежами. Судя по коллекции сатирических рисунков 1780‐х годов из фондов Национальной библиотеки, парижской публике той поры не было дела ни до чего, кроме месмеризма, воздухоплавания и блистательных проявлений героизма и просветительства. Игривый характер этих карикатур побуждал современников фантазировать на такие животрепещущие темы, как «что происходит в комнате кризов» или «почему женщин месмеризируют исключительно мужчины и отчего именно в ипохондрической области тела». Такого рода пикантным подробностям уделялось немало внимания и в популярных стишках и куплетах, где припевом звучало нечто вроде:

Que le charlatan Mesmer, Avec un autre frater, Guérisse mainte femelle, Qu’il en tourney la cervelle, En les tâtant ne sais où C’est fou Très fou Et je n’y crois pas du tout.

Или

Vieilles, jeunes, laides, belles, Toutes aiment le docteur, Et toutes lui sont fidèles.

Что же до самой распространенной сатирической песенки тех времен, то «Petites Affiches» приводит следующий вариант ее концовки:

Si quelqu’ esprit original Persiste encore dans son délire, Il sera permis de lui dire: Crois au magnétisme… animal.

В свою очередь, завсегдатаи «Café du Caveau» – этого средоточия новостей и сплетен – распространяли «промесмеристскую» версию той же песенки, заканчивавшуюся словами «Loin du magnétisme… animal». Литературные поденщики, подвизавшиеся на поприще прозы, распаляли воображение современников памфлетами вроде «La philosophie des vapeurs, ou correspondence d’ une jolie femme» («Философия паров, или Переписка одной красивой женщины») или «Le moraliste mesmérien» («Месмерист-моралист»). Последний, в частности, подводил читателя к следующему выводу: «В общем и целом известный изобретатель животного магнетизма сделал для науки любви ничуть не меньше, чем в свое время Ньютон – для теории космоса»29.

Расцвету популярности идей месмеризма немало способствовала череда ярких казусов, которые становились предметом обсуждения в кафе и салонах и освещались в «Mémoires secrets». Так, в декабре 1784 года в королевскую приемную прорвался некий молодой человек и, распластавшись у ног короля, принялся умолять его об избавлении от «демона, которым я одержим – этого мошенника Месмера, что меня околдовал». А один из самых ярых поседователей Месмера – отец Эрвье – как-то раз прервал проповедь в Бордо, чтобы месмеризировать прихожанку, с которой случились конвульсии. Это «чудо» породило настоящую сенсацию, разделив горожан на тех, кто счел Эрвье святым, и тех, кто начал подозревать его в колдовстве. В результате его отстранили от служения, но позднее восстановили в сане благодаря защите местного парламента30.

Еще больший резонанс вызвало открытие (а точнее, повторное открытие) техники наведенного гипноза братьями Шастене-де-Пюисегюр. Они наблюдали, как пастушок, которого они месмеризировали в своем поместье в Бюзанси, впал в некое странное подобие сна, затем, не просыпаясь, поднялся, начал ходить и отвечать на их вопросы. Вскоре братья научились добиваться удивительных результатов применением этой техники «месмерического сомнамбулизма». При помощи месмеризма им удалось оживить не подававшую никаких признаков жизни собаку и загипнотизировать большую группу привязанных к «намагниченному» дереву крестьян. Кроме того, они обнаружили, что, находясь в состоянии сомнамбулического транса, месмеризируемый способен видеть собственные внутренние органы, диагностировать свои недуги, предсказывать точную дату исцеления от них, а также вступать в контакт с духами умерших или здравствующих людей на больших расстояниях. К осени 1784 года маркиз де Пюисегюр уже вовсю практиковал месмеризм в Байонне при энергичной поддержке со стороны местных властей, а молва о его искусстве распространилась по всей стране наряду с историями о чудесных исцелениях методом классической месмеризации31.

Национальная библиотека Франции

Рис. 11. «Волшебный палец, или животный магнетизм. Simius semper simius [мартышка – всегда мартышка. – лат.]»

Шарлатан-магнетизер с набитым деньгами карманом погружает беззащитную красавицу в сомнамбулический транс. Широко бытовало мнение, что месмеризм – это вид сексуальной магии, тогда как составители секретного отчета королевской комиссии по изучению животного магнетизма предупреждали короля о тлетворном влиянии этого учения на общественную нравственность.

Национальная библиотека Франции

Рис. 12. Эффекты «животного» магнетизма

Еще одна карикатура, на сей раз выполненная по мотивам припева к популярной песенке. Здесь высмеивается «животная» сторона животного магнетизма: Месмер и его последователи представлены в виде собак. Жест собаки-«Месмера» в сочетании с игрой музыканта на скрипке усиливает атмосферу царящего хаоса. Плакаты рекламируют ярмарку месмеристского оборудования и представление антимесмеристской пьесы «Современные доктора» («Les Docteurs modernes»).

Сотни и сотни подобных тщательно задокументированных, а порой и нотариально засвидетельствованных случаев исцеления предавались широкой огласке. Это не могло не подорвать веру французов в целительную силу кровопускания и слабительных микстур, применявшихся докторами старой формации. Пожалуй, одним из наиболее типичных новообращенных месмеристов был граф де Монлозье – молодой дворянин из провинции. Получив азы образования у монахов-августинцев, он в пику их замшелому религиозному догматизму принялся жадно глотать модные философские труды, вследствие чего прослыл вольнодумцем и посвятил себя научным изысканиям. Он занимался опытами в области естественных наук в своем овернском поместье, когда из писем и газет узнал об ажиотаже, возникшем вокруг имени Месмера. Когда же один из учеников Делона приехал в Овернь и в кратчайшие сроки излечил некую женщину из местных от донимавшего ее на протяжении целых двух лет недуга, молодой граф решил попробовать себя в месмеризме. Вдохновленный успехом заезжего месмериста, он забросил свое мимолетное увлечение атеизмом и принялся колесить по окрестным деревням, попутно исцеляя всех страждущих без разбору – от крестьян до представительниц благородных семейств. Он открыл для себя новую, более глубокую и близкую сердцу науку – науку, оставлявшую достаточно места как его религиозным порывам, так и тяге к философии. В Месмере он нашел «нового Парацельса», великого мастера романтико-виталистических наук о природе, которого Дидро с д’ Аламбером заклинали поскорее явиться в мир со страниц «Энциклопедии». Монлозье полагал, что месмеризму суждено «в корне изменить весь мир». Следует заметить, что его пылкий энтузиазм ничуть не остыл даже по прошествии многих лет. «Ни одно событие – даже Революция – не приводило меня к столь ярким озарениям, как появление в моей жизни месмеризма», – писал он в 1830 году32.

Глубину влияния месмеризма на умы его последователей можно оценить по письмам известного философа права руссоистских воззрений А.-Ж.-М. Сервана, который был дружен и вел переписку с Вольтером, д’Аламбером, Гельвецием и Бюффоном. Серван отнюдь не являлся сторонником бездумных погружений в мутные воды оккультизма и, напротив, всячески подчеркивал необходимость придерживаться подтверждаемых наблюдениями фактов и твердо держаться области, отвоеванной у метафизиков Локком и Кондильяком. И все же увлечение научным прогрессом подчас заводило его далеко за пределы опытных наблюдений. В письме к одному из друзей, не принадлежавших к числу сторонников доктрины Месмера, он признавался, насколько сильно его восхищают полеты воздушных шаров; «что же до электричества, – продолжал он, – то в моем распоряжении имеется электрическая машина, всякий день доставляющая мне премного развлечения, однако еще более того меня изумляющая. Ныне поражаюсь месмерическим действам как никогда прежде: если что-то и сможет убедить меня в существовании вселенского флюида, уникального агента, проявляющего себя в явлениях столь многочисленных и многообразных, то единственно сия электрическая машина. Она говорит со мной языком Месмера об устройстве природы – я же внимаю ей с восхищением». Как и в случае с Генри Адамсом, узревшим гигантскую динамо-машину сто лет спустя, электрическая машина заставила Сервана переключить образ мысли с научного на религиозный. «Ибо, если уж на то пошло, что суть такое мы с вами сами, сударь, вкупе с тончайшими чувствованиями и пространнейшими мыслями нашими; что мы суть такое, спрашиваю я вас, как не более или менее совершенно сработанный и составленный из большего или меньшего числа клапанов орган, чьи мехи, однако же, никогда не были и не будут обнаружены ни в декартовой шишковидной железе, ни в костномозговой субстанции [неразборчиво], ни в диафрагме, куда помещали их некоторые мечтатели, ибо они суть единый движущий принцип вселенной? Дерзновенный человек – и тот лишь движется в такт со всей природой. Природа же движима действием одной-единственной причины, и что есть эта движущая причина, как не пронизывающий все ее существо истинно вселенский флюид?» – читаем мы далее33.

Ряд серьезных мыслителей предпочитали воздерживаться от такого рода рассуждений, однако и они тоже были вынуждены считаться с месмеризмом, ведь огромное влияние этого модного учения на умы публики, усиленное кипучим энтузиазмом его сторонников, так или иначе заставляло их пересматривать свои религиозные и научные взгляды. Так, Кондорсе – типичнейший по своим установкам и системе воззрений представитель эпохи Посвещения – выступал против месмеризма, однако даже ему виделось необходимым в письменном виде разъяснить причины своего неприятия этой доктрины. Он отмечал, что Месмеру удалось пополнить ряды адептов месмеризма целой плеядой выдающихся людей – в том числе физиков и докторов, – многие из которых питали слабость к «необычайным фактам». Но как было отделить факты от вымысла в рамках систем, строившихся на приверженности тем или иным авторитетам? Этот вопрос не давал покоя философам XVIII века. Неудивительно, что и сам Кондорсе не мог дать на него исчерпывающего ответа: «Свидетельства касательно необычайных фактов заслуживают доверия только тогда, когда исходят от тех, чьи суждения о таковых фактах компетентны». Но кого именно следовало считать компетентным судьей в случаях, когда авторитетные свидетельства в пользу истинности или ложности того или иного факта прямо противоречили друг другу? Только человека с «достойной репутацией», заключал Кондорсе, признавая, однако, что «сие весьма трудно для уразумения». Не трудно, а недопустимо – возразили бы месмеристы. Ибо если суждение об истинности или ложности каждой из сонмища конкурирующих систем той поры отдавалось бы на откуп «авторитетным мнениям», то ни одна идея в принципе не смогла бы покинуть пределы академии или салона, где зародилась34.

Таким образом, месмеризм представлял собой нечто большее, чем обычную преходящую моду. В определенном смысле его можно рассматривать даже как своего рода возрождение янсенизма (например, Месмер сравнивал месмеристские сочинения Сервана с паскалевскими «Письмами к провинциалу»). Он апеллировал к самой сути современных ему воззрений, вскрывая потребность в незыблемых авторитетах посреди туманной и полной противоречий пограничной зоны между наукой и религией. В контексте дневниковых записей и частной переписки месмеризм представляется своего рода осознанным критическим выпадом в адрес сложившихся в головах у мыслящих людей противоречивых и структурно несовершенных систем мнений. В публичном же контексте литературной полемики он превращается в открытый вызов авторитетам – причем речь в данном случае идет не только о более высокопоставленных коллегах Эрвье по церковному цеху, но и об официальных научных институтах, даже о правительстве. К весне 1784 года, когда в «Journal de Bruxelles» всерьез начали задаваться вопросом, уж не суждено ли месмеризму «сделаться вскоре единственным и универсальным течением в области медицины», у правительства было уже достаточно поводов для беспокойства, ведь эта доктрина и впрямь начала выходить из-под всякого контроля (в особенности при учете данных из секретного доклада парижской полиции – подробнее о котором написано ниже, – где сообщалось, что отдельные месмеристы начали приправлять свои псевдонаучные опусы радикальными политическими идеями)35. «Могила на Сен-Медарском кладбище никогда прежде не привлекала столько людей и не порождала ничего столь же необычайного, как месмеризм. По крайней мере, теперь ей удалось привлечь внимание правительства», – отмечалось в «Mémoires secrets» от 24 апреля 1784 году в связи с известием о создании королевской комиссии по изучению месмеризма, чьей истинной целью, по мнению Месмера и его сторонников, было раздавить эту доктрину под прессом престижнейших и предвзятейших ученых мнений.

В состав этой, вне всяких сомнений, престижной комиссии входили четверо выдающихся докторов медицинского факультета (в том числе Гильотен), а также пятеро членов Академии наук, включая Байи, Лавуазье и прославленного Бенджамина Франклина. Правительство также учредило другую комиссию из пяти представителей конкурирующей организации – Королевского медицинского общества. Эта последняя составила отдельное заключение, в котором заклеймила месмеризм. Однако основное внимание было все же приковано к деятельности комиссии Академии наук. Ничуть не смутившись письмом Месмера к Франклину, где родоначальник месмеризма дезавуировал делоновское видение феномена животного магнетизма, члены комиссии на протяжении нескольких недель внимали теоретическим выкладкам Делона и наблюдали за конвульсиями и трансами его пациентов. Все это время они регулярно, но совершенно безрезультатно принимали участие в месмерических сеансах. После этого проверяющие решили узнать, действует ли флюид вне стен клиники Делона и специально созданной в ней обстановки. Женщина, которую убедили в том, что ее будут месмеризировать через закрытую дверь, впала в «криз», хотя по другую сторону двери никого не было. Другого «чувствительного» пациента водили от дерева к дереву в саду Франклина в Пасси. Из пяти выбранных для эксперимента деревьев Делон «намагнетизировал» лишь одно, однако пациент лишился чувств возле другого. В доме Лавуазье еще одной пациентке Делона предложили попробовать воды из четырех чашек. На четвертой чашке с ней случились конвульсии. Затем, придя в чувство, пациентка спокойно выпила «намагниченной» воды из пятой чашки, полагая, что вода в ней обычная. Четкое и рациональное описание серии подобных экспериментов позволило комиссии укрепиться в справедливости сделанных выводов: никакого флюида Месмера в природе не существует, а причина конвульсий и прочих сопутствующих эффектов кроется в воспаленном воображении самих месмеристов36.

Национальная библиотека Франции

Рис. 13. Разоблачение магнетизма

Бенджамин Франклин показывает заключение королевской комиссии, ввергая месмеристов в панику. В попытке спасти награбленное они обращаются в шутовское бегство, оставляя по себе лишь перевернутую ванну.

Месмеристы ответили на отчеты комиссий целой лавиной опусов в защиту своей идеи, которая виделась им своего рода оплотом гуманизма, взятым в осаду кликой своекорыстных приверженцев академизма в науке. Их аргументы в практически неизменном виде кочевали из памфлета в памфлет: предвзятое отношение членов комиссии к предмету изучения подтверждается их нежеланием проверять истинность доктрины в ее изначальной – месмеровской – трактовке; комиссия проигнорировала важнейшие доказательства силы действия флюида в виде сотен исцеленных с его помощью пациентов; как бы то ни было, губительный эффект от применения традиционных методов врачевания неоспорим. Пускай эти памфлеты покажутся современному читателю скучными и однообразными, все равно само их обилие свидетельствует о накале кипевших вокруг доклада 1784 года страстей37.

Еще больше масла в огонь подлила кампания по высмеиванию месмеризма. Сатира «сделалась оружием, что действует на всех нас столь безотказно», отмечалось в номере «Journal de Paris» за 27 ноября 1784 года в связи с премьерой пьесы «Современные доктора» («Les Docteurs Modernes») в «Комеди Итальен». На сцене очевидным образом пародировали Делона (в образе Доктора), Месмера (в образе Кассандра – бессовестного шарлатана и мошенника, признававшегося в одной из своих ариетт: «Peu m’importe que l’ on m’affiche / Partout pour pauvre médecin, / Si je deviens médecin riche») и их последователей (которых изображал хор, в финале встававший «цепью» вокруг месмерической ванны). «Современных докторов» давали двадцать один раз подряд – огромный успех для произведения на злобу дня. Комическая опера послужила поводом для бесконечного потока сплетен. В то время как впечатленные ею литературные бонзы вроде Лагарпа упражнялись в написании едких эссе, сторонники Месмера перешли в решительную контратаку. Возглавил ее д’Эпремениль, позднее с ничуть не меньшим рвением вставший во главе атаки на правительство в Парижском парламенте. На одном из первых показов «Докторов» он сбросил из ложи третьего яруса в зрительный зал брошюры, в которых объявлял пьесу клеветнической. Тщетно обращался он в полицию, в Парламент и даже к самому королю с требованием остановить произвол. В конечном счете д’Эпремениль напечатал манифест, где заявлял о своей приверженности идеям месмеризма, и точно так же бросил его зрителям во время очередного спектакля. «Коль скоро мое положение магистрата – и вместе с тем ученика Месмера – не позволяет мне протянуть ему руку законной помощи, то из чувства признательности за совершенное им открытие я от лица всего человечества должен, по крайней мере, выразить сим благодарность и восхищение его деяниями», – гласило послание. Другой последователь Месмера даже подговорил своего лакея сорвать представление, однако тот принялся освистывать не ту пьесу, не разобравшись, что билет у него сразу на две постановки, следовавшие одна за другой. Насмешки с театральной сцены вкупе с антимесмеристскими памфлетами и песенками достигли своей цели: стремительный рост популярности Месмера и его учения остановился. Будучи твердым рационалистом и потому считая месмеризм «измышлением столь серьезного толка, что в Америке он повлек бы за собой действия властей», посол Соединенных Штатов во Франции Томас Джефферсон сделал 5 февраля 1785 года краткую пометку в дневнике: «Животный магнетизм мертв, поднят на смех»38.

Месмеризм, однако, оказался гораздо более живуч, чем могло показаться Джефферсону, и продолжал процветать вплоть до начала Революции. Безусловно, после 1785 года количество апологетических памфлетов существенно сократилось, однако и в 1786‐м его все еще продолжали считать достойным внимания, о чем свидетельствуют дававшиеся в двух парижских театрах пьесы – подражания «Современным докторам»: «La physicienne» («Физичка») и «Le médecin malgré tout le monde» («Врач наперекор всем»). В номере «Journal de Bruxelles» за 11 декабря 1784 года есть следующий пассаж касательно невероятной устойчивости месмерова учения к превратностям общественного мнения: «Оно стойко сносит наибольнейшие уколы насмешников. Если в столице над комическими сценами у ванн потешаются, то в провинции их воспринимают всерьез, ибо здесь-то и обретаются самые что ни на есть горячие сторонники и практики месмеризма». Судя по обилию свидетельств об исцелениях, поступавших из провинциальных оазисов месмеризма в период с 1786 по 1789 годы, главный импульс дальнейшему развитию движения исходил именно отсюда. Так, в 1785 году член-корреспондент Королевского медицинского общества в Кастре писал, что даже у самых рационально мыслящих горожан только и разговоров, что о месмеризме, а в письме из Безансона, опубликованном в номере «Mémoires secrets» за 24 марта 1786 года, сообщалось: «Сложно даже представить, сколь популярен в этом городке месмеризм. Здесь им увлечены буквально все поголовно». Как свидетельствует подробный обзорный отчет, составленный и опубликованный Королевским медицинским обществом в 1785 году, врачеватели-месмеристы практиковали почти во всех более или менее крупных городах Франции. Д’Эпремениль и другие видные месмеристы активно распространяли доктрину Месмера по всей стране, что же до самого Мастера, то весной 1786 года он совершил триумфальный тур по южнофранцузским филиалам Общества гармонии. К этому времени страсбургское Гармоническое общество объединенных друзей (Société Harmonique des Amis Réunis) – одно из самых активных месмеристских объединений – уже погружалось в спиритуализм вслед за главой местного магистрата А.-Ш. Жераром, который писал из Парижа своему другу после посвящения в доктрину Месмера: «Претерпев немало трудностей на пути постижения… я убедился не только в самом существовании сего агента, но и в безусловной пользе оного; и поскольку все помыслы мои обращены к наилучшему благоустроению нашего города, у меня возникли на сей счет некоторые идеи, о коих сообщу вам тотчас же, как приведу их в сообразный вид». В 1787 году стокгольмское Сведенборгианское общество экзегетов и филантропов направило месмеристам Страсбурга длинное письмо и брошюру с предложением о сотрудничестве на поприще обогащения и расширения сферы духовных практик. В письме пояснялось, что ангелы вселились во внутреннее существо стокгольмских сомнамбулистов, дабы возвестить при помощи «знаков, пусть и зыбких, о первом непосредственном сношении зримого мира с незримым». Месмеризм и сведенборгианство идеально дополняют друг друга, утверждалось далее, и потому стокгольмскому и страсбургскому обществам следует объединить усилия в деле возрождения человечества и распространения трудов своих адептов39.

Лионская разновидность месмеризма во многом напоминала страсбургский его вариант, и это неудивительно, учитывая, что ведущие мистики обоих городов в лице Жана-Батиста Виллермоза, Перисса Дюлюка, Рудольфа Зальцманна, Бернара де Тюркгейма и других были связаны друг с другом узами масонского братства. «Лионцы», однако же, практиковали особую бесконтактную технику диагностики недугов, при использовании которой магнетизер ориентировался на собственные ощущения, не дотрагиваясь до месмеризируемого пациента. Во главе с шевалье де Барбереном они месмеризировали таким способом хворых лошадей, а затем к вящему удовлетворению (если не владельцев животных, так собственному) подтверждали верность поставленных диагнозов при вскрытии, тем самым наглядно демонстрируя несостоятельность утверждений касательно воображаемого характера месмерических эффектов (ведь «животная машина» вроде лошади уж точно лишена всякого воображения). Предметом особой гордости «лионцев» служило открытое Ж.-А.-Д. Пететеном состояние наведенной каталепсии, находясь в котором пациенты иной раз оказывались способны к созерцанию собственных внутренних органов. Последователи Пететена стали родоначальниками техники гипнотического обезболивания при ампутациях и зубоврачебных операциях, что придало дискуссиям о месмеризме жизни еще на много лет, вплоть до первой половины XIX века. Однако самый экстравагантный вид лионского месмеризма был тесно связан с выросшими на его благодатной мистической почве спиритуалистическими сектами. В рядах лионского месмеристского общества «La Concorde» («Согласие») состояли розенкрейцеры, сведенборгианцы, алхимики, каббалисты, а также отдельные теософы из масонского Ордена рыцарей-благодетелей Святого Града (Ordre des Chevaliers Bienfaisants de la Cité Sainte). Многие из этих масонов-мистиков также являлись членами «Избранной и любезной ложи» («Loge Élue et Chérie»)40 – тайного общества спиритуалистов, основанного Жаном-Батистом Виллермозом с целью распространения истинной и изначальной религии, опиравшейся на явленные ему в иероглифическом виде божественные откровения. Бог говорил с Вилермозом как через сомнамбулистов Общества согласия, так и во время отправления тайных обрядов рыцарями-благодетелями и членами других теософских объединений, включая Орден рыцарей – избранных коэнов (Ordre des Chevaliers Elus Coëns). Виллермоз водил тесную дружбу с влиятельнейшим французским мартинистом Луи-Клодом де Сен-Мартеном, который помогал ему в постижении смысла этих божественных откровений, точно так же как помогал Барберену и Пюисегюру постичь истинное значение сделанных ими открытий. В лице Сен-Мартена месмеристы нашли отличного консультанта по части метафизики. Некоторое время он внимательно следил за становлением и развитием их движения – и 4 февраля 1784 года был принят двадцать седьмым членом в парижское Общество гармонии. Своими обширными познаниями о мире духов Сен-Мартен был обязан родоначальнику мартинизма Мартинесу Паскуалису, проповедовавшему ту самую смесь каббалистики, талмудизма и мистического католицизма, которая впоследствии составит смысловое ядро его собственных сочинений. Сен-Мартен был убежден, что зримый материальный мир является всего лишь тенью хоть и незримого, но при этом гораздо более реального мира духов, где некогда царствовал древний первочеловек и куда человеку современному следовало непременно «реинтегрироваться». Ниспосланные Виллермозу тайные откровения предвещали, полагал он, возрождение первоначальной религии, открывающей путь к искомой реинтеграции. При этом пюисегюровский «месмерический сомнамбулизм» обеспечивал возможность прямого контакта с миром духов, тогда как барбереновская техника бесконтактного месмеризирования опровергала материальность флюида, тем самым выбивая почву из-под ног у «флюидистов» старой школы. Таким образом, на волне интереса к сомнамбулизму Сен-Мартену удалось сплести позднейшие изводы месмеризма в сильно тяготеющий к мартинизму мистический клубок, задававший направление месмеристской мысли в последние годы существования Старого режима41.

С приближением Революции месмеристы стали уделять все меньше внимания врачеванию больных и все больше расшифровке иероглифов, манипуляциям с магическими числами, общению с духами и речам наподобие приведенной ниже (вполне вероятно, впервые познакомившей членов бордоского Общества гармонии с египетской религией): «Взгляните, братья мои, на орденскую гармоническую табель, что накрывает сию таинственную ванну. Сие есть табель Исиды – одно из удивительнейших свидетельств той древней эпохи, когда зародился месмеризм. Праотцы-основатели наши во животном магнетизме покрыли ее символическими письменами, и лишь месмеристы обладают ключом к разгадке их тайны». К 1786 году даже парижское Общество гармонии подпало под сильное влияние спиритуалистов – в особенности основателя мистического Ордена филалетов Савалета де Ланжа, вращавшегося во всех без исключения оккультных кругах, куда только удавалось проникнуть если не ему самому, так его шпионам. И все же горячие лионские головы считали свое материнское общество чересчур консервативным. «Лионцы» разорвали связи с парижской организацией, тогда как «страсбургцы» решили их все же сохранить, чему, однако, предшествовал публичный раздор на почве применявшейся ими своеобразной техники «месмерического сомнамбулизма». Наименее приверженные исконным догматам месмеризма члены парижского общества всегда были желанными гостями в доме герцогини де Бурбон, ведь она привечала мистиков и регулярно устраивала совместные месмерические сеансы с Бергассом и Сен-Мартеном. Сам Бергасс был частым гостем на собраниях спиритуалистов в доме И.-К. Швейцера и его жены Магдалены, горячей сторонницы физиогномической теории цюрихского месмериста-мистика И.-К. Лафатера (к слову сказать, приходившегося чете Швейцеров родственником). Другие разновидности немецкого мистицизма также устремлялись во Францию проторенным Калиостро путем: частью – через страсбургских «Объединенных друзей», а частью – стараниями других спиритуалистов, того же Жака Казота, например, – и быстро находили отклик в умах французских месмеристов. Баронесса Оберкирх была вхожа в месмеристские круги Парижа и Лиона и в 1788 году подытожила описание сеансов, на которых ей довелось присутствовать, следующим пассажем: «Определенно еще никогда прежде розенкрейцеры, алхимики, пророки и иже с ними не были столь многочисленны и влиятельны. Все разговоры ведутся почти исключительно о них и вещах с ними связанных; они полностью завладели нашими мыслями и воображением… Кругом, куда ни глянь, сплошь маги, адепты, некроманты и пророки. И всяк на иного из них полагается»42.

К 1789 году эта эклектически-спиритуалистическая форма месмеризма, которой предстоит возродиться в XIX веке, распространилась по всей Европе. Отныне Месмер стал не властен над своими же собственными идеями, ибо те отправились в свободное плавание по области сверхъестественного, к которой в его понимании не должны были иметь никакого отношения. К тому времени он уже покинул Францию и отправился пытать счастья сначала в Англию, затем в Австрию, Италию, Швейцарию и, наконец, в Германию, где и умер в 1815 году близ деревни, где некогда родился. Однако прежде чем мы обратимся к туманному послереволюционному отрезку его биографии, нам следует уделить немного внимания расколу в парижском Обществе гармонии, откуда берет свое начало радикальное течение в месмеризме. Постоянное стремление Бергасса играть первую скрипку на собраниях общества неоднократно приводило к его конфликтам с Месмером. К 1784 году их разногласия разделили общество на две враждовавшие фракции, однако необходимость отстаивать интересы движения перед лицом общей угрозы в виде заключения королевской комиссии заставила их вновь сплотиться. Впрочем, согласие между ними длилось недолго: уже в ноябре того же года споры по поводу предложения о пересмотре устава («регламента») общества привели к окончательному расколу. Комитет во главе с Бергассом, Корнманном и д’ Эпременилем потребовал изменить устав таким образом, чтобы стало возможным свободное распространение учения, ведь сумма, затребованная Месмером за обнародование секретов его метода, к тому времени была уже собрана. Однако Месмер начал упрямиться и требовать себе большей суммы, после чего в мае 1785 года созвал общий совет, на котором был принят устав, подтверждавший его главенствующую роль в движении и право на сохранение тайны учения. Затем совет исключил их из общества – несмотря на разнообразные дипломатические маневры, предпринятые Бергассом и его сторонниками ради достижения компромисса, и все их пламенные речи – и обосновался в отеле Куаньи; помешать этому не смог даже д’Эпремениль с его ораторским талантом парламентария. В ответ на это месмеристы-изгнанники созвали собственный совет и утвердили вариант устава в редакции д’Эпремениля, но уже в июне им всем стало очевидно, что большинство членов общества остались верны Месмеру, а попытка создания параллельной организации потерпела крах. Тем не менее они продолжили проводить неформальные встречи в доме Корнманна. Именно здесь, в обстановке, свободной от догматизма Общества гармонии, начали формироваться социальная и политическая составляющие месмеристской доктрины43.

Хотя волею богатой фантазии аббата Баррюэля месмеризм не избежал упоминания в связи с масштабным антимонархическим и антикатолическим заговором, якобы существовавшим в предреволюционной Франции, на деле Общество гармонии даже отдаленно не походило на революционную ячейку44. В первую очередь, как справедливо отмечал один из потенциальных претендентов на членство в обществе, вступительный взнос в размере 100 луидоров для слишком многих являлся «препятствием ужасным» (un furieux obstacle). Как и в большинстве безобидных масонских объединений той поры, на собраниях Общества гармонии соблюдался принцип «совершенного равенства», призванный, если верить словам выступавшего в защиту месмеризма Антуана Сервана, «связывать представителей всех чинов и сословий узами единства». Сам Месмер торжественно провозглашал: «Меня ничуть не удивляет, что люди благородного происхождения иной раз оскорбляются, находя в моем доме столь разночинное общество, однако я не придаю тому ровным счетом никакого значения. Моим гуманистическим убеждениям чужды любые сословные различия». И все же столь солидные размеры вступительного взноса практически полностью ограничивали состав Общества гармонии аристократами и состоятельными буржуа. Даже царивший на месмерических сеансах общества дух эгалитаризма вполне мог быть сугубо показным, о чем свидетельствует следующий пассаж из одного из антимесмеристских памфлетов: «И вот наконец двери закрыты; все сидят в порядке членского старшинства, и мелкий буржуа, ощутив себя на мгновение ровней голубым кровям, забывает, во сколько обойдется ему это место на обитом малиновым бархатом c золотой каймой стуле». Нам неизвестно, какое положение в обществе занимал каждый из 430 членов парижской организации, соответственно, определение ее точного социального состава не представляется возможным. Тем не менее памфлет, опубликованный спустя несколько месяцев после учреждения данного общества, позволяет составить неплохое о нем представление. На тот момент членами парижского общества числились «48 человек, в их числе 18 дворян, почти все из высокородных; двое рыцарей Мальтийского ордена; один на редкость достойный адвокат, четверо докторов, двое хирургов, семеро или восьмеро банкиров и купцов, частью на покое; двое священников, трое монахов». Судя по сохранившимся источникам, в провинциальных обществах состояло меньше аристократов. К примеру, из 59 членов Общества гармонии в Бордо 20 были негоциантами, 10 – докторами и только двое – аристократами, тогда как преимущественно буржуазное Общество гармонии Бержерака и вовсе трансформировалось со временем в местный якобинский клуб. Однако в парижском обществе числились несколько виднейших аристократов Франции – герцог де Лозен, герцог де Куаньи, барон де Талейран (кузен будущего министра иностранных дел) и маркиз де Жокур, например. Для пущей респектабельности его члены любили при случае упомянуть о том, как много придворных состоит в их рядах, а граф де Сегюр даже использовал этот аргумент, отстаивая интересы общества перед королевой. Месмеровский идеал гармонии легко встраивался в формулу политического квиетизма, о чем свидетельствует содержащийся в одном из месмеристских памфлетов призыв к «слепому почтению, которое должно выказывать правительству». «Ибо разве не говорилось уже о том, что любые действия и даже мысли, ставящие своей целью нарушение общественного порядка, противны природной гармонии?..» Автор другого памфлета рисовал перед читателем подкупающую пастораль, где «владелец поместья простодушно и без треволнений является меж подданных своих лишь для поддержания порядка и за должной мерой к себе почтения». Таким образом, находясь далеко в стороне от революционных заговоров и интриг, Общество гармонии служило своего рода салонной забавой для богачей и знати45.

Справедливость этого суждения подтверждается особенностями организации общества и его церемониалом. Даже лечебные сеансы Месмер проводил с учетом высокого статуса своей клиентуры. Одна из четырех магнетических ванн в его доме предназначалась для бедных и была бесплатной, хотя использовалась довольно редко, тогда как места возле трех остальных, подобно местам в оперном зале, требовали заблаговременного резервирования и, по имеющимся свидетельствам, приносили по 300 луидоров дохода в месяц. Ванна для «благородных дам» была отгорожена от остальных цветами, а лакею-немцу было приказано оповещать хозяина о прибытии очередного посетителя того или иного сословия особым свистом, которого могло быть три разных вида. Собрания общества проходили в отеле Куаньи: здесь Месмер жил и здесь же проводил сеансы. Должностной состав порой немного менялся, но, как правило, выглядел следующим образом: Месмер в качестве бессменного председателя (ужасный акцент делал невозможным его полноценное участие в собраниях); вице-председатели Адриен Дюпор (член Парламента и один из будущих лидеров Клуба фельянов) и маркиз де Шателю (видный военный и писатель); оратор – Бергасс (или, пусть изредка, кто-нибудь другой); казначей – Корнманн; два-три церемониймейстера, архивариус и от одного до четырех секретарей. Каждый новоиспеченный член общества получал из рук Месмера изысканно оформленный диплом, где прописывались его обязательства по сохранению тайны учения и отведенное ему место в иерархии последователей. Так, Бергасс был первым, Корнманн вторым, Дюпор тридцать четвертым, Лафайет девяносто первым, а д’Эпремениль сто тридцать шестым. Привыкший главенствовать на собраниях общества Бергасс утверждал, что изначально они планировались как встречи сугубо философского характера, однако позже его «попросили создать внутренний регламент для этого общества, за которым поначалу – и вопреки моему желанию – едва не закрепилось нелепое наименование „ложа“»46.

Месмерические сеансы, обряды инициации и курсы наставления несли на себе явный отпечаток влияния оккультных учений и околомасонской ритуалистики, о чем можно судить по дневниковым записям барона де Корберона – этому единственному в своем роде непосредственному свидетельству о деятельности общества (см. Приложение 3). Корберон отмечал значительное влияние масонства на формальную сторону мероприятий, проходивших в зале для собраний отеля Куаньи. Характерно, однако, что оставленные им описания скорее напоминают конспекты научных лекций, сродни тем, что выходили из-под пера вольных слушателей в музеях и лицеях Парижа. Дело в том, что в кругу неофитов Бергасс примерял на себя роль профессора. Он наставлял их с указкой в руке, рисовал сложные схемы, использовал восковые шарики для наглядной демонстрации принципов движения атомов в пространстве и даже составил некое близкое к пародии подобие учебника с претензией на наукообразность и множеством иллюстраций (здесь можно было найти изображения сталкивающихся молекул, магнетических токов, а также прочих флюидов притягивающего, отталкивающего и вихревого свойства, то есть света, теплоты, гравитации и электричества). В ходе церемонии предварительного посвящения новые члены общества произносили торжественную клятву, после чего составляли вместе с церемониймейстером позу месмерического «раппорта», и тот заключал их в объятия со словами «Идите же, касайтесь, исцеляйте!» («Allez, touchez, guérissez!»). По завершении инициатических обрядов, продолжает Корберон, неофитов разделяли на две учебных группы, каждая из которых в течение месяца собиралась по три раза в неделю на занятия по подготовке к полноправному вступлению в общество. Содержание этих занятий (сам Корберон посетил одиннадцать из них) по большей части сводилось к прослушиванию лекций Бергасса, во время которых тот излагал основные тезисы из своих «Рассуждений о животном магнетизме» («Considérations sur le magnétisme animal»). Бергасс рассказывал о трех основополагающих началах – Боге, материи и движении; о токе магнетического флюида внутри планет и всех прочих тел, включая человеские; о техниках месмеризирования; о болезнях и способах излечения; о природе инстинктов и об оккультном знании, открывающемся благодаря действию флюида на внутреннее чувство человека. Корберон отмечает, что Бергасс завладевал вниманием аудитории настолько сильно, что «в Париже появилось немало сочувствующих его идеям натур, готовых „бергассировать“ столь же охотно, сколь и „месмеризировать“». В сохранившихся документах общества намеков на политику ничуть не больше, чем в дневнике у Корберона. Из всей обширной корреспонденции общества до нас дошли 103 письма, и по большей части это прошения о приеме, обильно пересыпанные характерными для того времени оборотами в гуманистическом духе. Типичным примером такого прошения может служить письмо некоего господина Оливье, который сообщал, что обладает «хорошим флюидом» и жаждет применить его «во облегчение страданий человечества»47.

Изначально Общество гармонии создавалось с целью защитить учение Месмера (и, конечно, его состояние) от нападок со стороны научных и государственных учреждений. К моменту раскола общество было буквально наводнено аристократами и крупными буржуа. К нему присоединился даже академик маркиз де Шателю, который написал эссе о «магнетических антигравитационных выделениях земли», вошедшее в «Рассуждения о животном магнетизме» Бергасса. Такого рода сотрудничество потенциально открывало перед Бергассом двери ряда модных салонов, чему он наверняка был рад, но его изгнание из общества поставило крест на этих перспективах. В результате у Бергасса выработалось стойкое неприятие модных и популярных среди аристократии течений в месмеризме. Вместе со своими товарищами по изгнанию он обрушился на «сей несуразный вид» (cette espèce criarde) месмеризма в ряде памфлетов, параллельно обвиняя Месмера в использовании доктрины в корыстных целях и нарушении обещания раскрыть ее тайну общественности во благо всего человечества. Изгнанники принялись осуществлять эту задачу своими силами, начав летом 1785 года чтение цикла открытых лекций о месмеризме, продлившегося до весны 1787 года. В этих лекциях Бергасс и д’Эпремениль (именно они были авторами большинства из них) значительно отошли от месмеровских идей. «Мне удалось перевернуть основы его системы и, полагаю, воздвигнуть на ее руинах здание, куда более прочное и просторное», – отмечал по этому поводу Бергасс. Не будучи более связан догмами и ограничениями Общества гармонии, он занялся проработкой социального и политического аспектов теории месмеризма, добавив к ней собственные идеи об «универсальной морали, о принципах законодательной деятельности, об образовании, привычках и нравах, искусствах и т. д.», по его собственным словам – и в этих идеях он усматривал корень своих расхождений во взглядах с Месмером. В приватной обстановке дома Корнманна, где до начала Революции проживал тогда еще холостой Бергасс, он со товарищи имел возможность обсуждать и развивать эти идеи более свободно. Продолжая поносить Месмера за то, что тот предал их некогда общее дело борьбы против «академической деспотии», члены «корнманновского» кружка постепенно вступали в куда более масштабную борьбу с деспотией политической48.

Доподлинно неизвестно, кто именно вошел в эту группу непосредственно после изгнания Бергасса и его сторонников из Общества гармонии. Вполне вероятно, там были Корнманн, Бергасс, д’Эпремениль, Лафайет и Адриен Дюпор. Пик их активности приходится на период 1787–1789 годов. К этому времени внимание группы уже полностью переключилось с месмеризма на разворачивавшийся политический кризис, и в ее составе стали появляться люди, не имевшие к первоначальному учению ровным счетом никакого отношения (например, будущие лидеры жирондистов Этьен Клавье и Антуан-Жозеф Горса). В 1785 году к группе Корнманна присоединился Жак-Пьер Бриссо. Он был весьма впечатлен как общей притягательностью идей Месмера, так и убедительностью сочинений, выходивших из-под пера его последователей, а потому начал искать встречи с Бергассом. Тот без труда привлек его в лагерь месмеристов, продемонстрировав «несколько необычайных явлений». Бриссо стал наведываться к Бергассу почти ежедневно, и между ними завязалась «наитеснейшая дружба». Свой месмеристский манифест под названием «Словечко на ухо парижским академикам» («Un mot à l’ oreille des académiciens de Paris») Бриссо писал, уже будучи доверенным членом группы Корнманна, ведь он набросал его сразу же после вдохновляющего «душевного разговора» (épanchement) с Бергассом. В манифесте Бриссо восхваляет Бергасса и д’Эпремениля, а о Месмере не упоминает ни словом: «Бергасс ничуть не скрывал от меня, что при возведении алтаря месмеризму истинным его стремлением было воздвигнуть алтарь свободы. „Ныне, – говорил он мне, – пришло время революции, в которой так нуждается Франция. Однако попытка произвести революцию открыто обречет ее на неминуемый провал; для того чтобы преуспеть, необходимо скрыться за завесой тайны, необходимо объединить людей под предлогом проведения физических экспериментов, тогда как на деле – для свержения деспотии“. Именно по этим соображениям он организовал в доме у Корнманна, где жил и сам, общество единомышленников, открыто говоривших о своем стремлении к политическим переменам. В эту группу входили Лафайет, д’Эпремениль, Сабатье и другие. Был и другой, более узкий круг писателей, поставивших свой талант на службу делу подготовки революции. Самые важные вопросы обсуждались за ужинами. Именно здесь я проповедовал республиканские ценности, но за исключением Клавье никто из собравшихся не разделял моих убеждений. Д’Эпремениль мечтал лишь „дебурбонизировать“ Францию, по его собственному выражению, и привести ее к парламентскому правлению. Бергасс же выступал за короля и двухпалатный парламент, но самым главным его желанием было спланировать все лично и сделать так, чтобы его план неукоснительно выполнялся: в своей мании он мнил себя новым Ликургом.

Несомненно, Бергасс и все, кто собирался в его [Корнманна] доме, своими усилиями значительно способствовали приближению Революции. Количество вышедших из-под пера членов их кружка трактатов не поддается исчислению. Именно отсюда в 1787 и 1788 годах распространялась большая часть публикаций антиправительственной направленности, и нужно отдать должное Корнманну, он пожертвовал на издание этих работ часть своего состояния. Автором некоторых из них выступал Горса, который тогда оттачивал свое сатирическое перо, бичуя монархизм, автократию, фельянтизм и анархию. Карра также отличился в словесных баталиях той поры. В известной мере участвовал в них и я»49.

Рассмотрение ключевой роли группы Корнманна в предреволюционных событиях выходит за рамки нашего исследования. При этом следует, однако, отметить, что на примере ее деятельности хорошо прослеживается финальный этап формирования радикального течения внутри модного и в целом аполитичного, по своей изначальной природе, месмеристского движения. Сам факт его появления ставит перед нами вопрос: чем именно был привлекателен месмеризм для радикальных умов в преддверии Революции?

Жак-Пьер Бриссо пополнил ряды адептов месмеристской доктрины в 1785 году. К этому времени ему уже довелось стать свидетелем Женевской революции 1782 года, основательно ознакомиться с творчеством Руссо (от «Общественного договора» до музыкальных произведений), опубликовать несколько собственных сочинений, обличающих пороки французского общества, и провести два месяца в Бастилии. Месмеризм не мог предложить ему ничего нового в плане радикальных идей: ведь к моменту, когда Бергасс посвятил Бриссо в руссоистскую составляющую месмеристской доктрины, тот уже успел не только впитать и взять на вооружение сходные взгляды, но и пострадать за них. Вероятно, ему импонировало стремление Бергасса к популяризации идей Руссо, позволявшее донести их до широкого круга читателей, дотоле не знакомых с «Общественным договором». А в самом месмеризме его, скорее всего, привлекало то же, что и многих его современников, а именно попытка дать хоть сколько-нибудь стройное научное объяснение незримым силам природы. Однако радикальное течение в месмеризме (к которому, собственно, Бриссо и примкнул), зародилось благодаря другой значимой особенности этого движения.

В промесмеристских памфлетах Месмер представал беззаветно преданным своему делу человеком, прибывшим в Париж, чтобы явить миру свое открытие и тем избавить человечество от страданий, но по наивности обратившимся за поддержкой к главным научным и образовательным институтам Франции (каждый из которых – будь то Академия наук, Королевское медицинское общество, медицинский факультет Парижского университета или сливки академического истеблишмента в лице членов королевской комиссии по исследованию месмеризма – не только отнесся к его доктрине с нескрываемым пренебрежением, но и принимал деятельное участие в ее травле). Месмер предлагал им подвергнуть свой метод проверке, предлагал докторам традиционной школы открыто посостязаться с ним в эффективности лечения пациентов, но все эти предложения пропали втуне, что лишний раз свидетельствовало об абсолютной непримиримости его гонителей. Учение Месмера угрожало благополучию профессионального сообщества медиков, которое не преминуло объединиться с другими заинтересованными сторонами в бескомпромиссной борьбе с общей угрозой. Это заставило Месмера отвернуться от академического истеблишмента и обратиться к непрофессионалам: «Общественность – вот кому адресую я свой призыв». Данный призыв, в той или иной форме содержавшийся в многочисленных памфлетах, вызывал у правительства серьезное беспокойство, причем не без оснований, ведь месмеристские сочинения постепенно приобретали все более явственную политическую окраску. В глазах их авторов привилегированные учреждения при поддержке правительства всеми силами старались подавить движение, единственной целью которого было облегчить страдания простых людей. К примеру, в 1784 году известный своими радикальными взглядами генеральный адвокат парламента Гренобля Антуан Серван разразился гневной речью в адрес докторов, во многом сходной по тональности с его нашумевшей «Апологией Бастилии» («Apologie de la Bastille»): «[Вы] неустанно трудитесь во укрепление абсолютнейшей из всех мыслимых деспотий… вы всецело властвуете над несчастными пациентами из простого люда». В свою очередь Бриссо, грудью вставая на защиту месмеризма, набрасывался на академиков: «В сотый раз повторяю вам: на словах восставая против деспотии, сами вы меж тем превратились в ее наипрочнейшую опору: вы сами и есть отвратительнейшая из всех деспотий». Упуская из виду тот факт, что их лидер отнюдь не гнушался иметь дело с тем же Морепа, некоторые месмеристы указывали на зловещий сговор между академиями и правительством, составленный, по их мнению, с целью сохранения устоявшегося порядка вещей. В то же время Бергасс, будучи факультетским доктором, требовал от правительства не допустить реформирования медицины, поскольку, по его словам, «в качестве постоянного цивилизующего средства важно поддерживать [среди простолюдинов] веру в предрассудки, дабы они продолжали относиться к медицине с уважением… Сообщество докторов – это политический орган, и его судьба неразрывно связана с судьбой государства… Следовательно, для сохранения общественного строя нам совершенно необходимы болезни, лекарства и законы, ибо, полагаю, распространители болезней и лекарств оказывают на жизненный уклад нации влияние ничуть не меньшее, чем служители и стражи закона». Другой адепт месмеризма утверждал, что защита интересов медицинского факультета и Королевского медицинского общества превратилась в «политику государства, пекущегося о сохранении сих учреждений в неизменном виде». В подтверждение своей точки зрения он сообщал, что правительство напечатало и распространило 12 000 экземпляров отчета комиссии по месмеризму, что оно всячески потворствует широкому хождению перепечаток антимесмеристских научных заключений, одновременно препятствуя публикации трудов, представляющих месмеризм в выгодном свете, а также что с его подачи был опубликован объемный (и тоже содержащий нападки на месмеризм) трактат авторства Туре – главного недоброжелателя Месмера из числа членов Королевского медицинского общества. Последователи Месмера полагали, что после выхода отчета королевской комиссии со стороны властей последует следующий шаг в виде эдикта, ставящего животный магнетизм вне закона. Сам же Месмер приготовился бежать в Англию, как это в свое время сделали Линге и Рейналь, спасаясь от королевского указа об их заточении без суда и следствия по «приказному письму» (lettre de cachet)50.

В этот критический для дальнейшей судьбы месмеристского движения момент д’Эпремениль попросил Бергасса составить петицию в Парижский парламент от имени Месмера. Во исполнение его просьбы Бергасс обвинил составителей отчета о месмеризме в попрании основ морали, справедливости и нарушении «первейших принципов действия естественного закона». Он призвал Парламент восстать против чинимого комиссией беззакония и взять месмеризм под свою защиту. Бергасс требовал, чтобы Парламент выделил средства на созыв беспристрастной комиссии по изучению месмеризма и призывал парламентариев «избавиться от сей порочной науки, сего старейшего из всех существующих во вселенной предубеждений, от тиранической медицины, что завладевает человеком с самой колыбели и затем всю жизнь держит его в путах предрассудков сродни религиозным». Парламент поддержал петицию и назначил созыв такой комиссии на 6 сентября 1784 года. Но в конечном счете комиссия так и не приступила к работе из‐за всевозможных проволочек. Попытка заменить ее новой комиссией также, судя по всему, успехом не увенчалась. Тем не менее петиция достигла своей главной цели: как писал сам Бергасс год спустя, она заставила правительство «вспомнить о привычной для него осторожности и осмотрительности, благодаря чему месмеризм и его основоположник избавились от угрозы преследований со стороны властей»51.

По приведенной ниже выдержке из рукописных мемуаров Жана-Пьера Ленуара, занимавшего в то время пост генерал-лейтенанта парижской полиции, можно судить как о степени серьезности угрозы месмеристскому движению со стороны правительства, так и о значимости той роли, которую сыграл Парламент в ее отведении: «В 1780 году в Париж пришла мода на месмеризм. Эта древняя практика сразу же начала вызывать беспокойство у полиции… из‐за ее влияния на нравы… Пока был жив г-н де Морепа, правительство взирало на нее с полным безразличием, однако спустя некоторое время после его смерти [в 1781 году] в полицию стали поступать анонимные записки, в которых сообщалось, что на собраниях месмеристов то и дело слышатся бунтарские речи, направленные против религии и правительства. Затем, ознакомившись с составленным на сей счет полицейским рапортом, один из королевских министров предложил выдворить этого иностранца Месмера за пределы королевства… Другие министры придерживались иного мнения, которое было воспринято королем куда благосклоннее, а именно, что сначала необходимо искоренить все секты и сборища противозаконного, безнравственного и безбожного толка внутри самого Парламента. Мне велели обратиться с этим делом к генеральному прокурору. Тот же сообщил мне, что стоит ему направить иск против месмеристских собраний в Большую палату, как его тут же передадут на рассмотрение парламентским ассамблеям, в которых заседает немало поборников и защитников месмеризма. Посему судебное преследование так и не было начато». Таким образом, Парламент спас месмеристское движение в момент наибольшей опасности, пусть в дальнейшем он и не принимал сколько-нибудь деятельного участия в его распространении (чего, впрочем, не желал и не ждал от него и сам Бергасс)52.

Неудивительно, что выраженная Парламентом позиция была встречена месмеристами с восторгом. Хотя точное число симпатизировавших месмеризму парламентариев доподлинно не известно, Лагарп отмечал, что таковых было не меньше половины. Его оценка кажется заслуживающей доверия, в особенности при учете того, что он и сам нередко посещал месмерические сеансы. Конечно, Парламент вовсе не был революционным органом, и оказанная им поддержка не помещала месмеризм в разряд радикальных движений. И все же для последователей Месмера эта поддержка стала единственной реальной силой, противодействовавшей давлению со стороны властей, ведь к 1785 году большинство из них уже воспринимали правительство как воплощенное зло, стремящееся любыми средствами искоренить месмеризм – уникальное для своего времени истинно гуманистическое, как они считали, движение. Три года спустя группе Корнманна представилась возможность выразить всю ненависть к правительству и одновременно – всю признательность Парламенту, организовав народную поддержку парламентской оппозиции, когда та выступила против программ, предложенных министерствами Калонна и Бриенна, и за созыв Генеральных штатов. При этом характерно, что окончательно оформившийся к 1787–1788 годам союз между экстремистски настроенными парламентскими советниками вроде Дюпора и д’Эпремениля и памфлетистами-радикалами вроде Бриссо и Карра зарождался именно у магнетических ванн53.

Деятельную роль в этом союзе играл и Лафайет, который, впрочем, не оставил свидетельств своих месмеристских воззрений, так как не отличался склонностью ни к писательству, ни к ораторству (да и вообще сохранился в исторической памяти потомков разве что скачущим на боевом коне либо стоящим на балконе в окружении революционных толп). Из дошедших до наших дней источников следует, что опыт Американской революции и дружба с Томасом Джефферсоном оказали сильное влияние на его политические воззрения, а также что со временем он начал усматривать некую связь между республиканскими идеалами и идеями Месмера. Это не преминул подметить даже Людовик XVI, писавший юному герою незадолго до его отбытия в Соединенные Штаты в июне 1784 года: «Что подумал бы Вашингтон, узнай он, что у Месмера вы ходите в подмастерьях по аптекарской части?» В действительности Вашингтон уже знал об этом, ведь в письме, датированном 14 мая 1784 года, Лафайет сообщал ему следующее: «Немецкий доктор Месмер, совершивший величайшее открытие в области животного магнетизма, взялся обучить нескольких учеников, из коих вашего покорного слугу считают самым прилежным. Отныне я знаю о сем предмете ничуть не меньше, чем любой из знахарей, живших доселе… Перед отъездом я заручусь дозволением Месмера раскрыть вам его тайну, коя, смею вас заверить, есть философическое открытие величины необычайной». Месмер снабдил Лафайета в дорогу средством от морской болезни (дабы избавиться от приступов тошноты, ему предписывалось обнимать мачту, которая должна была выступать в качестве магнетического «стержня», но, к сожалению, на практике это оказалось невыполнимым, так как основание мачты было обмазано жирным слоем дегтя), а также специальным поручением – по возможности, привлечь как можно больше новых членов в Общество гармонии с целью его активной экспансии в Америке. Лафайет принялся исполнять порученное с таким рвением, что Джефферсону, выступавшему в то время в роли посланника Соединенных Штатов в Версале, пришлось рассылать влиятельным друзьям антимесмеристские памфлеты и копии заключения королевской комиссии в попытке совладать с волной месмеризма, грозившей того и гляди захлестнуть его страну. Предпринятые Джефферсоном меры несколько успокоили Чарльза Томсона, который писал об активной пропагандистской деятельности Лафайета: «В Филадельфии он устроил особое собрание, именуемое философическим обществом, где развлекал собравшихся на протяжении доброй части вечера. Он сообщил, что посвящен в некую тайну, но не имеет полномочий ее раскрывать». В ходе своей кампании Лафайет посетил даже колонию шейкеров, приняв было их экстатические конвульсии за местную разновидность месмеризма. Нет достоверных доказательств того, что Лафайет проводил какие-либо параллели между месмеризмом и радикальными политическими идеями своего времени, но к 1787 году он наряду с Бергассом и Бриссо уже состоял в Галло-американском обществе – парижском кружке, члены которого были горячими сторонниками молодой американской республики и яростными противниками выдающегося французского министра Шарля-Александра де Калонна. В 1788 году вместе с другими «галло-американцами» он примкнул к другому клубу, очень скоро ставшему средоточием радикализма, – Французскому обществу друзей чернокожих (Société Française des Amis des Noirs). Конечно, членство в этих группах вовсе не свидетельствуют о том, что Лафайет стал убежденным революционером до 1789 года. Вероятно, с его стороны это было всего лишь снисходительным заигрыванием с радикализмом в угоду друзьям-буржуа. Как подмечал его близкий друг граф де Сегюр, «в нисхождении находишь немало для себя удовольствия, покуда мнишь, что сможешь вновь взобраться наверх, когда того пожелаешь; так и мы в своей недальновидности одновременно наслаждались и преимуществами патрицианского уклада и обаянием плебейской философии». В конечном счете, Лафайет оставался выходцем из великого аристократического семейства. Занимая столь высокое положение в обществе, он не мог в полной мере демонстрировать свою приверженность тем сторонам месмеристской доктрины, что были так важны для Жака-Пьера Бриссо, Жана-Луи Карра и других будущих революционеров54.

В месмеризме такого рода радикалов прежде всего привлекала враждебная позиция Месмера по отношению к академическим институтам, от которых нередко зависел успех или неудача подобных им малоизвестных личностей, отчаянно боровшихся за признание на литературном и научном поприщах. Война, которую вел Месмер, была и их войной тоже. Ему удалось ее выиграть, и все благодаря тому, что свои атаки он нацеливал непосредственно на арбитров – тех, кто устанавливал правила игры. Вдохновленные его примером, сами они решались на атаки куда более смелые, бросив вызов истеблишменту, который закрывал им дорогу к привилегированному положению, а заодно и всему общественному строю в целом. Этот враждебный существующим порядкам радикализм отчетливо просматривается в месмеристских идеях Бриссо, Карра и Бергасса.

Бергасс родился тринадцатым ребенком в семье трактирщика из провинциальной глубинки. В его ранних произведениях и даже в мемуарах очевидным образом читается стремление реализоваться как философу и стать ровней академикам и завсегдатаям модных парижских салонов. Эта непрестанная погоня за собственными амбициями и пробудила в нем интерес к политике, выработала у него привычку смотреть на философию через призму политических понятий: «В царстве науки нет места деспотам, аристократам и князьям, ибо оно представляет собой идеальную республику. Почести здесь воздаются по достоинствам и только по ним. Допускать сюда деспотов, аристократов или князей… значит попирать саму природу вещей и ущемлять свободу человеческого духа; это значит преступно покушаться на общественное мнение, коему одному дозволено венчать лаврами гения; это значит приводить сие царство под власть отвратительной деспотии». Несостоятельные попытки выдвинуться на поприщах философии, науки, юриспруденции и журналистики привели Бриссо к осознанию того, что выходцам из низов заказана дорога в парижские салоны, академии и клубы, что «республика ученых» выродилась в «деспотию», где подобные ему юные, обделенные состоянием и положением в обществе «независимые дарования» подвергаются гонениям и насмешкам. Бриссо полагал, что такие, как он, философы-изгои несут в мир новые истины, грозящие разрушением общественных устоев, а потому Ришелье и его деспотичные преемники основали академии и заполнили их людьми, выдающимися лишь своими богатством, знатностью и невежеством. Либеральные правительства, по его мнению, никаких академий не создавали (здесь Бриссо как бы ненароком забывает о существовании Королевского медицинского и Американского философского обществ). Правительствам же сродни французскому академии нужны лишь для того, чтобы с их помощью контролировать общественное мнение, душить на корню новые философские и научные истины, – в общем, использовать их как «новую опору деспотии»55.

Усваивая этот урок, Бриссо шел по стопам человека, который буквально воплощал собой весьма значимую, но и по сей день остающуюся недооцененной связь между радикализмом и нереализованными чаяниями несостоявшихся Ньютонов и Вольтеров, которыми так изобиловал Париж накануне революции. Этим человеком был Жан-Поль Марат. Своим знакомством с Маратом в 1779 году Бриссо был обязан барону де Маривецу, автору трактата «Мировая физика» («Physique du Monde») – космологического труда, по степени фантастичности вполне сопоставимого с месмеровским учением о флюиде (позднее, присоединившись к Обществу гармонии, Маривец будет активно распространять его среди месмеристов). К 1782 году Бриссо стал Марату верным другом и соратником. Он отстаивал научные теории Марата в статьях и дискуссиях; он хлопотал об издании его книг и их переводе на другие языки; очевидно, он даже старался ему подражать, повторяя его эксперименты. Марат же платил ему выражением теплых дружеских чувств: «Вам известно, мой дражайший друг, какое место занимаете вы в моем сердце». Их многое объединяло. В свое время Марат, как и Бриссо, оставил скромное родительское обиталище и перебрался в Париж, мечтая стать здесь видным и всеми уважаемым философом; дабы лишний раз подчеркнуть свои претензии на это положение, и тот и другой стремились придать себе как можно больше аристократического флера (оба ходили при шпаге и добавили к фамилии дворянскую приставку), а также многократно пытались пробиться в члены той или иной академии или получить премию на конкурсах, которые те периодически объявляли. Марат был одиннадцатью с половиной годами старше Бриссо, а потому мог поделиться советом со своим менее опытным товарищем по борьбе за признание: «Те, кто, как вы, прям и честен душою, не сведущи в обычаях, заведенных меж приспешниками деспота, а вернее – гнушаются ими». То были слова человека, вот уже долгие годы безуспешно боровшегося за место в Академии наук. Марат считал, что заслуживает его по праву, ведь именно ради звания академика он корпел над сотнями экспериментов и тысячами страниц научных трудов, испещряя их неопровержимыми доказательствами ложности теорий великого Ньютона, раскрывающими истинную природу света, тепла, огня и электричества, которая объяснялась действием невидимых флюидов, во многом сходных с месмеровским56.

Марат фактически пытался пробиться в круги парижской ученой элиты одновременно с Месмером. Он отдал свои «Открытия в области огня, электричества и света» («Découvertes de M. Marat sur le feu, l’ électricité et la lumière») на суд Академии в 1779 году – тогда же, когда Месмер, потерпев унизительное фиаско в борьбе за официальное признание своей доктрины, готовил к публикации первый из посвященных ей томов «Записок». Поначалу академики отнеслись к трудам Марата более благосклонно, чем незадолго до того – к опусам Месмера, однако по мере того, как научные теории Марата становились все фантастичнее, а его выпады в адрес Ньютона – все язвительнее, они постепенно отвернулись от него. К тому моменту, когда Академия наук ополчилась на Месмера в 1784 году, Марат убедил себя в том, что и сам подвергается гонениям с ее стороны. Он всерьез полагал, что философы-ньютонианцы и их власть имущие приспешники злоумышляют против него по всей Франции, что они изымают его книги из продажи, препятствуют публикации его сочинений в газетах и журналах и даже составляют против него тайные заговоры на собраниях медицинского факультета (наподобие тех, что замышлялись с целью нисповержения месмеровой доктрины). Именно желание отомстить Академии наук подтолкнуло его к революционной деятельности. Довольно странная карьера Марата на этом поприще, по большому счету, была не чем иным, как его личной войной с упомянутыми «заговорщиками». «В противостоянии столь могущественной клике можно опираться лишь на истинно дружескую преданность», – признавался он в письме Бриссо, датированном 1783 годом. Вероятно, Марат симпатизировал Месмеру как собрату по борьбе против общего врага. Тем не менее не сохранилось свидетельств тому, что в своей с ним солидарности он заходил дальше следующего заявления о намерениях, сделанного им в письме к П.-Р. Руму де Сен-Лорану от 19 июня 1783 года: «Я намерен составить мнение о трудах г-на Месмера, коим затем всенепременно поделюсь с вами. Дело это, однако, отнюдь не пустячное. Вы знаете: я всегда стараюсь прежде изучить тот или иной предмет – причем изучить подробно – и лишь затем высказываться на его счет». Как бы там ни было, Бриссо охотно перенял у Марата идею заговора в кругах академического истеблишмента и с еще большим усердием принялся обличать «деспотию» академиков. В 1782 году он уже восхвалял будущего революционного трибуна за то, сколь отважно тот «ниспроверг идол академического культа, развенчав неопровержимыми фактами ньютоновскую теорию света». Осознавая, что стараниями академиков путь в философы ему заказан, Бриссо, как и Марат, начал делать карьеру революционера – благо в 1789 году у него появились для этого все возможности. Определяющую роль в этой карьере (как, вероятно, и во многих других, сходных с ней) играла фрустрация, вызванная нереализованными в 1780‐е литературными и учеными амбициями57.

В отличие от Марата, учение Месмера увлекло Бриссо гораздо дальше по стезе политического радикализма, предоставив ему идеальную нишу для борьбы с истеблишментом, и эксплуатация этой социальной темы позволила ему не только привлечь широкое общественное внимание к своей персоне, но и органично влиться в группу радикалов, собиравшихся в доме у Корнманна. Бриссо охотно присоединился к корнманновскому кружку, после чего ринулся обличать академиков с еще большим рвением: «Я явился с тем, господа, чтобы преподать вам урок, на что имею полное право, ведь я независим, меж тем как средь вас нет ни одного, кто не был бы рабом. Я не принадлежу ни к одной из каст, вы же привязаны каждый – к своей. Я не цепляюсь за предрассудки, вы же всецело окованы ими волею тех самых власть имущих, которым поклоняетесь, словно идолам, и которых втайне презираете».

В письме, адресованном И.-К. Лафатеру, месмерист, физиогномист и мистик Бриссо отзывается о содержащем этот выпад памфлете как об «исповедании своей веры». Судя по тональности памфлета, вера Бриссо и впрямь была безгранична, ибо здесь он демонстрирует истовую приверженность самым смелым догмам месмеристского учения в сочетании с характерным для большинства современных ему оккультистов всеядным и некритичным легковерием: «К разряду необычайных фактов относятся такие, что не согласуются с фактами нам известными или же с законами, нами изобретенными. Но стоит ли полагать, что нам ведомы они все?» Еще ни одно открытие, провозглашал он, не было подтверждено столь основательно, как месмеризм, в доказательство чего приводил цитаты из трудов Бергасса, Пюисегюра и Сервана. Он порицал академиков за снобизм по отношению к околомесмеристским теориям Кура да Жебелена, «всем сердцем пекущегося о простом народе, об угнетенных». В своих памфлетах Бриссо защищал даже лозоходца Блетона и провидца Боттино, не имевших прямого отношения к месмеристскому движению, а также убеждал читателей в том, что сомнамбулисты действительно способны видеть собственные внутренности и общаться друг с другом на огромных расстояниях. Более того, он делился собственным опытом такого рода коммуникации: «Однако же, как боящийся докторов отец, я люблю месмеризм, ибо он воссоединяет меня с моими детьми. Что за услада созерцать… как по зову моего внутреннего голоса они тянутся ко мне, падают в мои объятия и в них засыпают! Кормящая мать пребывает в месмерическом состоянии постоянно. Мы же, несчастные отцы, беспрестанно вовлеченные в круговорот дел, мы – ничто для наших детей. И лишь месмеризму под силу вернуть нам радость отцовства. Вот вам и еще одно общественно полезное его свойство, и к тому же какое востребованное!» И если, по мысли Бриссо, живописание грудного вскармливания и родительских чувств содержало в себе некий руссоистский подтекст, то лишь потому, что сам он усматривал в трудах Руссо определенные аллюзии оккультного свойства. В другом памфлете под названием «Критический анализ» («Examen critique»), в котором, помимо прочего, он сообщал о своем опыте созерцания «совершенных мерцаний… вышнего, лучшего мира», Бриссо заявлял, что порицание иллюминизма равносильно порицанию «практически всех истинных философов, и в первую очередь – Руссо. Почитайте его диалоги с самим собой. Кажется, будто они писаны в ином мире. Живущий в этом мире и никогда не покидавший его пределов был бы попросту не способен написать и двух строк наподобие этих».

В силу увлеченности руссоизмом Бриссо видел в месмеристской теории множество скрытых смыслов и посланий (причем «даже политического, даже нравственного толка»), а потому в своих памфлетах возводил ее в ранг нового движения за всеобщее равенство: «Как можете вы [академики] не понимать, к примеру, того, что месмеризм – это средство сплочения сословий, способное сделать богатых гуманнее, превратив их в истинных покровителей бедноты? Что может быть для вас поучительнее, чем узреть людей положения наидостойнейшего… пекущимися о здоровье слуг своих и часами их месмеризирующими?» Однако же вместо этого, подчеркивал Бриссо, академики «всячески пытались настроить правительство против приверженцев месмеризма». «Боюсь, что вы безнадежно очерствели душой в вашей привычке идти на поводу у деспотии», – заключал он свой им приговор (равно как и их политике в области медицины).

Нападки Бриссо на академиков столь неистовы, что создается впечатление, будто дело защиты месмеризма отходит для него на второй план, уступая желанию заклеймить засевших в академиях «низменных паразитов» и «угнетателей отечества», «подлых лизоблюдов», подъедающихся в светских салонах у «магнатов, богатеев и сиятельных особ», равно как и «заслоняющих собой подлинные таланты выскочек из разряда посредственностей». Он намекает и на собственную неудавшуюся карьеру лондонского журналиста-философа, окончательную точку в которой поставил его тюремный срок в Бастилии: «Стоит появиться у вас на пути человеку поистине свободному и независимому… как вы принимаетесь его восхвалять, сострадать ему, но меж тем разносите молву о том, что сочинения его запрещены и опасны, и что если какое издание решится их опубликовать, то само рискует быть закрытым». Академики не только отвернулись от месмеристов и прочих независимых философов, но еще и настроили против них правительство. Лишь бесстрашие месмеристских лидеров (в первую очередь Бергасса и д’Эпремениля) уберегло их от тюремных застенков. Занимаясь преследованием Истины, продолжал Бриссо, академики не забывали обхаживать светскую публику в учреждениях наподобие лагарповского лицея, где «за плату развлекают великосветских дам [femmes de bonton] и скучающих молодых людей, привыкших брать уроки литературы или истории так же, как уроки фехтования или танцев». Бриссо относился к чуждому ему светскому обществу с нескрываемым презрением. И если этому обществу случалось чувствовать угрозу, исходившую от Бриссо и его соратников из числа месмеристов, то отвечали они на нее (как и в целом на любые новшества и достижения прогрессивной мысли) единственным, как ему казалось, доступным их разумению способом, а именно преследованиями и репрессиями: «Здесь-то [в случае с месмеризмом] и проявилась во всем цвете ваша [академиков] склонность к интриганству, безусловной деспотии и заискиванию перед женщинами и магнатами». Для Бриссо месмеристский период был временем, когда его неприятие «наших аристократов пера» (nos aristocrates littéraires) постепенно трансформировалось в ненависть к аристократии как классу. К 1789 году борьба «независимых» против академического олигархата стала частью более крупного и всеобъемлющего сражения за независимость. Исследователи биографии Бриссо неверно трактовали эту сторону его радикалистского мировоззрения, поскольку от их внимания укрылся его месмеристский манифест под столь красноречивым заглавием – «Словечко на ухо парижским академикам» («Un mot à l’ oreille des académiciens de Paris»)58.

Как и в случае с Бриссо, месмеризм предоставил Жану-Луи Карра прекрасную возможность излить накопленную злобу. Он тоже считал, что незаслуженно лишен места в пантеоне парижских властителей дум. Как и Бриссо, Карра пытался заявить о своих амбициях путем публикации множества обзорных и обобщающих работ по различным областям знания. Из-под его пера вышли любовный роман, два метафизико-этико-политических трактата, две книги о Восточной Европе, теоретический труд по воздухоплаванию, перевод шеститомной истории Древней Греции Джона Гиллиса, а также три довольно невразумительных работы по физике и химии. В научно-популярной литературе того времени мы находим разрозненные следы его отчаянной борьбы за признание: так, например, он читал лекции о сопоставлении свойств «люцифических» (lucifiques) и «конифических» (conifiques) вибраций в Музее Кура де Жебелена, а «Journal de Paris» публиковала его заметки о химических экспериментах с серой. Члены Академии наук даже заслушали его доклад, где он излагал свой подкрепленный невнятными геометрическими выкладками проект использования «крыльев» из тафты для управления воздушными шарами в полете. Впрочем, Академия отказала ему в специальной премии за лучший проект в области управляемого воздухоплавания. А еще Карра выводил природу огня из «контр-импульсов», производимых маратовским «огненным флюидом» или месмерическим эфиром Маривеца, и доказывал глубокую ошибочность представлений Лавуазье о газах, однако дижонская Академия не удостоила должным вниманием и эти его открытия.

Похоже, в научных кругах никто не воспринимал его всерьез. Едва ли можно предположить, что даже эта неожиданно встречающаяся нам на страницах «Journal de Sçavans» похвала в его адрес не содержит некоторой доли авторской иронии: «Вот истинный творческий гений: все на свете – вплоть до запаха цветов – он объясняет действием центробежной силы». Гораздо более показательна характеристика, данная ему знаменитым астрономом и академиком Жозефом Лаландом в номере «Courier de l’ Europe» за 17 января 1783 года. В ней сообщается, что Карра принялся изливать на академии потоки злословия, поскольку те отнеслись к его работам как к «полнейшей нелепице и фантазиям слабоумного», чем они, собственно, по мнению Лаланда, и являлись. В ответ Карра встал в позу непонятого гения – этакого презирающего мирскую славу философа и пророка: «Никому, за исключением тех немногих, кого природа щедро наделила талантами и острым умом, не дано понять меня». И сам же эту позу дискредитировал яростными нападками на короля, дворянство и людей высокого положения в целом – этих «чудовищных крокодилов, изрыгающих огонь во все стороны и убивающих единым взглядом своих налитых кровью глаз». Подобный тон скорее созвучен почти апоплектической экспрессии маратовских речей, чем голосу самоустранившегося от мирской суеты философа. Конечно, содержащиеся в текстах Карра уважительные отсылки к Марату не позволяют судить об этих двоих как о паре безумных ученых, мечтавших взорвать Старый режим при помощи одного из своих флюидов. И все же их научные трактаты насквозь пропитаны духом этого гремучего безумия. К примеру, геологическому прогнозу о смещении магнитных полюсов к экватору через 24 000 лет Карра предпослал пламенное воззвание к беднякам, в котором призывал их вспомнить о своем естественном праве на восстание против богачей, аристократов и королей дабы «очистить эту землю от чудовищ, ее пожирающих».

Ненависть к правящему режиму глубоко укоренилась в нем с тех пор, как волей этого режима он, будучи шестнадцати лет отроду, оказался за решеткой по подозрению в воровстве. Примерно тогда же умерла его мать. Отец умер и того раньше – когда Карра было всего семь. В тюрьме он мог как нельзя более остро прочувствовать свою оторванность от всего и вся – от семьи, друзей и даже скромных карьерных перспектив, маячивших перед его однокашниками, продолжавшими постигать азы латинской риторики и философии под присмотром добрых маконских отцов-иезуитов. Находясь в заточении, юный Карра наверняка предавался философствованию совсем иного рода (благо времени на это у него было предостаточно, ведь он провел в тюрьме без малого два года и четыре месяца). По выходе на свободу он отправился бродить по Германии и Балканам, попутно перебиваясь сочинительством на заказ и другими случайными заработками. К тому времени, как Месмер вступил в борьбу с академическим истеблишментом, Карра уже успел устроиться служащим в королевскую библиотеку в Париже, провозгласить самого себя вторым Ньютоном и стать таким же профессиональным аутсайдером, как и Марат с Бриссо. Карра воспринимал месмеризм как движение революционное. Месмеризм и впрямь привел его в Революцию, которая дала ему долгожданную возможность выплеснуть накопленную желчь и реализоваться как журналист, политик и сторонник Бриссо (с которым он был знаком еще по корнманновскому кружку)59.

Подобно Бриссо и Карра, Николя Бергасс презирал литературный мир Парижа за его закрытость и аристократизм, однако с Бриссо его также роднило нечто большее, а именно стремление «открыть достойнейшим дорогу к званиям и почестям». «Что за источник могущества кроется в честолюбии! Счастливо государство, в котором быть достойнейшим – это всё, что требуется, чтобы быть первым». Снова и снова возвращался Бергасс к этой теме, которую наиболее полно развил в своих «Заметках о суеверии наследственности знати» («Observations sur le préjugé de la noblesse héréditaire»): «Нам должны вернуть нашу свободу; нам должны быть открыты карьеры на всех без исключения поприщах». В отличие от Бриссо, которому накануне Революции едва удавалось сводить концы с концами, Бергасс имел солидный доход от семейных предприятий, отчего в его устах подобные призывы звучали куда обоснованнее. Благодаря удачной женитьбе отец Бергасса породнился с семьей видных лионских дельцов, после чего в 1740‐х годах и сам занялся коммерцией. У Бергасса было четверо братьев – все успешные коммерсанты. Сам Николя тоже проявлял живой и неизменный интерес к делам торговым, но все же предпочитал уделять больше времени преподаванию в ораторских школах60, сдаче адвокатских экзаменов, а также философствованию в узком кругу и заботам о своем слабом здоровье. «Всем известно о моем богатстве; не секрет, что оно более чем обеспечивает все мои нужды и делает меня человеком совершенно независимым», – писал он в 1789 году. В письме к своей невесте Перепетуе дю Пети-Туар, датированном декабрем 1790 года, он писал об уровне своего достатка еще конкретнее: «Еще до того, как все эти добрые люди соизволили возжелать для себя свободы, я располагал состоянием, обеспечивавшим мне шесть тысяч ливров дохода в год, а также долей в компании моих братьев, которая приносила еще десять тысяч годового дохода, а позднее и того более». Бергасс был классическим представителем той коммерческой буржуазии, которая приветствовала созыв Генеральных штатов, поскольку видела в них путь к политическому влиянию, сопоставимому с уже имеющимся у нее влиянием экономическим. Он развивал эту мысль в 1789 году в ряде важнейших сочинений на тему сословного состава Генеральных штатов. Выступая против главенствующей роли аристократии в церкви, в армии, в судебной системе, а также в академиях, он высмеивал абсурдность основанных на праве рождения привилегий и попрекал дворянство ролью, которую оно сыграло в установлении «печального хаоса феодального правления», равно как и неспособностью его представителей справляться с обязанностями на незаслуженно доставшихся им постах. За девять лет до того он уже обозначил круг претензий буржуазии к аристократии в одном из своих эссе, где отстаивал право свободной торговли от имени «трудолюбивого класса в составе нации». Он проводил четкое различие между этим классом, основу которого составляли подобные Бергассам коммерсанты и землевладельцы, и «классом не имеющих собственности простолюдинов»61.

Впервые свои антиаристократические настроения Бергасс выразил в заметках к месмеристскому памфлету «Прочие бредни о животном магнетизме» («Autres rêveries sur le magnétisme animal») за авторством его друга и ярого последователя месмеристского учения аббата Петио, исполнявшего обязанности секретаря Общества гармонии. В этом памфлете осуждалась проявленная академиками в отношении месмеризма «научная нетерпимость»: «Так или иначе, все исключительные привилегии по преимуществу достаются аристократам; и лишь короля объединяют с народом неизменно общие интересы». Подобная логика защиты месмеризма предвосхищала общий посыл многочисленных пропагандистских сочинений 1789 года: король и «третье сословие» должны объединиться в борьбе против аристократии. В своих заметках Бергасс со всей очевидностью перенаправляет острие своей критики с привилегированного положения академий на общественные пережитки в виде привилегий «феодальной анархии» в целом. Он обливал презрением как саму аристократию, так и всё с ней связанное – геральдику, помпезность и роскошь, основанные на праве рождения претензии на привилегированное положение и прочие «рыцарские предрассудки». Его глубоко возмущала феодальная реакция, главным источником которой была все та же современная ему аристократия: «Поддерживать аристократическую иерархию приближенности к трону, при которой король решает, кто и какое положение должен занимать в армии и при дворе, может только тот, кто родился ранее четырнадцатого века». Буржуа «не умеет читать по-готски», а потому не видит никаких оснований для претензий дворянина на привилегированное по отношению к нему положение, заключал он. Бергасс требовал, чтобы «третьему сословию», как и дворянству, был открыт доступ ко всем высшим постам, и предупреждал о возможном сговоре между двумя привилегированными кастами, которые «сохраняют за собой право на два голоса по каждому вопросу» (qui conserve deux voix pour la même vœu). Он призывал народ сплотиться вокруг короля, «дабы превратить всех граждан в благородных, а всех благородных – в граждан». Именно он одним из первых сформулировал вопрос, который в 1789 году начнет кочевать из памфлета в памфлет: «Как лишить старую аристократию ее влияния, уже давно гораздо более прибыльного, чем ее отжившая свой век власть?» – и сам же дал на него ответ: «За нас в этой битве – лишь закон, народ и король». Характерно, что данное воззвание, по степени своего радикализма ничуть не уступавшее требованиям «третьего сословия», сформулированным аббатом Сийесом в 1789 году, содержится в промесмеристском памфлете 1784 года, который писался якобы с одной лишь целью опровержения выводов королевской комиссии по животному магнетизму62.

Исходя из вышеизложенного, можно с уверенностью утверждать, что радикальная политическая мысль подспудно развивалась в рамках месмеристского движения, временами прорываясь наружу в памфлетах. Месмеризм предоставил Бриссо, Карра и Бергассу площадку для выступлений против несправедливости власть имущих, которые, как им казалось, намеренно препятствовали их – и всех выходцев из «третьего сословия» – карьерам. Вместе с тем некоторые месмеристы – в особенности Лафайет, Дюпор и д’Эпремениль – занимали при Старом режиме очень высокое положение. Считается, что Лафайету и Дюпору оно помогло возглавить революционное движение в 1787–1789 годах, тогда как д’Эпременилю принято отводить роль реакционера. Действительно, многие историки пишут о д’Эпремениле как о лидере аристократических антиправительственных выступлений 1788–1789 годов, приблизивших собственно Революцию. При всей неоднозначности феномен «дворянского бунта» (révolte nobiliaire) остается за рамками данного исследования, однако для уточнения контекста революционных событий во Франции представляется важным остановиться на двойственном восприятии современниками самой фигуры д’Эпремениля. Вплоть до 25 сентября 1788 года, когда Парламент выступил за реорганизацию Генеральных штатов по принципам, отвечавшим интересам аристократии, мало кто из французов относился к д’Эпременилю и другим парламентариям как к реакционерам. Если предположить, что позиция книготорговца С.-П. Харди была типичной для парижской буржуазии той поры, то д’Эпремениля скорее считали «гуманным и милосердным членом городского магистрата» и даже своего рода народным героем, не побоявшимся «выступить против покушения на гражданские свободы», да еще и «прославленным навеки патриотом-мучеником», поскольку в 1788 году его заточили в тюрьму, сделав жертвой «безжалостного преследования со стороны министров». Конечно, современники вполне могли в нем ошибаться, но такой взгляд на личность д’Эпремениля был широко распространен и оказал значительное влияние на события лета 1788 года. Вероятно, в то время мрачная громада Бастилии заслоняла аристократический бунт от взоров большинства парижан. Как бы то ни было, в сложившемся в доме Корнманна союзе членов Парламента и поденщиков-памфлетистов вроде Бриссо и Карра не было ничего противоестественного. Также вполне естественно, что сами они, как и прочие их современники, не считали реакционными ни месмеристскую теорию революции, ни собственные нападки на правительство63.

Для Карра и других озлобленных писак месмеризм превратился в оружие борьбы против научной и литературной элиты Парижа, однако для большей части читающей публики он представал в виде космологической доктрины. Карра с друзьями и единомышленниками (в первую очередь Бергассом) использовали космологическую составляющую абстрактных, напыщенных и сугубо аполитичных разглагольствований Месмера как материал для построения своей политической теории. Пожалуй, «политическая теория» – слишком громкое название для беззастенчивого искажения его идей, которым они занимались, однако сами они находили эти свои построения вполне стройными, здравыми и обоснованными, а полиция и вовсе усматривала в них прямую угрозу государственному строю. Сложно сказать, насколько политизированными были собрания месмеристов в доме Корнманна, поскольку записей, отражающих суть разворачивавшихся на них дискуссий, не сохранилось. Кроме того, сами месмеристы-радикалы были вынуждены проявлять осторожность, дабы лишний раз не привлекать к себе внимание полиции и цензоров; вследствие этих причин составить представление об их политических воззрениях можно лишь путем скрупулезного «просеивания» их печатного наследия с целью обнаружения соответствующих ремарок.

Идеологические выкладки Карра как нельзя лучше иллюстрируют попытки членов корнманновского кружка создать «месмеризм без Месмера», но еще в них прослеживается сильное влияние первоначальной доктрины. Карра не забыл даже про ванны и месмерические «цепи», хотя и не соглашался с Месмером в понимании природы флюида. Его концепция флюида уходила корнями в отчет А. Л. Жюссо, который расходился во мнении с другими членами комиссии Королевского медицинского общества по месмеризму. Жюссо полагал, что месмерические эффекты отчасти объясняются свойствами окружающих тела «атмосфер». Карра не преминул включить данные представления в собственную месмеристскую космологию, выдвинув тезис о существовании системы взаимосвязанных флюидов, пронизывающих «атмосферы» всех живых существ и субстанций. Он приспособил эти флюиды к своей теории, определив их как источник воздуха, света, электричества, теплоты и огня (у Карра также имелись теории, объясняющие механику образования каждой из этих субстанций) и добавив к ним некий общий флюид наподобие месмеровского, связывающий атмосферы всех больших и малых тел с внешним эфиром.

Какой бы туманной ни была теория атмосфер, она придавала политическим воззрениям Карра видимость научности. В соответствии с ней состояние человеческих «атмосфер» могло ухудшаться под воздействием угнетающих причин нравственного свойства (несправедливые законы и порядки в обществе), точно так же как состояние здоровья – под воздействием причин физических. И наоборот: телесно-физические причины могли оказывать воздействие на нравы – причем в любых масштабах. «Общество находится под постоянным влиянием этих сил, но никто ранее не отваживался признать их истинное значение, ибо никто, как я полагаю, не пытался разглядеть прочную взаимосвязь, соединяющую область нравственного с областью физического». Во время Революции Карра возводил свои республиканские политические взгляды к напечатанному им в «Новых основах физики» («Nouveaux principes de physique», 1781–1782) пророчеству о грядущей французской республике («ибо управляющее человеком в его нравственных и политических деяниях великое устройство Вселенной как таковое есть истинная республика»). К 1787 году он уже без всяких лишних сомнений увязывал человеческие добродетели и пороки непосредственно с работой «вселенского механизма», а также считал, что политика и медицина связаны между собой настолько тесно, что любые социальные недуги лечатся холодными ваннами, регулярным мытьем головы, диетой и чтением философских трактатов. Он также утверждал, что колдуны и пророки древности практиковали примитивную форму месмеризма, а предсказания Дельфийского оракула (и в том числе поддержка им законотворческих инициатив Ликурга) являлись не чем иным, как проявлениями политического сомнамбулизма.

В «Физическом анализе животного магнетизма» («Examen physique du magnétisme animal», 1785), своем главном месмеристском труде, Карра в основном ограничивается теоретизированием на тему атмосферных флюидов, но вместе с тем касается и политического аспекта своих теорий, отмечая, что возникновение месмеризма ознаменовало собой переход человечества на третью, наивысшую, ступень исторического развития, о которой он писал ранее в работе под названием «Дух мира и философии» («Esprit du monde et de la philosophie», 1777). В этом анонимно опубликованном трактате Карра выступал против королей и дворянства и приветствовал Американскую революцию, видя в ней торжество руссоистского принципа народовластия. Этот принцип возобладает по всему миру на третьей и заключительной стадии развития исторического процесса, именуемой этапом «позитивного естественного права», пророчествовал он, иллюстрируя свой вывод притчей о короле и пастухе на пустынном острове: «Один из них более уже не король; второй же как был пастухом, так и остался; вернее, оба они стали истинно равными, истинными друзьями, будучи соединены узами естественного общественного устройства. Меж ними исчезли все политические разногласия… Природа и равенство вновь вступили в свои права… Товарищи и братья мои, вам осталось лишь направить помыслы и устремления свои к сему идеалу, дабы обрести согласие в достижении всеобщего блага». Карра верил, что революция станет неизбежным и закономерным следствием действия физических и нравственных сил, управляющих вселенной. К 1785 году он уже не сомневался в том, что этот механизм пришел в движение. Он видел признаки надвигавшегося апокалипсиса в погодных аномалиях середины 80‐х годов XVIII века. В 1783 году в разных областях Европы наблюдались густые туманы, а также случилось землетрясение и извержение вулкана; зима 1783–1784 годов выдалась невероятно суровой (так, по сведениям «Journal de Physique», минусовые температуры держались 69 дней кряду, люди замерзали насмерть и становились жертвами нападения волков), а весной последовали катастрофические наводнения. Для Карра этого оказалось достаточно: в 1785 году он возвестил о скором начале месмеристской революции: «Отчетливые сдвиги в круговороте времен года, очевидно, предвещают нам, что весь земной шар готовится к грядущим физическим изменениям… Общественные массы решительней, чем когда-либо, настроены избавиться, наконец, от хаоса, царящего в области законов и нравов». Месмеристские измышления Карра едва ли можно назвать связной системой философских взглядов, однако в них показательно соединялись научный и политический экстремизм, легший в основу мировоззрения ряда будущих революционеров64.

Другие месмеристы-радикалы определенно придерживались сходных идей. К примеру, месмеристские теории Адриена Дюпора представляли собой смесь физики, оккультизма и политики. Вот как отзывался о них аббат Сийес: «Он дерзнул возвысить животный магнетизм до самых вершин просвещения, прозревая в нем все на свете: медицину, этику, политическую экономию, философию, астрономию, давнее и недавнее прошлое, настоящее и даже будущее; и в сем проявлялась лишь малая толика его поистине всеохватных месмеристских воззрений»65. Незадолго до Революции супруги Роланы, равно как и их будущий соратник по жирондистской партии Лантенас, тоже пережили период увлечения месмеризмом. И хотя ничто не указывает на то, что месмеризм каким-либо образом повлиял на их политические взгляды в дальнейшем, Роланы вполне могли разделять с их другом Бриссо веру в «свободу… как залог здоровья», которую тот выразил в 1791 году. В 1788‐м последний совершил поездку по Соединенным Штатам, где был просто поражен крепостью здоровья американцев. В связи с этим он пришел к весьма своеобразному (но вполне в его духе) выводу: «Несомненно, наступит день, когда все убедятся воочию, что равенство всех существ, а также свобода воли и мнений являются наиважнейшим залогом физического здоровья». И все же Бриссо так и не создал на основе месмеризма связной политической теории. Единственным теоретиком месмеризма, подробно изложившим систему своих идей на бумаге, был Николя Бергасс, который вплоть до момента образования корнманновского кружка был главным рупором месмеровской доктрины. Ведь это Бергасс, а не Месмер, читал лекции неофитам Общества вселенской гармонии; это он составил для них учебник; это он сформулировал от имени Месмера основные догматы месмеризма для отсечения от учения «еретиков»; это его перу принадлежала месмеристская «сумма теологии» под названием «Рассуждения о животном магнетизме» (1784). Поэтому именно в его трудах мы и обнаруживаем наиболее стройную и значительную для своего времени политико-ориентированную форму месмеризма, если предположить, что друзья и сторонники Бергасса в целом разделяли его позицию. В пользу этого свидетельствует одна из отповедей Бриссо академикам: «Когда г-н Бергасс, самый пламенный из всех поборников месмеризма, не оставил камня на камне от вашего отчета в замечательных по своей глубине „Рассуждениях [о животном магнетизме]“, вы говорили о нем: „Вот ум решительный, энергичный, но чересчур увлеченный“». Далее Бриссо осуждает попытку академиков «растоптать независимого духом человека. Тем самым, однако, вы возносите ему хвалу, ибо назвать ум решительным и энергичным – значит признать, что он воспаряет высоко над умами обыденными, что даже под гнетом продажного правительства стремится он к торжеству гражданских ценностей – к милосердию среди варваров, к уважению и соблюдению прав человеческих, пусть даже в оковах деспотии. Таков истинный портрет мсье Бергасса»66.

Национальная библиотека Франции

Рис. 14. Портрет Николя Бергасса

Николя Бергасс – самый энергичный последователь и пропагандист идей Месмера. Бергасс преподавал основы его учения новоиспеченным членам Общества вселенской гармонии. После раскола общества он встал во главе группы радикалов, воспринимавших месмеризм в духе руссоистской политической теории.

Как и Карра, Бергасс выстраивал свою месмеристскую систему с опорой на популярную в то время теорию взаимозависимости физического и нравственного начал, которую клали в основу своих работ многие другие авторы месмеристского толка (особенно после публикации заключения королевской комиссии по месмеризму). Составители заключения отказывались видеть в конвульсиях и других сопутствующих месмерическим сеансам эффектах доказательства истинности учения Месмера, приписывая все эти явления воображению месмеризируемых и другим причинам «нравственного» характера. Байи даже сообщил в Академию наук, что проведенная комиссией работа способствовала зарождению «новой науки, изучающей влияние нравственного на физическое». Но месмеристы обратили выводы Байи против него же самого, объявив, что животный магнетизм и есть эта новая наука. «Неужто! Все те физические и нравственные феномены, коих я не понимаю и коим изумляюсь день ото дня, проистекают от единой причины…», – ликовал по этому поводу Антуан Серван. «Следовательно, все живые существа – мне братья, а природа – просто-напросто наша с ними общая мать!» – заключал он67.

Бергасс тоже считал, что нравственный и физический миры одинаково подвластны природе. Для него месмерический флюид был «охранительным действием природы» (l’ action conservatrice de la nature), одновременно обладавшим силой нравственного и физического воздействия. В своих идейных построениях он опирался на популярную в то время концепцию естественного закона как начала, определяющего нормативный и физический порядок устройства Вселенной. В числе прочих его бумаг сохранились две лекции о месмеризме, где он доказывал, что законы природы служат цели сохранения «постоянной и долговечной гармонии» или естественного состояния флюида, которым определяются принципы взаимодействия как между неодушевленными телами, так и между людьми. По его мысли, любая дисгармония или болезнь вызывалась совокупностью нравственных и физических причин, а добродетель была необходимым условием крепкого здоровья, поскольку к недугу человека могли привести даже злые помыслы. Он считал сознание органом человеческого тела, который «бесчисленными тонкими нитями соединяется со всеми точками Вселенной… Посредством этого органа мы приводим себя в состояние гармонии с природой». Для Бергасса добро есть гармония, а зло – дисгармония, причем как в смысле физическом, так и в смысле нравственном, ибо в месмеризме он видел «нравственность, проистекающую из общих законов мировой физики» (une morale émanée de la physique générale du monde). Он объяснял действовавшие на индивидуальном, общественно-политическом и даже межпланетарном уровнях физико-нравственные силы при помощи таких понятий, как «искусственный нравственный магнетизм» и «искусственное нравственное электричество». Предполагалось, что спокойное течение флюида приведет французскую нацию к здоровью, процветанию и торжеству справедливости. Бергасс убеждал адептов Общества вселенской гармонии, само название которого предполагало стремление к данному идеалу, что месмеризм предлагает им «свод простых и понятных суждений о порабощающих нас институтах, а также принципы, руководствуясь которыми можно установить законы, сообразные любым обстоятельствам». Члены отделений Общества вселенской гармонии занимались «созерцанием гармонии Вселенной» и «постижением природных законов». Эмблема общества раскрывала стоявшие перед адептами физические и нравственные задачи (например, разработка принципов «универсальной физики» и «универсальной справедливости»), а также побуждала к действиям практического характера (лечению больных при помощи месмеризации и «препятствованию несправедливости»). Кроме того, на ней приводился список «общественных добродетелей» буржуазного толка («умеренность», «честность», «пунктуальность в делах») и естественных прав человека («уверенность, свобода, собственность»)68.

Бергасс использовал понятие о естественном законе для критики французского общества, однако у него и в мыслях не было замещать им Бога. Напротив, он всячески подчеркивал, что действие вездесущего флюида – это часть божественного промысла. «Ничто так не согласуется с имеющимися у нас понятиями о Верховном Существе и ничто не служит лучшим доказательством его глубочайшей мудрости, чем представление о мире как о воплощении единой идеи, движимом единым законом». Несмотря на ньютонианские амбиции большинства авторов-месмеристов, этот распространенный теистический аргумент имел много общего с картезианством. Некоторые месмеристы действительно критиковали Ньютона за его пренебрежительное отношение к декартовой «тонкой материи», которую сами они полагали месмерическим флюидом. В пику ньютоновой гравитации они провозглашали: «Гравитация есть сокровенная особенность, свойство, неведомым образом присущее материи». Бергасс открывал свое пособие для неофитов следующим картезианским догматом: «Существует одно несотворенное начало – Бог. В Природе также существуют два сотворенных начала – Материя и Движение». Это кредо встречается во многих месмеристских текстах, причем, что особенно интересно, не в словесной, а в символической форме. Для месмеристов пособие Бергасса было «Книгой Учения, начертанной мистическими знаками». Каббалистические символы передавали неподвластные словесному описанию смыслы: они содержали доктрину в том чистом, первозданном виде, в котором Месмер воспринял ее от самой Природы во время своего трехмесячного отшельничества. «Кажется, будто в руках господина Месмера животный магнетизм – это сама Природа», – отмечал на сей счет Делон. Другой месмерист видел в этом «проявление божественного присутствия». Повторяя догмат Бергасса, он писал о магической силе числа три, иллюстрируя свои слова схемой в виде треугольника, на вершине которого располагается Бог, а основание составляют Материя (la matière) и Движение (le mouvement). Вера в оккультную силу символов и чисел была данью моде на иллюминизм и религиозный мистицизм, которая распространилась в последние годы Старого режима как реакция на рассудочный и порой атеистический рационализм, характерный для предшествовавших десятилетий XVIII века. С 1786 года члены Общества вселенской гармонии были обязаны клятвенно подтверждать свою веру в Бога и бессмертие души, дабы исключить всякую возможность появления в своих рядах «обделенных разумом созданий, именуемых материалистами». «Из этого следует, что движение проистекает от Бога, что служит элементарным, весомым и неопровержимым доводом против атеизма», – отмечал Корберон в заметках к лекции Бергасса69.

Мистические представления месмеристов о природе уходили своими корнями в руссоизм. Адепты месмеровской доктрины часто противопоставляли упадочности современного им общества природный примитивизм. Некоторые из них утверждали, что месмеризм – это возврат к «природной» медицине Гиппократа или даже наука, унаследованная от некого забытого древнего народа. Эта теория была особенно по вкусу последователям философии Кура де Жебелена, который выискивал в древних языках следы утраченной «изначальной науки». Жебелен и сам был ее активным сторонником, о чем красноречиво свидетельствует написанное им в 1783 году письмо к подписчикам девятого тома его «Изначального мира». В проникновенных пассажах в защиту животного магнетизма он сообщал, что благодаря Месмеру ему удалось не только поправить расшатанное здоровье, но и напасть на след изначальной науки, которая, по его мнению, представляла собой разновидность месмеризма. Вступив в Общество вселенской гармонии, Жебелен не только переехал в отель Куаньи к Месмеру, но и принялся успешно проповедовать его идеи – пока не умер возле месмерической ванны год спустя. Сам Месмер называл свою теорию «останками изначально усвоенных истин», открывшихся ему вдали от мира, в уединенном общении с природой. Целых три месяца он, подобно руссоистскому дикарю, в одиночестве бродил по лесу: «Там я чувствовал себя ближе к природе… Обуреваемый пароксизмами, я восклицал: о, Природа, чего ты ждешь от меня?» Пребывая в столь вдохновенном состоянии, он сумел очистить свой разум от навязанных обществом мыслей, постичь искусство бессловесных размышлений (ведь Руссо доказал, что слова – это искусственный продукт социума) и впитать философию природы в ее чистом, первозданном виде. Прибыв в Париж, он в оцепенении взирал на суеверия цивилизации глазами обновленного «естественного человека» и поклялся «передать человечеству ту непередаваемую благодать, что получил в дар от самой Природы, во всей ее чистоте»70.

В контексте идейной общности Месмера и Жебелена как нельзя более отчетливо прослеживается и натурфилософская позиция Бергасса. Он критиковал политические и нравственные устои, противопоставляя развращенности современного ему общества здоровую добродетель общества примитивного. Посредством данного приема он апеллировал к руссоистской модели осуждения современного общества, о чем также писал аббат ле Гро в своей книге, посвященной сравнению трудов Руссо и Жебелена: «Они бесконечно настаивали на том, сколь счастливо жилось людям в древности, меж тем как современное общество испорчено и находится в плену предрассудков, а посему нужны революция и кардинальные реформы». Бергасс не только читал произведения Руссо и восхищался им как человеком, но и общался с ним лично о предметах своего неизбывного интереса: «Стоило нам коснуться вопросов о нравах, современных конституциях и правительствах, как беседы наши тотчас же перетекали в более серьезное русло… Мы стоим на пороге великой революции, добавлял он». Бергасс даже мнил себя Руссо от месмеризма, о чем писал в письме своей невесте Перепетуе дю Пети-Туар: «Вы не первая подмечаете некое сходство между мной и вашим добрым другом Жан-Жаком. Однако же существуют некоторые принципы, о коих он не ведал, но коими мог бы утешиться в своих несчастьях». В отличие от прочих своих соотечественников, которые начинали отождествлять себя с Руссо, расчувствовавшись после прочтения «Исповеди, или Новой Элоизы», Бергасс объединил его разрозненные мысли и высказывания в более или менее стройную систему, тем самым переняв у своего учителя пылкую нравоучительность, но при этом отбросив сопутствующую ей неуклюжую аксиоматику теории общественного договора. Бергасс полагал, что люди социальны от природы и что формирование по-настоящему естественного и «изначального» общества должно происходить параллельно с «возвратным оестествлением» самого человека. Подобно изначальному космосу, изначальное общество является божественным творением, царством идеальной гармонии, и Франции необходимо вернуться именно к этому естественному порядку, считал он. «Под словом „общество“ следует понимать не то общество, что существует ныне, – писал он, – а то, каким оно должно стать, – общество естественное, являющееся порождением нашей собственной должным образом организованной природы, общество, выстроенное по законам гармонии». Позднее Байи вспоминал, что когда они с Бергассом работали над конституцией революционной Франции в Конституционном комитете Национальной ассамблеи, «мсье Бергасс в своих речах о конституции и правах человека пытался вернуть нас к Природе, к состоянию дикости»71.

Определившись с идеалом первичного, гармоничного общества, Бергасс обратился к месмеристской доктрине в поисках способов его претворения в жизнь. Как и Руссо, он выдвинул собственную теорию образования, превратив ее в орудие критики современного общественного уклада. Бергасс понимал, что Руссо удалось нащупать ведущее к возрождению общества направление в воспитательной политике. Жан-Жак верно подмечал значимость влияния физических и нравственных сил на процесс воспитания детей, однако в его рассуждениях не хватало ключевого звена, которое объясняло бы саму природу этих сил. По мнению Бергасса, этим недостающим звеном был месмеризм. Он доказывал, что флюид влияет на развитие детей и напрямую (как канал непосредственного взаимодействия с другими живыми существами), и опосредованно (как канал передачи чувств и ощущений, на основе которых дети формируют свое представление об окружающем мире).

В соответствии с теорией Бергасса все одушевленные и неодушевленные тела, от людей до планет, приводят флюид в движение и тем самым воздействуют друг на друга. В рамках данной системы предполагалось, что влияние планет и других небесных тел отличается наибольшими силой и постоянством. Это представление позволяло Бергассу подвести научные основания под астрологию. Подобно планетам, люди также взаимодействуют посредством направленных волн флюида, что, в свою очередь, подкрепляет теорию Руссо о сочувствии и эмпатии как первооснове социальных добродетелей. По Бергассу, воздействие небесных тел на ребенка неподвластно человеческой воле (хотя Месмер и утверждал позднее, что ему удалось месмеризировать солнце), но можно окружить ребенка людьми подходящей конституции, которая будет вызывать у него эмпатию (то есть людьми, чей флюид будет размеренно протекать через него, наделяя его гармонией, здоровьем и добродетелью). Эта теория также оставляла место надежде на исцеление больных и злонравных взрослых, ведь месмеристы лечили любые формы расстройств, устанавливая с пациентом «раппорт» и пропуская через его тело усиленные токи целебного флюида. Широкое применение этого метода сулило всеобщее нравственное возрождение нации, поскольку «нравы [les mœurs] в целом проистекают из отношений между людьми». «Любая перемена, любое изменение в физической конституции неуклонно влечет за собой перемену и изменение в конституции нравственной. А значит, для того, чтобы привести нацию к революции нравов, достаточно очистить или осквернить ее физическое устройство». Поскольку «нравы суть цемент, скрепляющий самое здание политики», нравственная революция неизбежно должна была привести к трансформации институтов власти72.

Бергасс понимал, что при учете всех препятствовавших установлению гармонии факторов не следовало ожидать скорого наступления эры месмеризма во Франции. Поэтому он призывал месмеристов сосредоточиться на взращивании добродетели в детях, чей разум еще не до конца испорчен пороками развращенного общества. Будучи верен эмпирическим принципам, Руссо доказывал, что чувствования оказывают непосредственное влияние на нравственное развитие детей. Но ему не была ведома открывшаяся месмеристам абсолютная истина – что агентом передачи этих чувствований является универсальный флюид Месмера. Это откровение лежало в основе научного обоснования идеи Руссо о пагубном влиянии на человека искусств. В естественном обществе человек был нравственно и физически здоров, потому что создаваемое им примитивное искусство не давало избыточной пищи для «чувствительности». По мере развития и усложнения искусства человеческие органы восприятия все больше и больше страдали от порождаемых им травмирующих впечатлений, отчего и начался нравственный упадок. Роскошь, обжорство, пьянство, да и вообще весь спектр чувственных пороков, сопутствовавших жизни французского общества, приводили к всеобщей дисгармонии и порче нравов. Кроме того, подобный образ жизни поддерживался политическими институтами, поэтому «всеми снедающими нас физическими недугами мы обязаны нашим же институтам». Бергасс вынашивал планы реформы искусств, но первостепенную задачу видел в нравственном и политическом возрождении Франции73.

«Мы почти полностью утратили связь с природой, – сетовал Бергасс, выступая против искусства, нравов и политического устройства предреволюционной Франции. – Рожденные в наши дни – те, чья конституция менялась под влиянием обычаев… общества на протяжении нескольких веков, – неизбежно несут в себе зерна пороков, сколь ужасными или, наоборот, незначительными эти пороки ни были бы». Сильнее всего страдал физический и нравственный облик слоев общества, сильнее других подверженных воздействию искусства и других плодов цивилизации. В то же время простой народ сумел сохранить в себе некоторые следы первичной добродетели, а потому отличался более крепким здоровьем и легче справлялся с недугами. От имени Месмера Бергасс призывал пробудить дремлющую в крестьянах и сельских священниках добродетель, и в этом призыве читался некий смутный намек на демократизм: «Мое открытие принесет особенно обильные плоды в деревне, среди наименее развращенного, хоть и самого обездоленного, люда. Здесь куда проще привести человека под власть охранительных законов Природы». Бергасс лишний раз подчеркивает ту же мысль в своих «Размышлениях…»: «Человек простой, живущий в полях, оправляется от хворей быстрее и легче, чем человек светский». Бергасс полагал, что наиболее цивилизованные слои общества настолько развращены и испорчены, что для того, чтобы вернуть их детей на путь здоровья и добродетели, недостаточно просто поместить их на лоно природы, к крестьянам. Для достижения этой цели следовало также «подкреплять… исцеляющую силу самой природы» месмеризацией. Месмер лечил сына Корнманна от частичной слепоты, принуждая мальчика проводить долгие часы у месмерических ванн. Данные процедуры играли ключевую роль в его воспитании. В результате он рос по лекалам Эмиля из сочинения Руссо: «Пребывая в гармонии с самим собой и со всем, что его окружает, он растет на лоне природы, как куст, простирающий отростки свои в податливую, плодородную почву – если дозволительно употребить здесь это единственное подходящее сравнение»74.

В то же время не увлекавшаяся месмеризмом жена Корнманна пала жертвой развращенных нравом «людей с положением» (gens en place) из числа аристократов, которые соблазнили ее и принудили порвать с семьей. Бергасс надеялся возродить Францию посредством семейных месмерических «раппортов», поэтому судебная тяжба о супружеской измене, имевшая место между Корнманном и его женой в 1787–1789 годах, снабдила его необходимым материалом для морализаторских памфлетов, истинная цель которых, по сути, сводилась к осуждению Старого режима. В этих замаскированных под судебные заметки радикалистских памфлетах Бергасс представил историю нравственного падения мадам Корнманн как иносказательный образ, олицетворяющий безнравственность французского правительства. Он рисовал картину того, как на фоне витающих повсеместно демонов версальского разврата ее увлекал в свое любовное гнездо начальник парижской полиции (тот самый Жан-Пьер Ленуар, который предупреждал правительство об опасности месмеризма), расцвечивая свое повествование сотнями сентиментальных деталей и подробностей и подводя читателя к главной мысли: развращенные «gens en place» пользуются своим высоким положением, чтобы разрушать «раппорты» французских семей. Этот же вывод мы находим и в месмеристских работах Бергасса, и здесь он снова прибегает к сентиментальному слогу, дабы придать содержанию как можно больше жизненности. Его «заметки» читаются как любовный роман. Образ главного героя – Корнманна – эталонный собирательный образ жертвы деспотии, а его история служит предупреждением о том, что такая же судьба может постигнуть любого честного буржуа. «Заметки» Бергасса стали эффективнейшим орудием пропаганды радикальных идей предреволюционного периода. Страница за страницей, по мере публикации, они ходили по рукам в кафе Пале-Рояля. Последние и наиболее «взрывоопасные» памфлеты из этой серии метили непосредственно в кабинет министров, члены которого пытались летом 1788 года уничтожить парламенты и воспрепятствовать созыву Генеральных штатов. В конечном счете 8 августа 1788 года Бергасс опубликовал открытое письмо королю с требованием об отставке Бриенна – и немедленно бежал за границу. После падения Бриенна он вернулся во Францию национальным героем, чтобы вскоре стать влиятельным политическим деятелем и членом Генеральных штатов75.

В середине 1780‐х, когда подобного рода прямая политическая агитация была невозможна в принципе, Бергасс заострял внимание на вопросах более отвлеченно-теоретического свойства: например, как повел бы себя воспитанный в духе месмеризма «естественный» юноша (тот же Корнманн-младший, например), попади он в прогнившее французское общество. Разве не испытывал бы он врожденной тяги к обретению «изначальной свободы и независимости, заложенную в нас самой Природой»? Доктора прекрасно видят эту опасность, пояснял Бергасс, и потому упорно держатся за свои смертельно опасные методы лечения как за «способ обессилить и обезволить человеческую расу, низвести ее до такого положения, чтобы ей только и доставало сил, что покорно тянуть на себе ярмо общественных институтов». Доктора организовали гонения на последователей учения Месмера не только в собственных интересах, но и в интересах правящей верхушки, пекущейся о сохранности властных институтов, которые неминуемо рухнули бы, возродись Франция стараниями месмеристов. Бергасс считал медицину «институтом, имеющим касательство к политике в той же мере, что и к природе», а потому предостерегал устами некого антимесмеристски настроенного доктора: «Случись, что животный магнетизм и впрямь не был бы фикцией, какого рода революции, спрашиваю я вас, господа, следовало бы нам ожидать со всей неизбежностью? Коли поколение наше, будучи измождено всевозможными хворями и средствами, предназначенными для избавления от оных, уступит дорогу поколению более энергичному и крепкому здоровьем, не признающему иных законов самосохранения, кроме предначертанных самою Природой, что станется с нашим укладом, нашим искусством и традициями?.. Более крепкая конституция заставит нас вспомнить о независимости. И когда, обладая такого рода конституцией, мы неизбежно выработаем в себе новую нравственность, как сможем мы мириться с гнетущим игом институтов, под властью которых пребываем ныне?»76

Бергасс намеренно придавал руссоистскую окраску месмеристской теории физических и психологических взаимоотношений, поскольку усматривал в таком симбиозе путь к революционным преобразованиям во французском обществе. Он надеялся реформировать государственное устройство через физическое возрождение нации и тем самым изменить исторически сложившуюся логику формирования причинно-следственных связей в физико-нравственной области на обратную. По его мысли, физическое оздоровление французов должно было повлечь за собой оздоровление их нравов, что, в свою очередь, привело бы к постепенному оздоровлению государственно-политического устройства в целом. Такого рода революция не предполагала пролития крови и масштабных социальных потрясений; фактически это был проект непрямого революционного действия, предполагавший долгие годы сидения вокруг месмерических ванн, поэтому едва ли он мог снискать поддержку у революционно настроенных сил в 1787–1789 годах, когда политический кризис в стране стал, наконец, предметом всеобщего внимания. Тем не менее на протяжении нескольких предшествовавших Революции лет месмеризм вызывал у французской публики повышенный интерес, и Бергасс использовал его в качестве субстрата для кристаллизации радикальных идей, а также популяризации упрощенной формы руссоизма среди читающей публики, постепенного пробуждения в ней интереса к политике. Предложенная им политизированная модификация этой некогда невинной формы медицинского шарлатанства оказалась достаточно смелой, чтобы насторожить полицию, а также подготовить его самого к роли пропагандиста радикальных идей, в которой он выступил в 1787–1789 годах. Даже если рассматривать месмеризм всего лишь как ископаемые останки давно почившей в Бозе идеологии, он все равно заслуживает быть извлеченным на свет из пыльного и всеми позабытого угла истории, потому что способствует лучшему пониманию механики зарождения и развития политических идей во французском обществе 1780‐х. Месмеризм проливает свет на то, каким образом самые, казалось бы, неожиданные и не связанные с политикой проблемы стали смертным приговором Старому режиму, на то, почему этот режим вдруг лишился поддержки самых влиятельных людей своего времени. В действительности месмеризм настолько плотно вплелся в ткань французской жизни, что его место в истории отнюдь не ограничивается восьмидесятыми годами XVIII века: он продолжал оказывать заметное влияние на общественное мнение и социальные тенденции на протяжении доброй половины следующего столетия.

Месмеристское движение не умерло вместе со Старым режимом, но Революция расколола его, и философы девятнадцатого столетия с готовностью растащили осколки по своим собственным системам. Чистых месмеристов образца 1780 года в XIX веке почти не осталось. Их место заняли мыслители-эклектики, пытавшиеся выстроить всеобъемлющие теории на руинах Просвещения. Им не хотелось опираться исключительно на разум, тот базовый принцип, на котором зиждилась система взглядов предшествующей эпохи, рухнувшая под натиском Революции. Лекарством от неспособности выстроить мир на рационалистических основах, как это делали отцы, могла бы стать дедовская вера, но зачастую не помогала и она, поскольку Просвещению все-таки удалось нанести по ортодоксальной религиозности несколько чувствительных ударов. В итоге многие из философов последующей эпохи старались создать систему неортодоксальную, которая объясняла бы явления иррационального порядка, равно как и существование зла – то есть концепции, грозившие нарушить равновесие просветительской мысли еще до того, как Террор положил конец восемнадцатому веку. Религиозный мистицизм дал этим философам доступ к неисчерпаемым источникам иррационального, поскольку сам он, подобно подземной реке, пронизывал весь восемнадцатый век – от конвульсионеров до месмеристов. Вырвавшись на поверхность после 1789 года, он впитал в себя сведенборгианство, мартинизм, розенкрейцерство, алхимию, физиогномику и множество других спиритуалистских токов; но месмеризм был одним из самых мощных. Попытка нанести на карту его основные повороты и излучины, наметившиеся с 1789 года примерно по 1850‐й, поможет поместить месмеризм 1780‐х в более широкую временную перспективу и прояснить его роль в переходе европейской культуры от Просвещения к романтизму. Кластеры социокультурных оценок, которые обычно увязывают с этими двумя понятиями, лучше всего выстраиваются в контрастную пару, если провести линию от одной крайней точки – свойственной XVIII веку веры в способность разума разгадать законы природы – до другой – зачарованности XIX века сверхъестественным и иррациональным.

В послереволюционные годы месмеристы выработали собственные версии идей, свойственных спиритуализму в целом. Они делали акцент на взаимосвязи физических и моральных законов, управляющих вселенной, и, как правило, отстаивали ньютонианские теории в области этики и политики; они предлагали псевдонаучные интерпретации света, электричества и других «сил»; они верили в первичное естественное общество, представление о котором можно получить по сохранившимся фрагментам «исходного» языка, а также, соответственно, и в первичную «изначальную религию», которая включала в себя элементы пантеизма, теократии, сабеизма, астрологии, милленаризма, учения о метемпсихозе и убежденности в том, что Бога и человека связывает иерархия духов. К этим идеям – расхожей общеспиритуалистской монете – месмеристы добавили собственный набор специфических медицинских теорий, свои флюиды и практику сомнабулизма, который чаще всего понимался как состояние, при котором внутреннее чувство вступает в контакт с духовным миром, высвобождая «внутреннего человека» и отправляя его в путешествие сквозь пространство и время, пока физическое тело остается в трансе. Месмеристски ориентированные последователи Лафатера распространяли веру в то, что основные качества человеческой психики, прежде всего воля, отражены в чертах лица и что, излучая флюиды из глаз, можно подчинять своей воле других людей; прочие месмеристы разбавляли теории Месмера и Бергасса другими доктринами иностранного происхождения, поскольку приветствовали любую идею, которая обещала помочь им осуществить свою главную мечту – выбраться за пределы материального мира в мир духовный. Отправной точкой, конечно, служила им наивысшая форма дореволюционного месмеризма, в которой сомнамбулизм прочно связал движение с мартинизмом, сведенборгианством и прочими вариациями спиритуализма.

Сам Бергасс на протяжении первых девяти месяцев 1789 года был занят делами сугубо земными. Он принимал участие в руководстве фракцией, которая пыталась сделать Францию конституционной монархией. Впрочем, как только маятник Революции качнулся влево, он удалился в царство духа в сопровождении герцогини де Бурбон, единственной представительницы этого семейства (за понятным исключением ее брата Филиппа Эгалите, бывшего герцога Орлеанского), кто принял Революцию. Кроме того, герцогиня транслировала миру видения двух дам, самых примечательных мистиков из всех, кого породила Революция, – Сюзетты Лабрусс и Катрин Тео. Революция с избытком снабдила мадемуазель Лабрусс материалом для апокалиптических пророчеств и пафосных речей, направленных против аристократии и духовенства. Герцогиня публиковала их в «Journal Prophetique», издателем которого был Пьер Понтар, авантюрист, благодаря которому Сюзетта начала свою публичную карьеру и который следил за тем, чтобы ее пророчества не отклонялись от якобинской линии. Сюзетта была провозвестницей экстремистской политической версии месмеризма, но и медицинской миссией не пренебрегала. Она совершила несколько месмеристских исцелений и прекратила пользовать пациентов, только повинуясь своим видениям, которые повелели ей совершить пешее паломничество в Рим. Там она собиралась обратить в «истинную веру» самого папу, но в конечном счете угодила в тюрьму как сумасшедшая. Катрин Тео, «Матерь Божья», до Революции находилась там же в силу тех же причин. Выйдя в 1789 году на свободу в возрасте 83 лет, она объявила, что родит Бога и тем самым начнет Апокалипсис. Она была ключевой фигурой на мистических радениях в доме некой вдовы Годфруа и вскоре тоже стала пешкой в руках политических интриганов. Некие агенты Комитета общественной безопасности, судя по всему, попытались низложить Робеспьера весной 1794 года, надиктовав Катрин письмо, в котором она благодарила Робеспьера за то, что он почтил ее сына культом Высшего Существа и тем самым исполнил свою миссию, предначертанную пророком Иезекиилем. Заговор, целью которого, судя по всему, была дискредитация Робеспьера, якобы имевшего мессианские амбиции, сам Неподкупный учуял заблаговременно, однако сам этот инцидент помог вбить клин между ним и его коллегами по Комитету общественной безопасности, тем самым подготовив его падение. Сейчас трудно сказать, в какой именно форме месмеризм присутствовал на сеансах Катрин Тео, но какие-то его элементы там явно имели место, поскольку в дело были вовлечены мистики-месмеристы из окружения герцогини де Бурбон. Судя по всему, герцогиня стала последовательницей Катрин под влиянием Дома Жерле, бывшего священника, который поднял на щит дело «Матери Божьей» после того, как Сюзетту Лабрусс у него перехватил Пьер Понтар. Магдалена Швейцер, верная месмеристка и подруга герцогини, писала позже, что та сделалась горячей поклонницей Катрин; а Бергасс был арестован и едва не угодил на гильотину именно из‐за связей с мистическим кружком герцогини77.

Революция обозначила перелом в отношении Бриссо к месмеризму – столь же резкий, как и тот, что произошел в его судьбе; по большому счету, первое может быть связано со вторым. Очень может статься, что Бриссо обратился против месмеризма просто потому, что теперь, когда он достиг власти и высокого статуса – то есть именно того, в чем ему было отказано до Революции, – он ни в чем подобном более не нуждался. Само его обращение в месмеризм в 1785 году было вдохновлено желанием заявить о себе. К 1790‐му он уже был в эпицентре событий; будучи редактором «Patriote françois», он просто обязан был приглядывать за разного рода подозрительными движениями, не вписывавшимися в новую революционную ортодоксальность. И вот в середине 1790‐х, войдя в парижский муниципальный Следственный комитет, он заявляет об опасности, исходящей от «контрреволюции сомнамбул». Он докладывает, что некие двое мужчин пытались передать королю реакционную программу при посредстве месмерического флюида. Послание им передала мадам Томассен, сомнамбулистка со связями в аристократических кругах, которая, в свою очередь, получила его от Девы Марии; после чего они попытались месмерическим способом «отпечатать» это послание в разуме короля в Сен-Клу, где и были арестованы – к полному своему удивлению, поскольку были уверены в том, что невидимы.

Во время другого сеанса мадам Томассен надиктовала руководство по созданию контрреволюционного заговора, в который были вовлечены английский и испанский военные флоты, герцог Орлеанский, Мирабо, герцог де Лианкур, а также Александр и Шарль Ламеты. Эта коалиция, согласно предсказанию Нострадамуса, должна была положить начало Апокалипсису, поскольку «политическая революция во Франции есть всего лишь затравка ко всеобщей религиозной, моральной и политической революции, которая охватит весь мир». Бриссо счел подобные «опасные идеи, очень напоминающие контрреволюцию», достаточно серьезной угрозой, чтобы перейти к решительным действиям. Его собственный опыт, связанный с сомнамбулизмом, вполне мог заставить его всерьез опасаться этакого фельянского Страшного суда, но сам его тон заставляет предполагать страхи скорее политичсекого, чем мистического порядка. Месмеристский иллюминизм он высмеивал точно так же, как это делали до Революции противники этого течения – чем страшно его раздражали. Теперь же Бриссо писал так, как будто поменялся местами с Баррюэлем: «Секты иллюминистов множатся вместо того, чтобы сойти на нет; не есть ли это следствие нынешней политической ситуации во Франции, которая подталкивает в объятия мистических доктрин людей, которым не нравятся новые порядки и которые надеются найти в них средство разрушения [этих новых порядков]?»78

Финальную точку в истории политических посланий, переданных во время Революции посредством месмерического флюида, поставил сумасшедший ирландец по имени Джеймс Тилли Мэтьюз. В 1794 году британское правительство флюидическим способом прислало ему в Париж предложение о заключении мира с Францией. Какое-то время этот проект даже рассматривался Комитетом общественной безопасности всерьез, но в конечном счете комитет принял решение отправить медиума в тюрьму – впрочем, по подозрению в симпатиях к Дантону, а не в подделке верительных грамот79.

Месмеризм оказывал куда более существенное, хотя и не столь очевидное влияние на Революцию через Социальный кружок – группу мистически настроенных революционеров, собиравшихся учредить Всемирную конфедерацию друзей Истины с масонским принципом организации. Идеология Социального кружка восходит к тому направлению в оккультизме, чьим самым ярким представителем был Николя Ретиф де ла Бретонн, романист, получивший прозвище Руссо из сточной канавы (Rousseau du ruisseau). Барочное воображение Ретифа произвело на свет космологию, населенную живыми планетами, которые производили жизнь путем совокупления между собой; пифагорейских духов, эволюционировавших с каждым новым воплощением, восходя по иерархии минеральных, растительных и животных форм к миру существ, населяющих бесчисленные миры в бесчисленных солнечных системах, а также пантеистического Бога, который беспрерывно путем кристаллизации создавал новые миры, а затем разрушал, позволяя солнцам поглощать их, – Бога, который был мозгом вселенского «Великого Животного». Этот анималистский сексуализированный космос Ретиф смазал «интеллектуальным флюидом», который, подобно флюиду месмерическому, выступал в роли посредника между Богом и внутренним чувством человека: «Бог есть материальный и мыслящий мозг единого огромного животного, которое есть Всё, чья мысль представляет собой действенный флюид, подобный свету, но значительно менее плотный, не затрагивающий ни единого из наших внешних чувств, но воздействующий только на чувство внутреннее». Ретиф утверждал, что все эти теории были сообщены ему непосредственно Природой, а не Месмером или кем-либо другим, и делал исключение разве что для Мирабо, чей трактат о «высшей физике» (ныне, вероятнее всего, утраченный), основанный на сходных позициях, Ретиф пересказал в своей «Философии господина Николя» («La Philosophie de Monsieur Nicolas»)80.

Вне зависимости от конкретных истоков идеи Ретифа и прочих склонявшихся к месмеризму авторов регулярно появлялись на страницах «La Bouche de fer», печатного органа Социального кружка, где редактором был друг Ретифа – Николя де Бонвиль. Подписчики могли почитать там о живых планетах, о переселении душ, о первоначальном языке и первичной религии и, конечно, о вселенской гармонии. Они должны были принять к сведению, что в намерения Социального кружка входило «распространение хотя бы самых основ, на которых зиждется та божественная гармония, что приведет к согласию между Природой и Обществом». Бонвиль упорно настаивал на взаимосвязи, существующей между физическим и моральным законами, и на том, что его научные метафоры следует понимать буквально. Вот весьма красноречивый курсив в его описании фундаментальных принципов мироустройства: «Их скрытая, фундаментальная движущая сила покажет вам, что чистое и свободное слово, пылающий образ истины, сможет воспламенить своим активным жаром все сущее, магнетизировать силой гравитации, электрифицировать тонкие проводники, организовать людей, народы и вселенную». Подобного рода оккультными идеями одновременно естественнонаучного и политического рода насквозь пропитано все, что выходило из-под пера Бонвиля как в стихах, так и в прозе. Он много и охотно заимствовал из псевдонаучных теорий 1780‐х годов и многим был обязан месмеризму. На Месмера он ссылался редко, но использовал Социальный кружок для пропаганды трудов Карра, написанных с позиций, очень близких к его собственным; Лагарп уверенно связывал его с мартинистами и сомнамбулистами. У него прослеживается даже сугубо месмеристская убежденность в том, что зеркала и музыка усиливают воздействие флюида на внутренне чувство человека. О человеке он говорил как об «одушевленном зеркале природы» (miroir animé de la nature) и описывал состояние мистической озаренности в манере, живо напоминающей манеру Бергасса: «Что есть волшебная арфа в руках природного Божества, чьи пронизывающие всю вселенную аккорды, взывающие к каждому сердцу, из раза в раз связывают сердца между собой? Это Истина. Все народы внемлют малейшим звукам, срывающимся с ее струн, все на свете впитывает божественное действие вселенской гармонии»81.

Политические воззрения Бонвиля и аббата Клода Фоше, вместе с которым он основал Социальный кружок, восходят к таким известным авторам, как Руссо и Мабли, но одновременно перекликаются и с идеализированными представлениями Карра и Кура де Жебелена об изначальном «естественном» обществе. Бонвиль и Фоше проповедовали коммунизм первых христиан и первобытных людей (коих полагали существами, наделенными естественной тягой к общественной жизни, как это делал ранее Бергасс, полемизируя с Руссо). Они требовали перераспределения собственности путем принятия земельных законов и строгих ограничений на права наследования. Сам Ретиф опубликовал настоящий коммунистический манифест в «Философии господина Николя» и, видимо, печатал статьи, ориентированные на Социальный кружок, но, скорее всего, достаточно редко выходил за рамки своей скромной роли: он был сторонним наблюдателем революционных событий, пусть даже время от времени и позволял себе возмущаться. Но Бонвиль и Фоше придерживались крайних прокордельерских и антиякобинских позиций; на первых заседаниях Социального кружка они проповедовали свои мистико-политические доктрины перед аудиторией в несколько тысяч человек, включая Бриссо, Томаса Пейна, Кондорсе, Сийеса, Демулена, мадам Ролан и прочих предводителей Революции. Во время кризиса 1791 года Социальный кружок распался, а его руководители в течение следующих нескольких месяцев четко обозначили свои симпатии к жирондистам. Бонвиль сотрудничал с Бриссо, Клавьером и Кондорсе в жирондистской газете «Chronique du mois», а Фоше отправился на гильотину 31 октября 1793 года вместе с девятнадцатью другими лидерами жирондистов82.

Конечно, коммунистические идеи могли завести Фоше и Бонвиля на крайне левое крыло Революции, но склонность к общению с духами, к организации братств и к выспренней риторике ставила их на одну доску с Ролан и Бриссо. Они верили в утопический коммунизм, коммунизм вселенской гармонии. Они могли принимать теории Марата об огне и свете, но последовать за ним на улицы и в сточные канавы были неспособны, как и другие жирондисты. В описанной Шарлем Нодье жирондистской версии Тайной вечери в Консьержери особый акцент сделан на роли Карра, через немецкого месмериста и иллюминиста доктора Андре Зайфферта оказавшего сильное влияние на философию Бонвиля и самого Нодье, также связанного с месмеризмом, а кроме того, там живо выписан образ самого Карра, который беседует с Бриссо о космологии перед тем, как пойти на гильотину. Понятно, что это художественная литература, вымышленная картина событий, но подчеркнутая театральность речей и романтические видения жирондистов передают дух Революции на самой иллюминистской, если и не самой просвещенной, стадии ее развития83.

Месмеристские эпизоды Революции дают представление не более чем о случайной выборке отдельных моментов этого духовного движения, расколотого и рассеянного эмиграцией и социальными катаклизмами. При Наполеоне и в эпоху Реставрации месмеристы воссоединились, и движение стало шириться и набирать силу, пока наконец – совсем как в былые времена – не сделалось элементом мировоззрения значительной части образованных французов. Но Революция изменила само его русло, как о том свидетельствует спиритуалистическая доктрина П.-С. Дюпона де Немура. Кажется, трудно придумать фигуру менее подходящую для обращения в спиритуализм, чем Дюпон, трезвомыслящий физиократ, друг Тюрго и Лавуазье. Он даже включил метафору Бога как часовщика и замечательно точное краткое изложение химической теории Лавуазье в свою спиритуалистическую «Философию вселенной» («La Philosophie de l’ univers»). Однако на каждой странице в ходе рассуждений о том, что такое кислород, Дюпон пишет, что видит мир огромным животным, а людей – насекомыми, населяющими его тело. Он продолжил в стиле Тюрго развивать идеи Ретифа или Карра: между нами и Богом выстроена цепочка незримых духов; духи сообщаются с нашим шестым чувством через невидимый флюид; наши души восходят ввысь через минеральное, растительное и животное царства (оценив собственные физиогномические данные, Дюпон решил, что в предыдущем воплощении был собакой) и отправляются в путешествие среди звезд, пока не обретают покой в качестве «оптиматов» на высшем уровне бытия. Сам Дюпон месмеристских убеждений за собой не признавал, но с месмеристами у него было много общего. Здоровье он отождествлял с добродетелью и считал, что болезнь заканчивается «кризисом»; и даже когда он использовал для обозначения своего межпланетного флюида новейший научный термин «калория», в его изложении эта субстанция слишком близко напоминает виталистский огненный принцип, который Карра и прочие месмеристы почерпнули у Георга Эрнста Шталя, дедушки всех сторонников теории флогистона. Дюпон отстаивал научную теорию о взаимном влиянии физических и нравственных сил, а свой трактат, написанный в обсерватории, где прятался от Террора под покровительством астронома Ж.-Ж. Лаланда, он адресовал Лавуазье.

Суть здесь не в том, что Дюпон был крипто-месмеристом, но в том, что он скрывался и ждал, что его в любой момент выволокут из обсерватории и отправят на гильотину, а потому писал свою «Философию вселенной» как предсмертное кредо, своего рода завещание друзьям и детям. Он считал, что этот текст надлежало писать с учетом новейших достижений науки, но что от вольтеровских побед над суеверием отказываться не стоит; при этом следовало найти в этой работе место для чего-то большего, чем холодное научное знание и рационализм Старого режима. Он должен был объяснить кровопролитие последних лет и сам Террор, который постоянно вторгался в процесс написания книги, пускай хотя бы предположением, что Бог есть власть: либо склонная ко злу, либо бессильная. Террор проник в святилище науки, где прятался Дюпон, и поставил его лицом к лицу с величайшей проблемой философов XVIII века – потребностью в теодицее. Кондорсе, столкнувшись с тем же вопросом, удовлетворил эту потребность, позиционировав существование «прогресса» – силы, которая в неопределенном «грядущем» непременно одержит победу над «суеверием». Дюпон также вызвал к жизни два противоборствующих начала – «Оромазиса», благого духа, и «Аримана», низшего демона смерти; но он не скрывал того, что пишет поэму и что духи, как высшие, так и низшие, суть незримые гении, которые, может статься, обладают властью выхватить тебя из-под ножа гильотины – а может быть, и нет. На былую веру в неотвратимую поступь Разума он опираться более не мог; он обратился к спиритуализму и поэтому мог позволить себе презреть Робеспьера и Дантона. «Такова, друзья, моя Вера, – писал он 10 июня 1793 года, – и я не позволю тиранам унижать мою монаду пред лицом Предвечного. Valete et me amate84»85.

Революцию Дюпон пережил, однако его уход в спиритуализм ознаменовал собой кончину Просвещения. По окончании Террора месмеристы могли остаться революционерами, как Бонвиль, или стать консерваторами, как Бергасс, но они больше не строили свои храмы на фундаменте Разума. Идеи Фабра д’Оливе показывают и то направление, которое избрали консервативно ориентированные месмеристы, и их новые пристрастия в храмовом строительстве. Он попытался создать новую религию, пустив в дело обычные для спиритуалистов строительные материалы – переселение душ, изначальный язык, сообщение с Богом через иерархию духов, – и разве что добавил к ним месмеризм. Ему неоднократно удавались месмеристские исцеления, и это убедило его в том, что флюид и в самом деле работает как посредник между человеческой волей и природой, которую он понимал как волю «универсального человека», состоящего из всех людей. «Месмерический флюид есть не что иное, как сам универсальный человек, возбужденный и приведенный в движение одной из собственных эманаций». Именно благодаря воздействию флюида на волю, а не благодаря разуму, Фабр исцелял страждущих, общался с духами и в моменты наивысшего сомнамбулического состояния обретал знание Бога, а также познания в области естественных наук и политической теории. Иерархия духов дала Фабру модель, согласно которой надлежало организовать людей на земле: граждан следовало разделить на классы, укрепив традиции и государственную власть. Ему претил революционный идеал всеобщего равенства; он предпочитал монархическую форму правления, а еще того лучше – теократию, которую мог бы создать Наполеон, а его самого, быть может, избрать в понтифики. Для империи эта философия, в общем, была вполне подходящей, поскольку известно, что Жозефина де Богарне консультировалась с несколькими пережившими революцию предсказателями-месмеристами, и если верить воспоминаниям графа д’ Аллонвиля, месмериста и соратника Бергасса и д’Эпремениля, точно так же поступал и сам Наполеон: «Еще большая странность заключалась в том, что генерал Бонапарт, намереваясь отправиться в первую свою итальянскую кампанию, пожелал, чтобы сомнамбулист Майи-Шаторено [возможно, тот самый Шаторено, который был членом Общества гармонии] предсказал ему дальнейшую судьбу… Бонапарт верил, что битва при Кастийоне была исполнением пророчества, и приложил усилия к тому, чтобы отыскать этого сомнамбулиста перед отбытием в Египет»86.

Мистический и теократический консерватизм Фабра имеет множество точек соприкосновения со взглядами Жозефа де Местра, который провел по крайней мере часть своих долгих санкт-петербургских вечеров, впитывая идеи Сен-Мартена, Сведенборга, Виллермоза и, видимо, нескольких месмеристов. Де Местр считал, что теория месмеризма уже была сформулирована в трудах Сведенборга; по большому счету, он отслеживал ее в глубь веков вплоть до Солона, однако, судя по всему, все эти поиски не убедили его в необходимости примкнуть к месмеристскому движению. Гораздо большее влияние месмеризм оказал на другую политическую систему, которая также пришла из России и со временем приобрела выраженное консервативное звучание, – на Священный союз. Источником вдохновения для самой концепции Союза как идеального христианского братства под покровительством Бога – «Слова Жизни» (la parole de vie) – по крайней мере, отчасти стала баронесса фон Крюденер, дама-мистик месмеристско-мартинистско-физиогномистского толка, которой удалось завоевать доверие царя Александра I, раскрыв ему религиозный характер его миссии по низвержению Наполеона, то есть Антихриста. Прибыв в Париж в 1815 году вместе с русскими войсками, мадам де Крюденер собрала вокруг себя патриархов месмеризма Бергасса и Пюисегюра и его матриарха герцогиню де Бурбон. Бергасс к тому времени обитал в кое-как обставленном садовничьем домике в одном из парижских пригородов, но царь без каких бы то ни было колебаний несколько раз подряд наносил ему визиты в компании мадам де Крюденер, чтобы проконсультироваться по вопросам установления универсальной гармонии в Европе на ближайшую тысячу лет. Согласно одному из источников, именно Бергасс написал проект Священного союза. Во всяком случае, он серьезно повлиял на процесс его создания и в последующие годы пытался поддерживать это свое влияние на царя посредством переписки87.

Приезд мадам де Крюденер в Париж совпал с возрождением моды на месмеризм и другие спиритуалистские течения, чья популярность с неизбежными перерывами, однако, удерживалась на высоком уровне и в эпоху Июльской монархии, и в эпоху Второй империи. Ее собственные сеансы собирали самую изысканную парижскую публику первых лет Реставрации, но количество поклонников сильно поубавилось после того, как предсказанный ею Апокалипсис не случился в назначенный срок, а в пророчествах ее после разрыва с Александром все более отчетливо начали проступать либеральные взгляды ее нового друга – Бенжамена Констана. Бомонд нашел себе более привлекательную предсказательницу, очаровательную индийскую сомнамбулистку по имени Алина д’Элдер; изысканная публика гурьбой ходила на месмеристкие сеансы доктора Кореффа, мадемуазель Ленорман и аббата Фариа (который умел придавать воде вкус шампанского), а позже покровительствовала мистическому масонскому месмеризму Анри Делаажа. Трудящийся класс, если случалась такая нужда, обращался к менее известным месмеристам-предсказателям, вроде тех, кого Бальзак во множестве находил в бедных районах Парижа времен Июльской монархии. К 1850‐м, то есть к тому времени, когда месмеризм достиг своего апогея, были выработаны новые техники вызывания духов и конвульсионных кризов. Месмеризированные жезлы и цепи никуда не делись, но про ванны почти забыли; зеркала были усовершенствованы, так что теперь они не просто усиливали течение флюида, но и могли показывать духов; духи же научились передавать послания через рисунки углем или стук по столешнице; а старомодные специалисты по месмерическому массажу уступили лидирующие позиции в движении сомнамбулистам. Месмеристы новой генерации вроде Альфонса Каганье проводили все время в общении с духами, а те телеграфировали медиуму или, еще того чаще, гадательному столику, который выстукивал их тексты чем-то вроде азбуки Морзе, поэтические отрывки, приветы близким и описания загробного мира.

С развитием всех этих инноваций «апостольская преемственность» протянулась от Бергасса и Пюисегюра к Ж. П. Ф. Делёзу и далее – к барону дю Поте. Общество вселенской гармонии, которое вместе с большей частью провинциальных филиалов прекратило свое существование в 1789 году, возродилось в 1815‐м под руководством Пюисегюра уже под именем Общества магнетизма (Société du Magnétisme), а затем, в 1842‐м, снова подверглось реорганизации. К 1850‐м годам, когда движение возглавил дю Поте, посвященные собирались дважды в неделю в комнатах над рестораном братьев Провансо в Пале-Рояле. Этим заседаниям недоставало великолепия прежних собраний в отеле Куаньи, но людей приходило много и стоило это существенно дешевле (входная плата составляла 15 су); новая организация, следуя коммерческому духу эпохи, объявила официальные часы работы, прилежно экономила финансовые средства и издавала ежемесячный «Journal du Magnétisme» (20 тт., 1845–1861). Возрождение месмеризма вызвало вполне предсказуемую реакцию со стороны его природных врагов – ортодоксальных врачей и естествоиспытателей, – которые снова прибегли к надежному и испытанному сочетанию насмешек и атак академических комиссий. В 1816 году «Театр де Варьете» поставил вполне успешную сатиру на месмеризм «Магнетизомания» («La Magnétisomanie»), а в 1825 году Медицинская академия инициировала серию исследований и дебатов, которые, в свою очередь, вызвали новую волну полемических памфлетов. В 1831 году полувековая война академиков против месмеристов, по всей видимости, подошла к концу – после того, как в Академии заслушали доклад следственной комиссии, признавшей за месмеризмом некоторую терапевтическую значимость. Но в 1837‐м академики возобновили боевые действия: после очередного, на сей раз откровенно враждебного, доклада новоназначенной комиссии они сделали весьма неглупый ход – предложили приз в 5000 франков любому месмеристу, который сможет читать, не используя физическое зрение. В 1840 году, после того как все претенденты на приз благополучно провалились, Академия окончательно отказалась иметь дело с месмеризмом, определив его в ту сумеречную зону, где обретались бессмысленные проекты вроде поисков квадратуры круга. Впрочем, в других странах месмеризм чувствовал себя куда увереннее. В середине века относительно умеренные разновидности флюидизма и сомнамбулизма всерьез изучались по всей Европе. Месмер умер в 1815 году и незадолго до смерти успел передать свое благословение вновь учрежденному курсу по месмеризму в Берлинском университете. В Англии Джеймс Брейд приступил к исследованию наведенных гипнотических состояний, а французские специалисты по гипнозу во главе с Ж.-М. Шарко уже сформировали традицию, которая вскоре окажет серьезное воздействие на становление фрейдистской психологии88.

Месмеризм продолжал оказывать воздействие и на политических мыслителей – причем не только на склонных к мистицизму консерваторов, следующих курсом, проложенным Фабром д’Оливе, но и на либералов, и на социалистов-утопистов, которые продолжали традицию Ретифа и Бонвиля. Пьер Балланш, крупнейший постреволюционный лионский мистик, заигрывал едва ли не с каждой из иллюминистских доктрин, включая месмеризм, придерживаясь консервативно-теократичесих убеждений в духе Фабра и Жозефа де Местра; но кроме того, он дал путевку в жизнь самому значимому из мистиков – оппонентов капитализма, Шарлю Фурье. Именно в издававшемся Балланшем «Bulletin de Lyon» Фурье заявил о том, что открыл «вселенскую гармонию», ключевой принцип всей его философии. Для Фурье, как и для Бергасса, вселенская гармония была организующим принципом будущего утопического государства, которое возникнет после неминуемого Апокалипсиса: «Все политические, этические и экономические теории надлежит швырнуть в огонь и приготовиться к удивительнейшему событию… К ВНЕЗАПНОМУ ПЕРЕХОДУ ОТ СОЦИАЛЬНОГО ХАОСА КО ВСЕЛЕНСКОЙ ГАРМОНИИ». Подобно Бергассу, Фурье выстроил свою систему на аналогии между физическими и нравственными законами природы. Как и Бергасс, он считал себя Ньютоном в области политики: «Вскоре я понял, что законы гравитации страстей во всех смыслах сходятся с законами материальной гравитации, которые объяснили Ньютон и Лейбниц, и что существует ВСЕОБЩАЯ СИСТЕМА ДВИЖЕНИЯ МИРА МАТЕРИАЛЬНОГО И ДУХОВНОГО». Несмотря на множество совпадений с «Теорией четырех движений» («Théorie des quatre mouvements») Фурье, «Рассуждения о животном магнетизме» («Considérations sur le magnétisme animal») Бергасса были обречены на костер, поскольку Фурье намеревался сжечь все книги, кроме своих собственных. Какого-либо влияния со стороны других авторов он категорически не признавал. Он, и только он открыл природные законы общественной жизни, гравитационную природу страстей, и все это надлежит теперь не прятать под сукно, а воплотить в жизнь, чтобы объединить всех людей во всемирное братство. Впрочем, претензии Фурье на оригинальность – всего лишь ширма, за которой он прячет ту точку фокуса, в которой подключился к месмеристской традиции. Влияние месмеризма вполне очевидно во многих его работах, даже в деталях, таких как оправдание лозоходства, флюидическая теория света и тепла, а также акцент, сделанный им на трех принципах месмеристской теории – Боге, материи и движении. Предпочтение, которое он отдавал первобытному, естественному обществу в противоположность «цивилизации», живо напоминает о Бергассе и Куре де Жебелене, равно как и о Руссо, а его гордость скромным постом «привратника у дверей лавки» (sergent de boutique) восходит к полемике месмеристов с академической наукой: «Если открытие принадлежит человеку безвестному, провинциалу или научному парии, одному из тех самозванцев, кто, подобно Приону, имеет несчастье не быть даже членом Академии, он обречен, и на голову его обрушатся все проклятия этой замкнутой клики». Фурье даже обвинил медицинский факультет в том, что он подвергает гонениям месмеризм, который он в конце концов все-таки встроил в свою систему, пояснив, что месмеристы просто неправильно понимают собственную науку и неверно ею пользуются. Контакт с иным миром на самом деле объясняется действием присущей сомнамбулисту «сверхчеловеческой способности»; сомнамбулизм доказывает бессмертие человеческой души; и если теперь, при «цивилизации», он подвергается нападкам, то когда-нибудь окажется «в большой моде, и с немалой пользой, в обществе гармонии»89.

Понятно, что Фурье встроил месмеризм наряду с другими чужеродными элементами (включая переселение душ и совокупляющиеся планеты) в систему мировоззрения, которая в конечном счете была его собственной, но отличить его последователей от радикальных месмеристов середины века почти невозможно. Жюст Мюирон пришел к фурьеризму через месмеризм, а Жозеф Оливье и Виктор Эннекен встроили месмерову космологию в просторное здание «бесконечной вселенной» (infinivers) Фурье. Сам Фурье на смертном одре отказался от месмеризации, а умерев, продолжил месмерически общаться со своими последователями, а те духи, которые приняли участие в фурьеристской сессии столоверчения в 1853 году, обнаружили – если верить отчету, опубликованному Александром Эрданом, – великолепное знание месмеризма.

«Г-Н ВАНАКЕН. Конечно. Спросите у столика, то есть у духа, который заключен в нем; он скажет вам, что над моей головой сейчас огромный флюидический столб, который восходит от моих волос к звездам. Это ароматический канал, по которому глас духов Сатурна достигает моих ушей…

СТОЛИК (отчетливо постукивая ножкой). Да, да, да. Ароматический канал. Источник. Ароматический канал. Источник. Источник. Источник. Источник. Да».

Подобного рода месмеро-фурьеризм был совершенно понятен и приемлем для самих месмеристов, которые радостно приветствовали пришествие сторонников Фурье, публиковали обширные выдержки из его трудов и поражались тому, как много Фурье с его сугубо дилетантскими знаниями в области месмеризма почерпнул из работы Делеза, по всей видимости, «чисто интуитивно усвоив большую часть месмеристких таинств»90.

Пополнение собственной паствы за счет сен-симонистов также не могло не радовать месмеристскую общественность. Сен-Симон, как и Фурье, объявил себя Ньютоном от новой социальной науки и проводил параллели между физическими законами вселенной и нравственными законами человеческого общества. Сам он не позволял воображению отрываться от сугубо мирских дел, но зато его последователи воспаряли в самые возвышенные области мистического знания, где регулярно пересекались с фурьеристами. Один из ранних сторонников Сен-Симона граф Ж. С. Э. де Редерн, разойдясь с учителем, стал именовать себя профессором месмеризма и написал объемистый месмеристский трактат; другой его верный последователь, Пьер Леру, придерживался смеси месмеристских, мартинистских и карбонарских убеждений, которая привела бы в восторг Бонвиля. Завершает иерархию месмеристов-утопистов-радикалов Роберт Оуэн. Письмо в редакцию от Анны Блэкуелл сообщало читателям «Journal du magnétisme» в 1853 году, что «мистер Оуэн, знаменитый социалист… который доселе был материалистом до мозга костей, горячо уверовал в бессмертие души после того, как несколько раз имел беседы с родственниками, умершими много лет тому назад». В другом письме, опубликованном в том же журнале, уже сам Оуэн открыл, что общался не только с родственниками, но и с Бенджаменом Франклином, и с Томасом Джефферсоном, чей опыт пребывания в ином мире серьезно поколебал его антимесмеристские убеждения, и что в беседе духи придерживались не только религиозных тем; на протяжении семнадцати или восемнадцати сеансов они настаивали на том, что «являться они начали для того, чтобы изменить население нашей планеты, чтобы убедить нас всех в истинности иного бытия и в том, насколько важна для каждого из нас искренняя благотворительность».

Утопическое направление в месмеризме восходит к концепции «естественного общества» Бергасса, к «изначальному миру» Жебелена и к третьей стадии исторического развития у Карра, модель которой была представлена в идеальном сообществе, возникшем на необитаемом ранее острове. Даже Бриссо планировал учредить утопические колонии во Франции, Швейцарии и Соединенных Штатах. И как же кстати пришлось совершенное в 1846 г. открытие, что и сам Месмер тоже был радикальным утопистом! С 1846 по 1848 годы «Journal du magnétisme» публиковал главы из рукописного труда под заглавием «Элементарные понятия о нравственности, образовании и законодательстве для нужд общественного образования во Франции» («Notions élémentaires sur la morale, l’ éducation et la législation pour servir à l’ instruction publique en France»), который, как утверждалось, Месмер написал во время Революции и направил во французский Национальный конвент. Те идеи, которые выдвигаются в «Элементарных понятиях…», были бы достойны самого непримиримого якобинца: высшая государственная власть принадлежит народу и только народу; закон есть выражение общей воли; налогообложение следует использовать для создания максимального равенства между гражданами, а праздники Высшего Существа должны пропагандировать среди граждан «общественно значимые добродетели». Добродетели же эти до мелочей совпадали с теми, что проповедовало Общество вселенской гармонии; им надлежало стать управляющими принципами во «вселенской гармонии» идеального общества, смоделированного Месмером по образцам, которые, судя по всему, он прямо позаимствовал из теорий Бергасса. Единственной оригинальной вставкой в этих «Notions…» был анализ того, как гражданский дух (а может быть, даже общая воля) будут действовать во время общегражданских празднеств, представляющих собой тщательно продуманные и сложно устроенные мероприятия, в ходе которых будут обнародоваться законы, проводиться юридические дебаты, устраиваться атлетические состязания и отмечаться события, связанные с гражданской религией. Месмер пояснял: «И, наконец, те принципы, на которых основана система воздействий, или животного магнетизма, наглядно докажут, что для физической и нравственной гармонии человека очень важно устраивать частые и всеобщие собрания… где все желания и волевые импульсы будут устремлены к одному и тому же предмету, в первую очередь – к природному порядку, покуда все поют и молятся вместе; и что именно в таком случае гармония, которая начала утрачивать баланс в тех или иных индивидах, может быть восстановлена, а здоровье – укреплено». В основе той идеальной республики, чей проект Месмер обрисовал для Конвента, лежал двойственный принцип «свобода и здоровье» (liberté et santé). Каждый гражданин должен служить обществу последовательно в роли «ребенка» (enfant), «воспитанника» (élève), «защитника отечества» (défenseur de la patrie), «отца семейства и гражданина» (père de famille et citoyen), «общественного работника» (fonctionnaire public), «блюстителя» (surveillant) и «ветерана» (vétéran). Месмер детально описал общественные обязанности, возрастные границы и даже облачение, соответствующие каждому возрасту. Тщательное планирование и правильные теоретические основы понимания человека и вселенной должны были превратить Францию в демократию, которая пребудет вечно, неизменно придерживаясь идеалов свободы и равенства. Это весьма благородный проект, подчеркивала редакция журнала, особо отметив, что к фурьеризму автор подошел настолько близко, насколько сам Фурье был близок к месмеристским идеям.

По большому счету, с появлением в 1846 году «нового Месмера», «Месмера-революционера» месмеризм описал полный круг эволюции. Он вернулся к тематике 1780 года как раз вовремя, чтобы оседлать очередную волну революционной пропаганды в новой революционной ситуации. Страсть Бергасса и Бриссо, казалось, заново вскипела в то и дело появлявшихся на страницах «Journal du magnétisme» диатрибах против двойной «деспотии» академиков и политиков: «Наши ученые не хотели иметь ничего общего с месмеризмом точно так же, как иные не хотели иметь ничего общего со свободой… [но] звенья той деспотической цепи, которую наука не хотела разорвать, разлетелись вдребезги». Проникнутое духом 1789 года, радикальное течение в месмеризме, все еще живое, несмотря на шестьдесят лет непрерывных боев, в последний раз заявило о себе в манифесте 1848 года: «Возрадуйтесь, месмеристы! Грядет заря нового и прекрасного дня… О Месмер! Ты, возлюбивший республику… ты предвидел это время, но… остался непонят»91.

Те чары, которые Месмер навел на французов в 1780‐е, продолжали оказывать действие на литераторов, равно как и на политических мыслителей, на протяжении всей первой половины XIX века Месмера можно считать первым германским романтиком, пересекшим Рейн; он со всей очевидностью проложил дорогу двоим наиболее ценным германским агентам влияния на французский романтизм – мадам де Сталь и доктору Д.-Ф. Кореффу. Барон де Сталь, сведенборгианец и друг Лафатера и Сен-Мартена, месмерически сообщался с основателями учения о животном магнетизме. Вполне возможно, что его влияние на жену было столь же эфемерным, сколь и сам этот брак, но другие месмеристы, из коих самыми значимыми были герцогиня де Бурбон и мадам де Крюденер, вероятнее всего, оказали на формирование ее концепции романтизма достаточно существенное влияние. Несмотря на то, что мадам де Сталь, подобно Шатобриану и Бенжамену Констану, умудрялась жить с месмеристами, не будучи обращенной в их веру, ее уважение к их образу мысли, по всей видимости, сказалось на той вполне одобрительной трактовке немецкого мистицизма, что мы находим в работе «О Германии» («De l’ Allemagne»). Доктор Корефф, немецкий врач-месмерист, также поспособствовал отходу мадам де Сталь от юношеской приверженности философии Просвещения. Посетив ее салон в Коппе, он, судя по некоторым источникам, месмеризировал ее больного наставника в мистических материях А. В. Шлегеля, очаровал ее саму и удостоился награды, настоящего панегирика в «De l’ Allemagne». Корефф был кем-то вроде литературного агента месмеризма. Он был знаком с большинством французских и немецких писателей-романтиков и многих из них подвергал месмерическим процедурам. Успешное исцеление князя Харденберга принесло ему кафедру физиологии в Берлинском университете и должность государственного советника, позволило стать учредителем нового Боннского университета и вообще одной из самых влиятельных фигур в прусском научном и политическом сообществе. Утратив расположение Харденберга, Корефф возвратился в Париж, где его ум, его острый глаз, выразительный немецкий акцент и репутация предводителя месмеристов сделали его светским львом и завсегдатаем модных салонов времен Реставрации и Июльской монархии. Корефф принес во Францию моду на сказки Гофмана, своего друга и товарища по увлечению месмеризмом, и не давал этой моде угаснуть; он ввел Гейне в литературные круги Парижа; он прививал тягу к фантастике Нодье, Гюго, Бальзаку, Стендалю, Делакруа и Шатобриану; он даже пытался – правда, неудачно – вылечить Мари Дюплесси, Даму с Камелиями92.

Триумфальное шествие Кореффа по парижским салонам дает разве что самое отдаленное представление о степени популярности месмеризма, потому что немецкий доктор, хотя и был знаком со всеми и повсюду, никого в свою веру не обращал. Он пользовал своего друга Бенжамена Констана, но Констан месмеристом так и не стал, а те, кто при его участии все-таки поддались очарованию месмеризма, не писали об этом в своих произведениях. В литературе французского романтизма полным-полно электрических разрядов, потусторонних сил и призраков, но вот определить с большей или меньшей степенью уверенности, какая их часть вызвана к жизни именно месмеризмом, не представляется возможным. К примеру, следует ли расценивать «гармонию» в следующем отрывке из Ламартина исключительно как метафору?

О том, что месмеризм помог этому поэту обрести интуитивное чувство бесконечного, свидетельствует тот факт, что месмеристы из «Journal du magnétisme», безусловно, считали его своим. Собственно, такое же отношение они проявляли и ко многим другим литераторам. Так, крайне важной фигурой для месмеристской пропаганды был Александр Дюма. Он и сам писал тексты соответствующего содержания, основанные на собственном сомнамбулическом опыте, и густо настаивал на месмеризме такие свои романы, как «Жозеф Бальзамо, или Записки врача», где Бальзамо, напоминающий месмеристского Фауста, извлекает и излучает флюид из зеркал, фортепьяно, жезлов и собственных глаз и торжественно заявляет после сюжетно значимой сомнамбулической сессии: «Итак, наука – не просто громкое слово, такое, к примеру, как „добродетель“. Месмер попрал Брута». Месмеризм дал Дюма и многим другим писателям-романтикам материал, которого им остро недоставало, целую систему того, что Теофиль Готье называл «фантастическим, таинственным, оккультным, необъяснимым». Месмеристы 1780‐х искренне полагали, что эта система находится в гармоническом равновесии с рационализмом Просвещения. Но в ней содержалось также и предвестие романтизма. В памфлете 1784 года некий член Общества гармонии провозглашает, что «царство Вольтера и энциклопедистов пало, со временем все устают от всего, в особенности от холодного умственного расчета; нам суждены более живые, более утонченные радости, высшего, непостижимого, сверхъестественного толка»93.

При чтении французской литературы месмеристские контексты могут ускользать от внимания просто в силу непривычного словоподбора. Если писатель вроде Готье налаживает между персонажами «связь» (rapport), заставляя их дотрагиваться друг до друга, или если они преодолевают «препятствие» в «атмосфере» другого человека, читателю следует насторожиться. Когда Готье без каких-либо явных причин вводит в действие гармонику или позволяет персонажу видеть сквозь кожу героини «лучи» (rayons) души, которые выглядят как «едва заметное мерцание» (petite lueur tremblotante), вызываемое «притяжением» (attraction) воли, можно по меньшей мере предположить, что речь идет о месмерических материях. Предположение перерастает в уверенность, когда персонажи Готье, пытаясь ввести кого-то в сомнамбулическое состояние, начинают месмеризировать друг друга, излучая из глаз флюид, прибегая к помощи жезла или даже ванны. К месмеризму он относится куда серьезнее, чем к гофманианскому фантому, английскому денди или любому другому элементу литературной бутафории; месмерический флюид он описывает так, как будто перед ним вполне реальный носитель страсти, самая суть человеческой жизни. Жизнь вытекает из тела Алисии под колдовским взглядом Поля в «Порче» («Jettatura») точно так же, как покидает она Октава в «Аватаре» («Avatar»). «Материалистическая наука» (science matérialiste), свойственная «невежественной цивилизации» (civilisation ignorante), не в силах разгадать причину смертельного недуга, поскольку не имеет доступа к душам, и Готье, выказывая достойное Бергасса презрение к ортодоксальной медицине, призывает специалистов в оккультных науках, чтобы исцелить своих персонажей. Жесты пальцами, сложенными «козой», и прочие средства действуют против «злотворного флюида» (fluide malfaisant), испускаемого колдовским глазом, как громоотвод, однако всё это – лишь осколки первородной науки, сохранившейся в народных суевериях, а потому вылечить Алисию с их помощью не удается. А вот Октава спасает доктор, постигший саму первородную науку, которая на поверку оказывается чем-то вроде индуистской версии месмеризма, которая привела бы в восторг Кура де Жебелена, а может быть, даже того энциклопедиста, что ждал явления «нового Парацельса», способного создать науку о душе94.

В своем эссе о Бальзаке Готье указывает, что его вымышленные описания месмеризма и подобных ему романтических псевдонаук следует принимать всерьез. Из эссе следует недвусмысленный вывод: свою дружбу Готье и Бальзак скрепили общей верой в месмеризм. Они даже планировали заняться поиском сокровищ, руководствуясь сомнамбулическими видениями, и эксприментировали с соответствующими практиками под руководством мадам Эмилии де Жирарден, своей единомышленницы в вопросах как литературных, так и оккультных. Месмеризм дает Готье основания описывать Бальзака как «ясновидца» (voyant), наделенного острым чувством реальности, «сомнамбулу» (somnambule), твердо стоящего обеими ногами на земле, «аватара» (avatar) с огромным френологическим бугром в зоне памяти и глазами, способными видеть человека насквозь за счет излучаемых ими мощных токов месмерического флюида. Месмеризм лежит и в основе той формулы успеха, которой Бальзак поделился с Готье: «Он [Бальзак] хотел стать великим человеком, и он им стал, безостановочно проецируя тот флюид, который во много раз мощнее электричества и который он описал в „Луи Ламбере“ столь подробно»95.

Готье имел в виду те части принадлежащей Ламберу «Теории воли» («Théorie de la Volonté»), где объяснялось с должными отсылками к «открытию Месмера, столь важному и столь же до сей поры недооцененному», что человек может вступать в прямой контакт с духовным миром и контролировать жизнь на земле усилием воли, направляя флюид, исходящий из его внутреннего чувства или «внутреннего видения», сквозь любые препятствия, сквозь пространство и время. Бальзаковский Ламбер был прямым преемником Ньютона. Он открыл сокровенное царство, где материальное и духовное сосуществовали, и научился переходить из одного – в другое, где и остался, чтобы пребывать в состоянии экстаза, похожего как на индуистские духовные практики, так и на «extase», чье описание кочует из номера в номер «Journal du magnétisme», и на каталепсию в барберинистской версии месмеризма. Все месмеристы подчеркивали значение воли. Так, например, Анри Делааж, типичный месмерист бальзаковских времен, высказывал идеи, крайне трудно отличимые от идей Бальзака и Ламбера: «Существует чрезвычайно тонкий магнетический флюид, связывающий в человеке душу и тело; не имея конкретной привязки в организме, он циркулирует по нервам, напрягая и ослабляя их, по указанию воли; цветом он как электрическая искра… Взгляд человеческих глаз, этот луч духовной жизни, есть таинственная цепь, симпатически соединяющая души сквозь пространство». Далее Делааж замечает: «Воля, как показал нам однажды Бальзак, есть движущая сила невесомого флюида, а члены [человеческого тела] суть проводящие оный инструменты». Для пущей доходчивости свое изложение классической теории месмеризма Делааж сопроводил длинной выдержкой из «Урсулы Мируэ», где Бальзак рассуждает об «учении Месмера, распознавшего в человеке способность к проникающему воздействию… направляет которое воля, целебная от переизбытка флюида». Впрочем, Бальзак не ограничивался в использовании месмеристских идей только «теоретическими» главами своих романов. Он встроил их в структуру действующих лиц, чьи страсти вибрируют под напором накатывающих волн «живительного флюида», понимаемого, например, в романе «Столетний старец, или Два Берингельда» как основа человеческой жизни. В «Шагреневой коже» Рафаэль осознает благодаря собственной «теории воли», что эта сила есть чистая сущность любви; а сам Бальзак в предисловии к «Человеческой комедии» объясняет, что она занимает крайне важное место в написанной им панораме человеческого бытия в начале XIX века: «Животный магнетизм, с чудесными свойствами которого я знаком еще с 1820 года; замечательные исследования Галля, последователя Лафатера, да и всех прочих, кто исследовал мысль подобно тому, как специалисты по оптике исследуют свет, что в принципе одно и то же, подтверждают теории как мистиков, этих учеников апостола Иоанна, так и великих мыслителей, признававших духовный мир»96.

Эта фраза заставляет предположить, что свою роль в приобщении Бальзака к сверхъестественному помимо Месмера сыграли и другие философы. Особое уважение Бальзак испытывал к Сведенборгу и написал «Серафиту», дабы «перевести на сведенборгианский язык» такие спиритуалистские концепции, как метемпсихоз, изначальная религия и даже представление об одушевленных планетах. Но «Серафита» предлагает читателю именно ту версию сведенборгианства, которая была популярна у месмеристов. Первую главу можно интерпретировать как изложение концепции сомнамбулизма, а третья выражает убежденность Бальзака в том, что Сведенборг открыл явление животного магнетизма еще до Месмера. А в самом «месмерическом» романе Бальзака «Урсула Мируэ» персонаж-месмерист описывается как «сведенборгианец». Все эти перекрестные ссылки вполне объяснимы, поскольку и от Сведенборга, и от Месмера Бальзак получил одно и то же послание: попытки ученых «проверить весом и мерой» внешние свойства вещей сделали их слепыми к проблеме куда более важной – к пониманию внутренней сущности бытия. Впрочем, то же самое Бальзак мог бы почерпнуть и в трудах Дидро и Лейбница, равно как и других авторов, которыми он восхищался. Он мог прочесть физиологическое объяснение месмерического «экстаза», состояния, которое потрясло его, в «Исследованиях физики и морали человека» («Rapports du physique et du moral de l’homme») Кабаниса. Он изучал физиогномику Лафатера и френологию доктора Ф. Г. Галля, которые четко ассоциируются с месмеризмом в книге Ж.-Г.-Э. Эггера. Таким образом, за бальзаковским описанием «неуловимого флюида, на коем основан феномен человеческой воли, из которого проистекают наши страсти, привычки, форма нашего лица и черепа», стоят идеи Сведенборга, Лафатера, Галля и, возможно, Кабаниса. Но месмеризм был основным компонентом этого коктейля, поскольку именно он придал форму концепцям Лафатера и Сен-Мартена; а само месмеристское движение развивалось по той же логике, что и мировоззрение самого Бальзака – от крайнего рационализма и даже материализма к спиритуализму. Благодаря месмеризму персонажи Бальзака обладают способностью заглядывать друг другу в душу, видеть сквозь непрозрачные объекты, объяснять принципы лозоходства, таинственным образом перемещаться в пространстве и времени, общаться с духами. Месмерическое вмешательство спасло жизнь Понса и сформировало сюжет Мадам Сибо в «Кузене Понсе»; оно разлучило, а потом воссоединило Марианну и Берингельда в «Столетнем старце»; оно ошарашило Рафаэля «электрическим ударом» «научной любви» в «Шагреневой коже»; оно служило каналом любовного взаимодействия между Стени и дель Риесом в «Стени»; оно же возвысило Ламбера до состояния духовной «гармонии» в «Луи Ламбере»97.

Отправляясь в свой последний путь в сверхъественные миры, Бальзак с трудом мог рассчитывать подыскать себе спутника более уместного и большего приверженца месмеризма, чем Виктор Гюго, который на похоронах нес его гроб и выступил с траурной речью. Месмеризм подготовил Бальзака к этому странствию, усилив его веру в потустороннее и выведя из восемнадцатого века примерно той же дорогой, которой прошел доктор Миноре из «Урсулы Мируэ», да и большая часть месмеристов века девятнадцатого. Сомнамбулический сеанс перевернул жизнь закосневшего в «вольтеровской старости» (vieillesse voltairienne) доктора Миноре, старомодного философа, который до Революции преследовал месмеристов, и подготовил его к «электрическому» сошествию благодати. Благодаря месмеризму, «любимой науке Иисуса», а также древней философии Египта, Индии и Греции Миноре осознал, что «духовная вселенная существует». Доктор обратился в христианство, оставил веру в Локка и Кондильяка и засел за труды Сведенборга и Сен-Мартена. Бальзак смело мог бы добавить сюда и произведения Гюго, поскольку они знаменуют собой высшую точку влияния, оказанного месмеризмом на литературную традицию. Поэтические тексты Гюго пронизывает мощный месмеристский ток в обрамлении переселяющихся душ, иерархий незримых духов, таинств древней религии и прочих атрибутов спиритуализма. Месмеризм занимает такое же почетное место в «Философическом предисловии» Гюго к «Отверженным», как и в бальзаковском предисловии к «Человеческой комедии». По мнению Гюго, он доказал, что «наука, не желая иметь дело со сверхъестественным, забыла о главном своем научном долге – доходить до сути всех вещей». Месмеризм указал Гюго путь по ту сторону науки, к видению «вселенской гармонии», где солнце, луна и звезды беззвучно вращаются в океане флюида. Гюго именовал его «витальным флюидом», сущностью жизни как земной, так и посмертной. Ведь месмеризм привел его в царство сверхъестественного, в мир, куда он страстно стремился попасть, и не для того, чтобы удовлетворить метафизическое любопытство, но чтобы вернуть себе живую связь с Леопольдиной, его любимой трагически погибшей дочерью. Живя в изгнании на Нормандских островах, парализованный горем, он отчаянно ухватился за ту возможность пообщаться с Леопольдиной, которую предложила ему мадам Жирарден, коллега Бальзака и Готье по сомнамбулическим штудиям. В записях об этих сеансах зафиксировано, как поэт обменивается стихами с Шекспиром и Данте, получает советы революционного характера от Иисуса и в самый тяжкий миг спрашивает мертвую дочь: «Видишь ли ты страдания тех, кто любит тебя?» (Vois-tu la souffrance de ceux qui t’aiment?). Та в ответ заверяет его, что скоро все это кончится. Рациональные, научные идеи восемнадцатого века не могли утешить Гюго в его страданиях; подобно Дюпону, он победил отчаяние, удалившись в царство поэзии и спиритуализма. В середине XVIII века Самуэль Джонсон сумел справиться с отчаянием, обратившись к «небесной Мудрости»; Гюго в середине XIX века также обратился к вере – но не к ортодоксальному христианству, которое умерло в эпоху Просвещения. Небесной мудрости он теперь искал в науке – или скорее «высшей науке» (haute science):

Животный магнетизм, с тех пор как в 1778 году в Париже Месмер объявил о его существовании, прошел несколько реинкарнаций, и к тому времени как он нашел себе пристанище в «Человеческой комедии» и «Отверженных», на Просвещение уже оставалось только оглядываться, видя лишь руины.

Люди, которые сидели вокруг первых месмеровских ванн и цитировали философов, поздравляя друг друга с победой, одержанной во имя Разума, не узнали бы месмеризма в том учении, что возносило в заоблачные выси поэзию Виктора Гюго. Первые месмеристы, быть может, и заблуждались, рисуя картины будущего, но вот в чем они не обманулись, так это в том, что их наука изменит мир; действительно, именно месмеризм 1780‐х годов создал значительную часть того материала, при помощи которого французы перенастроили после Революции свое виденье мира, и эти новые взгляды, со всем прилагающимся набором духов и совокупляющихся планет, для многих из них были ничуть не менее важны, чем первые железные дороги. Таким образом, месмеристское движение дает нам ключ к той едва различимой трансформации общественных настроений, что имела место между эпохами, которые привычно обозначаются как Век Разума и Эпоха Романтизма; если уж на то пошло, эти идеи живы и сейчас – на парижских grands boulevards, где время от времени какой-нибудь месмерист за деньги готов поработать с потоками флюида. Впрочем, современные месмеристы – раса выродившаяся и малочисленная, и нынешние парижане спешат мимо, даже не удостоив их взглядом.

Но в 1780‐е годы парижан снедало любопытство вкупе с еще более сильной тягой к «чудесному», что подпитывало весь набор модных увлечений эпохи, которые сами по себе многое могут поведать нам об образованной публике того времени и о ее взглядах и настроениях. Эти настроения, несомненно, заслуживают отдельного исследования, но особенно они важны для того, кто желает понять, каким образом в предреволюционной Франции циркулировали радикальные идеи. Французы, начиная с тех аристократов, кто аплодировал опытам Лавуазье в Академии наук, и до праздных воскресных фланеров, плативших по 12 ливров за получасовой полет на воздушном шаре над Мулен-де-Жавель, пылали страстью к величайшей из всех модных тенденций десятилетия, которое закончилось в 1787 году, – научному знанию. Сообщениями о чудесах науки битком набита популярная литература 1780‐х; они занимали мысли Марата и Робеспьера. Так что использование моды на науку в качестве средства доставки своих идей было для тогдашних радикалов делом вполне естественным. Даже воздушный шар мог стать носителем радикальных взглядов. В Лионе 19 января 1784 года никому не известный молодой простолюдин по фамилии Фонтэн запрыгнул в монгольфьер, когда тот уже оторвался от земли, и вроде бы сказал принцу, графу, кавалеру ордена Людовика Святого, прочим высокопоставленным пассажирам, которые не желали дать ему места: «На земле я почитал вас, но здесь мы равны». Что еще было нужно, чтобы наэлектризовать французское юношество? Это была декларация равенства, опубликованная в популярной газете и прозвеневшая в ушах людей, никогда не слыхавших об «общественном договоре» Руссо99.

В 1780‐е годы месмеризм вызывал даже больший общественный энтузиазм, чем полеты на воздушных шарах. Эксплуатируя этот энтузиазм, месмеристская пропаганда, представленная такими крайними радикалами, как Жак-Пьер Бриссо, выполняла крайне важную задачу в том почти незаметном процессе, в ходе которого радикальные идеи из трактатов по политической теории перетекали в умы широкой читающей публики. Эту публику приводили в восторг тайны, скандалы и страстная полемика вокруг месмеризма, а вот «общественный договор», как правило, в круг ее интересов не попадал. Трактат Руссо, исполненный, в отличие от других его произведений, нелегких для понимания идей, никак не вписывался в сферу интересов среднего аполитичного читателя, а вот месмеризм как раз обладал всеми свойствами, необходимыми для того, чтобы вызвать сенсацию во французском предреволюционном обществе. Четко выраженные политические сигналы содержало лишь ничтожное меньшинство месмеристских памфлетов, и какой-то особо раздраженной реакции у сторонников режима эти памфлеты не вызывали, но месмеристская критика социальной несправедливости, царившей во французском обществе, была, тем не менее, достаточно действенной. Она достигала цели, потому что опиралась на популярную аполитичную моду, в центре которой находилось научное знание. Она представляла собой настолько серьезную угрозу, что вызвала беспокойство со стороны полиции, но руки у слуг закона были связаны, поскольку Парижский парламент дружно встал на защиту месмеристов. В результате Парламент оказался связан с радикальными месмеристскими публицистами, а те позднее помогли познакомить массы с нападками Парламента на правительство в ходе предреволюционного кризиса 1787–1788 годов. Стычки месмеристов с правительством подготовили почву для дальнейших боев, объединив антиправительственные силы в общую группу, которая собиралась в доме у Корнманна после того, как более умеренные члены Общества вселенской гармонии изгнали радикалов из своих рядов. Группа Корнманна предстваляет собой наивысшую точку вовлеченности месмеристов в политику, ведь ее члены яростно воевали против правительств Калонна и Бриенна. В Парламенте сопротивление возглавили д’Эпремениль и Дюпор, у нотаблей – Лафайет, на бирже – Клавьер, а среди читающей публики – Бриссо, Карра, Горса и Бергасс. Впрочем, для того, чтобы как следует проанализировать эту кампанию, также потребовалось бы особое исследование, потому что события 1787–1788 годов представляют собой один сплошной клубок противоречий: если человек критиковал правительство и поддерживал Парламент, это могло считаться свидетельством как реакционных, так и радикальных убеждений.

Несмотря на всю терминологическую нечеткость, определение «радикал» можно считать наиболее удачным обозначением для людей, которые хотели фундаментальных перемен во французской политике и во французском обществе; подходит оно и к месмеристам, которые надеялись, что их наука преобразует Францию, и в чьих текстах ясно отслеживается привкус революционной пропаганды. Это не касалось большинства месмеристов, всех этих аббатов, графинь и состоятельных купцов, чья тяга к месмерическим ваннам свидетельствовала только о страхе перед болезнью, скукой или опасением, что самая модная салонная забава десятилетия пройдет мимо них. Мода на месмеризм сама по себе помогает понять общую манеру жить, «mœurs» (нравы), как выражались французы в XVIII столетии, принятые в высших слоях общества в 1780‐е. Ее радикальный характер вовсе не означает, что Старый режим был насквозь пронизан тайной сетью революционных ячеек, подобных тем, что наводняли воображение аббата Баррюэля; скорее он свидетельствует о том, насколько фундамент этого режима был подточен отсутствием доверия со стороны образованных элит. Лафайет, Бриссо, Бергасс и Карра могли найти и какой-нибудь иной повод, чтобы объединить усилия в борьбе против системы. Для того чтобы убедиться в ее пороках, месмеристская теория явно была им не нужна. Но обнаруживая способность вписывать революционное содержание в немецкоязычную невнятицу Месмера, использовать собрания возле ванн в качестве форума, где возвещали о необходимости перемен во Франции, они тем самым демонстрировали всю глубину недовольства, уже успевшего сложиться в отношении существовавшего общественного порядка. Именно это недовольство, а не какая-то конкретная программа реформ, разожгло в них революционный пыл и позволило заразить им широкую публику.

Месмеризм импонировал радикалам по двум причинам: он служил оружием против академического истеблишмента, который препятствовал их собственному продвижению вверх по социальной лестнице (по крайней мере, именно так, с их точки зрения, это выглядело), но кроме того – предоставлял им «научную» политическую теорию. Какому-нибудь молодому революционеру вроде Бриссо он не только давал возможность ассоциировать себя с новейшей научной модой, самым обсуждаемым событием десятилетия, но еще и затрагивал самые заветные его чувства: желание пробраться в святая святых французской науки и литературы, ненависть к людям, занявшим места наверху. На вершине, по определению, есть место лишь для немногих, но Бриссо, Карра и Марат интерпретировали избирательность академического бомонда в политическом смысле. Они смотрели на академиков как на «деспотов» и «аристократов» от философии, которые притесняют людей, наделенных более низким социальным статусом, но при этом куда более одаренных, чем они сами. С приходом Революции ненависть к угнетателям заставила их переключиться с философии на политику, и от прежней увлеченности природой огня и проблемой управляемости воздушных шаров осталась только зола. Марат, который до Революции был экспертом в этих двух областях, уступил место Марату-революционеру, но сохранил стремление к чему-то вроде общественного самоуправления в сфере науки: «Если кто-то и имеет право меня судить, то пусть это будет просвещенная и непредвзятая публика: лишь этому трибуналу я отдаю себя на суд со всем доверием – высшему трибуналу, чьи постановления вынуждены уважать даже научные корпорации». Месмер отвечал на нападки со стороны академиков примерно в той же манере: «Я обращаюсь к суждению публики». Имена Марата и Месмера довольно странно выглядят поставленными рядом, но эта связка дает представление о весьма значимом аспекте радикального движения 1780‐х. Обаяние Месмера особенно остро отзывалась в бедных районах Парижа, где бесчисленные непризнанные наследники Ньютона и Вольтера проклинали сильных мира сего с позиций, описанных Малле дю Паном: «Париж полон молодых людей, которые с легкостью уверяют себя в том, что они талантливы: клерков, приказчиков, адвокатов, солдат, которые видят себя писателями, умирают с голоду, даже попрошайничают, и пишут памфлеты». Нереализованные амбиции будущих революционеров в дальнейшем стали движущей силой многих карьер: изучение этого феномена могло бы многое прояснить в вопросе генезиса революционных элит100.

Месмеризм помогает понять зарождение революционных настроений, которые охватили многих французов из поколения, вышедшего на сцену после смерти великих философов. Образованные французы конца 1780‐х годов не доверяли холодному рационализму середины века, предпочитая более экзотическую интеллектуальную диету. Им хотелось нераскрытых научных тайн, не объясняемых рациональными методами. Они похоронили Вольтера и валом повалили к Месмеру. Самым искренним из них недоставало хороших манер, «бонтона» «отцов Просвещения», поскольку на обиды, им нанесенные, они не желали отвечать изящными остротами. Им хотелось навсегда уничтожить социальную несправедливость, которая ограничивала их доступ к престижу и власти, и они бросились в объятия месмеризма, поскольку именно здесь могли реализовать свою одержимость сверхъестественным, свои мессианские порывы и неприятие сословных привилегий. Тем из них, кто утратил веру в прежнюю систему, месмеризм предложил новую веру, которая знаменовала собой конец Просвещения, пришествие Революции и рассветные сумерки девятнадцатого века.

Своим особым обаянием месмеризм обладал и для некоторых представителей привилегированных классов, людей вроде Лафайета, Дюпора и д’Эпремениля, готовых заигрывать с идеями, угрожавшими подорвать самые основы их высокого социального положения. Эти люди отстаивали месмеризм как форму простонародной магии, науку, которая способна возродить к жизни счастливого первобытного человека из книг Руссо и Кура де Жебелена. Здоровье ведет к добродетели, той самой, которую описывали Руссо и Монтескье, а добродетель породит гармонию в теле политическом, равно как и в составляющих его индивидах. Месмеризм возродит Францию, устранив «препятствия» на пути ко «вселенской гармонии»; он исцелит последствия того пагубного влияния, что оказывают на человека искусства (еще одна идея, почерпнутая у Руссо), восстановив «естественное» общество, где физические и моральные законы природы утопят аристократическую систему привелегий и деспотическое государство в океане месмерического флюида. Но первыми исчезнут, конечно же, доктора. Далее этого пункта программа месмеристской революции делалась туманной, но главная идея звучала яснее некуда: уничтожение врачей перезапустит естественные законы природы, которые и вырвут с корнем всяческую социальную несправедливость, ведь именно деспотическая власть врачей и их покровителей из Академии есть последняя отчаянная попытка старого порядка сохранить себя перед лицом сил, представляющих истинную науку о природе и обществе.

Радикальные месмеристы выражали чувство, близкое их современникам: Старый режим прогнил настолько, что естественным образом восстановиться уже не в силах. Нужна масштабная хирургическая операция, и придворным докторам доверить ее никак нельзя. Месмеристы, вооруженные своей собственной медициной, взялись за эту задачу и сумели нанести несколько глубоких ран; но после того, как старый порядок умер, обнаружили, что держало их вместе только общее желание перемен, а не сколько-нибудь ясно проговоренные цели, – и тогда они обратились друг против друга. Парламентская линия д’Эпремениля оказалась на поверку реакционной программой, которая должна была привести к власти «дворянство мантии»101; Бергасс после октябрьских событий разочаровался в Национальном Собрании и покинул его; Лафайет и Дюпор какое-то время правили Францией как конституционные монархисты консервативного толка, но только до того момента, как их отстранили от власти Бриссо и Карра, поднявшиеся до высот власти (или рухнувшие в ее пропасть) вместе с жирондистами; потом Марат помог своим бывшим друзьям оказаться на гильотине незадолго до того, как был убит сам, что и положило конец его волшебным флюидам – и тем видениям, которые когда-то грезились им всем.

Поскольку месмеристы считали, что их движение обладает колоссальной исторической ценностью, они подробнейшим образом его задокументировали. Тысячи месмеристских рецептов, видений и философских рассуждений заполняют четырнадцать томов in quatro, примерно по тысяче страниц каждый, в месмеристком собрании Bibliothèque Nationale, 4° Tb 62.1. Коллекция была сформирована еще в XVIII веке (скорее всего, она перестала пополняться после 1787 года) и включает в себя множество полезных рукописных источников, включая «Предуведомление» («Avertissement») с объяснением тех целей, которые ставили перед собой собиратели: задокументировать «извилистые пути человеческого разума» (les écarts de la raison humaine). Она претендует на статус «Общего и полного собрания всех сочинений, опубликованных за и против животного магнетизма» («Recueil général et complet de tous les écrits publiés pour et contre le magnétisme animal»), однако в ней отсутствует целый ряд значимых месмеристских трудов, так что при подготовке к настоящему исследованию этот ресурс был дополнен за счет богатейшего собрания памфлетов XVIII века из Британского музея. Существует также полезная, хотя и неполная библиография по месмеризму «Библиографические заметки к истории животного магнетизма» (Alexis Dureau, Notes bibliographiques pour servir à l’ histoire du magnétisme animal, Paris, 1869).

Ниже приведен список собраний и фондов, в которых хранятся использованные в этом исследовании рукописные источники:

Париж: Archives Nationales, T 1620 (опись бумаг Дюпора), и W 479, F7 4595 (Бергасс и Революция).

Bibliothèque Nationale, fonds français, 6684, 6687 (журнал Харди), 1690 – «Recueil sur les médecins et les chirurgiens» («Собрание о медиках и хирургах») в фонде Жоли де Флери, включающем переписку Месмера и его последователей; Cabinet des Estampes (карикатуры на соответствующие темы, особенно из собраний Эннена и Винка).

Bibliothèque de l’Institut de France, ms 883 (бумаги Кондорсе).

Bibliothèque historique de la ville de Paris, ms serie 84 и Collection Charavay, mss 811 и 813 (бумаги парижского Общества гармонии, собрание не полно).

Вилье, Луар-и-Шер: Chateau de Villiers (бумаги Бергасса).

Авиньон: Bibliothèque municipale, mss 3059 и 3060 (бумаги Корберона).

Орлеан: Bibliothèque municipale, mss 1421 и 1423 (бумаги Ленуара).

Ла-Рошель: Bibliothèque municipale, ms 358 (биографический очерк о Петио и письмо, приведеное в Приложении 2).

Гренобль: Bibliothèque municipale, mss R 1044 и N 1761 (бумаги Сервана).

Страсбург: Archives de la ville, mss AA 2660 и 2662 (бумаги королевского претора).

Цюрих: Zentralbibliothek, ms 149 (бумаги Лафатера).

Месмеру удалось свести свою теорию животного магнетизма к двадцати семи постулатам, которые он приводит в конце «Записок об открытии животного магнетизма» («Mémoire sur la découverte du magnétisme animal», Genève, 1779). Важнейшими из них являются следующие:

1. Существует взаимодействие между небесными телами, землей и одушевленными телами.

2. Разлитый во всей вселенной флюид, не терпящий ни в чем пустоты, чья субстанция по тонкости своей ни с чем иным не сравнима и который по природе своей способен воспринимать, распространять и сообщать вовне всевозможные силы движения, является средством этого взаимодействия.

8. Животное тело испытывает поочередно альтернативные действия этого агента, который оказывает их на тела путем непосредственного возбуждения субстанции их нервов.

9. В особенности явно он демонстрирует свои силы в человеческом теле, обладающем теми же свойствами, что магнит; в нем также различаются два различных и противоположных полюса, которые могут между собой сообщаться, меняться местами, могут быть укреплены или уничтожены; в нем даже наблюдается явление отклонения магнитной стрелки.

10. Свойство животного тела, делающее его восприимчивым к воздействию небесных тел и способным к взаимодействию с ними через токи, исходящие от них и его окружающие, проявляется по аналогии со свойствами магнита, и его решено называть «животным магнетизмом».

21. Эта система предлагает новое объяснение природы огня и света, равно как и новую теорию притяжения, приливов и отливов, магнетизма и электричества.

23. Всем предстоит признать на основе фактов, что, согласно установленным мною практическим законам, этот принцип позволяет мгновенно излечивать болезни нервов и постепенно – иные болезни.

Описание парижских лицеев и музеев, включающее упоминание о Жане-Луи Карра, извлечено из письма Ла Вильмаре из Академии Ла-Рошели, написанного коллеге Сеньетту во время поездки ученого в Париж. Приводится по рукописи из Городской библиотеки Ла-Рошели, скопированной для автора самой великодушной библиотекаршей Ла-Рошели мадемуазель О. Б. де Сен-Аффрик.

«Париж, 12 февраля 1783 г.

…Здесь почти никогда не увидишь великих умов и мудрецов; а те немногие, что здесь есть, принимают с визитами лишь раз в неделю, как министры, а если желаешь увидеться с ними, будь добр посетить их публичную аудиенцию. Я уже имел удовольствие послушать пару профессоров физики и естественной истории – самые достойные из них зачастую располагают столь скудными средствами, что мало кто может извлечь пользу из их лекций, хотя у них и толпятся и мужчины и женщины всех возрастов. Всего часов восемь назад я был в знаменитом музее на рю Сен-Авуа, где г-н Пилатр де Розье представлял обобщение всего преподанного им ранее за три месяца. Меня проводили во вполне приличный кабинет, украшенный очень живописными приборами для занятий экспериментальной физикой, – центр комнаты занимала прекрасно изготовленная машина, состоявшая из двух платформ, вокруг которой составили живую цепь два ряда женщин, весьма схожих между собой, занявших, таким образом, три четверти всего кабинета; за ними, по углам и даже в прихожей расположились в беспорядке мужчины; с трудом удавалось расслышать молодого профессора, который с ученым видом объяснял начала электрических феноменов; уж вскоре ему пришлось призвать себе на помощь машину; внезапно раздавшиеся два-три удара шара, вспышки ярчайшего света и воспламенение пороха в пушке привели большую часть собрания в величайший беспорядок, раздалось несколько громких вскриков, впрочем, очаровательными голосами, но затем все успокоились в присутствии духа г-на де Розье, который заверил нас, что нам совершенно нечего опасаться. Я прилагаю к письму проспект этого музея, чтобы вы лучше поняли, о чем идет речь: вы увидите, что у него нет ничего общего с брошюрами г-на Кура де Жебелена, который представляет лишь литературное общество, несовершенную тень академий, где каждый член читает то, что сам написал на ту тему, какая ему больше понравилась. Я этим занимался в прошлый четверг. Г-н Кэйава, председатель, зачитывал работу о драматическом искусстве. Г-н де Сен-Анж – реферат о своем переводе „Метаморфоз“ Овидия; г-н дю Карла, небесталанный физик, читал весьма краткую диссертацию о зодиакальном свете; г-н Карра там зачитал, напротив, довольно пространную работу о сонифических вибрациях в сравнении с вибрациями люцифическими, и наконец, дорогой г-н Монне зачитал не могу сказать что про какие-то окаменелые кости, которые он видел не могу сказать где; написано это было тоже примерно так же, как я об этом рассказываю. Также читали оды, латинские и французские, разного рода корреспонденцию, записки о путешествиях, но более всего, кажется, порадовал собрание фрагмент имитативной поэзии, отрывок произведения, которое г-н Депийи предложил немедленно опубликовать; этому последнему выступлению жарко аплодировали. После чтений, как обычно, было немного музыки. Мне осталось осмотреть музей г-на де Бланшери, я намереваюсь отправиться туда в четверг, если не будут давать оперу Глюка».

Тайные собрания общества проходили в просторном зале отеля Куаньи на рю Кок-Эрон, украшенном роскошными гобеленами и зеркалами. Атмосферу, царившую на них, лучше всего описывает в своем дневнике барон де Корберон, французский полномочный посланник в России в 1775–1780 годах, не пропускавший ни одного из направлений современных ему мистицизма и оккультизма и в каждом принимавший участие. Первая книга его дневника была опубликована в издании Л.‐О. Лабанда «Французский дипломат при дворе Екатерины II, 1775–1780. Личный дневник шев[алье] де Корберона, полномочного посланника Франции в России» («Un diplomate français à la cour de Cathérine II, 1775–1780. Journal intime du Chev. de Corberon, chargé d’ affaires de France en Russie», Париж, 1901). Отрывки из второй части его дневника, приведенные ниже, предоставлены Муниципальной библиотекой Авиньона (MSS 3059, 3060).

После частного собеседования с Месмером и посещения особой предварительной сессии для неофитов Корберона приняли в общество 5 апреля 1784 года.

«Сегодня меня приняли к Месмеру – то есть в члены Гармонии, поскольку ей придали внешние формы и титул масонства, чего раньше не было. Нас было 48 кандидатов. Для церемонии подготовили большой зал на первом этаже старинного „Отеля Куаньи“ на рю Кок-Эрон. Множество свечей, расположенных по три, освещали помещение. Само расположение скамей, кресел и т. д. придавало всему происходящему легкий налет шарлатанства, который мне не понравился, нужно признаться, но чего не стерпишь во благо человечества…

Вдоль дальней стены этого зала был установлен помост, на котором восседали трое – председатель и вице-председатели; стоявший перед ними стол был покрыт красной материей, как и их кресла. Месмер – в середине, справа от него – г-н Шателю, слева – г-н Дюпор, двое вице-председателей.

Последовала краткая речь, не имевшая особого значения, о важности предпринимаемого нами шага, – и всё это совершенно в масонском духе, с ударами по столу, чтобы призвать к тишине, и т. д. Забыл еще упомянуть, что перед помостом председателей стоял справа стол с креслом для оратора, а слева такой же – для секретаря. Перед ними по центру – два ряда стульев, по 12 или 15, вокруг которых (sic) – 2 ряда кресел, но скорее позади них, чем вокруг; а в третьем ряду – скамьи на возвышении, где расселись ранее принятые. Напротив оратора и секретаря были еще 2 стола с креслами для официалов, которые есть во всех ложах, – Первого и Второго Стражей. Вот примерный план этого собрания.

За спинами председателей на стекле висела символическая табель, а по сторонам – то есть над оратором и напротив – еще по табели, где от руки было расписано, что есть животный магнетизм и каково его применение, по пунктам.

…Мы все [после речи оратора] подняли руку и по очереди прошли перед плато председателей, где стоя приняли от них опознавательные знаки и пожатия».

После посвящения Корберон посетил одиннадцать обучающих сессий, о содержании которых можно получить представление по следующим отрывкам из его дневника:

«7 апреля. Мы все расположились за большим прямоугольным столом, где могли рассесться до тридцати человек. Середину стола занимала грифельная доска; ее использовали для черчения аналогических фигур во время демонстрации. Еще там стояли два бумажных кораблика, один наполненный восковыми шариками размером с пистолетную пулю, другой – металлическими опилками. Еще там были разложены картоны с нарисованными на них шариками вроде восковых пуль, расположенными в разном порядке; эти рисунки изображали то же, что пероисходит на демонстрациях, где восковые шарики или их изображения представляют собой атомы, то есть шарики материи. Остальное пространство стола занимали свечи, бумага и чернила.

Месмер расположился в середине стола, на одной из его длинных сторон. Бергасс, оратор ложи и демонстратор на этих уроках, – напротив него, в середине противоположной стороны стола. Вооружившись медным или золотым жезлом, не таким, как у Моисея, он взял слово…

На этих наших обучающих собраниях было не вполне удобно то, что подлинный наш Мастер – Месмер – недостаточно владел французским языком, чтобы вести наставление самому, и вследствие этого говорил Беграсс, которому доставало всего, что нужно. Но имея по любому поводу собственное мнение, он при этом владел куда лучше ученым жаргоном, чем наукой, а потому бесконечно лил воду с видом самым снисходительным к нам всем, бегом проносился по важным абстракциям и в итоге не представил нам ни одной новой, конкретной и удовлетворительной мысли.

9 апреля. В ходе наставления, где Месмер говорил больше, чем в другие дни, я заметил с неудовольствием, что Бергасс перебивал его с видом превосходства. Я считаю, что он недолжным образом пользуется преимуществом, которое имеет над австрийцем в свободе речи, и это настраивает меня против него.

12 апреля. Этот Бергасс – на грани разрыва с Месмером, и, как говорят, уже не впервые. Объясняя нам урок, Бергасс объявил, что ведет его в последний раз, причем, сделал это таким тоном, чтобы все поняли, что у него имеются особые основания испытывать недовольство, пусть он и не может их сейчас открыто высказать. Кавалер Дельфино, венецианский посол, сидевший со мною рядом и разделявший его мнение, сказал мне, что он… ему Бергасс (так в тексте. – Прим. ред.), уже тоже решился оставить общество по схожим причинам из области подлинной любви и власти, порожденным весьма оживленными спорами с графом Максимом Пюисегюром, который, вероятно, станет вести наставления вместо него».

Корберон далее сообщает, что Пюисегюр занял место Бергасса 14 апреля, но не преуспел в этом; уже 19 апреля Бергасс согласился продолжить вести уроки. После одиннадцатого урока 30 апреля Корберон прекратил вести дневник. В ноябре он вновь вернулся к дневнику, но к тому времени уже утратил интерес к месмеризму и связался с неким Руэром, который утверждал, что владеет Философским камнем и является преемником Соломона.

Нижеприведенные отрывки взяты из лекции Бергасса, озаглавленной «Общие идеи о мировой системе и соответствии между физическими и нравственными законами в природе» («Idées générales sur le système du monde et l’ accord des lois physiques et morales dans la nature»), прочитанной 10 июля 1785 года, судя по всему, в рамках его курса публичных лекций о месмеризме, начатого сразу после раскола в Обществе гармонии. Оригинал рукописи Бергасса хранится в его архиве в Шато де Вилье (Вилье, департамент Луар и Шер, Франция).

«[Постулат] 70. Точно так же, как любые организмы неосознанно стремятся к достижению равновесия между собой, все разумы и воли вне зависимости от своего желания стремятся к достижению такого же нравственного равновесия между собой.

81. Искусственным нравственным магнетизмом можно назвать любую теорию средств, изобретенных для производства меж разумными существами гармонии и взаимности привязанностей и привычек. К этой теории принадлежат политические институты и любые, какие можно вообразить, формы образования разных народов, могущие обеспечить мир и процветание общества.

82. Искусственное нравственное электричество можно назвать силой, побуждающей индивида или нескольких людей перенацеливать свои привязанности и привычки, их соединяющие с им подобными, на себя самих.

86. Точно так же, как знание закона, в соответствии с коим проявляет себя вселенский животный магнетизм, и теории процессов, способных собирать и усиливать энергию проявлений сего закона, есть предмет изучения искусства сохранения здоровья и излечения, сиречь медицины, так и знание вселенского нравственного закона, в соответствии с коим насаждается гармония меж разумными существами, и установление в любых представляющихся обстоятельствах институтов, обычаев и предрассудков, способных собирать и усиливать энергию проявлений сего закона, есть предмет искусства должным образом себя вести и управлять, сиречь законоведения.

87. Поскольку, как я уже говорил, физические и нравственные законы мироздания так устроены в своих взаимных связях, что все вписываются в один общий план, все они призваны служить одной единой цели, и посему всё то, что во всяком разумном и организованном существе нарушает физические законы, всё то, что во всяком разумном и организованном существе препятствует действию или снижает результативность действия физических законов, тем же самым ослабляет действие или препятствует исполнению законов нравственных.

90. Человек, считающийся существом нравственным, остается благим, пока он не разрушает привязанности и привычки, приводящие его в состояние нравственного равновесия относительно его самого и его ближних.

105. Ничто столь неопровержимо не доказывает бытие верховного Разума, управляющего всей вселенной, как Его всевышняя мудрость, являющая собой не что иное, как самое полное сочетание и совершеннейшее равновесие между физическими и нравственными законами, посредством коих сия вселенная и управляется».

В своей речи перед Обществом гармонии в 1783 году Бергасс сделал нижеследующие замечания. Текст записан его рукой и зачитывался на собрании при посвящении новых членов. Впоследствии он со значительными изменениями, внесенными самим Бергассом, был перепечатан в «Речах и фрагментах из г-на Бергасса» («Discours et fragments de M. Bergasse», Париж, 1808). Измененный текст – гораздо менее руссоистский и деистический, чем оригинал в архиве Вилье, по которому мы приводим первоначальный вариант.

«Очевидно, что при сотворении своих законов Природа предполагала не что иное, как установление и поддержание меж всеми неописуемо разнообразными существами, коих включает в себя ее необъятная система, постоянной и нерушимой гармонии.

…Благом для вас да станет всё то, что находится во всеобщей гармонии со всеми прочими существами, а злом – всё то, что нарушает эту гармонию. Вы узнаете, что справедливость есть не что иное, как великая энергия Природы, восстанавливающая посредством действия общей гармонии всех существ то, что частные действия существ в некоторых случаях повредили.

…[Сознание] есть подлинный орган, орган безграничной чувствительности, соединяющий нас со всеми точками вселенной фибрами, столь же многочисленными, сколь тонкими… Посредством этого органа мы приходим в гармонию с природой, равно как и со всеми теми, кто участвует в созидании нашей гармонии… Если у больного существа поражен орган сознания, невозможным становится полное восстановление обычных органов; таким образом, вы придете к осознанию той лучезарной и первостепенной идеи, что для того, чтобы быть абсолютно здоровым, нужно быть благим… Дурная мысль препятствует предохранительному действию природы… Из нравственности проистекает общая физика мира… Из нее же мы извлекаем простые правила, служащие для управления институтами, нами созданными, равно как и правила, из коих сотворяется законодательство, подходящее людям в любых обстоятельствах, доселе невиданные воззрения на уголовное законодательство, чьи первостепенные и основополагающие идеи еще не усвоены и не поняты, ведь иная нравственность требует и новых законов, сия мораль мягче, ибо руководствуется не нашими предрассудками, но нашими склонностями, и сия нравственность легче для следования ей, ибо мало что в нравственности человеческой запрещено ему самой природой, но многое – суровой нравственностью, в то время как природа ничто не запрещает без причины человеку, признающему ее власть».

Эмблема общества отражает свойственные его идеологии взгляды на физико-нравственные законы природы. Образец взят из фонда документов по месмеризму в Национальной библиотеке (No 4, Tb 62).

Кондорсе озаглавил эту статью «Причины, доселе мне мешавшие уверовать в животный магнетизм» («Raisons qui m’ont empêché jusqu’ici de croire au magnétisme animal»). Он написал ее, вероятно, в 1784 или 1785 году, но так и не опубликовал. Она включена в его фонд в библиотеке Французского института (MSS 883, fol. 231–247).

Поскольку цитаты в тексте книги позаимствованы в основном из редких и малоизвестных источников и поскольку не хотелось бы лишать читателя удовольствия от прекрасного французского языка, эти тексты приводятся здесь в оригинале (правда, в современной орфографии).

С. 22. On suppose que la nuit du songe de la dame d’ Aiguemerre était une nuit d’ été, que sa fenêtre était ouverte, son lit exposé au couchant, sa couverture en désordre et que le zéphyr du sud-ouest, dûment imprégné de molécules organiques de foetus humains, d’ embryons flottants, l’ avait fécondée.

C. 26. C’est sur les choses qu’on ne peut ni voir, ni palper, qu’il est important de se tenir en garde contre les écarts de l’ imagination.

С. 27. II à dû en coûter pour convenir que de l’ eau ne fût pas de l’ eau mais bien de l’ air… Nous avons un élément de moins.

С. 29. Les poumons sont dans l’ homme et dans les animaux la machine électrique par leur mouvement continuel, en séparant de l’ air le feu, lequel s’insinue dans le sang et se porte, par ce moyen, au cerveau qui le distribue, l’ impulse et en forme les esprits animaux qui circulent dans les nerfs pour tous les mouvements volontaires et involontaires.

C. 31. Il est impossible de rendre ce moment; les femmes en pleurs, tout le peuple levant les mains au ciel et gardant un silence profond; les voyageurs, le corps en dehors de la galérie, saluant et poussant des cris de joie. On les suit des yeux, on les appelle comme s’ils pouvaient entendre, et au sentiment d’ effroi succède celui de l’ admiration; on ne disait autre chose, sinon, «Grand Dieu que c’est beau»; grande musique militaire se faisait entendre, des boîtes annonçaient leur gloire.

C. 32. Ce furent quelques ouvriers mécontents d’ avoir perdu leur journée et de n’avoir rien vu; les Dieux de l’ antiquité porter sur des nuages; les fables se sont réalisées par les prodiges de la physique.

Les découvertes incroyables qui se multiplient depuis dix ans… les phénomènes de l’ électricité approfondis, la transformation des éléments, les airs décomposés et connus, les rayons du soleil condensés, l’ air que l’ audace humaine ose parcourir, mille autres phénomènes enfin ont prodigieusement étendu la sphère de nos connaissances. Qui sait jusqu’où nous pouvons aller? Quel mortel oserait proscrire des bornes à l’ esprit humain?..

C. 34. L’ amour du merveilleux nous séduit donc toujours; parce que, sentant confusément combien nous ignorons les forces de la nature, tout ce qui nous conduit à quelques découvertes en ce genre est reçu avec transport.

C. 35. Dans tous nos cercles, dans tous nos soupers, aux toilettes de nos jolies femmes, comme dans nos lycées académiques, il n’est plus question que d’ expériences, d’ air atmosphérique, de gaz inflammable, de chars volants, de voyages aériens.

Depuis que le goût des sciences à commencé à se répandre parmi nous, on a vu le public s’occuper successivement de physique, d’ histoire naturelle, de chimie; et non seulement s’intéresser à leurs progrès, mais encore se livrer avec ardeur à leur étude: il se porte en foule aux écoles où elles sont enseignées; il s’empresse de lire les ouvrages dont elles sont le sujet; il recueille avec avidité tout ce qui lui en rappelle le souvenir; et il y a peu de personnes riches chez lesquelles on ne trouve quelques uns des instruments propres à ces sciences utiles.

C. 37. aujourd’ hui surtout que l’ on cherche avec empressement tout ce qui a rapport à quelque découverte.

C. 38. On n’a plus pour la littérature qu’une froide estime qui approche de l’ indifférence, tandis que les sciences… excitent un enthousiasme universel. La physique, la chimie, l’ histoire naturelle sont devenues des passions.

C. 39. Lorsque des phénomènes visibles et frappants dépendent d’ une cause insensible et inconnue, l’ esprit humain, toujours porté au merveilleux, attribue naturellement ces effets à une cause chimérique.

C. 40. car je n’aime les vers que lorsqu’ils habillent un peu de physique où de métaphysique.

C. 41. une belle occasion… pour les naturalistes des deux mondes.

C. 43. Ces expériences ont tellement renversé les têtes faibles, qu’il n’est pas de jour sans projet plus au moins extravagant, que l’ on cite et que l’ on accrédite.

C. 44. Des remèdes secrets de toute espèce se distribuent journellement, malgré la rigueur des défenses.

philosophes hérmetiques, cabalistiques, théosophes, propagant avec fanatisme toutes les anciennes absurdités de la théurgie, de la divination, de l’ astrologie etc.

C. 49. ce langage sentimental qui nous fait communiquer nos pensées d’ un pôle à l’ autre, rien n’est plus lumineux: c’est le vrai système de l’ univers, le mobile de toutes choses.

la physique prendrait partout la place de la magie. Au-dessus de la science est la magie, parce que celle-ci est une suite de l’ autre, non comme effet, mais comme perfection de la science.

C. 51. une épidémie qui à gagné toute la France. Hommes, femmes, enfants, tout s’en mêle, tout magnétise.

Le magnétisme occupe toutes les têtes. On est étourdi de ses prodiges, et si l’ on se permet de douter encore des effets… on n’ose plus nier au moins son existence.

C. 52. Le grand objet des entretiens de la capitale est toujours le magnétisme animal.

on ne s’occupe que du magnétisme animal…

C. 54. Il [Pilâtre] fut sourd à ma voix, et, comme un autre Cassandre, je criai dans le désert.

C. 66. Enfin, le célèbre auteur de la découverte du magnétisme animal a fait pour l’ amour, ce que Newton fit pour le système du monde.

C. 67. démon dont je suis possédé; c’est ce coquin de Mesmer qui m’a ensorcelé.

C. 70. Aucun événement, pas même la Révolution, ne m’a laissé des lumières aussi vives que le magnétisme.

C. 71. Quant à l’ électricité, j’ai une machine électrique qui m’amuse extrêmêment tous ces jours; mais elle m’étonne bien davantage; jamais les effets du magnétisme ne m’ont autant frappé: si quelque chose achève de me confirmer l’ existence d’ un fluide universel, agent unique par les diverses modifications de tant de phénoménes divers, ce sera ma machine électrique. Elle me parle le même langage que Mesmer sur la nature, et je l’ écoute avec ravissement.

Car enfin qui sommes-nous, Monsieur, dans nos sentiments les plus exquis, comme dans nos plus vastes pensées, qui sommes-nous sinon une orgue plus où moins admirable, composée de plus où moins de jeux, mais dont le soufflet ne fut et ne sera jamais ni dans la glande pinéale de Descartes, ni dans la substance médullaire de la [неразборчиво], ni dans le diaphragme où l’ ont placé certains revêurs, mais dans le principe même qui meut tout l’ univers. L’ homme avec sa liberté ne marche qu’à la cadence de toute la nature, et toute la nature ne marche qu’à celle d’ une cause unique; et quelle est cette cause unique sinon un fluide vraiment universel et qui pénètre la nature entière?

C. 74. sera bientôt la seule médecine universelle.

Jamais le tombeau de Saint Médard n’attira plus de monde et n’opéra des choses plus extraordinaires, que le mesmérisme. Il mérite enfin l’ attention du gouvernement.

C. 77. cet arme d’ un effet si sûr parmi nous.

C. 78. Magistrat, mais élève de M. Mesmer, si ma position personelle ne me permet plus de lui prêter directement le secours des lois, au moins lui dois-je, au nom de l’ humanité, sur sa personne et sur sa découverte, un témoignage public de mon admiration et de ma reconnaissance, et je le donne.

C. 79. Elle résiste même aux traits les plus sanglants du ridicule. Si la capitale s’égale des scènes vraiment très comiques du baquet, la province les a prises au sérieux: là sont les adeptes vraiment chauds.

Vous ne sauriez croire quels progrès rapides fait dans cette ville le magnétisme. Tout le monde s’en mêle.

C. 80. J’ai employé beaucoup de moyens pour être instruit… et j’ai acquis la conviction non seulement de l’ existence mais de l’ utilité de cet agent; et comme je suis animé du désir de procurer à notre bonne ville tous les avantages possibles, j’ai conçu à cet égard quelques vues que je vous communiquerai quand elles seront un peu digérées.

C. 84. Jetez, mes frères, les yeux sur le tableau harmonique de l’Ordre, qui couvre ce mystérieux baquet. C’est la Table Isiaque, une des antiquités des plus remarquables, où le mesmérisme se voit dans tout son jour, dans l’ écriture symbolique de nos premiers pères en magnétisme animal et dont les seuls mesmériens ont la clef.

C. 85. Il est certain que jamais les rose-croix, les adeptes, les prophètes et tout ce qui s’y rapporte, ne furent aussi nombreux, aussi écoutés. La conversation roule presque uniquement sur ces matières; elles occupent toutes les têtes; elles frappent toutes les imaginations… En regardant autour de nous, nous ne voyons que des sorciers, des adeptes, des nécromanciens et des prophètes. Chacun à le sien, sur lequel à compte.

C. 88. des personnes de tous les rangs, unies par le même lien.

Que la fiérte des gens de haut rang soit choquée du mélange d’ états et de conditions que l’ on trouve chez moi cela ne m’étonne pas; mais je n’y sais rien. Mon humanité est de tous les rangs.

Les portes se ferment; on se place par ordre de souscription; et le petit bourgeois qui se croit pour un moment l’ égal d’ un cordon bleu, oublie ce que va lui coûter un siège de velours cramoisi bordé de l’ or.

48 personnes, parmi lesquelles on compte 18 gentilshommes presque tous d’ un rang éminent; 2 chevaliers de Malte; un avocat d’ un mérite rare; 4 médecins; 2 chirurgiens, 7 à 8 banquiers ou négociants ou qui l’ ont été; 2 ecclésiastiques; 3 moines.

C. 89. respect aveugle qui est dû au gouvernement: n’avons-nous pas dit que tout action, même toute pensée qui tend à troubler l’ ordre de la société, était contraire à l’ harmonie de la nature…

seigneur du château, sans apprêt, comme sans inquiétude ne paraît que pour maintenir l’ ordre et recevoir l’ hommage.

C. 91. On me demanda des règlements pour cette société, à laquelle on donna d’ abord, bien malgré moi, la ridicule denomination de loge.

C. 93. il y a bien des aimables de Paris qui aimeraient autant Bergassiser que mesmériser.

C. 94. J’ai renversé toutes les bases de son système et j’ai élevé sur les ruines de ce système un édifice, je crois, beaucoup plus vaste et plus solidement construit.

la morale universelle, sur les principes de la législation, sur l’ éducation, les mœurs, les arts etc.

C. 95. Bergasse ne me cacha pas qu’en élevant un autel au magnétisme, il n’avait en vue que d’ en élever un à la liberté. «Le temps est arrivé, me disait-il, où la France a besoin d’ une révolution. Mais vouloir l’ opérer ouvertement, c’est vouloir échouer; il faut, pour réussir, s’envelopper du mystère; il faut réunir les hommes sous prétexte d’ expériences physiques, mais, dans la vérite, pour renverser le despotisme». Ce fut dans cette vue qu’il forma dans la maison de Kornmann, où il demeurait, une société composée des hommes qui annonçaient leur goût pour les innovations politiques. De ce nombre étalent Lafayette, Deprémesnil (sic), Sabathier etc. Il y avait une autre société moins nombreuse d’ écrivains qui employaient leur plume à préparer cette révolution. C’ était dans les diners qu’on agitait les questions les plus importantes.

C. 96. J’y prêchais la république; mais, à l’ exception de Clavière, personne ne la goûtait. Deprémesnil ne voulait débourbonailler la France (c’était son mot) que pour y faire régner le Parlement. Bergasse voulait un roi et les deux chambres, mais il voulait surtout faire le plan seul, et que ce plan fût rigoureusement éxecuté: sa manie était de se croire un Lycurgue.

On ne peut disconvenir que les efforts de Bergasse et ceux de la société qui se rassemblait chez lui n’ aient singulièrement contribué à accélérer la Révolution. On ne peut calcuier toutes les brochures sorties de son sein. C’est de ce foyer que partirent presque tous les écrits publiés en 1787 et 1788 contre le ministère, et il faut rendre justice à Kornmann: il consacra une partie de sa fortune à ces publications. On en dut plusieurs à Gorsas, qui essayait alors la plume satirique avec laquelle il a si souvent déchiré le monarchisme, l’ autocratie, le feuillantisme et l’ anarchie. Carra se distinguait aussi dans ces combats, auxquels je pris quelque part.

C. 100. [Vous] exercez sans cesse le despotisme le plus complet dont l’ homme soit capable… Vous devenez des souverains absolus chez le peuple malade. On vous l’ a dit cent fois: en criant contre le despotisme, vous en êtes les plus fermes appuis, vous en exercez vous-mêmes un révoltant.

C. 100. Il importe d’ y maintenir, comme un moyen constant de civilisation, tous les préjugés qui peuvent rendre la médecine respectable… Le corps des médecins est un corps politique, dont la destinée est liée avec celle de l’État… Ainsi dans l’ ordre social, il nous faut absolument des maladies, des drogues et des lois, et les distributeurs des drogues et des maladies influent peut-être autant sur les habitudes d’ une nation que les depositaires des lois.

la politique de l’État, auquel il importe de conserver ces deux corps.

C. 102. la destruction de cette science fatale, la plus ancienne superstition de l’ univers, de cette médecine tyrannique qui, saisissant l’ homme dès le berceau, pèse sur lui comme un préjugé réligieux.

rappela l’ autorité à sa circonspection et à sa prudence ordinaires; et dès ce moment le magnétisme et son auteur n’eurent plus de persécution publique à redouter.

C. 103. En 1780 à commencé à Paris la vogue du magnétisme. La police avait à prendre sur cette pratique anelenne… par rapport à la pratique des mœurs… Le gouvernement n’y opposa [que] de l’ indifférence pendant la vie de M. de Maurepas. Cependant quelque temps après sa mort, la police fut avertie par des lettres anonymes que l’ on tenait dans les assemblées des magnétiseurs, des discours séditieux contre la religion et contre le gouvernement. L’ un des ministres du Roi proposa alors sur la dénonciation de la police de renvoyer hors du royaume l’ étranger Mesmer… D’autres ministres furent d’ avis, et plus écoutés, que c’était au Parlement que devaient être poursuivies toutes sectes et assemblées illicitées, immorales, irréligieuses. Je fus chargé de provoquer le procureur général. Ce magistrat me répondit que s’il portait sa plainte contre les assemblées du magnétisme à la Grande Chambre, elle serait renvoyée aux chambres assemblées où il se trouverait des partisans et protecteurs du magnétisme. Il ne fut donc aucune poursuite.

C. 105. Que pensera Washington quand il saura que vous êtes devenu le premier garçon apothicaire de Mesmer?

Un docteur allemand, nommé Mesmer, ayant fait la plus grande découverte sur le magnétisme animal, a formé des élèves, parmi lesquels votre humble serviteur est appelé l’ un des plus enthousiastes. J’en sais autant qu’un sorcier en sut jamais… Avant de partir, j’obtiendrai la permission de vous confier le secret de Mesmer, qui, vous pouvez y croire, est une grande découverte philosophique.

C. 107. On trouve du plaisir à descendre, tant qu’on croit remonter dès qu’on veut; et, sans prévoyance, nous goûtions tout à la fois les avantages du patriciat et les douceurs d’ une philosophie plébéienne.

C. 109. L’ empire des sciences ne doit connaitre ni despotes, ni aristocrates, ni électeurs. Il offre l’ image d’ une république parfaite. Là, le mérite est le seul titre pour y être honoré. Admettre un despote, où des aristocrates, où des électeurs… c’est violer la nature des choses, la liberté de l’ esprit humain; c’est attenter à l’ opinion publique, qui seule a le droit de couronner le génie; c’est introduire un despotisme révoltant.

C. 110. Vous savez, mon très cher, la place que vous occupez dans mon cœur.

C. 111. Les âmes franches et droites comme la vôtre ne connaissent pas toutes les routes tortueuses des satellites d’ un despote, ou plutôt elles les dédaignent.

C. 112. On à besoin du zèle d’ un ami quand on a à combattre une si puissante faction.

Je m’occuperai de M. Mesmer, et vous en rendrai bon compte. Mais ce n’est pas l’ affaire du moment. Vous savez combien j’aime à examiner les choses, et à les examiner avec soin avant de prononcer.

C. 113. courageusement renversé l’ idole du culte académique, et substitué au système de Newton sur la lumière de faits bien prouvés.

C. 114. Je viens vous donner une leçon, Messieurs, j’en ai le droit; je suis indépendant et il n’est aucun de vous qui ne soit esclave: je ne tiens à aucun corps, et vous tenez au vôtre; je ne tiens à aucun préjugé, et vous êtes enchainés par ceux de votre corps, par ceux de toutes les personnes en place que vous révérez bassement comme des idoles, quoique vous les méprisez en secret.

Un fait extraordinaire est un fait qui ne se lie point à la chaîne de ceux que nous connaissons ou des lois que nous avons fabriquées. Mais devons-nous croire que nous les connaissons tous?

C. 115. …portait le peuple, les malheureux dans son cœur. Mais moi qui suis père et qui crains les médecins, j’aime le magnétisme parce qu’il m’identifie avec mes enfants. Quelle douceur pour moi… quand je les vois obéissants à ma voix intérieure, se courber, tomber dans mes bras et goûter le sommeil! L’ état de mère nourrice est un état de magnétisme perpétuel. Nous pères infortunés que les affaires traînent, nous ne sommes presque rien pour nos enfants; par le magnétisme nous devenons pères encore une fois. Voilà donc un nouveau bien, créé dans la société, et elle en a tant besoin!

lueurs sublimes… au-delà de notre globe, dans un meilleur monde.

presque tous les vrais philosophes, et surtout Rousseau. Lisez ses Dlalogues avec lui-même. Ils semblent écrits dans un autre monde. L’ auteur qui n’existe que dans celui-ci, qui n’en a jamais franchi les limites, n’en écrirait pas deux phrases.

C. 116. Ne voyez-vous pas, par exemple, que le magnétisme est un moyen de rapprocher les états, de rendre les riches plus humains, d’ en faire de vrais pères aux pauvres? Ne seriez-vous pas édifié en voyant des hommes du premier rang… veiller sur la santé de leurs domestiques, passer des heures entières à les magnétiser.

cherché à enflammer le gouvernement contre les partisans du magnétisme.

Je crains bien que l’ habitude du despotisme n’ait ossifié vos âmes. bas parasites oppresseurs de la patrie viles adulateurs… des grands, des riches, des princes demi-talents qui se mettent perpétuellement en avant et repoussent le vrai talent qui se cache.

Si sur votre chemin se trouve un de ces hommes libres, indépendants… vous le louez, vous le plaignez, mais vous faites entendre que sa plume est dangereuse, que le gouvernement l’ a proscrite, que sa proscription pouvait entraîner celle du journal.

C. 117. pour de l’ argent vous amusez donc les femmes de bon ton et les jeunes gens ennuyés qui prennent une leçon de littérature ou d’ histoire comme une leçon de danse et d’ escrime.

C’est là surtout que vous avez déployé votre esprit d’ intrigue, votre despotisme impérieux, vos manœuvres auprès des grands et des femmes.

C. 119. C’est un génie créateur; il explique tout par la force centrifuge, jusqu’à l’ odeur d’ une fleur.

des absurdités et les rêveries d’ un imbécile.

Excepté quelques hommes privilégiés de la nature et de la raison, les autres ne sont pas faits pour me comprendre.

des crocodiles monstrueux, vomissant des flammes de tous côtés: leurs yeux sont rouges de sang: ils tuent de leur seul regard.

C. 120. purger cette même terre des monstres qui la dévorent.

C. 121. d’ ouvrir au mérite la voie des dignités, des honneurs.

C. 122. Quel foyer puissant que celui de l’ ambition! Heureux l’Etat où, pour être le premier, il ne faut qu’être le plus grand en mérite.

Il faut nous rendre notre liberté; il faut nous ouvrir toutes les carriéres.

On sait quelle est ma fortune, on n’ignore pas qu’elle me met au-dessus de toute espèce de besoins, qu’elle me rend absolument indépendant.

Avant qu’il ait plu à ce bon peuple de vouloir être libre, j’avais un capital de cinq à six mille livres de rente et de plus un intérêt dans la maison de mes frères me rapportant annuellement dix mille livres et devant par la suite me rapporter davantage.

C. 124. En général tous les privilèges exclusifs sont favorables à quelques genres d’ aristocratie; il n’est que le Roi et le peuple dont l’ intérêt constant soit général.

Il faut être bien antérieur au quatorzièieme siècle pour prétendre exercer près du trône cet aristocratisme qui détermine dans quel ordre le Roi doit choisir les serviteurs de sa maison et de son armée.

C. 125. En essayant ainsi d’ ôter aux prétensions de l’ antique aristocratle l’ influence plus lucrative que le pouvoir passé, comment espérez vous réussir?

Vous n’aurez pour vous que la loi, le peuple et le Roi.

C. 129. Les mêmes effets ont lieu, à chaque instant, dans la société, et l’ on ne s’est pas encore avisé, je pense, d’ y attacher cette importance, parce qu’on n’a pas encore assez lié le moral au physique.

C. 130. car le grand système physique de l’ univers qui régit le système moral et politique du genre humain, est lui-même une véritable république.

Celui-ci n’est plus un roi; celui-là est toujours un berger; où pour mieux dire ceux ne sont plus que deux hommes dans le véritable état d’ égalité, deux amis dans le véritable état de société. La différence politique à disparu… La nature, l’ égalité ont réclamé tous leurs droits… C’est à vous, mes semblables, mes frères… à diriger, sur ce plan la marche de votre volonté particulière pour en conduire le résultat au centre du bonheur commun.

C. 131. Le globe entier semble se préparer, par une révolution marquée dans la marche des saisons, à des changements physiques… La masse des sociétés s’agite, plus que jamais, pour débrouiller enfin le chaos de sa morale et de sa législation.

C. 132. Il affectait alors de porter la doctrine du magnétisme animal au plus haut degré d’ illumination; il y voyait tout: la médecine, la morale, l’ économie politique, la philosophie, l’ astronomie, le passé, le présent à toutes les distances et même le futur; tout cela ne remplissait que quelques facettes de sa vaste vision mesmérienne.

Il viendra sans doute un temps, au l’ on sera convaincu que le grand principe de la santé physique est l’ égalité entre tous les êtres, et l’ indépendance des opinions et des volontés.

C. 134. Quand le plus fervent apôtre du magnétisme, M. Bergasse, a pulverisé votre rapport dans ses profondes considérations, vous avez dit: c’est une tête exaltée.

écraser l’ homme de génie indépendant. Mais on le loue en le peignant ainsi, car dire qu’un homme est exalté, c’est dire que ses idées sortent de la sphère des idées ordinaires, qu’il a des vertus publiques sous un gouvernement corrompu, de l’ humanité parmi des barbares, du respect pour les droits de l’ homme sous le despotisme… Et tel est dans la vérité le portrait de M. Bergasse.

C. 135. une science nouvelle, celle de l’ influence du moral sur le physique.

Quoi! ces phénomènes physiques et moraux que j’admire tous les jours sans les comprendre, ont pour cause le même agent… Tous les êtres sont donc mes frères et la nature n’est donc qu’une mère commune!

C. 136. qui s’unit par des fibres aussi nombreuses que déliées à tous les points de l’ univers… C’est par cet organe que nous nous mettons en harmonie avec la nature.

des règles simples pour juger les institutions auxquelles nous sommes asservis, des principes certains pour constituer la législation qui convient à l’ homme dans toutes les circonstances données.

C. 137. rien ne s’accorde mieux avec les notions que nous nous sommes faites d’ un Être suprême, rien ne prouve plus sa sagesse profonde, que le monde formé en conséquence d’ une idée unique, mû par une seule loi.

L’ attraction est une vertu occulte, une propriété inhérente, on ne sait comment, dans la matière.

Il existe un principe incréé: Dieu. Il existe dans la Nature deux principes créés: la matière et le mouvement.

C. 138. Le magnétisme animal, entre les mains de M. Mesmer, ne parait autre chose que la nature même.

Il en résulte que le mouvement est imprimé par Dieu, ce qui est incontestable et une réponse aussi simple que forte contre l’ athéisme.

C. 139. Je m’y sentais plus près de la nature… O nature, m’écriais-je dans ces accès, que me veux-tu?

transmettre à l’ humanité dans toute la pureté que je l’ avais reçu de la Nature, le bienfaisant inappréciable que j’avais en main.

C. 140. Sans cesse ils insistaient sur la félicité des premiers âges, sur les préjugés, la corruption du monde actuel, sur la nécessité d’ une révolution, d’ une reforme générale.

Nos propos ont été plus graves lorsqu’il s’est jeté sur l’ article des mœurs et de la constitution actuelle des gouvernements… Nous touchons, a-t-il ajouté, à quelque grande révolution.

Vous n’êtes pas la première qui m’ayez trouve quelques réssemblances avec votre bon ami Jean-Jacques. Seulement il y a quelques principes qu’il n’a pas connus, et qui l’ eussent rendu moins malheureux.

C. 141. Par le mot société il ne faut pas entendre la société telle qu’elle existe maintenant… mais la société telle qu’elle doit être, la société naturelle, celle qui résulte des rapports que notre organisation bien ordonnée doit produire… La règle de la société est l’ harmonie.

M. Bergasse pour parler de la constitution et des droits de l’ homme, nous faisait remonter aux temps de la Nature, à l’ état sauvage.

C. 143. Tout changement, toute altération dans notre constitution physique, produisent donc infailliblement un changement, une altération dans notre constitution morale. Il ne faut donc quelquefois qu’épurer ou corrompre le régime physique d’ une nation pour opérer une révolution dans ses mœurs.

C. 144. Nous devons à nos institutions presque tous les maux physiques auxquels nous sommes en proie.

Nous n’appartenons presque plus à la nature… L’ enfant qui nait aujourd’ hui appartenant à une organisation modifiée depuis plusieurs siècles par les habitudes… de la société, doit toujours porter en lui des germes de dépravation plus au moins considérables.

C’est surtout à la campagne et dans la classe de la société la plus malheureuse et la moins déprivée que seront d’ abord recueillis les fruits de la découverte que j’ai faite; c’est là qu’il est aisé de replacer l’ homme sous l’ empire des lois conservatrices de la nature.

C. 145. L’ homme du peuple, l’ homme qui vit aux champs, quand il est malade, guérit plus vite et mieux que l’ homme qui vit dans le monde.

En harmonie avec lui-même, avec tout ce qui l’ environne, il se déploie dans la nature, si l’ on peut se servir de ce terme, et c’est le seul terme dont on puisse se servir ici, comme l’ arbrisseau qui étend des fibres vigoureuses dans un sol fécond et facile.

C. 147. l’ indépendance primitive dans laquelle la Nature nous a fait naître.

un moyen d’ énerver l’ espèce humaine, de la réduire à n’avoir que le degré de force nécessaire pour porter avec docilité le joug des institutions sociales.

une institution qui appartient autant à la politique qu’à la nature.

Si par hasard le magnétisme animal existait… à quelle révolution, je vous le demande, Monsieur, ne faudrait-il pas nous attendre? Lorsqu’à notre génération épuisée par des maux de toute espèce et par les remèdes inventés pour la délivrer de ces maux, succéderait une génération hardie, vigoureuse, et qui ne connaîtrait d’ autres lois pour se conserver, que celles de la Nature: que deviendraient nos habitudes, nos arts, nos coutumes… Une organisation plus robuste nous rappelerait à l’ indépendance; quand avec une autre constitution, à nous faudrait d’ autre mœurs… comment pourrions-nous supporter le joug des institutions qui nous régissent aujourd’ hui?

C. 155. que la révolution politique de la France est purement initiatoire d’ une révolution religieuse, morale, politique et universelle dans toute la terre.

Les sectes d’ illuminés augmentent, au lieu de diminuer; peut-être n’est-ce qu’un résultat des circonstances politiques de la France, qui rallie à leur doctrine mystérieuse les hommes mécontents du nouvel ordre des choses, et qui espèrent y trouver des moyens de le détruire.

C. 157. Dieu est le cerveau matériel et intellectuel du grand animal unique, du Tout, dont l’ intelligence est un fluide réel, comme la lumière, mais encore plus subtil, puisqu’il ne contacte aucun de nos sens externes, et qu’il n’agit que sur le sens intérieur.

répandre enfin les principes de cette divine harmonie qui doit faire concerter la Nature avec la Société.

Leur force motrice, cachée, fondamentale, vous apprendra que la parole libre et pure, image ardente de la vérité, saura tout éclairer par sa chaleur active, tout aimanter par sa puissance attractive, électriser d’ excellents conducteurs, organiser les hommes, les nations et l’Univers.

C. 158. Quelle est cette harpe divine, entre les mains du Dieu de la nature, dont les cordes universelles, attachées à tous les cœurs, les lient et les relient sans cesse? C’est la vérité. Aux plus faibles sons qui lui échappent toutes les nations deviennent attentives, tout ressent la divine influence de l’ harmonle universelle.

C. 162. Telle est, mes amis, la doctrine que je voulais vous exposer avant de mourir… Telle est ma Religion… et je permettrai aux tyrans d’ envoyer ma monade se prosterner devant l’ ETERNEL. Valete et me amate.

C. 163. Le fluide magnétique n’est autre chose que l’ homme universel lui-même, ému et mis en mouvement par une de ses émanations.

Ce qu’il y a de plus bizarre, c’est que le général Bonaparte partant pour sa première campagne d’ Italie, voulut se faire prédire, par le somnambuliste Mally-Châteaurenaud le sort qui l’ attendait à l’ armée… Bonaparte crut que la bataille de Castiglione réalisait la prédiction du somnambuliste qu’il fit rechercher avec soin avant son départ pour l’Egypte.

C. 169. Il faut jeter au feu toutes les théories politiques, morales et économiques, et se préparer à l’ événement le plus étonnant… AU PASSAGE SUBIT DU CHAOS SOCIAL A L’ HARMONIE UNIVERSELLE.

Je reconnus bientôt que les lois de l’ Attraction passionnée étaient en tout point conformes à celles de l’ Attraction matérielle, expliquées par Newton et Leibnitz, et qu’il y avait UNITE DE SYSTEME DE MOUVEMENT POUR LE MONDE MATERIEL ET POUR LE MONDE SPIRITUEL.

C. 170. Mais si la découverte est l’ ouvrage d’ un inconnu, d’ un provincial où paria sclentifique, d’ un de ces intrus qui ont comme Prion le tort de n’être pas même academiciens, il doit encourir tous les anathèmes de la cabale.

C. 171. M. VINAQUIN – Assurément. Demandez à la table, c’est-à-dire à l’ esprit qui est dedans; il vous dira que j’ai au-dessus de la tête un tuyau immense de fluide qui monte de mes cheveuz jusqu’auz astres; c’est une trompe aromale par laquèle la voiz des esprits de Saturne vient jusqu’a mon oreille…

LA TABLE (frapant vivement du pie) – Oui, oui, oui. Trompe aromale. Canal. Trompe aromale. Canal. Canal. Canal. Canal. Oui (сохранена авторская орфография. – Р. Д.)

С. 172. M. Owen, le socialiste célèbre … qui a été jusqu’ici matérialiste dans toute la force du mot, a été parfaitement converti à la croyance de l’ immortalité par les conversations qu’il a eues avec des personnes de sa famille mortes depuis des années.

que l’ objet des manifestations générales actuelles est de réformer la population de notre planète, de nous convaincre tous de la vérité d’ une autre vie, de nous rendre tous sincèrement charitables.

C. 173. Il sera prouvé enfin, par les principes qui forment le système des influences ou du magnétisme animal, combien est important pour l’ harmonie physique et morale de l’ homme de s’assembler fréquemment en sociétés nombreuses… où toutes les intentions et les volontés soient dirigées vers un et même objet, surtout vers l’ ordre de la nature, en chantant, en priant ensemble; et que c’est dans ces situations que l’ harmonie qui commence à se troubler dans quelques individus peut se rétablir et que la santé se raffermit.

C. 174. Nos savants ne voulaient point de magnétisme, comme d’ autres hommes point de liberté… [mais] les anneaux de la chaîne despotique que la science n’avait point voulu rompre ont volé en éclats.

C. 175. Réjouissez-vous magnétiseurs, voici l’ aurore d’ un bel et grand jour… O Mesmer! toi qui aimais la république… tu pressentais les temps; mais… tu ne fus point compris.

C. 178. La science n’est donc pas un vain mot comme la vertu! Mesmer a vaincu Brutus.

le fantastique, le mystérieux, l’ occulte, l’ inexplicable.

Voltaire, des Encyclopédistes tombe; qu’on se lasse enfin de tout, surtout de raisonner froidement; qu’il faut des jouissances plus vives, plus délicieuses, du sublime, de l’ incompréhensible, du surnaturel.

C. 180. Il voulait être un grand homme et il le fut par d’ incessantes projections de ce fluide plus puissant que l’ électricité, et dont il fait de si subtiles analyses dans Louis Lambert.

C. 181. Il existe un fluide magnétique très subtil, lien chez l’ homme entre l’ âme et le corps; sans siège particulier, il circule dans tous les nerfs qu’il tend et détend au gré de la volonté. Il est l’ esprit de la vie; sa couleur est celle de l’ étincelle électrique… les regards, ces rayonnements de l’ esprit de vie, sont la chaîne mystérieuse qui, à travers l’ espace, relie sympathiquement les âmes.

La volonté, nous disait un jour H. de Balzac, est la force motrice du fluide impondérable, et les membres en sont les agents conducteurs.

la doctrine de Mesmer, qui reconnaissait en l’ homme l’ existence d’ une influence pénétrante… mise en œuvre par la volonté, curative par l’ abondance du fluide.

C. 182. Le magnétisme animal, aux miracles duquel je me suis familiarisé depuis 1820; les belles recherches de Gall, le continuateur de Lavater, tous ceux qui depuis cinquante ans ont travaillé la pensée comme les opticiens ont travaillé la lumière, deux choses quasi semblables, concluent et pour les mystiques, ces disciples de l’ apôtre Saint Jean, et pour les grands penseurs qui ont établi le monde spirituel.

C. 183. fluide insaisissable, base des phénomènes de la volonté humaine, et d’ où résultent les passions, les habitudes, les formes du visage et du crâne.

C. 185. la science, sous prétexte de merveillosité, s’est soustraite au devoir scientifique, qui est de tout approfondir.

C. 189. Sur terre je vous respectais, mais ici nous sommes égaux.

C. 192. S’il faut être jugé, que ce soit donc par un public éclairé et impartial: c’est à son tribunal que j’en appelle avec confiance, ce tribunal suprême dont les corps scientifiques eux-mêmes sont forcés de respecter les arrêts.

C. 193. C’est au public que j’en appelle.

Paris est plein de jeunes gens qui prennent quelque facilité pour du talent, de clercs, commis, avocats, militaires, qui se font auteurs, meurent de faim, mendient même, et font des brochures.

H. S. Klickstein, review of Bernard Milt, Franz Anton Mesmer und seine Beziehungen zur Schweiz // Bulletin of the History of Medicine, 1955, Vol. XXIX, P. 187.

Daniel Mornet, L’ Influence de J.-J. Rousseau au XVIIIe siècle; Annales de la Société Jean-Jacques Rousseau, 1912, P. 44–45; Robert Derathé, Les réfutations du Contrat Social au XVIIIe siècle. ibid., 1950–1952, P. 7–12.

Дословно: «Ипохондрики впадают в меланхолию и мечтательность» (фр.) – Прим. ред.

Некоторые из 27 главных постулатов Месмера о «животном магнетизме» приведены в Приложении 1. Среди множества брошюр того времени, в которых давалось объяснение теории и практики месмеризма, наиболее удачными являются следующие: F. A. Mesmer, Mémoire sur la découverte du magnetism animal (Geneva, 1779); Caullet de Veaumorel, Aphorismes de M. Mesmer, dictés à l’ assemblée de ses élèves (Paris, 1785); серия писем Галара де Монжуа, ученика первого крупного последователя Месмера Шарля Делона, опубликованная в номерах Journal de Paris с февраля по март 1784 г. (в особенности в номере за 16 февраля, c. 209–216). О примерах оккультных тенденций в месмеризме см.: A. M. J. de Chastenet, Marquis de Puységur, Mémoires pour servir à l’ historie et à l’ établissement du magnetism animal (1784); Tardy de Montravel, Essai sur la théorie du somnambulisme magnétique (London, 1785) (впоследствии послуживший основой для многостраничных описаний сомнамбулических видений в более поздних работах Тарди); Mémoire sur la découverte des phénomènes que présentent la catalépsie et le somnambulisme (1787); а также Extrait des registres de la Société de l’Harmonie de France du 4 janvier 1787.

На примере одного из писем А. Ж. Сервана, хранящегося в Городской библиотеке Гренобля (архивный номер 1761, дата и адресат не указаны), мы можем наблюдать, какое сильное влияние на месмеристов оказали рассуждения из «Оптики» Ньютона (которые по степени смелости все же не идут ни в какое сравнение с соображениями, которыми автор знаменитого трактата делился в переписке с Робертом Бойлем): «Pourquoi ne pas revenir tout de suite à la belle conjecture que Newton a développée dans l’ un de ses ouvrages? Il avoue l’ existence d’ un milieu beaucoup plus subtil que l’ air et qui pénètre les corps les plus denses, milieu qui, par le resort de toutes ses parties et les vibrations qui en resultent, est l’ instrument des phénomènes les plus singuliers de la nature, du feu, de l’ électricité, de nos sensations même etc» («Почему бы не вернуться сразу к великолепному предположению, сделанному Ньютоном в одной из своих работ? Он утверждает, что существует некая среда, намного более тонкая, чем воздух, и которая пронизывает даже самые плотные тела, и эта среда посредством всех своих частиц и вибраций, которые они производят, является орудием явления выдающихся феноменов природы, огня, электричества, даже наших собственных чувств и т. д.»). О работах, посвященных науке XVIII века, из которых взята эта ремарка, см. Библиографическое примечание.

Из письма Ньютона Фрэнсису Астону от 18 мая 1669 года (цит. по: L. T. More. Isaac Newton: A Biography. New York, 1934. P. 51).

Prost de Royer, Dictionnaire de jurisprudence et des arrest, 7 vols., Lyons, 1781–1788 (II, 74). Автор Dictionnaire… с энтузиазмом отстаивает месмерические идеи и представления (V, 226–227)

Подробнее о полусредневековых представлениях врачей XVIII века, продолжавших оперировать понятиями вроде «мышьячного масла», а также выступавших против прививок и рекомендовавших пациентам предродовое кровопускание, см.: J. F. Fournel, Remontrances des maladies aux médecins de la faculté de Paris (Amsterdam, 1785); Observations très-importantes sur les effets du magnétism animal par M. de Bourzeis (Paris, 1783). Детальный анализ истоков месмеризма с точки зрения современника см.: M.‐A. Thouret, Recherches et doutes sur le magnétisme animal (Paris, 1784).

Joseph Priestley, The History and Present State of Electricity with Original Experiments, London, 1775, Vol. II, P. 16; A. L. Lavoisier, Traité élémentaire de chimie, présenté dans un ordre nouveau, et d’ après les découvertes moderns, 3^e ed., Paris, 1801; 1^er ed., 1789, 1, 7.

Из статьи Г.-Ф. Венеля «Химия» в Encyclopédie, ou Dictionnaire raisonné des sciences, des arts et des métiers (Париж, 1751–1780) т. III, с. 409–410; Journal de Physique за декабрь 1781 г. (с. 503). Ч. К. Гиллиспи в своей работе The Edge of Objectivity: An Essay in the History of Scientific Ideas (Принстон, 1960, c. 184) приводит статью Венеля в качестве примера «романтической» реакции ученых (и в первую очередь биологов) восемнадцатого века на рациональную, математическую физику семнадцатого века.

Mercure de France за 24 января 1784 г., с. 166, и за 20 ноября 1784 г., с. 142; Journal de Physique за сентябрь 1781 г., с. 247–248, за октябрь 1781 г., с. 268 (продолжение статьи из сентябрьского номера, с. 192–199), и за сентябрь 1781 г., с. 176; Année littéraire, т. I (1785), с. 279–280.

Journal de Bruxelles за 31 января 1784 г., с. 226–227. Почти во всех журналах за 1784 г. содержались похожие описания полетов на воздушных шарах. К числу таковых относились и восторженные заметки самих воздухоплавателей об испытанных ими в воздухе ощущениях и первых наблюдениях городских и сельских пейзажей с высоты птичьего полета. Классическим примером последних может служить отчет Пилатра де Розье, опубликованный в номере Journal de Bruxelles за 31 июля 1784 г., с. 223–229.

Journal de Bruxelles за 29 мая 1784 г., с. 226–227 (о бунте в Бордо см.: Courier de l’Europe за 28 мая 1784 г., с. 340; а также за 20 июля 1784 г., с. 43 – о похожем бунте в Париже); Courier de l’Europe за 24 августа 1784 г., с. 128; Le journal des Sçavans за январь 1784 г., с. 27; Almanach des Muses (Париж, 1785), с. 51; Traces du magnetisme (Гаага, 1784), с. 4. Стихотворение из Almanach des Muses буквально переводится следующим образом: «Трубки твои взвесили воздух, / Призма твоя разделила лучи света; / Огонь, земля и вода покорны твоим законам, / Ты приручил всю природу». На с. 23 номера газеты Courier de l’Europe за 9 июля 1784 г. приводится следующее описание стартовавшего в Нанте полета воздушного шара Le Suffrein: «Cent mille âmes, au moins, assistèrent au depart du Suffrein: plusieurs femmes s’évanouirent, d’ autres fondaient en larmes; tout le monde était dans une agitation inexprimable. Le retour de ces deux voyageurs… fut célèbre comme un jour de triomphe… les routes étaient bordées de monde… la plupart des maisons illumines. Les gens du people baisaient leurs mains, leurs habits…» («Не менее ста тысяч душ присутствовало при отбытии „Сюффрена“, множество женщин теряли сознание, другие рыдали, все пребывали в невыразимом возбуждении. Возвращение этих дух путешественников… сопровождалось устроенным им подлинным триумфом… толпы людей выстроились по обе стороны дороги, почти все дома были ярко освещены. Многие из собравшихся бросились целовать им руки, края одежды…»)

В оригинале – ricochet, способ бросать плоские камни в воду, чтобы они подскакивали на поверхности воды несколько раз. По-русски это чаще всего называют «рикошетить» или «печь блинчики». – Прим. ред.

Луидор – золотая монета достоинством в 3 ливра. Ливр – счетная единица, «французский фунт», состоявший из 20 су. – Прим. ред.

Journal de Paris за 8–26 декабря 1783 г., с. 1403–1484, а также за 7 февраля 1784 г., с. 169–170.

L.-S. Mercier, Tableau de Paris, 12 vols (Amsterdam, 1782–1788), II, 300; см. также XI, 18: «Le règne des lettres est passé; les physiciens remplacent les poètes et les romanciers; la machine électrique tient lieu d’ une pièce de théâtre» («Царство литературы окончилось; физики заменили поэтов и романистов; электрическая машина заняла место театральной пьесы»). Замечание Мейстера цит. по: Correspondance littéraire, philosophique et critique par Grimm, Diderot, Raynal, Meister, etc. (ed. Maurice Tourneux, Paris, 1880), XIII, 344 (здесь и далее сокращенно именуется Grimm’s Correspondance littéraire). Мнение автора издания Музея ла Бланшери взято из номера газеты Nouvelles de la République des lettres за 12 октября 1785 г. Общественный интерес к деятельности парижских лицеев и академий документально подтверждается в статьях из Mémoires secrets pour servir à l’ histoire de la république des lettres en France, а также в ряде других публикаций.

Priestley, The History and Present State of Electricity, II, 134–138, and passim; Journal de Bruxelles за 10 января 1784 г., с. 81 и за 6 марта 1784 г., с. 39 (см. также номер за 15 мая 1784 г., с. 139); Courier de l’Europe за 8 октября 1784 г., с. 228; Journal de Physique за июль 1781 г., с. 80; Courier de l’Europe за 27 августа 1784 г., с. 135; Journal de Paris за 23 апреля 1784 г., с. 501 и за 27 апреля 1784 г., с. 516–517; Année littéraire, т. I (1785), с. 5, 8. «Les arts, les sciences, tout fourmille aujourd’ hui d’ inventions, de prodigies, de talents surnaturels. Une foule des gens de tout état, qui ne s’étaient jamais douté d’ être chimistes, géomètres, mécaniciens etc. etc. etc. se présentent journellement avec des merveilles de toute espèce» («Искусство, наука, – все сферы в наши дни полнятся изобретениями, гениями, сверхъестественными талантами. Толпы людей из всех слоев общества, которые никогда и не подозревали, что они химики, геометры, механики и т. д. и т. п. и т. п., ежедневно снабжают нас все новыми чудесами»), – отмечал Малле дю Пан в Journal historique et politique, отдавая должное невероятной популярности месмеризма среди своих современников (Journal historique et politique за 14 февраля 1784 г., с. 321).

Mercure за 3 июля 1784 г., с. 45, а также за 24 июля 1784 г., с. 177; Henri Decremps, La magie blanche dévoilée, ou explication des tours surprennants, qui font depuis peu l’ admiration de la capital et de la province, avec des réflexions sur la baguette divinatoire, les automates joueurs d’ échecs etc. etc. (Paris, 1784), с. xi, 72. Письмо к Линге цит. по: Jean Cruppi, Un avocat journaliste au XVIII siècle: Linguet (Paris, 1895), с. 307. Стихотворение Барбару цит. по: Mémoires inédits de Pétion et mémoires de Buzot & de Barbarou (ed. C. A. Dauban, Paris, 1866), с. 264. Буквальный перевод: «О, трепетный огонь, душа мира, / Благотворящее электричество, / Тобою полнятся воздух, земли и моря, / И небо во всей его бесконечности». См. также Henri Decremps, Supplément à la Magie blanche dévoilée (Paris, 1785), с. 281–282, где приводится следующее описание «современного шарлатана»: «Il se vante ordinairement d’ avoir découvert de nouvelles lois dans la nature inconnues jusqu’à lui; mais il s’en réserve toujours le secret, en assurant que ses connaissances sont du réssort de la physique occulte… Il prétend d’ être plus éclairé que toutes les sociétés savants» («Часто бывает, что он бахвалится тем, что открыл новые законы природы, не бывшие никому до него известными, но он всегда держит их в тайне от других, подкрепляя свои слова тем, что знания его якобы происходят из оккультной физики… Он утверждает, что он просвещеннее всех ученых обществ»). Декрамп продолжает свои нападки на пользовавшихся широкой популярностью «фокусников» от науки в Testament de Jérôme Sharp, professeur de physique amusante (Paris, 1789) и в Codicile de Jérôme Sharp (Paris, 1791).

Mémoires secrets за 27 ноября 1783 г., с. 54–55, за 6 декабря 1783 г., с. 74–75, а также за 9 апреля 1784 г., с. 255; Grimm’s Correspondance littéraire, XIII, 387–388; Pierre Thouvenel, Mémoire physique et médicinal montrant des rapports évidents entre les phénomènes de la baguette divinftoire, du magnetisme et de l’ électricité (London, 1781), а также Second mémoire physique et médicinal (London, 1784); Courier de l’Europe за 9 января 1784 г., с. 18, за 22 октября 1784 г., с. 260, а также за 29 октября 1784 г., с. 276; Restif de la Bretonne, Monsieur Nicolas ou le Cœur humain dévoilé (Paris, 1959), V, 530; J.-P. Brissot, Théorie des loix criminelles (Berlin, 1781), I, 243.

Journal de Bruxelles за 14 февраля 1784 г., с. 85–87 и за 7 августа 1784 г., с. 38; Journal des Sçavans за сентябрь 1784 г., с. 627–629.

Янсенизм – движение в католической церкви XVII–XVIII вв., сложившееся под влиянием работ нидерландского епископа Корнелия Янсения и впоследствии провозглашенное ересью. Характеризовалось крепкими общинами сектантского толка, родством учения с кальвинизмом и участием в движении ряда знаковых исторических персон, в первую очередь Блеза Паскаля. – Прим. ред.

Цит. по: Mercure за 13 марта 1784 г., с. 94, и за 17 апреля 1784 г., с. 113; Journal de Bruxelles за 24 июля 1784 г., с. 171; а также Galart de Montjoie, Lettres sur le magnetisme animal, ou l’ on examine la conformité des opinions des peuples anciens & modernes, des sçavans & notamment de M. Bailly avec celles de M. Mesmer (Philadelphia, 1784), с. 10. Об этих и других видах оккультизма см.: Mémoires secrets за 11 августа 1783 г., с. 113–116; Mercier, Tableau de Paris, II, 299–300, VIII, 176, 299, 341, IX, 25, XI, 291–293, 352–355; Grimm’s Correspondance littéraire, XIII, 387–388; Mesmer justifié, Constance, 1784, с. 34; Remarques sur la conduite de sieur Mesmer, de son commis le P. Hervier et de ses adhérents, 1784, с. 26; Eclairissemens sur le magnetisme animal (London, 1784), с. 6–8; L’ Antimagnétisme (London, 1784), с. 3; мемуары Дюкло из Bibliothèque des mémoires relatifs à l’ histoire de France pendant le 18e siècle, nouvelle série (Paris, 1880–1881), XXVII, 20; а также Avertissement de M. D’ Eprémesnil, à l’ occasion de quelques écrits anonymes qu’il a reçus de Beaucaire par la poste (1789). Описание типичного для 1780‐х гг. алхимического сеанса см.: R. M. Le Suire (pseudonyme), Le Philosophe parvenu (London, 1787), I, 204–211. О полиции и спиритуализме см.: Mémoires tirés des archives de la police de Paris (Paris, 1838), III, 98, 102–103. В данном контексте нельзя также не упомянуть незаменимый обобщающий труд, посвященный этой обширной и весьма туманной области, а именно Augustine Viatte, Les sources occultes du romantisme, illuminisme. Théosophie 1770–1820 (Paris, 1928).

Mercier, Tableau de Paris, XII, 352–355; Les illuminés («Просветители») и Le Somnambule («Сомнамбула», 1786): А.-А. Барбье считает автором пьесы Фанни де Богарне (Алексис Дюро определенно ошибается, приписывая авторство Пьеру Дидо, который, являясь членом Общества гармонии, не стал бы высмеивать месмеризм); Court de Gébelin, Lettre de l’ auteur du Monde Primitif à Messieurs ses souscripteurs sur le magnétisme animal (Paris, 1784), c. 16–18; Thouvenel, Mémoire physique et médicinal, c. 31; Fragment sur les hautes sciences… (Amsterdam, 1785), c. 10. Галар де Монжуа указал на сходство идей Байи и Жебелена в Lettres sur le magnétisme animal. О теории калорийности Лавуазье см. его собственное ее изложение в Traité élémentaire de chimie, I, 4 («un fluide très subtil qui s’insinue à travers les molecules de tous les corps et qui les écarte» – «весьма тонкий флюид, проникающий в молекулы всех тел и из них выходящий»), а также Maurice Damas, Lavoisier, théoricien et expérimentateur (Paris, 1955), с. 162–171. Список философов-месмеристов цит. по: Appel au public sur le magnétisme animal… (1787), с. 49. Эпиграмму из Mémoires secrets за 25 мая 1784 г., с. 11, можно перевести следующим образом: «Когда-то – молинист, / Позднее – янсенист, / Потом – энциклопедист, / Затем – экономист, / а ныне – месмерист».

J.-F. La Harpe, Correspondance littéraire… (Paris, 1801–1807), IV, 266; дневник Харди (рукопись), Bibliothèque Nationale, fonds français, 6684, 1 мая 1784 г., с. 444 (по сравнению с большинством пишущих современников Харди уделял месмеризму гораздо меньше внимания); Mémoires secrets за 9 апреля 1784 г., с. 254; Grimm’s Correspondance littéraire, XIII, 510; Courier de l’Europe за 5 октября 1784 г., с. 219; Journal de Bruxelles за 22 мая 1784 г., с. 179.

Данная выдержка взята из памфлета Марата Lettres de l’ observateur bon-sens à M. de ХХХ, sur la fatale catastrophe des infortunés Pilâtre de Rosier & Romain, les aéronauts & l’ aérostation (London, 1785), с. 19. Марат имел некоторое, пусть и весьма опосредованное, отношение к знаменитому судебному процессу по делу о громоотводе, на котором Робеспьер выступал в качестве адвоката; см. также Marat inconnu: l’ homme privé, le médecin, le savant (Paris, 1911), с. 235–257. По подсчетам Р. У. Гринлоу, автора статистической работы, посвященной этой на удивление малоизученной теме, в течение первой половины 1787 г. во Франции было опубликовано 108 политических памфлетов: Pamphlet Literature on the Eve of the French Revolution в Journal of Modern History, XXIX (1957), с. 354. При этом современники насчитали 200 вышедших в том же году памфлетов о месмеризме: см. Appel au publiс sur le magnétisme animal, с. 11. Данная оценка представляется вполне заслуживающей доверия, с учетом того, что в неполное собрание сочинений о месмеризме из фондов Национальной библиотеки включено 166 произведений этого рода. В газете Mercure за 20 октября 1781 г. сообщалось, что шевалье де Ланжеак был удостоен поощрительной премии за заслушанное 25 августа членами французской Академии наук поэтическое сочинение об отмене рабства, в котором порицались барщина и «право мертвой руки» и, в частности, содержались такие строки: «O honte! Quoi, d’ un Dieu les ministres sacrés / Soutiennent comme un droit ces crimes révérés! / C’est dans un siècle humain que leurs vastes domaines / S’éngraissent des sueurs du Chrétien dans les chaines!» («О позор! Что Божьи святые служители / Стоят за эти преступления горой как за законное право! / Что в кругу людей, в их пространных владениях / Рабы-христиане исходят потом в цепях!») Memoires secrets сообщает о смерти графа де Верженна (которая, как выяснилось позднее, сыграла роковую роль в провале правительственного проекта по мирному реформированию Франции в 1787 г.) лишь мимоходом и всего в семи строках, уделяя куда больше внимания гибели Пилатра над Ла-Маншем; см. заметку за 13 февраля 1787 г., с. 131, а также за 17 и 19 июня 1785 г., с. 94 и 98–99.

В данном описании месмеризма как течения я опираюсь на следующие источники: F. A. Mesmer, Mémoire sur la découverte du magnétisme animal (Geneva, 1779); Mesmer, Précis historique des faits relatifs au magnétisme animal (London, 1781); Mesmer, Lettre de l’ auteur de la découverte du magnétisme animal à l’ auteur des Réflexions préliminaires; Nicolas Bergasse, Observations de M. Bergasse sur un écrit du Docteur Mesmer (London, 1785); Bergasse, Supplément aux Observations…; J.-J. Duval d’ Eprémesnil, Mémoire pour M. Charles-Louis Varnier (Paris, 1785); F. L. T. d’ Onglée, Rapport au public de quelques abus aux quels le magnétisme animal donné lieu; а также на объемистые материалы из Mémoires secrets pour server à l’ histoire de la République des lettres en France и Journal de Paris, включающие в числе прочего корреспонденцию некоторых видных месмеристов. Интерпретация общего характера течения основана на изучении собраний сочинений месмеристов из фондов Национальной библиотеки Франции и Британского музея.

В современных европейских языках слова с корнем «mesmer» действительно используются в бытовой речи в значении «завораживать, гипнотизировать, очаровывать, отуплять, привлекать внимание» и др. – Прим. ред.

Цит. по: d’ Olognée, Rapport au public…, с. 8, а также Mesmer, Précis historique…, с. 215–217.

О месмеристских опытах Бертолле см. Mémoires secrets за 26 мая 1784 г., с. 13–14. Упомянутые рисунки хранятся в Кабинете эстампов Национальной библиотеки Франции. В первую очередь, см. коллекции Hennin и Vinck (Qb I, Ye 228). На них в карикатурном виде изображены сцены у месмерических ванн. Месмер представлен на карикатурах с неизменно отстраненным взглядом (иногда в виде животного, лапающего женщин в обмороке). Его изображения сопровождаются нарочито панегирическими подписями. На некоторых рисунках высмеивается «дело об алмазном колье», но лишь пару карикатур за период с 1780 по 1787 гг. можно отнести к разряду политических. Стихи цит. по: Mémoires secrets… за 17 января 1785 г., с. 45–46; Le mesmérisme, ou épître à M. Mesmer (листовка 1785 г. с текстом песни и несколькими куплетами без названия); а также печатному экспромту Impromptu fait au Café du Caveau. Тексты можно перевести следующим образом: «Как Месмер-шарлатан / Со товарищи / Женщин лечит множество, / Все-то головы им кружит, / Щупая невесть за что. / Что за чушь, / Вот ведь чушь, / Не поверю ни за что»; «Старуха, молодая, уродина, красавица, / Все любят доктора / И все ему верны»; «Коль некто духом эксцентричен, / Упорен в глупости своей, / Ему совет один приличен: / Ты в магнетизм животный… верь». Последняя строка промесмеристского варианта песни переводится примерно так: «В животный магнетизм… не лезь». Последняя цитата взята из памфлета Le moraliste mesmérien, ou lettres philosophiques sur l’ influence du magnétisme (London, 1784), с. 8.

Mémoires secrets за 3 декабря 1784 г., с. 56, и за 11 апреля 1784 г., с. 258–259; Remarques sur la conduite du sieur Mesmer, de son commis le P. Hervier, et de ses autres adhérents (1784); Lettres d’ un Bordelais au Père Hervier (Amsterdam, 1784); Hervier, Lettre sur la découverte du magnétisme animal (Paris, 1784; с предисловием Кура де Жебелена); Mesmer blessé ou réponse à la lettre du R. P. Hervier sur le magnétisme animal (1784).

Détail des cures opérées à Buzancy, près Soissons, par le magnétisme animal (Soissons, 1784); J.-M.-P. de Chastenet, Comte de Puységur, Rapport des cures opérées à Bayonne par le magnétisme animal (Bayonne, 1784); A. M. J. de Chastenet, Marquis de Puységur, Mémoires pour servir à l’ histoire et à l’ établissement du magnétisme animal (1784). Месмер утверждал, что ему была известна техника наведенного сомнамбулизма, однако, судя по всему, редко прибегал к ней на практике.

Mémoires de M. le comte de Montlosier sur la Révolution Française, le Consulat, l’Empire, la Restauration et les principaux événements qui l’ ont suivie 1755–1830 (Paris, 1830), I, 132–140, цит. с. 137, 139.

Письмо Сервана г-ну М.-А. Жюльену от 17 августа 1781 г. (вероятно, принадлежавшая ему копия письма, Bibliothèque municipale, Grenoble, R 1044). В других письмах Сервана также перемешиваются понятия осторожного эмпиризма и мистического деизма. См., например, письмо от 16 апреля 1788 г. (Grenoble No 1761), написанное во время пребывания Месмера у него, в котором он предостерегает от превращения месмеризма в оккультную, метафизическую систему, а также письмо Жюльену от «11‐го числа сего месяца» (R 1044), где он пишет о «первичном физическом агенте, пребывающем в руках агента агентов и сущности сущностей, и тот, кто не имеет намерения пройти весь путь до физического агента, есть спинозианец, сто чертей ему в душу».

См. отрывки из рукописей Кондорсе в Приложении 6.

Journal de Bruxelles за 1 мая 1784 г., с. 36. См. сравнение Сервана и Паскаля Месмером в Grimm’s Correspondance littéraire, XIV, 82.

Rapport des commissaires chargés par le Roi de l’ examen du magnétisme animal, сост. Байи (Paris, 1784); Rapport des commissaires de la Société Royale de Médecine, nommés par le Roi pour faire l’ examen du magnétisme animal (Paris, 1784). В секретном докладе комиссии Байи королю также сообщалось, что месмеризм может представлять угрозу для нравов. По иронии судьбы, сто третьим членом Общества гармонии числился не кто иной, как слывший франтом Уильям Темпл Франклин – внук Бенджамина Франклина. О роли Франклина в спорах о месмеризме см.: C.-A. Lopez, Mon Cher Papa Franklin and The Ladies of Paris (New Haven, 1966), с. 168–175.

Помимо сочинений Бергасса к числу наиболее аргументированных и часто цитируемых полемических нападок на заключение комиссии относятся: J.-B. Bonnefoy, Analyse raisonnée des rapports des commissaires chargés par le Roi de l’ examen du magnétisme animal (Lyons, 1784); J.-M.-A. Servan, Doutes d’ un provincial proposés a MM les médecins commissaires chargés par le Roi de l’ examen du magnétisme animal (Lyons, 1784); J.-F. Fournel, Remontrances des maladies aux médecins de la faculté de Paris (Amsterdam, 1785).

Les Docteurs Modernes, comédie-parade en un acte et en vaudeville suivie du Baquet de Santé, divertissement analogue, mêlé de couplets (Paris, 1784), с. 5), реплику можно перевести следующим образом: «Плевать, что бедным доктором / Зовут меня повсюду, / Коль доктором богатым вскорости я буду»; J.-J. Duval d’ Eprémesnil, Réflexions préliminaires à l’ occasion de la pièce intitulée les Docteurs Modernes, а также Suite des Réflexions préliminaires à l’ occasion de la pièce intitulée les Docteurs Modernes, цит. с. 5–6); The Papers of Thomas Jefferson (ed. J. P. Boyd, Princeton, 1950), VII, 653. См. также отзывы современников о скандальной постановке «Современных докторов» в Journal de Paris за 18, 27 и 28 ноября 1784 г., с. 1355, 1405, 1406, 1410, 1411, а также за 18 января 1785 г., с. 76; La Harpe, Correspondance littéraire, IV, 266; Grimm’s Correspondance littéraire, XIV, 76–78; Mémoires secrets за 23 ноября 1784 г., с. 29.

Extrait de la correspondence de la Société Royale de Médecine relativement au magnétisme animal (par M. Touret, Paris, 1785) и др. Письмо королевского претора Страсбурга Жерара, датированное 8 июня 1784 г., а также ряд других писем, свидетельствующих о том, что по крайней мере до 8 мая 1787 г. он, пользуясь служебным положением, оказывал протекцию месмеристам (к примеру, обеспечивая нужную им кандидатуру местом на медицинском факультете), хранятся в городском архиве Страсбурга (Archives de la ville de Strasbourg, mss. AA 2660 и 2662; см. письма от 10 июля, 11 и 22 августа, 3 и 19 октября 1784 г.). Письмо из Швеции, датированное 19 июня 1787 г., было опубликовано американским месмеристом и сведенборгианцем Джорджем Бушем в книге Mesmer and Swedenborg… (NewYork, 1847), цит. с. 265. Д’Эпремениль составил комментарии к Rapport des cures opérées à Bayonne par le magnétisme animal… (Bayonne, 1784) и посещал бордоское Общество гармонии в 1784 г.: «Durant huit séances de plusieurs heures chacune, ce magistrat célèbre a exposé le système de M. Mesmer avec un eclarté, une force et une noblesse qui transportaient les auditeurs» («На протяжении восьми сеансов по многу часов каждый этот прославленный магистрат изъяснял систему г-на Месмера с ясностью, силой и достоинством, поразившими публику» – Recueil d’ observations et de faits relatifs au magnétisme animal… (Philadelphia, 1785, с. 65).

Полное название – «Избранная и любезная ложа Благодеяния» (Loge Élue et Chérie de la Bienfaisance), основана Ж.-Б. Виллермозом в 1785 г. как основа будущего обновленного «Исправленного масонства шотландского устава» на базе широко распространенного в то время «Устава строгого тамплиерского послушания» и пришедшего в упадок Ордена рыцарей – избранных коэнов Вселенной М. Паскуалиса. – Прим. ред.

Вот лишь несколько из огромного числа оставленных современниками текстов о дальнейших этапах эволюции месмеристских взглядов во Франции (в первую очередь провинциальной): Pierre Orelut, Détail des cures opérées à Lyon (Lyons, 1784); Michel O’Ryan, Discours sur le magnétisme animal (Dublin, 1784); J.-H.-D. Petetin, Mémoire sur la découverte des phénomènes que présentent la catalepsie et le somnambulisme (1787); Réflexions impartiales sur le magnétisme animal (Geneva, 1784); Système raisonné du magnétisme universel… by the Ostend society (1786); Règlements des Sociétés de l’Harmonie Universelle, adoptés… le 12 mai 1785; Extrait des registres de la Société de l’Harmonie de France du 30 novembre 1786. См. также: J. Audry, Le mesmérisme à Lyon avant la Révolution. Mémoires de l’ Academie des sciences, belles-lettres et arts de Lyon (1924), XVIII, 57–101; Alice Joly, Un mystique Lyonnais et les secrets de la franc-maçonnerie 1730–1824 (Mâcon, 1938) – биография Виллермоза, в которой представлен взвешеный и документально обоснованный взгляд на ряд дискуссионных аспектов масонства.

J. B. Barbéguière, La maçonnerie mesmérienne (Amsterdam, 1784), с. 63 (процитированное высказывание вполне типично для месмеристов этой школы, хотя надежность источника сомнительна); Mémoires de la baronne d’ Oberkirch sur la cour de Louis XVI et la société française avant 1789 (ed. Comte de Montbrison, Brussels, 1854), II, 67–77, 158–166, 294–299 (цит. с. 299). См. также Comte Ducos, La mère de duc d’ Enghien, 1750–1822 (Paris, 1900), с. 1999–2007; другие свидетельства о наиболее широко распространенных видах месмеризма представлены в Journal des gens du monde (1785), IV, 34 и (1784), I, 133. Подробнее о группе Швейцера–Лафатера см.: David Hess, Joh. Caspar Schweizer: ein Charakterbild aus dem Zeitalter des französischen Revolution (ed. Jakob Baechtold, Berlin, 1884), а также G. Finsler, Lavaters Beziehungen zu Paris in den Revolutionsjahren 1789–1795 (Zurich, 1898). Споры между парижским и страсбургским обществами представлены в Extrait des registres de la Société de l’ Harmonie de France du janvier 1787 и Exposé des cures opérées depuis le 25 d’ août (Strasbourg, 1787). Как и д’Эпремениль, Бергасс экспериментировал с целым рядом оккультных учений. В его архиве в Шато де Вилье (Вилье, департамент Луар и Шер) хранится сделанная им рукописная копия мистического труда Сен-Мартена под названием «О заблуждениях и Истине» (Des erreurs et de la vérité), а также письмо от 21 марта 1818 г., подтверждающее его непосредственное участие в переиздании произведений Сен-Мартена. В письме к своей невесте, датированном 7 мая 1789 г., он пишет о себе как о «физиогномисте практически сродни Лафатеру» (presqu’aussi physionomiste que Lavater). В этом же архиве есть черновик его очерка о Жаке Казоте, опубликованного в составе «Универсальной биографии» Мишо, который свидетельствует о том, что Бергасс был прекрасным знатоком мистических течений и сект, существовавших во Франции в последние годы Старого режима. Казот был влиятельным мартинистским автором. Его перу принадлежит месмеристский труд под названием Témoignage spiritualiste d’ outre-tombe sur le magnétisme humain. Fruit de long pèlerinage, par J.-S. C***, publié et annoté par l’ abbé Loubert (Paris, 1864). Эта сторона его творческой биографии не нашла отражения даже в самом подробном и детальном из исследований его жизни и творчества – E. P. Shaw, Jacques Cazotte (1719–1792) (Cambridge, 1942).

Источники см. выше в примеч. 1 на с. 58–59, а также Extrait des registres de la Société de l’Harmonie de France du 30 Novembre 1786, где представлена точка зрения сторонников Месмера на раскол и последующую реорганизацию общества гармонии. Документы из Городской исторической библиотеки Парижа и архивной коллекции Шараве (Bibliothèque historique de la ville de Paris, ms. série 84; Collection Charavay, mss. 811, 813) свидетельствуют о том, что после изгнания из общества группы Бергасса на ведущие роли в нем выдвинулись Савалет де Ланж, де Бонди, де Лавинь, Башелье д’Аж, Гомбо и маркиз де Гюи д’Арси.

См.: Abbé Augustin de Barruel, Conjuration contre la religion catholique et les souverains (Paris, 1792), с. 161, а также II, 317–323; J. P. L. de Luchet, Essai sur la secte des illuminés (Paris, 1789), с. 21–22, 85. По словам Бергасса, в своих мемуарах Баррюэль во многом опирался «на свидетельство одного раскольника, требовавшего именовать себя маркизом де Бопуаль, которого Корнманн был вынужден изгнать из своего круга, где его держали из жалости, поскольку он обнаружил, что тот нас предал самым бесчестным образом» (sur le témoignage d’ un scélérat qui se faisait appeler le Marquis de Beaupoil et que Kornmann fut obligé de chasser de chez lui, après l’ avoir nourri par commiseration, parcequ’il découvrit qu’il nous trahissait de la manière la plus infâme) (из письма жене без указания даты, хранящегося в архиве Шато де Вилье).

Цитаты (в порядке их следования в тексте) заимствованы из: дневника барона де Корберона (Bibliothèque municipale, Avignon, ms 3059); J.-M.-A. Servan, Doutes d’ un provincial…, с. 7; Mesmer, Précis historique…, с. 186–187; Histoire de magnétisme en France, de son régime et de son influence… (Vienna, 1784), с. 17, 23; Nouvelle découverte sur le magnétisme animal, с. 44–45; Lettre de M. A*** à M. B*** sur le livre intitulé: Recherches et doutes sur le magnétisme animal de M. Thouret (1784), с. 21. Полный список членов парижского общества приводится в Journal de magnétisme (Paris, 1852). Все упомянутые в нем лица, о ком сохранились хотя бы какие-то сведения, были либо аристократами, либо зажиточными буржуа. Состав бордоского общества приведен в Receuil d’ observations… Об обществе Бержерака см. Henri Labroue, La société populaire de Bergerac avant la Révolution… (Paris, 1915). Упоминание о большей степени свободы нравов в парижском обществе находим на с. 3 сочинения под названием L’ Antimagnétisme (London, 1784): «Ce goût pour les choses voilées, à sens mystique, allégorique, est devenu général dans Paris et occupe aujourd’ hui presque tous les gens aisés… Mais le magnétisme animal, considéré en grand, est dans ce moment le joujou le plus à la mode et qui fait remuer le plus de têtes» («Этот вкус к вещам сокровенным, к чувствам мистическим, аллегорическим, теперь властвует надо всем в Париже и занимает ныне почти всякого состоятельного человека. Но животный магнетизм, рассматриваемый в целом, в настоящий момент есть моднейшая из игрушек, и по нему сходят с ума чаще всего»). См.: Grimm’s Correspondance littéraire, XIII, 510–515; Comte de Ségur, Mémoires ou souvenirs et anecdotes (Paris, 1829), II, 60–61, а также Système raisonné de magnétisme universel… (1786), с. 97, где в печатном виде приводится свод правил образца 1786 г., обеспечивающих «свободу и равенство в отношении членов» (la liberté et égalité dans les avis des membres).

Цитата приводится по с. 17 работы Бергасса Observations… Подробнее об Обществе гармонии см. Histoire du magnétisme en France… (Vienna, 1784), а также Testament poliltique de M. Mesmer… (Leipzig, 1785). В фондах Городской исторической бибилиотеки Парижа хранятся некоторые бумаги общества, неполное собрание дипломов, разного рода договоры между Месмером и его учениками, переписка (в основном датированная 1786 г. и позднее), списки присутствовавших и пр. (Bibliothèque hitorique de la ville de Paris, ms. série 84, а также Collection Charavay, mss 811 и 813).

См. описание церемонии посвящения: Ostend society, Système raisonné du magnétisme universel…, с. 110. Место хранения писем, датированных 1786 и последующими годами: Bibliothèque historique de la ville de Paris, ms. série 84.

Nicolas Bergasse, Considérations sur le magnétisme animal (La Haye, 1784), ч. 148; Bergasse, Observations…, с. 53–54, 73; Bergasse, Supplément aux Observations…, c. 20, 27. Сам Месмер в Lettre de l’ auteur de la découverte du magnétisme animal, c. 2, также подмечал эту тенденцию в развитии альтернативной доктрины Бергасса: «Auriez-vous l’ orgueilleuse prétention de créer… une nouvelle logique, une nouvelle morale, une nouvelle jurisprudence?» («Достанет ли вам заносчивости претендовать на создание новой логики, новой морали, новой юстиции?»)

Mémoires de J.-P. Brissot (1754–1793), publiés avec étude critique et notes (ed. Claude Perroud, Paris, 1911), II, 53–56. В данных отрывках, как и вообще во всем тексте мемуаров Бриссо, очевидным образом проступает его стремление доказать свою причастность к революционному движению с самых первых пор (что вполне объяснимо, учитывая, что писал он их непосредственно перед казнью). Бриссо не упоминает Дюпора в числе членов группы Корнманна. Не сохранилось и других свидетельств того, на чьей стороне тот выступал во время раскола Общества гармонии. Тем не менее, учитывая, что на момент раскола Дюпор занимал должность вице-председателя общества, он почти наверняка поддержал Бергасса и его сторонников. В документах общества за 1786 г. из архивов Городской исторической библиотеки Парижа его имя не значится. Нет его и в обновленном списке членов Общества гармонии во Франции, составленном Месмером после раскола. Очевидно, Корнманн передал на хранение Дюпору свои бумаги, поскольку в описи документов, изъятых в годы революции у самого Дюпора, перечислен ряд месмеристских документов (возможно, это как раз и были те самые записи о деятельности общества, которых недостает в архивном собрании Исторической библиотеки Парижа), в том числе несколько расписок, «fournies au nommé Korneman (sic), mais pour le compte dudit Mesmer, ainsi qu’il parait par des notes qui établissent qu’il faisait les affaires dudit Mesmer et cela en l’ année 1784» («доставленных некому Корнеману, но для упомянутого Месмера, поскольку установлено, что он вел дела упомянутого Месмера в 1784 г.», Archives Nationales, T 1620). Как видно по письму Дюпора Бергассу, датированному «5 апреля сего года» из состава собрания рукописей Бергасса в Вилье, он был высокого мнения о Бергассе и «fruit qu’on doit espérer de vos talents et de vos lumières» («ожидаемых плодах ваших талантов и вашего просвещения»). Дюпор также сотрудничал с членами группы Корнманна в Обществе Тридцати и Французском обществе друзей чернокожих.

F. A. Mesmer, Précis des faits relatives au magnétisme animal… (London, 1781), с. 40; J.-M.-A. Servan, Doutes d’ un provincial, proposés à Messieurs les médecins-commissaires… (Lyons, 1784), с. 101–102; J.-P. Brissot [anonyme], Un mot à l’ orielle des académiciens de Paris, с. 8–9; Nicolas Bergasse, Lettre d’ un médecin de la faculté de Paris à un médecin du college de Londres… (La Haye, 1781), с. 65; Les vieilles lanternes, contre nouveau… (1785), с. 82. В собрании Национальной библиотеки хранится множество ученых заключений антимесмеристского толка, которые печатались, а иногда и распространялись французскими правящими кругами (4˚ Tb 62, памфлеты 54–58 и 116). О реакции месмеристов на преследования со стороны властей см. Bergasse, Lettre de M. Mesmer à Messieurs les auteurs de journal de Paris et à M. Franklin (1784); Lettres sur le magnétisme animal ou l’ on discute l’ ouvrage de M. Thouret… (Brussels, 1784); Bergasse, Considérations sur le magnétisme animal… (La Haye, 1784), с. 24–25; Bergasse, Observations de M. Bergasse sur un écrit du docteur Mesmer… (London, 1785), с. 24–29. 10 сентября 1785 г. Парижская коллегия книгопечатников и книготорговцев постановила отказать Делону в публикации его книги о месмеризме, сопроводив свой отказ следующей пометкой на полях: «Le roi ne veut point que l’ on permette d’ écrire sur cet objet» («Королю не угодно дозволять любые писания на эту тему») (Bibliothèque Nationale, fonds français, 21886). Запрет не возымел действия.

Бергасс поместил текст своего ходатайства в брошюру Lettre de M. Mesmer à M. Le Comte de C*** (1784). Вторая цитата приводится по его Observations… (с. 29). О парламентской протекции Месмера см. также Mémoires secrets pour servir à l’ histoire de la république des lettres en France за 12 и 14 сентября, а также 6 октября 1784 г., с. 227–230, 231–232, 275; дневник Харди, Bibliothèque Nationale, fonds français, 6684, записи от 5 и 7 сентября 1784 г.; а также J.-F. La Harpe, Correspondance littéraire… (Paris, 1801–1807), IV, 272. Судя по некоторым письмам месмеристов из собрания Жоли де Флери, они были убеждены, что только Парламент способен защитить их от «методичного преследования со стороны ученых и мудрецов» (une persécution méthodique de la part des savants et des sages), как писали Месмер и четырнадцать его последователей в коллективном письме генеральному прокурору, датированном 3 декабря 1784 г. (fonds français, 1690). Авторы письма представляли дело так, будто бы сопротивление притеснениям со стороны правительства было главной целью всего месмеристского движения. В другом письме генеральному прокурору от 4 сентября 1784 г. (ibid.) Месмер сообщал, что «окружен беспрестанно множащимися опасностями» (environné de dangers sans cesse renaissants), вследствие чего, страдая от «тайного преследования со стороны могущественной персоны» (persécution secrète de la part d’ un homme puissant), был вынужден обратиться к имперскому посланнику с просьбой о защите. Вполне вероятно, он помышлял о побеге обратно в Вену.

Бумаги Ленуара, Bibliothèque municipale, Orléans, ms 1421; Bergasse, Observations…, с. 100–101. Как и большинство материалов, которые Ленуар планировал включить в состав своих так никогда и не увидевших свет мемуаров, данная выдержка представляет собой лишь черновой набросок. В другой дневниковой записи о месмеристах (ms 1423) он признавался, что «soutenus par des personnes puissantes, par des courtisans et par des magistrats du Parlement, je n’aurais pas osé les troubler» («поскольку их поддерживали влиятельные персоны, придворные и магистраты Парламента, я не мог осмелиться причинять им неудобства»). По долгу службы ему порой приходилось разбираться в связанных с месмеризмом скандалах, во многом подобных тем, что имели место ранее, когда страсти кипели вокруг янсенизма. Так, Ленуар описывает случай, когда викарий церкви Св. Евстафия отказался хоронить месмериста-раскольника Делона, в ответ на что «M. D’ Epremesnil, conseilleur au Parlement et zélé partisan du magnetisme, menaçait de dénouncer le refus du vicaire. Cet incident, que j’évitais au moyen d’ une lettre de cachet signifiée au curé de la meme paroisse, fit perdre de vue les poursuites ordonnées par M. le Garde des Sceaux, que le procureur-général ne s’était pas pressé de faire» («г-н д’Эпремениль, советник Парламента и ревностный сторонник магнетизма, пригрозил отменить запрет викария. Этот инцидент, который мне удалось предотвратить посредством приказного письма, привел к тому, что я упустил из виду развитие событий по делу, положенному к разбирательству г-ном Хранителем Печатей, которое не торопился решать генеральный прокурор», ms 1421).

La Harpe, Correspondance littéraire…, IV, 272–275. Позднее многие обвиняли Бергасса в том, что его яростные нападки на правительство на фоне дела Корнманна 1787–1789 гг. были вызваны исключительно желанием отомстить режиму за антимесмеристский курс (Beaumarchais, Troisième mémoire, ou dernier exposé des faits (1789), с. 59).

Grimm’s Correspondance littéraire, XIV, 25; письмо Лафайета Вашингтону от 14 мая 1784 г., цит. по: Mémoires, correspondances et manuscrits du général Lafayette publiés par sa famille (Paris and London, 1837), II, 93; о морской болезни Лафайета см. его письмо жене, датированное 28 июня 1784 г. в сост. André Marouis, Adrienne, ou la vie de Madame de Lafayette (Paris, 1960), с. 150; письмо Чарльза Томсона Джефферсону от 6 марта 1785 г. в сост. The Papers of Thomas Jefferson (ed. J. P. Boyd, Princeton, 1950), VIII, 17; замечание Сегюра см. в Mémoires ou souvenirs et anecdotes par M. le comte de Ségur (Paris, 1829), I, 31. 10 апреля 1785 г. преподобный Джеймс Мэдисон писал Джефферсону из Уильямсбурга: «Находясь проездом в сем городе, марк[из] Ле Файетт (sic) возбудил в нас сильнейшее любопытство касательно сути открытий, произведенных по части животного магнетизма. Однако памфлет, который вы любезно соизволили прислать, весьма остудил нашу на сей счет ажитацию» (Papers of Jefferson, VIII, 73). Другие документы, свидетельствующие о борьбе Джефферсона с распространением месмеризма в Соединенных Штатах, см. там же, VII, 17, 504, 508, 514, 518, 570, 602, 653, 642, VIII, 246, IX, 379. См. также упоминания о связи Лафайета с месмеризмом: Louis Gottschalk, Lafayette between the American and French Revolutions, 1783–1789 (Chicago, 1950), с. 97–98, а также M. de la Bedoyere, Lafayette, a Revolutionary Gentleman (London, 1933), с. 89–90. О месмеристских планах по установлению связей с Америкой сообщалось в Nouvelle découverte sur le magnétisme animal… Их проамериканская позиция высмеивалась в La vision contenant l’ explication de l’ écrit intitulé Traces du magnétisme et la théorie des vrais sages (Paris, 1784), с. 4: «Les américans, dont l’ organisation est plus sensible et plus irritable que celle des habitants de l’ ancien monde, accourent de l’ autre pôle pour rendre hommage à son [Mesmer’s] art merveilleux» («Американцы, чья натура более чувствительна и скоропалительна, чем у обитателей Старого Света, несутся с другого полюса, только чтобы воздать почести его [Месмера] чудесному искусству»). Об участии Лафайета в делах Галло-американского общества и Французского общества друзей чернокожих см. J. P. Brissot, correspondance et papiers (ed. Claude Perroud, Paris, 1912), с. 165–166, 169.

J. P. Brissot, De la vérité, ou méditations sur les moyens de parvenir à la vérité dans toutes les connaissances humaines (Neuchâtel, 1782), с. 165–166, 187. Опус под названием Un indépendant à l’ ordre des avocats (Berlin, 1781), в котором Бриссо обрушивается на юристов с не меньшей яростью, чем позднее, в 1785 г., – на противников месмеризма из числа докторов, является не менее типичным и показательным продуктом его тогдашних нереализованных амбиций, столь живо описанных им в мемуарах: J. P. Brissot, Mémoires (1754–1795) (ed. Claude Perroud, Paris, 1910), e.g. I, 121.

Из письма Марата Бриссо (1783 г., дата не указана) в составе Brissot’s Correspondance, с. 78–80; см. также письмо Бриссо Марату от 6 июня 1782 г., там же, с. 33–35. О знакомстве Бриссо с Маратом см. статью Марата в L’ Ami du Peuple за 4 июня 1792 г., повторно опубликованную в Annales révolutionnaires (1912), с. 685. См. весьма неубедительные пояснения Бриссо касательно прибавления к фамилии приставки «де Варвиль» (de Warville) в Réponse de Jacques-Pierre Brissot à tous les libellistes qui ont attaqué et attaquent sa vie passée (Paris, 1791), с. 5. Работа Eloise Ellery, Brissot de Warville (Boston, 1915) по-прежнему остается лучшей из существующих биографий Бриссо. Наиболее детальное описание дореволюционной карьеры Марата представлено здесь: Cabanés, Marat inconnu, l’ homme privé, le médecin, le savant (2^e ed., Paris, 1911). В работе Jean-Paul Marat: A Study in Radicalism (NewYork, 1927) Луи Готтшальк пишет о конфликте Марата с Академией наук как о главной причине, побудившей его принять столь деятельное участие в революционных событиях. Данная интерпретация хорошо соотносится с точкой зрения самого Марата, которую тот выразил в трактате под названием Le Publiciste de la république française, ou observations aux français, опубликованном 19 марта 1793 г.: «Vers l’ époque de la revolution, excédée des persecutions que j’éprouvais depuis si longtemps de la part de l’ Académie des Sciences, j’embrassai avec ardeur l’ occasion qui se présentait de repousser mes oppresseurs et de me mettre à ma place» («В преддверии эпохи Революции, изобиловавшей преследованиями, коие терпел я столь долго со стороны Академии наук, со рвением воспользовался я представившимся случаем свергнуть моих гонителей и занять положенное мне место»).

Из письма Марата Бриссо без даты, 1783 г., цит. по: Brissot’s Correspondance, с. 79; из письма Марата Руму де Сен-Лорану от 19 июня 1783 г., цит. по: A. Birembaut, Une lettre inédite de Marat à Roume, Annales historiques de la Révolution Française (1967), с. 395–399; последняя цитата приведена из трактата Бриссо De la vérité…, с. 173–174. Письмо Марата Руму не стоит расценивать как доказательство его приверженности постулатам месмеристской доктрины, даже несмотря на то, что в трактате Mémoire sur l’ électricité médicale… (Paris, 1784) Марат явственно демонстрирует свое нежелание выступать против месмеризма, а сами месмеристы утверждали, что своими опытами ему удалось наглядно доказать существование флюида (см.: J. B. Bonnefoy, Analyse raisonnée des rapports des commissaries… (Lyons, 1784), с. 27–28). Хотя в 1791 г. Марат уже уверенно относил Месмера к разряду «фигляров» (jongleurs), он при этом отмечал, что академики подвергали месмеризм преследованиям исключительно «из зависти», и продолжал свои неистовые нападки на академическую «деспотию» (см. Marat, Les Charlatans modernes, ou lettres sur le charlatanisme académique (Paris, 1791), с. 6–7). Суть в том, что он вел борьбу против научного официоза параллельно с Месмером. Наиболее четко свою позицию по этому вопросу Марат выражает в переписке с Румом, в особенности – в замечательном письме, датированном 20 ноября 1783 г., приведенном в Correspondance de Marat, recueillie et annotée (par Charles Vellay, Paris, 1908), с. 23–87. Почти патологическая ненависть, которую Марат питал к академикам, вовсе не отменяет того факта, что даже в 1785 г. за ним сохранялась репутация если и не знаменитого, то во всяком случае вполне уважаемого ученого (см. Journal de Physique за сентябрь 1785 г., с. 237), а также что у него и впрямь было достаточно поводов опасаться заговора в научных кругах. Так, в полицейском отчете, относящемся к периоду между 1781 и 1785 гг., сообщается следующее: «Г‐н виконт д’ Азир от имени Королевского медицинского общества требует его [Марата] выдворения из Парижа» («M. Vicq. D’ Azir demande au nom de la Société Royale de Médecine qu’il soit chassé de Paris», Bibliothèque municipale, Orléans, ms 1423).

Место хранения письма Бриссо Лафатеру от 28 января 1787 г.: Zentral-bibliothek, Zürich, Lavater papers, ms 149. Цитаты приведены по: J.-P. Brissot [anonyme], Un mot à l’ oreille des académiciens de Paris, с. 1, 3–10, 13, 15, 18, 20–21, 24; а также Brissot, Examen critique des Voyages dans l’ Amerique Septentrionale de M. le Marquis de Chatellux… (London, 1786), с. 49, 55. Ремарку об «аристократах пера» см. там же на с. 21. Мне удалось обнаружить два экземпляра «Словечка…» в Исторической библиотеке Парижа. Всю глубину своей ненависти к академикам и «деспотии» модных салонов, откуда он был изгнан, Бриссо выразил в трактате «Об истине» (De la vérité). См. с. 15 и в особенности с. 319: «Ils me révoltaient, et je disais à ces tyrans dans la douleur de mon âme: vos cruautés ne seront pas toujours impunies: votre orgueil sera humilié; je ferai votre histoire, et vous serez couverts d’ opprobre» («Они были мне отвратительны, и я рек сим тиранам в скорби сердца моего: ваши зверства не век останутся безнаказанны, гордыня ваша будет попрана, я управлю вашей историей так, что вы навеки будете покрыты бесчестием»).

Среди работ Карра см. в особенности следующие: Nouveaux principes de physique (3 vols., Paris, 1781–1782); Système de la raison, ou le prophète philosophe (London, 1782); Esprit de la morale et de la philosophie (La Haye, 1777); Dissertation élémentaire sur la nature de la lumière, de la chaleur, du feu et de l’ électricité (London, 1787), частично основанная на месмеристских экспериментах, описанных им в номере Journal de Paris за 11 мая 1784 г., c. 572–573; Essai sur la nautique aérienne… (1784); а также Examen physique du magnétisme animal… (London, 1785). Цитаты приведены по: Dissertation…, c. 28 (член парижского Общества гармонии и друг Бриссо барон де Маривец был автором антиньютонианской теории эфира, которую изложил в своей пользовавшейся немалой популярностью книге под названием Physique du Monde (1780–1787); Journal de Sçavans за февраль 1784 г., c. 111–112; Carra [anonyme], Système de la raison, c. 151, 152, 168. Карра задал гневно-обличительный тон данной книги, предпослав ей свой вызов «мнимым повелителям земного шара» (aux prétendus maîtres de la terre) (c. 5): «Fléaux du genre humain, illustres tyrants de vos semblables, hommes qui n’avez que le titre, rois, princes, monarques, empereurs, chefs, souverains, vous tous enfin qui, en vous élévant sur le trône et au-dessus de vos semblables, avez perdu les idées d’ égailté, d’ équité, de sociabilité… je vous assigne au tribunal de la raison» («Бич рода человеческого, блистательные тираны ближних своих, люди, не имеющие ничего, кроме своего титула, – короли, принцы, монархи, императоры, вожди, властители, – все вы, наконец, воссевшие на свои престолы и вознесшиеся над ближними своими, утратившие всякое представление о равенстве, единстве, общности, – призываю вас на суд разума»). Некоторый (хоть и крайне скупой) свет на раннюю карьеру Карра проливает разве что краткий очерк «Carra» из сочинения П. Монтарло под названием Les députés de Saône-et-Loire aux Assemblées de le Révolution в составе Mémoires de la Société Eduenne (1905), новая серия, XXXIII, 217–224. См. также Приложение 2. В городском архиве Невшателя хранятся два письма Карра, адресованные невшательскому Типографическому обществу и датированных 6 и 21 декабря 1771 г. соответственно (ms 1131). По ним можно составить некоторое представление о характерном для Карра едко-саркастическом стиле письма, однако данный источник мало что добавляет к весьма размытой картине его ранней биографии – разве что свидетельствует об имевших место разногласиях между ним и Л.-К. Годо – его работодателем, участвовавшим в составлении дополнений к «Энциклопедии».

Особый вид образовательного учреждения, католическая закрытая школа для мальчиков. – Прим. ред.

J. P. Brissot, Un indépendant à l’ ordre des avocats, с. 47–48; Nicolas Bergasse, Observations sur le préjugé de la noblesse héréditaire (London, 1789), с. 40, 5; Bergasse, Observations du sieur Bergasse dans la cause du sieur Kornmann (1789), с. 7. Письмо Бергасса к Перепетуе без точного указания даты хранится в архиве его бумаг в Шато де Вилье, Вилье, департамент Луар-и-Шер. В письме пояснялось, что двое его братьев, жившие в Лионе, располагали капиталом в 500000 ливров и надеялись удвоить его в десятилетний срок, тогда как другие двое, в Марселе, были не столь богаты, но все равно весьма состоятельны. В другом письме, от 7 мая (предположительно 1789 г.), он писал своей невесте о заведенном братьями обычае делиться друг с другом прибылями: «…l’ espèce de système républicain qui existe entre nous, comment toutes nos richesses sont communes, l’ un ne voulant jamais être plus fortuné que l’ autre» («своего рода прообраз республиканской системы существует меж нами, когда все наши богатства суть общие, и один не желает быть богаче другого»). Последние две цитаты приведены по: Bergasse, Considérations sur la liberté du commerce… (La Haye, 1780), с. 61–62. Крупнейшей работой, посвященной Бергассу – этому «монархисту», чья роль ведущего радикала в период с 1787 по октябрь 1789 гг. была оттенена последующим разочарованием в Революции, – является биографическое исследование под названием Un défenseur des principes traditionnels sous la Révolution, Nicolas Bergasse (Paris, 1910) под скрытым авторством его потомка Луи Бергасса.

Autres rêveries sur le magnétisme animal, à un académicien de province (Brussels, 1784), цит. с. 21, 39, 46–47. В очень подробной (и относящейсяся к тому же времени) работе о месмеризме в Париже – Testament politique de M. Mesmer… (Leipzig, 1785) за авторством некоего доктора Брюка, если верить А.-А. Барбье, с. 32 – сообщается, что данный памфлет был написан аббатом Петио с «исправлениями и комментариями» (corrigé et noté) Бергасса (причем текст комментариев по объему больше, чем собственно текст памфлета). Петио писал его в продолжение работы Lettre de M. l’ abbé P*** de l’ Académie de la Rochelle à M*** de la même académie (1784), в котором восхвалял Бергасса. В 1789 г. Петио возобновил свои яростные нападки на академиков в другом памфлете под названием La liberté de la presse, denunciation d’ une nouvelle conspiration de l’ aristocratie française… О жизни Петио практически ничего не известно. Единственная краткая рукописная справка о его деятельности хранится в муниципальной библиотеке Ла-Рошели (ms 358). В номере Patriote Français за 16 марта 1791 г. Бриссо писал о нем следующее: «M. L’ abbé Petiot professait ouvertement dans Paris, depuis dix ans, la doctrine antiaristocratique» («Г-н аббат Петио открыто проповедовал в Париже в течение десяти лет антиаристократическое учение»).

Цитаты взяты из дневника Харди (Bibliothèque Nationale, fonds français, 6687, записи от 1 октября 1787 г., а также 5, 6 и 18 мая 1788 г.). Единственной работой, посвященной непосредственно д’Эпременилю, является статья Анри Карре Un précurseur inconscient de la Révolution: le conseiller Duval d’ Eprémesnil (1787–1788), опубликованная в номерах журнала La Révolution Française за октябрь и ноябрь 1897 г. (с. 349–373 и 405–437). По мнению Ленуара, дом д’Эпремениля являлся центром и главным источником мятежа (Bibliothèque municipale, Orléans, ms 1423). В США концепция «дворянского бунта» (révolte nobiliaire) известна прежде всего по работе Жоржа Лефевра Quatre-vingt-neuf, которая в переводе Р. Р. Палмера называется The Coming of the French Revolution: 1789 (Princeton, 1947).

Жюссо опубликовал свои выводы в виде отдельного трактата под названием Rapport de l’ un des commissaires chargés par le Roi de l’ examen de magnétisme animal (Paris, 1784). Цит. по: Carra, Examen physique de magnétisme animal… (London, 1785), с. 80–81; Précis de défense de Carra… (Year II), с. 49; Histoire de l’ ancienne Grèce… (Paris, 1787–1788; это выполненный Карра перевод шеститомной истории Древней Греции Джона Гиллиса, который он сопроводил заметками обо всех предметах и областях, которыми интересовался: здесь же были размещены его рассуждения о «вселенском механизме» (II, 471) и Дельфийском оракуле (I, 176)); Système de la raison… (London, 1782), с. 35 (на с. 124 он приводит свои рецепты против социальных недугов; см. также пассажи на эту тему на с. 56–68, 177, 220–224); последняя из цитат взята из его Examen physique…, с. 3). Тем не менее Карра не разделял убежденности Бергасса в том, что месмеризм способен привести общество к кардинальным политическим реформам (там же, с. 8), полагая, что их причиной послужат факторы физического характера, в том числе сезонно-климатические и астрономические. Мнения современников о необычных погодных явлениях середины 1780‐х гг. см.: Journal de Physique за декабрь 1784 г., с. 455–466; Journal de Bruxelles за 19 июня 1784 г., с. 125–133; а также Journal de Paris за 6 апреля 1784 г., с. 428–429, где они объясняются неравномерным распределением флогистона и электрического флюида в преддверии «спазма земли» (la convulsion du globe).

Abbé Siéyès, Notice sur la vie de Siéyès (Switzerland, 1795), с. 15–16.

О приверженности месмеристским идеям Лантенаса и Роланов см. письма мадам Ролан мужу от 10–15, 16 и 21 мая 1784 г. в Lettres de Madame Roland (ed. Claude Perroud, Paris, 1900–1902), I, 405–406, 408 и 427. Цитаты приведены по: J.-P. Brissot, Nouveau voyage dans les Etats-Unis de l’ Amérique septentrionale, fait en 1788 (Paris, 1791), II, 143 и 133–134; J.-P. Brissot, Un mot à l’ oreille des académiciens de Paris, с. 14.

J.-S. Bailly, Exposé des expériences qui ont été faites pour l’ examen du magnétisme animal (1784), цит. по с. 11; [Bailly], Rapport des commissaires chargés par le Roi de l’ examen du magnétisme animal (Paris, 1784), см. в особенности с. 48; A.-J.-M. Servan, Doutes d’ un provincial (Lyons, 1784), с. 82–83. Кур де Жебелен тоже торжествовал, узнав от Месмера о том, что «la Nature… opérait dans le moral de la même manière que dans le physique» («природа… действует в области нравственности так же, как в области физики»), см. Lettre de l’ auteur du Monde Primitif… (Paris, 1784), с. 16. См. также: Pierre Thouvenel, Mémoire physique et médicinal… (London, 1784), с. 34; Charles Deslon, Observations sur les deux rapports de MM. les commissaires… (1784), с. 20. Классическим примером рассуждений на тему нравственной и физической каузальности в XVIII в. служат «Размышления о причинах величия и падения римлян» Монтескьё, во многом легшие в основу его знаменитой работы под названием «О духе законов» (см. Robert Shackleton, Montesquieu: A Critical Biography (Oxford, 1961), с. 314–319.

Рукописи лекций Бергасса, отрывки из которых приведены в Приложении 4, хранятся в архиве Шато де Вилье (Вилье, департамент Луар-и-Шер); см. эмблему общества в Приложении 5.

Nicolas Bergasse, Considérations sur le magnétisme animal (La Haye, 1784), c. 43; Galart de Montjoie, Lettre sur le magnétisme animal… (Paris, 1784), c. 25; Système raisonné du magnétisme universel…. (1786), c. iii, 110, 121; Charles Deslon, Observations sur le magnétisme animal (London, 1784), c. 101; Nouvelle découverte sur le magnétisme animal…, c. 1, 14; дневник Корберона, Bibliothèque municipale, Avignon, ms 3059, запись от 7 апреля 1784 г. Пособие по месмеризму Бергасса под названием Théorie du monde et des êtres organisés с ключом к его расшифровке хранится в Национальной библиотеке (4˚ Tb 62.1 (17)), одна из страниц приведена в Приложении 5. Койе де Воморель переиздал пособие в несколько измененном виде под названием Aphorismes de M. Mesmer… (1785). Об авторстве Бергасса свидетельствуют записки сразу нескольких месмеристов, в том числе и самого Бергасса: Observations de M. Bergasse sur un écrit du Docteur Mesmer… (London, 1785), c. 25. Об устойчивой картезианской традиции во французской науке XVIII в. см.: Aram Vartanian, Diderot and Descartes: A Study of Scientific Naturalism in the Enlightenment (Princeton, 1953).

Elie de la Poterie, Examen de la doctrine d’ Hippocrate… (Brest, 1785); De la philosophie corpusculaire… (Paris, 1785); Court de Gébelin, Lettre de l’ auteur du Monde Primitif; F. A. Mesmer, Précis historique des faits relatifs au magnétisme animal… (London, 1781), c. 20–25. Другой месмерист восхвалял «изначальное неведение» (l’ ignorance primitive), называя месмеризм способом возвратиться к «природному состоянию чистоты» (l’ état pur de la nature» и выйти из «потока общественных институтов» (le torrent des institutions sociales), Nouvelle découverte sur le magnétisme animal, с. 4–5.

Abbé Le Gros, Analyse des ouvrages de J.-J. Rousseau de Genève et de M. Court de Gébelin, auteur du Monde Primitif (Geneva and Paris, 1785), с. 5; письмо Бергасса, адресованное его другу Рамбо де Вальеру, цит по: Louis Bergasse, Un défenseur des principes traditionnels sous la Révolution, Nicolas Bergasse (Paris, 1910), с. 24; письмо Бергасса к Перепетуе дю Пети-Туар, датированное «21‐м числом сего месяца» (1791?) из его архива в Вилье; дневник Бергасса, Théorie du Monde… (часть III). О его несогласии с теорией общественного договора см. Bergasse, Mémoire sur une question d’ adultère… (1787), с. 75–76, 80. Бергасс, Бриссо и Карра были лично знакомы с Жебеленом, восторженно отзывались о нем и часто цитировали его Monde Primitif (Paris, 1787–1789; 1^e ed., 1773–1782), в котором, несмотря на общую роялистскую тональность, присутствует целый ряд резких высказываний по политическим вопросам, см., например, замечания о «l’ harmonie primitive» (I, 87), а также «Vue générale» (т. 8). Ремарка Байи – из Mémoires de Bailly… (ed. S. A. Berville and Barrière, Paris, 1821), I, 299.

Bergasse, Considérations…, с. 78–79, 84; Bergasse, Lettre d’ un médecin de la faculté de Paris… (La Haye, 1781), c. 54. Помимо двух этих работ в рассуждениях о месмеристских теориях Бергасса я опираюсь на его дневник Théorie du monde…, его Dialogue entre un docteur… et un homme de bon sens… (1784), а также на рукописи из архива в Вилье.

Цит. по: Lettre d’ un médecin… P. 51.

Bergasse, Considérations…, c. 63–65, 127; письмо, написанное Бергассом от имени Месмера, Journal de Paris за 16 января 1785 г., c. 66–67; Détail des cures opérées à Buzancy, près Soissons, par le magnétisme animal (Soissons, 1784), c. 42.

Подробнее о деле Корнманна см. Robert Darnton, Trends in Radical Propaganda on the Eve of the French Revolution (1782–1788) (Oxford University, 1964). Наиболее значимыми из судебных «заметок» (mémoires) Бергасса являются: Mémoire pour le sieur Bergasse dans la cause du sieur Kornmann… (1788); Observations du sieur Bergasse sur l’ écrit du sieur de Beaumarchais… (1788); а также Mémoire sur une question d’ adultère… (1787).

Все цитаты приведены по: Bergasse. Lettre d’ un médecin… P. 57–66.

Значительная часть этого и следующего описаний почерпнута из фундаментального труда Огюста Виатта Les Sources occultes du romantisme: illuminisme-théosophie, 1770–1820 (2 vols., Paris, 1928). О кружке герцогини де Бурбон см. Lavaters Beziehungen zu Paris in den Revolutionsjahren 1789–1795 (ed. G. Finsler, Zürich, 1898), c. 23–25, и письма Магдалены Швейцер И. К. Лаватеру от 23 декабря 1789 г. и 19 августа 1790 г., c. 27–30. Хорошее сжатое описание дела Тео см. J. M. Thompson, Robespierre (Oxford, 1935), II, 210–212. Подробности ареста Бергасса содержатся в его деле в Национальном архиве, фонды W 479, F7 4595. В последний включен его памфлет Reflexions du citoyen Bergasse sur sa translation à Paris, где он пишет, что встретился с Домом Жерле лишь однажды, а герцогиню де Бурбон не видел четыре года.

J.-P. Brissot, Rapport sur l’ affaire de MM. Dhosier et Petit-Jean воспроизводится в La Revolution française (1882), II, 593–618; все цитаты приведены по c. 600, 613, 594. Подробности этого дела и вызванной им газетной полемики см. Stanislas de Clermont-Tonnerre, Nouvelles observations sur les comités des récherches (Paris, 1790); J.‐P. Brissot, J. P. Brissot, membre du comité de récherches de la municipalité à Stanislas Clermont (Paris, 1790); Brissot, Replique de J. P. Brissot à Stanislas Clermont (Paris, 1790); а также статьи Бриссо в Patriote françois от 3 и 5 июля, 2 и 6 августа 1790 г.

David Williams, Un document inédit sur la Gironde, Annales historiques de la Révolution française, XV (1938), 430–431.

Restif de la Bretonne, Monsieur Nicolas ou Ie cœur humain dévoilé (Paris, 1959), vols. V, VI, включающие работу La Philosophie de Monsieur Nicolas; цитаты по vol. V, 278–279. Ретиф был близким другом Л.-С. Мерсье, ставшего защитником месмеризма и соратником Карра.

La Bouche de fer за октябрь 1790 г., c. 21; Nicolas de Bonneville, De l’ esprit des religions (Paris, 1791), c. 189–190, 75, 152. О связи с Карра см. Cercle Social (Paris, 1790), c. 353–360; о замечании Лагарпа см. Mercure de France за 25 декабря 1790 г., c. 119.

Ретиф писал памфлеты, обличавшие аббата Мори в его борьбе против Мирабо: см. Frantz Funck-Brentano, Restif de la Bretonne: portraits et documents inéidits (Paris, 1928), c. 372. В этой брошюре прослеживается идеологическая связь со статьями в Cercle Social, c. 175–176, 182–184. См. также: Jules Charrier, Claude Fauchet, évêque constitutionnel du Calvados, député à l’ Assemblée Législative et à la Convention (1744–1795) (Paris, 1909), Philippe Le Harivel, Nicolas de Bonneville, pré-romantique et Révolulionnaire, 1760–1828 (Strasbourg, 1923).

Charles Nodier, Le Dérnier banquet des Girondins, Souvenirs de la Révolution et de I’Empire (Paris, 1850), I, 179–285.

Здравствуйте и любите меня (лат.) – Прим. ред.

P. S. Dupont de Nemours, Philosophie de l’ univers (Paris), цит. по c. 236. «Монада» Дюпона аналогична понятию души. Это понятие подразумевает лейбницианский уклон в рассмотрение внутренних виталистических принципов материи в противовес ньютонианскому математическому анализу. Об этих двух основополагающих направлениях в науке XVIII в. см. Ernest Cassirer The Philosophy of the Enlightenment (tr. F. C. A. Koelln, P. Pettegrove, Princeton, 1955).

Mémoires secrets de 1770 à 1820 par M. le Comte d’ Allonville, auteur des Mémoires tirés des papiers d’ un homme d’ État (Paris, 1838–1845), VI, 12–13. Утверждение Фабра взято из Leon Cellier, Fabre d’ Olivet: contribution à l’ étude des aspects religieux du romantisme (Paris, 1953), c. 321; там упоминается о консультациях Жозефины с месмеристами (c. 181), а также оттуда взято приведенное здесь описание идей Фабра. Наполеон позднее считал Месмера, Лафатера и Галля шарлатанами, насколько можно понять из Journal of the Private Life and Conversations of the Emperor Napoleon at Saint Helena by the Count de Las Cases (London, 1825), III, 66–68. Конечно, никаким мемуарам о Наполеоне не следует доверять, даже приведенным в Journal du magnétisme (Paris, 1847), c. 239–253, настоящем кладезе наполеоновских легенд, хотя и не решившемся, – что весьма мудро, – вписать его в число месмеристов.

О связях де Местра и Месмера см. Emile Dermenghem, Joseph de Maistre mystique (Paris, 1946), c. 47; о связях Бергасса с Александром I и мадам де Крюденер см.: Louis Bergasse, Un défenseur des principes traditionnels sous la Révolution, Nicolas Bergasse (Paris, 1910), c. 257–263. Библиография работ о мадам Крюденер, в которых обычно преуменьшается ее роль в создании Священного союза, собрана в E. J. Knapton, An unpublished letter of Mme. de Krüdener, Journal of Modern History, IX (1937), 483–492.

Интереснейший очерк современника о месмеризме XIX в. см. Alexandre Erdan, La France mistique (sic): tableau des excentricités religieuses de ce tems (sic) (Paris, 1855), I, 40–177. Содержание Journal du Magnétisme обычно не может служить примером объективности; Charles Burdin, E. F. Dubois, Histoire académique du magnétisme animal… (Paris, 1841) содержит подробный, но предвзятый очерк о битвах между месмеристами и академиками. Упоминание месмеризма у Бальзака см. в главе 13 романа «Кузен Понс». Связи между месмеризмом, сектой «Христианская наука» и фрейдистской психологией отслеживаются в Stefan Zweig, Mental Healers: Franz Anton Mesmer, Mary Baker Eddy, Sigmund Freud (tr. Eden, Cedar Paul, New York, 1932); также см. Frank Podmore, From Mesmer to Christian Science: A Short History of Mental Healing (New York, 1963).

Charles Fourier, Théorie des quatre mouvements et des destinées générales: prospectus et annonce de la découverte, Œuvres complètes de Ch. Fourier (Paris, 1841–1848), I, xxxvi, 12, 102, 23; Fourier, Théorie de l’ unité universelle, Œuvres complètes, III, 337; Fourier, Le Nouveau monde industriel et sociétaire, Œuvres complètes, VI, 454–457. Фурье отрицал наличие у себя каких-либо практических навыков месмеризма. Он утверждал, что прочел работу Делеза, которой оказалось достаточно, чтобы убедить его в том, что месмеристы не имеют понятия о своем флюиде и что семь восьмых человечества не способны испытывать состояние сомнамбулизма; см. Fourier, Des cinq passions sensuelles, La Phalange: Revue de la science sociale (Paris, 1846), IV, 123–129. Выражаю признательность Ионатану Беехеру, ставшему моим проводником по Стране чудес фурьеризма и в настоящее время работающему над ее подробнейшей картой.

Alexandre Erdan, La France mistique…, I, 75–76. Charles Pellarin, The Life of Charles Fourier (tr. F. G. Shaw, 2^nd ed., New York, 1848), с. 225; там содержится описание поведения Фурье на смертном одре. Отзывы месмеристов о фурьеризме см. Journal du magnétisme, VI (1848), 337–350, 368–375; цит. по с. 375.

О месмеризме Редерна см. Henri Couhier, La Jeunesse d’ Auguste Comte et la formation du positivisme (Paris, 1936), II, 128–132. Письма Анны Блэкуелл и Роберта Оуэна от 2 апреля и 20 мая 1853 г. см. в Journal du magnétisme, XII (1853), 199, 297, в обратном переводе с французского. Также см.: Frank Podmore, Robert Owen: A Biography (London, 1906), II, 600–614. «Элементарные понятия…» Месмера публиковались в vols. III–VII (1846–1848) в Journal du magnétisme, цит. по v. III (1846), с. 251, 94, 38–39, 98; V (1847), с. 99, 97. До Революции Месмер не демонстрировал никакого интереса к политике, и его «Записки Ф.-А. Месмера о его открытиях» (Mémoire de F.-A. Mesmer sur ses découvertes, Paris, 1799) примечательны скорее весьма спорным утверждением, что это он открыл сомнамбулизм, чем какими-то особыми политическими теориями. Рассказ о том, что он так удачно спланировал свою поездку в Париж в 1793 г., что успел помахать рукой старому врагу Байи, когда того везли в телеге к гильотине, не имеет исторических подтверждений. Впрочем, Месмер направил в Директорию несколько прошений о субсидиях, написанных новым «революционным» языком: его письма воспроизводятся в Journal du magnétisme, I (1845), 48–51, V (1847), 265; VIII (1849), 653–656. Так что вполне вероятно, что он впоследствии стал верным сторонником республики, и нет оснований для сомнений в утверждении Journal du magnétisme, что опубликованная им рукопись является подлинной и не подвергавшейся правке работой Месмера. В любом случае, впервые Месмер предстал перед публикой в образе революционера в 1846–1848 гг.

См.: Viatte, Les sources occultes du romantisme, vol. II, chap. III; Marietta Martin, Un aventurier intellectuel sous La Restauration et La Monarchie de Juillet: Le docteur Koreff (1783–1851) (Paris, 1925). Месмеризация барона де Сталя упоминается в Testament politique de M. Mesmer… (Paris, 1785), с. 20.

Alphonse de Lamartine, L’ Infini dans les cieux, Harmonies poétiques et religieuses (Paris: Classiques Garnier, 1925), с. 76; эти строки переводятся так: «Гармоничный эфир своими лазурными волнами / Окутывает горы как будто чистым флюидом». Статья Ламартина в Journal du magnétisme, VI (1848), 217–224; Alexandre Dumas, Mémoires d’ un médecin: Joseph Balsamo (ed. Calmann Levy, Paris, 1888), III, 113; Theophile Gautier, Jettatura, Romans et contes (Paris: Charpentier, 1923), с. 188; L’ Antimagnétisme… (London, 1784), с. 140–141. Дюма позволил опубликовать отчет о своей месмеризации в Celestin Gragnon, Du traitement et de la guérison de quelques maladies chroniques au moyen du somnambulisme magnétique… (Bordeaux, 1859), а месмеристские мотивы в «Жозефе Бальзамо» объяснил в письме, опубликованном в Journal du magnétisme, V (1847), 146–154. Позднее журнал опротестовал описание Месмера во второй книге романа, хотя впоследствии хвалил автора за описание месмеризации в «Урбене Грандье» (ibid., VIII (1849), 152–153; IX (1850), 228–233). Кругосветный месмеристский тур по литературе Франции, Англии, Америки и Германии определенно облегчит читателю понимание творчества множества писателей, в особенности По, Готорна, Санд, Гофмана, Клейста и Новалиса, равно как и философов Фихте, Шеллинга и Шопенгауэра, а также предоставит немало данных о вкусах той эпохи и видах легкого бульварного чтива, взять хотя бы один из ныне позабытых бестселлеров Фредерика Сулье «Магнетизер» (Le Magnétiseur, Paris, 1834).

Gautier, Avatar, Romans et contes, с. 52, 37–39; Jettatura, с. 211, 221, 129, 190. «Месмеризм наделил Готье научным подходом к иным формам фантастического, в частности, видениям при курении опиума» (см. La pipe d’ opium в Romans et contes). Его месмеристские верования упоминаются в описании его оккультных занятий в H. van der Tuin, L’ Evolution psychologique, esthétique et littéraire de Téophile Gautier: étude de caractérologie «littéraire» (Paris, Amsterdam, 1933), с. 203–220.

Theophile Gautier, Honoré de Balzac, Portraits contémporains: littérateurs – peintres – sculpteurs – artistes dramatiques (Paris, 1874), с. 48, 63, 58, 88, 71.

Honore de Balzac, Louis Lambert, Marcel Bouteron (ed. Jean Pommier, Paris, 1954), с. 95; Instruction explicative et pratique des tables tournantes… par Ferdinand Silas, précédée d’ une introduction sur l’ action motrice du fluide magnétique par Henri Delaage, troisième édition, augmentée d’ un chapitre sur le rôle du fluide magnétique dans le mécanisme de la volonté par H. de Balzac (Paris, 1853), с. 6–12; Balzac, Avant Propos, La Comédie Humaine, Œuvres complètes, Marcel Bouteron (ed. Henri Longnon, Paris, 1912), с. xxxv. Пусть Бальзак и утверждал, что верит в месмеризм, мало что указывает на это в посвященной ему обширной литературе. В хорошо известных работах Albert Prioult, Balzac avant la Comédie Humaine (1818–829) (Бальзак до «Человеческой комедии»: 1818–1829, Paris, 1936) и Andre Maurois, Promethée, ou la vie de Balzac (Paris, 1965) о месмеризме вообще не говорится, в то время как хотя бы пара его упоминаний встречается в Moïse Le Yaouanc, Nosographie de l’ humanité Balzacienne (Paris, 1959), F. Bonnet-Roy, Balzac, les médecins, la médecine et la science (Paris, 1944), Henri Evans, «Louis Lambert» et la philosophie de Balzac (Paris, 1951). Как и ожидалось, сами месмеристы всячески подчеркивали решающую роль своего учения в идеологии романов Бальзака. Journal du magnétisme именовал Бальзака автором, «изучившим месмеризм лучше всех прочих известных писателей» (IV, 284). Посчитав его «теорию воли» изводом стандартного месмеризма, в журнале перепечатали его рассказ об истоках образа доктора Бувара, месмериста, персонажа романа «Урсула Мируэ». В этом же журнале опубликовали прочувствованный некролог после его смерти, где говорилось, что это великая утрата для движения, но следует сохранять надежду на появление писателя в будущем в образе призрака на сеансах сомнамбулистов (II, 25–26; IV, 284–287; X, 59–60; XV, 74, 170).

Balzac, Ursule Mirouet (ed. Calmann Levy, Paris), с. 82, 77; P.-I.-G. Cabanis, Rapports du Physique et du Moral de l’homme… (8^e ed., Paris, 1844), с. 134–135; десятым членом Общества гармонии был некто Кабанис из Брив-ла-Гайард; вероятно, это был философ, впоследствии – студент-медик, или его отец, умерший в Бриве в 1786 г.; Balzac, La Peau de chagrin (Paris, 1900), с. 151; Balzac, Louis Lambert, с. 211. О знакомстве Бальзака с оккультными науками см.: Bernard Guyon, La Pensée politique et sociale de Balzac (Paris, 1947), с. 40–41, 136–145. Сведенборгианство часто сливалось с другими учениями в месмеристских теоретических трудах, что с очевидностью следует из этого, например, заголовка работы Л.-А. Каганье: Magnétisme: Encyclopédie magnétique spiritualiste, traitant spécialement de faits psychologiques, magie magnétique, swedenborgianisme, nécromancie, magie céleste, etc. (Argenteuil, 1855).

Balzac, Ursule Mirouet, P. 97–100, 75; Victor Hugo, Préface Philosophique, Œuvres romanesques complètes (ed. Francis Bouvet, Paris, 1962), P. 889, 879; Chez Victor Hugo: Les tables tournantes de Jerscy: procès-verbaux des séances présentés et commentés par Gustave Simon (Paris, 1923), P. 34; Hugo, Pendant que le marin, qui calcule et qui doute из книги IV его «Созерцаний» (Les Contemplations, ed. Joseph Vianey, Paris, 1922), с. 377–378. Перевод строфы: «Пока исполненный лучей астроном / Измеряет шар земной миллионами лиг, / Я ищу иного в огромном чистом небе. / Но сколь непроницаема бездна сего темного сапфира! / Ночью не разобрать голубые хитоны / Парящих ангелов, проносящихся мимо в лазури». Более явно, но не так прекрасно, Гюго выражает свои месмеристские убеждения в других стихах цикла «Созерцания». О его общем отношении к мистицизму см.: Auguste Viatte, Victor Hugo et les illuminés de son temps (Montreal, 1942).

Journal de Bruxelles, 31 января 1784 г., с. 228. О коммерческих полетах на воздушных шарах см.: Courier de l’Europe, 16 ноября 1784 г., с. 315.

J.-P. Marat, Découvertes de M. Marat sur la lumière… 2^nd ed., London, 1780, P. 6; F. A. Mesmer, Précis historique des faits relatifs au magnétisme animal, London, 1781, P. 40; Mémoires et correspondance de Mallet du Pan, pour servir à l’ histoire de la Révolution française, recueillis et mis en ordre par A. Sayous, Paris, 1851, I, 130.

Обладатели личного, дарованного за гражданскую службу дворянства (noblesse de robe) в дореволюционной Франции, преимущественно судебного звания, в отличие от наследственного рыцарского дворянства, «дворянства меча» (noblesse d’ épée). – Прим. ред.