© Тюльпанова-Кержакова М., текст, 2020

© ООО «Издательство АСТ»

Многие девушки считают, что реализоваться в жизни можно только за счет мужчины. Последствия такого подхода, как правило, очень плачевны. Судьба Миланы Тюльпановой – яркий тому пример. Но ее личный опыт – это еще и надежда на спасение.

В своей книге автор откровенно рассказывает о том, как независимость женщины и ее самореализация как личности может помочь выйти из казалось бы безнадежной ситуации и избавиться от пагубной зависимости от мужа-тирана.

Психологическое насилие (абьюзинг) – довольно частое явление в нашей жизни. Его причина – в стремлении одного из партнеров к власти и контролю над другими людьми. Абьюзеры неисправимо циничны и абсолютно бездушны. Как правило, их сердце переполняет всепоглощающая зависть и лютая ненависть. Они жаждут доминировать и стремятся как можно скорее уничтожить окружающих морально, а иногда и физически.

Ошибка потенциальных жертв состоит в том, что они часто судят о своих партнерах по себе, оправдывая тиранов несмотря ни на что, подчас даже не замечая очевидного. А, между тем, эти оборотни, притворяясь любящими мужьями и близкими людьми, таят в себе опасность… В таких отношениях можно запросто похоронить себя заживо и долгое время жить, как бы не замечая этого.

Каково это – жить с тираном? Почему огромное количество женщин попадает в зависимые отношения и не может годами, а иногда и всю жизнь, от них избавиться?

Я приняла непростое решение – рассказать свою историю. Может быть, она поможет кому-то избежать такой же судьбы – не сломаться, вовремя встать на другой путь, найти решение в трудной ситуации, когда кажется, что выхода из нее просто нет…

Сразу хочу сказать, что я не считаю своего бывшего мужа – Александра Кержакова – ужасным, плохим или непорядочным человеком. Прошло время, и я просто перестала его как-либо оценивать. Могу судить только о своих чувствах на тот момент и ощущениях сейчас. Ими я и хочу поделиться в своей книге.

Итак, начнем… с конца. Точнее, с некой точки невозврата, которой стала для меня поездка в Швейцарию…

– Сука! Тварь!!! Ты предала меня! Как ты можешь не доверять мне?! – кричал на меня мой любимый муж.

Не успела я задать вопрос, как получила удар по голове и оказалась на полу в луже крови… От неожиданности я сначала поползла, а потом вскочила и побежала… Я металась по гостиничному номеру, то и дело натыкаясь на какие-то двери и углы, а Саша несся следом, по-спортивному ловко, как охотник, преследующий свою добычу.

Неожиданно он оказался совсем рядом, в ту же минуту схватил меня за волосы и, с невероятной силой кинув на кровать, начал душить подушкой. Потом волоком подтащил меня к окну и пригрозил, что если я издам хоть какой-то звук, выкинет меня вниз. А жили мы на 26 этаже…

Все это время Саша не переставал орать, не выбирая выражений, и мутузить меня ногами (позже выяснилось, что у меня были сломаны два ребра), потом с силой толкнул, я упала и больно ударилась головой об угол уже собранного чемодана… Слезы полились по моим щекам рекой, и в ту же минуту я будто бы выпала из реальности. Время сначала остановилось, а потом медленно начало свой обратный отсчет…

Я не знаю, сколько времени прошло. Я боялась пошевелиться и даже посмотреть на мужа – его глаза налились кровью и сверкали огнем нескрываемой ярости. В эту минуту он ненавидел меня всеми фибрами души, он чувствовал себя царем и богом, а я не могла даже осознать, что происходит. Ведь до этого момента я боготворила его! Я просто хотела немного любви, внимания и заботы… А вместо этого по его вине билась теперь в истерике на полу, размазывая по лицу слезы и кровь… Но главное – меня не покидало чувство страха и душевной боли. Я не могла поверить в происходящее! Как может так поступать со мной любимый человек? Какой злой демон руководит его движениями и словами? Именно тогда я впервые осознанно почувствовала себя жертвой…

Если вы думаете, что это начало какого-то затрапезного триллера, вы глубоко заблуждаетесь. Это как раз и был тот переломный момент моей собственной жизни. Та самая точка невозврата, о которой я говорила ранее, и которая в тот миг навсегда разделила мою жизнь на «до» и «после».

К моменту нашей поездки в Швейцарию я была замужем уже около года. Саша играл в футбольной команде Цюриха, которой на тот момент предстояла игра за кубок Швейцарии. На этот знаменательный матч прилетела вся моя семья – родители и брат – чтобы поддержать Сашу. Несмотря на то, что команда вылетела в общей сетке из высшей лиги в первую, кубок Швейцарии они все же выиграли! Конечно, это была большая радость для Саши и, разумеется, для меня. По этому случаю устроили большой праздник, где мой муж перебрал лишнего.

На следующий день мы должны были улетать в Петербург, и, когда вернулись с банкета в апартаменты, я стала собирать вещи. Впервые за все время наших отношений я взяла в руки его телефон. Даже в своём юном на тот момент возрасте (мне было 22 года) я понимала, что доверие в любви – превыше всего. И то, что я сделала, нарушив его личное пространство, не советую делать никому. А если сделали и нашли то, чего не хотели бы видеть – оставаться в таких отношениях уже нельзя, ничего не изменится, это утопия.

Я нашла в его телефоне десятки переписок с разными девушками. Он весьма недвусмысленно общался с ними в те моменты, когда я уезжала из Швейцарии и проводила время с его сыном от предыдущей гражданской жены, или ездила, к примеру, родителям. Или когда он без меня тренировался в Москве или уходил к друзьям на их дни рождения…

Надо сказать, что даже в тот момент я продолжала его любить. И просто не могла поверить в происходящее. Я же стопроцентно ему доверяла! Теперь я понимаю, что такая слепая любовь поглощает человека. Подавляет его личность. Конечно, любовь – это не то чувство, которое поддается контролю, но в отношениях должен обязательно присутствовать рассудок. В первую очередь, женщина должна уважать себя. Потому что если не работать над своей самооценкой, рано или поздно, дело кончится тем, чем кончилось у меня.

Я сделала фото этих «улик» многочисленных измен на свой телефон и на следующий день показала Саше. Не успела я до конца задать вопрос, что же все это значит, как получила удар по голове и упала лицом на кафельный пол. Потом муж схватил меня за волосы и толкнул на уже собранные чемоданы. У меня началась истерика, я попыталась подняться, снова толчок – и я головой ударилась об угол чемодана. Саша был вне себя от ярости, орал: «Ты меня предала! Ты мне не доверяешь! А жена, которая мне не доверяет, мне не нужна!»

Я была в ужасе от того, что не узнаю человека, с которым жила на протяжении целых двух лет. Он никогда со мной так себя не вёл… Я захлебывалась слезами, мне было страшно, я попыталась запереться в спальне. Он побежал за мной, с силой кинул на кровать и начал душить подушкой, крича, что я сука и тварь, что предала его…

Я задыхалась, меня начало тошнить. И в этой тошноте, в слезах, в соплях, он вдруг меня отпустил. В квартире, где мы жили, были окна в пол. Он открыл одно из них, и меня захлестнул нечеловеческий, животный страх – я поняла, что сейчас он выкинет меня из этого окна. А жили мы на 26 или 28 этаже. Думаю, что спасло меня только то, что в этот момент в дверь постучали. Это была моя мама, родители жили в том же отеле, где мы снимали апартаменты.

Он повернулся ко мне: «Если ты сейчас скажешь что-то матери, я тебя убью». Маме я тогда ничего не сказала, она узнала обо всем потом. О последствиях того, что произошло тогда, я напишу чуть позже.

А пока я расскажу немножко о себе, о своих ошибках, о том, как я стала зависимым от мужчин человеком и жертвой в отношениях со своим мужем.

Я росла в очень обеспеченной семье, и в моей жизни, по большому счету, всегда было всё. Я безумно люблю своих родителей. Но, тем не менее, не осуждая их, хочу сказать, что это «золотое» детство меня испортило. Понятно, что мои родители хотели дать мне то, чего не было у них самих. Мама рассказывала, что, когда она собиралась на выпускной, ей сшили платье из простыни…

Я была их первенцем, и, конечно, меня баловали и оберегали – что, в какой-то степени, сделало меня достаточно инфантильным человеком. Я поздно повзрослела, поздно начала самостоятельно зарабатывать деньги, поздно начала понимать, что я и только я должна нести ответственность за свою жизнь, не рассчитывая ни на маму, ни на папу, ни на мужа. Это озарение пришло только после трагедии, которая произошла со мной.

Но, не забегая вперёд, могу сказать, что детство у меня было действительно замечательным.

У меня было три няни, их звали Вера, Надежда и Любовь, причём, появлялись они в моей жизни именно в такой последовательности. Они занимались со мной и многому меня научили.

Будучи сенатором и председателем Заксобрания Петербурга, папа часто уезжал в дипломатические поездки, а мама сопровождала его. Мама поддерживала папу во всех его начинаниях, а я оставалась с няней.

Конечно, у меня были и бабушка с дедушкой, которые души во мне не чаяли. Вообще, у нас была очень тёплая семья, и, наверное, именно это во мне воспитало, взрастило эмпатию к людям, что, к сожалению, достаточно плачевно отразилось на моей дальнейшей судьбе.

Я помню себя лет с пяти-шести. Первые воспоминания – мы с семьей, на базе отдыха Союза композиторов. Мы выезжали туда каждое лето, на все три месяца, жили в таком стареньком, немного ветхом домике (помню даже его номер – 16), и я дружила с мальчишками… Это было счастливое время!

Там, на базе, почему-то было много старой техники – какие-то автобусы, машины типа тракторов. Мы с ребятами целыми днями лазили по ним – воображали себя водителями такси и пассажирами. А однажды забрались на крышу какого-то старого здания и увидели там летучих мышей! Ужасно испугались и удрали оттуда!

А еще у нас был такой бизнес-проект (тогда мы, конечно, не знали, что это так называется) – мы продавали лимонад. Главным зачинщиком всей этой вакханалии был мой друг Серёжик – прямо на его участке мы соорудили некое подобие ларька (и сэкономили на аренде). Мы взяли у родителей денег в долг, обещая вернуть все до копейки. На них мы закупили шипучие смеси, которые разбавляются водой, и предлагали всем отдыхающим. Нашими клиентами были, в основном, наши же родители – стоит ли говорить, что бизнес оказался очень прибыльным!

Мой папа всегда был в работе, даже когда отдыхал или ужинал вместе с нами. Решал какие-то вопросы, общался с людьми, не расставался с телефоном… Видимо, тогда у меня и сложился этот образ настоящего мужчины – он должен быть постоянно чем-то занят.

Праздники у нас проходили шумно и ярко. Один из самых запоминающихся дней рождения – когда мне исполнилось 17. Родители устроили для меня настоящее торжество – придумали что-то типа клуба «моего имени». Пришло много моих друзей и знакомых, было безумно весело. Вспоминая о нем, я хочу сказать спасибо папе и маме за то, что дали мне возможность пожить подольше в этой иллюзии беззаботной жизни.

Сейчас, конечно, многое изменилось, и последние несколько лет я свой день рождения вообще не праздную. Нет желания.

В детстве у меня был лучший друг, Лёва. Мы с ним познакомились на курсах по подготовке к школе и больше не расставались – были не разлей вода. Большая часть моих детских воспоминаний связана именно с ним. Что мы только ни делали вместе – собирали из лего невероятные фигуры, ходили на экскурсии в Русский музей (помню, лежали там на полу, пытаясь услышать тиканье бомбы с целью героически всех эвакуировать!), вместе посещали художественную школу при Эрмитаже, играли в спектаклях в Эрмитажном театре и в теннис – в общем, практически все делали вместе.

Помню, я говорила ему, что когда мы вырастем, я стану официанткой (мне нравилось смотреть, как девушки легко лавировали между столиками с кучей посуды на подносах, изящно удерживая их одной рукой), а он – президентом (хотя Лёва упорно рвался в космонавты). Насмотревшись на своего папу, я была убеждена, что политик – лучшая из возможных профессий.

Сейчас мы по-прежнему общаемся. Конечно, реже, чем в детстве, но тем не менее. Лёва живет и работает в Казани, закончил институт имени Баумана, стажировался в Америке – ни космонавта, ни президента из него не получилось. Но он большой молодец, и я им горжусь.

Ещё помню – я была совсем маленькая, года четыре, мы с родителями поехали в Испанию. Каким-то образом я умудрилась там заблудиться. Может быть, это мне так показалось тогда, но я потеряла родителей из поля зрения, и мне стало ужасно страшно. Я стояла и плакала, ко мне подошли какие-то люди, и я им умудрилась в истерике на английском объяснить, что не знаю, где мои мама и папа. Меня поняли! И отвели к ним. А родители, меж тем, сидели в кафе, пили вино и ни о чем не подозревали… На самом деле, они даже спохватиться не успели, видимо, прошли какие-то минуты. А мне показалось – вечность…

Когда мне было лет семь, мы с папой и мамой путешествовали на яхте, заходили в разные порты, и в одном из них остановились переночевать в гостинице. И тут папу кто-то укусил. Он почему-то решил, что это скорпион, и сказал нам: «Всё, мне осталось жить несколько часов». Время было пять утра, мы посадили этого якобы скорпиона в банку и вышли на улицу – в надежде найти кого-нибудь, кто смог бы нам объяснить, что же это за ужасный зверь. Тут нам встретился уборщик из гостиницы, и выяснилось, что никакой это не скорпион, а ящерица, абсолютно безвредная. Я помню это чувство – сначала ужаса, а потом – невероятного облегчения…

Уже позже родители снимали домик на базе отдыха «Кобона», на Ладожском озере. Папа пытался научить меня рыбачить, а я это все ненавидела, особенно кучу комаров, которая прилагалась к рыбалке. И вместо того, чтобы следить за поплавком, накрывалась папиной курткой и читала книжку, которую всегда брала с собой.

Я вообще очень много читала в детстве. Тогда ведь не было такого количества гаджетов, так что книга была для меня чуть ли не единственным развлечением. Может быть, поэтому позже я и решила стать журналистом.

В детский сад я не ходила, росла абсолютно домашним ребенком и сейчас считаю, что это было упущение со стороны моих родителей. Потому что очень важно прививать навыки коммуникации маленькому ребёнку. Поэтому своего сына я в садик отдала.

Помню, когда ехала поступать в первый класс, очень переживала, что, если меня спросят, какое у меня отчество, я не смогу ответить на этот вопрос. И постоянно повторяла его про себя. Но все прошло благополучно, я сдала вступительное тестирование и поступила в начальную школу.

Отлично помню свое первое «Первое сентября». А как было не запомнить, если именно я была той самой первоклассницей, которой доверили звонить в колокольчик?! Я очень волновалась тогда – это была такая ответственность! Но все прошло, как надо.

В четвертом классе у меня случилась первая серьезная любовь. Я как раз пришла в новую школу – с уклоном в испанский язык. Помню, как впервые вошла в класс, увидела этого мальчика, и всё… Моё сердце ёкнуло и пропало. И это оказалось взаимно, что в таком возрасте бывает редко. У нас с ним были очень романтические отношения. Все вокруг были уверены, что мы поженимся, когда вырастем, но, увы, этого не произошло, хотя, сейчас я думаю, что это был бы далеко не худший вариант для меня. Мы до сих пор время от времени общаемся, поддерживаем хорошие отношения.

Из школьного времени еще очень хорошо запомнился учитель математики, Давид Соломонович, сейчас уже покойный, к сожалению. Он преподавал в той же новой школе. Когда я пришла, он воспринял меня в штыки – может быть, потому что я была из семьи известного политика. Возможно, он считал, что я избалованная, и относился ко мне строже всех. Но я очень старалась, занималась дополнительно, и, в итоге, у меня были «четвёрки» по алгебре и геометрии, и это был успех, потому что «пятёрки» он не ставил никому принципиально.

В школе я очень любила литературу и русский язык, хорошо писала сочинения. Меня даже одноклассники иногда просили, чтобы я написала и за них тоже. А еще я для подружек сочиняла романтические послания их парням.

Я всегда была лидером, заводилой, выступала ведущей на мероприятиях, в общем, была в центре внимания. Иногда за мной водились и криминальные проделки. Как-то раз я организовала банду. Рано утром мы забрали у охранника журнал и подтерли там оценки. Себе поставили хорошие, а тем ребятам, которые нам не нравились, – плохие. Естественно, нас поймали. Вызвали к директору, был жуткий скандал, но нас все-таки простили. А учителя потом стали копировать оценки из журнала к себе в отдельные тетрадки и тем самым обезопасили себя от подобных инцидентов.

Мне никогда не давалась история. Сейчас я понимаю, что эти знания нужны и полезны. А тогда просто всё заучивала, особенно не вникая. Ведь я жила в теплой и благополучной семье, и не могла понять своим детским мозгом, почему на Земле происходило столько войн, убийств и кровопролития. Мне казалось, что во всём мире должен быть мир, и я не понимала, зачем изучать то, что приносило людям страдания и боль – все эти завоевания земель, революции и прочее.

Как это ни странно, я неплохо знала химию – благодаря моей школьной подруге Лере, а, точнее, её маме, которая работала в сфере химической промышленности… В девятом классе, когда нужно было выбирать экзамены, Лера подбила меня сдавать химию с ней за компанию… И я этот предмет все-таки выучила. Сейчас, конечно, не вспомню абсолютно ничего, но тогда – на удивление, все понимала.

Несмотря на то, что я проучилась шесть лет в школе с испанским уклоном, сказать, что я знаю этот язык, я до сих пор не могу. Возможно, это связано со стрессом, который я испытала, переходя в эту школу. Она была у меня уже второй по счету. При этом английский для меня – практически родной.

Я не пробовала никакого алкоголя лет до шестнадцати – семнадцати. И сколько себя помню, постоянно училась. У меня всегда было очень много дополнительных занятий: теннис, танцы, музыка, английский, испанский, математика… Мой день был расписан буквально по минутам. Я уходила в школу утром и занималась до 9-10 часов вечера, а потом садилась делать уроки.

Помню, когда мне было лет 15, мы пошли с классом в кино, и классная руководительница спросила меня: «А у тебя вообще есть какие-то знакомые, помимо одноклассников?» Я задумалась и поняла, что нет, потому что у меня просто не хватает на это времени.

А ещё, хоть в это сейчас и сложно поверить, но в школьные годы у меня были большие проблемы с лишним весом. Лет с четырнадцати, наверное, я начала резко его набирать. Чтобы было понятно – если сейчас я вешу сорок пять килограммов, то тогда весила примерно пятьдесят восемь. Я была прыщавая и толстая (без преувеличений, объективно!), и это меня, конечно, сильно беспокоило, потому что всем девочкам хочется быть красивыми. Я была дико закомплексована из-за этого, чувствовала себя «гадким утенком», которому наверняка не суждено стать белым лебедем…

Папа тоже очень переживал по этому поводу, меня даже отправляли в специальные клиники для похудения, но ничего не помогало. А потом, годам к восемнадцати, всё прошло само собой – вместе с переходным возрастом и гормональной перестройкой.

Вообще, если бы тогда меня спросили, как я отношусь к школе, вряд ли я бы нашла какие-то добрые слова для этого периода своей жизни. А сейчас понимаю, что мои школьные годы были очень хорошими, и я вспоминаю их с большой теплотой и благодарностью…

Все мы родом из детства. Я долгое время пыталась анализировать свою личную жизнь и понять, откуда взялись корни моей «жертвенности»? Почему я вообще привлекла внимание именно мужчины-тирана? Как допустила возможность абьюзинга по отношению к себе, причем, не только психологического, но и физического? Почему не могла, да и не слишком хотела противостоять ему?

Оказывается, все очень просто. Мы не рождаемся жертвами, но отчасти нас можно такими воспитать. И если впоследствии эту форму поведения и мышления не изменить, вы всю жизнь будете привлекать к себе внимание мужчин только такого типа. Это замкнутый круг, из которого нужно обязательно найти выход. И как можно скорее. Я его, к счастью, нашла… Но об этом позже. А пока я расскажу вам о своей семье.

Мой дедушка по папиной линии был моряком, и папа изначально хотел пойти по его стопам. Он учился в Академии морского флота в Санкт-Петербурге и потом, на протяжении нескольких лет, ходил в рейсы – в качестве главного механика. Кстати, именно в порту он познакомился с моей мамой. Она работала там секретарем. Папа рассказывал, что однажды в портовой конторе он увидел девушку, в которую влюбился с первого взгляда. Но подойти к ней тогда не решился, поскольку был человеком достаточно скромным. И тут вмешалась судьба – оказалось, что у них есть общая знакомая – папина одноклассница. Через нее он достал мамин номер домашнего телефона (мобильных же еще не было), набрался смелости и позвонил. Трубку взял мой будущий дедушка – ее отец. Мама с папой несколько раз общались по телефону, потом встретились…

На первом свидании папа повел себя очень оригинально. Он не нашел другого способа выразить свои чувства и дал маме огромную по тем временам сумму – 500 рублей. Просто так, чтобы она смогла купить себе все, что захочет. Тогда было время тотального дефицита, и он, видимо, решил, что такой практичный подарок – лучше, чем банальные цветы или конфеты. После этого он ушел в рейс на полгода…

Когда мама вернулась домой с такими деньгами, разразился грандиозный скандал. Дедушка кричал: «Откуда у тебя эти деньги? Просто так ничего не бывает, значит, ты занимаешься чем-то непристойным!» Но мама сумела все же отстоять и себя, и свои чувства к папе.

Раз в месяц у моряков была возможность звонить из рейса домой. Так на протяжении полугода они и общались – по несколько минут, в окружении ждущих своей очереди на звонок матросов. Когда папа вернулся, то сказал маме, что не может без нее жить… С тех пор во все поездки они отправлялись только вместе.

Вспоминая взаимоотношения своих родителей, и даже учитывая свой негативный опыт личной жизни, я по-прежнему верю в любовь с первого взгляда и в преданность до самой смерти.

Мой отец всегда хотел быть политиком. И дело было вовсе не в больших деньгах (уж я-то его знаю!). Он хотел быть полезным и нужным людям, хотел попытаться изменить хоть что-то в этой устоявшейся системе сомнительных ценностей.

Я очень четко запомнила момент, это был 1993 год, когда в Петербурге начались забастовки из-за того, что людям не выплачивали зарплату в срок, назревал настоящий мятеж. Огромная толпа негодующих жителей города пришла к Заксобранию с требованиями объяснить им, что происходит.

Из всех чиновников только мой папа нашел в себе смелость выйти к этой разъяренной толпе. В него летели помидоры, ему угрожали, но он сумел убедить собравшихся, что, как председатель ЗАКСа, сделает все, что в его силах для того, чтобы каждый мог получить свои честно заработанные деньги. И люди поверили ему – успокоились и разошлись по домам.

Он вступил в политическую гонку сразу же, как только заработал достаточный для этого капитал. При этом, мама рассказывала, что когда она была беременна мной, денег катастрофически не хватало, и отец по ночам работал в такси. А с утра приносил маме фрукты, при этом сам ничего не ел – здоровье мамы и ребенка было для него важнее.

Вскоре папа успешно прошел в депутаты Заксобрания Петербурга, а впоследствии стал его председателем. Это была его мечта, к которой он шел много лет. Несмотря на то, что он не умел проявлять любовь к детям (а его этому не научили или не хотели научить его собственные родители, об этом я расскажу чуть позже), я считаю своего отца потрясающим человеком – добрым, ироничным, с огромным сердцем. Он навсегда останется для меня абсолютным идеалом мужчины. Жаль только, что, когда я начала это осознавать, времени для общения у нас оставалось совсем немного…

У нас было много семейных традиций, к сожалению, со смертью моего папы они несколько утратили свою актуальность, потому что, в основном, всё и всегда в нашей жизни вращалось вокруг него, он был таким эпицентром нашей семьи.

Мы всегда отмечали Новый год вместе, на даче. Приходили папины коллеги, бабушки, дедушки, накрывали традиционный новогодний стол. Ездили кататься всей семьёй на лыжах. Мы вообще очень много всего делали вместе – и отдыхали, и путешествовали.

При этом с папой у нас всегда были, скорее, деловые отношения, мы даже здоровались с ним за руку. Помню, в первом классе у меня вышло две четвёрки в последнем триместре. Папа из-за этого очень разозлился, был мной страшно недоволен. Меня даже отправили на некоторое время с глаз долой – к бабушке…

Тогда я считала, что такое общение дочери и отца – это норма. Теперь же, став взрослой, думаю, что, возможно, именно в этих отношениях и надо искать начало той самой моей «жертвенности», желания заслужить чуть больше папиной любви, принеся в жертву свои собственные желания и потребности. И именно она, та самая «жертвенность», сыграла со мной впоследствии злую шутку в моих отношениях с мужем Сашей.

На самом деле, как я сейчас понимаю, папа был авторитарным человеком. Он требовал от меня делать все по максимуму: я должна была лучше всех учиться, быть первой во всех кружках, в которых занималась. И это сформировало мой характер. Мне важно было доказать всему миру, а в первую очередь, своему отцу, что я чего-то стою. И я это делала со всей отдачей.

Помню, как-то я подошла к нему с аналитической задачкой, но он не смог мне ничего объяснить, очень разозлился, а я разрыдалась и больше к нему никогда с математикой не подходила.

Сейчас я понимаю, что мне очень не хватало папиной любви и внимания. Я не осуждаю его ни секунды, потому что он сам рано потерял отца, и у него были очень тяжелые отношения со своей семьёй. Его, как мне кажется, в детстве никогда не любили, поэтому и он не умел проявлять свои чувства. Наверное, только в последние два года до его смерти он стал открыто говорить, что любит меня. Сейчас, анализируя всё это, я понимаю, что он и не мог мне дать того, о чем сам никогда не имел представления.

Помню, папа хорошо играл на фортепиано и пел. И очень хотел, чтобы я тоже училась музыке. Боясь его разочаровать, я честно занималась, но мне это совсем не нравилось, и после окончания музыкальной школы и до сих пор за пианино я ни разу так и не села.

Ещё он очень хотел, чтобы я закончила театральный институт, и я даже туда поступила. Возможно, это был тогда очень правильный поступок. Сейчас мне кажется, что профессия актрисы как раз очень бы мне подошла. Но тогда учеба в театральном занимала все мое время, а я, как подросток, не видевший свободы в буквальном смысле этого слова всю свою школьную жизнь, нуждалась в ней, как в воздухе. Согласитесь, рано или поздно с каждым молодым человеком происходит нечто подобное.

Спустя какое-то время я просто не выдержала такой нагрузки и перевелась на журфак. Опять же, вполне возможно, что это стало очередной моей ошибкой. С другой стороны – это тоже опыт, который мне надо было получить, чтобы стать той, кем я являюсь сейчас.

Родители учили меня обращаться ко всем людям на «Вы», и эта привычка сохранилась до сих пор. Я так обращаюсь даже к своим ровесникам, мне сложно перейти на более неформальное общение. Я понимаю, что время меняется, люди стали более раскрепощенными в общении друг с другом, но не могу себя в этом перебороть. Пока что, по крайней мере.

Воспитывали родители нас с братом достаточно строго. Но меня как девочку все же несколько оберегали, предполагая, что я выйду замуж и счастливо проживу в браке лет двадцать пять. То есть папа видел модель моей семьи такой же, какая была у нас: мама занималась домом, бытом, детьми, поддерживала его, а он работал. Но сложилось все по-другому…

Теперь у меня самой растет мальчик. И я хочу, чтобы мой сын был самостоятельным в этой жизни. Мне сложно пришлось при разводе, и теперь я понимаю, что произошло это в том числе из-за того, что я была недостаточно адаптирована к самостоятельной жизни. Произошло такое резкое осознание, взросление и переход от инфантильности к суровой действительности.

Я не хочу, чтобы у моего сына было так же. У него уже есть задатки футболиста, и, думаю, будет хорошо, если он уже в ближайшей перспективе пойдет в секцию, начнет играть и, став взрослым, сможет всегда сам себя обеспечить, сам за себя постоять, ни на кого не рассчитывая, кроме как на себя самого. Ну а я, конечно, всегда буду рядом.

Когда я была замужем, у нас с мужем был фонд, помимо которого я вела несколько его проектов: книги, линейка одежды, какие-то мастер-классы… Однажды папа мне сказал: «Я никогда не думал, что ты можешь быть такой сильной и решительной, контролировать огромное количество вещей». Эти слова настолько запали мне в душу, что я постоянно держу их в голове. Потому что теперь я знаю, что, по большому счёту, действительно много чего могу.

Я многого не успела сказать своему папе. Думаю, что сейчас наши отношения были бы намного теплее, искреннее, потому что я уже раскрылась, как женщина, и понимаю, что такое любовь, именно любовь к родителям. После смерти папы я отчетливо поняла, что ничто не вечно на этой земле, и очень резко повзрослела. Теперь я стараюсь уделять своим родным максимум внимания и показывать им свою любовь.

С мамой у меня всегда были хорошие отношения, она – мой самый близкий друг, самый родной человек. Когда случается какая-то неприятная или сложная ситуация, а они с завидным постоянством в моей жизни происходят, я всегда обращаюсь к ней за советом.

Во время истории с разводом именно мама была тем человеком, который поддерживал меня от начала до конца, и, если бы не она, не знаю, пережила бы я вообще весь этот кошмар или нет.

Когда я поступила в университет, внимание со стороны родителей ко мне немного ослабло, папа старался уделять больше времени брату, чтобы воспитать его в мужских традициях. И я почувствовала некую свободу, точнее, вседозволенность. Зная меня как прилежную ученицу, родители не могли даже себе представить, что я могу начать ходить по клубам, выпивать, пробовать курить и перестать учиться.

Я с большим трудом закончила университет. И сейчас, когда мой брат учится заграницей, я всегда говорю ему о том, что его жизнь – только в его руках, никто ни от чего не застрахован. Даже если со временем ты станешь богатым человеком и сам сможешь обеспечивать семью, нужно пожить в тяжелых условиях, чтобы понять, как живут другие люди, как зарабатываются деньги, и, прежде всего, делать всё самому.

Когда я не могла сдать какой-то экзамен, то просто платила за оценку, и то, что мне в этом не отказывали, сыграло со мной злую шутку. Сейчас я это понимаю. И хочу сказать всем, кто читает эту книгу – никогда не делайте ничего за своих детей. Они должны все пройти сами. Потому что жить дальше – только им.

Отлично помню тот день, когда родился мой брат Влад. Помню даже, во что я была одета – на мне был такой зелёный свитер в полоску. Сначала я, конечно, не поняла, что у нас появился новый член семьи, а когда осознала, начала дико ревновать.

С детством брата связана одна ужасная история. Сейчас мне за нее очень стыдно, но я ее сама даже не помню, сужу только по рассказам взрослых и, наверное, это должно меня как-то извинить. Однажды в школе я подцепила… вшей. И по ночам подходила к кроватке брата и трясла над ним головой, чтобы и у него тоже появились эти противные насекомые.

Потом, когда ему было лет пять-шесть, я как раз доросла до периода взаимоотношений с мальчиками и нашла в нем отличного слушателя – он знал все о моих неудачных романах, каких-то жизненных перипетиях. И, надо отдать должное, несмотря на возраст, всегда давал мне очень мудрые советы, к которым я частенько прислушивалась.

В детстве брат, в отличие от меня, читать совсем не любил. Может быть, потому что, как и всем детям его возраста, ему больше нравились всякие гаджеты. Папа, конечно, сердился, ставил меня в пример и заставлял его читать разными способами.

Был такой забавный случай. Как-то папа велел ему прочитать какое-то количество страниц из книги «Дети капитана Гранта» и пересказать. Братишка прибежал ко мне в ужасе, со словами: «Я просто не могу за день прочитать столько!» Как сестра, я не могла ему не помочь. Нашла краткое содержание, он выучил сюжет, запомнил имена героев и успешно отчитался перед папой, который остался очень доволен… Да, такое у нас частенько с ним «прокатывало».

Когда брат подрос, мы сильно сдружились. Сейчас он учится за границей, мы не так часто общаемся, но я чувствую себя с ним одним целым. Мой брат – это как я, только мальчик. И ещё забавно, что мы оба сохранили в себе, неосознанно, многие привычки отца – манеру разговора, какие-то жесты. Брат очень на него похож. Иногда, когда он что-то говорит, я даже мысленно вижу перед собой папу, как будто это он произносит свои фирменные фразы.

Сейчас ему пятнадцать лет, и он – моя большая защита и опора. Особенно остро я это поняла в момент развода, когда мне было безумно одиноко. Я иногда приходила к нему, он обнимал меня и находил правильные слова утешения. И это меня согревало.

А еще он очень здорово поет. Когда мы собираемся все вместе, семьей, он поёт «О, море-море» – так, как пел эту песню наш папа…

Мы с Владом, скорее, друзья, а не старшая сестра и младший брат. Я ему рассказываю о своей личной жизни, о работе, а он всегда находит для меня слова поддержки или разумный совет.

Брат был сильно привязан к Саше, дружил с ним, и очень переживал наш разрыв. Особенно, когда во время наших размолвок мой муж стал нелестно о нем отзываться. Я до сих пор не знаю, по какой причине это произошло, потому что мой брат – очень хороший мальчик. Возможно, это делалось лишь для того, чтобы задеть меня. Естественно, мне это было неприятно. Я считаю, что когда люди расходятся, это проблема только этих двух людей, и она никак не должна отражаться на родственниках, на близких, которые ничего плохого никому не сделали.

Когда мы разводились, брат звонил Саше, писал, но тот не выходил на связь. Видимо, он принял позицию «раз всё, значит, всё». А Владу, когда он потерял отца, конечно, нужно было мужское плечо, и он переживал из-за того, что Саша перестал с ним общаться. Для него это было безумно тяжело. При этом, когда в нашей семье случилась эта большая трагедия – смерть папы, брат повел себя очень по-мужски – всегда был рядом со мной, вытаскивал меня из истерики и непотребного состояния, поддерживал, обнимал, целовал…

Я вижу, что он растёт настоящим мужчиной. Мужчиной, которым можно гордиться. Даже если я больше не выйду замуж, у меня всегда будет мой брат, который стал для меня воплощением идеала мужчины: он самостоятельный, умный, всегда всё рационально взвешивает, в свои пятнадцать лет может найти выход из ситуации, в которой я бы растерялась, и я за это его очень уважаю.

Бывает, что мы ссоримся, а как без этого? Когда я вышла замуж за Сашу, то, так или иначе, стала вхожа в мир шоу-бизнеса, и брату это очень не нравилось. Он даже мог поругать меня – например, за позднее возвращение домой. А я устраивала ему взбучки из-за учебы. В отличие от меня, он далеко не самый прилежный ученик.

Но, по большому счёту мы, конечно, друг друга очень любим. Брат для меня был и остается большой поддержкой, он очень помогал мне и в те моменты, когда я сначала осталась одна с сыном, а потом – когда его у меня отобрали.

Брат всегда вселял в меня уверенность в том, что все проблемы мы сможем решить, потому что мы – дети своего отца. Мы – не та семья, которая сдаётся и опускает руки.

– Милана часто вспоминает о том, что в детстве родители ставили ей высокую планку и хвалили ее за достижения. Папа искренне восхищался ею, когда она добивалась успехов в том, что делала. С одной стороны, отец транслировал Милане: «Ты – лучшая, ты можешь добиться всего!» С другой стороны, Милана, будучи ребенком, воспринимала эти слова как то, что она не имеет права на неудачу. Она чувствовала, что должна оправдывать ожидания своих родителей. Она и ее семья находятся в центре внимания, а значит, она должна сделать так, чтобы родители гордились ею.

В результате, у Миланы сформировалось подсознательное убеждение: «Меня любят за мой успех. Чтобы меня любили, я должна чего-то добиться в этой жизни. Причем, успешной нужно быть во всем: в семейной жизни, самореализации, бизнесе».

Возможно, поэтому и в отношениях с мужем Милана, держа в голове идеальную модель своих родителей, которые прожили более 20 лет в браке, стремилась во чтобы то ни стало, закрывая глаза на какие-то моменты, до последнего сохранить свою семью.

Сейчас, когда все ужасы нашего брака позади, я понимаю, что отношения с Сашей – это классический пример абьюза. Мой бывший муж – человек с нарциссическим расстройством, социально-нарциссический психопат, так называемый «перверзный нарцисс». Люди, как правило, не рождаются такими, а становятся – в результате обстоятельств, чаще всего, формирующих их в детстве.

Повторюсь, я не говорю о своём муже как об ужасном и плохом человеке, потому что я общалась с его родителями и знаю многое о его детстве. Сейчас я понимаю, что во многом причиной того, каким он стал, послужили именно они.

У Саши всегда были очень тяжелые отношения с матерью. Она постоянно была недовольна, не удовлетворена жизнью. Ее не устраивали его женщины, его дети, его жизнь, его друзья. Создавалось впечатление, что он её не устраивал весь. Каждый раз, когда мы говорили с ним про его маму, я слышала в его голосе обиду. А ведь то, как человек относится к своей матери, – один из наиболее важных показателей. У меня сложилось ощущение, что Саша её просто ненавидит. Он рассказывал мне вещи, очень обидные для ребёнка. Даже если этому ребёнку 30 лет. Я пыталась отогреть его своей любовью, но в глубине души понимала, что это невозможно. Психотип уже сложился.

Конечно, у человека всегда есть выбор. Даже если ты стал алкоголиком или наркоманом, у тебя всегда есть возможность осознать свою ошибку и начать работать над собой, попробовать что-то в себе изменить. Но Саша этого не понимал и до сих пор не понимает. И, учитывая то, что за его плечами уже три брака (не знаю уж, сколько их будет на момент выхода книги), возможно, никогда не поймёт.

Я много думала о том, почему моей моделью поведения с мужчинами стала позиция жертвы. Ведь началось это не с Саши. До него у меня были отношения. Не могу назвать их серьезными, но и в них я уже была жертвой, естественно, этого не осознавая.

Нам было по 18 лет, звали его Влад Новиков. Он профессионально занимался горнолыжным спортом в дисциплине «гигантский слалом» и даже принимал участие в Олимпиаде 2014 года. В общем-то, это были мои первые серьезные чувства к парню, хотя сейчас, анализируя, вряд ли я могу назвать их любовью. Точнее, конечно же, не могу.

Вообще, если в отношениях тебе приходится «прогибаться», причем, по собственной воле, под прихоти своего партнера – это нельзя назвать красивым словом «компромисс». Рано или поздно ты поймешь, что это деструкция, ведь с таких вещей начинается ограничение твоего личного пространства, и, как следствие, насилие над личностью, даже если ты идешь на подобное добровольно, из-за большой, как тебе кажется, любви, застилающей глаза.

Думаю, что склонность к позиции жертвы была во мне еще с детства, и воспитал ее, как это ни грустно осознавать, мой папа, который сам всю жизнь был недолюбленным ребенком.

С Владом мы встречались около двух лет – с 18 до 20 примерно. В какой-то момент мы даже начали вместе жить. И сейчас, анализируя эти отношения и сравнивая их с теми, какие были у нас с Сашей, я понимаю, что уже тогда можно было заметить похожие признаки абьюза. Влад пытался ограничивать мою свободу, постоянно критиковал мою внешность – за что, на самом деле, я даже благодарна ему сейчас, потому что теперь я выгляжу намного лучше. Если бы он мне этих слов не сказал, возможно, я не стала бы работать над собой.

Вот только один из ярких примеров наших деструктивных отношений с Владом. Мы, как я уже сказала, жили вместе, я периодически уезжала к родителям. Однажды я, побывав у них, поехала вечером к нему. А жил он в загородном доме. По пути звонила, но он не брал трубку. Когда я подъехала, меня встретил охранник и попросил не входить в дом. Но я все-таки зашла, естественно, заподозрив неладное.

Передо мной открылась классическая картина – недопитое вино на столе, на полу – разбросанная одежда… Конечно, я сразу поняла, что увижу, когда зайду в спальню, где мы с ним обычно ночевали. Так оно и было. Но вместо того, чтобы, как уважающая себя женщина, как-то проявить себя или хотя бы устроить скандал, я просто спустилась вниз, позвонила ему и спросила, что это такое. Обиднее всего было то, что на следующий день мы с ним должны были вместе улетать в Дюссельдорф.

Он не нашел ничего лучше, как ответить мне следующее: «Милан, слушай, ну, ситуация уже случилась, я же не могу девушку прямо сейчас выгнать. Ты переночуй в соседнем доме (на территории был еще один дом)». И я послушно пошла. Конечно, прорыдала всю ночь, но утром мы, как ни в чем не бывало, вместе с его отцом сели в самолет и улетели в Дюссельдорф…

В общем, все это говорит обо мне как о женщине, которая себя не уважала и не любила.

Расстались мы, в итоге, конечно, из-за меня, хотя не будем сбрасывать со счетов и возраст. Как я уже говорила, для меня любые отношения с мужчинами должны были соответствовать той модели семьи, в которой я выросла. А парням в 18 лет подобные серьезности и близко не нужны, они, прежде всего, должны самореализоваться, и это, наверное, правильно.

Ровно то же самое я буду рекомендовать своему сыну, когда он подрастет – прежде всего, нужно обрести себя и встать на ноги, а уже потом заводить семью. Конечно, я знаю и другие примеры, когда люди остаются вместе со школы, рожают детей, и все у них хорошо. Но на мой взгляд, это, скорее, исключение из правил.

В общем, два года мы мучали друг друга и, наконец, разошлись. Сейчас мы, кстати, в хороших отношениях, и даже периодически встречаемся.

Закончив университет, я стала готовиться к поступлению в магистратуру Вестминстерского института в Лондоне, на отделение международной журналистики, бакалавриат которого я заканчивала в Санкт-Петербурге. В этот момент в моей жизни и появился тот человек, который в дальнейшем меня во многом сформировал. А если выразиться глобально – полностью изменил вектор моей судьбы. Ведь, по сути, я попала в его руки ещё совсем ребёнком.

Все началось с того, что он написал мне в WhatsApp, сказал, что нашёл мой номер посредством «семи рукопожатий». И я до сих пор так и не выяснила, кто же дал ему мой телефон.

Казалось бы, после того, что я пережила в Швейцарии, эти отношения должны были закончиться – сразу и бесповоротно. Но… я все еще любила его. Точнее, продолжала находиться в роли жертвы.

Ужасный эпизод в Цюрихе закончился тем, что я вместе с родителями улетела в Россию, а Саша остался и полетел следующим рейсом. Около месяца мы не общались. Я прилагала огромные усилия, чтобы не отвечать ему, хотя он отчаянно искал встреч со мной и с моими родственниками. Ежедневно присылал охапки цветов со словами извинений.

Надо отметить, это был первый раз за всю нашу совместную жизнь, когда Саша в принципе извинялся передо мной. Это вообще противоестественно для абьюзеров, но, видимо, тут сделал свое дело здравый смысл и адвокаты, которые вразумили его, что может произойти, если я подам на развод, и вся эта история уйдет в прессу. Он просто не мог этого допустить.

В итоге, примерно спустя месяц, он наткнулся на мою маму в ресторане недалеко от дома моих родителей и в буквальном смысле набросился на нее. У него текли слезы, он говорил, что совершил самую большую ошибку в своей жизни, что нет человека, который понимает его лучше, чем я, и он готов на что угодно ради восстановления нашей семьи.

Мама не стала рассказывать мне об этой «случайной» встрече, так как знала, что я сразу же вернусь к нему, ведь он «все осознал»! Она посоветовалась с папой, и, видя, в каком подавленном состоянии я нахожусь, они решили, что папа должен встретиться с Сашей сам.

Встреча состоялась. На ней мой муж продолжал обливаться слезами и утверждать, что готов пойти на все, на любые жертвы, только чтобы сохранить отношения со мной.

– Какие, например? – задал резонный вопрос мой папа.

Саша задумался (на самом деле, как бы задумался, я уверена, что его юристы еще тогда просчитали все ходы на сто шагов вперед) и сказал:

– Давайте, я переведу весь свой капитал на счет Миланы, и, если подобное повторится еще хоть раз – она заберет эти деньги себе.

Как вы уже могли догадаться, подобное потом, конечно, повторялось, и неоднократно.

Но тогда я была готова на все, чтобы его оправдать. Конечно, я понимала головой, что в нашей семье никогда уже не будет полноценных доверительных отношений, вероятно, рано или поздно произойдёт рукоприкладство и много чего еще. Но даже эта ужасная сцена в швейцарских апартаментах не помогла мне снять «розовые очки». Я была готова оставаться с ним. И отказывалась понимать, что больше не представляю для него никакой ценности.

В конечном итоге, мы встретились с мужем – в том самом ресторане, у моего дома. Таким я не видела его еще никогда – раздавленным, убитым, словно умерли разом все его родственники или его уволили из «Зенита» (если честно, но, как это ни цинично звучит, не знаю, что для него было бы большим потрясением).

Мне казалось, он был совершенно искренним, когда говорил мне тысячи теплых слов. Уверял, что ему нужна моя поддержка, и что он ни есть, ни пить не может без меня, что уж говорить о тренировках.

Девушки, всем на заметку – когда тиран ведет себя подобным образом, знайте – это маска. Никогда человек с таким психическим отклонением не изменится внутренне (по крайней мере, без вмешательства специалиста), а вот манипулировать и показывать искреннее раскаяние люди такого типа умеют очень естественно и легко, когда это им требуется.

И я поверила. Поверила, так как любила, была полностью зависима от него, и мне просто хотелось забыть весь этот произошедший кошмар, свернуться клубочком у него под боком и сделать вид, что ничего страшного не произошло.

В этот же день мы поехали в банк, и он перевел на мой счет все свои активы – порядка четырех миллионов долларов.

Наши отношения продолжились, я вернулась в его дом. Саша был как шелковый – я не слышала ни одного грубого слова в свой адрес, он выполнял любую мою прихоть, разрешил снова общаться со всеми подругами, которые до этого были в нашем доме персонами нон-грата. Он утверждал, что был слишком категоричен и вообще пересмотрел свои взгляды на наш брак.

Ну, а что я? Я была счастлива. Знаю, это звучит абсурдно – как можно радоваться жизни с человеком, который нанес тебе столько увечий и принес столько унижений. Но зависимость, а в моем конкретном случае созависимость – это самый сильный наркотик из всех существующих, на мой взгляд.

Спустя буквально два-три месяца я узнала, что беременна. Саша как-то странно на это отреагировал. Он был вроде бы рад, но достаточно сдержан. Я это объясняла тем, что у него это уже не первый ребенок. Мне же было страшно. 23 года – достаточно молодой возраст для того, чтобы стать мамой. Я не понимала, как мне к этому относиться, что с этим делать, что будет завтра.

Я поставила на заставку своего телефона фотографию Саши, ту, где он еще маленький. Мне очень хотелось, чтобы наш сын был похож на него. Каждое утро я просыпалась и смотрела на эту фотографию.

Конечно, я понимала, что Саша не хранит мне верность, что он предоставлен сам себе. Но я старалась не думать об этом, чтобы не нервничать и не нарушать спокойствие ребёнка, который рос у меня внутри.

При этом я продолжала очень много работать, не могла усидеть на одном месте. Люди удивлялись, как я, на шестом месяце, с животом, бегала по офисам, устраивала аукционы нашего фонда… Саша никогда этого не ценил и, думаю, уже не оценит. Но это – его личный выбор.

Тогда, в 2016-ом, когда я забеременела, видимо, как раз и наступил момент, когда мы поменялись местами в треугольнике Карпмана – я вдруг осознала, насколько несправедливо Саша со мной поступал все эти два года. Возможно, свою роль сыграли и гормоны, и моя скопившаяся негативная энергия начала выливаться на него. И теперь уже я стала говорить ему, что меня много чего не устраивает, начала диктовать какие-то свои условия. Периодически мы ругались, и он уходил.

В канун Нового года Сашу позвали на НТВ – раздавать подарки детям от нашего фонда. Он вернулся оттуда совершенно пьяный. И, даже не дождавшись полуночи, уснул. Мне было безумно обидно, потому что все это произошло на глазах моего папы, его друзей, которые приехали к нам справлять Новый год. Выглядело это, мягко говоря, некрасиво. Конечно, все тактично помалкивали, но было совершенно очевидно, что мои близкие люди думают о такой ситуации.

На следующее утро был грандиозный скандал. Я выговаривала ему, что это, все-таки, Новый год, и я хотела бы провести его вместе с ним, но уж никак не с пьяным и спящим. Саша психанул и уехал.

Я сидела у мамы на коленях, с огромным животом, плакала и думала о том, что обиднее ситуации, когда тебя бросают с ребенком, может быть только, если мужчина уходит, а ты беременна. Рыдала, накручивала себя. Потом он успокоился, приехал и извинился.

Да, наверное, в этот период времени тираном была я. Это тоже часть деструктивных отношений, когда сначала прогибают тебя, а потом происходит некий поворотный момент, такой, как, например, беременность. И ты понимаешь, что тоже можешь манипулировать. Да, не отрицаю, я это делала. Но, думаю, это произошло потому, что к тому моменту я уже столько натерпелась, что при первой же возможности негативная энергия начала выплескиваться и находить выход вот в такой форме. Я понимала, что сейчас он мне ничего не может сделать. Когда он уходил, я могла следить по соцсетям, где он и что сейчас делает. Я могла по несколько дней с ним не разговаривать. По сути, наши отношения стали зеркальными – я мучила его так же, как до этого он поступал со мной. И это, конечно, совершенно неправильно. Но я не могла больше сдерживать в себе то, что накопилось за два года.

А вот то, что произошло потом, окончательно разделило мою жизнь на «до» и «после». Я была на девятом месяце беременности, через семь дней, в результате планового кесарева, на свет должен был появиться наш сын. Я хотела родить одиннадцатого апреля, чтобы Тёминым числом стало «11» – номер, под которым играл Саша.

Я сидела в торговом центре с коллегами по работе. Они листали ленты новостей в своих телефонах, и вдруг начали переглядываться и как-то странно смотреть на меня. Я почувствовала, что что-то произошло, спрашивала у них, но они ничего не отвечали. Кто-то сказал: «Ничего… Наверное, это шутка какая-то, прикол…»

Я выскочила из-за стола и позвонила Саше. Он сказал, что сейчас приедет, но на мои вопросы ничего не отвечал. Я вернулась за стол и увидела, что лица у всех белые, бледные, немые. Они не могли вымолвить ни слова. Я почувствовала, что произошло что-то ужасное, видимо, с кем-то из моих родителей. Снова позвонила Саше и тогда он сказал: «Твой отец погиб». У меня из руки выпал телефон.

Я, как заворожённая, ходила кругами по торговому центру. Было просто невозможно осознать, что твоего близкого, родного человека больше нет. Какими бы ни были у нас отношения, это – мой папа. Человек, который меня вырастил, дал образование, воспитание, заложил определенное отношение к жизни. Я им гордилась. Он был для меня авторитетом. И вот, в один миг я поняла, что его не стало…

Я боялась звонить маме, не знала, как с ней разговаривать. Позвонила брату. Он сказал, что это ещё не факт, вроде бы, папа еще в больнице. Но домработница подтвердила самое худшее: «Да, Миланочка. Так случилось». В интернете уже вовсю писали, что мой отец, якобы, пошел в баню в день траура (накануне в Петербурге произошел теракт – взрыв в метро), сразу после возложения цветов. Там он поскользнулся на лестнице, упал и разбил голову.

Но я уверена, что он никогда не пошел бы туда, тем более, в такой день, я слишком хорошо его знаю. Мы до сих пор не имеем никакой информации о том, что произошло на самом деле, и, видимо, не узнаем – в первую очередь, потому что это знание может быть небезопасно для моей семьи.

Такие вещи очень сильно меняют человека. Ты понимаешь, что жизнь вроде как объёмная и длинная, но, с другой стороны, может прерваться в любой момент. Человек не успеет попрощаться с близкими и родными, он просто уйдет. И ты никогда, никогда его больше не увидишь…

Я сидела на полу в торговом центре, пока не пришел Саша и не повез меня домой. Мне было очень страшно туда идти. Приехали папины коллеги. Вместо слов соболезнования, за редким исключением, они начали говорить, какое количество неких акций принадлежит нам, а какое – им. Мама была абсолютно потерянной. Я считаю, что она не восстановилась до сих пор.

Хотелось лечь, уснуть и никогда не вспоминать об этом. Это было четвертого апреля, а шестого – его похоронили. Очень много людей пришло поддержать нас. Было совершенно невозможно видеть этого человека в гробу, с зашитой головой…

Помню, как заплакал мой брат. Я не видела, чтобы он плакал, за все на тот момент двенадцать лет его жизни. Это было самое тяжелое время для нашей семьи. Я надеялась, что за моими плечами стоит Саша, что мы не одни. Но как же глубоко я ошибалась… Когда выносили гроб, он сказал: «Какой же это был великий человек, но он так для меня ничего и не сделал». Фраза резанула и запомнилась, но в тот момент я не могла до конца оценить весь ее цинизм.

А 10 апреля у меня начались схватки.

Думаю, именно с этого момента началось моё взросление, переоценка ценностей. С меня окончательно упали «розовые очки», и я увидела действительность. Тогда все это казалось мне концом света, но, видимо, только благодаря этим трагическим обстоятельствам я смогла адаптироваться к своей сегодняшней жизненной ситуации.

В ту ночь, с 9 на 10 апреля, мы спали втроём – я, мой брат и Саша – на одной кровати. Посреди ночи я вдруг почувствовала, что у меня сильно тянет низ живота. Я не хотела будить маму, она была в совершенно разбитом состоянии после похорон.

С нами в доме была моя тётя, и я побежала к ней. Рассказала, что чувствую странную тянущую боль, но не понимаю, что это. Она сказала, что у неё было кесарево, и она не знает, что такое схватки. Около четырех часов утра мы решили набрать врача.

Я разбудила Сашу и брата, чем они были не очень довольны. Говорили, что я все придумываю. Тетя же настаивала, что лучше все же перестраховаться и поехать в больницу.

Мы приехали в роддом, врач осмотрела меня и сказала, что мне пора срочно идти в родильное отделение. И это оказалось шоком для моих родных, которые считали, что я просто все выдумала.

Мне сделали эпидуральную анестезию. Врач сказал, чтобы я не шевелилась, иначе меня может парализовать. Я подумала, что это было бы не самым приятным финалом моей и без того печальной истории, и изо всех сил сосредоточилась на том, чтобы случайно не дернуться.

Примерно через час родился сын. Мне сделали какой-то укол, я заснула, а когда пришла в себя, оказалось, что я уже лежу в послеродовом отделении.

После анестезии мне было ужасно плохо, конвульсивно дергались ноги. Около семи утра я позвонила маме. Она уже была в курсе, сказала, что находится в больнице, но врачи пока ее ко мне не пускают. Саша прислал мне фотографию с новорожденным Тёмой, попросил, чтобы я отредактировала ее – закрыла ребенку лицо, чтобы он мог выложить снимок в свой инстаграм.

Через пару часов меня перевели в отдельную палату, там уже ждали мама с бабушкой, тетя, брат и Саша – с нашим новорожденным сыном. В этот момент (во всяком случае, мне так показалось), Саша был счастлив. Научно доказано, что перверзные нарциссы не умеют испытывать глубокие чувства, например, любовь. Но, безусловно, какие-то чувства он испытывал. Тем более, что наш сын родился темноволосым, и я в тот момент подумала, что не зря все это время занималась визуализацией – значит, будет похож на Сашу.

Первое, что я сделала, когда окончательно отошла от наркоза – то, что не могла сделать на протяжении последних девяти месяцев. Я попросила подругу привезти мне антидепрессанты. Выпила сразу много, чтобы просто не чувствовать всего того, что происходит в моей жизни.

Около десяти дней я провела в роддоме, а потом мы вернулись на Крестовский, в квартиру моих родителей. Несмотря на счастье, которым стало для меня рождение сына, началось совершенно мрачное время. Послеродовая депрессия – это вовсе не миф, я испытала ее на себе. А когда на нее накладывается посттравматический шок… Я проводила дни, закрывшись в комнате. Со мной постоянно случались истерики, которые Саша зачем-то снимал на телефон. Тогда я не понимала, для чего он это делает, да и мне было всё равно. Я полностью ушла в себя.

Так прошло около месяца. Я пила антидепрессанты, запивала таблетки алкоголем. Была абсолютно разрушена морально и эмоционально. Ничего не хотелось. Моя подруга Юля Барановская дала мне телефон психолога. На первой же встрече он попросил, чтобы я написала расписку самой себе, что я ничего с собой не сделаю.

Признаться, меня посещали такие мысли. Да, это позиция слабого человека, но тогда я была очень слаба из-за всего, что произошло – не представляю, кого такая ситуация не подкосила бы.

Спустя еще месяц Саша объявил мне, что он съезжает в наш дом, где мы жили до всего произошедшего. А я с ребенком остаюсь в городе, пока не приду в себя. Сказал, что устал от моего негатива и не хочет «растрачивать себя» на меня. И это в тот момент, когда мне больше всего на свете требовалось его внимание или хотя бы ежедневное присутствие…

Отъезд Саши еще больше усугубил ситуацию. Он пропал – не звонил, не приезжал к сыну. Я испытывала состояние невероятной беспомощности, когда любимый человек оставляет тебя. Заключая брак, вы говорите: «…и в горе, и в радости, и в богатстве, и в бедности…». Но все пошло совсем не так. И это меня угнетало еще больше. Мои личные границы были окончательно разрушены.

Единственный человек, который в это время был со мной – мой двенадцатилетний брат Владик. Он успокаивал меня, двадцатитрехлетнюю, убеждал, что мне необходимо прийти в себя, потому что от меня зависит спокойствие ребенка. А еще – потому что только мы с братом можем помочь нашей маме хоть немного восстановиться после смерти отца.

В тот период, когда мы с мужем уже не жили вместе, крестный нашего сына пригласил всех нас на Бали, где он отмечал день рождения. Я поехала с мамой и братом, а Саша – сам по себе. Но так случилось (это было просто совпадение) – нас поселили на виллах одного отеля.

Мы с Сашей на тот момент уже не общались, но он достаточно часто виделся и говорил с моим братом.

Саша большую часть времени был в состоянии алкогольного опьянения. На одной из вечеринок, приуроченных ко дню рождения крестного отца Тёмы, он поведал моему брату, что не переживает за возвращение тех денег, которые когда-то положил на мой счет. Потому что, по его словам, в его телефоне есть большое количество компромата на меня. Что это был за компромат, понять было нетрудно – это были те видео, которые он снимал в самый сложный для меня период, когда погиб мой папа, и я только-только родила. У меня были постоянные истерики, и я вела себя, мягко скажем, не совсем адекватно. Вероятно, какие-то из этих истерик он и снял на телефон, чтобы потом иметь возможность с помощью шантажа забрать обратно свои деньги.

Мой брат в ужасе прибежал к нам с мамой, рассказал обо всем. Мы были очень сильно обеспокоены всем этим, не знали, как правильно поступить в этой ситуации. Кому-то из нас пришла в голову очередная абсурдная идея – мы решили, что телефон у Саши надо украсть.

Брат знал, на какой вилле живет Саша. Как-то после одной из вечеринок Саша вернулся опять сильно пьяным и уснул. Мы с братом перелезли через забор его виллы, и, буквально, как в кино, пробирались ползком по дому. Саша спал, телефон лежал у него на груди. До него было буквально несколько метров, но я понимала, что не смогу их преодолеть, у меня не хватит моральных сил. Тогда мой брат отстранил меня, одним прыжком долетел до спящего Саши, схватил телефон, и мы с ним пулей выскочили с виллы.

На следующий день Саша обнаружил пропажу, вломился к нам, пытался угрожать, говорил, что нас заберут в местную тюрьму, если мы не вернем ему телефон.

Но закончилось все тем, что телефон этот он больше не увидел. Были, конечно, опасения, что он мог где-то сохранить эти видеозаписи, но, как потом стало понятно, нигде ничего не осталось…

В конце концов, я нашла в себе силы взять себя в руки. Но аргумент для этого у меня был совсем другой. Я хотела вернуться к Саше. Для этого я должна была дистанцироваться от мамы, которой требовалась моя поддержка, и от по-настоящему любящего человека – моего брата. Проглотить все обиды, нанесенные мужем. Я сделала это, как делают тысячи жертв тиранов и абьюзеров. И за оставшееся до нашего окончательного расставания время прочувствовала эту тиранию на сто процентов.

Мы с Тёмой переехали обратно, в загородный дом. И тут началась настоящая, жесткая деспотия. Саша постоянно требовал вернуть ему деньги, те, что он перевел на мой счет, как гарантию того, что больше не поднимет на меня руку. Давил на меня. Снова начал настаивать на том, чтобы я перестала общаться со всеми близкими подругами. Мог уйти посреди ночи, не говоря, куда и зачем.

Иногда мне казалось, что он пришел в себя, на несколько дней все становилось, как раньше. Мы веселились, вместе играли с сыном. Но потом кошмар продолжался.

В это же время произошла одна совершенно унизительная и ужасная история, из которой можно понять, насколько я была зависима, и насколько он не выносил меня. Мне написал рекламный агент, сказал, что Саше предложили сняться для рекламы Mastercard. Но Саша не хотел с ним работать, он знал этого агента. И я решила начать переговоры сама. Выслала Сашину биографию, статистику. Mastercard предложил контракт на весьма приличную сумму. И, естественно, в конце концов, Саша согласился.

Съемки должны были проходить в Израиле. Я была уверена, что мы поедем туда вместе. Но Саша уперся, сказал, что хочет лететь один. Мы в очередной раз повздорили. Мне было ужасно обидно, потому что этот контракт был целиком согласован мной, и каких сил мне стоило убедить его поехать!

В итоге, он уехал, а я, находясь в абсолютно неуравновешенном состоянии, полетела следующим рейсом и поселилась в том же отеле. Мне всё еще казалось, что если мы поговорим, то обязательно придём к чему-то позитивному.

Прилетев, я попросила на ресепшене ключ от его номера. Саша узнал об этом и позвонил охране, чтобы меня вывели из отеля. Он не хотел меня видеть и разговаривать со мной. Это было ужасно, унизительно. Но я не могла уйти от него. Ведь я жила только им. Сейчас я понимаю, что это было настоящее помешательство. Как же я не любила себя! Как легко отдавала всю свою жизнь и энергию в руки другого человека, которому была совершенно не нужна!

Прошло еще два месяца. Наверное, самым последним моментом наших взаимоотношений стал Сашин день рождения. 27 ноября ему исполнялось тридцать пять лет. Я решила сделать ему подарок – организовать праздник. Старалась максимально сэкономить наши деньги, договаривалась о том, что компании будут предоставлять нам услуги взамен на рекламные посты в соцсетях. Насколько я помню, мы заплатили только за аренду ресторана – все остальное, начиная от ведущего и заканчивая огромным салютом с горящими буквами «КЕРЖ 11» – все это было сделано по бартеру.

День рождения получился клёвым, веселым. Правда, на удивление, не пришёл ни один игрок из «Зенита» – и это о многом говорит. Были друзья моего папы, моя семья, люди, которые жертвовали в наш с Сашей фонд. Был даже Михаил Сергеевич Боярский, которому Саша отказался звонить, так как ему, якобы, было некогда. В итоге приглашениями занималась тоже я…

Помню, что на празднике он был недоволен тем, что я никак не могу расслабиться. А я, как организатор, должна была всё контролировать. Я не выпила ни грамма алкоголя, не употребляла никаких антидепрессантов. Потому что весь предыдущий месяц слушала, что я – алкоголичка и наркоманка. При этом, кроме упреков, с его стороны не было никаких попыток мне помочь.

В начале декабря, за несколько дней до того, как мы окончательно расстались, я была у психолога. И сказала ему, что у меня есть концепция – как сделать наш брак максимально долгим и счастливым. Психолог заинтересованно слушал.

По моему тогдашнему разумению, основой счастливых отношений с моей стороны могли стать смирение, терпение, умение всё «проглатывать», молчать, не проявлять агрессии. Это потом я узнала, что ярко выраженная черта людей тиранического типа – их нетерпимость к тому, что их жертва имеет собственное мнение или сопротивляется их власти. И когда отношения доходят до такой стадии, то конец близок. Уходит либо жертва, либо тиран, потому что он уже высосал из жертвы всю энергию.

Психолог мне тогда сказал: «Если ты не сможешь выплёскивать эмоции, то в какой-то момент просто взорвёшься». Но я была уверена, что всё смогу перетерпеть. Это же моя семья, у нас общий сын, и ради этого стоит запихнуть своё мнение куда подальше. И жить жизнью другого человека, которого я болезненно любила.

Четвёртого декабря был аукцион нашего фонда. Я приехала домой, зашла в прихожую, собираясь повесить свое пальто. И увидела, что в его куртке мигает телефон. Почему-то все самые трагические моменты нашей совместной жизни связаны с этими несчастными телефонами… Я достала его – он был, естественно, под паролем. Но на экране были видны всплывающие сообщения в WhatsApp – от разных неизвестных мне номеров. Мы – взрослые люди и понимаем, для чего заводится второй телефон с WhatsApp.

Я взяла телефон, поднялась наверх. Саша сидел и играл в приставку. Я попросила его объяснить, что все это значит. На что он, не повернув головы в мою сторону, процедил: «Если тебя что-то не устраивает, мы можем развестись хоть завтра». В соседней комнате спит наш полугодовалый сын. Прошло полгода со дня смерти папы. И… я молча проглатываю эти слова, как будто не произошло ничего особенного, иду и кладу телефон обратно в карман его куртки.

В этот момент я осознала, что полностью потеряла себя. От меня как от личности ничего не осталось. Очень многие женщины, которые годами живут в таких отношениях, не находят в себе сил уйти из них, если тиран их сам не бросает. Поэтому я в какой-то степени благодарна Саше, что он поставил крест на нашей с ним семье. Я бы не ушла. Я бы продолжала унижать и втаптывать себя в грязь, все глубже и глубже. Даже не могу предположить, чем это могло закончиться.

С этого дня, когда он просто поставил меня перед фактом, и я ушла, ничего не сказав, мы практически перестали общаться, хотя жили в одном доме. В один из дней я поехала навестить маму, Саша прислал мне смс: «Давай встретимся». Я написала: «В смысле? Я вечером приеду домой». Он ответил: «Нам нужно поговорить на нейтральной территории».

Я приехала в ресторан рядом с нашим домом. Несмотря на все происходящее, я не могла даже предположить дальнейшего развития событий. Я была уверена, что даже при наших нынешних обстоятельствах, он не поступит так, как он поступил. Ведь, по большому счёту, ничего критического не происходило. И только потом я поняла, что он планомерно готовил это отступление. Он специально снимал меня на видео, чтобы потом в суде представить доказательства моей невменяемости…

Он пришел и просто сказал: «Я не люблю тебя больше. Ты забираешь ребёнка, возвращаешь мне деньги». То, что мы нажили в браке, он был готов мне оставить, но свои личные сбережения требовал вернуть.

И, казалось, это все, что его беспокоило. Ни мое состояние, с которым я отчаянно пыталась бороться, ни тот факт, что у нас крошечный ребенок – ничего. Только деньги.

«Я тебя не люблю и сейчас понимаю, что, наверное, никогда не любил, это была ошибка», – у меня до сих пор в ушах звучит эта фраза. Я сидела за столом. И ровно, как в ту минуту, когда мне сказали о смерти папы, я почувствовала, что мое сердце падает куда-то в пятки. Я не понимаю, что он говорит, в голове – одна мысль: «Как я буду жить без этого человека, как я буду жить без него?» Вся моя жизнь крутилась вокруг мужа. У меня ребёнок от него, я ношу его фамилию, я обустраивала наш дом, я веду все его проекты… В этот момент он встал, и, не расплатившись, ушел.

Тогда я отчетливо поняла, что ни антидепрессанты, ни алкоголь мне уже не помогут. Я вышла на улицу – была зима, очень холодно. Я позвонила своей подруге и попросила антидепрессанты по рецепту. Приехала домой к родителям – и забылась.

На следующий день я проснулась. Мама и брат были в ужасе. Они рассказали, что я пришла, не говоря никому ни слова, открыла балкон и пыталась перелезть через перила. Меня вытащил брат. Но ничего этого я не помнила. Как почти не помнила последующие дни.

Мне диагностировали ярко выраженный невроз, граничащий с психозом. В семье было принято решение – начать мое лечение. Но я не была зависима от таблеток или от алкоголя. Я была зависима только от одного – от Саши. И лечить меня надо было только от него, от его колоссального влияния на мою жизнь.

Я обратилась в одну из московских клиник, где со мной работали психологи, психотерапевты, психоаналитики. Я прошла курс гештальт-терапии, была на разных психологических тренингах. Там я узнала очень многое о том типе личности, к которому принадлежит Саша. Поняла, почему он так себя ведет, и почему я выбрала именно его.

Теперь я знаю, что тираны отстают от жертвы, только когда не могут больше питаться её энергией. Когда у самой жертвы случается что-то в жизни (в моем случае – уход папы и роды), и она начинает направлять всю свою энергию на собственное восстановление. Как мне объяснили в клинике, если бы я в тот момент не начала принимать сильные антидепрессанты, то просто сошла бы с ума – таким образом мозг обезопасил бы себя.

Как я теперь понимаю, начать терапию было одним из лучших решений, потому что с моим количеством перенесенного стресса и уровнем разочарования мне просто необходимы были люди, которые могли бы меня поддержать.

Выбраться из зависимости крайне сложно. И один из главных выводов, который я сделала из своей ситуации – если вы нашли в себе силы уйти от тирана, постарайтесь больше ни в коем случае не контактировать с ним, это опасно для жертвы.

Еще один совет, который я могу теперь дать – очень важно осознать степень проблемы. Понять, что ваша жизнь претерпела такие изменения потому, что вы сами изначально приняли на себя роль жертвы. Жертва притянула к себе абьюзера.

Когда я начала терапию, то в какой-то момент мне стало казаться, что я все это понимаю, но зависимость все еще была слишком сильна. Мне нужно было время. Время лечит даже самые глубокие раны.

В клинике я провела в общей сложности четыре месяца. Правда, несколько раз в неделю ездила в Питер – навещала сына, который был с моими родными и с няней.

Был конец мая, День города, и все мои родные были на празднике. Сын вместе с няней находился на даче. А я – соответственно, в клинике. На следующий день я зашла в инстаграм и увидела в Сашином аккаунте фотографии Тёмы – у него дома.

Сначала я подумала, что они договорились с моей мамой, и она отдала Саше ребенка на выходные. Но все-таки решила позвонить бабушке. Она мне рассказала, что произошла какая-то совершенно дикая история. В то время, пока вся моя семья была на Дне города, Саша приехал на дачу, где находились няня с ребенком. Вместе со своим водителем и какой-то семейной парой они перелезли через забор, к ним выбежал охранник, они пытались оказать ему сопротивление. Охранник вышел с топором – есть даже видео-фиксация этого эпизода – и прогнал их, после чего Саша вызвал полицейских, видимо, с ними у него уже была договоренность. Охрану вызвали на допрос – якобы по подозрению в том, что они покушались на жизнь Саши. Дача осталась без присмотра, Саша подкупил няню, перелез, вместе с сыном на руках, через забор и уехал.

Как только я обо всем этом узнала, тут же вернулась из Москвы домой. Пыталась с связаться с Сашей, но он не выходил на связь. Я не могла сразу пойти в суд. Во-первых, потому что мы на тот момент еще были в браке, и я не была морально к этому готова. Во-вторых, у меня не было адвоката.

Так я узнала, что Саша украл нашего сына. Я не могла понять, зачем он это сделал. Ведь я никогда не запрещала ему видеться с ребенком, он всегда общался с ним столько, сколько хотел. Когда я осознала, что произошло, то просто села на пол и разрыдалась. Я и без того была эмоционально нестабильна. И вот – новый удар по моей психике. Началась вторая часть моих испытаний, теперь мне нужно было бороться не только за себя, но и за ребенка.

Я буквально обрывала Сашин телефон, но он не брал трубку. Теперь я знаю, что в таких ситуациях абьюзер уничтожает свою жертву до конца. И Саша шел до последнего. А у меня просто в голове не укладывалось, как такое вообще могло произойти. Ведь мы – родители, никто из нас точно не желает зла своему ребенку. Адекватные взрослые люди должны уметь договариваться…

У меня не было адвокатов, я не знала, к кому обратиться за помощью и приняла решение – сделать нашу историю достоянием общественности. Видимо, именно тогда я до конца осознала, что наши отношения закончились. При этом я не отдавала отчёт, правильно ли поступаю, но другого выхода просто не видела.

Как только я вышла в прямой эфир в инстаграмме и рассказала о случившемся, эта новость облетела все федеральные СМИ. Меня позвал на свое шоу Андрей Малахов. Я согласилась.

Мой ход сработал, я ведь неплохо знала Сашу. Как только наше семейное дело перестало быть только семейным, он тут же позвонил мне сам. Сказал, что даст возможность увидеться с сыном при условии, что я не пойду на шоу к Малахову. Естественно, я отказалась от съемок, поехала в дом, где мы когда-то вместе жили.

Саша встретил меня и сказал, что прежде, чем я увижу ребенка, я должна выполнить еще одно его условие. Сейчас я понимаю, какой я была дурой. Но тогда я была очень уязвима. Мое доверие было оружием против меня самой, и он им пользовался в полной мере. Чтобы увидеться с сыном, я должна была отдать Саше те деньги, которые он перевел, когда мы вернулись из Цюриха. И признать себя зависимой от наркотиков, потому что, по его словам, я оклеветала его на всю страну. Также я должна была поехать в клинику для наркоманов. И только после выполнения всех условий, он даст мне увидеть Тёму.

Я на все согласилась. Думаю, на моем месте любой сделал бы так же. Саша внушал мне, что я нестабильна, что у меня реальные проблемы с наркотиками. Но мне было наплевать. Первым делом я написала пост в соцсеть, что Саша помогает мне, и что я еду лечиться. Потом он дал мне минут на десять увидеть сына. И я перевела ему деньги.

В это время Ксюша Собчак предложила мне сделать интервью для журнала Oficiel. Я согласилась на интервью, потому что наши семьи дружили. Мой папа хорошо общался с ее мамой, Людмилой Нарусовой.

Я приехала в Москву, мы встретились в ресторане. Ксюша задавала, в общем-то обычные для журналиста вопросы, а я рассказывала ей свою историю. Она несколько раз спрашивала меня о том, почему я приняла решение – рассказать на весь мир о том, что являюсь наркозависимой (хоть это было на самом деле не так), ведь такие вещи наносят очень серьезный урон репутации. А я, боясь, что могу навлечь на себя гнев Саши, и что он расторгнет наши договоренности, как зомбированная, повторяла одно и то же, настаивала на том, что я все осознала, что у меня проблемы, что так будет лучше для меня и ребенка…

В какой-то момент она отложила диктофон и сказала: «Милана, чисто по-человечески, я тебя очень прошу – не делай того, что ты делаешь сейчас. Послушай свою маму (я ее тоже тогда не воспринимала, потому что Саша, имея на меня очень сильное психологическое и эмоциональное влияние, давил на то, что, на самом деле, это моя семья хочет мне зла, а не он). Как только ты сделаешь все, что он требует, переведешь ему деньги, он сразу исчезнет из твоей жизни». Но я была настолько морально опустошена, что не слышала ее. Даже довод, что подумает Тёма, когда вырастет и прочитает в интернете откровения, написанные от лица его мамы-наркоманки, меня не убедил. И мы все-таки записали интервью, где я говорила, что Саша делает все, чтобы мне помочь…

Тем не менее, все произошло именно так, как сказала Ксюша. И потом, спустя время, когда я уже выиграла все суды, мы встречались с ней – снимали передачу для моей программы на региональном телевидении, Ксюша мне напомнила о том разговоре. Я ей тогда ответила, что каждый учится на своих ошибках. Но сейчас я могу сказать, что всегда буду ей благодарна за ее сострадание. Сострадание к тем людям, которые, возможно, его не заслужили…

Итак, подписав брачный договор, я отправилась в наркологическую клинику в Тайланд.

– Особенность перверзных нарциссов в том, что они подбирают себе в жертву достаточно ярких, красивых, умных, интересных людей. А потом, шаг за шагом, разрушают их личность, до тех пор, пока не поймут, что больше ничего не могут с нее взять.

Так некогда полные жизни, яркие и цветущие люди в результате длительного общения с нарциссом оказываются полностью истощены, раздавлены, впадают в депрессию и даже прибегают к суициду.

Как правило, жертвой становится человек, который чего-либо «недобрал» в детстве или в предыдущих отношениях и думает, что может получить недостающее от нарцисса. Это может быть чувство восхищения со стороны партнера, ощущение заботы, любви и т. д.

Клиника, в которую я поехала, находилась на острове Самуи. По сути, это была наркологическая больница, но у меня язык не поворачивается так ее назвать. Скорее, это был такой дом взаимопомощи, где каждому было не все равно, что происходит с другими. Правда, достаточно дорогой.

Мы прилетели туда с Наташей Зенцовой, моим психологом. Сейчас она работает в моем Центре помощи таким же жертвам, какой была я. В отличие от большинства других специалистов, которые занимались со мной на протяжении всего времени выхода из кризиса, Наташа мне действительно помогла, и я не устану благодарить ее за это.

Помню, я зашла на виллу, где находилась клиника – бледная, худая, нервная. И увидела там достаточно счастливых, как мне показалось, довольных жизнью людей. Все они были ко мне очень по-дружески расположены. Тогда я подумала, что, может быть, это не самый худший вариант для меня, учитывая тот огромный стресс и давление, под которым я находилась в России ежедневно – как со стороны журналистов, так и со стороны Кержакова. Возможно, именно здесь я смогу немного прийти в себя и восстановиться морально. Так впоследствии и получилось. Меня очень поддерживали ребята, которые находились вместе со мной в клинике. Я благодарна каждому из них, со многими мы до сих пор общаемся.

Мое лечение представляло собой по большей части психологические тренинги. Еще мы писали дневники, где рассказывали о том, как зависимость повлияла на нашу жизнь. У большинства ребят были проблемы с наркотиками, но я сразу сказала руководству клиники, что это не мой случай. Я могу рассказать лишь о том, как патологическая зависимость от мужа изменила мою судьбу.

На самом деле, избавление от любого типа зависимости – будь то игромания, психотропные вещества или другой человек – это работа с собственной головой. При этом последний вариант зависимости, по крайней мере, у нас в стране, не считается чем-то из ряда вон выходящим. Напротив, проблемы как бы вообще нет. А ведь созависимость – это абсолютно такое же психическое заболевание, как зависимость от таблеток и чего бы то ни было другого. У всех этих вещей, в конечном счете, одно название.

Я много занималась со своим психологом, и она потихоньку подводила меня к мысли о том, что отношения с Сашей уже не восстановятся, а мне надо набираться сил для того, чтобы вернуться в Петербург и готовиться к непростому разводу.

Когда я собиралась в Таиланд, Саша пообещал мне, что тоже будет работать с психологами, что будет присылать мне фотографии нашего сына. Но, как только я уехала, он пропал. Уже в который раз его слова оказались ложью. При этом, именно он оплатил мое пребывание в клинике. Уже потом я поняла, что это был не жест доброй воли, а «инвестиция». Позже, от руководства клиники я узнала, что Саша требовал от них бумагу о том, что я наркозависимая, поэтому не могу воспитывать сына – имея такой документ, он мог бы легко забрать нашего ребенка и уничтожить мою жизнь. И я до сих пор благодарна работникам клиники за то, что они отказали ему в этой справке.

В клинике я пробыла два месяца. Каждое утро у нас проходило собрание – «Круг чувств». На нем мы, как понятно из названия, озвучивали свои чувства. Это очень важно для избавления от зависимости, ведь ее еще называют «болезнью замороженных чувств», когда человек не в состоянии признаться даже самому себе, что он на самом деле испытывает в данный момент и почему. Как правило, зависимость – это попытка убежать от своих реальных эмоций.

На самом деле, «Круг чувств» – это очень хорошая вещь. Когда ты учишься анализировать себя и свои ощущения, ты понимаешь, в каком эмоциональном состоянии находишься, и что ты можешь сделать для того, чтобы его стабилизировать.

У каждого, с кем я познакомилась в клинике, была своя реальная трагедия. Там не было ни одного человека, который начал бы употреблять наркотики просто от скуки. Каждый был в какой-то степени несчастен. Кто-то жил всю жизнь по указке своих родителей и выполнял их прихоти, полностью «забивая» на свои внутренние желания и интересы, кто-то потерял бизнес, кто-то не мог пережить расставание с любимым человеком…

Я всегда была категорически против наркотиков и отвергала тех, кто их употребляет. Клиника здорово изменила мое отношение к таким людям. Теперь я не считаю их потерянными. Я думаю, что они просто не смогли справиться с жизненными обстоятельствами и с той болью, которая скопилась в их душах.

Знаете, эти люди – намного более сопереживающие и трепетно относящиеся к чужому несчастью, чем, порой, любой здоровый человек. Их страшный опыт наделил их способностью к эмпатии.

После «Круга чувств» мы выполняли аналитические задания – исследовали себя, писали, зачитывали свои наблюдения вслух. Давали обратную связь другим ребятам. Сейчас я вспоминаю это время с какой-то теплотой. Потому что именно тогда я поняла, что мир намного шире, чем мне казалось в последние три года моей жизни с Сашей, когда единственное, что имело для меня значение – это его одобрение или порицание.

Находясь среди этих людей, я почувствовала, что стала меняться. Я уже не так остро переживала его очередное предательство и обман, когда он не выходил со мной на связь и не давал мне и моим родственникам видеть ребенка. Мне было легче это принять, потому что меня постоянно поддерживали. И каждый раз, когда я начинала мучиться в своих мыслях из-за этого и съедать себя, ребята забирали меня на пляж или позаниматься спортом, разговаривали со мной, и я отвлекалась.

Именно тогда я поняла, как важно проговаривать проблему, не держать ее в себе. Я, наверное, впервые в жизни была с людьми, фактически чужими, которым было на меня не наплевать. Так же и мне было не наплевать на всех этих людей, я прониклась каждой историей и каждой судьбой. Мы до сих пор с ними переписываемся. Конечно, по этическим соображениям я не могу назвать их имена, но это – мои друзья. И мне все равно, что было в их прошлом. Важно, что сейчас у них все в порядке, и каждый смог выбраться из того состояния, в котором он находился.

После аналитики, как правило, был спорт. Потому что, ни для кого не секрет, что физическая нагрузка приводит в порядок и голову, и тело, и вообще – структурирует.

После спорта мы читали ежедневники – алкоголика и наркомана. Есть такая программа – «12 шагов». Ее создали два человека, употреблявшие в свое время наркотики и вылечившиеся от этого. Мы читали эту книгу и высказывались по тексту, анализировали его. Потом мы, как правило, смотрели программные фильмы и ходили на индивидуальные консультации к психологам. Сколько раз за те два месяца я была в упадническом состоянии духа, моя Наташа меня из него вытаскивала – не передать словами! Но после разговоров с ней я выходила, подпитанная ее энергией, и понимала, что нет, это еще не конец.

Потом мы ужинали и ложились спать. И так – изо дня в день. Теперь я точно могу сказать, что благодарна этому центру и, в какой-то степени, Саше. Да, отправив меня в эту клинику, он собирался меня уничтожить, но, в итоге, сделал мне добро, сам, того не ведая.

Как только руководство отказалось выдать ему бумагу, подтверждающую, что у меня есть зависимость от психотропных и запрещенных веществ, он вышел со мной на связь и попросил о встрече. К тому моменту я уже понимала, что этот разговор будет очередной манипуляцией с его стороны. Моя семья уже нашла адвокатов – Ольгу Олеговну Герасимову и Ольгу Валентиновну Макарову. Это люди, которым я буду благодарна до конца своих дней, потому что они прошли со мной огромный путь. Сейчас они тоже работают в центре, который я организовала – не без их помощи в том числе.

– Когда я познакомилась с Миланой, первая моя мысль была: «Какая красивая, образованная и хрупкая девушка, с глазами цвета неба! И сколько же боли сейчас у нее внутри…» Она была потерянной. Не понимала, что ей делать, кому верить и кого слушать.

Мы полетели с ней вместе в Таиланд, в восстановительно-оздоровительный центр Sabai.

В центре было строгое расписание, и Милана также жила по нему. В ее графике утро и вечер были отведены под нашу с ней индивидуальную работу. Утром мы ставили цели на день, я давала ей различные задания и письменные работы, а вечером мы разбирали и анализировали их.

Я была с ней в течение первого, самого трудного месяца психологического восстановления, а дальше мы продолжили общение уже по скайпу, и теперь поддерживаем теплые доверительные отношения.

У Миланы были все классические признаки депрессии: отсутствие аппетита (первые дни она пила только кофе и колу), нежелание с кем-то общаться «по душам», бессонница. Милана много плакала, вспоминая или анализируя свой опыт.

Как признавалась сама Милана, в первые дни в центре она даже выходила на террасу третьего этажа и представляла, как прыгает с нее вниз, так у нее было тяжело на душе.

Стресс (от англ. «stress» – напряжение) – это реакция организма на новую ситуацию, к которой необходимо адаптироваться. Привычное нам понятие «стресс» мы, психологи, делим на отрицательный (дистресс) и положительный (эустресс).

Когда люди говорят про стрессы, то обычно имеют в виду дистресс – к примеру, болезнь или смерть близкого человека, развод. И считается, что только «плохой» стресс может негативно сказаться на человеке. Это неверно.

Рождение ребенка, защита диплома, свадьба – это «хороший стресс» или эустресс. И то и другое – в большом количестве – колоссальная нагрузка на организм и нервную систему. Недаром специалисты ВОЗ признали стресс одним из пусковых механизмов более 60 различных заболеваний.

По сути, менее чем за 3 года Милане пришлось пережить стресс несколько раз. Смерть отца, конфликты с мужем, переезд, развод – это из дистресса. Из эустресса на этот же период выпали беременность, рождение сына, поездка на длительное восстановление в Таиланд.

Есть такой тест – шкала стресса психиатров Томаса Холмса и Ричарда Рэя. Его рекомендуется ежегодно проходить каждому человеку для диагностики уровня перенесенного стресса.

Так вот, согласно этой шкале, у Миланы за короткий период было выявлено:

• Развод – 73

• Семейное расставание (с супругом/партнёром), разъезд без развода – 65

• Смерть близкого члена семьи – 63

• Семейное примирение (с супругом/партнёром), воссоединение – 45

• Беременность – 40

• Появление (прибавление) нового члена семьи – 39

• Перестройка бизнеса, большие изменения на работе – 39

• Изменение финансового состояния – 38

• Переход на другое направление в работе, смена бизнеса (дела), смена сферы работы – 36

• Увеличение (изменение) частоты конфликтов и споров – 35

• Конфликт, проблемы или беда с родственниками со стороны супруга/партнёра – 29

• Супруг/партнёр начинает или бросает работу (увольняется) – 26

• Изменение условий жизни, жилищных условий – 25

• Пересмотр или отказ от личных привычек – 24

• Проблемы и неприятности с начальством – 23

• Изменение в рабочем расписании (часов работы) или условиях – 20

• Перемена места жительства – 20

• Изменение в привычках сна, нарушения сна – 16

• Изменение числа живущих вместе членов семьи, изменение характера и частоты встреч (семейных торжеств) с другими членами семьи – 15

Первое, что мне сказала адвокат Ольга Олеговна, когда я ей сообщила о том, что Саша хочет разговора, – прежде, чем этот разговор состоится, я должна пойти и подать на развод. И ничего не говорить ему об этом. Потому что, как правило, если ты первым подаешь в суд, то имеешь больше шансов выиграть дело.

Приехав в Питер, я сразу сделала это. А на следующий день встретилась с Сашей. Он стал просить, чтобы я подписала согласие на проживание нашего сына с ним, и тогда он подумает, разводиться со мной или нет. Но, зная его уже достаточно хорошо и помня, сколько раз он меня предавал и подставлял, я понимала, что это – очередная манипуляция. И отказалась.

Все это время он думал, что я все еще очень зависима от него. Я и была зависима, но в тот момент уже осознавала это. Я понимала, что мне нужно избегать общения с ним, как наркоману нужно избегать мест скопления наркотических веществ и людей, которые их употребляют. Поэтому после встречи, я сразу позвонила психологу, проговорила все свои чувства, рассказала, как мне было тяжело общаться, что я внутри по-прежнему хотела ему верить, но понимала, что этого делать нельзя…

Через пару дней Саша узнал, что я подала на развод. Он был в ярости. Звонил, кричал на меня – как я могла это сделать, не поставив его в известность. По привычке – давил на меня, уничтожал морально. Но я уже была к этому готова – как только он начинал орать, я вешала трубку и сразу шла к психологу.

Нам назначили первое судебное заседание. Помимо питерских адвокатов, у меня был еще защитник в Москве – Александр Добровинский. Я понимала, что наш процесс станет публичным, и мне нужен человек, который будет отстаивать меня не только в зале суда, но и за его пределами, а лучше Александра Андреевича никто бы с этим не справился. И мы, подготовив нашу линию обвинения, стали ждать первого судебного заседания. Слушания начались только в октябре…

Александр Андреевич порекомендовал мне не приходить на первое заседание. Потому что, как я уже говорила, Кержаков имел на меня такое же влияние, как факир на змею. И, появившись в зале суда, я могла начать соглашаться с его обвинениями, только лишь по той причине, что я на тот момент продолжала находиться в созависимом состоянии. Я прекрасно отдавала себе в этом отчет, и Александру Андреевичу даже убеждать меня не пришлось.

На суд Саша принес справки о том, что я была в клинике Стаса Пьехи и проходила там длительное лечение от наркотической зависимости. Он также предоставил справку из больницы, где меня якобы «подшивали» от алкоголя. А еще – он показал мой пост, где я признавалась в том, что у меня есть проблемы с наркотиками…

Ситуация с постом выглядела следующим образом. Саша сам составил текст, видимо, посоветовавшись со своими адвокатами, отправил мне его на телефон и сказал, что я должна опубликовать его у себя. В обмен на это он обещал мне дать увидеться с ребенком. Я сделала то, что он сказал, но параллельно – переслала Сашино письмо Маше Погребняк, моей близкой подруге. Чтобы у нас были доказательства того, что меня подставляют. Более того, мы зафиксировали у нотариуса тот факт, что эта публикация была вынужденной мерой. И в тот момент, когда Саша предоставил все эти справки, включая мой пост, в ответ мои защитники показали нотариально заверенный скрин нашей переписки, где он просит меня, чтобы я выложила этот пост. После этого у судьи в принципе не осталось никаких сомнений, и уже после первого заседания было определено, что на время суда ребенок должен проживать со мной.

Саша был вне себя от ярости. Он выскочил к журналистам, которые ждали у здания суда. Он кричал, что мой 14-летний брат – наркоман, что вся моя семья ведет аморальный образ жизни… Буквально рвал на себе волосы, но с решением суда он ничего поделать уже не мог.

К сожалению, в нашем законодательстве много дыр, например, даже если в суде первой инстанции место проживания ребенка определяется с матерью, то отцу дается месяц на апелляцию. Саша воспользовался этим, и подал заявление на пересмотр дела в городском суде за один день до окончания срока… Таким образом, весь этот месяц Тёма по-прежнему жил с ним.

Как-то мне позвонила бывшая гражданская жена Саши – Катя Сафронова. Надо сказать, что мы с ней к тому моменту уже общались – нас сблизила общая беда, мы обе пострадали от рук Кержакова, у нас обеих он отнял сыновей. Мы с Катей поддерживали друг друга, насколько это возможно.

Еще до развода я очень много раз говорила Саше о том, что ему было бы неплохо организовать встречу его жены Кати с их общим сыном Игорем. Он не хотел меня слушать, а однажды и вовсе заявил, что если я не перестану говорить об этом, то он со мной разведется. Мне пришлось замолчать. Ведь я тогда была в очень зависимом от него положении, к тому же, морально сломлена смертью папы. Так что мы закрыли эту тему.

Когда все это случилось со мной, Катя позвонила, чтобы поддержать меня. Она приехала ко мне домой, мы поговорили, и нам пришла в голову совершенно безумная (как я сейчас понимаю), авантюрная мысль – просто нагрянуть к Саше в дом и забрать оттуда Тёму. На такое способна только мать в состоянии невероятного отчаяния…

Вместе с мамой и Катей мы подъехали на машине к дому, в котором мы когда-то жили с Сашей. Мы с Катей попытались проползти под забором, потом она меня подсаживала, чтобы я перелезла. Кончилось все тем, что Катя попала внутрь первая и пошла открывать мне калитку. Выбежал Кержаков с охраной, схватил ее, начал выталкивать за ворота, я устроила истерику. Он вызвал полицию. Но предъявить мне ничего не смогли, ведь формально я все еще оставалась Сашиной супругой и имела право находиться в его доме.

На следующий день в издании «Фонтанка.ру», которое было полностью им ангажировано, появилась новость о том, что мы втроем, в неадекватном состоянии, проникли на чужую частную территорию. Хотя, напомню, именно таким способом Саша украл сына с моей дачи.

Несмотря на то, что наша попытка ничем не закончилась, я была очень благодарна Кате. Я писала много постов в ее поддержку. Сейчас дела у нее обстоят не лучшим образом – Игоря настроили против мамы, он не хочет с ней общаться. Остается только надеяться, что когда он вырастет, то осознает, какие поступки совершал его собственный отец.

Впрочем, после этой истории Саша немного «смягчился», если это можно так назвать. Иногда он давал мне возможность увидеть Тёму. Он не мог мне этого совсем не позволить, так как уже было постановление суда. И в течение времени, пока рассматривается апелляция, я по закону могла навещать своего ребенка.

Но это было мучительно. По решению суда, кроме нас с Сашей, на встречах должны были присутствовать психологи – с его и моей стороны. Ребенок не узнавал меня, ведь он был еще совсем маленький, полуторагодовалый, а виделись мы редко. Саша все это снимал на камеру. Я помню его лицо – он смеялся и говорил: «Ну, какая же ты мать, раз твой ребенок тебя не узнает?»

Сложно описать это чувство – когда твой ребенок не понимает, что происходит, не узнает тебя… Любая мама меня сейчас поймет – сердце обливается кровью. Но я старалась держаться и лишний раз не показывать чувств, которые мне хотелось проявить к своему сыну, чтобы не напугать его. Мы общались, как незнакомые люди. Он называл меня тетей, и Саша не поправлял его, не объяснял, что я – его мама. Но даже такие встречи продолжались не более 15 минут. И он разрешал мне приезжать лишь тогда, когда посчитает нужным.

Каждый раз, возвращаясь после этих встреч, я падала ничком и рыдала, у меня совсем не было сил. Я понимала, что происходит что-то дикое, нездоровое и противоестественное. Это мой ребенок, которого я ждала, и которого так ждал мой папа. И теперь этот самый родной и близкий мне человек не узнает меня. Наверное, для мамы это самое страшное чувство – понимать, что твой малыш тебя просто не воспринимает.

За месяц у нас было всего четыре встречи. На последней я попросила Сашу оставить нас с сыном наедине. В его доме есть игровая комната, которую он оборудовал для всех своих детей, в частности, для Игоря, которого он забрал у матери. Я пришла с игрушками, села на диван. Саша втолкнул сына в комнату и закрыл дверь. Ребенок, конечно, испугался, начал плакать, стучать в дверь, звать няню – подчеркиваю – не папу, а няню. У меня пошел мороз по коже, я не знала, что мне делать, как себя вести, как мне его успокоить, чтобы не навредить ни ему, ни себе. Потому что я понимала, что Тёма меня не послушает. Мы встречались с ним всего четвертый раз за месяц, а до этого не виделись полгода…

Так прошло минут 15, Тёма не унимался. Саша открыл дверь и с издевкой спросил: «Ты довольна? Удовлетворена тем, что увидела?» Не могу даже описать чувство, которое я испытала. Я была опустошена настолько, что хотела лечь, уснуть и не просыпаться, чтобы не думать о том, в каком кошмаре я сейчас нахожусь.

На следующий день Саша выложил в интернет видео – оказалось, что он снимал все, что происходило в игровой комнате, на скрытую камеру. И подписал – что-то вроде, «Ну, и как такая мать может воспитывать сына?»

Но в итоге Саша сделал этим хуже только самому себе – на него посыпались осуждающие комментарии. Все прекрасно понимали, что он скрывал ребенка от меня, не давал видеться с ним. И, конечно, ребенок не может узнать маму, которую не видел полгода, а потом увидел четыре раза в присутствии адвокатов, юристов, психологов и видеокамеры.

Его апелляцию отклонили. Мы оба сделали тесты на содержание наркотиков в крови. Результаты были отрицательные, и у меня, и у Саши. В итоге у суда не оказалось ни одной причины, по которой нельзя было бы оставить ребенка со мной. После этого я смогла уже на законных основаниях забрать сына.

Саша позвонил мне и сказал: «Приезжай и забирай ребенка сама». Я бы и рада была так сделать, но тут есть такой юридический нюанс – если в момент, когда мать попытается забрать ребенка, он не пойдет к ней на руки или заплачет, то отец может вновь пойти в суд и сказать – видите, он не пошел к ней, он ее не узнает, ребенку лучше будет в привычном для него месте. Я была уверена, что Саша ждал чего-то подобного, чтобы воспользоваться ситуацией.

Поэтому я решила действовать иначе и обратилась к приставам. Они поехали со мной, чтобы подтвердить исполнение решения суда. Мы приехали целой делегацией – понятые, психологи, охрана – ведь я не могла исключить и физического давления со стороны бывшего мужа.

Наш первый визит закончился ничем. Саша вынес справку о том, что ребенок болен. Нам пришлось уехать. На вопрос – когда Тёма выздоровеет, Саша ничего толком не отвечал около двух недель. Но затем ему пришлось назначить новую встречу, потому что ребенок не может болеть вечно.

Между этими встречами Саша позвал меня на разговор. Мои юристы и мама – все отговаривали меня. Но я по-прежнему оставалась зависимой от Саши и пошла на эту встречу.

Саша попросил меня подписать разрешение на проживание ребенка с ним. Он обещал, что я буду видеться с ним сколько захочу, и Тёма будет иногда жить со мной, но для него принципиально было, чтобы место проживания ребенка было определено с ним. Я сидела, слушала, что он говорит, смотрела в его глаза и понимала, что это – мой наркотик. Я не должна быть рядом с ним. Это – моя зона риска.

Слава богу, со мной пошла мой адвокат Ольга Валентиновна, и я бесконечно благодарна ей. Потому что, когда Саша положил передо мной эти бумаги, и я уже была готова их подписать, она просто выдернула меня из-за стола, и мы ушли. Я плакала, билась в истерике, говорила о том, что, возможно, он все осознал, и надо было сделать так, как он сказал…

Но сейчас я понимаю четко – это была очередная манипуляция. И, подписав ту бумагу, как подписала ее предыдущая жена Саши, сына я больше никогда бы не увидела. Либо я виделась бы с ним редко, в строго установленное время, потому что для суда нет ничего хуже, чем мать, которая добровольно соглашается на определение места проживания ребенка с отцом и не борется за него.

Через какое-то время мы поехали к Саше за ребенком во второй раз. Была зима, декабрь, очень холодно. Я опять была с мамой и со всем этим «конвоем» – юристами, понятыми, охраной, психологами… Сначала Саша не открывал нам дверь. Ее пришлось взломать, мы имели на это право, потому что к тому моменту в бумагу из суда была внесена поправка о том, что мы можем принудительно забрать ребенка.

Мы зашли в дом. Саша вышел с сыном на руках, тот был полностью раздет, одежда лежала рядом. Мы сошлись, как две враждующие армии – по мою сторону стояли люди, которые приехали со мной, а с Сашиной стороны – его психологи, юристы, большое количество камер. Он позвал журналистов «Фонтанки.ру», которым уже давно платил деньги за то, чтобы они с момента нашего развода писали про меня самую ужасную грязь, какую только можно было придумать.

Один из приставов сказал мне: «Милана, у тебя есть буквально минута для того, чтобы подойти к сыну, взять его и бежать, как Форрест Гамп, куда глаза глядят. Потому что, возможно, больше такой возможности нам не представится». Как я уже говорила, с юридической точки зрения, если ребенок начинает плакать, вся процедура останавливается.

Пристав попросил Сашу поставить ребенка на пол и отойти на несколько метров. Он это сделал. Я на цыпочках подошла к Тёме, сказала ему: «Привет, малыш». Взяла его на руки и дальше – я не могу даже описать, с какой скоростью я выбежала из этого дома. Я закрыла его, раздетого, своей шубой и побежала со всех ног. Каким-то образом пробила калитку, хотя она была на замке, и спряталась в машине приставов. Уже оттуда я увидела, как за мной бежит разъяренный Саша, его адвокаты, психологи. Он кричал, что хочет пойти на мировую, что-то еще… Но теперь я не чувствовала к нему ничего, кроме ярости. И радости от того, что мой сын теперь со мной. Тёма, спасибо ему за это, за все это время не издал ни звука. Он начал плакать только в машине.

В этот момент я поняла, что все было не напрасно – все эти месяцы борьбы, слезы, переживания. Все Сашины манипуляции, оскорбления, порочащие меня сообщения в СМИ – оказались бессмысленны. А я добилась своей цели. Я забрала ребенка. И мы отвезли его домой.

Тем временем, судебный процесс продолжался. Нам обоим была назначена психолого-педагогическая экспертиза. Она должна была показать, к кому из родителей больше тянется ребенок.

На тот момент сын жил со мной уже около четырех месяцев, он привык ко мне, начал, наконец, называть мамой. Так что у меня были все шансы пройти это испытание хорошо. Видимо, Саша это понимал. Он не хотел проходить экспертизу, говорил, что все суды и эксперты куплены, называл эту процедуру унижением, но все-таки пошел. Правда, во время встречи вел себя агрессивно, огрызался на психологов, нервничал.

Сначала нам задавали вопросы, связанные с ребенком, потом попросили пройти психологические тесты, а в конце мы должны были нарисовать свою семью. Я нарисовала себя, Тёму, маму, брата, бабушку, дядю и тетю. По тому, на каком расстоянии от себя ты рисуешь своих близких, психологи судят о твоем к ним отношении. Я изобразила сына прямо рядом с собой.

Саша же изобразил всех троих своих детей на одинаковом расстоянии от своей фигуры.

Так как у Саши, помимо Темы, есть еще двое детей, конечно, я оказалась в более выигрышном положении. Не думаю, что это послужило решающим фактором, но все же эксперты высказались в мою пользу. Про Сашу же написали в заключении, что у него есть проблемы с агрессией.

Как-то во время бракоразводного процесса, уже в апреле, мне позвонили из полиции и попросили прийти в отделение, на разговор со следователем. Я приехала туда. Пока ждала вызова, рассматривала на стенах фотографии насильников и убийц. И искренне недоумевала – что я делаю в этой компании. Когда я зашла в кабинет, следователь рассказал, что, оказывается, мой муж написал на меня заявление – якобы, я решила его убить, и попросил защиты у полиции. Это был совершенный абсурд. Он написал целый рукописный том, в котором говорилось, что я приезжала с какими-то мужчинами к его дому, угрожала ему, хотя такого, естественно, никогда не было. После разговора со мной дело закрыли.

Сейчас это кажется даже забавным, но тогда мне было не до смеха. Эту историю я рассказала для того, чтобы стало окончательно понятно – абьюзер абсолютно не отдает себе отчет в своих действиях. От него можно ожидать чего угодно.

После похода к следователю я решила, что лучший способ выйти из этой ситуации с честью – придать абсурдную историю огласке. Я обратилась к Саше в своем аккаунте в Инстаграме. Написала, что ни в коем случае не претендую на его жизнь, и что он может об этом не переживать. Тысячи моих и его подписчиков увидели мой пост, и неадекватное поведение Саши снова стало достоянием общественности. Так он в который раз своими руками уничтожил свою репутацию…

Наконец, суд вынес окончательное решение – ребенок будет проживать со мной. Для Саши это был «удар под дых». Оказалось, что деньги и связи – это еще не все. Если у женщины, матери, есть цель, она ее добьется!

– Развод дался Милане очень тяжело. Эмоциональная реакция на развод порой очень похожа на то, что испытывают после смерти близкого человека – это горе и отрицание. Дальше следуют классические стадии – гнев, торг, депрессия и принятие.

В ее ситуации развод был осложнен еще и битвой за ребенка, и публичностью обоих. Чтобы психологически восстановиться и оправиться от развода, нужно было полностью пройти все стадии. Эмоции и чувства, в конечном счете, меняются, поэтому важно было, чтобы Милана разрешила себе испытывать эти чувства, не осуждая и не обесценивая саму себя.

Милана рассматривала для себя вариант вернуться к Саше, но в случае, если он тоже этого захочет, и они оба проработают свои проблемы с психологом. Тогда, возможно, их семью можно было бы сохранить, а отношения вышли бы на качественно другой уровень… Но этого так и не произошло.

Прошло уже два года с тех пор, как я забрала Тёму. Мы с сыном живем душа в душу. Он ходит в садик, в бассейн, на гимнастику. В ближайшем будущем я хочу отдать его на хоккей. Тёма – замечательный мальчик, и уже сейчас я вижу в нем личность. Это даёт мне силы.

Долгое время Кержаков не давал мне снять запрет на выезд с ребенком за пределы нашей страны. Для того чтобы получить от него это разрешение, мне пришлось все-таки подписать мировое соглашение.

Было это так. Мы встретились – впервые за это время – у нотариуса. Это было очень странное чувство. Человек, к которому я когда-то испытывала болезненную, нездоровую привязанность, не вызвал в моем сердце ничего. Вообще. Я как будто смотрела на него другими глазами. Он был уставший, какой-то помятый. Мы подписали мировое соглашение и больше с тех пор не общались.

С Тёмой они видятся – Саша приходит к сыну, иногда забирает его к себе, правда, не часто. Количество визитов можно посчитать по количеству его фотографий с ребенком, которые он выкладывает в Инстаграм. Примерно раз в два месяца.

Мы никогда не запрещали ему приходить к Тёме, хотя Саша постоянно обвинял меня в этом на судебном процессе. Я не против их общения, в отличие от того, как он поступал со мной. Я понимаю, что он его отец, какой бы он ни был, и ребенок должен его знать.

В какой-то момент я поняла, что не могу просто сидеть дома и воспитывать ребенка. Мне нужно реализовываться, начать самостоятельно зарабатывать деньги. Да, я всегда была достаточно обеспеченной. Сначала я жила с папой, потом – с мужем, но в итоге оказалась брошенной на произвол судьбы. И я решила, что больше в такие игры играть нельзя.

Я открыла в Санкт-Петербурге Центр помощи женщинам, которые оказались в похожей ситуации. Мне его предложила создать одна из адвокатов, которая вела мое дело – Ольга Олеговна Герасимова. В нашем центре работают психолог, детектив, адвокаты. За консультациями, несмотря на то, что они платные, обращается очень много людей. Мы не ведем подробной статистики, но за время существования центра (с 2019 года) к нам обратилось уже порядка 100 женщин, которым требовалась психологическая, юридическая или бухгалтерская помощь.

Чаще всего обращения связаны, безусловно, с киднеппингом, когда отец ребенка похищает или силой отнимает его у матери. Но бывают и другие проблемы, например, женщина начинает понимать, что она находится в абьюзивных отношениях с нарциссом-психопатом, перверзным нарциссом. И тогда она пытается найти выход с помощью психотерапии…

Оказалось, что аналогов нашей организации нет нигде в мире. Когда я столкнулась со своей проблемой, я поняла, насколько она масштабна. Женщины страдают от домашнего насилия, от киднеппинга, причем, они уже настолько вплетены в эту ситуацию, настолько «забиты», подавлены своими партнерами, что у них просто не хватает моральных сил уйти из этих отношений. Они продолжают жить в этих жестких рамках, терпеть побои, унижения, и даже похищение собственных детей.

Еще у меня есть своя музыкальная передача на канале RU.TV. До этого я работала на региональном канале, там ко мне приходили звезды эстрады, мы беседовали с ними, они рассказывали истории из своей жизни.

Все больше времени у меня занимает блогинг. Я считаю, что эта сфера очень перспективна, и в любое время, даже в кризисное, профессия блогера будет востребована. Потому что мы продвигаем не только товары и услуги. В нашу сферу деятельности входит и социальная реклама.

Итак, я начала работать, и делаю это успешно. Хотя мой бывший муж постоянно говорил о том, что я не социализирована, не самостоятельна. Сейчас я могла бы переубедить его, но у меня нет никакого желания. От наших отношений не осталось ровным счетом ничего. Иногда он забирает к себе сына, водит его на футбол или в игровые центры. Думаю, о том, какой он отец, Тёма сам сделает выводы, когда вырастет. У каждого своя правда. Один раз – совпадение, два раза – случайность, три раза – закономерность. Люди не меняются.

– Тяга некоторых женщин к отношениям с тиранами и абьюзерами – родом из детства. Жертвы вырастают в семьях, где родители постоянно внушают девочке, что она слабая, не достаточно хорошо учится, неспособная. Чаще всего, у девочки властный отец, хотя бывают случаи, когда эту роль выполняет и мать. В таких семьях идет постоянное подавление воли ребенка, все вопросы решаются по принципу «Я так сказал, значит, так и будет!» Все попытки ребенка как-то проявить себя, жестко пресекаются, от него требуется лишь подчинение.

В конце концов, ребенок делает вывод: «Я плох и никчемен. Я слаб и сам ничего не могу. Мой удел – выполнять волю сильных». Так человек привыкает быть беспомощным. Часто «жертвы» выходят замуж, чтобы поскорее сбежать из родительской семьи. Но от отца или матери – тиранов попадают к тирану-мужу.

Иногда жертвы вырастают в семье с моделью отношений «доминирование – подчинение»: деспотичный отец и покорная мать. Девочка просто усваивает этот тип отношений и считает, что так и должно быть.

Детские психологические травмы всегда проявляют себя во взрослом возрасте.

Интересное исследование о распространенности и последствиях неблагоприятного детского опыта опубликовал Lancet в 2017 г. [The effect of multiple adverse childhood experiences on health: a systematic review and meta-analysis / К. Hughes, M.A. Bellis, K.A. Hardcastle [et al.] // Lancet Public Health. – 2017. – Vol. 2, № 8. – P. e356–e366.]. Всего в исследованиях приняли участие 253 719 человек из США, Великобритании, Финляндии, Канады, Китая, Новой Зеландии, Филиппин, Саудовской Аравии, Албании, Латвии, Литвы, Македонии, России, Румынии, Турции, Черногории.

Из данных исследования видно, что насилие со стороны партнеров подтверждают 27 935 человек, насилие со стороны окружающих – 25 119. Итого – 53 054, то есть чуть меньше четверти опрошенных испытывали на себе абьюзивные/созависимые отношения.

Я бы рекомендовала каждому человеку, независимо от возраста и пола, пройти тест на определение своего негативного детского опыта, рекомендованный Всемирной организацией здравоохранения.

Случалось ли с вами, что в течение первых 18 лет вашей жизни (За каждое «Да» – 1 балл):

1. Родитель или любой взрослый человек часто ругал, оскорблял или унижал вас? Или вёл себя таким образом, что вы боялись физически пострадать?

2. Родитель или любой взрослый человек часто толкал, хватал, шлепал вас или бросал что-либо в вас? Или хоть один раз ударил вас так сильно, что у вас остались следы или травма?

3. Взрослый человек или любой человек старше вас более чем на 5 лет хоть один раз трогал или ласкал вас или просил потрогать его/ее с сексуальным намеком? Или занимался или пытался заняться с вами любым видом секса?

4. Вы часто или очень часто чувствовали, что никто в вашей семье не любил или не ценил вас? Или члены вашей семьи не заботились друг о друге, не чувствовали себя близкими людьми или не поддерживали друг друга?

5. Вы часто или очень часто чувствовали, что у вас не было достаточно еды, вы вынуждены были носить грязную одежду и никто о вас не заботился? Или ваши родители находились под слишком сильным влиянием алкоголя или наркотиков, чтобы заботиться о вас или отвезти вас к доктору, когда вам нужна была помощь?

6. Ваши родители развелись или стали жить раздельно?

7. Кто-либо совершал следующие действия по отношению к вашей матери или мачехе: часто или очень часто толкал, хватал, давал пощечину или бросал что-либо в нее? Или иногда, часто или очень часто пинал, кусал или ударял кулаком или твердым предметом? Или хоть один раз бил в течение нескольких минут или угрожал ножом или огнестрельным оружием?

8. Вы жили с кем-либо, кто являлся алкоголиком или употреблял наркотики?

9. Вы жили с кем-либо, у кого была депрессия или психическое расстройство, или кто пытался покончить жизнь самоубийством?

10. Кто-то из тех, с кем вы жили, попадал в тюрьму?

Тест показывает связь неблагоприятного детского опыта и риск появления созависимых моделей поведения в семье во взрослом возрасте.

Если вы ответили утвердительно хотя бы на несколько вопросов – есть повод обратиться за помощью к психологу и проработать детские травмы, чтобы они не «тащили» за собой ворох проблем во взрослую жизнь.

После всего, что со мной произошло, мое мировоззрение изменилось практически полностью. Я больше не гонюсь за построением отношений, не делаю связь с другим человеком главной целью своей жизни. Теперь я отлично понимаю, что ставить кого бы то ни было в центр своей вселенной в корне неправильно. Потому что любого человека может по тем или иным причинам вдруг рядом с тобой не стать – он может уйти, предать или умереть. И очень важно найти в себе силы не «умереть» вместе с ним.

Для меня это все стало хорошим жизненным уроком. Я научилась рассчитывать только на себя. Думаю, теперь я готова видеть рядом с собой партнера, который будет принимать меня такой, какая я есть, и не попытается что-то во мне изменить. Мы можем быть финансово нензависимыми друг от друга, и главное – нам друг с другом должно быть комфортно.

Видимо, этот печальный опыт был мне необходим для того, чтобы мое сознание пришло к таким выводам. Раньше я бы никогда не сказала и не подумала подобных вещей.

Женщинам, которые оказались в похожей ситуации, я хочу сказать, что здесь либо пан, либо пропал. Либо ты всеми правдами и неправдами выбираешься из этого мрака, либо становишься вечной жертвой своего мучителя. Как правило, те, кто не находят в себе сил выйти из таких отношений, заканчивают нервными срывами или какой-то тяжелой болезнью, потому что психика не способна выдержать такое давление на себя.

– Чтобы диагностировать у себя созависимость (а отношения с абьюзерами/нарциссами относятся именно к этой категории), я бы предложила пройти небольшой тест (Шкала созависимости Б. и Дж. Уайнхолд):

Поставьте цифры от 1 до 4 в скобках перед каждым вопросом:

1 – никогда

2 – иногда

3 – часто

4 – почти всегда

() Я склонен (склонна) брать на себя ответственность за чувства и/или поведение других людей.

() Я затрудняюсь идентифицировать свои чувства, такие как состояние счастья, злость, смущение, уныние или возбуждение.

() Мне тяжело выражать свои чувства.

() Я испытываю страх или беспокойство при мысли о том, как другие отреагируют на мои чувства или поведение.

() Я свожу к минимуму проблемы и отрицаю или изменяю правду о чувствах или поведении людей, с которыми общаюсь.

() Мне трудно устанавливать или поддерживать тесные взаимоотношения.

() Я боюсь быть отвергнутым (отвергнутой).

() Я стараюсь добиваться во всем совершенства и сужу себя строго.

() Мне трудно принимать решения.

() Я склонен (склонна) полагаться на мнения других, а не действовать по своему усмотрению.

() Я склонен (склонна) ставить желания и потребности других людей на первое место.

() Я склонен (склонна) ценить мнение других людей выше своего собственного.

() Мое ощущение собственного достоинства идет извне, в зависимости от мнения или действий других людей, которые, как мне кажется, больше в этом разбираются.

() Я нахожу, что тяжело быть уязвимым (уязвимой) и просить о помощи.

() Я всегда подвергаюсь контролю или стремлюсь контролировать, и, наоборот, всегда слежу за тем, чтобы никогда не оказаться ответственным (ответственной).

() Я слишком лоялен (лояльна) к другим, даже в том случае, когда эта лояльность не оправдана.

() У меня привычка рассматривать ситуации по принципу «все или ничего».

() Я очень толерантен (толерантна) к непоследовательности и смешанным поручениям.

() В моей жизни происходят эмоциональные кризисы и хаос.

() Я стараюсь искать взаимоотношения там, где чувствую себя «нужным» («нужной»), и пытаюсь затем сохранять их.

Я очень надеюсь, что эта книга будет полезна женщинам, которые попали в жизненную ситуацию, подобную моей. Зачастую они даже не отдают себе отчет в том, насколько их отношения деструктивны, сколько в них патологии. Именно в этом и заключается опасность, когда ты находишься в роли жертвы. Поэтому так важно, почувствовав дискомфорт в отношениях с партнером, не закрыться в себе и не думать, что вам просто «показалось», а потом все будет хорошо. Нужно срочно принимать меры по выходу из отношений с тираном, как только вы осознали, что это так.

– Я работаю с зависимыми и созависимыми пациентами уже более 15 лет, и могу сказать, что подобные ситуации происходят достаточно часто. Как правило, женщина боится «выносить сор из избы», придавать огласке свою ситуацию. Боится еще худших последствий или даже чувствует угрозу своей жизни. Небезосновательно опасается, что муж ограничит ее в средствах, выгонит из дома, отберет детей.

В России сейчас нет закона, защищающего женщин от домашнего насилия. Женщины привыкли терпеть, прощать, жалеть мужа, давать второй шанс… Но это замкнутый круг. Самое страшное, что свидетелями конфликтов и унижений становятся дети, и перенимают такую же модель поведения в семье.

Я работаю с пациентами, пострадавшими от разных видов насилия – физического (побои, истязания, пощёчины), сексуального, экономического (отказ в содержании детей, лишение собственных денег, иногда полное проживание за счет жены, запрет работать, растрачивание денег семьи). Четвёртый вид насилия – абьюзинг – самый частый в моей практике. Сюда относятся унижение, гиперконтроль, манипуляции, оскорбления, шантаж, угрозы, постоянная критика и навязывание собственных ценностей.

Поскольку созависимость – это такая же зависимость, нуждающаяся в длительной психотерапии, то те женщины, которые перестают работать над собой или бросают терапию на полпути, возвращаются в те же, либо находят новые, но такие же деструктивные отношения.