Gregory David Roberts

THE SPIRITUAL PATH

Начав писать этот текст, я внезапно понял, что отчасти обращаюсь к своему молодому «Я»: этому любознательному, но зачастую эгоистичному, растерянному, вздорному и даже вредоносному «Я». Если бы моему молодому «Я» довелось прочитать эту книгу (или ей подобную), возможно, благодаря ей я меньше бы нанес вреда знакомым мне людям и мирам, да и своему «Я» тоже; меньше было бы для всех неприятных переживаний. Возможно, она помогла бы мне расчислить путь к моему истинному Северу – таким же образом, как шаги по духовному Пути спасли мое куда более пожилое «Я» от падения в пропасть горя, вины и безысходности. Итак, я обращаюсь ко всем искателям того «Я», которым мы являемся, являлись или станем потом.

Мне требовалась система. Так уж устроен мой разум. Мне требовалась логическая система, которая отведет меня на край утеса, имя которому «разум», и там я неким образом – но с помощью рассудка – совершу духовный прорыв.

Теперь-то я знаю, что опираться на рассудок по ходу духовного опыта – полное безрассудство, и с улыбкой вспоминаю те первые дни и подъем философских тяжестей, которому предавался. Я наконец-то понял, что логика Материальной Реальности, окружающей нас повседневности, так же сильно отличается от логики Духовной Реальности, как и от логики Квантовой Реальности – микрокосма атомов и электронов. В каждой свои законы, способы осмысления каждой из них – иные, и я открыл для себя, что «прорыв» в словосочетании «духовный прорыв» больше похож на воспарение, чем на прыжок. Нужно просто отпустить.

Моя отправная точка была такова: если существует Божественное Совершенство и если совершенная Созидательность этого Божественного Совершенства смогла сотворить Мультивселенную, способную породить разумных существ, которые в свою очередь способны к Приятию, Отказу и Служению, значит это Божественное Совершенство способно снабдить эту Вселенную Духовной Реальностью, обеспечив внутри этой Материальной Реальности возможность духовной связи: внутри тех жизней, которые мы проживаем в привычном нам повседневном мире.

В первые годы пребывания в Индии меня познакомили с уникальным учением – «севой», или смиренным служением духовному наставнику, церкви или храму и земле при нем. Я смотрел, как богатые и влиятельные европейцы драят в храме полы, выносят мусор и чистят сортиры, питаясь при этом рисом и бобами. Я смотрел, как европейцы покидают храмы и ашрамы, отдавая в благодарность золотые часы, цепи и кольца монахам или приближенным Гуру. В некоторых храмах я подходил к задней двери и покупал золото и часы у монахов – курильщиков гашиша, за непомерные цены черного рынка. Монахи эти умели торговаться, взять их измором не удавалось.

На первый взгляд это глупое чванство, когда человек говорит: «Я Приемлю Тебя…» – Божественному Совершенству: кто мы такие, чтобы Принимать Бога? Но из всего, что я прочитал, узнал и испытал, следует, что это необходимо.

И все же, с нашей малозначительной, человеческой точки зрения, это уже немало – постижение и Приятие существования незримого и непознаваемого Божественного Совершенства, каким бы чванством это ни казалось.

Наставник учил меня невинности.

«Уподобься ребенку, когда стоишь перед Божеством, – говорил он. – Не умничай. Не проявляй зрелости. Способны ли зрелость или ум произвести впечатление на твою собственную Мать – что уж говорить о Божестве? Лишь невинность поможет достичь связи».

Уподобься ребенку, говорил он, и я старался как мог.

Это не так просто.

Есть нечто ошеломительное, даже пугающее в безграничности космоса, Солнечной системы, ближних и дальних звезд. Признать существование Божественного Совершенства – еще ошеломительнее.

По самому определению, если Божественное Совершенство существует, подобное Божество находится полностью за рамками нашего человеческого понимания. Приятие – это погружение в заведомо непознаваемое, и разум бунтует против такого прорыва.

Более того, Приятие – договор на всю жизнь: без расторжения или испытательного срока. Чистосердечное Приятие Божественного Совершенства предполагает погружение в него до последнего вздоха. Логика проста: если существует Божественное Совершенство и мы Принимаем этот факт, то единственный разумный отклик на это состоит в том, чтобы всеми силами стремиться установить связь с Божественным Совершенством; средством установления связи является чистосердечное Отдавание через Служение. Навсегда.

После Приятия иррационально звучат слова: «Я знаю, что Ты там, но я сейчас занят, с Тобой поговорю потом».

Чистосердечное Служение, навсегда: таково следствие Приятия.

Проведем аналогию: приятие того факта, что ты в долгу перед своей родной Матерью, любишь вырастившую тебя Мать и небезразличен к приемной Матери, требует от нас в ответ Служения, вне зависимости от того, нуждается ли каждая отдельная Мамочка в нашем Служении и хочет ли этого. Это приятие само содержит в себе требуемую долю Служения, если сохранять при этом подлинность и чистосердечие.

Я понял, что, если смогу установить связь с Духовной Реальностью, это станет самым значительным событием всей моей жизни и что, если я захочу сохранять подлинность и чистосердечие, так оно и будет до конца моих дней.

Кроме того, я знал, заявляя о своем приятии, что, если мои попытки установить связь с Духовной Реальностью через деятельное Служение не дадут никаких результатов, мне придется проявить достаточно интеллектуальной честности, чтобы это сформулировать.

Духовный Отказ не означает, что вы заявляете Богу, будто в чем-то Ему отказываете.

Насколько это явлено мне, духовный Отказ означает отказ от тех элементов внутри твоего «Я», которые не требуются для установления связи с Духовной Реальностью.

Это слово – «требуются», – пожалуй, является самым значимым в духовном языке.

Такие понятия, как «добро и зло» или «хорошее и дурное», не имеют никакого отношения к Духовной Реальности. Эти понятия – из области Материальной Реальности, в ней им и место. Суть Духовной Реальности, как я это понимаю, лишь в том, что требуется для установления связи и что не требуется для установления связи.

Например, в жизни всем нам нужна определенная доля тщеславия – в противном случае видом и поведением мы станем напоминать хобгоблинов. Однако тщеславие, при всей его пользе, не требуется в пространстве Служения и связи.

Напротив, ключ ко всему – смирение, и оно требуется безусловно.

В Материальной Реальности нам нужна определенная доля гордости, чтобы противостоять несправедливости и невзгодам современной жизни. Но гордость не требуется для установления связи с духовной Реальностью, и процесс Отказа выталкивает гордость и тщеславие на закраины внимания во время духовного Служения.

Однажды, на раннем этапе, когда я дул в витую раковину по ходу Служения, у меня получилась особенно чистая сильная нота, оказавшаяся невероятно жизнеутверждающей. Я подумал: «Ого, наставнику моему понравился бы этот звук, он бы мною гордился…» То был миг гордости, миг самодовольства, который вторгся в процесс Служения и Отдавания сущности, которая выше «Я». Со временем я научился улыбаться в такие моменты, а потом выталкивать тщеславие и гордость обратно на закраины истовой сосредоточенности – там им и место, пока они вновь не потребуются в материальном мире.

Тщеславие и гордость – не зло и не дурное в духовном смысле, при всей неуместности их неумеренного проявления в Материальной Реальности, где понятия «хорошее и дурное» крайне важны. А для установления связи они попросту ни к чему.

Все необязательные составляющие, которые я обнаружил до настоящего времени и сумел вытолкать на закраины внимания по ходу Служения, происходят из Эго.

По моим понятиям, разница между «Я» и Эго заключается в следующем: «Я» – это то, что корит или осмеивает Эго за его выходки.

Всякое приращение подлинного «Я» ведет к уменьшению Эго, а всякое приращение Эго ведет к уменьшению подлинного «Я».

Гнев, враждебность, обида, ревность, зависть, тщеславие, гордость, злоба и страх – все они не требуются для установления связи, а многие из этих свойств являются серьезными к тому препятствиями.

Отказ – это процесс, по ходу которого твое «Я» становится достойным установить связь с Духовной Реальностью.

Отказ – это честная самооценка, за которой следует процесс чистосердечного обуздывания или искоренения элементов, которые не требуются для установления связи, при этом не следует считать их дурными или воплощением зла.

После того как обида и зависть, ненужные желания, глупая гордыня и прочие элементы «Я», которые нам не требуются, укрощены и отодвинуты на второй план, следующий шаг к духовному Отказу – это Покорность.

У слова «Покорность», как и у слова «Отказ», довольно дурная репутация. На языке Материальной Реальности его часто связывают со слабостью и поражением.

Однако духовная Покорность – это сознательное признание неизбежности такой логики: если существует Божественное Совершенство и вам об этом известно, единственный логичный путь – предложить чистосердечное Служение в попытке установить связь с этим Божественным Совершенством любым возможным способом, пусть всего лишь по касательной.

Вот в чем суть духовной Покорности: Ты существуешь, соответственно, я делаю все мыслимые попытки установить с Тобой связь, даже если единственная доступная мне связь возможна только через Духовную Реальность.

Речь идет о признании нашей малости и незначительности в рамках общего порядка вещей и непостижимой огромности Божественного Совершенства. Это – Приятие непредставимо великого различия и смиренная готовность преклонить колени и склониться перед Истиной.

Покорность – это принятие Истины.

Духовная Покорность – не слабость; это смирение.

Я испытал Отказ, Покорность, Достоинство и «Севу» – и был готов к последнему аспекту Служения, с которым нужно было разобраться: к Отречению.

Нет ничего странного в том, что все аскетические традиции, которые мне довелось изучать, включают в себя ту или иную форму Отречения. Я обсуждал это с учеными и духовными наставниками – судя по всему, Отречение происходит в двух целях.

Первая – продемонстрировать (твоему «Я», и никому более), что ты тверд в своем решении. В метафорическом смысле это как начинать новое дело с проявления доброй воли. Акт отречения от чего-то, что тебе особенно дорого, это акт Отдавания, адресованный Божественному Совершенству и принявший форму Самоотдачи.

Разумеется, Божественному Совершенству по определению не нужно ничего из того, что мы «отдаем» при Отречении. Но если мы свободны, у нас есть свободная Воля, и чтобы установить и укрепить связь с Духовной Реальностью, мы можем сделать свободный выбор: оказывать ему Служение или нет.

Отречение требуется еще и потому, что Служителю предстоит совершать трудные ритуалы, а также потому, что духовный Путь – это на всю жизнь, а значит, каждому искателю нужны силы, чтобы не сбиться с дороги из-за всевозможных отвлечений и не отказаться от своего странствия.

Давно известно, что, когда детей учат откладывать удовлетворение своих желаний, это всегда приводит к независимости и трезвости суждений, когда дети становятся взрослыми. Отречение – высшая форма отложенного удовлетворения, потому что мы отрекаемся от неких многих вещей навсегда.

Большой вопрос, связанный с духовным Служением – он вбирает в себя где, как и когда, – звучит так: зачем? Зачем предлагать Служение Божественному Совершенству, которое, по определению, не нуждается в нашем Служении, да и вообще ни в чем?

Тексты и наставники дают самые разные ответы на этот вопрос. Те, кто верит в личного Бога, говорят о том, что возникают определенные взаимовыгодные отношения: ты просишь Бога о помощи, Он откликается на просьбу.

Я видел слишком много чудес, чтобы сбросить со счетов давнюю традицию просить Божественное Совершенство о вмешательстве.

Однако мне всегда казалось, что подобные призывы к Божественному вмешательству, если вообще их озвучивать, допустимы лишь в самые критические моменты и не должны становиться частью регулярных повседневных Божественных практик. Если Божественное Совершенство все-таки существует, долг повелевает нам делать все, что в наших силах, дабы у нас были здоровье, дом, пища и возможность Служения с полной самоотдачей. Мы не просим Божественное Совершенство, чтобы оно постригло нам ногти.

Мне представляется, что, когда мы просим Божественное Совершенство о чем-то, мы, так сказать, выходим на связь на иной частоте. Во Вселенной, основанной на совершенном Отдавании со стороны Божественного Совершенства, логичной частотой связи служит Давать, а не брать.

Когда мы расходуем жизненную энергию и свою невинную сущность по ходу практик Служения и не просим ничего взамен, мы находимся в состоянии Самоотдачи, называемом Благодатью.

Первые годы моего деятельного Служения, особенно четвертый год, так часто были отмечены событием, название которому – Проявление, что нужно уделить этому некоторое время, дабы сказать последнее слово касательно моей логической системы. Мои заметки по поводу этого события, сделанные после того, как я приступил к активному Служению, раскрывают мой метод или образ мыслей отчетливее, чем любые объяснения.

В духовных текстах существуют две важнейшие традиции: медитативная и тантрическая.

В рамках некоторых традиций монахи и монахини проживают всю свою жизнь в кельях или пещерах в уединенном размышлении, читая молитвы или мантры. Это медитативная традиция, и считается, что она крайне эффективна для установления связи, а также способна дать и другие полезные результаты.

Другие типы Служения требуют от адепта физических действий, они называются тантрическими.

Например, в исламе верующие нагибаются, делают поклон, встают на колени, прикасаются лбом к земле, встают, преклоняют колени и встают снова, а также совершают иные действия. Это физическая, тантрическая, деятельная практика служения, как и йога. Подобные физические движения и действия существуют в иудейской, христианской и индуистской традициях.

Я сосредоточился на тантрическом служении: деятельном, физическом, требующем напряжения, – я дул в витую раковину.

Нет слов, чтобы выразить, насколько важно мне было создать у себя дома Священное пространство для Служения; должен также сказать, что то пространство, которое я обустроил поначалу, со временем изменялось и развивалось, и теперь высшая моя радость по ходу деятельного Служения – это дуть в раковину на свежем воздухе, под пологом звездного неба, там, где пространством Служения становится сама Природа. Однако начинать на свежем воздухе было нельзя: нужно было на протяжении трех лет дисциплинированно практиковать Служение в замкнутом пространстве, прежде чем я решился выйти наружу.

Ответы на множество вопросов, которые я задавал по поводу благовоний и их использования и обязательности в нескольких религиях и культурах, можно свести к трем основным пунктам. Во-первых, благовоние, в общем смысле, воспринимается как подношение Божественному Совершенству в форме приятного запаха. Вот почему многие люди гасят ароматические палочки, встряхнув их, а не задувают пламя – тем самым сохраняется Чистота подношения.

Это должна была быть Маа Кали.

Совершив омовение, одевшись в новую чистую одежду и сняв обувь перед своим местом Служения, я сосредоточил сущность своего тела и всю свою волю на том, чего стремился достичь: на связи, которой стремился достичь через духовное Отдавание, – или, как минимум, на удовлетворении любознательности ума и сердца, так или иначе.

Выбранная мною музыка выбивала в колонках ритм, помогая мне сосредоточиться, задавая темп, в котором я буду дуть в раковину, чтобы утопить в этом звуке шум улицы и слиться со звучанием раковины.

Дым кроваво-красного благовония кумкум вился и восходил по расширяющимся спиралям, заполняя воздух густым ароматом.

Поскольку одна трогательная традиция предписывает, что любую церемонию или новое начинание нужно предварять вознесением хвалы Ганеше – а для меня то было воистину новое духовное начинание, а кроме того, нужно же было с чего-то начать практику Служения, – перед тем как извлечь из раковины первую ноту, я посмотрел на маленького идола Ганеши и использовал его как врата для полного сосредоточения.

Я был дома один, отключил телефон и знал, что никто не постучит в дверь. В комнате стояла полная тишина, лишь казалось, что в ней вибрирует мое Намерение.

Я посмотрел влево, вправо. Несколькими неделями раньше я, сам еще не понимая значимости своего поступка, повесил, среди прочих новых украшений, в коридоре изображения Богоматери, именно в том месте слева, куда сейчас и упал мой взгляд. Потом взгляд сместился вправо, на рамочку из бумажных бабочек и на Священное изображение, которое я прикрепил к стене с этой стороны, совсем тогда не думая, что вид справа и слева от моего Священного пространства приобретет такую колоссальную значимость.

Куда бы я ни посмотрел, всюду были напоминания о том, что я собирался сделать, причем я расположил предметы и плакаты именно таким образом без всякого обдуманного намерения. То было одно из первых прозрений по ходу практики Служения, а она еще даже не началась.

Мой духовный наставник почти всегда дул в раковину семь раз подряд, по ходу любого ритуала или церемонии, и я решил последовать его примеру. Я снова сосредоточился на небольшом идоле Ганеши. Просчитал в уме ритм песни, приготовляя свое «Я» к тому, чтобы начать. Сердце громко стучало, но страха не было. Я знаю, что такое страх, и это был не он: скорее, это было пугающее возбуждение, как в тот миг, когда впервые прыгаешь на тросе с парашютом. Уже не страшно: путь к этому моменту стоил большого труда и возбуждение вытесняет страх.

Я глубоко, размеренно вдохнул через нос, пытаясь усилием разума протолкнуть воздух до самого низа солнечного сплетения, продвигая воздушную подушку вниз, сквозь слои мышц живота, глубже и глубже. Поднес витую раковину к губам и выдул ноту, стараясь сделать ее как можно длиннее.

Тебе, Ганеша-повелитель… Тебе… Тебе… Тебе… Тебе…

Устоявшиеся привычки мышления заставили меня усомниться во всех компонентах этого опыта, однако теперь я смотрел на происходившее со мной и вокруг меня совсем через иную оптику.

Речь идет еще об одном слиянии рационального и духовного подходов, что представляется совершенно логичным одухотворенным людям и полностью иррациональным – моим друзьям-материалистам.

Чтобы сохранять подлинность, одухотворенный человек пытается существовать в обоих мирах, материальном и духовном, и с уважением относиться к обоим.

Успокоившись после своего первого переживания, я вернулся к основам и поставил все под вопрос, оставив, впрочем, духовную оптику в одном глазу.

Я перебрал все ощущения, которые пережил по ходу Служения, и внимательно их рассмотрел.

Во-первых, у меня было ощущение некоего сжатия кожи и бегущих по ней мурашек, а потом – ощущение, что коротко подстриженные волосы встали дыбом, – череп сжался и зазвенел.

Я готов был списать это на собственный вымысел, связанный с ощущением величия того, что я совершаю – или пытаюсь совершить. То есть до определенной степени я готов был поверить, что, так сказать, обманываю самого себя. На том и порешил.

Теперь я знаю, что судил неверно, – по крайней мере, в моих последующих опытах это ощущение только усиливалось, причем с каждым Служением. Первый раз подуть в раковину – всегда значит разбередить организм, как выражается мой духовный наставник. Но на тот момент я списал свои чувства просто на эмоциональное возбуждение.

Раковина, как и рожок, является музыкальным инструментом; как и с любым инструментом, с раковиной нужно упражняться долгие часы, чтобы каждый раз выдувать мощную ровную ноту. В первый год я делал большой упор на технику, менял положение губ, менял положение раковины, работал с дыханием.

Однако заметки за девятый месяц показывают, что на тот момент я в лучшем случае мог выдуть четыре почти совершенные ноты по ходу одного Служения, а три оставшиеся сильно недотягивали до планки, которую я установил для собственного «Я».

Тем не менее помню, что после каждой несовершенной попытки с каждым днем я чувствовал себя все увереннее. Я без всякой опаски подходил к своему Священному пространству, чувствуя готовность приступить к делу. Я знал, что связь возникает, у меня не было сомнений по поводу процесса. Что не соответствовало моим ожиданием – это мое собственное в нем участие, то, как скверно я дул в раковину.

И хотя мое осознанное и осмысленное внимание порой рассеивалось, что вызывало раздражение и досаду, я с нетерпением ждал каждого следующего Служения и стремился к совершенствованию.

Стояло первое новолуние второго года, причем весьма благоприятное, как сказал мой духовный наставник, призывая меня в этот период проявлять особое чистосердечие при исполнении деятельного Служения.

Я произвел ежемесячный ритуал чистки идолов и смены украшений в Священном пространстве, все прошло хорошо. По этому случаю я, омывшись, оделся в легкие новые одежды.

Тонкий месяц поднялся над горизонтом, я сделал несколько глубоких вдохов и сосредоточился на том, чтобы упорядочить свое Намерение.

Мне, как и всем, хотелось чего-то для себя. Как бы усердно я ни сосредотачивался на том, чтобы Отдавать, полностью прогнать желания я не мог. В моем случае хотелось мне более глубокого понимания, которое всегда было моим любимым наркотиком, а также постоянной связи. Я не хотел прекращать деятельное Служение. Моего духовного наставника как-то спросили, почему он прилагает столь тяжкие и мучительные усилия к Служению. Он ответил: «Чтобы набраться сил повторить то же самое завтра».

Тогда, в начале второго года, мне казалось важным высказать свои желания в открытую, чтобы потом, приступив к Служению, отодвинуть их на край сознания.

Потом я сосредоточился на своих близких, мягко сдвинул эти любовные связи на край сосредоточения, чтобы тревоги за них и радостные мысли о них не рассеивали внимания.

Я зажег свечу, закурил ароматические палочки, позвонил в храмовый колокольчик, а потом включил музыку – ту же вещь, под которую дул в раковину в последние несколько месяцев предыдущего года.

Всей своей сутью я отдался происходившему, поднес раковину к губам и дунул во имя Ганеши – так начинаются все духовные ритуалы.

Нота оказалась не слишком ровной, но я дотянул ее до конца. Такими же были вторая и третья ноты. Потом я дунул во имя предков.

Я вошел в уже привычное состояние транса, глаза закрылись, я забыл имена тех, кто уже ушел, а потом в голове сложился образ. Передо мной возникло лицо молодой женщины, которое я видел будто через мерцающую серебристую паутину, белое на белом, серебро на серебре. На затылке у нее лежал платок, волосы были распущены по плечам. Она не улыбалась, но красивое сияющее лицо выдавало полнейшее спокойствие, будто она была за гранью всех забот и даже за гранью любви. В первый миг лицо показалось странно знакомым, однако я знал, что никогда не видел его раньше.

А потом в голове прозвучало имя. Голос я не узнал – он был не мужским и не женским. Будто бы раздался выдох, а потом голос отчетливо произнес: Хаш… Прабха.

Образ медленно распался, я почувствовал, что покачиваюсь, переминаюсь с ноги на ногу. Я продолжал дуть в раковину. Музыка уже доиграла до того места, где пора было остановиться.

Встряхнувшись, я вернул свое «Я» в текущий момент: я задыхался, сердце судорожно колотилось в груди.

Три последние ноты я выдул без всяких происшествий, достаточно мощно и ровно.

Я, шатаясь, добрел до письменного стола и записал все, что мог. Потом позвонил духовному наставнику.

Гуруджи, вашу Мать зовут Прабха?

Нет.

Пауза.

Но… должны звать так.

Нет. У нее другое имя.

Но… господин… должны… звать так.

Еще одна пауза. Моему духовному наставнику редко возражают – тому просто нет причин, – и в этом одно из оснований моей к нему любви.

А, сказал он наконец, ты имеешь в виду ее детское имя, которое она сменила в двенадцатилетнем возрасте. Да, ее звали Хема Прабха. Но вот уже шестьдесят лет никто не произносил этого имени. Откуда оно тебе известно?

Мне это имя неоткуда было знать. За все годы пребывания в Индии я ни разу не слышал этого имени, его никогда не произносили в ашраме у моего наставника. Но я все понял, причем понял с такой однозначностью, что решился возразить учителю.

Третий год я считаю Годом Возмущения и Подтверждения.

Все шло хорошо. Сильные боли маму не мучили, папино очень слабое сердце не вызывало особых тревог, мы продвигали свои начинания, а мое деятельное Служение проходило даже энергичнее и сосредоточеннее, чем раньше.

Однако по непонятной причине я вдруг заметил, что мое «Я» пропускает часы, предназначенные для Служения: то я не дул совсем, то дул по восемь-девять раз, а был случай, что и шестнадцать; бездумно прочитывал мантры, которые раньше очень помогали установлению связи.

Я перечитал некоторые тексты, посоветовался с духовным наставником – оказалось, что этот этап, который он добродушно назвал «периодом наглости», – вещь обыкновенная и достаточно важная. На этом этапе возмущения все ставится под вопрос, причем это не сомнения и не враждебность, это вызов. Наставник заверил меня, что это естественная реакция и это пройдет.

Мой опыт говорит о том, что возмущение – это своего рода попытка покончить с тем, что в определенном смысле является слишком почтительным подходом к обрядам. В определенном смысле, избыточное почтение к вещам и дотошнейшее соблюдение ритуала – это своего рода страх, а на этапе возмущения прогоняются последние остатки страха.

К сожалению, этап возмущения часто сопровождается вспышками злонравия. Духовный наставник меня об этом предупреждал, но избежать их полностью не удалось.

К концу года я научился смирять эти всплески неуемной энергии. Формула, которую порекомендовал мне учитель, была такова: Отдавай избыток энергии своей спутнице и Божественному через Служение. Не транжирь столь ценную вещь.

Стояла теплая безлунная ночь. В небе роились крупные звезды. Я стоял на узкой каменной косе, на берег рядом со мной набегали волны. Далекий горизонт бледной тонкой полоской перерезал зримый мир, отделяя темное небо от еще более темного моря. Я был один, рядом никого.

Я произнес вслух: «Как только получу какой знак, сразу начну…»

Через несколько секунд на горизонте сверкнула яркая зарница. Разразилась гроза, но так далеко, что я не слышал ни звука и не видел ничего, кроме свирепых сполохов, ярившихся среди этой далекой бури.

– Ладно, – сказал я вслух. – Меня устраивает…

Я утвердился в своем Намерении, глубоко вдохнул, поднес витую раковину к губам и выдул долгую и сильную ноту.

Раковину я держал обеими руками. Указательные пальцы были подняты над ней, между ними образовался черный провал.

Тут по небу вдруг пронесся метеор, причем он двигался строго между моими пальцами, по дуге, от левого к правому.

Ошеломленный и взволнованный, я тем не менее не утратил сосредоточения, а потому сумел выдуть и эту ноту, и шесть следующих.

Перед самым завершением последней ноты, когда я, на остатках дыхания, достиг крещендо, по дуге между пальцами скатилась еще одна падучая звезда, на сей раз – справа налево. Тонкий след ее падения был необычайно ярким и четким и потух как раз в тот миг, когда я закончил ноту.

Папа, который сорок девять лет оставался нашим любимым отчимом, скончался в январе после обширного инфаркта. В часы, предшествовавшие кремации, мне выпала честь дунуть в раковину в его память, стоя в ногах открытого гроба.

Я сделал это, повинуясь инстинкту или, возможно, некой духовной интуиции. Никто не учил меня, что нужно почтить его такими нотами, но мое «Я» твердо знало, что это совершенно необходимо.

Присутствовали только мама и моя сердечная подруга А. Акустика в большом и пустынном прощальном зале заставила звук раковины отразиться от стен, породив великолепный эффект реверберации.

Ноты оказались мощными, чистыми. Когда я закончил и мы обнялись, у меня возникло безусловное ощущение, что я поступил правильно. И даже лучше, чем правильно: исполнил требуемое.

Духовный наставник уверял меня, что те, кто дует в раковину, часто теряют создание по ходу деятельного Служения – он и сам много раз падал без чувств. И все же я оказался совершенно не подготовлен, когда это впервые случилось со мной.

Мой духовный учитель дует в витую раковину уже сорок лет, причем самые простые его обряды отнимают куда больше сил, чем самые ревностные мои усилия. Он дул в раковину на больших гималайских высотах, при недостатке кислорода, и в глубоких потайных пещерах, куда вход открыт лишь немногим Священным.

Когда пять лет моего Служения завершились, он улыбнулся и произнес: «Время от времени становится тяжело. Помнится, семнадцатый год мне дался непросто. А тридцать первый – о нем и вспоминать-то не хочется. Но при этом с каждым разом становится лучше, верно? Чудо насколько лучше. Радуйся. Храни простоту и невинность и радуйся…»

Связь – это ключ ко всему.

Все, что происходит где бы то ни было, от перемещения единственного фотона до взаимного притяжения скоплений галактик, есть результат связи.

Если человек утратил связь со своим подлинным внутренним «Я», с любимыми, с добрыми друзьями, со своим окружением, обществом и природой, это может стать как причиной, так и следствием собственного его глубокого несчастья.

Как правило, самая успешная и радостная реабилитация такого человека, возвращение ему полной свободы мысли и действия, включает в себя процесс нового установления связи с его подлинным внутренним «Я», с любимым или любимой, а после этого – аккуратное построение доверительных отношений с хорошими людьми, что повлечет за собой новые конструктивные взаимоотношения с миром других и Природой.

Связь – это еще и ключ к духовному опыту: связь между необходимым для Служения вариантом твоего «Я» и предметом Служения.

С моей точки зрения, совершенно несомненно, что связь через Служение достигается через готовность Отдавать Божественному Совершенству, ничего не требуя взамен.

То, что я постиг, сводится или возводится к трем очень простым вещам.

Первая состоит в том, что эго стоит стеной между «Я» и установлением связи с Духовной Реальностью. Служение – это постоянное стремление удерживать составляющие эго, такие как честолюбие и гордыня, на периферии сознания по ходу деятельных практик. Ключ к этому – смирение.

Смирение есть состояние внутренней благодати, когда мы совершаем нечто Бескорыстно, исключительно ради кого-то, кого любим, или ради любого человека, а также животного, насекомого, растения. Смирение есть стержень Веры и средоточие духовной связи.

Я понимаю, что, хотя разглядеть смирение совсем не сложно, дать ему определение не так-то легко. По этой причине стремиться к нему внутри собственного «Я» – большой труд. Лично я думаю про маму: как много она трудилась, какой была сильной, храброй и щедрой, сколь неколебимой была ее Вера – и вспоминаю о том, сколь часто я, к прискорбию, не оправдывал ее ожиданий. Я знаю, что всех оставшихся мне лет жизни не хватит, чтобы отплатить ей за ее самопожертвование. Это помогает мне тренировать мышцу смирения.

Когда я впервые встал перед мамой на колени, опустив голову к ее ногам, и поблагодарил ее за дарованную мне жизнь и ее великую любовь, это придало необычайную истовость моему Служению. В смирении – величайшая сила, что лично я открыл для себя с огромным удивлением.