Получив письмо, Даниэль поначалу даже подумал, что оно из ада.

Конверт был самый обычный, довольно пухлый, из желтоватой крупноволокнистой бумаги. Назваться отправитель не счел нужным, однако небрежные, едва разборчивые прописные буквы, которыми словно бы в спешке были накорябаны имя и адрес Даниэля, выдавали почерк брата.

Вот только вряд ли письмо было от Макса. Насколько помнилось Даниэлю, он и открытки-то от него в жизни не получал. Если уж Макс и связывался с ним, то исключительно по телефону.

Марка была иностранной. При ближайшем рассмотрении оказалось, что на ней написано вовсе не «Helvete», «ад» по-шведски, как он сперва испугался. Плохо пропечатанный штемпель гласил: «Helvetia» — Швейцария.

Даниэль прошел с письмом на кухню, где бросил его на стол и принялся возиться с кофе-машиной. Дома вечерами он предпочитал полноценному ужину чашку кофе с парой бутербродов. Обедал он обычно в школьной столовой, а поскольку жил один, готовить по вечерам лишь для себя одного ему представлялось чересчур хлопотным.

Старенькая кофе-машина наконец-то затарахтела, и Даниэль принялся вскрывать конверт хлебным ножом, однако руки у него почему-то тряслись и не слушались. Стало вдруг тяжело дышать, словно в горле застрял слишком большой кусок. Ему даже пришлось сесть.

Вызванные так и оставшимся запечатанным письмом чувства в точности повторяли те, что охватывали его и при каждой встрече с Максом. Ликование, что наконец-то увиделись, порыв подбежать к брату и крепко его обнять. Тем не менее что-то неизменно удерживало его от подобного проявления чувств. Какая-то смутная пронизывающая тревога.

— Ну прочитать-то я могу, что он там пишет, — произнес вслух Даниэль на удивление твердым голосом, словно вместо него вдруг заговорил кто-то другой, более рассудительный.

Он крепко сжал рукоятку ножа и вскрыл конверт.

Гизела Оберманн сидела лицом к большому панорамному окну и созерцала горный массив по другую сторону долины. Она поймала себя на мысли, что гладкая и желтоватая скалистая стена здорово смахивала на лист бумаги, а в каких-то черных крапинках и вовсе мерещились буквы.

На самом верху каменный оплот венчала бахрома отважных елей. Некоторые подобрались слишком близко к обрыву и теперь нависали над ним, подобно сломанным спичкам.

Лица за столом для совещаний расплывались в льющемся из-за спин свете, голоса зазвучали приглушенно, словно кто-то повернул ручку громкости.

— Ожидаются какие-нибудь визиты на этой неделе? — осведомился кто-то.

Она чувствовала себя как выжатый лимон, мучительно хотелось пить. А все из-за вина прошлым вечером. Впрочем, не только из-за него.

— Значится один родственник, — отозвался доктор Фишер. — К Максу. Но на этом вроде и все.

Сонливость Гизелы как рукой сняло.

— И кто же к нему наведывается? — удивленно спросила она.

— Брат.

— А… Мне казалось, они не общаются.

— Визит наверняка пойдет Максу на пользу, — заметила Хедда Гейне. — Его у нас еще ни разу не навещали, так ведь?

— Возможно.

— Да, это первый гость к нему, — подтвердила Гизела. — Вот и прекрасно. Сейчас дела у Макса обстоят превосходно. На днях он меня просто поразил — такой счастливый и спокойный. Да-да, встреча с братом определенно пойдет ему на пользу. Так когда он приезжает?

— Сегодня днем или вечером, — ответил Карл Фишер и, бросив взгляд на часы, принялся собирать бумаги. — Так мы закончили?

Рыжебородый мужчина на пятом десятке обеспокоенно поднял руку.

— Да, Брайан?

— О Маттиасе Блоке никаких вестей?

— Увы, никаких. Но поиски все еще ведутся.

Закончив возиться с бумагами, доктор Фишер поднялся. Его примеру последовали и остальные.

Кто бы сомневался, сокрушенно подумала Гизела Оберманн. Сегодня приезжает брат Макса, а ее — на минуточку, его лечащего врача — даже не потрудились известить.

Вот все здесь так делается. Поэтому-то она так и устает. Ее безграничная энергия, некогда с легкостью преодолевавшая любые препятствия, здесь совершенно бессильна. Просто отскакивает от окружающих стен и замыкается накоротко в ней самой.

Поток пассажиров вынес Даниэля к выходу из аэропорта, возле которого дежурила группка таксистов, вооруженных картонками с написанными от руки именами. Даниэль указал на табличку со своим именем и произнес по-немецки:

— Это я.

Таксист кивнул и проводил его к восьмиместному микроавтобусу. Больше пассажиров как будто не ожидалось. Даниэль забрался внутрь, пока водитель возился с его багажом.

— Далеко ехать?

— Около трех часов. Мы сделаем остановку по пути, — ответил водитель и задвинул дверцу.

Выехав за пределы Цюриха, машина двинулась вдоль большого озера, окруженного лесистыми горами. Даниэль был не прочь расспросить водителя о кое-каких достопримечательностях по дороге, однако их разделяла стеклянная перегородка. Так что он сидел себе, откинувшись на спинку сиденья, и то и дело задумчиво поглаживал бороду.

Его решение об этой поездке, приходилось признать, было продиктовано отнюдь не только братским участием. Нынешняя финансовая ситуация Даниэля оставляла желать лучшего. Да и эта временная работа в школе должна закончиться уже осенью, когда вернется из декретного отпуска постоянная учительница. Может, потом удастся подрабатывать замещающим преподавателем, ну еще с переводов что-то получать. Как следствие, этим летом поехать отдыхать куда-либо Даниэль позволить себе определенно не мог, так что предложение Макса оплатить билет в Швейцарию оказалось весьма заманчивым. После посещения клиники он сможет поселиться на целую неделю в небольшом отеле в предгорье и наслаждаться не особо изнурительными походами по живописным окрестностям.

За окном микроавтобуса мелькали деревья — вязы, ясени, лещина. Берег озера усеивали аккуратные домики с ухоженными садами. Над дорогой лениво парили какие-то большие коричневые птицы.

Последние несколько лет Даниэль с братом практически не общался. Как и он сам, Макс проживал за границей — сначала в Лондоне, потом в других местах, где, насколько Даниэлю было известно, он занимался тем или иным бизнесом.

С самой юности Макса беспрерывно бросало от успеха к неудаче — причем и то, и другое, безусловно, являлось его собственной заслугой, а не какой-то игрой судьбы. Начиная любой проект, он проявлял поразительную изобретательность и почти нечеловеческую энергию — только затем, чтобы, добившись желаемого и даже большего, внезапно полностью утратить интерес и с эдаким небрежным пожатием плечами отойти в сторонку, в то время как его коллеги и клиенты отчаянно пытались связаться с ним по отключенным телефонам в брошенных офисах.

В ряде случаев долготерпеливому отцу братьев даже приходилось вмешиваться и вызволять Макса из очередных неприятностей. Возможно, именно волнения из-за непредсказуемости поведения сына в конечном счете и свели его в могилу. Однажды утром у него случился сердечный приступ, он упал на пол в ванной, и вскоре его не стало.

Проведенная в ходе одного из судебных разбирательств психиатрическая экспертиза выявила у Макса биполярное аффективное расстройство. Диагноз вполне объяснял тот загадочный хаос, что на протяжении всей жизни сопровождал его деятельность — дерзкие деловые предприятия, саморазрушительное поведение и, кроме всего прочего, неспособность поддерживать длительные отношения с женщинами.

Периодически телефон Даниэля разражался звонком от брата, причем всегда в какое-то несусветное время, и голос Макса звучал так, что казалось, он несколько навеселе.

Когда умерла их мать, Даниэль чего только ни делал, чтобы разыскать брата, но тщетно. В итоге похороны прошли без Макса. Тем не менее новость каким-то образом все же достигла блудного сына, поскольку через пару месяцев он позвонил и поинтересовался местонахождением могилы матери, чтобы принести цветы. Даниэль предложил встретиться и сходить вместе, и Макс обещал связаться с ним по приезде в Швецию, однако этого так и не произошло.

Стеклянная перегородка отъехала в сторону, и водитель, быстро оглянувшись, сообщил:

— Скоро по пути будет кафе. Как насчет остановиться и перекусить?

— Есть я не хочу, но от кофе не отказался бы, — кивнул Даниэль.

Перегородка скользнула на место, и через некоторое время они остановились возле небольшого придорожного кафе. Не обменявшись меж собой ни словом, оба заказали эспрессо, и Даниэль даже радовался оглашающим зал звукам слащавой попсы.

— Бывали прежде в Химмельстале? — нарушил в конце концов молчание водитель.

— Нет, ни разу. Я еду навестить брата.

Водитель кивнул, словно уже знал об этом.

— Часто возите туда людей? — осторожно поинтересовался Даниэль.

— Время от времени. Вот в девяностых, когда там располагалась клиника пластической хирургии, работы было побольше. Черт, таких мумий доводилось возить! Не каждый мог позволить себе оставаться там, пока не затянутся швы. Помню, у одной женщины за бинтами только и было видно что глаза. И какие глаза! Опухшие, заплаканные и такие грустные-грустные. Ей было так больно, что она плакала не переставая. Когда мы остановились здесь — я всегда здесь останавливаюсь, это как раз полдороги от Цюриха, — она даже из машины не выходила, я принес ей апельсиновый сок с соломинкой. Сидела себе на заднем ряду и причмокивала. Ее муженек завел себе молоденькую любовницу, вот она и решилась на подтяжку, чтобы вернуть его. Вот черт. Я держал ее за руку и говорил: «Все будет хорошо, не сомневайтесь. Вы будете прекрасно выглядеть». Эх, блин…

— А теперь? Что там сейчас за место? — продолжал допытываться Даниэль.

Чашечка водителя замерла в воздухе, и он бросил быстрый взгляд на собеседника.

— А вам брат не рассказывал?

— Да не особо. Кажется, говорил, это что-то вроде реабилитационной клиники.

— Точно, так и есть. — Водитель нетерпеливо кивнул и поставил чашечку на блюдце. — Так едем дальше?

Микроавтобус вновь двинулся в путь, и Даниэль задремал. Когда же он открыл глаза, вокруг простирались зеленые луга, залитые лучами заходящего солнца. Такого насыщенного зеленого цвета в природе он отродясь не видывал. Этот оттенок даже казался каким-то искусственным, созданным посредством химических добавок. Наверно, все дело в освещении, решил Даниэль.

Меж тем долина значительно сузилась, и пейзаж изменился. Справа от дороги теперь вздымался почти вертикальный скалистый склон, и из-за отбрасываемой им тени в машине разом потемнело.

Внезапно водитель затормозил: прямо перед ними на дороге стоял мужчина в форменной рубашке с коротким рукавом и фуражке. За его спиной путь преграждал шлагбаум, а чуть поодаль был припаркован фургон, из которого как раз выбирался его коллега.

Водитель опустил окошко и перекинулся парой слов с подошедшим, в то время как второй охранник открыл заднюю дверцу их микроавтобуса. Стеклянная перегородка так и оставалась задвинутой, так что разговора Даниэлю было не слышно. Он опустил окошко на своей дверце и прислушался. Мужчины дружелюбно болтали — похоже, о погоде. Немецкий диалект остановившего их человека Даниэль разбирал с трудом.

Затем мужчина в форме подошел к Даниэлю и попросил предъявить документы. Пролистав его паспорт, что-то сказал, но Даниэль снова не понял.

— Вы можете выйти, — перевел водитель, отодвинув в сторону перегородку.

— Мне обязательно выходить?

Водитель кивнул.

Даниэль выбрался из машины. Они остановились прямо у скалистого склона, поросшего мхом и папоротником. Кое-где вниз сбегали ручейки, и от горы исходил запах прохлады и чего-то кислого.

Охранник быстро проверил его металлодетектором, спереди и сзади.

— Долгий путь вы проделали, — произнес он довольно дружелюбно и вернул паспорт.

Его коллега тем временем просмотрел содержимое чемодана Даниэля, поставил багаж назад в салон, после чего закрыл дверцу.

— Да, сегодня утром вылетел из Стокгольма, — ответил Даниэль.

Мужчина с металлодетектором просунулся в открытое окошко и быстро провел прибором по заднему сиденью. Затем жестом дал понять, что закончил.

— Можете садиться обратно, — кивнул водитель Даниэлю.

Оба проверяющих отсалютовали, шлагбаум поднялся, и двигатель микроавтобуса снова ожил.

Даниэль подался вперед, намереваясь задать водителю вопрос, однако тот опередил его:

— Обычная проверка. Швейцарская скрупулезность, — и с этими словами нажал на кнопку, задвинув перегородку прямо перед носом Даниэля.

За окошком замелькала мшистая стена скалы, от которой звучно отражался шум двигателя.

Даниэль почувствовал себя неуютно. Проверка вновь пробудила его тревоги. Естественно, Макс позвал его отнюдь не ради дружеской встречи. Раз уж после стольких лет он все-таки решил с ним связаться, для этого должна была иметься веская причина. Даниэль был нужен брату.

Эта мысль одновременно и тронула его, и опечалила. Ну как он может ему помочь? После стольких лет, полных несбывшихся надежд, только и оставалось признать, что Максу уже ничем не поможешь.

Даниэль попытался утешить себя доводом, что его приезд сам по себе является знаком доброй воли. Он примчался на зов Макса. Выслушает его, поддержит. А потом, через пару часов, снова покинет его. Что за этим последует нечто большее, Даниэль и мысли не допускал.

Микроавтобус круто взял влево. Даниэль открыл глаза. Взору его предстали холмистые луга, еловый лес и, чуть поодаль, деревушка и шпиль церкви. Какая-то женщина работала в саду, склонившись над целым морем георгинов. Заслышав шум двигателя, она выпрямилась и приветственно помахала совочком.

Водитель свернул на дорогу поуже, ведущую вверх по склону. Они проехали через небольшой лесок, и затем подъем стал еще круче.

Совсем скоро Даниэль увидел саму клинику — окруженное парком внушительное строение девятнадцатого века. Машина подкатила прямо к парадному входу, и после остановки водитель вытащил чемодан Даниэля и открыл пассажирскую дверцу.

Хлынувший в салон воздух был таким чистым и свежим, что легкие Даниэля с непривычки даже вострепетали.

— Ну, вот мы и на месте.

Макс и Даниэль были близнецами, однако родились чуть ли не в разные дни. Когда их мать, тридцативосьмилетняя первородящая, после десяти часов тяжелейших родов в конце концов разрешилась одним из них, второй — Макс — так и оставался в ее утробе, явно намереваясь задержаться там подольше. Дело уже клонилось к ночи, и акушерка, тоже основательно вымотавшаяся, вздохнула и брякнула измученной матери:

— Похоже, их дни рождения вам придется отмечать раздельно.

Пока Даниэля мыли и взвешивали, после чего он сладко заснул в кроватке, акушерка приготовила вакуумный аппарат. Увы, присоска устройства категорически отказывалась закрепляться на упрямом и увертливом братце, вместо этого присасываясь ко внутренностям матери, угрожая вывернуть ее наизнанку, подобно свитеру. Когда же присоску наконец-то удалось приладить к нужному месту, Макс словно бы осознал, что на этот раз за него взялись серьезно, и тогда подстроился под новые обстоятельства и выдал первый из множества стремительных рывков, коими ему в будущем и предстояло поражать окружающих.

— Ага, попался, — довольно констатировал врач, однако добавить к этому ничего не успел, поскольку пойманная добыча совершенно самостоятельно и без всякой помощи вакуумного аппарата по водной горке из крови и слизи выскользнула наружу, набрала скорость и прилетела прямо врачу на колени.

До полуночи оставалось еще целых пять минут, так что день рождения у братьев все-таки получился один и тот же.

Без пяти двенадцать. Ну и как это стоило понимать?

Что Макс добивался неповторимости и ни за что не хотел рождаться в один день со своим братом, однако в последнюю минуту передумал и обособленности предпочел общность?

Или же это стоило понимать так, как понимали знакомые Макса, когда он являлся едва ли не в последнюю секунду на встречу, поезд или регистрацию на рейс и со смешком осведомлялся у паникующих друзей, чего еще они ожидали от родившегося за пять минут до полуночи: эдакий смертельный номер под куполом цирка, балансирование на самом краешке, способ добиваться внимания окружающих!

Первые годы жизни мальчики провели в родительском доме в Гётеборге. Отец их был успешным предпринимателем, владельцем собственной компании по производству электронного оборудования, мать же до рождения сыновей изучала в университете — пожалуй, без какой-либо определенной цели — различные предметы, связанные с искусством.

Близнецы отличались с самого начала.

Даниэль хорошо ел, редко плакал и образцово соответствовал шкале физического развития.

Макс же развивался медленно, и когда по достижении возраста в двадцать месяцев он так и не заговорил, равно как и не выказал попыток самостоятельно передвигаться, мать забила тревогу и принесла малышей на прием к авторитетному педиатру в родной Упсале. Врач же, едва лишь увидев мальчиков вместе, тут же смекнула, что проблеме имеется довольно простое объяснение. Стоило лишь Максу засмотреться на какую-либо игрушку, в исследовательских целях поставленную перед близнецами, как Даниэль вставал на свои коротенькие ножки и приносил ее брату.

— Теперь вы сами всё видите, — обратилась педиатр к матери близнецов. — Максу, — ее ручка указала на мальчика, — просто не нужно ходить, раз Даниэль, — импровизированная указка переместилась в направлении другого малыша, — все ему приносит. Он еще и говорит, наверное, за брата?

Мать кивнула и объяснила, что Даниэль чуть ли не сверхъестественным образом вычисляет потребности и чувства Макса и посредством своего ограниченного, но весьма умело используемого словарного запаса доводит их до сведения окружающих. Например, сообщает, что Макс хочет пить, что ему жарко или нужно сменить подгузник.

Врача симбиотические взаимоотношения братьев обеспокоили, и она предложила на какое-то время их разделить.

— У Макса просто нет естественной мотивации ходить и разговаривать, пока брат обеспечивает его всем необходимым, — обосновала она рекомендацию.

Поначалу мать близнецов сомневалась в необходимости подобного шага, будучи уверенной, что последствия для обоих мальчиков окажутся болезненными. Как-никак они всегда были так близки. Однако мнению врача — признанного авторитета как в педиатрии, так и в детской психологии — она всецело доверяла, и после продолжительных обсуждений с мужем, в свою очередь посчитавшим предложение весьма разумным, женщина в конце концов сдалась. Супруги решили разлучить малышей на лето, когда у отца будет отпуск. Он присмотрит за Максом дома в Гётеборге, а она с Даниэлем отправится к своим родителям в Упсалу. Тем более что врач заверила, что летом дети развиваются гораздо быстрее и наиболее подвержены изменениям.

Всю первую неделю оба малыша безутешно проплакали, каждый со своим родителем в своем городе.

Ко второй неделе Даниэль перешел к более спокойной стадии. Он, похоже, осознал всю выгодность быть единственным ребенком и начал наслаждаться безраздельным вниманием матери и бабушки с дедушкой.

Макс, однако, продолжал давать волю слезам. Дни и ночи напролет. С каждым телефонным звонком в Упсалу в голосе отца, совершенно неопытного в плане присмотра за детьми, отчаяние звучало все пронзительнее. Наконец мать решила, что эксперимент необходимо прервать. Однако педиатр, которой она позвонила, убедила ее не останавливаться. А отцу всего лишь понадобится помощь няни.

Однако нанять няню в самый разгар лета оказалось не так-то просто. Мать, понятное дело, не желала вверять сына кому попало. Уж точно не какой-нибудь безалаберной незрелой девчонке, жаждущей заработать на каникулах деньжат.

— Я посмотрю, что можно сделать, — отозвалась врач, когда мать поделилась с ней затруднениями, и через пару дней перезвонила, порекомендовав нанять Анну Рупке. Тридцатидвухлетняя женщина некогда нянчила детей с физическими недостатками, однако настолько увлеклась детским психическим развитием, что занялась изучением психологии и педагогики и сейчас уже трудилась над докторской диссертацией. Некоторое время назад педиатр курировала независимое исследование Анны, и талант и увлеченность новоиспеченной ученой произвели на нее неизгладимое впечатление. Проживала Рупке, естественно, в Упсале, но если семья сможет обеспечить ее жильем в Гётеборге, она была готова переехать туда на лето присматривать за Максом.

Двумя днями позже Анна Рупке поселилась в гостевой спальне семейного дома, привнеся существенное облегчение в жизнь отца мальчиков. Ее как будто совершенно не трогал детский плач: она могла спокойно читать научную статью, в то время как от воя сидящего на полу Макса содрогались стены. То и дело отец прокрадывался в детскую и осведомлялся, действительно ли всё в порядке. А вдруг малыш серьезно болен? С улыбкой знатока Анна лишь качала головой.

Но он наверняка голоден! Он ведь целый день не ел!

Не отрываясь от статьи, Анна указала на печенюшку «Сингуала» на скамеечке для ног в полутора метрах от мальчика. Печенье «Сингуала» Макс любил. Отец подавил в себе порыв дать сыну лакомство и стоически вернулся в свой кабинет наверху. Он мужественно терпел рев еще около часа, а когда понял, что больше не вынесет крик ни единой секунды, неожиданно воцарилась тишина. Мужчина бросился вниз, вне себя от ужаса, что малыш лишился чувств от истощения или голода.

В детской взору его предстал сын, который с неописуемо сердитым выражением личика предельно сосредоточенно наполовину ковылял, наполовину полз на четвереньках к скамеечке, не отрывая глаз от печенья. Наконец он вцепился в скамеечку, яростным рывком поднялся и схватил заветную печенюшку. Жадно откусил и повернулся с торжествующей улыбкой — такой широкой, что половина его добычи тут же вывалилась наружу.

Анна Рупке метнула на отца многозначительный взгляд и вернулась к чтению.

Следующая неделя выдалась довольно напряженной. Посредством стратегически размещенных печенюшек «Сингуала» Макс стремительно прошел все стадии от ползания до ходьбы.

Затем Анна взялась за речь подопечного. Поначалу Макс общался своим обычным способом, то есть тыкал пальчиком и заходился ревом. В отличие от родителей, няня не срывалась с места и не хватала различные предметы, пытаясь угадать требуемое, но преспокойно продолжала сидеть себе с книжкой. Малыш получал награду, лишь произнеся правильное слово. Как оказалось, в действительности Макс обладал довольно обширным пассивным словарным запасом и понимал едва ли не пугающий объем речи окружающих. Просто ему самому не приходило в голову заговорить.

К концу лета настало время воссоединения братьев.

И они как будто и не узнали друг друга.

Даниэль повел себя, как и в присутствии любого другого незнакомца, — застенчиво и сдержанно.

Макс же, судя по всему, воспринял брата как посягателя на личную собственность и на его попытки завладеть игрушками, упомянутую собственность и составляющими, реагировал весьма агрессивно. (Что само по себе не являлось столь неожиданным, учитывая то обстоятельство, что первым произнесенным Максом словом стало «моё», а первой связной фразой — «дай мне!».)

В период разделения каждый родитель, к несчастью, привык расценивать находящегося под его опекой сына как «своего». Потому при каждой стычке братьев семья разделялась на два противоборствующих лагеря: один представляли Даниэль с матерью да с маячащими на заднем плане бабушкой и дедушкой, другой — отец, Анна Рупке и Макс. Мать мальчиков полагала, будто Макс обижает ее маленького Даниэля. Отец же и Анна пребывали в уверенности, что агрессивное поведение Макса является положительным признаком его избавления от зависимости от брата.

После длительной безуспешной попытки воссоединения, при одобрении педиатра из Упсалы, было принято решение вновь разделить мальчиков.

Анна Рупке, вообще-то, должна была вернуться к работе над своей докторской, однако решила взять перерыв и продолжить выполнять обязанности няни Макса. Или, как она предпочитала называться, педагогического наставника. Отец близнецов выразил искреннюю благодарность, всецело отдавая себе отчет, что Анна временно жертвует собственной многообещающей карьерой. Женщина, однако, успокоила его, что Макс представляет собой такой интересный случай, что скорее пойдет на пользу, нежели воспрепятствует ее исследованиям.

Мать с Даниэлем снова уехала к своим родителям в Упсалу, и так супруги прожили раздельно всю осень, каждый со своим близнецом, ежедневно обмениваясь по телефону новостями об успехах мальчиков.

К Рождеству подошел срок новой попытки воссоединения. Вот только к тому времени раскол в семье достиг такой глубины, что поправить дела уже совершенно не представлялось возможным. К тому же за период продолжительного разделения пары отец мальчиков завязал отношения с няней сына.

Он и сам толком не смог бы объяснить, с чего все началось. Пожалуй, все-таки с произведенного впечатления. От обращения Анны с Максом, ее уверенности, спокойствия и рассудительности. С некоторым удовольствием мужчина констатировал, что, подобно ему, она обладает складом характера прагматичного исследователя и отнюдь не является излишне эмоциональной и неуверенной в себе особой вроде его жены.

Он даже не заметил, как впечатление переросло в увлечение. Высокими славянскими скулами Анны, свежим ароматом шампуня, что оставался после нее в ванной, ее манерой тщательно сдваивать бусы и звучными зевками, доносящимися из ее спальни перед сном.

Быть может, все это было не более чем увлечение мужчины женщиной, проживающей в его доме и присматривающей за его ребенком.

Мать же за осень устроила свою жизнь в Упсале. Пока бабушка присматривала за Даниэлем, она по нескольку часов в день работала секретаршей в Институте классических языков, где ее отец все еще занимал профессорскую должность.

Через год создавшееся положение узаконилось. Родители близнецов развелись, отец женился на Анне, а мать переселилась в квартиру всего лишь в десяти минутах ходьбы от своих родителей.

Так братья и росли, каждый со своим родителем, и встречались лишь раз в году на совместный день рождения, 28 октября.

Близкие неизменно нервничали перед подобными встречами. Похожи ли все еще братья? Что у них общего? А в чем различия?

Несмотря на то что они были близнецами, различия их по-прежнему сохранялись. Макс был компанейским, коммуникабельным и разговорчивым. Даниэль — замкнутым и настороженным. Даже в голове не укладывалось, что некогда Макс в своих жизненных потребностях всецело зависел от брата.

Однако, хоть в характерах мальчиков с каждым годом проявлялось все больше отличий, внешне они становились все более похожими. Макс, поначалу уступавший брату в росте и весе, вскоре нагнал его, и с трехлетнего возраста они если и различались по физическим параметрам, то на сущие пустяки. Как только в чертах Даниэля исчезла младенческая пухлость, еще более явно проявилось и сходство лиц. А что касается голоса, то у Макса в первые годы жизни он был пронзительный и визгливый, но к пяти годам понизился до приятного спокойного тембра, присущего и Даниэлю. На встрече в свой седьмой день рождения близнецы испытали смесь восторга и ужаса, когда осознали, что смотрятся в собственное зеркальное отражение.

Два лагеря — Макс, отец и Анна, с одной стороны, и Даниэль, мать, бабушка и дедушка, с другой — собирались вместе только на эту дату, и эти редкие встречи, само собой, будоражили их затаенные чувства. Бабушка и дедушка считали отца прелюбодеем и разлучником. Матери не нравилось, как Анна растит ее сына. Та же, считавшая себя профессиональным педагогом, была не намерена выслушивать советы дилетантки. А отца при виде собственного сына в двух экземплярах попросту охватывало смятение.

И пока взрослые препирались и спорили, мальчики убегали в сад, подвал или какое другое интересное место. Исполненные любопытства и предвкушения, они тянулись друг к другу. То и дело близнецы ссорились, какое-то время дулись по раздельности, но затем неизменно вновь мирились. Они дрались, смеялись, плакали и утешали друг друга. За один-единственный насыщенный день мальчики переживали такой всплеск эмоций, что на протяжении всей последующей недели оставались совершенно измотанными и зачастую страдали от сильнейших приступов лихорадки.

Хотя взрослые не соглашались между собой практически во всем, в одном они сходились безоговорочно: одной встречи в год вполне достаточно.

Даниэль оказался в зале, более походившем на вестибюль старой фешенебельной гостиницы, нежели на приемную медицинской клиники.

Его встретила молодая женщина в превосходно сидящем по фигуре голубом платье и туфлях на низком каблуке. Своим одеянием, прямой осанкой и улыбкой она напоминала стюардессу, но представилась «хозяйкой».

Судя по всему, ей уже было известно, кто такой Даниэль и к кому он приехал. Она попросила его расписаться в зеленом учетном журнале, после чего указала на кресла, выставленные перед роскошным открытым камином в стиле модерн. Стену над ним украшала скрещенная пара старых лыж с чучелами голов животных по сторонам от них — горного козла с огромными рифлеными рогами и бородой и оскалившейся лисицы.

— Ваш брат скоро появится. Пойду сообщу ему о вашем приезде. Мой коллега отнесет ваш багаж в гостевую комнату.

Даниэль собрался было сесть в одно из кресел, но тут появился блондин в рубашке с коротким рукавом и галстуке, тоже смахивающий на стюарда, и решительно подхватил его чемодан.

— Постойте, я же не собирался останавливаться у вас. После встречи я отправлюсь в отель, — запротестовал Даниэль. — Неужели мой чемодан не может постоять здесь всего лишь пару часов?

Мужчина остановился и обернулся:

— В какой отель вы собрались?

— Да пока даже не знаю. В ближайший, наверное. Может, порекомендуете какой?

Женщина и мужчина озабоченно переглянулись.

— Вам предстоит неблизкий путь, — покачала головой хозяйка. — Здесь, в горах, большинство отелей — санатории. В основном в них проживают постоянные клиенты, и номера бронируются на месяцы вперед.

— Я видел деревушку в долине внизу. Там нельзя снять жилье? — поинтересовался Даниэль.

— Мы не рекомендуем посетителям останавливаться в деревне, — ответила женщина. — Вам кто-то предлагал там проживание? — Она по-прежнему улыбалась, однако едва заметно напряглась.

— Вовсе нет, — заверил ее Даниэль. — Просто пришла в голову такая мысль.

Блондин откашлялся и невозмутимо проговорил:

— Если вам вдруг предложат комнату в деревне, тут же откажитесь. Вежливо, но твердо. Вы можете поселиться в одной из наших гостевых комнат. В основном наши посетители так и поступают. Можете даже задержаться на несколько дней, в данный момент у нас много свободных номеров.

— Я этого не планировал.

— Платить вам не придется. Большинство родственников наших пациентов живут довольно далеко, поэтому мы считаем разумным позволять им останавливаться у нас на несколько дней. Так посетители успевают немного обжиться и встречи проходят в более естественной обстановке. Вы ведь прежде не бывали в Химмельстале?

— Нет.

На протяжении всего разговора мужчина так и держал багаж Даниэля в руках и сейчас, судя по всему, счел проблему улаженной:

— Тогда не хотите ли посмотреть свою комнату и распаковать чемодан? Туда можно подняться на лифте. — Не дожидаясь ответа, он зашагал по ворсистому ковру.

Даниэль последовал за ним. В конце концов, подумалось ему в кабине лифта, провести здесь ночь не такая уж и плохая идея. Уже подошло время ужина, и перспектива заниматься поисками жилья в окрестностях на ночь глядя его совершенно не вдохновляла.

Гостевая комната оказалась маленькой, но светлой и со вкусом обставленной. На белом столике стояла ваза с живыми цветами, а вид на долину и горы в отдалении всецело отвечал ожиданиям любого туриста от отпуска в Альпах.

Химмельсталь. «Райская долина». Прекрасное название для прекрасного места, подумал Даниэль.

Он умылся в раковине и сменил рубашку, затем растянулся на кровати и на несколько минут расслабился. Кровать была современной и высококачественной, и тело сразу же ощутило комфорт. Даниэль был бы не прочь вздремнуть часок-другой перед встречей с братом, но хозяйка уже сообщила Максу о его приезде, так что со сном придется повременить.

Спускаясь на лифте в вестибюль, он вдруг осознал, в чем же заключалась странность недавнего разговора с хозяйкой и ее коллегой. То есть Даниэль чувствовал эту необычность на протяжении всей беседы, лишь не отдавал себе в этом отчета. Удивительно, но разговор велся на разных языках: он обращался к персоналу на немецком, считая таковой их родным, сотрудники же отвечали на английском.

Просто он настолько привык переключаться с одного языка на другой, что уже едва ли обращал на подобное внимание — лишь незначительный диссонанс, тихий щелчок в сеансе связи.

Языки всегда давались ему легко. В детстве он проводил много времени с дедом по материнской линии, лингвистом по профессии. Даниэль с матерью ужинали у ее родителей едва ли не каждый день, и пока женщины мыли на кухне посуду, дедушка отводил его в свой просторный прокуренный кабинет.

Даниэль обожал сидеть там на полу и листать книжки со множеством картинок — росписями египетских гробниц, греческими скульптурами и средневековыми гравюрами, — в то время как дед рассказывал о языках, все еще живых и давно уже мертвых. Об их связи между собой, прямо как у людей, и о древнем происхождении слов. У Даниэля просто дух захватывало от его рассказов, и он всегда интересовался, откуда появилось то или иное слово. Порой дед отвечал не задумываясь, а иногда ему приходилось покопаться в книгах.

К изумлению Даниэля, слова, что он так привык использовать в речи и считал совершенно естественными, оказывались гораздо старше его, и даже дедушки, и даже старого дома со скрипучими половицами. Прежде чем, словно бабочка на цветок, внезапно опуститься на его ротик, они проделали долгий путь через различные страны и эпохи. И будут еще очень долго продолжать свое путешествие даже после того, как не станет и самого Даниэля.

Уважение и восхищение языком он сохранил и во взрослой жизни. В школе изучал латынь и древнегреческий, а в университете немецкий и французский, и со временем получил работу переводчика в Европейском парламенте в Брюсселе и Страсбурге.

Выражение своим голосом чужих мыслей и взглядов, зачастую полностью противоречащих его собственным, довольно странным и отчасти пугающим образом распаляло Даниэля. Если сказанное несло сильный эмоциональный заряд, одного лишь языка ему казалось недостаточно, и для передачи посыла переводимого он прибегал к жестам и мимике. Порой он даже ощущал себя эдакой перчаточной куклой на чужой руке, словно его собственную душу попросту отпихнули прочь. В таких случаях Даниэль слышал перемену в своем голосе и ощущал работу лицевых мышц, о существовании которых доселе даже и не подозревал. Ах, зачарованно думал он, так вот каково быть тобой!

Иногда, по завершении перевода особенно жаркой дискуссии, перед возвращением к собственной личности он оказывался в своего рода вакууме. В течение нескольких головокружительных мгновений Даниэль испытывал, каково быть вообще никем.

Несколько раз его ошибочно принимали за человека, которого он переводил. Несогласные хамили и грубили лично ему, считая его альтер эго своего оппонента.

Обратное тоже было верно: симпатия к человеку, речь которого он переводил, заводила его точно так же. Даниэль подозревал, что именно таким образом ему и удалось заинтересовать женщину, впоследствии ставшую его женой.

Эмма была юристом, специализирующимся на международном праве по охране окружающей среды. Даниэлю выпало переводить ее переговоры с немецким экспертом по водопользованию, стильным джентльменом средних лет с бьющей через край эротичностью. В процессе работы у Даниэля возникло сильнейшее ощущение, будто он слился с немцем — до такой степени, что неким сверхъестественным образом едва ли не предугадывал, что тот собирается сказать.

Эмма как будто тоже расценивала их как одну и ту же личность, поскольку продолжала обсуждать с Даниэлем проблемы водопользования даже после ухода немца, как будто он был тем самым человеком, с которым она ранее вела переговоры, а не его тенью. Ему даже пришлось несколько раз напоминать ей, что в экологических вопросах он ничего не смыслит. Впрочем, к тому времени они болтали уже вовсю. Темы разговора менялись одна за другой, и потом они перекочевали в итальянский ресторанчик, а затем, изрядно набравшись, и в ее гостиничный номер. Во время занятий любовью пару раз Эмма шутливо обращалась к нему «mein Herr», что весьма уязвляло его.

Даже после свадьбы Даниэль не вполне мог избавиться от мысли, будто жена попросту перепутала его с кем-то другим и теперь расстраивается при малейшем напоминании об этой ошибке.

А потом он прознал, что она изменяет ему с биологом из Мюнхена, и они развелись.

Через год после развода у Даниэля произошел нервный срыв, причины которого он до конца так и не понял. От расставания с женой он оправился на удивление быстро и по прошествии времени нисколько не сомневался в верности подобного шага. Его высоко ценили как переводчика, на зарплату было грех жаловаться, и проживал он в современной квартире в центре Брюсселя. Заводил непродолжительные интрижки с женщинами, стремящимися сделать карьеру и столь же не заинтересованными в серьезных отношениях, как и он сам. И Даниэлю нисколько не казалось, что ему чего-то недостает, пока однажды, за один краткий миг, все не переменилось, и он вдруг ощутил, что жизнь его пуста и бессмысленна. Что все его отношения крайне неосновательны, а все выражаемые им по работе слова принадлежат другим людям. А сам-то он кто? Перчаточная кукла, которая изо дня в день по нескольку часов забавляет публику, а потом ее швыряют в угол. Он живет, только когда переводит, — но и это не его жизнь, а всего лишь заимствованная.

Ошеломляющее озарение обрушилось на Даниэля одним утром по пути на работу, когда он остановился возле киоска купить газету. Он так и застыл с мелочью в руке, словно окаменев. Продавец поинтересовался, какую газету ему нужно, но Даниэль напрочь лишился дара речи. Он сунул деньги назад в карман и рухнул на ближайшую скамейку, совершенно обессиленный. В тот день ему предстояла ответственная работа, но он вдруг ощутил, что переводить попросту не сможет.

В итоге он пробыл на больничном два месяца. Из-за депрессии, согласно бюллетеню. Однако сам Даниэль осознавал, что за медицинским диагнозом крылось нечто большее — ужасающая ясность. Откровение едва ли не религиозной природы. Как обращенные видели свет, так он увидал тьму, и озарение вселило в него точно такое же ощущение абсолютной истины, каковое описывали и познавшие Бога. Потрепанную пелену бытия отдернули в сторону, и он узрел самого себя и свою жизнь такими, какими они являлись на самом деле. Пережитый опыт потряс его до основания, и все же он был глубоко благодарен за него и содрогался от одной лишь мысли, что мог так и продолжать жить в иллюзии.

Даниэль уволился с должности переводчика, вернулся в родной город, Упсалу, и устроился в школу на временную работу преподавателя иностранного языка. Зарплата, естественно, не шла ни в какое сравнение с предыдущей, но ее вполне должно было хватать до тех пор, пока он не разберется, как же ему жить дальше.

В свободное время он развлекался компьютерными играми. «World of Warcraft» и «Grand Theft Auto». Поначалу просто чтобы убить время, но постепенно основательно втянулся. Чем унылее становилась его реальная жизнь, тем ярче представлялись эти вымышленные миры. Классная комната и учительская превратились в комнаты ожидания, где он лишь нетерпеливо коротал часы, словно сомнамбула спрягая глаголы да болтая о пустяках с коллегами. По окончании рабочего дня Даниэль опускал жалюзи в своей однокомнатной квартирке, включал компьютер и погружался в ту единственную жизнь, что была способна заставить его пульс учащаться от возбуждения, а мозг — блистать гениальными озарениями. Заваливаясь уже глубокой ночью в постель, изнуренный после жестоких схваток и головокружительных побегов, он неизменно дивился, почему же его столь захватывает несуществующее, в то время как реальное практически не трогает.

Даниэль вышел из лифта и направился было к креслам у камина, как вдруг двери парадного входа распахнулись и к нему устремился Макс.

Предстоящий момент встречи волновал Даниэля уже заранее. Хоть он и переживал подобное множество раз, но все равно так и не привык ко всему этому — идти навстречу самому себе, смотреть в собственные глаза, видеть собственное лицо со стороны.

К его величайшему облегчению, на этот раз все произошло по-другому. Торопливо идущий под хрустальными люстрами мужчина казался знакомым лишь отдаленно, а то и вовсе неуловимо, никак не более.

Даниэль пригладил бороду, словно бы убеждаясь, что она все еще на месте. Мягкая, но эффективная защита его чувствительного лица.

Своим загаром и небрежным одеянием — бермуды, толстовка да сандалии — Макс смахивал скорее на праздного туриста, нежели пациента психиатрической клиники. Аккуратная короткая стрижка и такая широкая и ослепительная улыбка на лице, что Даниэль немедленно поместил брата на маниакальный конец спектра, по которому беспрестанно металась его душа. Естественно, сказывалось и впечатление от письма, но Макс написал его почти месяц назад, а настроение у него менялось весьма быстро. Буквально через несколько часов он вполне мог погрузиться в непробиваемую апатию или раздражительную озлобленность. Тем не менее в данный момент брат явно пребывал в прекрасном настроении. И пока не наступала пора расплачиваться за последствия, такое его состояние уж точно было получше полярно противоположного.

Объятия Макса показались Даниэлю искренними и едва ли не страстными. За ними последовали энергичные похлопывания по спине и дурашливое боксирование.

— Бро! Хэй! Ты приехал. Ты в самом деле приехал! Да-а!

Макс громко рассмеялся и торжествующе потряс кулаками, задрав голову к потолку, словно бы благодаря некое незримое божество.

Даниэль осторожно улыбнулся в ответ:

— Ну конечно, приехал. Рад тебя видеть. Ты прекрасно выглядишь.

— Настройки по умолчанию вполне себе стабильные. Ты-то как? Черт, ты все еще носишь эту дурацкую бороду! Эй, да она еще страшнее стала! И как тебя только в самолет пустили? Ты ж вылитый талиб! — И с этим Макс дернул его за бороду.

— Мне она нравится, — ответил Даниэль, отступив назад.

— Что, правда? — вновь рассмеялся Макс. — А эти очки! Что за древняя оправа! Где ты их откопал? Почему бы тебе не носить контактные линзы, как это делает любой вменяемый человек?

— Линзы мне не по душе. Вставлять какие-то штуки себе в глаза…

— Да ты смеешься, что ли? А хотя есть в них и неудобство, это верно. Сам я то и дело подумываю о лазерной коррекции, да все возможности не выдается. Чтобы все зажило и пришло в норму, нужно две недели. А где я возьму столько времени? Ладно, давай закинем твое барахло ко мне да пойдем поужинаем в ресторан. Сегодня подают форель, я справлялся. Так где твой багаж?

— Персонал отнес его в гостевую комнату.

— Гостевую комнату? Что за бред! Ты мой гость, и больше ничей. Так что остановишься у меня.

— Где же ты живешь?

— У меня тут коттедж неподалеку. Сама простота, зато сплошной уют. Гостевая комната, ха! Это от нее ключ?

Макс выхватил у Даниэля ключ с латунной биркой и ринулся в направлении лифта.

— Жди здесь! — выкрикнул он и принялся раздраженно тыкать кнопку лифта.

Терпения, однако, ему хватило секунды на три, и он бросился вверх по лестнице, разом перепрыгивая через несколько ступенек.

Даниэль потерянно стоял на месте. Определенно, брат захватил его врасплох и взял над ним верх. Быстро же это произошло.

Через несколько минут Макс вернулся с поклажей и решительно вышел через парадные двери, спустился по декорированной лестнице и двинулся по парку. Даниэль покорно семенил за ним. Что еще ему оставалось делать?

— Здесь довольно неплохо, — произнес он для поддержания разговора, нагнав брата. — Персонал приятный. Никаких тебе белых халатов.

— Естественно, с какой стати им носить белые халаты? Насколько мне известно, белый халат еще никого не излечил. Мне нравится форма хозяек. Такая стильная. И сексуальная. Не находишь?

— Да, пожалуй.

В дальнем конце парка располагалось несколько альпийских домиков из необработанного бруса. Макс распахнул дверь одного из них и жестом пригласил брата внутрь.

— Вот здесь я и живу. Ну, как тебе?

Планировка коттеджа ограничивалась одной-единственной комнатой, обставленной деревенской мебелью из сосны. К стенам крепились скамейки, накрытые покрывалами с традиционным узором. Еще имелись камин, скромная кухонька и занавешенная ниша с кроватью.

— При желании жить здесь можно и гораздо шикарнее, но я предпочитаю так — просто и экономно, — пустился в объяснения Макс, с грохотом поставив чемодан на пол. — Спать можешь вон на койке. На одну ночь сойдет, так ведь?

— И ты живешь здесь один? — удивился Даниэль.

— Естественно. Жить с кем-то еще я не желаю. Кроме тебя сейчас, разумеется. Нет уж, мне необходимо единоличное жилье. Этим и удобны такие лечебницы — есть из чего выбирать. А теперь пойдем поужинаем. Надеюсь, ты ничего не ел в той тошниловке, где постоянно останавливается водитель? Подозреваю, он заключил с ними договор о поставке клиентов.

— Нет, только выпил кофе.

— Вот и прекрасно, значит, ты достаточно голоден, чтобы оценить свежую форель и какое-нибудь охлажденное вино из «рислинга». Или что ты там закажешь. Хотя я бы рекомендовал форель.

Перед ужином, однако, Макс решил провести брата по территории клиники.

Она была гораздо обширнее, нежели поначалу показалось Даниэлю. Помимо старого главного корпуса, на ней располагалось несколько современных застекленных высотных строений. Комплекс окружал красивый парк, по которому весьма бодро прогуливались люди. Большинство были одеты буднично и выглядели скорее как здоровые туристы, нежели пациенты реабилитационной клиники. Даниэль решил про себя, что их проблемы, как и у брата, в основном связаны с психикой.

— Кстати, ты в теннис, часом, не играешь? — поинтересовался Макс. — А то можно записаться на один из кортов и завтра с утречка размяться.

— Не, спасибо.

— Если что, тут и фитнес-центр имеется. Спортзал. Настольный теннис. И весьма недурственная качалка.

Макс указал рукой на крупное здание, мимо которого они как раз проходили. За строением даже располагался бассейн, возле которого на белых шезлонгах лежала парочка пациентов, наслаждающихся вечерним теплом. Даниэль с удивлением посмотрел на них, прикрывая ладонью глаза от солнца.

— Когда ты написал, что это реабилитационная клиника, мне представилось совершенно другое. Что-то вроде больницы, — признался он.

Макс кивнул:

— Это частная клиника, как ты уже наверняка догадался. Для тех, кто может себе позволить.

— И во сколько же здесь обходится лечиться?

Брат скривился и потряс головой — тема для него

явно была весьма болезненной.

— Вообще, несколько дороговато для моего бюджета. Пока-то платить я могу. Но если вскорости меня не выпишут, возникнут реальные проблемы. Потому я и стараюсь вести себя как совершенно нормальный. Держусь подальше от полных психов, флиртую с женским персоналом и еще научился правильно разговаривать с врачами. Теперь слышу, как они переговариваются у меня за спиной: «Какого черта он здесь делает? Вроде совершенно здоровый». Понятное дело, существует риск, что они будут держать меня, просто чтобы выкачать побольше денежек. Поэтому я ясно дал понять своему лечащему врачу, Гизеле Оберманн, что со средствами у меня уже туго, ну и что буду весьма благодарен, если они поскорее признают меня излечившимся.

Они продолжали прогуливаться по парку. В прохладном воздухе стоял аромат раскинувшегося внизу леса, от теннисных кортов доносился звук размеренных ударов по мячику.

— И как тебя здесь лечат? — осведомился Даниэль.

— Да никак.

— Но ты ведь принимаешь свои обычные таблетки?

По одной из дорожек в их сторону двигался какой-то мужчина и, судя по его виду, явно намеревался завязать с ними разговор. Макс, однако, обнял Даниэля за плечи и быстренько увел его в другом направлении.

— Как только я сюда приехал, Гизела отменила все прописанные мне раньше препараты. Хотела посмотреть, как я функционирую без них. Метод у нее очень простой: наблюдать за пациентами без воздействия лекарств.

Он остановился, встал перед братом и, положив руку ему на плечо, продолжил твердым назидательным тоном, подчеркивая каждое слово:

— Обследование психиатром находящегося под воздействием препаратов пациента так же нелепо, как врачу по телесным болезням осматривать одетого пациента. Очевидно же, что у больного могут развиться кожные заболевания и даже опухоли, а врач про них и не узнает. Главное назначение психотропных лекарственных препаратов то же самое, что и одежды, — скрывать. Они же ни черта не лечат, не убивают вредоносные бактерии и всякое такое, это ведь не какой-нибудь там пенициллин. Всего лишь покрывают болезнь защитным слоем.

Даниэль согласно кивнул и чуть отстранился, избегая брызжущей слюны Макса.

А тот не унимался:

— Вроде настила из использованных покрышек, которыми в карьерах глушат взрывы и предотвращают разброс глыб и камней помельче, чтоб никто не пострадал. Находящимся поблизости безопасно и удобно, понятное дело. Вот только…

Тут Макс вытянул шею вперед и, глядя брату в глаза, с чувством прошептал:

— Какой вред такие заглушенные взрывы причиняют внутри?

Какое-то время он молча сверлил Даниэля взглядом, затем снова двинулся по дорожке.

Навстречу им пробежал парень в спортивном костюме, и они уступили ему дорогу.

— И как, по мнению твоего врача, ты справляешься без лекарств? — осторожно продолжал расспрашивать Даниэль.

— Превосходно, я полагаю. Во время нашей последней встречи она сказала, что не видит смысла прописывать мне что-либо.

— Что, правда?

Поразился Даниэль искренне. Насколько ему было известно, препараты Макс регулярно принимал еще с подросткового возраста. Он то и дело пытался отказаться от них, но подобное решение неизменно оборачивалось серьезными проблемами, которые осознавал даже он сам, не говоря уж об окружающих. Благодаря приему назначенных средств он хорошо себя чувствовал и мог жить относительно нормальной жизнью. И вот теперь он заявляет, будто врач избавляет его от всех препаратов. Странно, очень странно.

Макс рассмеялся.

— Да не бойся ты. Есть такая вещь, как самоизлечение, не слышал? На него-то здесь главным образом и ориентируются. На целительную силу природы.

Он обвел широким жестом покатую лужайку, стеклянные здания и горы.

— Вкусная и сытная еда. Чистый воздух. Мир и покой. Проверенные на практике методы лечения, позабытые после изобретения химических препаратов. Почему-то считается, будто для успокоения или какой другой помощи нервной системе требуются огромные усилия. Будто мы эдакие массивные стальные конструкции, которые трудно свалить и еще тяжелее поставить обратно после падения. Но ты просто задумайся, что происходит с человеком даже от небольшого стресса. Здесь, в клинике, есть несколько пациентов с нервным истощением. Видел таких хоть раз? Одна женщина просто сидит да таращится перед собой. Даже имени своего не знает. Ее приходится кормить, потому что она не помнит, как пользоваться вилкой. Можно решить, будто она стала такой из-за какой-то ужасной психотравмы — ну там, на войне или из-за пыток. Ничего подобного! Обычный стресс. Слишком многого требуют, со всех сторон давят. Даже удивительно, что для полного опустошения достаточно столь малого. Просто штука в том, что люди сами по себе конструкции довольно убогие. И свалить нас не так-то и сложно. Как и восстановить в прежнее состояние. Время. Мир и покой. Природа. Все это простые вещи, которые часто упускают из виду.

Даниэль задумчиво кивнул.

— Так, значит… ты самоизлечился?

Макс повернулся к нему с широкой улыбкой:

— По словам доктора Оберманн, уверенно двигаюсь к этому.

— Весьма рад слышать.

Брат отрывисто кивнул и звучно хлопнул в ладони, давая понять, что тема закрыта.

— Так, а вот теперь нам точно необходимо поесть!

К удивлению Даниэля, ресторан на вид нисколько не отличался от любого другого подобного престижного заведения. Располагался он на первом этаже главного корпуса и сразу же пленял своим интерьером: потолок с лепниной, восточные ковры, белые скатерти, тонкое стекло и льняные салфетки. Кроме престарелого мужчины за столиком в углу посетителей в зале больше не оказалось.

— Это для пациентов? — изумленно воскликнул Даниэль, когда они уселись за столик.

— Да какие еще пациенты? Здесь нет пациентов. Мы — клиенты, выкладывающие целое состояние, чтобы немного отдохнуть. И потому мы в полном праве рассчитывать как минимум на пристойную еду в приятной обстановке. Мы будем форель, — отмахнулся Макс от официантки, пытавшейся вручить им меню. — И бутылку «Гобельсбурга». Охлажденного.

Официантка по-дружески кивнула ему и удалилась.

— Так как у тебя обстоят дела, Даниэль? Или я уже спрашивал? Если да, то не помню, что ты ответил.

— Да все в порядке. Как ты знаешь, теперь я живу в Упсале. Жизнь в Европе оказалась чересчур напряженной. Под конец вообще стало совсем скверно. Развод и все остальное. Ну, сам знаешь.

— А вот и вино!

Макс пригубил налитое вино и довольно кивнул официантке.

— Попробуй, Даниэль. Я почти каждый день выпиваю парочку бокалов. Может, к каким-то блюдам оно и не подходит, но мне совершенно наплевать.

Даниэль тоже сделал глоток. Сухое вино и вправду оказалось очень хорошим и свежим.

— Так я и говорю, досталось мне изрядно, — продолжил он рассказывать о себе.

— Изрядно? Ты уже пил, что ли? — поразился Макс.

— Нет-нет. Изрядно… А, ладно. Вино просто замечательное. Свежее. Живительное.

— Живительное! Эк ты сказал! У тебя для всего найдется классное подходящее словечко, Даниэль. Впрочем, ты же лингвист.

— Не, я переводчик. Точнее, был им.

— Хм, если переводчик — это не лингвист, то кто же тогда?

Даниэль растерянно пожал плечами.

— Просто языки мне легко даются, — ответил он. — Но на самом деле я всего лишь попугай.

— Попугай? А что, в этом что-то есть. Подражать ты любишь, Даниэль. И в то же время ужасно боишься быть похожим на кого-то другого. На меня, например. Чего же ты так боишься?

— И вовсе я не боюсь. Не понимаю, с чего ты так решил, — запротестовал Даниэль, пожалуй, с излишней горячностью.

— Ладно-ладно, давай пока обойдемся без споров, как-никак только встретились. И потом, мы же не хотим расстраивать малышку Марику, а?

Он улыбнулся официантке, подошедшей с двумя тарелками.

— Давай, ставь, Марика. Выглядит он опасно, но на самом деле не кусается.

Поджаренная целиком форель подавалась с молодым картофелем, топленым маслом и лимоном.

— Милая малышка, а? — бросил Макс, стоило официантке удалиться на пару шагов. Женщине, однако, шел пятый десяток, так что едва ли она тянула на малышку.

— Не в привычном понимании, естественно, — продолжал брат. — Но есть в ней кое-что, как считаешь? Заметил, какая у нее большая задница? У всех местных женщин такая же. Можно с первого взгляда определить, родилась ли она здесь или из приезжих. Конечно же, я имею в виду семьи, что проживали здесь поколениями. У них у всех излишек подкожного жира, сосредоточенный в основном на заднице и бедрах. Мужчины тоже жирные, но у женщин это гораздо заметнее. Знаешь почему?

— Почему заметнее у женщин? Наверно, потому, что ты смотришь на них чаще, чем на мужчин, — пожал плечами Даниэль.

— Очень смешно. Я о том, почему жители изолированных горных районов толще тех, что живут внизу на равнинах. Причем так во всех горах мира. И не только в горах. Жители островов, тихоокеанских например, или глубоких джунглей Южной Америки обладают таким же плотным мясистым телосложением. Тогда как обитатели равнин — скажем, масаи Восточной Африки — высокие и худые. Почему? А потому, — Макс ткнул в направлении Даниэля вилкой, — что при наступлении голода жители равнин отправляются в поисках пищи на новые территории. Люди с длинными ногами, наиболее мобильные, выживают, в то время как толстые коротышки сидят на своих больших задницах и умирают от голода. А вот в изолированных районах длинные ноги уже не являются преимуществом, потому что все равно идти некуда. На острове, или в глубоких джунглях, или в заваленных снегом альпийских долинах мобильность уже ничего не дает. И там в голодные времена выживают как раз те, у кого имеется дополнительный слой жира, запас питательных веществ.

Даниэль кивнул. Следить за ходом мыслей Макса, уводящих на неизведанную территорию вроде этой, ему неизменно давалось нелегко.

— Звучит убедительно. — Он предпринял попытку перевести разговор в более безопасное русло: — Форель действительно отменная. И свежайшая. Как думаешь, ее где-то здесь поймали?

— Форель-то? Ну конечно. На порогах. Как знать, может, эту вот я и поймал.

— Ты?

— Ну, или кто-нибудь другой. Я ловлю больше, чем могу съесть, так что излишки отдаю в ресторан. Но ведь как интересно, а? В эпоху-то глобализации. И все равно генетические предрасположенности вроде этой сохранились. Можешь мотаться по всему миру, а природа, хоть тресни, программирует тебя на жизнь в альпийской долине, где может возникнуть необходимость выживать за счет накопленного жира. Весьма привлекательно. Женщина с большой задницей, я имею в виду. Распаляет воображение, как считаешь?

Он стрельнул взглядом на официантку, как раз проходившую мимо их столика к одинокому посетителю в углу.

— Возможно.

Марика забрала тарелки со столика мужчины и с занятыми руками вновь двинулась мимо них. Макс стремительно выкинул руку и легонько шлепнул ее по заднице. Официантка обернулась с гримаской, однако ничего не сказала.

— Это было совершенно излишне, — неодобрительно пробурчал Даниэль. Макс только рассмеялся.

— Псих просто обязан порой позволять себе кое-какие вольности. Нужно оправдывать ожидания окружающих. Тут главное — не перейти границы. Иначе и глазом моргнуть не успеешь, как тебя упакуют в смирительную рубашку, и на смену роскошной жизни придет камера пыток в подвале.

— Что, правда? — брякнул Даниэль и в следующее мгновение осознал, что то была всего лишь шутка. Чтобы скрыть досадную оплошность, он быстро продолжил: — Так почему ты здесь, Макс? На вид ты как огурчик.

Ехидную усмешку брата как рукой сняло. Он выпрямился и со всей серьезностью ответил:

— Сейчас я занимаюсь бизнесом в Италии, не слышал? Поставки оливкового масла.

— Нет, не слышал, — удивился Даниэль.

— Дело не из легких, в особенности для иностранца вроде меня. Не хочу показаться нескромным, но справлялся я весьма недурно. Вот только за успех приходится расплачиваться. Это тебе не восьмичасовой рабочий день с законными выходными. В последнее время мне приходилось вкалывать сутки напролет.

— Ох, — тихонько выдавил Даниэль. Он прекрасно знал, чем чреват подобный трудовой график брата.

— Ну я и сломался, как говорится. Как и большинство в этой клинике. В наши дни рабочий режим у администраторов просто нечеловеческий. И это я не про Швецию, она-то сущий детский сад по сравнению с остальной Европой. Здесь никому не удается долго удерживаться на вершине. В открытую об этом не говорят, но люди ломаются довольно часто. Это заложено в систему. Мы как гоночные машины «Формулы‑1», регулярно приходится заезжать на пит-стоп сменить шины да заправиться. И после этого мы снова готовы пахать.

Макс покрутил пальцем у виска и рассмеялся, довольный ввернутой в разговор образностью.

— Значит, это пит-стоп? — спросил Даниэль, окидывая взглядом зал ресторана, где уже оставались лишь они одни.

— Ага. Химмельсталь — пит-стоп. Пожалуй, лучший в Европе. Ну а теперь пора перейти к кофе и кое-чему покрепче. — Макс хлопнул ладонью по столу и добавил: — Только не здесь. Знаю тут одно уютное местечко в деревне. Идем.

Он скатал салфетку и поднялся.

Даниэль огляделся в поисках официантки. Вроде нужно было расплатиться, но он не знал, как здесь все устроено.

— В деревне? — переспросил он. — Так ты можешь запросто покидать клинику?

Макс снова рассмеялся.

— Ну конечно. В этом-то вся прелесть Химмельсталя и заключается. Запишите на мой счет, дорогая! — крикнул Макс невидимой официантке и решительно двинулся к выходу.

Мозельское вино. Прохладное, освежающее, словно его держали в глубоком-преглубоком колодце.

Незамысловатым казенным бокалам, которыми комплектовались жилища персонала, Гизела Оберманн, несомненно, предпочла бы некогда унаследованный богемский хрусталь. Вот только она пожертвовала его на благотворительность, и набор старых бокалов ушел кому-то на распродаже. Она вообще все раздала, когда получила работу в Химмельстале. Избавилась от прекрасной квартиры и разорвала длительные, но мучительные отношения. Только и оставила что кое-какую приличную одежду, учебники по психиатрии да Снежинку, свою кошку.

«Сожгла за собой мосты», — объясняла она самой себе.

Выражение ей очень нравилось. В прошлом военачальники сжигали за собой мосты, чтобы не искушать солдат отступлением во время жаркой битвы. Она так и видела горящий мост, как языки пламени отражаются в воде. Прекрасное и жуткое зрелище.

Гизела легла на кровать и свернулась калачиком рядом со своей длинношерстной кошкой, вдыхая ее слабый запах. В отличие от собак, кошки всегда пахнут приятно. Здорово было бы иметь духи с ароматом кошки.

Снежинка замурлыкала, ее мягкий белый мех приятно защекотал Гизеле щеку.

Из приоткрытого окна доносилось пение птиц, голоса и скрежет металла по камню. Гизела уловила запах горящего угля. Очередная вечеринка персонала. Идти на нее она не собиралась.

Женщина закрыла глаза и предалась мечтаниям, будто ласкающий мех кошки — это ладонь доктора Калпака.

Гизела никогда не видела его на неформальных сборищах персонала. На вечеринки он не ходил. Когда она только прибыла в клинику, то представилась доктору Калпаку и обменялась с ним рукопожатием. И с тех пор не могла позабыть прикосновение его руки. Тонкой и смуглой, а пальцев длиннее ей в жизни не встречалось. И как будто это была вовсе и не рука, а какой-то отдельный предмет. Скорее, даже животное. Быстрое, проворное, с шелковистой шкуркой. Ласка, например.

Певучий акцент доктора Калпака здесь, в горах, казался очень уместным — мягкий, повышающийся по тону, вроде австрийского или норвежского. Но его подлинным языком являлись его выразительные руки — достаточно было лишь их увидеть, и слова доктора едва ли достигали ушей.

Гизела Оберманн уже отказалась практически от всех своих мечтаний. Одно за другим они увядали и уносились прочь суровыми ветрами жизни. Но мечта однажды ощутить на своем обнаженном теле руки доктора Калпака осталась, и порой, в одиночестве, Гизела с наслаждением предавалась ей.

Она снова закрыла глаза и ощутила, как в голове шумит вино. Потом вспомнила, что к Максу сегодня приехал гость. Его брат. Макс был единственным ее пациентом, предполагавшим хоть какие-то проблески надежды. Как, интересно, скажется на нем визит брата?

Снежинка заурчала громче.

«Я люблю животных за то, что они не люди, а все-таки живые». Кто же это сказал? Маяковский? Достоевский?

Гизела вновь вернулась к мечтам о руках доктора Калпака. Как две шелковистые ласки гуляют по ее телу. Одна по грудям, другая по животу, а потом ниже — туда, между бедер.

Снаружи стемнело, и парк вокруг клиники уже освещали редко расставленные фонари. Братья двинулись вниз по склону в направлении деревни.

— Похоже, ты можешь уходить отсюда когда вздумается, — заметил Даниэль.

— Естественно. Здешние клиенты по-другому и не согласились бы. Пока я каждый вечер укладываюсь в кроватку пай-мальчиком, днем я могу позволить себе практически все, что мне вздумается.

Под склоном начиналась асфальтированная дорожка вроде беговой, и фонари здесь стояли чаще и светили ярче. Впереди с тихим гулом показался забавный ярко-желтый электромобильчик. Водитель бросил им «привет» и покатил себе дальше. На нем была форма, какую носят привратники или уборщики; и его пассажир, ухитрившийся втиснуться рядом с ним, был одет точно так же. Даниэль предположил, что это обслуживающий персонал клиники. Он рассеянно ответил на приветствие и быстро пересек дорожку.

Они миновали несколько домов, свернули за угол и внезапно оказались в самом центре деревни. Даниэль даже не понял, как так произошло.

Небольшую площадь с колодцем по центру окружали домики с засаженными цветами балконами. Из витражных окошек уютно лился свет, откуда-то доносились голоса и собачий лай, отражавшиеся от скалистых стен узкой долины. Даже в голове не укладывалось, что можно жить как ни в чем не бывало в такой вот сказочной стране.

Макс свернул в переулок и остановился перед коричневым зданием с садиком вокруг, освещавшимся цветными фонариками на деревьях.

— «Ханнелорес биерштубе», «Пивная Ханнелоры», — сообщил он — в чем, собственно, особой необходимости и не было, поскольку над дверью красовалась словно бы покрытая инеем каллиграфическая вывеска.

— А я‑то решил, что это ведьмин пряничный домик, — съязвил Даниэль.

— Как знать? — пожал плечами Макс. — Достанет ли тебе смелости войти?

— Я бы не отказался от пива. Давай обойдемся без кофе и крепкого алкоголя. А вот большая кружка холодного немецкого пива — это как раз то, что мне нужно. Зайдем! Выглядит довольно мило.

— Именно так и подумали Гензель и Гретель. Что ж, как тебе будет угодно. — Макс жестом пригласил брата войти первым.

Судя по его уверенности, в пряничном домике он уже был завсегдатаем. Едва лишь братья вошли в тускло освещенное помещение, Макс тут же устроился за угловым столиком, обернулся к стойке и заказал пиво, просто показав два пальца. Заказ кивком приняла коренастая пожилая женщина. Буквально через мгновение она подошла к ним с двумя огромными кружками и со стуком поставила их на стол. Ее ручищам позавидовал бы и лесоруб, а рот женщины смахивал на бульдожью пасть.

— Ну, что я сказал? — с деланым ужасом зашептал Даниэль. — Как думаешь, сожрет она нас?

Макс пожал плечами.

— До сегодняшнего дня мне ничего не угрожало. Думаю, она дожидается, пока я не отращу солидный пивной живот. Постоянно щиплет меня за талию, чтоб посмотреть, как движутся дела. Ну, твое здоровье, бро! Классно все-таки, что ты приехал!

Братья подняли кружки.

— Я тоже рад, что приехал. Тут все гораздо лучше, чем я ожидал. Представить себе не мог… — Внезапно Даниэля прервало громкое «ку-ку», и только тогда он заметил на стене рядом здоровенные часы с кукушкой.

Механическая игрушка, как оказалось, демонстрировала целый спектакль. Кроме выскакивающей из-за дверцы кукушки, еще был коловший дрова старик и пытавшаяся подоить козу старуха. Животное, однако, брыкалось и раз за разом сшибало горшок, который доярка снова и снова поднимала.

— Вот черт, — ошарашенно выдавил Даниэль по окончании представления, когда кукушка скрылась за дверцей.

Макса же часовая интерлюдия оставила безучастным. Он принялся жадно пить пиво, капая пеной на стол. Из сумрака, словно призрак, тут же возник худой человечек в переднике и с жидкими, зачесанными назад волосами и вытер тряпкой влагу. Когда он в тусклом свете свечи нагнулся над столом, Даниэль подумал, что его обтянутое кожей лицо здорово смахивает на череп.

— Полагаю, это был Гензель? — хмыкнул он, когда человечек с поклоном удалился. — У него прекрасно получается не толстеть.

— Гретель тоже имеется. Правда, не знаю, здесь ли она сегодня, — отозвался Макс, оглядывая помещение. — Может, ее уже сожрали. Нисколько этому не удивлюсь, весьма аппетитная штучка. Если бы у меня не было Джульетты, я бы, может, и сам соблазнился отхватить кусочек.

— Кто такая Джульетта? Твоя новейшая победа?

— Новейшая, последняя и единственная. Потрясающе красивая двадцатидвухлетняя дочурка производителя оливок из Калабрии. Пока живет с родителями, но мы уже помолвлены.

— Двадцать два года! Да ты же на тринадцать лет старше ее! — поразился Даниэль.

— Для Калабрии дело вполне привычное. И родители весьма довольны партией дочери. Как-никак я зрелый мужчина, опытный и обеспеченный.

— И перегоревший на работе. Лечащийся в реабилитационной клинике. Хотя вряд ли ты им это рассказал.

— Да, я сообщил им, что еду по делам в Швецию.

— Ну а сама Джульетта как? Довольна тобой?

— Да она без ума от меня.

— Тоже думает, что ты в Швеции?

— Ага. Но впредь я уже не собираюсь так напрягаться. Как выпишусь из Химмельсталя, мы сразу же поженимся и обоснуемся в Калабрии. Заведем собственную оливковую ферму. И детей. Семь-восемь.

И Макс довольно кивнул самому себе, словно только что пришел к такому решению. Затем он взглянул на брата:

— А у тебя самого нет детей?

— Нет, и ты прекрасно это знаешь. Эмма хотела подождать, а потом мы развелись.

Макс успокаивающе похлопал его по плечу.

— Ну, с этим спешить незачем. У нас, мужчин, времени вдоволь. Это у женщин по-другому. Еще по пиву?

— Да я это-то еще не допил. Ты бери. Я заплачу.

— Ты ни за что не платишь. Ты — мой гость, — объявил Макс и жестом заказал у женщины-бульдога еще одну кружку.

Зал постепенно наполнялся народом, становилось шумно. Большинство посетителей были мужчины, однако в тусклом свете получить о них хоть какое-то представление было затруднительно. Не считая нескольких светильников над барной стойкой, зал освещался только свечами на столах.

— Пребывание здесь, кажется, пошло тебе на пользу, — снова заговорил Даниэль. — Получив твое письмо, я даже несколько забеспокоился.

— Как я уже упоминал, это одна из лучших клиник в Европе по лечению неврастении. Видел бы ты меня, когда я только приехал сюда!

Макс склонил голову набок, высунул язык и собрал глаза к переносице.

— Неврастения, — повторил Даниэль. — Такого диагноза тебе еще не ставили.

— Не ставили. Что довольно странно. Потому как, если вдуматься, все мои расстройства происходили после продолжительных периодов крайне напряженной деятельности. В последний раз я оказался в больнице после нескольких суток работы без перерыва. Я тогда не спал ни минуты. Неудивительно, что я сорвался.

— Но ведь такая гиперактивность — это симптом твоей болезни. Симптом, а не одна из причин, — возразил Даниэль.

— Ты в этом уверен? А может, мы ошибались. Не знали, что есть курица, а что яйцо. Может, все эти годы мне ставили ошибочный диагноз. И чем больше я размышляю, тем более правдоподобным мне представляется, что я страдал от повторяющихся периодов неврастении. Ведь нервное истощение может выражаться как угодно.

— Что ж, — с зевком отозвался Даниэль, — если мы сейчас же не отправимся домой спать, неврастенией закончу я. А я не испытываю ни малейшего желания узнавать, в чем именно она может выражаться.

Стоило ему произнести эти слова, как сквозь гам в зале прорезалось несколько протяжных нот аккордеона, и через секунду женский голос негромко затянул бодрую песенку. Даниэль пораженно огляделся.

В свете только что зажженного прожектора в дальнем конце зала стояла и пела девушка, одетая в некое подобие крестьянского костюма — корсаж на шнуровке и блузку с пышными рукавами. Ей аккомпанировал на аккордеоне мужчина средних лет в цветастой фуфайке, обтягивающих брюках до колена и нелепой плоской шляпе с воткнутыми под ленту цветами.

— Смотри-ка, представление для туристов, — воскликнул Даниэль. — А я думал, мы вдалеке от туристических маршрутов. Может, тогда мне и удастся найти гостиницу поблизости.

— Сомневаюсь, что это можно назвать представлением для туристов, — невозмутимо прокомментировал Макс. — Скорее местные развлекают друг друга. Такие представления здесь устраивают раза два в неделю. Хочешь послушать или пойдем?

— Ну, нельзя же уходить, едва лишь они начали. Давай подождем немного, — предложил Даниэль.

Девушка пела с чрезмерной четкостью, подчеркивая слова движениями рук и глаз, словно выступала перед детьми. Тем не менее, Даниэль все равно почти ничего не понимал в ее швейцарском немецком. Время от времени она звонила в колокольчик. Песня оказалась длинной, с каким-то смешным сюжетом — вот и все, что ему удалось разобрать, — и через несколько куплетов он уже догадывался, когда в следующий раз зазвонит колокольчик.

— Они так будут продолжать целую вечность. Пойдем уже, — сказал Макс ему на ухо, однако Даниэль покачал головой.

Чем-то певица пленила его. У нее были узкие карие глаза, ярко-красная помада на губах и усыпанный веснушками аккуратный носик. Шоколадно-коричневые волосы у нее были коротко подстрижены, а челку словно выровняли по линейке.

Даниэль все таращился на девушку, пытаясь постичь природу ее красоты, отнюдь не очевидную. На вид певица была просто смазливой куколкой, однако за миловидностью проглядывал совершенно иной тип лица, с крупными крестьянскими чертами, проступающими лишь под определенным углом. Можно было даже догадаться, как выглядят ее старшие родственники и как когда-нибудь будет выглядеть она сама. Было нечто притягательное в этой ее внутренней основательности под хорошенькой внешностью, причем привлекательности особенность эта нисколько не умаляла.

Но главную красоту певице придавали глаза, как внезапно осознал Даниэль. Они мерцали словно звезды, и когда девушка водила ими из стороны в сторону, не поворачивая головы, сияние как будто отделялось от них и нисходило на публику.

Певческий голос ее был совершенно непримечательным, а представление как таковое и вовсе смехотворным. Утрированным, абсурдным. Сияющие глаза двигались направо и налево, словно у куклы. И вычурная жестикуляция: скрещенные на груди руки, задранный подбородок, руки на боках. Рот как красная резинка для волос.

А уж этот краснощекий пухлячок с аккордеоном в идиотской шляпе мог быть разве что приколом. Эдакой пародией на избитые клише альпийской культуры.

Как ни парадоксально, но, при всей чрезмерной экспрессивности и детской незамысловатости представления, оно для Даниэля оставалось совершенно непонятным. Подобного необычного диалекта он в жизни не слыхивал. Ему только и удалось уловить, что в песенке речь идет о коровах. О коровах и любви. Бредовое и безвкусное шоу — но при этом, как, к собственному удивлению, вынужден был признать Даниэль, поразительно очаровательное. Он так и сидел, словно завороженный, не в силах оторвать глаз от певицы.

Песня закончилась, и девушка реверансом приняла жиденькие аплодисменты, кокетливо оттянув юбку. Недовольный неучтивостью зрителей, Даниэль захлопал громче остальных. Певица глянула в их сторону и подмигнула ему. Или же Максу?

— Так, воспользуемся возможностью, пока они не затянули снова, — объявил Макс и поднялся.

Он живо двинулся к выходу, и Даниэль последовал за ним, пятясь спиной, по-прежнему хлопая и не сводя глаз с девушки.

Братья уже стояли в дверях, когда аккордеонист выдал протяжную ноту и запел дуэтом с девушкой. Макс, однако, неумолимо вытащил Даниэля в сад, где ряды красных и зеленых фонариков в листве убегали дальше в переулок.

— Извини, что подгоняю, но мы обязаны возвращаться в комнаты и коттеджи не позднее полуночи. Это единственное правило клиники.

— Кто она? — спросил Даниэль.

— Певичка-то? Ее зовут Коринна. В «Пивной Ханнелоры» она почти каждый вечер. Иногда поет, иногда разносит выпивку.

Они свернули на дорогу и затем на дорожку, в окружении елей поднимающуюся к клинике. Вскоре огни деревни остались позади, и в леске потемнело. В нос ударил еловый аромат. Внезапно Даниэль почувствовал себя совершенно измочаленным.

— Как думаешь, в клинике можно будет с утра вызвать такси? — спросил он у брата. — Добраться до ближайшей железнодорожной станции.

— Утром уже уезжаешь? Да ты же только приехал! — разочарованно воскликнул Макс, остановившись посреди дорожки. — Родственники, как правило, остаются на целую неделю.

— Хм, я планировал…

— Ну и что же ты планировал? Бесплатный отпуск в Альпах за мой счет? На часок заскочить к чокнутому братцу и отправиться дальше развлекаться?

— Вовсе нет. Я… Я даже не знаю.

От усталости мысли у него спутались. А оставшийся путь до коттеджа наверху и вовсе представлялся неодолимым. Вместо ног ощущался сущий кисель. Да еще после слов брата Даниэля охватило острое чувство вины. Как-никак поездку в Швейцарию действительно оплатил он.

— Поступай как знаешь. Но я вправду буду очень признателен, если ты останешься еще на день. Мне так много хочется тебе показать. — Голос Макса внезапно смягчился и зазвучал едва ли не умоляюще.

Начался крутой подъем. Сквозь листву проглядывало одно из современных зданий клиники из стекла и стали. Свет в нем горел только на верхнем этаже, из-за чего казалось, будто над склоном завис фантастический космический корабль.

— Здесь действительно здорово, — отозвался Даниэль. — Знаешь, а ведь сначала я подумал, что твое письмо пришло из ада. Неправильно прочитал марку.

Макс так и покатился со смеху, будто услышал что-то невероятно смешное. Они петляли меж деревьев, и Даниэль вдруг споткнулся о корень и наверняка бы упал, не подхвати его брат, по-прежнему заходящийся смехом.

— Потрясающе! Просто потрясающе! Знаешь историю об адском паромщике?

— Нет.

— Анна рассказывала мне ее еще в детстве. В общем, один человек был обречен перевозить мертвых через реку в ад. Туда-сюда, туда-сюда, и так целую вечность. Ему это вконец надоело, вот только он не знал, как же избавиться от этой участи. И вот однажды он додумался. Знаешь, что он сделал?

— И что же?

— Ему только и нужно-то было, что всучить весла кому-нибудь другому. Понимаешь? Проще некуда. Чтобы один из его пассажиров на какое-то время взялся за весла. В итоге он освободился и смог удрать, а вместо него грести целую вечность остался тот бедолага.

Макс снова зашелся смехом, на этот раз над собственным рассказом.

Братья наконец добрались до парка, где вокруг фонарей вовсю метались мотыльки. Вдруг их ослепило фарами, и мгновение спустя на дорожке показался один из тех забавных электромобильчиков. Из него высунулся парень и весело бросил на ходу:

— А, вот куда вы забрались! Вечерний обход через двадцать минут, Макс, не забывайте!

— Вот черт, нам лучше поторопиться, — пробормотал Макс.

Пять минут спустя, изрядно запыхавшись, они переступили порог коттеджа на вершине склона.

Не раздеваясь и даже не умывшись и не почистив зубы, Даниэль рухнул на скамью вдоль стенки, что Макс выделил ему в качестве ложа. Вот-вот готовый отключиться, он почувствовал, как брат сует ему подушку и одеяло.

— Извини, но у меня сегодня был долгий день, — пробормотал Даниэль, уже проваливаясь в сон.

Увы, всего через несколько минут его разбудил громкий стук в дверь.

— Иду! — прокричал Макс из ванной и в одних трусах и с зубной щеткой во рту пошлепал к двери.

— Вечерний обход, — бросил он брату с полным пены ртом.

Приподняв веки, Даниэль увидел, как в комнату вошли женщина в голубом платье («хозяйка», как они вроде назывались) и мужчина, тоже в голубой форме стюарда («хозяин»?). Кивнув с дружелюбной улыбкой, они быстро оглядели комнату и заметили Даниэля под одеялом. Мужчина прошептал:

— Ваш брат уже спит? Что ж, спокойной ночи, Макс, желаем вам приятно провести завтра вместе время.

Макс что-то пробурчал в ответ, все так же с зубной щеткой во рту. Пара торопливо выскользнула наружу, и вскоре Даниэль расслышал, как они постучались в соседний коттедж и обменялись парой слов с тамошним обитателем. Затем донесся еще один стук, на этот раз подальше.

Он снова закрыл глаза. В мозгу в беспорядке заметались образы такого долгого и насыщенного дня. Голоса, ощущения, мелочи, которые он даже и не подозревал, что заметил.

На самой грани сна всплыло воспоминание, кристально ясное до каждой детали: остановившие фургон на блокпосту мужчины в форме. Их лица под козырьками фуражек. Металлодетектор. Пустая дорога в тени. Стена скалы с папоротником и ручейками, запах камня и сырости. На мгновение мозг полностью проснулся, исполнившись тревоги, которую тогда Даниэль и не думал ощущать.

Затем он снова беспомощно провалился в сон. Сны вполне ожидаемо оказались тревожными и спутанными. Лишь один из них отложился в его сознании и не давал покоя все следующее утро — про Коринну в платье на шнуровке. Она стояла на пустой дороге возле скалы и преграждала ему путь, звоня колокольчиком в поднятой руке. Даниэль остановился и вышел из машины — во сне за рулем сидел он, никакого таксиста не было и в помине.

Звон колокольчика звучно отражался от скалистой стены. Потом Коринна подошла к нему и, рассмеявшись, игриво провела колокольчиком по его телу — сначала сзади, потом спереди.

Поднеся колокольчик к его груди, девушка внезапно посерьезнела, словно бы что-то обнаружила. (На этот момент сна Даниэль уже оказался голым по пояс — впрочем, он мог быть в таком виде и с самого начала.) Она прижала колокольчик к коже прямо над сердцем и, сосредоточенно нахмурившись и сощурившись, стала вслушиваться в биения.

Даниэль понял, что она заметила. Теперь он и сам это слышал — сердце билось так сильно и часто, словно готово было выпрыгнуть из груди.

«Она все узнала! Теперь все пропало!» — с ужасом подумал он, как будто пытался тайком пронести сердце, а оно возьми да и выдай себя.

Во сне, однако, девушку звали не Коринна, а Коринта — Даниэль не сомневался в этом, хотя никто из них не произнес ни слова. Как-то это было связано с ее глазами.

Первое, что Даниэль почувствовал по пробуждении утром, был запах жареного бекона. Он продрал глаза: комната была залита ярким солнечным светом, Макс священнодействовал у плиты.

Даниэль сощурился на часы. К его изумлению, они показывали двадцать минут десятого. Обычно он почти всегда просыпался без четверти семь — хоть в будни, хоть в выходные, да к тому же без всякого будильника. И как только он мог спать при таком свете да под громыхание на кухне?

— Завтрак через пять минут, — многозначительно произнес брат, достав из буфета тарелки и с шумом захлопнув дверцу.

Даниэль поспешил в ванную, быстро принял душ и уселся за стол, ощущая себя виноватым из-за опоздания. Макс уже уминал завтрак. В окошке открывался вид на крутой южный горный склон, сейчас погруженный в тень.

— Ладно, ничего страшного, что проспал. — Макс налил брату кофе. — Даже хорошо, что отдохнул как следует, потому что сегодня нас ждут приключения. Поедем на велосипедах в горы и половим рыбу в моем любимом месте.

— На велосипедах?

— Ага, и не пытайся отговориться, будто у тебя нет велосипеда, потому что я все устроил, пока ты сладко спал. И еще заказал на кухне провизию в дорогу. Мог бы приготовить и сам, только у меня в холодильнике пустовато, а тратить время на поход в деревенский магазин нам не с руки. Нам приготовят что-нибудь вкусненькое, и перед отправлением мы заберем.

Даниэль что-то не припоминал планировавшегося на сегодня похода.

— Ты же знаешь, что я сегодня уезжаю. Я ведь говорил, — покачал он головой. И, чтобы не показаться неблагодарным, быстро добавил: — Вчера было здорово. Ужин превосходный, и в пивной мне тоже понравилось. Только не стоило тебе платить за меня.

Брат отмахнулся от финансового вопроса и ответил:

— Я просто подумал, что мы слишком мало провели времени вместе. И ты толком и не увидел, как тут красиво. Форель-то ловил хоть раз в жизни?

— Нет.

— Тогда ты многое потерял. Неописуемо захватывающее занятие, требующее полной концентрации. Ты просто обязан попробовать. Да и потом, я уже заказал еду и договорился насчет велосипедов и удочек. Так что меня очень расстроит, если ты решишь уехать прямо сейчас.

Даниэль сдался.

— Что ж, хорошо. Раз у тебя все организовано, поеду на рыбалку.

Возле коттеджа действительно стояли два горных велосипеда с кофрами. Из сумок торчали продолговатые чехлы — очевидно, с удочками.

Братья докатили велосипеды до главного корпуса клиники, и Макс на пару минут забежал на кухню, откуда вернулся с пластиковыми контейнерами и бутылками с пивом. Он разложил провизию по кофрам, и они съехали вниз по склону и затем свернули направо на узкую дорожку над деревней.

Вскоре дома скрылись из виду, и перед ними раскинулась долина ярко-зеленого цвета, неестественного, будто в компьютерной игре. Скорость тоже казалась нереальной. Неужто он способен ездить так быстро? Мчали они и вправду стремительно. Дело, должно быть, в велосипеде, заключил про себя Даниэль. Привод превосходный, ни малейшего сопротивления. Просто полет, а не езда.

Возможно, помогал еще и воздух. Все вокруг виделось ясно и четко, до мельчайших деталей. Даже цветы вдали различались по отдельности.

Они ехали по узкой ледниковой долине, по стороне горного склона, покрытого лугами и лесами. Выше гора становилась круче, всякая растительность исчезала, и оставались лишь валуны да камни, словно в каком-нибудь гигантском гравийном карьере.

А вот на другой стороне долины склона не было — гора там крайне необычно поднималась вертикальной стеной. Подле ее самого основания тянулась дорога, на которой Даниэль разглядел вдали фургон. Несомненно, по этой дороге он вчера и приехал. Та самая поросшая мхом и папоротником скала.

Макс мчался перед ним, пригнувшись вперед, словно участвовал в велогонке. То и дело он оборачивался и улыбался брату. У него была красивая улыбка — белоснежные зубы, правильные мужские черты лица. Он весьма недурен собой, подумал Даниэль, осознав в следующее мгновение, что и сам тоже должен выглядеть привлекательно. Будучи идентичными близнецами, они имели недоступную большинству людей возможность разглядеть себя под любым углом. Сзади, в профиль — и даже несущимся на велосипеде. Смотреть на свое отражение — это совершенно другое, ведь так видишь себя неправильно, зеркально, как будто ты одновременно и наблюдатель, и наблюдаемый.

Так вот как я выгляжу без бороды, осенило Даниэля, и он немедленно принял решение избавиться от нее сразу же по возвращении домой. (С ней он выглядит лет на десять старше, как однажды ему сообщила одна бесцеремонная коллега.)

У бороды имелась собственная история. Даниэль начал отращивать ее в девятнадцать, и причину этого, равно как и сопутствующие обстоятельства, он помнил очень хорошо.

Он тогда навещал в Лондоне Макса, арендовавшего квартиру в боро Камден. Брат проявил себя обходительным хозяином и повел его на прогулку по городу.

Даниэль купил на лотке футболку с шутливой надписью, и едва лишь он успел расплатиться, как Макс купил точно такую же и прямо на месте натянул на себя. Затем он настоял, чтобы и Даниэль надел обновку, и тот неохотно уступил. Всякий раз, когда прохожие таращились на них с раскрытыми ртами, Макс просто обнимал брата за плечи и беззаботно смеялся. Даниэль, однако, испытывал неловкость, словно их сходство являлось неким дефектом.

Наконец они добрались до улицы со множеством пабов и ресторанов. Даниэлю приглянулась было одна пивная, однако Макс повел его в другую — прокуренную и шумную, где на больших экранах демонстрировался футбольный матч.

Толкаясь с Максом и его друзьями возле стойки, Даниэль заметил девушку, в одиночестве евшую за столиком. Платиновая блондинка, худая, чуть ли не прозрачная, как матовое стекло. Было нечто особенное в ее манере двигаться, поднимать вилку, глядя в пространство перед собой. Она представлялась ему волевой, знающей себе цену и, пожалуй, агрессивной.

Макс немедленно заметил его интерес.

— Готов поспорить, что она шведка, — прошипел он брату в самое ухо. Расслышать здесь и вправду было нелегко: телевизоры работали на полную громкость, клиенты воплями и свистом отзывались на ход матча.

— Шведов тут уйма, их можно вычислить с первого взгляда. И я готов поспорить еще кое на что. — Макс наклонился ближе, так что носы их едва ли не соприкасались. Глаза у него блестели от алкоголя, на лбу проступила испарина, изо рта пахло. — Она девственница.

Затем друзья Макса захотели перебраться в другое место, однако Даниэль отказался составить им компанию.

— Ты иди, — сказал он брату. — А я еще немного здесь побуду.

Едва лишь они удалились, Даниэль подошел к девушке за столиком и поинтересовался, можно ли ему сесть к ней. Ее меню составляли рыба и чипсы, на вид жирные и совершенно неаппетитные, однако она стойко продолжала набивать ими рот.

— Вам вправду это нравится? — спросил Даниэль по-шведски.

— О да, мне вправду… — сдавленно начала девушка, но осеклась. — Вы швед! Хм… вообще-то, нет, не очень. Но я стараюсь.

Она проживала в семье с тремя детьми по программе «Au Pair» — то есть работала у них гувернанткой за жилье и питание и изучала язык. Весной она закончила школу со специализацией по естественным наукам и решила стать инженером-химиком. Но сперва ей хотелось набраться опыта и немного повидать мир. Теперь же девушка раскаивалась в своей затее и только и желала, что вернуться домой. У нее был один выходной в неделю, однако завести друзей оказалось нелегко: она попросту не знала, куда ходить. Вдобавок, к своему отчаянию, она выяснила, что с английским у нее не очень. В школе она всегда получала высокие оценки, а здесь, как оказалось, люди разговаривали совсем не как в британских образовательных телепрограммах, и она с трудом их понимала.

Даниэль поинтересовался, почему же ей просто не уехать домой, коли здесь так плохо. Девушка тут же выпрямила спину, задрала подбородок и заявила, что не собирается сдаваться. Она никогда не сдается. Она единственный ребенок у родителей, и они ею очень гордятся.

— А быть единственным ребенком тяжело, — продолжала она. — Иногда мне так хочется, чтобы у меня были братья и сестры. А у тебя есть они?

К своему удивлению, Даниэль ответил отрицательно. Пожалуй, точно объяснить свой ответ он не смог бы, однако в тот момент ему определенно не хотелось распространяться на тему брата-близнеца. Таковая неизменно вызывала у людей интерес, затмевая все остальные.

— Тогда ты знаешь, каково это, — заключила девушка.

Так они еще долго болтали, часа два. Девушка призналась, что она вот уже несколько месяцев столько не разговаривала. Она явно была очень одинока. Ни парня, ни подружек.

Да, было в ней нечто особенное. Хрупкая, но в то же время твердая и несгибаемая. Девушка из стекла и стали, подумал тогда Даниэль. У нее были очень светлые ресницы, какие большинство других девушек наверняка бы подкрашивали тушью, однако она совершенно не пользовалась косметикой. Еще она очень легко возбуждалась. В такие моменты кожа у нее приобретала ярко-розовый оттенок, а зрачки расширялись и демонстрировали черноту, соблазнительную и пугающую одновременно.

Не без замешательства Даниэль осознал, что влюбляется. Самым мучительным, трагическим и поразительно нелепым образом, что было для него совершенно внове. Он испытывал к девушке уважение на грани благоговения и в то же время жгучую страсть.

За вечер он выпил немало пива и во время вынужденной отлучки в туалет воспользовался возможностью обдумать происходящее. Как же ему теперь поступить? Попросить у нее номер телефона? Будут ли они поддерживать связь, когда он вернется в Швецию? А может, ему перебраться сюда, поступить в какой-нибудь английский университет или найти работу, хоть бы и мойщиком? Мысли так и роились у него в голове, пока он стоял в бурлящей очереди в туалет. Долгое ожидание его беспокоило. Она ведь не решит, что он сбежал, верно? А вдруг ей надоест и она уйдет домой?

Когда же Даниэль наконец вернулся, он обнаружил, что место его занято. На нем восседал Макс, вовсю болтая с девушкой. Расстался с друзьями и отправился назад в паб, а потом, по-видимому, прятался в толпе и наблюдал за братом с девушкой. И когда тот отлучился в туалет, просто уселся вместо него.

Девушка целиком была поглощена разговором и громко смеялась. И Даниэль с трудом узнавал ее — теперь она казалась гораздо привлекательнее. И еще он осознал, что до этого не видел ее смеющейся, — за весь их длиннющий разговор она даже смешка не издала. А Макс, наверное, отколол особенно веселую шутку, потому что сейчас ее худое и бледное личико совершенно преобразилось от смеха.

А затем, все так же смеясь, пара поднялась и покинула пивную, даже не взглянув в сторону Даниэля.

Вне себя от унижения и гнева, он заказал еще пива, осушил кружку и отправился в другой паб — уютный и старомодный, тот, который ему сперва и захотелось посетить. Однако там его в дверях остановил вышибала и холодно выдал следующее:

— Ты прекрасно знаешь, что тебе сюда нельзя. После того, что ты тут устроил.

Ошарашенный Даниэль двинулся в другой паб, куда его без проблем пустили. Он пил до тех пор, пока координация не начала подавать тревожные сигналы, и через несколько часов вернулся на такси к Максу домой. Вот только на все его звонки в дверь ответа так и не последовало, и ему пришлось заночевать на скамейке в парке.

А на следующее утро Макс впустил его в квартиру и с торжествующей улыбкой сообщил:

— Я был прав. Она оказалась шведкой. И девственницей.

Приняв душ, Даниэль взялся было за бритву, чтобы привести себя в порядок после ночной попойки, но вдруг передумал и со злостью смыл с лица крем для бритья. Не будет он бриться. А начнет отпускать бороду. Чтобы его никогда больше не спутали с братом.

— Вот и оно, — с восторгом возвестил Макс. — Мое любимое место.

Пробираясь по образовавшим нечто вроде запруды глыбам, он указал удочкой на спокойный участок реки между перекатов. Вода вокруг него так и бурлила меленькими водопадами и тучами брызг.

— За этими камнями нечто вроде прудка. Обычно там пять-шесть рыбин, просто держатся себе у поверхности, хоть руками хватай. Я никому не показывал это место, только тебе одному!

Следующие пару часов братья всецело были поглощены рыбной ловлей. Даниэль опытностью похвастаться не мог, однако он быстро учился и к перерыву на обед закидывал удочку уже весьма умело. По правде говоря, его несколько удивило увлечение брата рыбалкой. Как ему представлялось, того привлекал скорее азарт, нежели сам улов.

— И много здесь ошивается туристов? — поинтересовался Даниэль, когда они устроились на плоской скале и Макс принес провизию от велосипедов, оставленных неподалеку в еловой рощице.

— Туристы? В Химмельстале-то?

Макс вручил ему бутерброд с ветчиной и рассмеялся, будто услышал забавную шутку.

— Ну, здесь так красиво, — пояснил Даниэль.

— Не настолько красиво для них. Долина узкая и затененная, а горы слишком крутые, чтобы ходить в походы или кататься на лыжах. Нет, ради видов в Химмельсталь не приезжают. Сюда приезжают скрыться из виду. — Макс открыл бутылку с пивом и придержал крышечкой хлынувшую пену. — Эта долина — убежище.

— Убежище?

Макс от души хлебнул пива и с бутылкой в руке уселся на скале, согнув одну ногу в колене. Задумчиво оглядел пороги и ответил:

— Да, убежище еще со Средних веков. Когда-то здесь был монастырь, где содержали прокаженных. Как раз где сейчас стоит клиника. От самого монастыря и следа уж не осталось, но под склоном сохранилось старое церковное кладбище. Там только и хоронили что прокаженных, больше никого. Отверженные даже в смерти. Нечистые.

Он подобрал сосновую шишку и в сердцах бросил в воду, где ее тут же подхватил и закружил поток.

— Греховная болезнь, — кивнул Даниэль. — Вполне себе представляю, что здесь мог располагаться и туберкулезный санаторий. В конце концов, в Альпах полно всяких старых санаториев, переделанных в гостиницы и частные клиники.

Макс фыркнул.

— О нет. Туберкулезники — класс совершенно другой. Эти-то в Химмельстале не показывались. Слишком труднодоступное место. Железной дороги нет. А до середины двадцатого века сюда и автомобилем-то было не добраться.

— Откуда ты все это знаешь? — удивился Даниэль.

— Получил по почте проспект, когда подал заявку в клинику. Где-то в девятнадцатом веке монастырь отстроили заново в качестве обители для инвалидов. Для людей с задержкой развития или физическими недостатками, а также психически больных. Другими словами, для новых классов парий, которых хотели убрать с глаз долой. Персонал проживал в деревне или в самой обители, которая функционировала вполне самостоятельно. Эдакий закрытый мирок. А потом обитель сгорела, несколько пациентов погибло. Предположительно пожар и устроил один из пациентов.

Макс умолк, прихлебывая пиво, и у Даниэля в голове промелькнул ряд не особо приятных образов. Чтобы избавиться от них, он сменил тему:

— Здесь же вроде и клиника косметической хирургии раньше была? Так сказал таксист, что привез меня сюда.

— Именно так. Место прекрасно подходит и для сокрытия перекроенных физиономий. Черт, что за место! Сущая свалка для всяких бедолаг на протяжении веков. Иногда мне даже кажется, будто в клинике я ощущаю все эти накопленные негативные флюиды. Поэтому-то я и стараюсь улизнуть оттуда при любой возможности. В деревню или сюда, к порогам.

Из воды выпрыгнула рыба. Словно брошенный нож, она описала дугу и плюхнулась в пузырящийся водоворот выше по течению.

— Они такие сильные! — воскликнул Даниэль.

— Далеко не уйдут, — мрачно усмехнулся Макс. — Выше располагается шлюз. Поэтому здесь такая прекрасная ловля. Ладно, продолжим.

Он поднялся и взял удочку.

Даниэль уже вполне справлялся без указаний, так что Макс переместился на скалистую глыбу подальше, метрах в пятнадцати от брата. Так они и ловили по отдельности, лишь время от времени поздравляя друг друга с пойманной добычей. Но в основном молчали, сосредоточившись на ловле и собственных мыслях. В воздухе пахло елью, и иногда в шуме воды Даниэлю мерещился звон колокольчика, прямо как в песенке той девушки из пивной.

К этому времени братья провели вместе почти сутки, и пока ничего не произошло — ни тебе бурных вспышек гнева, ни ехидных реплик, ни идиотских приколов. Макс и вправду казался дружелюбным и счастливым. Может, немного беспокойным, но это вполне отвечало его характеру.

Также Даниэль обнаружил, что стал более терпим к несколько нахрапистой манере общения брата, его самолюбованию и неспособности слушать. По крайней мере, все это больше его не расстраивало, как в юности. Макс явно был рад его приезду. Сводил в ресторан, а теперь вот они рыбачат. Не ахти какой спектр развлечений, но Даниэль уже понимал всю ценность подобных даров. Возможно, в конце концов им удалось нащупать частоту, на которой они могут общаться между собой как взрослые и независимые люди.

Монотонный рев порогов, шепот деревьев и отдаленный звон колокольчиков погрузили Даниэля в своего рода медитативное состояние. Он даже и не заметил, что Макс ушел с реки и теперь чистил рыбину на берегу, и пришел в себя только после оклика брата, велевшего ему сходить за дровами для костра.

Дрова лежали под елками, укрытые от непогоды лапником и брезентом. Ярко-розовой аэрозольной краской на всех до одного поленьях было выведено «ТОМ».

— Эти дрова помечены, их точно можно брать? — крикнул Даниэль.

— Все в порядке, я знаю этого фермера, — отозвался Макс. Очевидно, в деревенской пивной он обзавелся множеством новых знакомств.

Чуть погодя, когда они уже сидели у костерка, Макс вдруг произнес:

— Могу я попросить тебя об одном одолжении?

Фраза прозвучала небрежно, словно бы он намеревался попросить что-то ему передать или же снова сходить за дровами. Тем не менее эти простые слова, произнесенные со всей ненавязчивостью и любезностью, поразили Даниэля, словно удар под дых, разом выбив воздух из легких. Ему пришлось сделать несколько глубоких вдохов, прежде чем ответить.

— Да? — сухо выдавил он.

Макс сосредоточенно пошевелил палкой угли в кострище и затем без обиняков выпалил:

— У меня возникли кое-какие проблемы.

— Что за проблемы?

— Пока я прохлаждаюсь в клинике, счет за это все растет и растет. Персональный тренер, уроки тенниса, психологическая подготовка, массаж, еда и вино. О деньгах здесь никто не заикается, все просто добавляется к итоговому счету. Так что порой возникает ощущение, будто все это бесплатно, хотя и знаешь, что ценник здесь за все ого-го какой.

— Ты хочешь сказать, что не можешь оплатить счет?

— Одна из хозяек вручила мне его в голубом конверте во время вечернего обхода. Так ненавязчиво, с улыбочкой. Я вскрыл его только после ее ухода. И чуть в обморок не упал.

Даниэль расстроился. Манера оповещения клиники о задолженности показалась ему довольно странной, а в случае Макса и вовсе неуместной. Они что, не в курсе его проблем? Тем не менее он взял себя в руки и как можно спокойнее ответил:

— Я не могу расплатиться за тебя с клиникой, если ты об этом. Я работаю замещающим преподавателем и уже осенью останусь без работы. У меня просто нет денег.

Макс расковырял палкой тлеющие угли и покачал головой:

— Я прошу тебя не о деньгах. Их я достану.

Ответ нисколько не успокоил Даниэля, — напротив, встревожил еще больше.

— Так в чем же проблема?

— Проблема в том, что до денег мне не добраться. Я могу покинуть клинику, лишь оплатив счет. А оплатить его я могу, лишь покинув клинику. Замкнутый круг.

— Но сейчас же ты не в клинике, разве нет? — удивился Даниэль. — Ты ведь можешь уходить и приходить когда вздумается.

— При условии, что я нахожусь в своем коттедже в восемь утра и двенадцать ночи. В это время проводятся обходы. Чтобы приглядывать за нами, как они выражаются. Но на самом деле следят, чтобы никто не сбежал без оплаты.

— Но зачем тебе покидать клинику? Просто переведи деньги через интернет или еще как-нибудь.

— Эти деньги не на банковском счету. Они кое-где хранятся, откуда их нужно переправить в другое место. Лично, а не виртуально. Наличными. В этом плане мафия несколько старомодна.

— Ox, — отшатнулся Даниэль. — Что-то я тебя не совсем понимаю. Макс, ты мутишь дела с мафией, что ли?

Брат сокрушенно развел руками. Откуда-то издалека по-прежнему доносилось позвякивание. Колокольчики отзывались на движения коров — иногда по одному, а иногда целым оркестром.

— Еще чего! Но в этом случае у меня не оставалось выбора. Не хочу утомлять тебя всей историей, но в итоге у меня накопилась приличная сумма. Так сказать, прибыль с вложений. Не совсем законная, как ты можешь догадаться.

Даниэль не особенно удивился. Макс вляпывался в истории и раньше. Несколько раз дело доходило до судебных разбирательств, однако, насколько ему было известно, всегда ограничивалось лишь гражданским судом. В совершении уголовных преступлений Макса ни разу не обвиняли. Или же он чего-то не знает?

— Можешь не сомневаться, больше я такие сделки заключать не стану, — процедил Макс. — Ненавижу эту уголовную мразь. Они начисто лишены морали. Проблема в том, что я должен этим сволочам.

— Мафии?

Слово звучало в разговоре с братом каким-то нереальным, но в то же время, подумалось Даниэлю, и захватывающим.

— Да, меня вынудили принять кое-какой инвестиционный капитал, так сказать. Я вернул бы все до последнего цента, если бы дела не пошли наперекосяк, из-за чего получение прибыли затянулось. Подробности знать тебе ни к чему, — добавил он поспешно, едва лишь Даниэль раскрыл рот. — Я вкалывал сутками напролет, чтобы расплатиться. С такими кредиторами обязательства нарушать вредно для здоровья. Естественно, просил об отсрочке, но они и слышать не хотели. А потом у меня произошел нервный срыв, ну я и подался сюда. Едва лишь здесь поселился, как пришло письмо от чувака, у которого я занимал. Понятия не имею, откуда у него адрес. Клиники вроде этой должны обеспечивать полнейшую конфиденциальность, но он все-таки вынюхал мое местонахождение. Чуть отсрочил выплату долга. Назначил новую дату. Ну и угрожал.

— Он угрожал тебе? — ужаснулся Даниэль.

Макс покачал головой.

— Не мне. Джульетте. Коротко дал понять, что ему известно, что она моя невеста, и выразил надежду, что с ней ничего плохого не случится во время одного из ее визитов на рынок.

— Вот черт!

— А теперь я прознал, что те мои вложения принесли прибыль, в точности как я и предполагал, пускай на это и потребовалось время. И я мог бы одним махом расплатиться со всеми долгами. Проблема в том, что я должен и клинике, а они ну никак не отпустят меня за деньгами. Понятна моя дилемма?

До Даниэля начало доходить, о чем его собирается попросить брат.

— Я не могу привезти тебе деньги, Макс. Я хочу помочь тебе, но ввязываться в криминал не собираюсь. Моей помощи все-таки существует определенный предел.

Макс изумленно воззрился на него, затем разразился смехом.

— Да нет же, Даниэль. Я и не думал просить тебя об этом. Тебе это не по зубам. Вести дела с мафией — это ж настоящая наука.

К собственному удивлению, Даниэль обиделся. В глубине души он уже решил позволить уговорить себя на подобную авантюру. Пришла пора испытать нечто совершенно новое в жизни.

— Но ты же просил об одолжении, — напомнил он. — Чего же тогда ты от меня хочешь?

— Да практически ничего. Все то же самое, что ты делал сегодня и вчера. Пей себе пиво в «Пивной Ханнелоры». Приезжай сюда на велике и лови рыбку. Гуляй по альпийским лугам. В общем, делай все то, что и собирался в своем швейцарском отпуске. Только за отель платить не придется.

— Не понимаю…

— Не понимаешь? Я просто прошу тебя пожить здесь, пока я буду утрясать финансовые дела. Три, самое большее четыре дня. Всего лишь занять мое место.

Макс подался вперед, посмотрел брату в глаза и продолжил:

— Я уеду отсюда как Даниэль, а ты останешься как Макс. Как-никак мы идентичные близнецы, если вдруг забыл.

Даниэль со вздохом закатил глаза.

— Типа наших дурацких игр в детстве? Или когда ты увел у меня девушку в Лондоне? Ты вправду думаешь, что это так просто? И потом, не настолько мы уже и похожи. С самого моего приезда сюда нам ни разу об этом и не сказали. Не задумывался об этом? Ни в клинике, ни в пивной. Ни выпученных глаз, ни перешептываний, ни замечаний вроде «Ах, вы близнецы, как здорово!». Да никто даже бровью не повел!

Макс лишь презрительно фыркнул.

— Ну и как же им разглядеть наше сходство, если у тебя половина лица закрыта? — Он потянулся рукой к бороде брата, будто намереваясь вцепиться в нее. Даниэль инстинктивно отпрянул и прикрылся рукой.

— Ты же именно поэтому и отрастил это убожество, да? — не унимался Макс. — Чтобы мы не выглядели одинаковыми? Тебе так хотелось иметь собственное лицо. Вообще-то, сработало, я тоже это заметил. Вот только под этой своей маскировкой ты выглядишь в точности как и я. Тебе достаточно лишь сбрить ее, Даниэль, и мы будем с тобой как две капли воды.

— Значит, я сбрею бороду и стану выглядеть как ты. А у тебя отрастет за ночь, и ты будешь выглядеть как я? — саркастически осведомился Даниэль. — Если у тебя щетина отрастает с такой же скоростью, что и у меня, тебе потребуется несколько месяцев, чтобы добиться сходства со мной.

— С настоящей да.

Настала очередь Даниэля веселиться:

— Планируешь нацепить фальшивую бороду? Чтобы они окончательно удостоверились, что ты чокнутый? Это же тебе не глупая студенческая выходка. Дешевая накладная борода — при условии, что тебе вообще удастся ее здесь раздобыть, в чем я весьма сомневаюсь, — будет выглядеть просто нелепо. С ней ты никого не проведешь.

Макс аккуратно завернул рыбные кости в фольгу, облизал пальцы и бросил фольгу в кофр.

— А кто говорит о дешевой? — спокойно произнес он. — В Химмельстале мы дешевкой не пользуемся. Здесь все и вся, начиная с туалетной бумаги и заканчивая восточными коврами в вестибюле, наивысшего качества. Ты закончил?

Он указал Даниэлю на его фольгу с объедками рыбы. Тот кивнул и спросил:

— А зачем вообще реабилитационной клинике фальшивые бороды?

— Да у нас тут имеется свой театрик, — ответил Макс, складывая фольгу брата с таким же тщанием, что и свою. — Довольно приличный зал со сценой, гримеркой и всем остальным. Там проводятся лекции, конференции и всякое такое. И еще ставятся спектакли. Например, лично я играл летчика Суна из «Доброго человека из Сычуани» Брехта. Публика рыдала от восторга.

— Могу себе представить, — язвительно отозвался Даниэль. — Так у тебя уже припасена фальшивая борода?

— Нет. Но когда я увидел подборку бород в костюмерной, разом осознал все возможности. Весьма впечатляющая коллекция. Заведующая реквизитом хозяйка покупает накладные волосы у одной британской компании, поставщика крупнейших европейских театров и опер. Крепе они называются. Делают их из шерсти шотландской овцы, и они могут быть самых разных оттенков. Просто приклеиваешь их специальным клеем, а потом по желанию подрезаешь. Для этого даже существует особая техника, которой нужно учиться. Но как участник драматического кружка, я имею доступ в костюмерную, так что попрактиковаться мне удавалось. И у меня весьма неплохо получалось.

Он указал на бороду брата:

— И в нашем реквизите имеется такой вот темно-бурый, почти черный цвет, и я готов держать пари, что смогу легко изготовить бороду как у тебя.

Даниэль начал было возражать, однако Макс невозмутимо продолжил:

— Естественно, различаемся мы не только бородой. Мы еще и двигаемся по-разному. Я внимательно наблюдал за тобой с самого приезда и, думаю, разобрался в манере двигаться. Твоя юношеская скованность теперь проявляется даже еще больше. И ты как будто поворачиваешься всем телом, а не одну только голову. У тебя, часом, нет проблем с суставами? С шеей? Да не, ты, скорее всего, просто малость неуклюжий. Тебе не помешают занятия в тренажерном зале. А уж эти твои жесты руками! Ты словно пытаешься изобразить то, о чем говоришь. Кладешь. Все. В маленькую. Квадратную. Коробочку.

И Макс продемонстрировал процесс собственными руками. Вдохновленный успехом, он поднялся и принялся чопорно вышагивать по полянке с прямой спиной, жестикулируя и изображая разговор.

— Вот, видишь? Я полностью просек твою тему. Все под контролем. Под полным контролем.

Он изящно сложил руки и с важным видом закивал.

— Чуть не забыл, еще это! — вне себя от восторга вдруг завопил Макс.

Изобразив тревогу, он прижал руки к щекам и запищал:

— Не трогай мою бороду! Не бей меня!

Даниэль вздрогнул, словно от удара током. Представление у Макса получилось несколько утрированным, однако, вынужден был он признать, однозначно точным.

У него самого всегда весьма неплохо получалось имитировать речь других людей, что сослужило прекрасную службу при изучении иностранных языков. Теперь же до него дошло, что у Макса этот талант значительно превосходит его собственный. Способность брата к подражательству охватывала не только речь, но все физические проявления индивидуальности — выражение лица, взгляд, походку, жесты. Выглядело убедительно и в то же время пугающе. Даниэль даже испытал облегчение, когда Макс вернулся к своему привычному вальяжному языку тела.

— Ну, что скажешь? — поинтересовался тот, затаптывая выгоревшее кострище. — Я что-нибудь упустил?

— Нет, думаю, основную суть ты передал, — резко бросил Даниэль.

— Здорово! Похвала от высочайшего судьи. Пожалуй, пора возвращаться домой. И теперь ты знаешь, как ловить форель. Так что прекрасно продержишься несколько дней.

— Не мели чушь. Ни черта не получится.

— А вот посмотрим, — отозвался Макс, закрепляя кофры на раме велосипеда. — Посмотрим.

По пути назад через долину Макс неожиданно поравнялся с Даниэлем и, наклонившись к нему, сдавленным голосом проговорил:

— Даниэль, я тебя умоляю, пожалуйста, окажи мне эту услугу. Больше ни о чем тебя в жизни не попрошу. Для меня это вопрос жизни и смерти. В прямом смысле слова. Жизнь или смерть. От тебя только и требуется, чтобы ты находился в моем коттедже во время утренних и вечерних обходов персонала.

— И это все? Разве ты не проходишь какого-то курса лечения?

Макс перестал крутить педали и сбавил ход.

— Гизела Оберманн, мой лечащий врач, все пытается подбить меня на какое-то лечение, но я не проявляю особого желания. Возможно, она и тебя будет уговаривать, но тебе достаточно сказать ей «нет» — именно так я и поступаю. Хотя мне представляется, что она уже сдалась. В лечении нет смысла, если на то нет особых причин.

— А другие пациенты? В смысле, ты же постоянно с ними встречаешься. Как мне с ними общаться? — ответил Даниэль и с запозданием осознал, что вопрос может быть воспринят как согласие на просьбу брата.

— Да я толком ни с кем и не общаюсь. Так, перекидываюсь парой слов о погоде и всякой ерунде. С этим ты справишься. И помни, язык в клинике — английский. Как для пациентов, так и для персонала. Не вздумай похваляться своим немецким и французским.

— Но наверняка для многих здесь немецкий или французский родной?

— Вовсе нет. Среда здесь интернациональная. Так что держись английского. Иначе кое-кто занервничает. Есть тут параноики, которые не понимают других языков и обязательно решат, будто ты сплетничаешь о них.

Солнце скрылось за горами, и на долину опустились сумерки. Высоко на северном склоне, почти на самой границе между зеленым лугом и смахивающей на гравийный карьер каменистой местностью, Даниэль заметил фары медленно движущейся машины. Значит, и там есть дорога.

— Слушай, Макс, я вправду не знаю, — вздохнул он. — Как-то по-другому я могу тебе помочь?

Брат категорично замотал головой.

— Это самый лучший способ. И единственный.

К этому времени братья уже доехали до деревни, после которой свернули вверх к клинике. Велосипеды они просто поставили позади главного здания, обойдясь без всяких противоугонных средств.

— Велосипед здесь можно взять, когда захочется. А рыболовные снасти попросить в регистратуре, — объяснил Макс. — Давай, пока домой не вернулись, я покажу тебе библиотеку. Насколько помнится, ты у нас заядлый книгочей.

Они двинулись вверх по склону к двум стеклянным зданиям.

— Заодно и в фитнес-центр можно заглянуть, — бросил Макс, направляясь к первому сооружению.

На первом этаже они осмотрели спортивный зал, где в одиночестве бегал с баскетбольным мячиком мужчина, упорно пытаясь закинуть его в корзину.

— Если игры с мячом тебя не привлекают, то, может, тренажерный зал заинтересует?

Таковой оказался на втором этаже — просторный, ярко освещенный и прекрасно оснащенный. Современнейшие тренажеры и взмокшие запыхавшиеся люди навеяли Даниэлю образ завода будущего из фантастического фильма.

— Здесь есть все, что только душа пожелает, — начал было нахваливать Макс, но в следующий миг его заглушил могучий рык. Даниэль так и подскочил на месте.

Недалеко от них выжимал тяжеленную штангу мускулистый мужчина с татуированными руками. Он весь трясся от напряжения и гримасничал от боли.

— А рядом с раздевалкой — сауна и джакузи, — невозмутимо продолжил Макс. — Ладно, теперь покажу, где брать книги.

В следующем здании располагались библиотека, классные комнаты и актовый зал, служащий одновременно и театром. Внутри Макс предложил Даниэлю пройтись по библиотеке, пока он сбегает по кой-каким делам.

— Тебе не нужно членского билета или чего-то такого. Просто назови свое имя библиотекарю. То есть мое имя, — поправился он и, хлопнув брата по плечу, удалился.

Даниэль принялся бесцельно бродить по книгохранилищу. Для клиники библиотека оказалась на удивление хорошо укомплектованной. Особенно впечатлял журнальный отдел — здесь были собраны всевозможные профильные издания на различных языках. Даниэль полистал несколько, затем продолжил обход стеллажей. Сквозь стеклянную стену он увидел, что в парке уже зажглись фонари.

Минут через пятнадцать появился Макс.

— Классно, правда? Здесь даже можно брать шведские книги и газеты.

Они вышли наружу, и Макс провел брата мимо плавательного бассейна и теннисных кортов, в это время уже безлюдных.

— Ну чем не курорт, а? — подытожил он. — Неужто тебе не выдержать здесь несколько дней?

— Дело не в этом, — пробурчал Даниэль.

В коттедже Макс включил современный джаз и разлил по стаканам виски. Братья устроились в креслах, и он принялся рассказывать о звучавшей группе, невероятно талантливых голландских джазистах. Диск он одолжил у одного из пациентов.

— Ты же говорил, что ни с кем не общаешься, — с подозрением заметил Даниэль.

— Да есть здесь несколько человек, что ведут себя прилично. Не навязываются. Перекинутся парой слов, да и все. У которых вполне можно одолжить диски или книги. Подобные мелочи в порядке вещей. В конце концов, незачем выставлять себя неучтивым. Да и потом, все мы здесь в одной лодке. Но на более серьезные контакты я не иду.

Даниэль одобрительно кивнул, наклонил к себе бокал и взглянул на золотистую жидкость.

— Где ты достал виски?

— Купил в деревне. Не из самых дорогих, но вполне неплохое, верно?

Вдруг раздался стук в дверь, и, прежде чем кто-либо из них успел подняться, дверь распахнулась, и на пороге возникла одна из хозяек — хорошенькая, словно маленькая девочка, с большими голубыми глазами и собранными в хвост волосами.

— Добрый вечер, джентльмены. Как провели день?

— Замечательно. Ездили с братом на рыбалку. У него настоящий талант к рыбной ловле!

— Вот как? Поймали что-нибудь?

Она так и продолжала стоять в дверях, из-за ее спины приветственно кивнул напарник.

— Да, но мы их все съели, так что, увы, для ресторана ничего не осталось. Но мой брат чертовски хорошо рыбачит. Я пытался уговорить его погостить у меня еще немного, чтобы обеспечить ресторан припасами, но ему не терпится уехать.

— Вам не понравилось в Химмельстале? — хозяйка обратила свое кукольное личико к Даниэлю, и удивление на ее лице сменилось некоторым пониманием. — Что ж, место у нас не вполне обычное. Но хотя бы здесь оказалось не так плохо, как вы ожидали?

— Знаете, у вас тут вправду чудесно, — искренне ответил Даниэль. — Собственно…

Однако хозяйка уже шагнула назад и взялась за ручку двери.

— Спокойной ночи! — произнесла она. Ее коллега повторил пожелание, и дверь закрылась.

— Еще виски? — осведомился Макс.

Не дожидаясь ответа, он вновь принялся наполнять стакан брата.

— Только немного. Столько достаточно, спасибо.

Макс прибавил громкости.

— Просто тащусь.

Какое-то время братья молча сидели, просто слушая мягкую расслабляющую музыку с необычной повторяющейся мелодией.

— Ты сказал, они голландцы? — подал голос Даниэль.

Макс встал из кресла и кое-как прочел название группы на диске. Затем они снова молча слушали, потягивая виски.

— Неплохо денек провели, как считаешь? — заговорил наконец Макс. Даниэль кивнул, и брат добавил: — Прямо как день рождения когда-то.

— Ага. Акт первый, — отозвался Даниэль.

Несуразные, но тщательно организованные празднования их дня рождения неизменно следовали одному и тому же сценарию: радость при встрече, размеренные игры, становившиеся все более разнузданными и в итоге заканчивавшиеся сварой и слезами, а зачастую и каким-нибудь несчастным случаем — падением с дерева, ранением дротиком, ударом мяча по голове.

Макс криво усмехнулся.

— А помнишь, как мы прыгали с качелей на лету, чтоб посмотреть, у кого получится дальше?

— Еще как! Когда я оглянулся посмотреть на тебя, качели ударили меня по башке. Я вырубился с сотрясением мозга, — ответил Даниэль.

— Но веселья на наших встречах все-таки тоже хватало. Понятия не имею, почему нас не сводили чаще.

Макс снова поднялся, покопался в карманах шорт, вытащил нечто смахивающее на моток бечевки и выложил на стол.

— Наверное, они заключили своего рода договор, мама и папа, — предположил Даниэль. — И наверняка в этом была замешана какая-то история.

— Тебе повезло, что ты остался с матерью, — заметил Макс, продолжая выгружать содержимое карманов.

Затем он сходил за зеркалом для бритья, которое установил на столе, после чего придвинул один из торшеров. Брат с любопытством наблюдал за его действиями, однако вопросов не задавал.

— Разве тебе было плохо с отцом?

— А ты как думаешь? — Макс издал безрадостный смешок и отрегулировал торшер, чтобы падало достаточно света. — Он же вечно был занят. Меня воспитывала Анна, а не папа. А тебе наверняка известно, — тут он адресовал брату дьявольскую ухмылку, — что все мачехи — ведьмы.

— Но это же она научила тебя ходить, разговаривать и всему остальному, — возразил Даниэль.

— Дети учатся ходить и разговаривать сами по себе.

— Но Анна же посвятила тебе уйму времени и внимания. Я помню, как она звонила маме и долго рассказывала, как ты растешь и развиваешься. По сути, она только тобой и занималась.

Макс уселся за стол, внимательно изучил свое лицо в зеркале, снова поправил торшер и ответил:

— Ну а как же, ученый только подопытной мышью и занимается. Потому что в первую очередь она все-таки была ученым.

— Анна почти закончила докторскую по педагогике, когда вышла замуж за папу. Она отказалась от карьеры ради тебя и дома, — не сдавался Даниэль.

— По педагогике? Ха!

Макс принялся медленно раскручивать один из мотков, и тогда Даниэль разглядел, что это туго сплетенная косичка. Осторожно распутывая ее, Макс продолжил:

— То, что она делала, скорее можно назвать дрессурой. Я интересовал ее лишь до тех пор, пока поступал правильно. Стоило мне сделать что-то не так, и я автоматически превращался для нее в ничто. Она не разговаривала со мной. Готовила себе и ела, а я стоял рядом и пускал слюни. А если начинал шуметь, чтобы привлечь ее внимание, запирала меня в подвальной комнатке. И она никогда не говорила мне, что я делаю неправильно, мне нужно было додумываться самому.

Даниэль ошарашенно уставился на брата.

— А папа знал об этом?

— Он же, считай, и дома-то не бывал, — пожал плечами Макс.

Он открутил крышку с какого-то пузырька, и комната тут же наполнилась едким запахом. Затем Макс принялся наносить прозрачное содержимое емкости кисточкой себе на подбородок.

— И ты не жаловался ему, что Анна плохо с тобой обращается?

Макс сидел, задрав подбородок, и старался не двигать шеей, и потому смех его прозвучал сдавленно. Он приладил прядь темных волос к подбородку, глотнул виски и повернулся к брату.

— Но я ведь не знал, что она плохо со мной обращается. Я думал, это я себя плохо веду.

Он допил виски из стакана. Длинная прядь у него на подбородке болталась, подобно одинокой водоросли.

— Не беспокойся, это только пока так выглядит, — отреагировал он на критичный взгляд Даниэля. — Когда закончу, все будет тип-топ.

Приклеив следующую прядь, Макс продолжил:

— Став постарше, я перестал заморачиваться на ее счет. У меня появились друзья. Справлялся я неплохо. Даже не знаю, зачем тебе все это рассказываю. Может, так ты лучше меня поймешь. В общем, мне всегда приходилось бороться за то, что ты получал как само собой разумеющееся. Еще виски хочешь?

— Нет, спасибо. Я хочу спать.

По пути в ванную Даниэль изумленно оглядел брата.

— Ну и кого ты пытаешься изобразить? Старого тролля? Хиппи с очаговым облысением?

Макс вскочил и, прежде чем Даниэль успел закрыться, вломился в ванную. Достал из шкафчика электрическую бритву и многозначительно положил ее на раковину. Потом указал Даниэлю на бороду и произнес:

— Займись.

Не дожидаясь ответа брата, он вышел из ванной и закрыл за собой дверь.

Даниэль умыл лицо и ополоснулся по пояс. Алкоголь наполнил тело приятной вялостью.

Он задумался о рассказе Макса о мачехе, Анне Рупке. Неужто это правда? Он помнил ее как спокойную пухленькую женщину. Сильную. Умную. Деловитую.

Из комнаты по-прежнему доносилась музыка голландских джазистов.

— Помнишь свое обещание? — крикнул Макс из-за закрытой двери.

Неужто он что-то обещал?

Он представил Макса маленьким мальчиком. Как он стоит в дверях кухни, в то время как большая и сильная Анна сидит себе за столом да ест.

За чисткой зубов Даниэль внимательно осматривал свое лицо в зеркале. Затем прополоскал рот, сплюнул и сказал самому себе:

— Ни черта не получится.

А потом взял электробритву и включил.

— Ни черта не получится, — пробормотал он снова, поднеся бритву к щеке.

По окончании процедуры Даниэль уставился на отражение лица, более не прикрытого бородой. Долго рассматривал скулы и подбородок, небольшую впадинку на верхней губе. Бледную кожу, открытые поры. Все, что он так долго скрывал.

Наконец, вышел к брату, все еще сидевшему за кухонным столом и возившемуся с накладной бородой.

— Пока еще не готово, — пробурчал Макс. — Хлопотливое это дельце. Займись пока чем-нибудь. Вон, в нише книжка валяется. Вполне сносное чтиво.

Даниэль взял книгу, оказавшуюся американским детективом, уселся в деревянное кресло перед камином и попытался почитать.

В конце концов сюжет романа вытеснил его собственные тревожные мысли, и он уже основательно погрузился в интригу, когда Макс вдруг хлопнул его по плечу.

Даниэль оторвал взгляд от страницы.

На подбородке Макса больше не болталось несколько клочковатых прядей. Нет, теперь на нем красовалась густая борода точно такой же длины и точно такого же цвета — темно-бурого, почти черного, — что и у недавно сбритой даниэлевской. Растительность закрывала почти все лицо брата и выглядела пугающе натуральной. В ней даже затесались отдельные медно-красные волоски, что можно было заметить лишь при определенном освещении и, как был убежден Даниэль, о существовании которых никто, кроме него, даже и не подозревал.

— Ну как, получилось?

— Да не то слово!

— Я же говорил, это профессиональная штука. Ты тоже постарался, молодец, — расщедрился на похвалу Макс, окинув брата быстрым взглядом. — В особенности с учетом того, что ты небось уже и позабыл, как держать в руках бритву. Надеюсь, обошлось без порезов? — Он схватил Даниэля за подбородок и принялся осматривать его со всех сторон. — Супер!

Затем Макс склонился над зеркалом на столе и вновь принялся критически себя разглядывать.

— Волосы у меня коротковаты, конечно же. Вот только в костюмерной хорошего парика не подвернулось. А если не получается сделать идеально, то лучше и вовсе не трогать. Всего лишь придется надеть шапочку.

Он порылся в ящике шкафа и выудил вязаную шапку, которую тут же нахлобучил на голову, натянув на лоб и уши. Снова посмотревшись в зеркало, на этот раз он остался вполне удовлетворенным.

— Не кажется ли тебе несколько странным носить шерстяную шапку в разгар лета?

— Нисколько, если собираешься в поход по Альпам — а именно это ты и планировал. Наверху в горах по-настоящему холодно. И метели в июле там не такая уж и редкость. Лично я без шапки высоко и не суюсь.

Даниэль рассмеялся. Происходящее представлялось ему сущим абсурдом. К тому же он был немного пьян и за день основательно вымотался.

— Я иду спать, — объявил он. — А это, — он указал сначала на лицо Макса, потом на свое, — ни за что не сработает. Но все-таки здорово, что я избавился от бороды. Ты прав, без нее я выгляжу лучше.

— Мы выглядим лучше без нее, — поправил его брат. — Остались сущие пустяки. Вот это!

И с этими словами он схватил Даниэля за волосы и поволок в ванную.

— Ты издеваешься, да?

Макс достал ножницы и деловито клацнул ими в воздухе.

— Это вправду необходимо? — вздохнул Даниэль.

— Конечно же необходимо.

И Макс приступил к стрижке. После ножниц он взялся за машинку и в итоге соорудил брату весьма убедительное подобие собственной прически.

— Теперь-то я могу поспать? — проворчал Даниэль, сворачиваясь клубком под одеялом. Стоило ему, однако, взглянуть на Макса с его бородищей и в шапке, как он снова разразился смехом.

Он снял очки, отвернулся к стене, но тут Макс проговорил серьезнейшим тоном:

— Прежде чем ты заснешь, хочу показать тебе кое-что.

Даниэль со вздохом повернулся к нему. Макс включил светильник у изголовья, присел на корточки и сунул брату под нос фотографию.

— Они прислали мне это, чтобы продемонстрировать свою манеру ведения дел, — прошептал Макс так близко над ухом Даниэля, что едва не касался его губами. — Дочь предателя. Семнадцать лет.

Даниэль снова нацепил очки. Взору его предстало зверски избитое лицо: распухшие глаза под багровыми веками, напоминающие перезревшие сливы. Нижняя губа разбита, щеки изуродованы длинными шрамами. Невозможно было даже представить, как девушка выглядела до избиения, но с такими длинными черными волосами и изящной шеей она наверняка была сущей красавицей.

— Так они намерены обойтись и с Джульеттой, — проговорил Макс.

— Мафия?

Макс отрывисто кивнул, прижал палец к губам и вместе с фотографией скрылся в своей спальной нише.

На следующее утро Даниэля разбудил стук хозяйки, после которого дверь без спросу распахнулась — к этому он уже привык — и раздалось бодрое:

— Доброе утро, отдыхающие. Все еще спите, Макс?

— Брат сейчас появится. Пойду разбужу его, — пробурчал Даниэль.

В поисках очков он принялся шарить на месте, где оставил их вечером накануне, однако поиски его успехом не увенчались. Тогда он отбросил одеяло, встал и направился в нишу брата. Спал Даниэль в одних трусах, и присутствие хозяйки его несколько смущало. Женщина улыбнулась и остановила его жестом:

— Макс, ваш брат уже уехал. Покинул клинику в шесть часов. Наверное, не захотел вас будить. Может, он спешил на рейс? Но мне пора. Погода, кстати, чудесная. Ну, пока!

Дверь за ней закрылась, затем донесся стук в соседний коттедж и следом жизнерадостное чириканье: «Доброе утро!»

Даниэль бросился к нише и отдернул занавеску. Кровать оказалась аккуратно заправленной.

Он заглянул в ванную. Пусто.

Его одежды, что перед сном он бросил на деревянное кресло, на месте тоже не оказалось. Дальнейший осмотр коттеджа результатов тоже не принес, бесследно исчезла и его обувь. Хуже всего, однако, была пропажа очков.

И чемодана. И несессера. И еще бумажника, мобильника и паспорта. Наручных часов, оставленных на столе. Даже зубная щетка словно испарилась.

Зато на спинке другого кресла висели бермуды Макса, а на сиденье валялась его толстовка. А за порогом обнаружились его дорогие кроссовки из тонкой кожи.

Даниэль потрясенно осознал, что единственной принадлежащей ему вещью во всем коттедже были трусы на нем. Он машинально схватился за их резинку, словно бы испугавшись, что и они вот-вот исчезнут.

Другая его рука так же рефлекторно потянулась к гладко выбритому подбородку.

В одном из двух шкафов Даниэль обнаружил пару чистых штанов с футболкой и немедленно натянул их на себя. Легкие коричневые кроссовки Макса на крыльце оказались одиннадцатого размера, его собственного, так что он надел и их.

Больше всего его злило, что Макс умыкнул его очки. Это же дополнение его чувств, практически часть тела. Окружающая жизнь без них становилась мутной и плохо различимой, а чтение и вовсе стало невозможным.

Тем не менее, в ванной нашлась большая упаковка одноразовых линз. В детстве у братьев были одинаковые проблемы со зрением, и ситуация, несомненно, по-прежнему имела место, поскольку Даниэль, все-таки ухитрившись после получаса возни вставить линзы себе в глаза, обнаружил, что они идеально заменяют очки.

Настроение у него тут же поднялось, и он оглядел в окошко окрестности. Склон горы на другой стороне оказался поразительно близким — должно быть, клиника располагалась в чрезвычайно узкой части долины.

Итак, ему предстоит провести здесь три, а то и четыре дня. Даниэля, однако, очень задело, что Макс смылся втихаря. Наверняка опасался, что брат передумает, — и, надо признать, вполне обоснованно. Даниэль действительно передумал. Какое-либо желание исполнять роль эрзаца Макса у него начисто пропало. Да и вообще, разве он давал согласие? Этого Даниэль припомнить не мог. Как, впрочем, и того, что однозначно отказывался. Вместе с тем он почти не сомневался, что сумасбродный план брата провалится и персонал лишь посмеется над его фальшивой бородой и вязаной шапочкой.

Может, пойти в главный корпус и рассказать хозяйкам о жульничестве? Но тогда Макса выследят, арестуют и обвинят в мошенничестве. Да и ему самому наверняка перепадет неприятностей. В итоге Даниэль отказался от идеи разоблачения.

В конце концов, это вопрос всего лишь нескольких дней. У него имеется собственный коттедж, и с пациентами общаться вовсе не обязательно. А если станет совсем одиноко, всегда можно спуститься в деревню и освежиться в «Пивной Ханнелоры». Может, там окажется и Коринна — будет петь, стрелять глазками и звонить в свой колокольчик. Тогда-то он и проверит, имеет ли что-то общее реальная девушка с привидевшейся ему во сне. При мысли, что по вечерам он сможет видеть Коринну, вынужденное проживание в клинике внезапно показалось Даниэлю не таким уж и мучительным.

Но до вечера еще далеко. Чем же ему пока заняться?

Он решил начать с завтрака. В холодильнике обнаружились яйца и колбаса. Еще имелся растворимый кофе. Хлеба, правда, не было.

Когда Даниэль закончил с едой, уже настало десять часов. Он открыл дверь и выглянул наружу. Воздух к тому времени основательно прогрелся. У соседнего коттеджа, привалившись спиной к стенке, сидел толстяк неопределенного возраста. Глаза у него были закрыты, рот приоткрыт, обвислые щеки буквально растекались по широким плечам, так что даже шеи было не видно. Мужчина как будто спал, но едва лишь Даниэль собрался снова скрыться внутри, как он произнес:

— Доброе утро.

Голос оказался таким высоким, что даже не верилось, что он исходит из огромного тела. Толстяк тем не менее открыть глаза так и не удосужился. Даниэль окинул взглядом ряд коттеджей — больше никого было не видать.

— Доброе утро. Хорошая погода. По-настоящему тепло, — ответил он, однако мужчина больше не отозвался.

О характере отношений брата с соседом Даниэль понятия не имел, но если дело ограничивалось только такими нейтральными фразами, то он действительно справится.

Тут ему вспомнился бассейн на территории клиники. Он отыскал плавки, солнечные очки и полотенце, положил все это в полиэтиленовый пакет — заодно сунув и книжку, что начал читать накануне вечером, — и отправился на свою первую прогулку. Воздух приятно щекотал ему выбритые щеки.

На некотором расстоянии от бассейна Даниэль остановился и внимательно осмотрелся. Встречаться с каким-нибудь знакомым Макса и вступать в ролевую игру ему совершенно не хотелось.

Рядом с бассейном располагалась выложенная плиткой площадка, на которой в складных пластиковых креслах сидело с десяток человек. Кое-кто передвинул кресла под тень деревьев.

Даниэль так до конца и не понял, какой именно тип клиники представлял собой Химмельсталь. По словам Макса, это был восстановительный центр для перегоревших от напряжения богатеев. Эдакий дом отдыха, где высокопоставленные управляющие посредством альпийского воздуха да отменной еды восстанавливают подорванное здоровье.

Но вот насколько плохо психическое состояние здешних пациентов? Даниэль снова огляделся. Люди возле бассейна показались ему совершенно нормальными. Никаких тебе тиков, всплесков эмоций или истерического гогота.

Двое мужчин играли в карты, используя в качестве столика табуретку. Остальные просто загорали. Раздался плеск воды: кто-то залез в воду и принялся неспешно нарезать круги по бассейну. В общем, типичная картина для самого обычного пансионата.

Даниэль небрежно прошел на площадку, вежливо, но сдержанно покивал остальным и перетащил свободное кресло на лужайку в тень. Откинув спинку кресла, он разложил на нем полотенце, достал книжку и уже собрался было устроиться, как вдруг заметил, что за ним наблюдают. Отдыхающие — все мужчины, как теперь понял он, — повернулись в его сторону и таращились на него с неприкрытым любопытством.

Даниэль замер в нерешительности. Может, он что-то сделал не так? Что-то не типичное для Макса? А может, брат и вовсе не ходил в бассейн?

Наконец он неторопливо опустился в кресло, устроился поудобнее и принялся за чтение. Какое-то время спустя осторожно выглянул из-за книги. Все по-прежнему пялились на него.

Игроки в карты уже стояли и переговаривались между собой, то и дело бросая в его сторону взгляды. Затем один из них, худющий мужчина в нелепо обтягивающих плавках, неспешно двинулся по лужайке в его направлении.

Человек остановился возле кресла Даниэля и уставился на него сверху вниз. Он стоял так близко, что можно было различить выступающие на сухой безволосой груди ребра, равно как и форму гениталий под плотно облегающим нейлоном.

Даниэль опустил книгу и вопросительно воззрился на подошедшего. Тот молчал. Да он же видит, что я не Макс, подумал Даниэль и принялся ломать голову, как же ему поступить: продолжать притворяться и дальше или же признать правоту мужчины и во всем сознаться. Второе представлялось более простым выходом.

— Думаю, ты взял чужое кресло, — наконец произнес худой.

Даниэль посмотрел на кресла вокруг бассейна и на лужайке. Как будто они ничем не отличались от его собственного.

— Прошу прощения, — пробормотал он. — Мне показалось, оно свободное.

Мужчина ничего не ответил, однако принялся нервно потирать плечо, словно бы массируя его.

— Я могу поставить его на место, — миролюбиво предложил Даниэль.

Худой по-прежнему молчал. Он уже не потирал, но вроде как мягко поглаживал себе плечо и руку. Выглядело так, будто он успокаивает самого себя, как порой утихомиривают испугавшуюся лошадь. На перегоревшего на работе управляющего, о которых рассказывал Макс, мужчина определенно не походил.

Даниэль отнес кресло к бассейну и поставил его возле края.

— Ну, все в порядке? — осведомился он.

Теперь худой потирал плечо и затылок, все быстрее и быстрее.

Тут его приятель ткнул пальцем на одну из плиток на площадке. Все тело мужчины покрывала густая серая растительность, а на пальце красовался броский перстень с темно-красным камнем.

— Сюда, — произнес он.

Ничего особенного на указанном месте Даниэль не увидел.

Мужчина неопределенным жестом показал на кресло, словно бы смахивал хлебные крошки, после чего вновь ткнул пальцем на плитку.

Даниэль послушно перенес туда кресло. Худой тут же перестал потирать плечо, а все вокруг бассейна словно бы облегченно выдохнули.

Игроки снова уселись и возобновили разговор, отныне совершенно не обращая внимания на Даниэля. Остальные расслабились на солнышке.

Перемена в атмосфере оказалась настолько разительной — едва ли не осязаемой, — что до Даниэля только тогда и дошло, какой же напряженной она была всего пару мгновений назад. Словно бы убрался восвояси огромный хищник и снова защебетали птички.

Взять другое кресло он не осмелился, потому просто расстелил полотенце на травке и уселся с книжкой, оперевшись на ствол дерева. Так приятно было греться на солнышке, особенно выбритым и подстриженным.

У бассейна появился высокий сутулый старик в льняном костюме. Он целеустремленно, словно осматривающий свои владения помещик, двинулся среди отдыхающих, кивая направо и налево. Пациенты приподнимались и отвечали на приветствия.

— Доброе утро, доктор Фишер, — доносилось из кресел.

— Доброе утро, друзья мои. Доброе утро, доброе утро, — отзывался врач.

Старик остановился перед Даниэлем и уставился на него.

— Доброе утро, Макс.

Даниэль поднял руку, прикрываясь от солнца, однако доктор двинулся дальше, не дожидаясь его ответа.

Около часу дня пациенты начали понемногу расходиться. Некоторые, услышал Даниэль, толковали об обеде. Он тоже ощущал голод. Где же в клинике обедают? Вряд ли в том шикарном ресторане, куда его водил брат в день приезда. Спросить он не мог, поскольку тут же выдал бы в себе новичка. Что ж, самым простым решением было пойти за остальными.

Столовая для пациентов представляла собой просторный зал с современной обстановкой и стеклянными стенами, выходящими в парк. В меню значились курица по-восточному и вегетарианская запеканка, и Даниэль выбрал курицу. Свободных мест было в избытке, и он устроился за отдельным столиком. Несколько пациентов тоже держались особняком.

Даниэль только принялся за еду, приятно удивленный ее вкусом, как совсем рядом раздался голос:

— Я видел тебя у бассейна.

Он поднял взгляд. Возле столика стоял мужчина примерно его возраста, немного полноватый, в джинсовой жилетке и с собранными в хвост редеющими светлыми волосами. Держа в одной руке поднос с едой, другой он выдвинул стул напротив Даниэля, после чего уселся и ухмыльнулся.

— Не спрашиваю разрешения, можно ли мне сесть. — Он жадно набросился на еду. — Но ведь и ты не спрашиваешь, — многозначительно добавил гость.

Даниэль принялся лихорадочно соображать, как бы уместнее ответить, однако мужчина остановил его, подняв руку. Выглядел он словно провинциальный рокер.

— Круто, братан. Ты поступил верно. Давно уже пора было кому-то взять это кресло. Он ведь больше не вернется, верно?

— Кто не вернется? — осторожно спросил Даниэль.

— Блок. Больше мы его не увидим. Может, оно и к лучшему.

Даниэль глубокомысленно кивнул. Именно этого он и опасался — встретиться со знакомым Макса и разговаривать о вещах, известных только брату. Или же этот человек был чокнутым и нес полнейшую чушь.

— Блока перевели, — сообщил волосатый с набитым ртом, уставившись куда-то за спину Даниэля.

— О, вот как?

У Даниэля внезапно закралось подозрение, что Макс несколько покривил душой, описывая клинику и ее пациентов.

— И мы оба знаем почему.

— Ну да, — буркнул Даниэль, ковыряя ножом куриную ножку. В будущем этого типа надо будет избегать, решил он про себя.

— Блок был не тем, за кого себя выдавал.

У Даниэля так и перехватило дыхание, и он прекратил терзать курятину. Разговор определенно принимал неприятный оборот.

— А нам такое не по нраву. — Мужчина уставился на каких-то вновь вошедших пациентов. Какое-то время внимательно следил, как они рассаживаются у стеклянной стены, затем потерял к ним всякий интерес и вновь обратился к Даниэлю: — В этом мы с тобой схожи, ты и я. Нам не нравятся те, кто плавает под чужим флагом.

На протяжении невыносимо долгих секунд он молча сверлил Даниэля таким пронзительным взглядом, что у того возникло ощущение, будто в него тычут вилкой. Затем волосатый произнес:

— Не из-за тебя ли его перевели?

— Нет, — холодея от ужаса, ответил Даниэль. — Точно не из-за меня. Я не имею к этому никакого отношения.

Мужчина взял зубочистку и принялся ковыряться в зубах. Потом откинулся на спинку стула и окинул собеседника довольным взглядом.

— Да все путем. Надо чего?

Он зажал ноздрю указательным пальцем и с шумом втянул воздух через другую.

Даниэль покачал головой, извинился и едва ли не бросился прочь из столовой.

Он быстро поднялся по склону к коттеджу Макса. Впредь нужно будет избегать подобных встреч. И об этой столовой придется позабыть.

Макс обещал отсутствовать три, возможно, четыре дня. Сегодня вторник. Следовательно, брат вернется вечером в четверг или самое позднее в пятницу.

Он достал поношенные бермуды Макса из шкафа, куда в сердцах зашвырнул их утром, и обследовал содержимое карманов. После вчерашней рыбалки шорты воняли дымом, кое-где на них чернели пятна сажи. В заднем кармане обнаружился бумажник. Раз уж Макс улизнул с его собственным, рассудил Даниэль, он автоматически получает право пользоваться деньгами брата.

Часов в семь он сходит поужинать в «Пивную Ханнелоры». В прошлый свой визит он заметил, что там подаются кой-какие простые блюда. Возьмет с собой книжку да почитает за парой кружек пива. А до той поры погуляет и осмотрит деревню и окрестности. Вернется в коттедж около десяти, почитает еще, а после вечернего обхода ляжет спать.

На этом его первый день в качестве замещающего пациента и закончится. После того, как составил себе план, Даниэль снова воспрянул духом.

Поднимаясь к себе в кабинет, Гизела Оберманн оказалась в лифте с Карлом Фишером. Он вломился из вестибюля в кабину, когда она уже нажала на кнопку и двери начали закрываться. Льняной костюм доктора был помят, и от него пахло потом. Гизела уставилась на его отражение в стекле, и когда лифт устремился вверх, оно заговорило с ее собственным.

— Гизела, ваш контракт скоро заканчивается. Вынужден уведомить вас, что продлевать его мы не намерены.

— Что я сделала не так? — ошарашенно выдавила она.

— Ничего. Но вы ведь наверняка понимаете, что для продолжения работы у нас требуется нечто большее, нежели просто отсутствие ошибок. Химмельсталь — исследовательская клиника. А вы так и не добились каких-либо ощутимых результатов.

— Пока не добилась. Зато столько интересного здесь навидалась.

— Нисколько не сомневаюсь, что в будущем эти наблюдения вам пригодятся. Но ваш контракт истекает в октябре, и лично я не вижу смысла продлевать его. Работать у нас жаждут сотни исследователей.

— Доктор Пирс работает здесь значительно дольше меня, а какие результаты у него на счету? Кто-нибудь вообще добился здесь чего-то основательного? — воскликнула Гизела, с досадой отметив предательскую дрожь в голосе.

Лифт остановился, и двери открылись, однако Карл Фишер намеренно блокировал ей выход.

Волевые черты его лица были изборождены глубокими морщинами, короткие седые волосы стояли торчком, будто забитые в голову гвозди. За его спиной тянулся коридор с врачебными кабинетами.

— Не вам оценивать исследования других, — спокойно произнес Фишер. — Кроме того, для работы здесь вам недостает одной весьма существенной черты — дальновидности.

Он так и стоял в дверях кабины, не давая им закрыться.

— Вы разговаривали с Максом после визита его брата? — продолжал Фишер.

Двери нетерпеливо дернулись, однако он не обратил на них внимания.

— Нет, у меня просто не было времени. Но я вызову его при первой же возможности. Мне кажется, посещение брата пойдет ему на пользу. Интересно будет послушать его мысли на этот счет. Макс, несомненно, весьма интересный пациент.

— Вы так думаете? Не согласен.

Наконец Карл Фишер отступил в сторону. Когда Гизела проходила мимо него, он бросил ей в спину:

— От вас несет алкоголем, доктор Оберманн.

Она резко обернулась, однако двери закрылись у нее перед носом, скрыв Фишера в кабине. Несколько мгновений она стояла как вкопанная, слушая звук спускающегося лифта.

Доктор Фишер был прав. Дальновидности ей действительно недоставало. И относительно пациентов, и относительно себя самой. Все прочие исследователи приходили в Химмельсталь с теориями, планами и блестящими идеями, призванными озарить их будущее. Что же до нее самой, впереди она ни черта не видела. Гизела просто бежала прочь от собственной разбитой жизни. Такова была горькая правда, хотя, конечно же, в заявлении о приеме на работу побудительные мотивы она сформулировала совершенно иначе. Мол, ее привлекает альпийский воздух, изолированность и узкая долина, эдакая утроба для ее обитателей.

Поначалу в клинике ее очень вдохновляло ощущение начала новой жизни. Энтузиазм коллег захватывал, подобно вирусу.

Вот только довольно скоро жизнь ее стала такой же бесцельной, какой и была за пределами долины. Дух товарищества на рабочем месте, на который она столь рассчитывала, так и не проявился.

В свободное-то время исследователи тусовались вовсю. Чуть ли не каждый вечер в одном из домов персонала устраивалась вечеринка. Когда же дело касалось работы, каждый из них держался исключительно собственной области специализации, ревностно ограждая ее от всех остальных сотрудников. Коллеги проявляли чрезвычайную скрытность. Зачастую Гизела даже не понимала, о чем они говорят на собраниях. И ей не верилось, что их понимают и другие. Судя по всему, во всех ведущихся проектах разбирался лишь доктор Фишер.

Как и доктор Калпак, на вечеринках он никогда не показывался. И оба проживали не в поселке для исследователей. Гизела предполагала, что их квартиры находятся на одном из верхних этажей административного корпуса, где обитают сестры и хозяйки.

Сама она никакого проекта не вела. И в этом-то проблема и заключалась. В клинику Гизела приехала открытой любым предложениям, наивно полагая, будто стимулирующая обстановка придаст толчок ее созидательной деятельности. Пройдет совсем немного времени, и она активно возьмется за исследовательскую работу. Как же она ошибалась!

Гизела уже давно перестала слушать, о чем на собраниях говорят другие, предпочитая созерцать альпийский пейзаж за окном или же доктора Калпака, неизменно сидящего с закрытыми глазами. Словно взял и заснул прямо на рабочем месте. Про себя она даже называла его «доктор Сон». Он как будто постоянно пребывал в дремоте, в эдаком полубодрствующем состоянии, даже с открытыми глазами, и лечащиеся у него пациенты тоже засыпали. Хотя нет, не засыпали. Отключались.

Ах, эта отключка под наркозом. Саму Гизелу под наркоз никогда не клали, но описаний других она наслушалась вдоволь. Исчезает все — боль, мысли, сны. Абсолютно все. Как будто умираешь, только потом просыпаешься. И в течение этой временной смерти происходит улучшение. Искореняется зло. Может, в тебя даже закладывается что-то новое. Просыпаешься здоровее, красивее и счастливее.

Гизеле часто хотелось умереть. Только не навсегда. Вот заснуть под наркозом было бы самое то. Зло из нее, конечно же, операционным путем не удалить, но она не сомневалась, что ей уже пойдет на пользу лишь одна эта отключка.

Интересно, что сказал бы доктор Калпак, обратись она к нему с такой просьбой. Хотя бы на пару часиков — или же пару недель?

Нет, долой подобные мысли. Не время расслабляться. Необходимо оставаться трезвой. И сосредоточиться на работе.

Пора уже найти тему для проекта.

Даниэль шел по дороге, по которой днем ранее они с Максом ехали на велосипедах. Мчались они тогда будь здоров, и ощущения казались нереальными — скорость, насыщенный зеленый цвет травы, невероятно чистый воздух в легких.

Теперь же он никуда не спешил и мог спокойно осматривать окрестности. Удивительно, какая же долина все-таки узкая. Шириной всего километра полтора, зажатая по обеим сторонам вздымающимися горами. А посередине поток сероватой воды, бурлящий, словно в стакан бросили шипучую таблетку. А вдруг порыбачить и здесь получится? Может, взять удочку да попробовать?

Взгляд Даниэля устремился к южному склону, неестественно вертикальному, скорее похожему на исполинскую стену. Сейчас, когда солнечные лучи падали на него сбоку, детали поверхности проступали с большей отчетливостью. Материал горы как будто отличался от противоположной северной. Песчаник? Известняк? Поверхность была гладкой и желтовато-белой, то и дело на ней попадались полости и пещерки неопределенного размера на высоте, недосягаемой для людей. В некоторых углублениях, похоже, обитали ласточки, беспрестанно кружившие над скалами. Из других выбегали струйки воды, некогда прорезавшей себе путь сквозь скальный массив и теперь сочившейся по этим естественным водостокам вниз по скале. Из-за них желтоватую поверхность испещряли длинные черные линии, причем некоторые смахивали на человеческие очертания, словно бы скала служила кулисой для многометровых кукол индонезийского театра теней.

А вот северная сторона долины, где располагалась клиника, такой обрывистой не была. Гора здесь поднималась отлогими склонами с лугами и лесами и лишь затем взмывала серой обнаженной вершиной, усеянной россыпями камней.

К западу горы раздавались в стороны эдаким окном в конце коридора, и в перспективе виднелся заснеженный горный пик, царственно искрящийся на солнце, — прямо как картинка с рекламного туристического проспекта.

Про себя Даниэль окрестил южную гору Стеной, а северную — Карьером. Впрочем, он тут же удивился своему творческому порыву. Зачем же давать имена чему-либо в месте, которое всего через несколько дней собираешься покинуть?

Солнце слепило глаза Даниэлю, пока в конце концов он не достиг узкого прохода, полностью затененного горой. Долина здесь сужалась подобно защемленной кишке. Переход из света во тьму оказался таким резким, что на мгновение Даниэль практически ослеп. И когда он заметил на дороге велосипедиста, у него возникло ощущение, будто тот появился из ниоткуда.

Велосипед тащил за собой тележку с большим деревянным ящиком и двигался очень медленно, издавая пронзительный скрип.

Не доезжая метров десяти до Даниэля, мужчина остановился, слез с велосипеда и принялся копаться в плечевой сумке.

— Добрый день, — поздоровался Даниэль на немецком. — Не в курсе, здесь можно ловить рыбу? — Он указал на бурлящий поток.

Велосипедист поднял на него взгляд и ответил:

— Наверное, можно.

Чертами он здорово смахивал на монгола — выступающие скулы, маленький нос, низкий и широкий лоб. Маленькие глаза у него были ярко-голубыми. Еще он напомнил Даниэлю какую-то породу кошек, только название вылетело у него из головы.

Велосипедист тем временем натянул странную рукавицу из невыделанной кожи, что достал из сумки.

— Я на днях рыбачил дальше по долине, — продолжал Даниэль. — Только успевай вытягивать. Но здесь-то, пожалуй, не так хорошо будет?

— Пожалуй что и нет.

Тележка слегка дернулась, и из ящика донеслось доскребывание, а затем несколько пронзительных визгов. Даниэль уставился на прицеп. В нем явно находилось живое существо. Мужчина, однако, в лице не переменился.

— Что у вас в ящике? — спросил Даниэль.

Незнакомец молча ослабил пару ремней на одной стенке ящика и осторожно сдвинул откатную дверцу. Наружу немедленно вырвался сущий вихрь из перьев и бьющих крыльев.

Мужчина повернулся к Даниэлю. Теперь на руке у него восседал сокол. На голове у птицы был надет кожаный клобучок, увенчанный пучком перьев, а на одной лапе висел бубенец. На уровне глаз клобучок слегка выпячивался, что придавало соколу вид гигантского насекомого.

— Разве он не прекрасен? — проговорил незнакомец.

— Еще как, — восторженно кивнул Даниэль.

Птица сидела на руке мужчины неподвижно, как будто утрата главнейшего чувства ввергла ее в летаргию. Впрочем, она поворачивала слепую голову направо и налево, но в такой механической манере и с такой жутковатой размеренностью, что движения скорее походили на остаточные рефлекторные конвульсии мертвого тела.

— А я‑то решил, будто у вас в ящике рыболовные снасти, — рассмеялся Даниэль.

— Рыбалке я предпочитаю охоту, — ответил мужчина. — А это древнейший способ охоты. Без оружия. Огнестрелы — не мое.

Он поднес сокола к губам, словно собираясь поцеловать его, но вместо этого закусил зубами пучок перьев на клобучке и рывком стянул его.

По всему телу птицы пробежала дрожь, и она разом ожила. Даниэля поразили соколиные глаза — большущие и блестяще-черные, словно мокрые камни. И на вид в них не заключалось ничего хищнического. Глаза эти словно бы принадлежали некой сказочной твари из темного леса или бездонного озера.

— Она видит в семь раз лучше любого человека, — сообщил незнакомец.

Он поднял бьющего крыльями сокола, и птица тут же взмыла вверх и стала подниматься кругами по воздушным течениям, все выше и выше, словно по невидимой винтовой лестнице. Трезвон бубенчика постепенно растворялся в небе.

— Безмолвная и прекрасная, — произнес мужчина, следя за полетом птицы. — Мы должны учиться у животных.

Какое-то время сокол парил в небе, затем вдруг, подобно штурмовику, устремился к земле. И почти сразу же вернулся к хозяину, сжимая в когтях что-то маленькое и серое. Бросив добычу в правую руку незнакомца, птица вновь уселась на левую в рукавице.

Добычей, увидел Даниэль, оказалась маленькая птичка, раненая, но все еще живая. Она в ужасе мигала глазками и подергивала одним крылом, однако двигаться была уже не способна.

Незнакомец бросил ее на землю и какой-то незаметной командой разрешил соколу полакомиться своей жертвой. Крыло птички так и продолжало подергиваться, пока хищник вырывал куски из ее грудки.

— Природа изумительна, правда? — произнес мужчина.

Даниэлю определенно стало не по себе.

— Изумительна, — с содроганием повторил он.

Внезапно раздался колокольный звон, приглушенный и дребезжащий, словно отражающееся от горных склонов громыхание далекого завода. «Пивная Ханнелоры» скоро откроется.

Даниэль поднял руку в прощальном жесте.

Мужчина никак не отреагировал, зато сокол уставился на него своими ониксовыми глазищами, способными видеть в семь раз лучше любого человека. С клюва птицы, словно черви, свисали окровавленные потроха.

Как и в большинстве старинных местечек, планировка деревушки не отличалась упорядоченностью и прямотой улиц, и Даниэлю пришлось потратить какое-то время на поиски коричневого пряничного домика. Блуждание по улочкам выявило весьма скромные размеры поселения. Тем не менее оно могло похвастаться кафешкой и несколькими магазинчиками, ассортимент которых, впрочем, снаружи разглядеть ему не удалось.

В прошлый раз Даниэль посещал деревушку уже затемно и тогда счел ее старой. Теперь же, при свете дня, по определенным деталям — фундаментам зданий, водостокам, оконным рамам — у него сложилось впечатление, что большинство домов здесь построили относительно недавно и лишь придали им видимость почтенного возраста.

Этим вечером Коринна блистала в амплуа официантки, а не певицы, однако также была одета в дирндль[1]. Она подошла к нему и стала дожидаться заказа, нетерпеливо и как-то растерянно теребя в руках полотенце. Их глаза встретились, и девушка ответила улыбкой, посыл которой Даниэль определить затруднился.

Он попросил меню.

— Брось эти свои шуточки, — выпалила Коринна и шлепнула его полотенцем. — Чего тебе? Как обычно?

— Да, пожалуйста, — ответил Даниэль, надеясь, что «обычное» вполне отвечает его вкусам.

Ему подали рёшти[2] с яичницей, маринованными луковичками и солеными корнишонами и большую кружку пива. Покончив с едой, он заказал еще пива и принялся за чтение.

В зале было довольно темно, и когда Коринна заметила его старания вчитаться в строчки, она подошла к его столику и зажгла свечи в массивном канделябре. Он был изготовлен из какого-то черного металла, и с него свисали листочки из красного, желтого и оранжевого стекла, которые при зажженных свечах тут же замерцали словно угольки. Изделие, несомненно, было красивым, однако с функцией источника света справлялось так себе. Позабыв про книгу, Даниэль созерцал вспыхивающие листочки, чуть подрагивающие от тока нагретого воздуха.

Девушка в основном пропадала на кухне, но время от времени показывалась в зале, чтобы обслужить клиентов. Даниэль украдкой бросал взгляды на ее треугольное лицо и узкие глаза. Раз, проходя мимо его столика, Коринна вдруг провела рукой по его волосам от затылка и бросила:

— Ты подстригся, что ли? Тебя прямо не узнать.

Она исчезла прежде, чем он смог додуматься до какого-либо ответа. Прикосновение ее было таким мимолетным и легким, что другие посетители вряд ли что и заметили, однако приятное щекочущее ощущение на голове не оставляло Даниэля еще долгое время после ухода девушки.

Он принялся гадать, какие отношения связывают Коринну и его брата, а затем и забавляться мыслью, как бы ему воспользоваться ситуацией. Пусть это будет запоздалой местью за ту девушку в Лондоне. Макс ведь просил занять его место — ну так он и выполнит просьбу со всей основательностью.

Вот только ни в жизнь он так, конечно же, не поступит. Ничего не подозревающая женщина не должна служить игрушкой в их старом братском соперничестве. Именно это больше всего и расстроило его в той лондонской истории, именно этого он и не мог простить брату.

Вдруг он снова почувствовал на затылке ласкающую руку, которая мгновение спустя нещадно вцепилась ему в ухо. А Коринна в это время, увидел Даниэль, находилась в противоположном конце зала. Он ахнул от боли и попытался обернуться, однако против стальной хватки оказался бессилен. Мучитель склонился к нему, и низкий женский голос — или же высокий мужской, поди разбери в таком состоянии — рявкнул:

— Дилетант!

Затем послышался смех, и ухо получило свободу. Рядом с Даниэлем с пивной кружкой в левой руке стоял мужчина средних лет, стройный и подтянутый, с нелепой мальчишечьей челкой на волосах неестественного темно-рыжего оттенка. Изобразив другой рукой клацанье ножниц, незнакомец осведомился:

— И кто это был?

Даниэль непонимающе уставился на него.

— Кто хочет лишить меня куска хлеба?

На этот раз вопрос был подкреплен подзатыльником.

— Да можешь и не говорить. Мне плевать. Ты для него и так реклама хуже не придумаешь.

Мужчина вновь рассмеялся и уселся за столик чуть поодаль. Выпив пиво, он покинул заведение.

Сразу же после его ухода к Даниэлю подсела Коринна.

— Тебе вправду нужно подстричься у парикмахера, — заговорила она. — Он может обидеться, что ты обратился к кому-то другому.

У парикмахера? А, так вот что это был за тип!

— У меня вроде как есть право стричься у кого захочу? — возмутился Даниэль.

Коринна поспешно кивнула.

— Но он может обидеться. Имей это в виду. — Взгляд ее говорил, что ситуацию следует воспринимать предельно серьезно. — К тому же он прав. На этот раз выглядит не очень.

Девушка окинула взглядом его обкорнанную голову и сконфуженно улыбнулась.

— Так твой брат уже уехал?

— Да. Но в четверг он вернется.

— Вот как? Зачем же? — удивилась она.

— Он отправился немного попутешествовать по Альпам, а потом заглянет попрощаться перед возвращением в Швецию.

Девушка кивнула, и Даниэль вновь попытался истолковать ее улыбку. Теплее, чем дежурная улыбка официантки. Прохладнее, чем любовницы.

— Наверное, приятно, когда тебя навещает брат. А вы часто виделись до того, как ты сюда приехал?

— Да не очень.

Повисла неловкая пауза. Даниэль гадал про себя, сообщал ли Макс девушке, что является пациентом клиники.

Коринна рассеянно вертела на руке массивный браслет из разноцветных камней. Затем вдруг рассмеялась и затараторила о всякой всячине. О придирчивых клиентах, о болях в спине. Что ее выступления не ценят. Бесконечный поток сетований, разбавленный, впрочем, многочисленными улыбками и шуточками, словно бы девушка беспокоилась, как бы ее не приняли за чересчур жалеющую саму себя.

— Скажи-ка мне вот что, — перебил ее излияния Даниэль. — Что талантливая артистка вроде тебя забыла в этой дыре? Я ведь видел прошлым вечером, как ты поешь. Тебе самое место на сцене где-нибудь в Берлине.

Он разыгрывал рискованную партию. Возможно, Максу все это было известно.

Коринна издала отрывистый смешок.

— Я и выступала в Берлине. Возможно, до сих пор там и пела бы, не обернись все так. Но такая уж штука жизнь, верно? Я рада и этой вот сцене. А на публику мне плевать. Я пою ради себя одной.

В ее дерзком заявлении, однако, прозвучала скорбная нотка.

— Но мне не хочется об этом говорить, — отрезала она.

— А о чем тебе хочется говорить? — елейно осведомился Даниэль.

— Вообще-то, прямо сейчас ни о чем. Мне нужно работать.

Она вскочила и поспешила к компании нетерпеливых посетителей за соседним столиком.

Некоторое время спустя, уже по возвращении в коттедж Макса, Даниэль озаботился вопросом постели. Спать на кровати брата ему не очень хотелось, однако скамья, на которой он провел две предыдущие ночи, была жесткой и решительно неудобной. Поиски чистых простыней в шкафах результата не принесли, и тогда он решил довольствоваться максовскими.

Лежать в подобном тесном пространстве оказалось несколько необычно. В стенной нише помещалась только кровать да книжные полки по всему периметру углубления. С горящим прикроватным светильником и задернутой шторой здесь ощущалось прямо как в секретном домике в детстве — уютно и так захватывающе.

Однако при выключенном свете Даниэля охватила легкая клаустрофобия. Плотные шторы свет совершенно не пропускали, воздух здесь застоялся, да еще и запах — несомненно, пота брата — внезапно стал ощущаться гораздо резче. Но постель была чудо как удобна, к тому же выпитое пиво слегка притупило чувства Даниэля, так что буквально через пару минут он отключился.

Словно бы во сне он увидел свет луча фонаря, тактично направленного на стену, а не прямо ему в лицо. Поморгав, он разглядел склоненную над кроватью фигуру. Потом женское лицо, сияющее словно луна и ласково улыбающееся. Смятение и страх улеглись, и его охватило ощущение неимоверного покоя. Это всего лишь мама, заглянувшая подоткнуть ему одеяло.

Штору опустили, и в нише снова стало темно. Снаружи донесся добродушный шепоток и звук шагов к двери. Даниэль снова провалился в сон, от которого толком и не пробуждался.

Среда выдалась уже не такой солнечной и теплой, как предыдущие дни. Все утро Даниэль провел в коттедже за книжкой. К обеду он закончил ее и разогрел себе банку тушеной фасоли, что обнаружил в буфете над плитой.

Ковыряя вилкой незатейливое блюдо, он смотрел в окно. По долине лениво гулял туман, смягчая краски и очертания пейзажа. Даниэлю всегда нравились подобные летние деньки, тихие и бессолнечные. Взгляд его устремился на скалу на противоположной стороне долины, с ее влажными человекообразными разводами. Забавно, что природа способна создавать такие штуки. Словно долину некогда населяли тощие гиганты, которые ушли прямо в скалу и оставили эти вот следы. Или как в Хиросиме, где люди сгорали на стенах, превращаясь в подобие собственных теней.

Вдруг, прямо с набитым ртом, он вспомнил про ночной визит. Шарящий по кровати луч фонаря, лицо женщины, что он спросонья принял за материнское. Наверняка то был обычный полуночный обход. Даниэль совсем позабыл, что сотрудники клиники наведываются к пациентам каждую ночь, и отправился спать, не дожидаясь проверки. Но он четко помнил, что закрылся изнутри. Видать, у них имеется собственный ключ.

Перекусив, Даниэль отправился в библиотеку и взял там еще один детектив того же автора. Все прошло гладко. Ему даже не пришлось называться, и он только показал книгу библиотекарю, который вальяжно бросил:

— Конечно, Макс, без проблем.

— И вы не будете оформлять выдачу? — удивился Даниэль.

— Да зачем? — дружелюбно улыбнулся библиотекарь. — Я никогда не забываю ни лиц, ни книг.

Он вернулся в коттедж, по пути сдержанно поздоровавшись с соседом, который так же сонно сидел у стены своего жилища и, подобно гигантской жабе, таращился перед собой. До вечера Даниэль занимал себя новой книгой и кое-какими играми на компьютере брата.

Его обрадовало, что Макс оставил ноутбук, хотя к интернету подключиться так и не удалось. Нашлась лишь внутренняя сеть клиники, в которой по ссылкам можно было узнать о предлагаемом лечении, курсах и прочей деятельности. Впрочем, попадалась в ней и реклама деревенских магазинов и других заведений. «Пивная Ханнелоры» заманивала посетителей посредством фотографии Коринны в традиционном одеянии и с кружками пенящегося пива в руках. Для доступа на некоторые страницы Сети и вовсе требовался пароль.

Одна из открытых, под названием «Из моего уголка долины», оказалась своего рода блогом деревенского священника, преподобного Денниса. На титульной странице была выложена его фотография в полном облачении на фоне церквушки, заголовок поста текущей недели гласил: «Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим (Пс. 22: 2)». Текст начинался так:

А ведь священник прав, подумал Даниэль. Травы зеленее ему и вправду нигде не встречалось. Он продолжил чтение:

Продолжив кликать по ссылкам, Даниэль обнаружил список киносеансов на предстоящую осень, расписание круговых тренировок, красочно поданный ассортимент цветов и овощей местного огорода и описание курсов по контролю побуждений, ведущихся психологом клиники.

Затем он вышел из Сети и принялся изучать, есть ли что еще интересное на ноутбуке. В итоге обнаружил лишь несколько скучных спортивных игр и головоломок да программу внутренней почты. Содержимое компьютера выглядело на удивление пустым, как будто Макс вычистил все личные файлы.

Почтовая программа открывалась без пароля. Во «входящих» лежало одно-единственное письмо, в качестве отправителя которого указывалась Коринна, а тема гласила: «Встретимся?»

Поколебавшись пару секунд, Даниэль закрыл почтовый ящик и взялся за обнаруженную ранее игру в футбол. Интереса у него, однако, хватило лишь минут на пять, после чего он снова открыл почту и кликнул по письму. Оно оказалось весьма кратким:

Значит, его догадка прошлым вечером была верной. Между Максом и Коринной действительно что-то есть. Возможно, свои отношения они держат в секрете. Вряд ли деревенской девушке прилично встречаться с пациентом клиники.

Оказался он прав и еще кое в чем: Коринна без раздумий приняла его за Макса.

Даниэль совершенно не возражал бы против пикника с Коринной, если бы она хотела встретиться именно с ним. Увы, это было не так. И потом, Макс возвращается уже завтра, так что нужно неотлучно дожидаться его прибытия, а потом сразу же уезжать.

Он жаждал вновь стать самим собой и больше никем не притворяться. Пребывание в клинике, пускай и роскошной, удовольствия ему не доставляло совершенно. И хотя, как ни странно, все до единого принимали его чужую личину, Даниэля все равно глодал страх неминуемого разоблачения. К тому же кое-какие пациенты вызывали у него серьезные опасения. Как там сказал тот чувак в столовой? «Нам не нравятся те, кто плавает под чужим флагом».

Поскорее бы убраться отсюда. Вот только как им провернуть обратный обмен на деле? Придется ли ему прибегнуть к такому же фокусу с фальшивой бородой, чтобы вернуть свой изначальный облик? Так сказать, замаскироваться под самого себя? Ха, надо же было до такого додуматься. Тем не менее мысль о предстоящих затруднениях пришла ему в голову только сейчас. Ладно, Макс должен все устроить.

— Доброе утро. Вот и снова четверг, — объявила хозяйка в голубом и поставила на пол бумажный мешок.

— Это мне? — толком не проснувшись, спросил Даниэль.

Девушка рассмеялась. Миниатюрная и темноволосая — та самая, что светила на него фонариком прошлой ночью.

— Сегодня четверг, Макс. Прачечный день. У вас есть что для нас?

Даниэль заглянул в мешок. В нем оказалась стопка аккуратно сложенной чистой одежды.

— Так у вас есть что? — нетерпеливо повторила хозяйка.

— Ваш мешок? — пояснила другая девушка, видя его непроходящее замешательство. Она указала на шкаф, где, по-видимому, и хранились вещи для стирки.

— Ах, одну секунду.

Он достал мешок для прачечной и вручил хозяйкам. Маленькая брюнетка взвесила его в руке и нахмурила изящный лобик:

— А простыни? Они точно здесь?

— Ну конечно же, простыни!

Даниэль бросился в спальную нишу, сорвал с кровати простыни и торопливо запихал их в мешок.

— Забыли, что сегодня четверг? — улыбнулась хозяйка.

Уж что-что, а это-то он не забыл. Просто прачечная совершенно не занимала его мысли.

Едва лишь за девушками закрылась дверь, он разгрузил мешок. Одежда Макса, а на дне комплект чистых выглаженных простыней.

Застилая постель в тесной нише, Даниэль обнаружил на полу какую-то бумажку, по-видимому упавшую, когда он сдернул простыни. Это оказалась фотография, которую Макс показывал ему в ночь перед отъездом. Избитая девушка. Дочь предателя. Жертва мафии. Очевидно, Макс хранил снимок под матрацем.

Даниэль приподнял его посмотреть, не спрятано ли там и письмо с угрозами. Нет, пусто.

Он сунул фотографию на прежнее место и закончил застилать простыни. Что ж, для Макса вполне типично возвращаться именно в четверг, после выдачи чистого постельного белья. Будет спать себе на свеженьком, в то время как ему приходилось довольствоваться чужими затхлыми простынями.

Почти весь день Даниэль провел в коттедже и лишь около семи вечера спустился по склону мимо современных стеклянных построек к главному старому зданию.

Было пасмурно, но все еще тепло. По ощущениям воздух в долине застоялся, словно в непроветриваемой комнате. Падали редкие капли дождика. С теннисных кортов доносились звуки ударов по мячику.

Поднявшись по декорированной лестнице, Даниэль прошел через вестибюль к стойке регистрации.

— Простите, — обратился он к хозяйке, занятой за компьютером. Та обернулась к нему с дружелюбной улыбкой.

— Привет, Макс. Чем могу помочь?

— Я хотел бы узнать, не приехал ли мой брат. Вдруг я как-то разминулся с ним.

Вопрос, однако, заглушили пронзительные выкрики, и ему пришлось повторить. Через открытые двери в вестибюль Даниэль увидел тощего мужчину, что выговаривал ему насчет кресла у бассейна, и пожилую, но весьма бойкую женщину. Они с азартом во что-то играли.

— Ваш брат? Который навещал вас пару дней назад? — удивилась хозяйка.

— Да, он.

— Разве он собирался вернуться? Я думала, он поехал домой в Швецию.

— Нет, он хотел немного попутешествовать. Побольше посмотреть Швейцарию.

— Понимаю. Химмельсталь — место красивое, но уж очень маленькое… тесное.

Девушка издала ироничный и одновременно несколько смущенный смешок, словно не была уверена в реакции собеседника на шутку.

— И перед возвращением в Швецию он собирался снова заглянуть ко мне, — продолжал Даниэль. — Я просто хочу выяснить, не приехал ли он еще.

Тут дама в вестибюле расхохоталась и откинулась в роскошно обитом кресле, а мужчина гневно застучал фишкой по столику.

— Я его не видела, — со всей серьезностью ответила хозяйка.

— Ничего, я всего лишь хотел убедиться.

Даниэль понуро вернулся в коттедж. Дождь так и не собрался.

Прождав часа полтора, он снова отправился к стойке регистрации.

— Мне очень жаль, Макс, но ваш брат еще не приехал, — сообщила ему хозяйка, прежде чем он успел раскрыть рот.

Даниэль вышел наружу и принялся бродить перед фасадом главного корпуса, поглядывая на дорогу, по которой несколькими днями ранее его и привез сюда фургон. Стемнело. Безрезультатно прождав до десяти часов, он вернулся к себе. Четверг или самое позднее в пятницу, сказал Макс. Значит, завтра.

Полуночный обход застал его за прослушиванием голландских джазистов. И когда четверг сменила пятница, на чистые и слегка жестковатые простыни забрался отнюдь не Макс, а Даниэль.

На следующий день он продержался до часу дня и только тогда, не выдержав, отправился в главный корпус клиники.

Хозяйка на этот раз дежурила другая — рыжеволосая девушка в очках в черной оправе, явно великоватых для ее личика, как будто она позаимствовала их у отца.

— Ваш брат? Он должен был вернуться?

Ему пришлось повторить про путешествие брата по Альпам и его заключительный визит в Химмельсталь перед возвращением домой.

— Впервые об этом слышу.

— Немного беспокоюсь, не пропустил ли его. Я ненадолго отлучался, вдруг мы разминулись.

— Я проверю по журналу.

Девушка извлекла толстенную зеленую тетрадь, в которую Даниэль записывал свои личные данные несколькими днями ранее.

— Хм. Даниэль Брант. Прибыл пятого июля в восемнадцать двадцать. Отбыл седьмого в пять пятьдесят. И больше не регистрировался. Так что извините. Он должен был приехать сегодня?

— Да, не позднее сегодняшнего дня.

Прежде чем хозяйка закрыла журнал, Даниэль успел разглядеть собственную подпись, а под ней, рядом с датой отбытия, другую, на вид его же. Вот только эту он не ставил. Это расписался Макс, в качестве подтверждения отъезда. И сделал это очень и очень похоже, не без удивления признал Даниэль.

Девушка застучала по клавиатуре компьютера, затем сочувственно покачала головой.

— У нас нет никаких уведомлений о посетителях к вам, ни на сегодня, ни на любой другой день. И пока никто сам по себе не объявлялся. Может, вы не так поняли? Он точно собирался вернуться?

— Да! Точнее некуда!

— Хм… Возможно, он… В общем, во время его отъезда как раз я и дежурила, и мне тогда показалось, что он немного нервничает. Он как будто торопился покинуть клинику. Вы, часом, не поссорились?

— Вовсе нет.

— Хм… — снова изрекла девушка и нахмурилась, что разом состарило ее на несколько лет. — Знаете, некоторым Химмельсталь не нравится. И им не терпится покинуть это место поскорее. У меня создалось впечатление, что ваш брат как раз из таких.

— Но он сказал, что вернется! В четверг, самое позднее — в пятницу! — возмутился Даниэль.

— Возможно, он просто не осмелился сказать по-другому. То есть не захотел вас расстраивать. Может, ему было стыдно, что он не задержался у вас подольше.

— Если он все-таки появится, вас не затруднит передать ему, что я у себя в коттедже?

— Обязательно.

Даниэль поплелся к себе. Он пробыл в коттедже минут двадцать, как вдруг раздался звонок мобильного телефона. Нежная мелодия, вполне уместная, например, для ролика о распускании цветка.

Так Макс оставил свой мобильник! Даниэль лихорадочно соображал, откуда же доносится звук. Похоже, откуда-то из-за входной двери.

Телефон обнаружился в одном из многочисленных карманов рыбацкой куртки Макса, повешенной на крючок. Едва лишь Даниэль достал мобильник, как тот умолк. Какое-то время он так и стоял с телефоном в руке, погрузившись в размышления.

Макс забрал с собой его телефон. По-видимому, для дорогостоящих международных звонков, оплачивать которые придется ему.

Даниэль набрал свой мобильный номер. У него появился ряд вопросов к брату, и он, несомненно, позвонил бы и раньше, знай о наличии телефона в своем жилище.

Ответа ожидаемо не последовало. После нескольких гудков записанный женский голос сообщил, что набранный номер не существует. Даниэль набрал номер заново, медленно и со всем тщанием, однако результат не изменился. Значит, Макс в стране, недоступной для здешнего оператора.

Даниэль поискал на дисплее название телефонной сети. Во время попыток дозвониться мобильник он толком и не разглядывал и теперь обнаружил, что на заставке экрана изображена заснеженная горная вершина на фоне голубого неба. В одном углу располагались часы и индикаторы уровня заряда и мощности сигнала. А там, где обычно указывается название сети, просто стояла надпись белыми буквами «Химмельсталь» — такими яркими, будто слово, как и снежная вершина под ними, отражало солнечный свет. Даниэль все еще удивленно разглядывал экран, когда тот медленно поблек и потемнел.

Вдруг телефон начал гудеть и вибрировать, словно огромное насекомое в руке, и от неожиданности он чуть его не выронил. Дисплей снова ожил, а надпись «Химмельсталь» запульсировала в такт вибрациям. Через секунду раздался и звонок.

Взмокшим пальцем Даниэль нажал на кнопку приема и поднес аппарат к уху.

— Да? — выдавил он. — Это ты? Где ты?

— Привет, Макс, — раздался женский голос. — Это из регистратуры.

— А! Он приехал?

— Нет. Но мне поступило сообщение от доктора Оберманн. Она хотела бы увидеться с вами в полпятого.

Гизела Оберманн. Лечащий психиатр Макса, припомнил Даниэль рассказ брата.

— Полпятого, — медленно повторил он. — Извините, у меня не получится.

Ответ, конечно же, звучал донельзя нелепо. Подумать только — психический больной с плотным графиком!

— В таком случае когда вам было бы удобно?

— Я предпочел бы вообще с ней не встречаться, — со всей вежливостью ответил Даниэль. — Не вижу смысла. Доктору Оберманн прекрасно известно мое состояние.

На другом конце линии воцарилось молчание.

Он затаил дыхание. Достаточно сказать «нет», наставлял его Макс. Вот только можно ли ему верить? Может, на самом деле все далеко не так просто? Может, к нему тут же нагрянут да засунут в задницу свечку, если он заупрямится?

— Мне так и передать доктору Оберманн? — произнесла в конце концов девушка.

— Да, пожалуйста. С вашей стороны это будет весьма любезно.

— Позвоните доктору Оберманн, если передумаете. Не сомневаюсь, она сможет назначить удобное вам время.

— Конечно. Какой у нее номер? — вежливо поинтересовался Даниэль.

— У вас есть ее номер, — ответила хозяйка и отключилась.

Он открыл телефонную книжку мобильника. В ней оказалось множество абонентов, по большей части указанных лишь по именам. Встречались и с именем и фамилией, а также только с фамилией и обращением «Д-р». «Д-р Оберманн» в списке действительно значилась. Ни одно из других имен, впрочем, знакомо ему не было. За исключением одного: «Коринна».

В воскресенье часов в пять вечера в дверь его коттеджа постучали. Даниэль только успел отдернуть занавеску ниши и усесться на кровати, как на пороге возникла знакомая миниатюрная брюнетка в сопровождении напарника.

— Вы уже здесь? — удивился Даниэль.

Он дремал и сейчас не мог сообразить, утренний или вечерний это обход. Оба, впрочем, казались ему несвоевременными.

— Настало время для анализов, — объявила девушка.

— Каких еще анализов?

— Обычного анализа крови, — невозмутимо отозвался мужчина, прислонившись к дверному косяку. — Всего лишь укольчик в руку. И несколько новых снимков мозга. Совершенно безболезненно.

Это еще что такое? Ни о чем таком Макс не предупреждал.

За открытой дверью возле коттеджа маячил здоровяк в форме охранника.

— А подождать нельзя немного? — заупрямился Даниэль. — Я предпочел бы какой-нибудь другой день.

— Говорят, от беседы с доктором Доберман вы тоже отказались, — заметил напарник хозяйки.

Он заломил голубую фуражку на затылок и снова привалился к косяку, скрестив руки на груди.

— Ничего подобного. Я просто зайду к ней в другой раз, — поспешил заверить его Даниэль. — Я обязательно повидаюсь с доктором Оберманн, но попозже.

— Не-не, вы сказали, что не видите в этом смысла, — настаивал мужчина.

— Вот как?

— Пожалуй, нам придется помочь вам разглядеть смысл.

Хозяин снова ухмыльнулся. Даниэля подмывало спросить у него, почему он обозвал лечащего врача Макса «доберманом».

— Вообще-то, у нас мало времени, — вмешалась девушка. — Так что давайте решим вопрос быстренько и полюбовно. Уже завтра вернетесь в свой коттедж. Процедуры будете проходить вместе с Марко.

Она махнула рукой в сторону соседнего коттеджа. Даниэль вышел на крыльцо. Толстяк стоял возле своего жилища, мрачно уставившись себе под ноги.

Всего охранников оказалось четверо. Вид у них был безучастный и праздный, даже скучающий, однако ощущалась исходящая от них мощь, словно от запряженных лошадей, только и ожидающих команды возницы.

— Макс, вы же все это проходили. Сущие пустяки, — продолжала хозяйка. — Всего лишь несколько процедур. Нам ведь нужно следить за вашим состоянием. Этим вечером MPT-сканирование, а первым делом завтра с утра — анализ крови. Перед этим двенадцать часов следует воздержаться от приема пищи, так что никакого завтрака.

— Зато потом вас ожидает шикарный завтрак в ресторане, — подмигнул хозяин. Его волнистые белокурые волосы блестели на солнце, как отполированная латунь. — Яичница с беконом, блины с черникой и соки из экзотических фруктов.

— А курить можно? — подал голос сосед.

— Можно. Только не на отделении, естественно. Персонал отведет вас в парк. Достаточно будет попросить.

— Я не пойду, — решительно заявил Даниэль.

Блондин сокрушенно вздохнул.

— По-хорошему, значит, не хотите? Тогда обсуждайте это с парнями. — Он вяло махнул на охранников, праздный вид с которых тут же как рукой сняло. — Что ж, нам с Лидией пора. Ваша очередь, ребята!

Блондин и брюнетка запрыгнули в электромобильчик и укатили прочь.

— Я бузить и не думаю, — тут же обратился к охранникам сосед, в знак доброй воли подняв руки. — Пойду с удовольствием. Только сигареты захвачу.

— Зубную щетку тоже не забудьте, — кивнул один из здоровяков.

Сосед неуклюже проковылял в коттедж, и один из охранников стал следить за ним с порога. Трое остальных обступили Даниэля.

— Ну, так как предпочитаете? Добровольно или по принуждению?

— Я хочу поговорить с врачом.

— Обязательно. Но сначала вам придется пройти в медицинский центр. Собирайте вещи.

Даниэль отправился за несессером с туалетными принадлежностями, что он приобрел в регистратуре. Его одолевали противоречивые мысли. Смогут ли после анализа крови определить, что он вовсе не Макс? Или же у них с братом и здесь полное сходство? Ему смутно помнилось, что у идентичных близнецов одинаковая группа крови. А то и ДНК. Но наверняка ведь существуют и какие-то отличия?

При этом на самом деле он был бы только рад, если бы обман вдруг раскрылся. Выдавать Макса он не хотел, однако братец зашел уже слишком далеко. А так, посредством анализа крови, быть может, мошенничество выявится и без его вмешательства.

Ну, а МРТ-сканирование — это же нечто вроде рентгена. Вряд ли процедура как-то ему повредит.

— Ладно, — объявил он, выходя из коттеджа. — Давайте побыстрее покончим с этим.

Охранники препроводили Даниэля и его соседа в одно из стеклянных зданий. Поднявшись на лифте, все вместе двинулись по коридору.

Из одного из кабинетов по пути медсестра выкатила стальную тележку, заваленную бинтами и всякими инструментами. Прежде чем за ней закрылась дверь, Даниэль успел заметить, что помещение залито ослепительным светом от очень мощной лампы. Пахнуло дезинфицирующим средством и приятным ароматом мыла. До сих пор клиника напоминала ему шикарный отель, теперь же он, несомненно, оказался в больнице.

Вся группа зашла на отделение, где Даниэля и Марко развели по отдельным палатам с персональным туалетом и душем.

— Заполните, пожалуйста, — медсестра вручила Даниэлю четырехстраничную анкету и ручку.

Вопросы касались отношения к другим людям и поведения в определенных ситуациях. Множество предлагаемых вариантов ответа выглядели глупо, а некоторые и откровенно абсурдно.

Размышляя над выбором, он оглядел палату и на стене напротив кровати заметил камеру видеонаблюдения.

Тщательно обдумывая каждый вопрос, Даниэль заполнил анкету и отдал ее медсестре, обосновавшейся в маленьком кабинете дальше по коридору. Охранники неподалеку праздно подпирали стенки, скрестив руки на груди.

— Спасибо, а теперь займемся снимками мозга. Кто пойдет первым, вы или Марко? — осведомилась медсестра.

Соседа, однако, пока было не видать. По-видимому, все еще бился над ответами.

— Что ж, тогда придется вам, — подытожила медсестра.

Обслуживающая томограф женщина в сиреневом халате представилась сестрой Луизой.

— Снимите куртку, обувь и ремень, — велела она. — И проследите, чтобы на вас не оставалось ничего металлического.

У нее был землистый цвет лица, фразы она вяло гнусавила, явно повторяя их уже в тысячный раз. Но вот руки ее словно бы жили собственной жизнью и действовали с совершенно иной скоростью. Их ловкие движения навеяли на Даниэля воспоминания о школьной медсестре, делавшей ему прививки и раз даже срезавшей бородавку — все заканчивалось так быстро, что он не успевал толком и испугаться.

— Лягте на кушетку и расслабьтесь.

Даниэль устроился на лежаке, подобно языку выдававшемся из зева томографа.

— Надеюсь, клаустрофобией вы не страдаете, — проговорила сестра Луиза, фиксируя ему голову ремнем и надевая наушники все теми же выверенными движениями, словно укладывала ребенка в коляску.

— А теперь не двигайтесь.

Кушетка медленно заскользила в узкий тоннель, в наушниках зазвучала классическая музыка. Затем агрегат угрожающе загудел. Музыка стала чуть тише, и прямо в голове у Даниэля раздался едва ли не чувственный шепот сестры:

— Не волнуйтесь. Это всего лишь заработал магнит. Просто расслабьтесь и слушайте музыку. И не шевелитесь. Данная процедура стоит больше тысячи долларов. Доктор Фишер не обрадуется, если нам придется ее переделывать.

Постепенно громкость музыки возросла. Какое-то известное произведение. «Лебединое озеро» Чайковского? Даниэль попытался вызвать из памяти школьные уроки музыки. Посещенные концерты. Оперу, на которую он ходил с Эммой. Где же это было? В Брюсселе? Что за оперу они слушали? Название никак не приходило на ум.

— Радостные мысли? — вновь раздался голос сестры Луизы. — Сейчас вам предстоит занять себя кое-чем другим. Успокойтесь и отдыхайте.

Внезапно на маленьком экране на потолке появилось изображение пейзажа. Даниэль решил, что это где-то на юге Англии. Затем пейзаж померк, и его сменила фотография одинокого плачущего ребенка на улице. Так снимки и продолжали меняться — люди, животные, пейзажи. Изображения сопровождались отдельными словами на английском, абстрактными или конкретными, одно за другим, без всякой взаимосвязи.

Гул меж тем продолжался, словно где-то вокруг буянила целая орава призраков, музыка тоже не смолкала.

Когда же томограф наконец умолк и лежак выскользнул наружу, рядом уже стояла сестра Луиза. Она держала пластмассовый лоток с его кроссовками и ремнем.

— Ну, видите? Выжили и на этот раз, — возвестила женщина.

Остаток вечера Даниэль провел за просмотром телевизора с Марко в небольшом вестибюле отделения. Он попытался завязать разговор и принялся рассуждать о пройденной процедуре и вопроснике. Однако сосед оказался не расположен к светским условностям и огрызнулся:

— Заткнись. Я хочу посмотреть фильм.

К ним подошла медсестра.

— Ваше снотворное, Марко. — Она протянула розовый пузырек с пилюлями, однако толстяк словно бы и не заметил ее, и женщина оставила таблетки на журнальном столике.

— Там стоит термос с чаем. Придется обойтись без молока и сахара. Спокойной ночи.

Они смотрели американский боевик с Сильвестром Сталлоне, губы которого произносили гораздо меньше слов, нежели выдавал дублирующий немецкий голос. Марко, словно загипнотизированный, таращился на экран, подавшись вперед, со свисающим меж колен, подобно тяжеленному мешку, брюхом. Он шумно дышал через нос, и от него воняло потом. Даниэлю оставалось лишь надеяться, что объявятся какие-нибудь другие пациенты, более расположенные поболтать. Он принес термос и две кружки.

— Не хочешь чаю?

Толстяк не отозвался. Не отрываясь от экрана, он выудил из нагрудного кармана рубашки пачку сигарет. Щелчком выбил сигарету, сунул ее в рот и закурил.

— Здесь нельзя курить, — напомнил ему Даниэль. — Нужно попросить персонал, чтобы вывели на улицу.

— Они уже ушли, — процедил Марко, не вынимая изо рта сигарету.

— Ну тогда спустись один.

— Там закрыто.

Даниэль прошел к стеклянным дверям в конце отделения. Конечно же, они оказались заперты. Тогда он постучался в сестринскую, подождал немного и подергал ручку. Тоже заперто.

— Дождись ночной смены, — вернулся он к Марко.

Тот выпустил облако дыма и стряхнул пепел в кружку Даниэля с чаем. На экране в этот момент Сильвестр Сталлоне как раз выкидывал какого-то бедолагу в окно, осколки стекла разлетались в замедленной съемке.

— Пойду-ка я спать, — объявил Даниэль и поднялся.

Марко никак не отреагировал.

Растянувшись на больничной кровати, Даниэль еще долго лежал без сна, обволакиваемый запахом стирального порошка от жестких простыней да шумом телевизора. Ему вдруг остро захотелось вернуться в спальную нишу в коттедже Макса. Он попытался воскресить в памяти кровать дома в Упсале, однако в мыслях только и всплывали образы других постелей, в которых ему довелось спать за свою жизнь, и в итоге он не вспомнил ни внешний вид, ни мягкость домашнего ложа.

Проснувшись пару часов спустя, Даниэль не сразу сообразил, где находится. Он уселся на постели и принялся нашаривать выключатель ночника. Сердце у него готово было выпрыгнуть из груди, и почему-то терзала острая, едва ли не животная тревога. Может, ему что-то приснилось? Точно, небоскребы в ночи, носящиеся автомобили и женщины с прическами в стиле восьмидесятых. Флешбэки после боевика по телевизору. Безобидный и даже приятный сон. Определенно, тревога не могла происходить от него.

Он сделал палу резких вздохов. Дым. Не сигаретный. Пожар!

Даниэль слетел с постели и распахнул дверь в коридор. Здесь дымом пахло сильнее, однако непосредственной опасности было не видать. Пол коридора подсвечивался зелеными эвакуационными указателями. В пустующем вестибюле отделения было темно, дверь в сестринскую все так же заперта. Никаких признаков ночной смены.

Наверное, Марко закурил у себя в палате и не затушил окурок. А может, просто заснул, пока курил.

Какая же дверь ведет в палату толстяка? Да неважно, нужно будить всех пациентов на отделении. И почему не сработала пожарная сигнализация? Даниэль принялся одну за другой распахивать двери. Некоторые оказались заперты, однако все комнаты для пациентов были открыты. Он насчитал восемь одноместных палат вроде своей собственной. Все пустовали, постели были аккуратно заправлены. Когда же Даниэль включил свет в девятой палате, глазам его предстал храпящий на спине Марко, завалившийся спать прямо в одежде. Его матрац, словно миниатюрный вулкан, курился черным дымом.

Даниэль бросился к кровати. Вокруг столбика пепла, некогда бывшего сигаретой, тлела дыра размером с ладонь. Он схватил сложенное одеяло и принялся лупить им по очагу тления, чтобы затушить.

Толстяк перевернулся на бок и захрапел еще громче, однако, удивительное дело, так и не проснулся. Похоже, снотворное он употреблял весьма действенное.

— Просыпайся, идиот! — завопил Даниэль, не прекращая лупить по матрацу.

Марко выругался сквозь сон. И в этот момент из другой части кровати вырвалось пламя. Похоже, своими стараниями Даниэль не только не погасил тление, но, наоборот, раздул его еще больше.

— Вставай! — взревел он. — Кровать горит!

Толстяк со стоном повернулся к краю, чтобы слезть с койки, однако по причине сонливости и природной неуклюжести соскользнул на пол вместе с матрацем.

Тут уж пламя и вовсе взметнулось столбом, и Даниэль отпрянул. Дым повалил, прямо как от заводской трубы.

На разворачивающуюся трагедию своим полусферическим глазом взирала настенная камера видеонаблюдения. Даниэль встал перед ней и принялся размахивать руками. Судя по всему, за ними никто и не думал следить.

С воплями о помощи он выскочил в коридор. Несмотря на все его крики, отделение по-прежнему пустовало. Стеклянные двери были заперты, и за ними во тьме, словно красный глаз, горела кнопка вызова лифта.

Неужто их с Марко попросту оставили одних в запертом отделении?

Даниэль бросился по коридору, выискивая огнетушитель или кнопку пожарной тревоги. По крайней мере, должен быть эвакуационный выход! В углу вестибюля на глаза ему попался зеленый значок с изображением бегущей фигурки. С некоторыми усилиями ему удалось отворить тяжелую металлическую дверь, за которой оказалась узкая лестница с флуоресцентным освещением и прохладным чистым воздухом. Даниэль сделал несколько глубоких вдохов, подавив порыв дать деру одному, и затем отпустил дверь и помчался обратно в палату Марко.

За две-три минуты его отсутствия ситуация из угрожающей переросла в катастрофическую. Дым валил из палаты так, словно его выгоняли оттуда насильно, а само помещение он и вовсе заполнял подобно какой-то черной туче, оставляя лишь около полуметра чистого пространства над полом.

— Марко, ты все еще здесь? — крикнул Даниэль.

В ответ раздался судорожный кашель.

Даниэль стянул с себя футболку, бросился в туалет и намочил ее под краном. Обмотал вокруг головы, чтобы закрыть лицо, и пополз на четвереньках под клубами дыма. Толстяк завывал на языке, распознать который Даниэль не мог.

— Сюда! Нужно ползти! Под дымом! — прокричал он. — Марко, ты слышишь? Ползи сюда! Я нашел выход!

Он понятия не имел, где находился толстяк. Из-за дыма и футболки ничего было не разобрать, приходилось ориентироваться на вопли и кашель несчастного. Даниэль уже вовсю обливался потом. Судя по жару, он оказался вблизи источника огня.

Внезапно на его руке сомкнулись пальцы, больно впившись ногтями в кожу, а лицо обдало тяжелым прерывистым дыханием. Даниэль подавил импульс вырваться и решил хоть немного успокоить Марко, однако в рот ему забилась мокрая футболка, и он начал задыхаться. По-прежнему на четвереньках, он развернулся и попытался направить толстяка к выходу. Черт, да что ж он так медленно-то? Марко, однако, даже и не думал ползти, а просто лежал себе на полу, вцепившись в руку Даниэля и уже хрипя от удушья. Сердечный приступ у него, что ли?

Он схватил толстяка под мышки и попытался тащить его по полу, однако такую тушу даже сдвинуть с места было не под силу. Да сколько он весит-то? Полтора центнера, что ли? Даниэль отпустил его на мгновение, перевел дыхание, затем предпринял новую попытку. Руки его выскальзывали из мокрых подмышек толстяка, однако он продолжал изо всех сил тянуть. Тело сдвинулось, и Даниэль рывками по несколько сантиметров поволок обмякшего колосса сквозь дым. Нужно было успеть добраться до двери, прежде чем пламя распространится и отрежет выход.

Тут его начали одолевать сомнения — в верном ли направлении он движется? Даниэль попытался припомнить вид палаты до того, как ее наполнило дымом, а также насколько далеко он заполз, пока не обнаружил Марко. Впрочем, комнатка была такой маленькой, что вряд ли он умудрился заблудиться. Эх, если б только толстяк был малость полегче и не таким скользким от пота!

Вот так вот — ослепленным, выбиваясь из сил и задыхаясь от дыма — Даниэль отчаянно пробивался к выходу на протяжении, как ему казалось, часов или даже дней, на деле же от силы несколько минут. Но к тому времени он уже и позабыл, где находится, как его туда вообще занесло и кого он тащит. Он словно превратился в бездумное животное.

Вдруг откуда-то донеслись мужские голоса и топот тяжелых ботинок. Даниэлю кое-как удалось исторгнуть хриплый вопль о помощи. В дело тут же вступили огнетушители и брандспойты, и прямо над ухом чей-то голос призвал его соблюдать спокойствие.

Впоследствии он так и не смог вспомнить, как оказался в парке. Просто вдруг пришел в себя на скамейке, жадно вдыхая чистый и прохладный альпийский воздух.

— М-да, на волосок вы были, — проговорил один из охранников.

— Что с Марко? — выдохнул Даниэль.

— Ему досталось побольше, чем вам. Сейчас он в отделении интенсивной терапии. Но с ним все будет в порядке.

Даниэль оглядел ночной парк. Кругом царило неестественное спокойствие.

— Разве никого эвакуировать не будут? Там же пожар! — воскликнул он в изумлении.

— Его уже потушили. Огонь не успел распространиться. К тому же в здании пожаростойкие стены и перекрытия.

Даниэль поднял взгляд на медицинский центр. Большинство окон были погружены в темноту — с виду и не подумать, что совсем недавно внутри бушевало пламя.

— Марко курил в постели, — принялся объяснять он. — Матрац и загорелся. А что случилось с пожарной сигнализацией? Она должна была сработать, едва лишь он закурил первую сигарету.

— Наверно, он отключил ее.

— Неужели это возможно?

Охранник пожал плечами.

— Все возможно, если у тебя руки из нужного места растут, как говорит мой отец. Так куда хотите сейчас пойти? На другое отделение или в свой коттедж? Врач сказал, что кровь на анализ завтра брать не будут. Ваше состояние не позволяет.

— Я хочу вернуться в свой коттедж. Впрочем, еще больше я хочу вернуться домой в Швецию.

Охранник присвистнул.

— Не всё сразу! Мы проводим вас.

У коттеджа Даниэль обернулся поблагодарить охранников.

Ночь выдалась ясной. Долина внизу была погружена во тьму.

Но, к его величайшему удивлению, самый высокий пик вдали сверкал так же ярко, как и днем. Его блистающие серебристо-белые склоны парили над ночным альпийским пейзажем подобно волшебной обители богов. Как же такое возможно?

Потом он сообразил, что гора освещается лунным светом. И все равно это выглядело каким-то чудом. На глаза Даниэля сами собой навернулись слезы.

Один из охранников участливо похлопал его по плечу.

— Вы устали. Ложитесь-ка спать.

Собирать было практически нечего, поскольку Макс похитил практически все его имущество. Но вот сменная одежда определенно понадобится, так что Даниэль отобрал кое-какие вещи брата и сложил их в рюкзачок.

Шел дождь, и в вестибюле царил полумрак, а в открытом камине пылал огонь. Хозяйка за стойкой оторвалась от записей и сказала:

— Ах, это вы, Макс. Мне жаль, но ваш брат так и не давал о себе знать.

Даниэль сделал глубокий вздох и со всей серьезностью посмотрел ей в глаза. Настало время взорвать бомбу.

— Меня зовут не Макс. Я его брат-близнец. Мы поменялись местами.

Хозяйка нахмурилась. Эта была из женщин постарше, лет сорока пяти, однако она вполне сохранила привлекательность, хотя и выглядела немного холодно. Даниэль выждал, пока она не переварит информацию, и продолжил:

— Просто мы очень похожи. Я сбрил бороду, а он приклеил себе фальшивую. Из здешнего театра. Идея принадлежала целиком ему. Он хотел забрать деньги, чтобы оплатить счета, и планировал отсутствовать всего пару дней, а потом вернуться. Но, по-видимому, что-то случилось.

— Понятно, — отозвалась женщина с настороженной улыбкой.

— И теперь я уезжаю. Ожидание слишком затянулось. Я решил, что вы должны узнать об этом. Что вы допустили ошибку и выпустили не того человека.

— Мы допустили?

Даниэль кивнул.

— Одну секунду, — произнесла женщина.

Голос ее оставался ровным, на лице отражалось лишь деланое участие. Она сняла трубку телефона, набрала номер и стала ждать.

Двойные двери в вестибюль были открыты, и оттуда донесся смех.

Хозяйка негромко пересказала кому-то признание Даниэля, затем какое-то время молча выслушивала ответ.

— Поняла, — наконец отозвалась она. — Конечно. Благодарю.

После этого женщина повесила трубку.

— Может, вам следует заявить о его пропаже, — предложил Даниэль.

— Сомневаюсь, что в этом возникнет необходимость.

— Кто знает. Вообще-то, он может объявиться в любой момент. Но я возвращаюсь домой. Больше ждать я не могу. Передавайте ему привет от меня. Уверен, он поймет мой поступок.

Женщина улыбнулась и кивнула.

— Простите меня. Я всего лишь хотел помочь брату.

— Это было так мило с вашей стороны.

— Я очень надеюсь, что он вернется добровольно.

— Да, — снова закивала хозяйка. — Будем на это надеяться.

Непринужденно, будто всего лишь освобождая гостиничный номер, Даниэль положил на стойку ключ от коттеджа.

— Не могли бы вы вызвать мне такси?

— Такси?

— Да. Добраться до железнодорожной станции. Я хочу отбыть немедленно.

Женщина уставилась на ключ на стойке, словно это было мерзкое и, вероятно, ядовитое насекомое.

— Такси? — тихо повторила она, по-прежнему не прикасаясь к ключу.

— Да, будьте так добры. Ведь автобус из деревни не ходит, верно?

Вдруг в глазах у нее вспыхнул огонек, и она разразилась смехом, словно Даниэль рассказал анекдот, а до нее только сейчас дошло.

И не подумав взяться за телефон, хозяйка снова принялась что-то писать.

Даниэль терпеливо ждал. Тепло от камина ощущалось даже здесь, у стойки. Из вестибюля вышла пожилая пара с подростком, вместе они направились к лифту.

Наконец Даниэль не выдержал и шумно прочистил горло. Женщина подняла на него взгляд.

— Да?

Ее как будто удивило, что он все еще здесь.

— Вы забыли про такси?

— Ну конечно, — улыбнулась хозяйка. — Такси.

Какая у нее странная натянутая улыбка, мелькнуло в голове Даниэля. Как будто ей страшно — но это, конечно же, чушь.

Отблески огня в камине плясали на чучелах голов животных на стене, и от этого они словно бы оживали. Лисица злобно щерилась, а горный козел смахивал на сурового старика с бородой и нахмуренным челом.

— Ну так вы собираетесь вызывать такси? — начал проявлять нетерпение Даниэль.

— Одну секундочку, пожалуйста. Одну секундочку. — Улыбка женщины дрогнула, она встревоженно всматривалась в зал.

Словно вызванный неким тайным сигналом, в их сторону по ковру и натертому паркету торопливо вышагивал мужчина с седеющими висками, одетый в форму персонала клиники. Он переглянулся с хозяйкой и устремил на Даниэля суровый взгляд.

— А, это вы. Как я слышал, вы уже устраивали здесь представление. Будьте так добры, не отвлекайте своими выходками людей от работы.

— Все в порядке, — успокаивающе вмешалась хозяйка. — Он просто немного пошутил.

— Вот только в конце концов все это начинает надоедать.

— Да они все шутят на тему своего отъезда. Почему бы и ему не пошутить?

Мужчина пожал плечами.

— До тех пор, пока все остается в рамках шутки. Дай знать, если начнет докучать по-настоящему.

Он раздраженно схватил со стойки ключ и сунул его Даниэлю, будто это был какой-то оброненный им мусор, затем быстро удалился прочь.

Хозяйка снова улыбнулась Даниэлю. Страха ее как не бывало.

— Так вы просили такси, да? — беззаботно спросила она, затем выпрямилась на стуле и приветственно помахала рукой. — Ну конечно же, сэр. Сию минуту!

Она рассмеялась, довольная собственным маленьким представлением.

А затем преспокойно вернулась к работе.

Реакция персонала Даниэля, мягко выражаясь, ошеломила. Поначалу-то его охватило облегчение, что хозяйка вроде и не воспринимает проделку слишком серьезно. Сам он полагал, что ему предстоит встреча с руководством клиники, которое как пить дать устроит допрос с последующей суровой выволочкой. Но безразличное отношение хозяйки и ее нежелание вызвать такси выглядели настолько неестественными, что на ум приходило единственное объяснение: она попросту не поверила его признанию.

И винить в этом ему оставалось лишь себя. Как-никак он целую неделю из кожи вон лез, дурача сотрудников клиники, — и вот теперь выходит, что преуспел он в этом весьма неплохо.

Что ж, по крайней мере, он выложил им всю правду, и его не волнует, поверили ему или нет. В клинике Даниэль не собирался оставаться ни минутой дольше. Больше никаких «анализов». Да, во многих отношениях Химмельсталь — клиника роскошная, но их меры обеспечения безопасности пациентов — это же, простите, варварство какое-то. Ладно, допустим, его с Марко оставили на ночь в запертом отделении без персонала исключительно по недосмотру, и произошедший именно тогда пожар — всего лишь ужасное совпадение. Но все равно! Подобные вещи недопустимы в любой клинике, роскошной или нет! И уж точно пожарная сигнализация ни в коем случае не должна предполагать возможность постороннего отключения.

Кроме того, за инцидент ему до сих пор не принесли извинений, а околачиваться вокруг в ожидании таковых он не собирался. И если никто в клинике не хочет вызвать ему такси — что ж, он попросит о помощи в деревне.

По пути через парк Даниэлю повстречался мужчина с теннисной ракеткой в чехле. Он тепло улыбнулся и предложил:

— Как насчет сыграть?

— Боюсь, не получится, — ответил Даниэль. — Я и рад бы, но собираюсь покинуть это место.

— Как и все мы. А до тех пор нам только и остается, что не падать духом, верно?

Даниэль кивнул и продолжил спускаться по склону.

В деревне он остановился возле колодца и в нерешительности оглядел мощеные улочки, разбегающиеся во все стороны от небольшой площади. Куда же ему пойти? До сих пор он бывал здесь только в «Пивной Ханнелоры», но в это время дня заведение наверняка еще закрыто. На глаза ему попался магазинчик, и он решил попытать счастья там.

Ассортимент предлагаемых лавкой товаров отличался довольно широким разнообразием: здесь были полки с бакалеей, косметикой и DVD-дисками, а еще вешалка с одеждой. В углу стоял широкоплечий мужчина. К Даниэлю он не выказал ни малейшего интереса, хотя явно был продавцом.

— Прошу прощения, — начал Даниэль. — Мне нужно добраться до ближайшего города. Насколько я понимаю, общественный транспорт здесь не ходит. Не подскажете, может, кто-нибудь сможет меня подбросить? Естественно, я заплачу.

Продавец поправил стопку футболок и медленно повернулся к нему. Какое-то время он просто стоял, расставив ноги и скрестив мощные руки на груди, жуя при этом резинку, а затем изрек:

— Что-нибудь покупать собираешься?

Крепыш показался Даниэлю знакомым, однако он никак не мог вспомнить, где же его видел. В пивной, наверно.

— Покупать? Нет, но…

— Это магазин. Если не собираешься ничего покупать, выход там. — Продавец хмуро указал на дверь.

Рукав его рубашки слегка задрался, обнажив татуировку, и Даниэля тут же осенило, где он встречал этого качка: тот самый тип, что выжимал штангу в тренажерном зале клиники, куда его водил на экскурсию Макс. Пациент, проходящий профессиональную реабилитацию в деревенском магазине? Если только, конечно же, сельчанам не разрешают заниматься в зале клиники.

Даниэль вышел на улицу.

Дождь прекратился, но небо по-прежнему застилали тучи. На улицах не было ни души. По главной дороге он покинул деревню, да так и пошел по ней дальше, накинув капюшон и крепко сжимая лямки рюкзачка.

Со склонов в долину, словно мокрые тряпки, свисали клочья тумана. Откуда-то издалека послышался шум двигателя, и вскоре Даниэль заметил машину, двигающуюся по широкой дороге на другой стороне долины. Пожалуй, туда-то и стоит перебраться, коли он действительно хочет поймать попутку. Вот только путь ему преграждала река, а моста поблизости не было. Мост здесь он вообще видел всего лишь раз, в день своего приезда в клинику, но это слишком далеко к востоку. Придется протопать назад километра три, а на такой подвиг его не тянуло совершенно. Рано или поздно должен попасться другой мост.

Вновь зарядил дождь — слабый, но как будто надолго. Справа от дороги теперь тянулись лиственные рощицы, и из одной из них в этот момент вывернул миниатюрный трактор с прицепом под стать — такие обычно используются для обслуживания парков и жилых районов. Прицеп был основательно загружен свежими дровами.

Даниэль помахал трактористу и крикнул:

— Я направляюсь в ближайший город. Не подбросите хотя бы немного?

У мужчины за рулем была жидкая бороденка, седеющие волосы по плечи, а на голове широкая ковбойская шляпа. Даниэль обратился к нему на немецком, однако ответ последовал на американском английском:

— Ты чокнутый.

— Я не пациент, если вы об этом, — раздраженно отозвался Даниэль.

Тракторист с подозрением осмотрел его и после некоторых раздумий ответил:

— Ладно.

В следующее мгновение до Даниэля дошла возможная причина сомнений незнакомца. Места в маленьком тракторе оказалось лишь для одного человека, пассажирское сиденье попросту отсутствовало.

Тракторист нетерпеливо указал ему на прицеп с дровами.

Даниэль обошел трактор, взобрался на прицеп и встал сзади, вцепившись в металлический стержень. Миниатюрный тягач дрогнул, и они двинулись в путь.

Вскоре дорога пошла вверх. Даниэль узнал местность. Здесь-то они с братом и ловили рыбу. Из-за елей доносился шум порогов, в этой части долины неистовых и пенящихся. Уклон меж тем стал еще круче, дорога более ухабистой, и ему стоило немалых усилий удержаться на прицепе.

Теперь они ехали мимо отлогих пастбищ, где под дождиком неподвижно стояли светло-коричневые коровы, и Даниэль расслышал знакомый трезвон колокольчиков. Трактор поднимался все ближе к Карьеру. Пронзавшие туман ели вокруг были выше и тоньше своих шведских родственниц — пресловутая европейская элегантность.

Наконец трактор остановился.

Они оказались возле симпатичного сельского домика — окна со ставнями, балкончик с изящными перилами, резные наличники. Вот только был он эпатирующе выкрашен в розовый цвет, мелкие детали подчеркнуты ярко-желтым и пурпурным, а ставни щеголяли чернобелым узором зебры. На перилах на веранде висела огромная, выведенная от руки вывеска «Дом Тома».

Мужчина в ковбойской шляпе слез с трактора, и Даниэль спрыгнул на землю и огляделся, разминая одеревеневшие от долгого держания за металлический стержень пальцы.

Напротив дома располагалась небольшая пилорама, а во дворе лежали штабеля лесоматериалов, распространяя аромат свежей древесины. Веранду украшали гротескные скульптуры, вырезанные из искривленных стволов и пней.

Мужчина поднялся по ступенькам и скрылся в доме. Может, гадал Даниэль, пошел за ключами от машины побольше? Или позвонить кому? Он подождал немного, но когда незнакомец так и не вернулся, нерешительно последовал за ним внутрь.

Он очутился в помещении, некогда явно служившем гостиной, но постепенно превратившемся в мастерскую. Среди грязных мягких кресел затесался верстак, а потертые персидские ковры обильно устилали опилки и стружка.

Диковинные скульптуры стояли и здесь, а в дальнем конце помещения было свалено несколько пней, по-видимому ожидающих своей участи превращения в произведения искусства. Из-за тумана и окружающих дом елей в комнате царил вечерний сумрак. В комнате ощущалась прохлада, равно как и устойчивый запах табака.

— Есть что на продажу? — спросил мужчина в ковбойской шляпе. Он уже устроился в кресле, набивка которого выпирала из ветхой ткани, подобно облюбовавшему расселины скалы мху.

Даниэль в замешательстве покачал головой:

— Нет, мне только доехать.

Мужчина фыркнул и стянул с головы шляпу. Под ней он носил разноцветную вязаную повязку, украшенную маленькими кисточками. Грязную замшевую куртку и ковбойские сапоги снимать он не стал. Затем, включив торшер, мужчина принялся ковыряться ножом в одной из незавершенных скульптур.

— Милые вещицы вы делаете, — вежливо заметил Даниэль.

Ответа не последовало, и тогда он продолжил:

— Может, знаете кого, кто смог бы подбросить меня до автобусной остановки или железнодорожной станции? Естественно, я заплачу.

Хозяин определенно был слишком сосредоточен на работе, чтобы отвечать. Даниэль молча ждал. Наконец ответственный момент миновал, и мужчина поднял взгляд.

— Ты чокнутый. Чокнутый на всю башку. Я всегда это знал, — скривившись, произнес он, ухитрившись выразить интонацией одновременно и насмешку, и сочувствие.

Даниэль сглотнул.

— Вы, наверное, спутали меня с моим братом. Ничего удивительного. Мы близнецы. Вы познакомились с ним в деревне? С Максом, я имею в виду.

Мужчина снова фыркнул и вернулся к резьбе.

— Я навещал его в клинике, и теперь мне пора, — добавил Даниэль.

Хозяин соскользнул с кресла и встал на колени возле чурбана. Сощурившись, он принялся осматривать заготовку с разных сторон, то отстраняясь от нее, то приближаясь. На протяжении осмотра губы его беспрестанно шевелились, однако слова были такими тихими и невнятными, что Даниэлю пришлось сделать пару шагов, чтобы расслышать бормотание:

— Чокнутый на всю башку, чокнутый на всю башку, чокнутый на всю башку…

Он отшатнулся. За мыслями, чтобы такого уместного сказать, взгляд его перебегал с одной причудливой скульптуры на другую. Работы одновременно впечатлили и обескуражили Даниэля. Фигуры были вырезаны с таким мастерством, что создавалось впечатление, будто они существовали в структуре древесины изначально, а нож скорее просто убрал лишнее, нежели создал их.

Некоторые имели подчеркнуто утрированные черты, другие выглядели как эмбрионы — свернувшиеся, с закрытыми глазами, приплюснутыми носами и несформировавшимися ручками. За дверью стояло изваяние старика размером с пятилетнего ребенка, в чьем образе чувствовалась некая вялость и неполноценность — налитые тяжестью веки, отвисшая челюсть, что образовывала чашу, которая использовалась, очевидно, в качестве пепельницы.

Даниэль прочистил горло и спросил:

— Вас зовут Том?

Вопрос определенно был излишен. Имя попадалось на глаза где только возможно. Вырезанное прописными буквами на каждой скульптуре и выжженное на всех инструментах, развешанных над верстаком. И даже выгравированное на деревянной стойке торшера, заметил вдруг Даниэль, — подобно рунам на магическом посохе, оно повторялось снова и снова от пола до самой лампочки. Наибольшее впечатление, однако, производили ярко-розовые прописные буквы, выведенные из баллончика на спинке старого дивана. «ТОМ». Именем, судя по всему, был помечен каждый предмет в помещении. Как будто хозяина тревожило, что их у него могут украсть. Или же из-за проблем с памятью ему нужно было постоянно напоминать собственное имя.

— Ладно, Том. Меня зовут Даниэль.

Он протянул хозяину руку.

Тот взглянул на нее как на какой-нибудь листик, или облако, или нечто в подобном роде, на что толком и не реагируют, даже замечая.

— Вообще придурок конченый, — пробормотал он и снова принялся за резьбу.

— Восхитительные работы. — Даниэль опустил руку и кивнул на комнату. — Вы художник?

— Я работаю с деревом, — процедил Том.

— Это я понял.

Еще Даниэль понял, что помощи от этого чудилы ему не дождаться. Зря он вообще поехал с ним. Пожалуй, нужно убираться отсюда как можно скорее. Теперь от деревни находился он далеко, но сориентироваться можно будет и по реке. Надо просто спуститься по ней в долину.

Даниэль подобрал свой рюкзачок с пола, отряхнул от опилок и закинул за спину.

— Интересно было посмотреть ваши работы, Том. Теперь мне нужно возвращаться в долину и искать там попутку. Часом, не знаете, где здесь ближайшая станция?

Мужчина оторвался от работы, какое-то время изучал гостя с дружеским участием, затем осведомился:

— Что, вправду все так плохо?

— Да нет, все хорошо, в общем-то. Дело в том…

— Тебе точно пошло бы на пользу, если бы ты был сделан из дерева. Тогда я смог бы придать тебе более-менее приличный вид. Твой подбородок.

— Мой подбородок? — отшатнулся Даниэль.

— Он же кривой. Выпирает влево. Не, погоди. Начинается слишком высоко. Даже чересчур.

Том прищурился и вытянул в сторону Даниэля руку с ножом, примеряясь к его чертам. Затем последовала серия замысловатых движений, словно бы он вырезал воображаемую скульптуру.

Даниэль нервно потер подбородок и откашлялся.

— Как я уже сказал, Том, интересно было посмотреть. По-настоящему впечатляющие работы. Что ж, бывайте!

Он уже стоял на пороге, как хозяин вдруг гаркнул:

— Это ты спер мои дрова?

Даниэль удивленно обернулся.

— Что вы сказали?

— Из моих запасов у порогов пропали дрова. Это ты их украл?

Перед мысленным взором Даниэля предстала поленница возле порогов, где они с Максом рыбачили. Намалеванные из баллончика буквы «ТОМ». Он еще тогда решил, что это какая-то аббревиатура. А Макс сказал, мол, все в порядке, он знает этого фермера.

Так вот что это за фермер. Старый хиппи-параноик, в свое время перебравший с кислотой и в итоге обосновавшийся в Швейцарских Альпах.

Да в той заначке было не меньше сотни поленьев! Даниэль взял всего-то пять-шесть. Неужто Том все их пересчитывает?

— К вашим дровам я не прикасался, Том, — ответил он, постаравшись придать словам подобающую твердость и правдоподобность.

— Я перережу глотку любому, кто прикоснется к моим дровам, — ровным голосом сообщил Том, подкрепив угрозу иллюстрирующим жестом. — Все дрова в долине — мои. Я единственный имею право рубить лес. Если нужны дрова — покупай их у меня.

— Непременно, — с готовностью отозвался Даниэль. — Непременно. Я запомню.

Хозяина это как будто успокоило. Он подошел к древнему проигрывателю в углу и поставил на него пластинку. Мгновение спустя две колонки громогласно объявили о своей работоспособности, и помещение наполнили насыщенные вибрирующие звуки гитары Джими Хендрикса.

Том одобрительно закивал, добавил еще больше громкости и вернулся к резьбе. Ссутулившись, он принялся скалиться и корчить рожи, подергивая головой, словно курица, в такт музыке. Он явно целиком погрузился в свой собственный мир, в котором Даниэлю не было места.

Ему потребовался почти час, чтобы добраться назад до деревни. Долину уже целиком окутал туман, как будто сказочный исполин попытался замазать шпатлевкой провал между горами. То и дело в белой пелене образовывалась прореха, в которой, словно чудесное видение, отчетливо обнажалась часть пейзажа.

Секунды две Даниэль наблюдал, как высоко на склоне горы, прозванной им Карьером, едет машина. О дороге в той местности он по-прежнему ничего не знал. Спустя некоторое время снова послышался шум автомобиля, на этот раз незримо движущегося в противоположном направлении с другой стороны порогов. Или же это была та же самая машина? Спустилась в деревню, а теперь возвращается по другому маршруту?

Как бы то ни было, до обеих дорог ему еще идти и идти. А уже вечерело, и он основательно проголодался. Потому Даниэль сдался и решил провести в коттедже Макса еще одну ночь. А завтра он снова попытается поймать попутку. Пересечет реку по мосту в восточной части долины, чтобы с самого начала оказаться на нужной стороне и пойти по главной дороге.

На верху Карьера снова замелькал свет фар. Похоже, это и вправду была та же машина, что он видел чуть ранее. Сначала она проехала на восток, потом на запад с другой стороны порогов, а сейчас снова двигалась на восток, пока не растворилась в тумане. Не будь это столь невероятным, Даниэль даже решил бы, что автомобиль объезжает долину по кругу.

Он устал и промок до нитки, и когда на возвышенности из тумана вынырнули стеклянные корпуса клиники, его вдруг охватило чувство, удивившее даже его самого: чувство возвращения домой. Ощущение безопасности. Назад в старую добрую психиатрическую клинику после всех этих перипетий с озлобленными сельчанами и чокнутыми отшельниками. Путешествие получилось отнюдь не таким, как он рассчитывал, и теперь ему требовались отдых и еда.

В коттедже провизии у него не осталось, остатки он прикончил как раз сегодня перед выходом. Что ж, если столовая открыта, там и поест. Теперь, когда больше не нужно притворяться Максом, он сможет посидеть там спокойно.

В окутанном седым туманом парке было безлюдно, однако, проходя мимо бассейна, Даниэль заметил в нем одиноко плавающего пациента. Он остановился. Пловцом оказалась женщина. Сильными гребками она неутомимо перемещалась от одного конца водоема к другому, скользя под поверхностью воды и выныривая лишь для глотка воздуха. Короткие волосы облепляли ее голову, плечи блестели от воды.

Даниэль завороженно наблюдал за движениями пловчихи, пока та не остановилась и проворно не выбралась на парапет бассейна. В блестящем купальнике и с заглаженными назад волосами она походила на морского котика.

— Я думала, здесь никого нет, — заговорила женщина.

— Я иду в столовую. Вы ужинали? — храбро ответил Даниэль.

— Ты же знаешь, что я не ем там.

— Ничего я не знаю. Я вовсе не Макс, если вы так решили. Я его брат-близнец. Макс уехал, и, по правде говоря, весьма сомнительно, что он вообще вернется. Обманом заманил меня сюда, а потом взял и бросил. А выбраться отсюда как будто гораздо сложнее, чем попасть.

Женщина рассмеялась, и тогда Даниэль разглядел, как же она хороша. Ее лицо, тело, плавные и грациозные движения. От всего веяло самим совершенством. Осознай он это с самого начала, ни за что не решился бы вот так запросто заговорить с ней.

— Что верно, то верно, — согласилась она и накинула на плечи лимонно-желтое купальное полотенце. — Обычно много я не ем. Разве что после плавания. Вот тогда я голодная как волк.

Женщина хищно оскалила зубы.

— И мне требуется много еды. Причем хорошей. И с приличным вином. И безукоризненным обслуживанием. Другими словами — ресторан.

С этими словами она указала на главный корпус и, словно старого знакомого, хлопнула Даниэля по плечу. И хотя прикосновение ее было товарищеским и даже грубоватым, его все равно так и прошибло эротическим разрядом.

— Звучит здорово. Вот только сомневаюсь, что могу себе позволить это, — промямлил он.

— Зато я могу. Я ужасно богата. Мне надо переодеться, встречаемся в вестибюле через двадцать минут.

Спустя сорок пять минут, а вовсе не двадцать она появилась в свете камина в вестибюле, где Даниэль смиренно дожидался ее в одном из кресел. Одета она была в короткое облегающее и обнажающее плечи платьице из какой-то блестящей ткани, и в своей хлопчатой рубашке Даниэль ощутил себя бедным родственником. На ногах у нее были изящные леопардовые туфельки на шпильках, и, в отличие от всех знакомых ему женщин, она явно не испытывала затруднений в передвижении в этих смахивающих на ходули штуковинах, — наоборот, она практически подбежала к его креслу. Женщина склонилась и торопливо чмокнула его в щеку, и его обдало волной запаха ее духов.

— Пошли. Умираю, есть хочу, — поторопила она Даниэля, нетерпеливо пританцовывая на каблуках и вытаскивая его из кресла. Потом обернулась к хозяйке за стойкой и крикнула: — Что у них там сегодня?

Сотрудница лишь с улыбкой покачала головой.

— Значит, сюрприз. По крайней мере, у них всегда предлагается на выбор два блюда. Для создания иллюзии выбора, — проворчала женщина, беря Даниэля под руку и направляясь с ним к лифту. Он покорно следовал за ней, все еще пребывая в эйфории от аромата ее парфюма.

— Выбор! — фыркнула незнакомка, нажала на кнопку лифта и прыснула. — Ну не потеха ли?

То ли из-за тумана за окнами, то ли из-за общества красивой женщины, а не брата, но на этот раз атмосфера ресторана клиники Даниэлю показалась совершенно иной. Свет горел приглушенно, зал как будто сократился в размерах, с прошлого посещения ему не запомнились красные бархатные шторы, и уж точно тогда не звучала тихая музыка.

Его спутница направилась прямиком к столику в углу, уселась и принялась за изучение меню, уже поджидавшего клиентов на столе.

— Филе оленя или утиная грудка? Что думаешь? Я закажу грудку. Утиная грудка! Дурацкое название, а?

Она обхватила ладонью одну из своих грудей, потрясающе большую и неестественно сферическую. Даниэль про себя предположил, что дело не обошлось без силикона.

— У меня с собой и вправду мало наличных, — пробурчал он.

— Так, заткнись. Я же сказала, что богата.

Ее короткие волосы высохли и теперь выглядели гораздо светлее — на деле незнакомка оказалась чуть ли не платиновой блондинкой. В ушах у нее висели огромные серебряные кольца. Единственной же драгоценностью, которую демонстрировало декольте, являлась роскошная плоть.

— Принесите нам шампанского! — потребовала женщина.

Некоторое время спустя, чокаясь с ней высоким и чуть розоватым бокалом, Даниэль задумался, как же все так обернулось. Только утром он шагал прочь отсюда со своим рюкзачком, а теперь вот сидит в ресторане клиники и распивает шампанское с прекрасной и богатой пациенткой. События развивались чересчур стремительно, чтобы поспевать за ними. Вместе с тем, однако, его не оставляло ощущение, будто время попросту остановилось.

Им подали блюда. Словно маленький ребенок, женщина с нетерпением застучала каблучками под столом.

— Боже, как же я голодна. Вообще-то, я могу неделями обходиться без полноценного ужина. Еда — не та вещь, о которой я серьезно задумываюсь. Но так у меня накапливается чудовищный аппетит. Я буквально превращаюсь в черную дыру.

Сумасшедшая, подумал Даниэль. Но прекрасная.

Она жадно набросилась на еду, запивая ее большими глотками шампанского. Из уголка рта у нее вытекла струйка вина и закапала на скатерть.

— А вот с застольными манерами у меня совсем хреново, — призналась незнакомка, вытирая рот тыльной стороной ладони.

— Это даже хорошо.

— Вот как? Никогда бы не сказала.

Она торопливо проглотила еще несколько кусков, затем вдруг опустила нож и вилку.

— Черт, больше не лезет.

— Уже?

Женщина отпихнула тарелку, отерла рот льняной салфеткой и отшвырнула ее в сторону.

— Я видел, у них на десерт шоколадный торт, — попытался соблазнить ее Даниэль, но она категорически покачала головой.

— Мне не нужно будет есть еще несколько недель. Я вроде питона. Заглатываю целого вола, а потом месяц его перевариваю. Хочешь, расскажу одну историю? Не знаю, правда ли это. У одной девки жил питон. Она кормила его крысами и морскими свинками, а по ночам он спал в ее постели. Сворачивался в изножье кровати, словно собачонка. А однажды он перестал есть. Ни одной морской свинки в течение нескольких месяцев. Девка, естественно, забеспокоилась и понесла зверюгу к ветеринару. «Что-нибудь необычное в его поведении заметили?» — спрашивает тот. «Да, — отвечает девица. — Обычно он спит, сворачиваясь в ногах, а теперь вот вытягивается рядом со мной, прямо как человек». Ну и тогда ветеринар выложил ей, что питоны готовятся сожрать большую жертву, голодая по нескольку месяцев и ложась рядом с ней, чтобы снять с нее мерку. Как думаешь, это правда? Мне рассказал это один знакомый еще дома, в Лондоне.

— Нет, вряд ли это правда, — покачал головой Даниэль.

Незнакомка пожала плечами, достала из сумочки зеркальце и посмотрелась в него.

— Помаду я тоже сожрала. Видишь, какой голодной я была? — воскликнула она, затем извлекла из сумочки светло-розовую помаду и накрасила губы. Весь вечер до этого, однако, они у нее и были ненакрашенными. Женщина скорчила рожу зеркалу и разворошила свои волосы. Потом захлопнула зеркальце и предложила: — Почему бы нам с тобой не устроить романтический вечер?

— Что ты имеешь в виду?

— Как что? Выпить вина. Поласкаться под луной.

— Так дождь идет, — благоразумно заметил Даниэль, выглянув в окно.

— Вот и чудесно. Потом нам придется укрыться в твоем коттедже, снять мокрую одежду и сушить ее перед камином.

Он рассмеялся.

— Да я даже не знаю, как тебя зовут.

— Чушь. Мое имя известно всем.

— Только не мне. Я ведь не пациент. Я приехал сюда навестить брата…

Он осекся. Сколько же раз он повторял эту свою историю?

— Ну и?

Женщина заинтересованно подалась вперед, выставив Даниэлю на обозрение свое декольте.

— Мы с Максом близнецы. Он попросил меня поменяться с ним местами на несколько дней, но с тех пор так и не вернулся. Бросил меня здесь.

— Класс. — Тут она обнаружила остатки шампанского в бокале и быстро допила их. — Не хочешь выйти на сигаретку?

— Я не курю.

— Я не спрашивала, куришь ли ты. Я спросила, не хочешь ли выйти на сигаретку.

Она уже извлекла из сумочки сигарету и зажигалку.

— Ладно, — согласился Даниэль.

Они спустились на лифте и вышли на ступеньки под навес. Дождь незримо шумел во тьме. Женщина прикурила сигарету, жадно затянулась и шумно выпустила дым.

— Милая клиника здесь, — для затравки бросил Даниэль.

— Ты не будешь так думать, если проведешь в ней столько же, сколько и я.

— И давно ты здесь?

Она задумалась и рассеянно выпустила несколько колечек дыма, которые неспешно уплыли во мрак.

— Восемь лет.

— Восемь лет! Подряд?

Незнакомка кивнула.

— Но ты хотя бы иногда выбиралась отсюда?

— Ты шутишь?

— И сколько тебе лет?

— Тридцать три. Сюда меня упекли родители. Собственные родители! — с горечью воскликнула она. — Хотя и знали, что мне отсюда будет уже никогда не выбраться. Впрочем, как раз именно поэтому они и могли так поступить.

Даниэль попытался представить, каково это — провести самый расцвет жизни в психиатрической клинике.

— С моей стороны невежливо спрашивать, так что можешь не отвечать, но какой у тебя диагноз? — осторожно поинтересовался он.

— Полагаю, такой же, что и у тебя.

— У меня?

— Как и у всех здесь.

— На самом деле я не болен. Это мой брат болен.

— Идиот, — процедила женщина и, не глядя на него, продолжила курить.

Даниэль снова принялся выкладывать историю, на этот раз со всеми подробностями — угрозами мафии, счетами, фальшивой бородой. И звучала таковая, вдруг осознал он, будто анекдот. Да ему самому с трудом в нее верилось. Он ожидал, что женщина лишь пожмет плечами да снова пустит колечки. К его удивлению, однако, она выронила сигарету и уставилась на него во все глаза, которые по мере повествования становились все шире.

— Так это правда? — ахнула она по окончании рассказа. — Ты не порешь всякую чушь, лишь бы позабавить меня?

— Это правда, — устало подтвердил Даниэль.

Интерес женщины вспыхнул с новой силой.

— Ух ты! — воскликнула она. — Охренеть. Ну почему у меня нет близняшки, с которой я могла бы поменяться? Черт, это несправедливо!

— Так ты веришь мне?

— Ну конечно!

— И почему же?

Оброненная сигарета тлела на ступеньках, и незнакомка затоптала ее носком туфли.

— Да потому, что сама по себе история никуда не годится. Даже законченный псих не стал бы гнать такой бред. Но есть и еще кое-что. — Она умолкла, в глазах ее блеснул хитрый огонек. — Ты определенно другой. Я уж почти и забыла, что собой представляют люди вроде тебя.

— Вроде меня?

— Ты такой живой. И у тебя очень хорошая аура. Ты знал об этом?

— Нет, не знал. В каком смысле хорошая?

— Я могу видеть ауры людей. Такой у меня дар. У одних людей они очень яркие, у других тусклые. У тебя — яркая. Очень красивая.

— И какого же она цвета?

— Зеленого. Изумрудно-зеленого. С тех пор как я здесь очутилась, таких аур больше и не видала. У Макса аура была белая с металлическим отблеском. Как гром.

Даниэль рассмеялся.

— Может, вернемся в ресторан? Ты наверняка замерзла, с голыми-то плечами.

— Если хочешь, можешь согреть меня в объятиях.

— Ладно, — ответил он, однако обнимать не стал. — И все-таки я считаю, что нам лучше подняться наверх. Мы еще не оплатили счет.

— И что? Они же знают, где мы. Дождь прекратился. Брось, давай прогуляемся. У нас вроде как намечен романтический вечер, или ты забыл?

Она взяла его под руку и потянула с крыльца в парк. Здесь было совсем тихо, только с деревьев после дождя падали капли. По-прежнему держа Даниэля холодной рукой, незнакомка как бы невзначай задевала его бедром.

Так они прогуливались по узким тропинкам во влажной темноте, и Даниэлю вдруг подумалось, что просто так восемь лет в клинике держать не будут. Словно бы прочитав его мысли, женщина спросила:

— Ты ведь считаешь, что я психически больная, да?

— Откровенно говоря, жители долины представляются мне более чокнутыми, нежели кто-либо здесь, в клинике.

Он рассказал ей о своей неудачной дневной попытке уехать на прицепе Тома. Незнакомка слушала с округлившимися глазами.

— Ты был в его доме? Ну и как там?

— У него повсюду куча деревянных скульптур, которые он сам вырезает.

— Жуть, правда? А еще что-нибудь эдакое видел?

— Не, но он вроде как с прибабахом. А ты знаешь, кто он такой?

— Том-то? — Женщина хрипло рассмеялась. — О, да. Он привозит мне дрова. Выкладывает аккуратным штабелем возле стены моего коттеджа. Но я бы дважды подумала, прежде чем заходить к нему в дом. Черт, ну ты и ягненок!

Внезапно ее вновь обуяла тревога.

— Ты рассказал ему, что поменялся с братом местами?

— Да.

— И как он отреагировал?

— Сказал, что я чокнутый. Все повторял и повторял это. Как будто внушал мне.

— Кому еще рассказал?

Даниэль задумался.

— Мужику из магазина. Но этот даже и не слушал.

— А кому-нибудь из персонала?

— Да. Хозяйке на стойке регистрации.

— И она не поверила тебе?

— Нет.

Незнакомка запрокинула голову и разразилась смехом.

— Значит, ничего не заметила? Но это же потрясающе!

Даниэль, однако, ничего потрясающего в этом не видел.

— А кому-то из врачей рассказывал?

— Нет. Меня вызвали к Гизеле Оберманн, но я отказался.

— Гизела Оберманн тебя раскусит. Она же специалист. Уж она-то за один миг поймет, что ты ненастоящий.

— Думаешь, она поможет мне выбраться отсюда?

— Да она сразу же отправит тебя в машине в аэропорт. Захочет сплавить тебя как можно скорее, пока ты не растрепал, какая здесь дерьмовая охрана. Черт, да она озвереет. А другим пациентам рассказывал?

— Нет. Я с ними почти и не разговаривал.

— Хорошо. И не рассказывай.

— Почему?

Женщина повернулась к нему, ухватила его за подбородок и со своей неповторимой улыбкой ответила:

— Да потому, что они сожрут тебя, дорогуша. А мне этого не хочется. Если тебя кто и сожрет, то только я. Ты — мой ягненок, и больше ничей.

Тут послышались звуки шагов и голоса. Даниэль огляделся. По парку с разных сторон спешили люди, одни к главному корпусу, другие к коттеджам. Часов у него теперь не имелось, но дело явно близилось к полуночи. За предыдущие дни он вполне свыкся с напряженной атмосферой, неизменно предшествующей ночному обходу. Территория клиники, буквально пару минут назад представлявшаяся совершенно безлюдной, теперь буквально кишела торопящимися в палаты и коттеджи пациентами. Что же, интересно, с ними такого сделают, если они не поспеют к себе до наступления «комендантского часа»?

— Похоже, подошло время, — заметил он.

Она по-прежнему держала его за подбородок, впившись своими длинными ногтями в кожу.

— Как только хозяйки подоткнут тебе одеяльце, я загляну к тебе в коттедж. Получишь поцелуй на ночь и от меня. Можешь не сомневаться, этот будет гораздо лучше.

— Я до сих пор не знаю твоего имени.

Женщина наконец-то отпустила его и вежливо протянула свою тонкую руку. Рукопожатие у нее, однако, оказалось сильным.

— Саманта.

С этим она оставила его, ринувшись прямиком через лужайку. Ее высокие каблуки вязли в сырой земле, отчего она то и дело пошатывалась. Наконец кусты скрыли ее из виду.

Едва лишь Даниэль закрыл за собой дверь в коттедже, как снаружи донеслось гудение электромобильчика, за которым последовал стук в дверь. Этим вечером, судя по всему, осмотр начался именно с его ряда домиков.

— Вижу, Макс, вы по-прежнему с нами. Что ж, очень рада.

Это оказалась та самая хозяйка постарше, что утром дежурила в регистратуре. Которая отказалась вызвать ему такси.

Даниэль промолчал. Теперь-то он знал, что персонал на ночном обходе вечно торопится и ответа вовсе и не ожидает. Все их вопросы или замечания доносили одну-единственную мысль: «Ваше присутствие на своем месте подтверждено». Напарник хозяйки — Даниэль даже не определил его пола — лишь мелькнул в дверях, однако у нее самой имелся наладонник, в котором она, вероятно, отметила его присутствие.

Он любезно кивнул, и пара удалилась. Было слышно, как они по очереди обходят все коттеджи в ряду, а затем электромобиль снова загудел.

Даниэль плеснул себе виски и задумался, стоит ли понимать обещание Саманты как эротическое приглашение. Вообще-то, понять по-другому его попросту и нельзя было. Другое дело, принимать ли ему это приглашение?

Он выглянул в окошко. Интересно, где ее коттедж? Его новая подруга определенно живет не в главном корпусе, потому что пошла в другую от него сторону. Меж тем поднялся ветер, и от раскачивающихся деревьев свет фонарей замерцал.

После душа Даниэль устроился в деревянном кресле, потягивая виски и вслушиваясь, не раздастся ли стук шпилек. Где-то через час он сдался, испытывая при этом одновременно разочарование и облегчение. Отправившись в кровать, впрочем, дверь запирать он не стал.

Ему приснился сон, будто в постели рядом с ним кто-то лежит и часто дышит. В слабом мерцающем свете снаружи ему мерещилась огромная змея, поднимающая голову с подушки и поглядывающая на него черными и блестящими, словно масло, глазами.

Он проснулся и понял, что это был всего лишь сон.

А хотя не совсем. Потому что в кровати рядом с ним действительно кто-то лежал. Некое изящное создание в облегающем блестящем и черном наряде смотрело на него, опираясь на локоть, а потом по-змеиному подползло к нему и впилось в рот.

И если бы не знакомый аромат духов — резкий, душистый и слащавый, словно запах ладана или перезрелого фрукта, — он бы в ужасе завопил.

— Мои поцелуи на ночь получше будут, правда ведь, дорогуша? — прошептала Саманта, стягивая с него трусы.

Хотя сам Даниэль толком и не проснулся, его член уже бодрствовал вовсю. Она уселась на него верхом и принялась медленно и чувственно двигаться вверх-вниз, затем все быстрее и быстрее, а потом опять медленно, пока внутри него словно бы что-то не лопнуло и взорвалось.

Саманта соскользнула с него, свернулась калачиком спиной к нему и захныкала:

— Блин, блин, блин…

— Что такое? — встревожился Даниэль.

— Я нашла себе ягненка, а теперь он меня бросит. Ты пойдешь к доктору Оберманн, и она выгонит тебя отсюда. Вот блин!

Женщина лежала, тихонько плача и шмыгая носом, а он лишь беспомощно утешал ее, поглаживая по черному корсету.

Затем она встала и надела плащ.

— А может, доктору Оберманн будет вовсе и не просто быстро организовать тебе транспорт, — уже гораздо спокойнее заметила Саманта, натягивая туфли. Она вдруг замерла и добавила: — Совершенно очевидно, что ты из северной страны.

— Это почему же?

— Когда ты кончаешь, твоя аура разгорается как северное сияние. Шикарное зрелище. Жаль, что ты не можешь его увидеть. Спокойной ночи.

На пороге она обернулась и произнесла:

— Надеюсь, хотя бы на завтрашнюю ночь ты здесь еще останешься. Тогда я приду и затрахаю тебя до смерти, мой ягненок.

Сначала Даниэль только и увидел что свет. Яркий ослепительный свет, из-за которого ему пришлось остановиться посреди кабинета доктора Оберманн и прикрыть глаза. Окна здесь были панорамные, до самого пола, и через них-то солнечный свет и заливал комнату, вдобавок еще и отражаясь от полированного букового паркета и белых стен. Это было весьма странно, поскольку, пока он шел по территории клиники, солнце отнюдь не светило так ярко. Возможно, впрочем, ниже верхних этажей здания лучи уже попросту теряли силу. Когда глаза Даниэля пообвыкли, он заметил, что кабинет очень большой и уместен скорее для какого-нибудь директора крупной компании, нежели медицинского работника.

Кабинеты врачей располагались на пятом, самом верхнем этаже современного здания за главным корпусом. Сначала Даниэль оказался в огромном вестибюле, который своей высотой поспорил бы и с собором. Затем ему пришлось пройти через двое дверей и миновать охранника, запросившего у доктора Оберманн подтверждение записи на прием, прежде чем пропустить к стеклянному лифту. Определенно, врачам на меры безопасности здесь жаловаться было бы грешно.

Гизела Оберманн поднялась из-за стола.

— Добро пожаловать. Рада, что вы передумали. Ваш вклад очень важен для наших исследований.

Даниэль не понял, насколько серьезно это было сказано.

— И в чем же заключается мой вклад? — спросил он, по-прежнему стоя посреди кабинета.

— В том, что вы здесь находитесь. Приходите на прием, когда вас просят, и стараетесь честно рассказывать о себе. В этом и состоит ваш вклад, — невозмутимо объяснила доктор Оберманн, направляясь к расставленному в уголке целому ансамблю жестких кресел и диванчиков минималистского дизайна.

Она села в одно из кресел и жестом предложила Даниэлю занять другое. Только теперь, расположившись спиной к свету, он смог как следует разглядеть женщину. Ей шел пятый десяток, сложения она была худощавого и стройного, обладала изящными ножками, но вот интересностью лица похвастаться не могла абсолютно. Густые светлые волосы она предпочитала зачесывать таким манером, чтобы они прикрывали наискось лоб и щеку.

— Еще раз выражу вам признательность за визит, Макс. Вам и самому должно быть понятно, что благодаря ему вы можете получить все. А в противном случае — все потерять. От вас-то и требуется всего ничего, правда ведь? Просто немного поболтать.

Она улыбнулась, и Даниэль заставил себя улыбнуться в ответ. Заметила ли она что-нибудь? Ведь Саманта предсказывала, что доктор Оберманн немедленно увидит отличие.

— Что ж, давайте начнем. Как обычно, наш разговор записывается на видео.

Она откинулась на спинку кресла и закинула ногу за ногу.

Даниэль огляделся по сторонам и увидел установленные на настенных кронштейнах две небольшие сферические камеры, неприятно смахивающие на вырванные глаза. Одна была направлена на него, другая на врача.

— Что-то не так, Макс? Вы какой-то растерянный.

— Все в порядке.

— Что ж, хорошо.

Женщина полистала разложенные на коленях бумаги, и Даниэль с удивлением заметил, что ногти у нее искусаны до мяса, из-за чего ее руки выглядели какими-то детскими, словно бы их приставили от другого тела. Нахмурившись, врач что-то читала, затем подняла на него взгляд.

— Как я слышала, последние несколько дней вы проявляли некоторую неуравновешенность. Что-нибудь произошло со времени нашей последней встречи? — Ответа не последовало, и она продолжила: — Вас навещал брат, не так ли?

Даниэль сделал глубокий вдох.

— Мы с вами никогда раньше не встречались, доктор Оберманн. Вы путаете меня с моим братом. Собственно, именно в этом наш замысел и состоял. Боюсь, мы решили обмануть вас.

Теперь-то она увидит, подумал Даниэль. Теперь-то должна.

— Что вы имеете в виду? — невозмутимо спросила врач.

— Возможно, вы и сами видите, что я не Макс, хотя мы очень похожи. Меня зовут Даниэль Брант, я прибыл сюда на прошлой неделе навестить Макса, моего брата-близнеца. Он оказался в затруднительном положении, и ему нужно было отлучиться из клиники на несколько дней, чтобы уладить кое-какие дела. Поскольку покидать клинику ему запрещено, я согласился поменяться с ним местами. Хм, строго говоря, я не совсем уверен, что согласился, но Макс понял именно так. Поскольку мы идентичные близнецы, он считал, что у нас получится всех обмануть. И, судя по всему, так оно и вышло.

— Подождите-ка, — перебила его Гизела Оберманн, с интересом подавшись вперед. — Вы хотите сказать, что вы не Макс, а его брат-близнец?

Даниэль виновато улыбнулся и кивнул.

— Если вы как следует приглядитесь, то наверняка заметите разницу. Макс должен был вернуться самое позднее в пятницу. А уже вторник. И у меня нет от него никаких вестей. Может, он вам написал, доктор Оберманн? Или кому-то другому в клинике?

Вместо ответа врач сделала пометку в своих записях, затем спросила:

— Можете рассказать подробнее, как вы осуществили подмену?

Даниэль принялся объяснять, и женщина слушала его со всем вниманием.

— Погодите, — вдруг снова перебила она его. — Почему вы обращаетесь ко мне «доктор Оберманн»? Вы ведь обычно называете меня Гизела.

— Но мы никогда прежде не встречались. Если вам хочется, чтобы я называл вас Гизела, пожалуйста. И если вы предпочитаете разговаривать на немецком — который, полагаю, ваш родной язык, — меня это тоже не затруднит. Я прекрасно знаю немецкий. Раньше я работал переводчиком.

Доктор Оберманн вздохнула, утомленно вскинув брови.

— Да уж, кем вы только не работали, верно? Тем не менее, как вам должно быть прекрасно известно, общаемся мы здесь в основном на английском. Так проще во всех отношениях. Обращайтесь ко мне, как вам больше нравится, но я буду продолжать называть вас Макс. Вижу, сегодня вам захотелось поиграть в какую-то ролевую игру. Уж мне ли не знать, какой вы любитель розыгрышей, вот только игры меня совершенно не интересуют.

— Любитель розыгрышей мой брат, а не я. — Даниэль раздраженно хлопнул по подлокотнику кресла. — Я всего лишь хочу все разъяснить и убраться отсюда поскорее. Меня зовут Даниэль Брант, но доказать этого я не могу, потому что Макс прихватил с собой все мои документы. Вам придется поверить мне на слово.

— Вот только я вам не верю.

Гизела склонила голову набок и мягко, едва ли не нежно улыбнулась ему.

— Но почему? — ошеломленно выдохнул Даниэль.

— Потому что вы патологический лжец. Ложь и стремление манипулировать окружающими — неотъемлемые составляющие вашего характера.

— Составляющие характера моего брата!

Доктор Оберманн встала и вернулась за стол, где пробежалась пальцами по клавиатуре, а затем несколько секунд молча что-то изучала на экране.

— Хм, — наконец изрекла она. — Ваш брат приехал в воскресенье, пятого июля. Уехал во вторник, седьмого числа.

— Это я приехал пятого. А уехал седьмого Макс. На нем была фальшивая борода, которую он украл в театре, а я свою сбрил. Невероятно просто, прямо как в какой-нибудь оперетке, правда? Я даже и не думал, что дело выгорит. Но, поскольку мы идентичные близнецы…

— Но вы вовсе не близнецы, — в очередной раз перебила его Гизела и повернулась к Даниэлю. — Ваш брат старше вас на два года.

— Ничего глупее отродясь не слышал. У вас неверная информация.

— Даниэль родился… — она глянула на экран, — двадцать восьмого октября тысяча девятьсот семьдесят пятого года, как здесь указано.

— Совершенно верно.

— А Макс… Ага, вот: второго февраля тысяча девятьсот семьдесят седьмого.

— Нет-нет. Это ошибка. Мы родились в один день.

Доктор Оберманн какое-то время безразлично изучала его. Потом пересела обратно в кресло и все так же молча уставилась в панорамное окно. В ярком свете она внезапно показалась Даниэлю старой и усталой.

— Макс, что за игру вы затеяли? Ведь нам все о вас известно. За пределами клиники, возможно, вам и удастся кого-нибудь одурачить, но вот пытаться провести меня совершенно бессмысленно, вам не кажется? Чего вы надеетесь добиться?

— Всего лишь надеюсь, что вы поверите мне и поможете уехать отсюда, — раздраженно ответил Даниэль. — В вашем компьютере содержится неверная информация. Скорее всего, Макс просто соврал, когда сообщал данные. В этом-то он всегда был хорош. Ладно, больше тратить время на разговоры я не собираюсь. Верьте, во что вам там хочется, а я покидаю вас прямо сейчас. И вы не имеете права удерживать меня здесь.

Он встал и решительно направился к двери.

— Одну секундочку, — окликнула его доктор Оберманн.

Даниэль обернулся. Только сейчас он обратил внимание на открывающийся из окна потрясающий вид долины и заснеженные пики вдали. Женщина и не думала вставать с кресла. С удобством откинувшись на спинку, она насмешливо поинтересовалась:

— Что именно вы подразумеваете под своим «покидаю»?

— Покидаю клинику, естественно. Убираюсь прочь из этой чертовой долины, — рассерженно ответил он и взялся за ручку. Дверь оказалась заперта, причем на ее поверхности не было ни защелки замка, ни торчащего ключа.

— Из Химмельсталя? — уточнила доктор Оберманн.

Даниэль снова повернулся к ней.

— Да. Я уже знаю, что обращаться к персоналу бессмысленно, а деревенские помогать не станут. Потому что так им велело руководство клиники, верно? Но я ухожу прямо сейчас и, если понадобится, пойду пешком.

Врач рассмеялась.

— Звучит весьма убедительно. Не знай я вас как облупленного, пожалуй, даже и поверила бы.

Даниэль снова подергал ручку, хотя и отдавал себе отчет в бесполезности своих действий. Ему отсюда не выйти, пока она не позволит. Летний плащ хозяйки кабинета висел на крючке возле двери, и он принялся рассматривать его, а затем и вешалку, по-прежнему не отпуская ручку. Гизела Оберманн молча наблюдала за ним, сидя в кресле.

— Я не могу выйти отсюда по собственному желанию? — воскликнул наконец Даниэль. — Вы держите своих пациентов взаперти?

— Мы никого не держим взаперти. Вы вольны уйти, когда вам вздумается. Я всего лишь запираю дверь, чтобы нашему разговору не помешали. Однако, Макс, мы еще не закончили. Честно говоря, сегодня вы меня несколько расстроили.

— Расстроил? — Он опять обернулся. — От вас сбежал один из пациентов. Вам следует побеспокоиться о нем. Объявите его в розыск, что ли. Возможно, с ним что-то случилось, вам не приходило в голову? Вы ведете себя крайне безответственно, вот что я вам скажу. А теперь, может, выпустите меня?

— Ну конечно. Надеюсь, как-нибудь в другой раз мы продолжим наш разговор. Может, чего и добьемся.

Гизела встала и направилась к столу.

Вешалка для одежды, пожалуй, действительно стоила внимания. Она была изготовлена из необработанного дерева и совершенно не вязалась с прочей мини-малистичной обстановкой кабинета. Всмотревшись в вещицу повнимательнее, Даниэль различил на ней две вырезанные очень тонкие фигурки, прижавшиеся спинами друг к другу. Согнутые руки они накрепко прижимали к телам, зато пальцы их выворачивались наружу крючками, и как раз на одном из них и висело пальто врача. Два вытянутых лица смотрели в противоположные стороны. Одно из них выглядело спящим, с закрытыми глазами и ртом, а у другого рот был широко раскрыт, словно в крике.

Даниэль как раз собирался прокомментировать необычную вешалку, но тут раздался щелчок замка. Он снова взялся за ручку, и дверь на этот раз отворилась.

— До свидания, Макс, — бросила Гизела Оберманн из-за стола. — Всегда буду рада принять вас снова, когда у вас возникнет желание.

В кабине лифта Даниэль отвернулся от собственного отражения и прижался лбом к холодной стеклянной стенке. Мраморный пол вестибюля с зелеными насаждениями в декоративных вазонах становился все ближе по мере того, как лифт спускался. Почему же Макс указал неверную дату рождения? И не решил ли он оставить клинику навсегда?

Внезапно ему вспомнилась мораль рассказанной братом истории об адском паромщике: посади за весла кого-нибудь другого.

В «Пивной Ханнелоры» тем вечером было людно, и Даниэлю пришлось устроиться за большим столом, где уже сидело несколько человек.

Вскоре начала выступление Коринна. На этот раз она была не в крестьянском костюме с колокольчиками, а вырядилась морячком: расклешенные брюки, блуза с воротником в голубую полоску и бескозырка с идеальным шариком помпона. Ее аккомпаниатор с аккордеоном предстал перед публикой в образе капитана в белом кителе и фуражке. На этот раз дуэт исполнял немецкие матросские песни, однако представление оставалось таким же незамысловатым и очаровательным, как и прошлое с колокольчиками.

Даниэль сидел за тем же столом, что и в свой первый визит сюда, в самом углу зала, и потягивал уже вторую кружку пива. В тусклом свете стеклянные листочки на подсвечниках мерцали желтым и красным и удивительно походили на настоящие осенние листья. Народу собралось действительно много, и уж кто-нибудь из них да сможет его подбросить, размышлял Даниэль. И как можно скорее, чтобы в клинике ничего не прознали.

Глаза Коринны бегали туда-сюда под ее шоколадно-коричневой челкой, прямо как у персонажей с двигающимися глазами на шуточных открытках. Вразвалочку, словно перебираясь по палубе в шторм, девушка подошла к столу Даниэля и стала петь как будто единственно для него. В тусклом свете свечей он разглядел ее макияж: голубые тени на веках, доходящие почти до самых бровей, словно крылья экзотической бабочки.

Буквально загипнотизированный, он слегка коснулся ее руки. Коринна подмигнула и вернулась к аккордеонисту.

Насколько близко она знакома с Максом? Поможет ли она ему найти машину, если ей объяснить сложившуюся ситуацию?

После представления Даниэль ожидал, что девушка снова подойдет к нему, однако она скрылась в заднем помещении пивной и больше не показывалась.

Когда часы с кукушкой возвестили половину двенадцатого, люди начали расходиться. Даниэль вышел наружу и под холодным дождем поспешил к клинике. Большинство посетителей, как он заметил, направлялись в ту же сторону.

Едва лишь он отпер дверь коттеджа, как слева из темноты донесся голос:

— Любишь гулять допоздна, да?

За тлеющим огоньком сигареты различался массивный силуэт соседа.

— Рад, что ты вернулся, Марко. Как здоровье? — Ответа не последовало, и Даниэль продолжил: — Я всего лишь спускался в деревню попить пивка.

Марко тяжело и шумно сопел носом, больше походя на старую собаку, нежели на человека. Он прятался от невидимого дождика под навесом крыши.

— Поступай как нравится, — прошипел сосед. — После наступления темноты лично я никуда не хожу. Не хочу рисковать.

— Что ж, разумно. Спокойной ночи.

Интересно, подумал Даниэль, а ходит ли он вообще куда-либо по своей воле? Вечно сидит как приклеенный к стене своего коттеджа.

Он включил компьютер, открыл почтовый ящик и кликнул по письму Коринны недельной давности. Затем принялся набивать запоздалый ответ:

Поколебавшись мгновение насчет подписи, он в конце концов напечатал:

Стоило ему отправить письмо, как в дверях показалась хозяйка:

— Все в порядке, Макс?

— Я уже объяснил вашей коллеге, что я брат Макса. Вам что, не передали этого? — огрызнулся Даниэль.

— Что-то не припомню, — жизнерадостно отозвалась девушка. — Вам что-нибудь требуется, чтобы заснуть?

Она открыла наплечную сумку и принялась копаться в ее содержимом.

— Нет, спасибо.

Тут пикнул компьютер, и Даниэль повернулся к нему. Это пришел ответ от Коринны.

Он торопливо открыл письмо, оказавшееся коротким, но однозначным:

Холодный прозрачный воздух пах очень знакомо, прямо как давным-давно в детстве, но Даниэль никак не мог определить, что это за запах. Когда же воспоминание наконец-то вырвалось из подсознания, он понял, почему аромат сбил его с толку. То был запах снега — в середине июля, естественно, совершенно неуместный. Трава на лугах так и лучилась зеленым цветом, испещренным красными точками клевера и синими колокольчика.

Однако, когда он посмотрел на прозванную им Стеной гору с вытравленными фигурами, что высилась на другой стороне долины, оказалось, что ее еловая бахрома из зеленой превратилась в белую. А когда взгляд его переместился от луга выше, он обнаружил, что и Карьер уже не выглядит унылой разработкой камня: теперь его верхние склоны искрились, словно россыпь сахарной пудры.

Вчерашний дождь выпал в горах снегом. Зрелище было прекрасным и удивительным.

Коринна повела его по тропинке, огибающей долину. На ней был толстый зеленый свитер, над ушами в волосах заколки. У колодца Даниэль даже с трудом ее узнал. Едва лишь завидев его, девушка отрывисто кивнула и, не говоря ни слова, тут же тронулась в путь. Он нагнал ее, и вместе они вышли из деревни.

— Что это? — спросил Даниэль.

— В деревне мы называем их коровами.

— Да нет же, не коровы. Вон, дальше. — Он указал на сооружение, смахивающее на небольшой греческий храм.

— Это кладбище прокаженных. Ты там не был? Пойдем тогда посмотрим!

Они подошли ближе, и тогда взору Даниэля предстали почерневшие и покосившиеся кресты за чугунной оградой. Над ними высился каменный храм, который он и заметил издали. На поверку строение оказалось даже меньше его коттеджа, но все же с колоннами и несколькими высокими ступеньками. Гробница, похоже, была встроена в склон горы, фасад ее представлял собой сплошную стену.

— Солидный монумент. Настоящий мавзолей, хоть и маленький. Чей он?

— Понятия не имею, — пожала плечами Коринна. — Какой-нибудь богатой и влиятельной особы. Проказа ведь их тоже не щадила. Кладбище принадлежало монастырю, а у деревни имелось собственное, возле церквушки. Сельчанам было не по нраву хоронить своих мертвецов рядом с прокаженными.

Девушка стянула с себя свитер, расстелила его на влажных ступеньках мавзолея и уселась, после чего извлекла из рюкзачка хлеб, сыр и сидр. Даниэль устроился рядом с ней, подстелив куртку.

— Хорошее местечко для пикника, — констатировала Коринна, наливая ему кружку сидра. — Когда я только приехала в долину, часто приходила сюда, посидеть и подумать. Теперь бывать здесь одной мне не нравится, но с тобой хорошо.

Она прислонилась к каменной колонне, закрыла глаза и глубоко вдохнула свежий воздух.

Даниэль посмотрел на нее. Ясное дело, Макса она знала, только вот насколько хорошо? И какие отношения их связывали? Очень хорошо знать его она не могла — уж этим в отношении Макса похвастаться не мог никто. Спали ли они? Вот это возможно. Как, интересно, она отреагирует, если он положит руку ей на бедро?

Даниэль тут же вспомнил девушку из Лондона. После того раза он повстречал ее еще раз, возле молочного прилавка в супермаркете. Когда она узнала его, вся тут же побледнела. А потом поставила корзину с покупками на пол и опрометью бросилась прочь из магазина.

Солнышко приятно грело, в воздухе по-прежнему пахло снегом. Словно на картинке с коробки швейцарского шоколада, на фоне высоких гор по лугу бродили коровы. Даниэль тоже закрыл глаза и стал слушать их колокольчики. Такой необычный звук — совершенно непредсказуемый, беспорядочный и бесцельный. Сначала звякнет в одном месте, через секунду в другом.

— Какой успокаивающий звук, — произнес он.

— На таком расстоянии вполне. Но вблизи шуму от такого колокольчика — мама не горюй, — отозвалась Коринна. — Поэтому я звоню им во время выступления так осторожно. Всегда помню об этих несчастных коровах — уж им-то точно несладко приходится с таким адским шумом прямо над ухом.

— По сути, это жестокое обращение с животными, — поддакнул Даниэль.

Девушка отрезала ломтик сыра и вздохнула:

— Наверно, они уже совсем глухие.

— Или у них стоит жуткий звон в ушах, — попытался он сострить.

Она протянула ему на ноже сыр.

— Вот, попробуй. Как раз от этих самых коров. Собственное молочное производство Химмельсталя. У них все очень дорого, но что поделаешь? Единственная молочка в долине. Никакой тебе конкуренции.

Даниэль сунул ломтик в рот, однако прежде, чем он успел похвалить сыр, девушка произнесла, обращаясь скорее к себе самой:

— Ах, порой эта долина достает меня до чертиков.

— Почему же ты тогда здесь?

Она бросила на него быстрый взгляд.

— Я же не спрашиваю, почему ты здесь.

— Так не стесняйся, спроси, если хочется.

— Не хочется.

Меж тем одна из коров подошла к кладбищу и принялась тереться рогами об ограду, отчего ее колокольчик затрезвонил как оглашенный. Даниэлю пришлось повысить голос:

— А куда бы ты хотела перебраться из Химмельсталя?

— Чисто гипотетически?

— Ну да.

Коринна посмотрела на небо, глубоко вздохнула и ответила:

— В какой-нибудь крупный европейский город. Где смогла бы работать в небольшом театре и заниматься, чем хочу. Ставить собственные пьесы. Как режиссер. У меня ведь драматическое образование.

— Не удивлен, — кивнул Даниэль.

Его так и подмывало сказать: «Я поеду с тобой, Коринна. Буду помогать тебе, пока не найдешь свой театр. Я ведь переводчик, могу работать где угодно».

На мгновение воображаемое будущее отчетливо, вплоть до мелочей, предстало перед его мысленным взором: он и Коринна в старой квартирке возле парка. Коринна в джинсах, футболке и солнечных очках сидит, скрестив ноги, на полу, в лучах солнца, зеленоватых от листвы снаружи. В ее веснушчатых руках кипа рукописей.

— Недавно вечером ты ужинал с Самантой, — сказала вдруг девушка.

Даниэль даже вздрогнул от неожиданности. Саманта? Женщина, проведшая в клинике целых восемь лет. С тех пор он больше ее не видел, и ему почти удалось убедить самого себя, что их свидание было всего лишь сном, в особенности заключительная его часть.

— Откуда ты знаешь? — изумленно спросил он.

Коринна пожала плечами и отрезала себе ломтик сыра. Корова перестала чесаться и пристально уставилась на них поверх ограды и рядов покосившихся крестов. Ее колокольчик наконец-то смолк.

— Я смотрю, вы, деревенские, с клиникой в постоянном контакте, — продолжал Даниэль. — Большинство посетителей пивной — ее пациенты, так ведь? Вчера вечером я там многих узнал.

— Да ну? — усмехнулась девушка.

— Клиенты с кучей денег, которые им, в общем-то, и тратить больше негде.

— Тут ты абсолютно прав. Но к чему ты клонишь?

— Как мне представляется, бизнес в деревне в основном как раз и строится на пациентах. Все-таки клиника довольно большая. Наверняка людей в ней не меньше, чем в самой деревне. И некоторые ее жители, несомненно, работают в клинике. На кухне, уборщиками и так далее.

— Ну естественно. Это же очевидно.

— Руководство клиники к деревенским относится доброжелательно. Позволяет вам пользоваться спортивным залом, библиотекой, бассейном. А вы отплачиваете той же монетой. Например, предупреждаете, если кому-то из пациентов вздумается бежать. Вы никогда не подвезете тех, кто хочет покинуть клинику. Я прав?

Коринна рассмеялась и покачала головой, заворачивая сыр в вощеную бумагу.

— Да что ты такое несешь?

— Из всех, кого я здесь повстречал, ты первая отнеслась ко мне благожелательно, — продолжал Даниэль. — Остальные даже и не пытались скрыть враждебность. Больше никто не хочет мне помочь.

Девушка сидела с завернутым куском сыра в руках, взирая на него с полнейшим недоумением. Корове надоело их разглядывать, и она поплелась обратно на пастбище.

— Помочь тебе? В чем?

— Ты сейчас думаешь, что разговариваешь с Максом, да? Что ты его знаешь? А помнишь волосатого мужика с бородой, который сидел с Максом в пивной на прошлой неделе? Его брата?

Она нерешительно кивнула. Вид у нее уже был несколько испуганный.

— Я объясню.

По ходу его рассказа Коринна теребила браслет на руке и искоса поглядывала на него.

— Близнецы? — наконец переспросила она.

Даниэль кивнул.

— Ты мне не веришь, так ведь?

— Даже не знаю. Но это объясняет, почему ты говоришь такие странные вещи. И ты в самом деле совсем другой. Ведешь себя по-другому, я хочу сказать.

— Ты должна помочь мне выбраться отсюда, Коринна. Мне никто не верит. Как далеко отсюда ближайший город?

Она рассмеялась.

— Очень далеко.

— У тебя есть машина?

— Нет, я даже водить не умею.

— Но наверняка у тебя есть знакомый с машиной.

Девушка печально на него посмотрела.

— Ничего не получится. Я бы очень хотела помочь тебе. Правда. Но вытащить отсюда тебя могут только врачи. Это они принимают решения.

— Они и за тебя принимают решения?

Коринна закусила губу и ничего не ответила.

Даниэль склонился к ней и повторил вопрос:

— Врачи и за тебя принимают решения, Коринна?

Сникнув, она тихонько ответила:

— И за меня тоже. Они решают всё.

Даниэль хотел было возразить, но не успел он вымолвить и слова, как прозрачный воздух сотряс жуткий вой. Он доносился откуда-то из-за деревьев и был таким пронзительным, истошным и исполненным ужаса, что его едва ли мог исторгнуть человек.

— Что это было? — прошептала Коринна.

Самым логичным ответом было бы «корова», но животные продолжали мирно пастись, совершенно не обеспокоенные этим странным звуком. Что, с другой стороны, могло служить доказательством предположения девушки насчет их глухоты.

Затем вой раздался снова, на этот раз еще даже более пронзительный.

— Это человек, — заключил Даниэль и поднялся. — Наверно, что-то случилось.

Он стал всматриваться в деревья. Коринна взяла его за руку.

— Не ходи, — твердо сказала она. — Я вызову помощь. Только не ходи туда.

Девушка принялась лихорадочно рыться в рюкзачке и в конце концов отыскала мобильный телефон.

— Не ходи, — повторила она, набирая номер, и затем поднесла телефон к уху. Все это время она не отпускала Даниэля.

Человек — Даниэль уже нисколько не сомневался, что это был именно человек, — теперь завывал из леса практически безостановочно.

Он высвободился и бросился вверх по склону.

Его глазам понадобилось несколько секунд, чтобы после яркого света на пастбище приспособиться к сумраку елового леса.

Сначала он заметил только одного из двух человек, стоящего широко расставив ноги в опущенной на лоб ковбойской шляпе. Даниэль узнал в нем Тома, чокнутого резчика по дереву.

Еще несколько секунд ему понадобилось, чтобы увидеть и второго человека — совершенно обнаженного, привязанного к стволу ели. Его тощее и невероятно волосатое тело полностью сливалось бы с корой ели, если бы не темно-красная кровь, обильно стекающая по его груди, животу и ногам из многочисленных ран.

Сцена здорово смахивала на постановку некоего доисторического языческого ритуала с человеческим жертвоприношением. Зрелище было отталкивающим и каким-то нереальным.

— А теперь отметочка за восьмой чурбан, — торжественно протянул Том, медленно протягивая нож к стянутому веревкой животу жертвы.

Он осторожно пощекотал кончиком ножа пленника, всматриваясь ему в лицо. Тот задрал голову кверху и отчаянно взвыл. Резчик отдернул нож.

— Ты чего орешь? Я тебя даже и не тронул!

Привязанный к дереву быстро взглянул на свой живот, и тут Том со смехом полоснул его под пупком. Тело жертвы напряглось от нового воя, сдавленного и надтреснутого, словно звук какого-то сломанного инструмента.

Даниэль меж тем продолжал стоять как вкопанный. Пока ни один из мужчин его не заметил.

Коровы находились очень близко. Он не видел их, однако назойливое металлическое бренчание их колокольчиков сливалось с воплями несчастного, еще более усугубляя атмосферу сюрреалистического кошмара.

— Ты вроде как тиснул четырнадцать полешек, а? — вскричал Том. — Так четырнадцать или больше?

Да он же абсолютно безумен, подумал Даниэль. Кому звонила Коринна? Есть ли у них в деревне полицейский? Вряд ли. От сонных и отрешенных сельчан помощи тоже ожидать было бессмысленно. Может, она позвонила в клинику? Привязанный стремительно терял кровь, а Том в любой момент мог нанести удар, который разом прикончит жертву.

Трезвон колокольчиков и завывания несчастного заглушали шаги Даниэля, пока он под прикрытием елей подкрадывался к месту экзекуции. Наконец он замер за густыми ветвями совсем близко от Тома, однако нечаянно задел одну из них, и та закачалась. Безумец так и подпрыгнул на месте и прямо на лету развернулся, словно лягушка приземлившись на согнутые ноги, после чего уставился на колышущуюся ветку. Даниэль замер.

Сквозь зелень иголок он увидел, как Том сделал шаг вперед и схватил предательскую ветку. Казалось, укрытие Даниэля вот-вот обнаружится. Ноги у него стали словно ватные.

Однако мысль Тома устремилась в неожиданном направлении: его как будто заинтересовала сама раскачивающаяся ветка, нежели причина ее колебаний.

— Лапник, — задумчиво произнес он, легонечко подергивая ветку. — Ну конечно. Пожалуй, выпотрошу-ка я тебя да набью лапником.

На мгновение Даниэль решил, что безумец все-таки заметил его и теперь обращается к нему. Он уже готов был вскинуть руку, чтобы защититься от ножа, как вдруг Том отпустил ветку и повернулся к своей жертве.

— Да, именно так я и поступлю, — убежденно провозгласил он, словно бы осененный гениальной идеей. — Черт побери, да! Лапник! Получится здорово.

Тома как прорвало, и он принялся оживленно вещать, в то время как Даниэль наблюдал за ним из укрытия. От его внимания не укрылось, что по мере роста воодушевления резчика его хватка на ноже становилась все слабее, пока во время одного из особенно эмоциональных взмахов оружие и вовсе не вылетело из его руки.

Даниэль прикинул расстояние между Томом и ножом на земле. Двигался резчик с проворством юнца, пружинисто и быстро, однако седые волосы и морщины на лице все же говорили за то, что ему идет не иначе как седьмой десяток. К тому же особенно сильным он не казался. Сколько времени ему понадобится, чтобы подобрать нож? Наверно, несколько секунд. А если он не успеет? Ведь после этого привязанного человека будет не спасти. Да и самому, возможно, тоже удрать не получится.

Даниэль проскользнул меж ветвей и стремительным броском оказался у Тома за спиной. Тот даже не успел ничего заметить, по-прежнему без умолку болтая и размахивая руками, и Даниэль обхватил его рукой за шею и повалил на землю. Шляпа безумца слетела, и его длинные седые волосы хлестнули Даниэля по лицу, оказавшись на удивление мягкими, словно ягнячья шерсть.

Он уселся верхом на хилую грудь Тома и попытался коленями прижать его руки. Тот немедленно принялся извиваться под ним, рыча и брызгая слюной, и у Даниэля возникло ощущение, будто он пытается совладать с диким животным. По-настоящему диким, опасным и изворотливым животным.

И в следующее мгновение животное это обзавелось когтем, красным от крови жертвы: Тому удалось дотянуться до ножа.

Даниэль резко вскочил и со всей силы топнул ногой по ладони резчика. Раздался хруст, словно треснула сухая ветка. Нож выскользнул из руки Тома, и Даниэль пинком отправил его подальше к деревьям, а потом вновь уселся на противника, удерживая его жилистое тело на земле. Резчик плюнул ему в лицо, а привязанный к дереву вновь завыл, под все тот же аккомпанемент коровьих колокольчиков.

— Так, все быстро успокоились! — раздался вдруг властный голос.

Не отпуская рук Тома, Даниэль огляделся по сторонам. Из-за деревьев со всех сторон к ним быстро приближались люди в форме с пистолетами на изготовку.

— Не двигаться! Всем оставаться на местах!

Привязанный зашелся истерическим смехом — то ли от облегчения, что его все-таки спасли, то ли над иронией только что услышанного распоряжения. Он продолжал смеяться, даже когда его освободили от пут и уложили на носилки.

Секунду спустя Том уселся на землю и уставился на свою правую кисть, беспомощно лежащую у него на коленях. Потом, словно раненого птенца, принялся осторожно поглаживать ее другой рукой.

— Ты повредил мне руку, — прошептал он, устремив на Даниэля обвиняющий взгляд. — В ней что-то сломано. Моя рабочая рука!

Двое мужчин в форме подхватили его под мышки и рывком поставили на ноги. Настал его черед выть, когда у него на запястьях защелкнулись наручники.

— Рука! Рука! — взревел он. — Поосторожнее с моей рабочей рукой! Больно!

Даниэль промолчал, когда наручники надели и на него. От удивления и потрясения он попросту лишился дара речи. Теперь-то он знал, что в мире, в котором он находится в данный момент, произойти может абсолютно все что угодно.

Его вывели из леса. Чуть поодаль на лугу стояла Коринна, разговаривая по мобильнику. Вид у нее был бледный и донельзя встревоженный. Когда Даниэль под конвоем людей в форме проходил мимо нее, она прижала телефон к плечу и крикнула ему:

— Я все видела. Я выступлю свидетелем! Не волнуйся!

Пастбище, буквально пару минут назад источавшее мир и покой, теперь кишело людьми в форме, фургонами и легковыми машинами.

Изрезанного мужчину уложили в один из фургонов и быстро увезли. Тома затолкали в другой, а Даниэля в третий. Он оказался в салоне без окон, по обеим сторонам лишь тянулись сиденья. И хотя руки у него так и оставались закованными в наручники, к его величайшему изумлению, его еще и пристегнули поясным ремнем, закрыв замок маленьким ключиком. Двое полицейских уселись на сиденья напротив него. Ведь это же полицейские, верно? Кто же еще может обладать такими полномочиями?

Даниэль уставился на ремень и воскликнул:

— Почему меня арестовали? Ведь это я…

Один из полицейских предостерегающе поднял руку:

— С этим мы разберемся позже. Сейчас главное — восстановить в долине порядок и спокойствие.

Задние двери захлопнули снаружи, и под крышей фургона загорелся свет. Поначалу очень слабый, он вспыхнул во всю силу, стоило двигателю завестись.

Даниэль отчаянно старался не впадать в панику. Возможно, на деле арест даже обернется на пользу. Наконец-то его увезут из долины. Конечно же, он не рассчитывал, что это произойдет в наручниках, но его хотя бы доставят в полицейский участок в ближайшем городе, где проведут расследование. Коринна и изрезанный мужчина выступят на его стороне, а уж Тома-то здесь наверняка и так за психа держат.

И все-таки ехать в тесном салоне без окон было жутковато. К горлу Даниэля подступила тошнота. И еще его не оставляло ощущение, будто машина постоянно поворачивает налево — что, несомненно, являлось лишь обманом чувств.

Наконец фургон остановился, и задние двери распахнулись. Они оказались перед каким-то крупным зданием, совершенно не походившим на полицейский участок. Даниэль огляделся по сторонам и увидел тянущийся до самого ложа долины парк, а вдалеке вертикальные желто-белые скалы с темными линиями ручейков.

А потом до него вдруг дошло, что ему знакома не только форма мужчин, но и они сами. Уж двое из них точно. Это они сопровождали его и Марко в медицинский центр.

Он по-прежнему находился в долине. В химмельстальской восстановительной клинике. А в это здание он приходил на прием к доктору Оберманн в… Черт, когда же это было? Вчера! Подумать только, вчера. М-да, время в Химмельстале ведет себя странно.

— Он здесь, — произнес по телефону второй охранник.

Стеклянные двери перед ними разъехались в стороны.

Собравшиеся за столом для заседаний мужчины и женщины деловито шуршали бумагами, но стоило Даниэлю в сопровождении двух охранников войти в комнату, как все они разом подняли на него взгляд, выражавший у кого интерес, у кого предвкушение, а у кого, пожалуй — хотя в этом Даниэль уверен не был, — и дружелюбие.

В одной из сидевших он узнал Гизелу Оберманн. Она была в наряде более элегантном, нежели во время их последней встречи. Еще она что-то сделала с прической, хотя Даниэль так и не понял, что именно. Гизела поднялась и подошла к нему. Взглядом она велела эскорту покинуть помещение, после чего приветственным жестом тронула его за плечо. Указав ему на свободное кресло, женщина обратилась к коллегам:

— Большинство из вас, несомненно, ранее уже встречались с Максом и знакомы с историей его болезни. Сегодня я пригласила его сюда отчасти из-за происшествия, имевшего место пару часов назад, и отчасти вследствие процесса, развивающегося вот уже некоторое время и, полагаю, представляющего для нас определенный интерес. Я очень рада, что вы смогли присоединиться к нам сегодня, — обратилась она к Даниэлю, — и что вы готовы помочь в наших исследованиях.

Даниэль смерил ее холодным взглядом. Врач подала все так, будто он явился по своей воле, в то время как правда заключалась в том, что его доставили в клинику в наручниках и предыдущий час он провел в приемной за чтением немецких и американских журналов. То и дело к нему заглядывала медсестра, принесла раз сок и бутерброды и постоянно просила подождать еще чуть-чуть. Наконец явились двое мужчин в голубой форме персонала и вежливо предложили ему следовать с ними на врачебный этаж.

— Может, для начала назовете свое имя? — продолжила Гизела Оберманн.

— Это что еще за чушь? — вмешался какой-то старик.

Даниэль знал его по инспекционным обходам. Доктор Фишер. Директор клиники и ее главврач. Волосы у него были что металлическая щетка.

— Выслушайте, пожалуйста. Это может оказаться гораздо важнее, нежели вам представляется, доктор Фишер. — Гизела снова повернулась к Даниэлю. — Как вас зовут? — спросила она с излишней артикуляцией, будто обращалась к слабослышащему.

— Даниэль Брант, — твердо и четко ответил Даниэль. — Брат-близнец Макса.

— Вот!

Гизела обвела сидящих за столом торжествующим взглядом. Мужчина рядом с доктором Фишером настороженно улыбнулся. Он единственный в помещении был одет в белый халат. И единственный выделялся темным цветом кожи. Индийского происхождения, предположил Даниэль. Кто-то поднял ручку и собрался было задать вопрос, но Гизела уже снова повернулась к Даниэлю:

— Последние несколько дней вы были несколько не в себе. Просили хозяйку вызвать такси, чтобы покинуть Химмельсталь. Верно?

— Мой визит завершился. Так что вполне естественно, что я хочу уехать из Химмельсталя, — раздраженно ответил Даниэль.

— Естественно, — повторила Гизела Оберманн. — Вы уже объясняли мне и хозяйкам, как здесь оказались. Не повторите ли и моим коллегам?

Даниэль глубоко вздохнул и постарался взять себя в руки.

— Мы выслушаем вас непредвзято и непредубежденно, — поспешила заверить его женщина.

Он в очередной раз изложил свою историю, как можно короче и по существу. Однако Гизела потребовала подробностей:

— Почему Макс хотел уехать отсюда?

Даниэль рассказал о проблемах брата с мафией и угрозах его итальянской невесте.

— И как… э-э… Макс узнал об этих угрозах? — поинтересовался какой-то мужчина с рыжей бородкой.

— Он получил письмо.

— Письмо? Здесь, в Химмельстале?

— Да. Во всяком случае, так он мне рассказал. Бандитам как-то удалось выяснить его местонахождение.

— И где теперь это письмо? — продолжал допытываться рыжебородый.

Взгляды всех присутствующих были устремлены на Даниэля, никто уже и не думал копаться в записях или созерцать потрясающий вид из окна.

— Понятия не имею. Думаю, он избавился от него. Зато я знаю, где фотография.

— Какая фотография? — в один голос спросили два других врача.

— Мафиози прислали ему снимок избитой девушки. Дать ему понять, что они не шутят. Фотография в его коттедже, если вам так хочется взглянуть на нее.

Гизела сосредоточенно закивала.

— Значит, Макс уехал из Химмельсталя, оставив вас здесь?

— Да.

— Не очень-то любезно с его стороны.

— Верно, но это вполне в его духе. Хотя я не исключаю, что с ним что-то случилось.

Несколько человек тянули руки, однако Гизела предпочла проигнорировать их.

— Не сомневаюсь, у всех вас множество вопросов, но я предлагаю перейти к событиям сегодняшнего дня. У вас был пикник с местной девушкой, верно? Не могли бы вы рассказать нам о случившемся?

Даниэль во всех подробностях изложил жуткое происшествие с Томом и привязанным к дереву мужчиной.

— Итак, вы подкрались к нему и разоружили его? — подытожила Гизела. — Зачем?

Даниэль ошарашенно уставился на нее.

— Чтобы остановить его, разумеется. Он же резал ножом связанного человека, пытал его! Ничего ужаснее мне в жизни видеть не доводилось!

Заговорила женщина постарше, на вид прямо типичная бабуля — в старомодных очках, с собранными в узел волосами и шалью на плечах.

— А вы знали, насколько опасен Том? — тихо спросила она.

— Ну, я же видел, что он вытворяет с этим бедолагой. Он просто конченый псих!

— И вы не опасались, что тоже можете пострадать? — продолжала выведывать бабушка.

— Вообще-то, да, мне было страшно.

Старушка кивнула и что-то отметила в своих записях.

— Вы встречались с Томом раньше? — спросил кто-то, кого Даниэль не успел заметить.

— Я познакомился с ним несколько дней назад, когда пытался выбраться из долины. И уже тогда понял, что он чокнутый. Хотя и не знал, конечно же, что настолько буйный.

— Вы заключали с Томом какие-либо сделки? — снова подал голос рыжебородый. Оторвавшись от испещренного записями блокнота, он с нетерпением и едва ли не влюбленно смотрел на Даниэля.

— Сделки? Какие еще сделки?

— Насчет дров. А то и какие-нибудь другие?

— Нет. — Даниэль рассмеялся. — С таким типом я ни за что не стал бы связываться.

— А с Андре Боннаром вели дела? — не унимался рыжебородый.

— С кем?

— Это которого Том пытал, — пояснила Гизела.

— Нет. Я даже ни разу с ним не встречался.

Рыжебородый перевернул страницу блокнота и снова принялся строчить как стенографист.

Даниэль оглядел собравшихся за столом мужчин и женщин. Он так ожидал встречи с этими уважаемыми докторами, и вот они все перед ним. Сборище идиотов.

— Я спас жизнь Боннару, или как там его зовут. Но охранники обращались со мной как с беглецом из дурдома, а потом привезли сюда в наручниках. А за несколько дней до этого меня заперли на отделении, где я чуть не погиб от пожара — и все из-за зверского режима безопасности в клинике. Я всерьез подумываю подать на вас в суд.

— Одну минуточку, — нахмурилась Гизела Оберманн. — О пожаре мне ничего не известно. — Она вопросительно огляделась по сторонам.

— Незначительное происшествие во время рутинной процедуры анализов, — отозвался доктор Фишер. — От непогашенной сигареты загорелся матрац. Персонал быстро его потушил.

— Незначительное происшествие? Да мы чуть не погибли! — вспылил Даниэль. — Марко вырубился от дыма. Я пытался его вытащить. Вся палата была в дыму.

— Ваш пациент преувеличивает, — бросил доктор Фишер Гизеле Оберманн.

— Тем не менее я хотела бы взглянуть на отчет об этом происшествии.

— Говорю же вам, не о чем даже отчитываться. Он всего лишь пытается выставить себя героем.

— Но меня это интересует, — не сдавалась женщина. — Все это очень и очень интересно.

— Так мы закончили? — не выдержал Даниэль. — Если да, я могу идти?

— Конечно, — откликнулась Гизела Оберманн. — Вам сегодня изрядно досталось и отдохнуть не помешает. Отныне можете не беспокоиться о Томе, за это я ручаюсь.

Даниэль фыркнул.

— Как раз Том меня совершенно и не беспокоит. Господи, да неужто до вас до сих пор не дошло, что вы держите у себя не того человека? Настоящий больной сбежал, и вместо него у вас здоровый. Вот о чем вам следует волноваться.

— У нас уйма времени на обсуждение этого вопроса, — заверила его Гизела.

— У вас, может, и уйма, но не у меня. Я покидаю это место немедленно.

— Как вам угодно. Можете вернуться в свой коттедж.

— Я подразумеваю, что покидаю клинику.

Даниэль встал и отпихнул кресло.

Рыжебородый так и замер с занесенной над блокнотом ручкой, явно ожидая продолжения тирады. В этот момент врач-индиец — который на вид как будто прикорнул, но при этом ухитрился сохранить прямую осанку — всхрапнул, и доктор Фишер шумно прочистил горло, после чего индиец тут же, словно кукла, распахнул глаза.

— Всего хорошего, — бросил Даниэль и вышел из комнаты.

Ночь выдалась чудесной и безмятежной.

Даниэль уже добрался до восточного конца долины и как раз подходил к мосту. Справа от него вода текла вяло, как в равнинной речке. Слева же она низвергалась с крутой скалы и дальше неслась глубоко внизу по узкому неприступному ущелью, выразительно залитому лунным светом, прямо как на полотне какого-нибудь представителя романтизма девятнадцатого века.

На другом берегу реки слева от дороги вздымалась испещренная подтеками вертикальная стена горы. Оглянувшись назад, Даниэль увидел деревушку с колокольней и, выше по склону, клинику. Небо над головой нависало темно-синим полупрозрачным холстом, натянутым меж двумя горными скатами. Пахло землей, травой и влагой.

Он уже сообразил, что автомобильная дорога огибает вытянутую долину по замкнутому эллипсу, своего рода петлей.

Но петля эта замкнута не полностью — где-то она да должна соединяться с другой дорогой, иначе как же тогда вообще попадают в долину?

Даниэль с самого начала решил отказаться от дороги вдоль северного берега реки, где и располагались деревня и клиника. Уж лучше попытаться пройти по южному, под вертикальной горой, что он прозвал Стеной. Именно так он и прибыл сюда. Жаль, конечно же, что заключительную часть поездки он тогда проспал и теперь не знал, где они въехали в долину и оказались на петельной дороге. Скорее всего, либо непосредственно перед постом тех охранников с металлоискателем, либо сразу же после него. Где гору покрывал папоротник. Или же папоротник ему только приснился? Ну ладно, раньше или позже он все равно доберется до перекрестка, от которого дорога поведет прочь из долины.

На этот раз Даниэль подготовился куда серьезнее и рюкзачок собрал уже для длительного перехода. Он намеревался пробраться под покровом тьмы как можно дальше. Если вдруг покажется какая-нибудь машина, спрячется и переждет, пока путь не освободится. Устанет, так отдохнет в каком-нибудь заброшенном сарае или просто под деревом. Может, даже удастся поспать пару часиков, а потом снова в путь. Помощи у других просить не будет, даже направление спрашивать. От деревенских-то и ожидать нечего — все они так или иначе на коротком поводке у клиники, даже милая Коринна. Испытываемое ею уважение к врачам попросту абсурдно. Невольно вспоминались старые шведские санатории, клиенты которых питают к ним пылкую преданность, но со всякими оговорками и претензиями.

Долина меж тем расширилась, и между горным склоном и дорогой появились небольшие луга и рощицы лиственных деревьев. Животных на пастбищах было не видать. Может, попрятались на ночь среди деревьев. Если они вообще здесь пасутся. Ну какую скотину удержит столь смехотворная преграда — простой провод, натянутый едва ли в метре над землей?

На проводе этом через регулярные промежутки висели какие-то знаки, тихонько покачиваясь на ночном ветру. Когда из-за облаков появилась луна, Даниэль взял один из них и прочел: «Зона 1». Следующий предупреждал на трех разных языках: «Опасно!» Так знаки дальше и чередовались — сначала «Зона 1», затем «Опасно!».

Он оглядел травянистый склон за ограждением и не увидел ничего такого, от чего требовалось бы предостерегать. Ни тебе стрельбища, ни стройплощадки, вообще никаких признаков человеческой активности. Лишь трава, деревья да скалы.

Вдруг издали донесся шум двигателя. Несомненно, со стороны клиники в его направлении двигалась машина. Даниэль быстро нырнул под провод и бросился через луг к ближайшей рощице. Надпись на знаках его по-прежнему несколько смущала, вот только приближающийся автомобиль представлял собой очевидную и непосредственную опасность, в то время как развешенное вдоль дороги предостережение оставалось непонятным, а возможно, уже давно и не актуальным. Пристроившись за густым орешником, он стал выжидать, пока машина не проедет дальше. Вместо этого, однако, автомобиль остановился, и из него вышли два охранника из клиники.

Мгновение спустя с противоположной стороны примчалась другая машина, которая затормозила возле первой. Из нее тоже вышли два охранника, и после недолгих переговоров все четверо пробрались под проводом и цепью растянулись по лугу. Двое быстро пошли к скале, а другая пара двинулась к рощице, где Даниэль и прятался.

Он стал отступать меж деревьев, прекрасно понимая, что где-то через полсотни метров упрется в скалу. После чего придется двигаться вдоль нее на запад, только и надеясь, что можно будет и дальше укрываться за деревьями.

Теперь он различал противоположный конец луга. Знаки на проводе трепыхались во мраке, словно гигантские белые мотыльки.

Охранники, увы, не отставали. Лучи их мощных фонарей короткими вспышками невпопад выхватывали из темноты стволы деревьев, знаки, участки скалистой стены.

— Ну что, видите его? — крикнул один из них.

— Нет, но он точно где-то здесь.

Даниэль снова быстро пролез под ограждением.

А в следующее мгновение из травы взметнулось что-то невообразимо ужасное и врезалось прямо в него, пробив кожу и мышцы.

Один за другим в конференц-зал стягивались члены химмельстальской исследовательской группы. Щурясь от утреннего солнца, вовсю заливающего комнату через панорамное окно, они рассаживались по своим привычным местам, открывали портфели и доставали блокноты и пластиковые папки.

Во главе стола стояла Гизела Оберманн, приветствуя каждого появляющегося коллегу напряженной улыбкой. Когда все собрались, она закрыла дверь.

— Надеюсь, у вас действительно веский повод для созыва собрания, — проворчал Карл Фишер, затем раздраженно открыл бутылку минералки и наполнил стакан. — Макс, — прочел он в сводке, что Гизела разложила для всех врачей. — Опять! Ну и что он отколол на этот раз?

— Приношу свои извинения, что столь неожиданно вызвала всех вас, — начала Гизела Оберманн. — К счастью, все мы проживаем в одном и том же месте и можем незамедлительно собираться для обсуждения экстренных новостей.

— Так что произошло? — осведомилась Хедда Гейне. Склонившись над столом, она уставилась на Гизелу поверх очков, словно обеспокоенная матушка-сова.

— Какие же новые подвиги он совершил? — язвительно подхватил Карл Фишер.

— Я как раз собираюсь рассказать вам, что произошло. Но сначала мне хотелось бы напомнить вам о вчерашнем собрании, на котором мы выслушивали Макса. Помните его заявления?

— Он говорил, будто его зовут как-то по-другому, — ответила Хедда Гейне.

— Даниэль Брант, — прочел в своем блокноте Брайан Дженкинс, водя пальцем по строчкам. — Брат-близнец Макса. Они поменялись местами.

— О, да! — фыркнул Фишер и глотнул минералки.

— И вы помните повод для вчерашнего собрания? — продолжила Гизела, игнорируя глумливый тон директора клиники. — Он рисковал собственной жизнью, спасая другого человека. Со всем вашим опытом и знанием Макса, осмелились бы вы утверждать, что это являлось характерным для него поведением?

— Нет, нет, — закачали головами несколько человек.

— Да он просто хочет привлечь к себе внимание. Определенно, своего он добился, — снова пробрюзжал Карл Фишер. — Но мы до сих пор не знаем, что же именно произошло.

— Произошло именно то, о чем он и говорил. Охранники подтвердили. Надо сказать, лично меня его поведение безмерно удивляет. Волей-неволей я задумывалась об истории, что он мне рассказал. Будто он близнец Макса, физически абсолютно схожий с ним, но совершенно иного характера.

— Вот честно, не пойму я, чего вы поднимаете из-за этого такой шум, — вновь затянул свое директор клиники. — Ложь — неотъемлемая черта подобных личностей. И, если не ошибаюсь, врет обсуждаемая личность куда чаще, нежели говорит правду. Так что не вижу здесь ничего нового.

Гизела согласно закивала:

— Именно так я сначала и рассуждала. Вот только на этот раз у него все тщательно продумано, основательно спланировано и исполнено. Те из вас, кто общался с Максом ранее, прекрасно знают, что ложь его рождается в одно мгновение и довольно быстро он от нее отказывается. Из всех тех баек, что он когда-либо пытался скормить мне, он ни разу не повторил ни одной. Они ему самому надоедают. Макс слишком сумасброден и нетерпелив, чтобы придерживаться собственного вранья хоть с какой-то долей постоянства. Но вот сейчас именно так он и поступает. Вот уже четыре дня он рассказывает различным людям одну и ту же историю.

— Полагаю, у него просто истощилось воображение, — буркнул Фишер. — Порой повторяются даже лучшие сказочники.

— Хочу вам напомнить о необходимости всегда задаваться вопросом, а что обсуждаемая личность от этого выигрывает? — снова заговорила Хедда Гейне. — Такие люди если что и делают, то исключительно с целью достижения какой-либо выгоды.

— По-моему, он четко дал понять, чего хочет добиться. Он хочет, чтобы его выпустили, — перебил ее Фишер. — Естественно, это невозможно, но, как говорится, надежда умирает последней. Гизела, у вас ведь достаточно опыта, чтобы не позволять манипулировать собой. Зачем вы отнимаете у нас время рассказами о его выходках?

Гизела Оберманн сделала глубокий вдох, взяла себя в руки и произнесла:

— В данный момент Макс находится в отделении интенсивной терапии с ожогами правой части тела. Этой ночью он зашел во Вторую зону.

За столом воцарилась тишина. Доктор Фишер принялся молча выводить в блокноте геометрические узоры.

— Он сильно пострадал? — спросила затем Хедда Гейне.

— Было темно, и охрана обнаружила его не сразу. Похоже, пролежал он там довольно долго. Но с ним все будет в порядке.

Брайан Дженкинс принялся сосредоточенно перелистывать свой блокнот.

— Это не он ли… Ага, вот. — Врач постучал пальцем по обнаруженной записи. — Август прошлого года. Подземный водовод.

Гизела устремила на него изучающий взгляд.

— Именно! Год назад Макс уже забирался во Вторую зону. Понимаете, что это значит?

Судя по выражениям лиц собравшихся, понимали не все.

— Действительно, это чрезвычайно важный момент. Как-никак у нас даже пословица родилась: во Вторую зону дважды не заходят, — напомнил доктор Пирс.

— Совершенно верно!

Гизела даже раскраснелась от возбуждения. Остальные как будто все еще соображали.

— Нечто в этом человеке представляется весьма и весьма странным, — продолжала врач. — Меня не оставляло подобное ощущение с самого вторника, когда он снова побывал у меня на приеме. И прошлым вечером я просмотрела записи наших предыдущих бесед.

Она умолкла и нерешительно глянула на Карла Фишера, нашептывавшего что-то доктору Калпаку. Все за столом ждали. Наконец, после подбадривающего жеста Хедды Гейне, Гизела продолжила:

— Я сравнила нашу недавнюю встречу с предыдущими и окончательно утвердилась в своих подозрениях. Кое-что значительно изменилось. Его жесты, осанка, используемая лексика, мимика, манера двигать головой, ходить и садиться. В общем, все характерные для отдельной личности черты — черты столь очевидные, что ни сама личность, ни окружающие о них толком и не задумываются. И тогда я подумала: да это же не Макс. Тело-то его, да. Вот только внутри него кто-то другой.

Балкон Гизелы Оберманн словно плыл по воздуху чудесным кораблем. Снизу поднимался запах сосновых иголок, влажной травы и талой ледниковой воды. День выдался пасмурным, над долиной низко нависали облака.

Врач поплотнее укрыла его одеялом, затем уселась в мягкое кресло рядом и спросила:

— Так что вам известно о Химмельстале, Даниэль?

— Роскошная клиника в красивейшей, но довольно опасной местности. А ее персонал представляется мне даже более чокнутым, нежели сами пациенты. Но кто здесь полнейшие психи, так это местные жители. Связь с внешним миром практически отсутствует. Каждый раз, когда я пытаюсь выбраться отсюда, меня как будто отбрасывает назад невидимой резинкой. Вот и все, что мне известно.

Он натянул на подбородок одеяло, что накинула на него Гизела. От шерстяной ткани пахло ее духами.

Было вовсе не холодно, но контролирующий температуру его тела «внутренний термостат» капризничал, и порой от поврежденных участков ноги и плеча по всему телу ни с того ни с сего растекался ледяной озноб, а в следующее мгновение его сменял жар. Впрочем, его заверили, что такие перепады являются хорошим признаком, поскольку говорят о том, что нервы не пострадали.

— Получается, вы ничего толком не знаете. И наша клиника наверняка представляется вам несколько странной.

— Мягко выражаясь, — с горьким смешком отозвался Даниэль.

— Мне пришло в голову, что вас стоит рассматривать как вновь прибывшего в Химмельсталь. И ввести в курс дела, как я обычно и поступаю с новичками.

Гизела Оберманн устроилась в кресле поудобнее.

— Пожалуй, придется начать с самого начала. На объяснения потребуется какое-то время.

Даниэль лишь пожал плечами под одеялом.

— Я здесь и так почти две недели. Могу задержаться еще ненадолго. Так что о такой мелочи не переживайте.

— Хорошо. Вам ведь известно, что такое психопатическое поведение?

— Ну естественно, а что? Психопат — это человек без совести. Злой человек.

— Последнее определение профессионалы, конечно же, не употребляют. Хотя определение «злой» вполне соответствует личности, чьи действия вызывают страдания невинных людей, но при этом сама эта личность совершенно не испытывает чувства вины. Тем не менее, коли мы называем человека злым, это подразумевает у него наличие выбора. А делающий выбор, естественно, должен осознавать, из чего он выбирает. Психопату же разница между добром и злом попросту неведома.

— Но я уверен, что разницу они все-таки видят, — возразил Даниэль.

— Рассудком, вполне возможно. Они отдают себе отчет, что ложь, воровство и насилие — зло, точно так же, как дальтоник знает, что помидоры, кровь и закат красные. И в точности как дальтоник не способен пережить собственными ощущениями, что мы подразумеваем, когда говорим «красный», так же и психопат не способен воспринять наш посыл, когда мы называем что-то злом. Для него понятия вроде добра и зла, любви и вины — всего лишь пустой звук. Это очевидный порок, конечно же, вот только сам психопат от него отнюдь не страдает. Страдает окружающий мир. Самые жестокие преступления совершаются именно психопатами…

— Простите, — перебил ее Даниэль, — но к чему вы клоните? О каком психопате вы толкуете?

Гизела Оберманн удивленно уставилась на него, улыбнулась, сдерживая смех. Потом она на несколько секунд опустила взгляд на колени, несомненно успокаиваясь, и в конце концов снова обратилась к нему со всей серьезностью:

— Скоро поймете, Даниэль. А пока наберитесь терпения. Итак, как я сказала, самые жестокие преступления совершаются именно психопатами. И преступники, понятное дело, затем несут очень суровое наказание. Вот только… — Она многозначительно подняла указательный палец и вскинула брови. — Что, если люди, совершающие эти преступления, имеют небольшое медицинское отклонение, из-за которого их мозг отличается от нашего? Что, если их мозг совершенно не предрасположен к эмпатии? Справедливо ли тогда требовать от них проявления эмпатии и наказывать, коли они не способны на это? Не будет ли это тем же самым, что и заставлять страдающего параличом ходить? Или же требовать от человека с нарушением обучаемости, чтобы он разгадывал сложные логические головоломки? Они попросту не могут. Грубо говоря, на это им не хватает мозгов.

— У вас имеются научные доказательства для подобного заявления или же вы вывели его самостоятельно? — осведомился Даниэль.

— Немного и того, и другого. В результате исследований мы получили уйму результатов, подтверждающих отличие мозга психопата от мозга обычного человека, хотя пока еще и недостаточно, чтобы оценить весь масштаб явления. Может, нам удастся разрешить загадку в следующем году или через десять лет. А может, и вовсе никогда не удастся. Тем не менее представляется несомненным, что мозг психопата имеет некоторые отклонения. Наблюдаются ярко выраженные отличия во фронтальной доле и миндалине, необычные мозговые волны под воздействием эмоциональных раздражителей, гиперактивность дофаминовой системы и ряд других факторов. Данные отличия — физиологические и поддающиеся количественной оценке. И если все эти люди поступают именно так вследствие физического дефекта, правомочно ли наказывать их, Даниэль? Запирать в жутких тюрьмах или даже, как в некоторых странах, казнить?

— Лично я против смертной казни, — заявил он, поглаживая подбородок.

Он не брился вот уже несколько дней, и борода вновь начала отрастать. Его постоянно подмывало трогать ее. Посреди всей этой неразберихи щетина придавала ему хоть какое-то ощущение безопасности. Эдакая пушистая зверушка, неизменно находящаяся под рукой.

— Но общество, несомненно, должно защищаться от опасных преступников, — продолжил Даниэль. — Было ли у них детство несчастным, или там мозговые волны у них какие-то сверхъестественные, или еще что — неважно. Им нет места в обществе.

Гизелу его ответ, похоже, удовлетворил.

— Совершенно верно. Все попытки лечения или реабилитация успехом пока не увенчались. Уровень рецидивов, повторно совершенных преступлений среди психопатических преступников тревожаще высок. Психопатия остается неизлечимой. И потому вместо лечения следует наказание.

Она достала из кармана портсигар с длинными и тонкими сигариллами.

— Если только, — врач закурила, — не имеется третий вариант.

— Вы хотите втянуть меня в какую-то нравственно-философскую дискуссию, что ли? — не выдержал Даниэль. — Думаю, вам следует поискать другого собеседника. Я же предпочел бы услышать от вас объяснения произошедшего со мной на лугу. Мне в жизни не встречалась электрическая изгородь, которая способна причинить настоящие физические ожоги. Что за животных ею удерживают? Слонов?

Гизела протянула ему портсигар, но он покачал головой. Врач откинулась в кресле и несколько раз задумчиво затянулась, выпуская дым над перилами балкона.

— Третий вариант, — повторила она, словно бы и не слышала вспышки Даниэля.

Может, она тоже малость чокнутая? Для психиатра, вообще-то, не столь и необычно.

— Ну и что за третий вариант? — сдался он.

Гизела какое-то время молча курила, затем снова заговорила:

— Небольшой исторический экскурс. Четырнадцать лет назад в Турине состоялась крупная европейская конференция по психосоциальным личностным расстройствам, широко известная как Психопатическая конференция, на которой собрались множество неврологов, психиатров, политиков и философов. Они делились результатами своих исследований, вели дебаты, спорили. И сутки напролет бились над вопросом, как же нам этически обоснованно защититься от подобных чрезвычайно опасных личностей. В ходе ожесточенных дискуссий постепенно выработалась точка зрения, приемлемая для всех. Обязательной была признана некая форма долгосрочной — возможно, даже пожизненной — изоляции, только не в заведении вроде тюрьмы или психиатрической лечебницы. Это должна быть обстановка, предполагающая достойную жизнь и свободу в неких четко обозначенных границах. Место, где люди смогут вполне пристойно жить. Причем оно должно быть довольно большим, поскольку обитать в нем, очевидно, предстоит изрядному количеству людей. И для них оно до конца жизни и будет составлять весь их мир. С нормальным существованием — насколько только это возможно. Тамошние обитатели будут обеспечиваться собственным жильем и иметь какое-то занятие, некую целенаправленную деятельность. Они смогут вести бизнес, исследования, заниматься спортом, равно как и развивать различные навыки. В общем, жить небольшим, но полноценным обществом.

— Звучит вполне разумно и удобно, — отозвался Даниэль.

— В зависимости от того, как посмотреть. Естественно, место должно быть полностью изолированным от внешнего мира. И неизменно подчеркивалось, что оно будет совершенно отличным от исторических аналогов содержания сходных групп, вроде колоний прокаженных и так далее. Суть проекта заключалась отнюдь не в том, чтобы спрятать людей подальше от здоровых и позабыть о них. Как раз наоборот, задуманное место должно было являть собой центр исследований, предлагающий уникальную возможность изучать психопатов в контролируемых условиях в относительно естественной среде. Не наказывать и не обеспечивать уход. Но изучать. Исследовать, наблюдать, оценивать. С намерением в конце концов раскрыть загадки психопатии, выявить ее причины и предложить эффективное лечение. Таковой представлялась цель, пускай и отдаленная.

— Колония психопатов, — присвистнул Даниэль.

Гизела Оберманн потянулась к перилам и стряхнула пепел за балкон.

— Вроде того. Делегаты конференции все как один сошлись на этом. Проблема оставалась за местностью. Большинство считало, что для эксперимента подобного рода очевидным выбором будет какой-нибудь остров. Рабочая группа принялась рассматривать различные варианты. В итоге выяснилось, что количество изолированных островов с условиями для пристойной жизни весьма ограничено. Практически все, отвечающие требованиям, уже давно заселены и освоены. Остававшиеся не имели питьевой воды или естественной гавани или же обладали слишком суровыми условиями для безопасного поселения. Официально проект дальше этого и не продвинулся.

Вдруг она умолкла, повернулась к Даниэлю и с неожиданным подозрением спросила:

— Вы вправду ничего этого не знаете?

— Не знаю. И я не понимаю, зачем вы все это мне рассказываете. Так что же произошло с проектом?

— Был составлен заключительный отчет. Теперь-то он затерялся среди прочих в архиве. — Гизела снова стряхнула пепел за балкон. — На этом официальная история и завершилась. Однако один из делегатов, нейропсихиатр, просто так оставить идею не пожелал. Один знакомый между делом рассказал ему об автомобильной поездке по Швейцарским Альпам, во время которой он оказался в узкой обезлюдевшей долине со множеством ветхих амбаров и заброшенным зданием какой-то клиники. Психиатр — мой теперешний босс, Карл Фишер — посетил долину и пришел к выводу, что она идеально отвечает цели. Он добился финансирования, и через несколько лет Химмельсталь превратился в изолированную долину для психопатов, где они с тех пор могли жить и одновременно служить объектами исследований. Официального статуса у нас нет, однако правительства большинства европейских стран в курсе о нас и направляют к нам пациентов.

— Значит, я угодил в клинику для психопатов? — Даниэль хрипло рассмеялся. — Так вот почему деревенские предпочитают держаться от пациентов подальше. Но ведь не все здесь психопаты, верно? Если я правильно понял, тут уйма пациентов с проблемами, вызванными стрессом — нервным истощением, депрессией и прочими.

Врач взглянула на него и улыбнулась.

— Ох, Даниэль, я… Я еще вернусь к этому. Пока нужно объяснить вещи поважнее. Вот эти зоны, например, что вы знаете о них?

— Знакомства с ними мне избежать не удалось. В особенности с весьма неприветливой Второй зоной, — с горечью ответил Даниэль, жестом указав на свои ранения. — Но с удовольствием выслушаю ваши исчерпывающие объяснения. Сгораю от любопытства узнать, почему же вы подвергаете невинных посетителей пыткам электрическим током, вызывая у них серьезные ожоги.

— Это произошло непреднамеренно, и мне очень жаль, что вы столь пострадали. Вы не знали о зонах, в противном случае, конечно же, не стали бы бродить по ним. Нужно было рассказать вам об опасности. То есть мне нужно было рассказать, — поправилась Гизела. — Мне следовало проявить большую прозорливость и внимательнее отнестись к вашим словам. С моей стороны было непростительно не предупредить вас.

— О чем предупредить?

— Как я уже говорила, отведенная психопатам территория должна быть полностью отрезана от внешнего мира. Да, существует естественная географическая граница в виде окружающих долину крутых гор, но этого, конечно же, недостаточно, и требуются дополнительные преграды. Стены и изгороди не отвечают задуманному профилю проекта. И вот посредством Второй зоны мы создали скрытый, но чрезвычайно эффективный заслон. Зона окружает всю долину, в ней закопаны кабели под высоким напряжением. Удар током от них смерть причинить не способен, но пройти через зону невозможно.

— Так или иначе, мне вполне хватило.

— Вы упали и остались лежать на участке под напряжением. Охранники слишком долго вас искали и не отключили вовремя ток. Получение ожогов вроде ваших ни в коем случае не предполагается.

— Что же тогда предполагается?

— Запугивание. Воспрепятствование проходу. Выработка условных реакций. Наконец, лишение сознания, если уж кто-то проявит настойчивость и продолжит углубляться в зону. Чем дальше от границы, тем выше напряжение в кабеле.

— А Первая зона?

— Предупреждающая. Чтобы во Вторую зону не забредали по ошибке. Она пролегает между разрешенной для пребывания территорией и Второй зоной. Первая зона напичкана камерами и датчиками движения. Если кто-то игнорирует предостерегающие знаки и заходит в нее, немедленно поднимается тревога, и вскоре за нарушителем приезжает одна из патрульных машин охраны. Если повезет, еще до того, как он успеет добраться до Второй зоны. Но если во время вторжения машина находится далеко, тогда-то и может произойти история вроде вашей. Ну и, конечно же, существует Третья зона.

— А как же, — хмыкнул Даниэль. — И еще Четвертая, а потом Пятая.

— Нет-нет. Зон только три. Или, как мы обычно говорим, три скорлупы. Химмельсталь — вроде яйца о трех скорлупах.

Гизела пальцем изобразила в воздухе овал.

— Третья зона — это еще одна предупреждающая. Но она обращена наружу, ко всему остальному миру. Чтобы какой-нибудь горе-альпинист или заблудившийся турист не забрел во Вторую зону. Третья зона широкой полосой окружает предыдущие и проходит в основном по неприступным горам. Весьма маловероятно, что оттуда к нам кто-то заявится, но мы все равно расставили там знаки с предупреждением, что это военный полигон. Проход запрещен, в случае неповиновения жизнь нарушителей подвергается опасности.

— Военный полигон? И зачем врать?

— Химмельсталь… хм, не то чтобы совершенно секретный проект, но и не совсем гласный. Мы надеемся открыто заявить о себе, когда добьемся каких-то убедительных результатов. А если станем достоянием общественности сейчас, придется тратить уйму времени на объяснения и защиту проекта. А этого мы себе позволить не можем. В каждой стране Евросоюза мы имеем официальное представительство, так что ничего неправомерного не происходит. Но пока мы предпочитаем работать с некоторой степенью секретности.

Даниэль взглянул на Гизелу Оберманн. Теперь она сидела выпрямившись, глаза у нее лихорадочно блестели. Невероятно, но выглядела она счастливой. Словно только что узрела спасение души. Ни один из пациентов клиники, с которыми доселе ему доводилось пересекаться, не источал столько безумия, сколько эта женщина. Содержалась ли в ее словах хоть крупица истины, или же все это являлось плодом ее воображения? А вдруг на самом деле она — пациент, которому каким-то фантастическим способом удалось проникнуть во врачебный кабинет?

Он окинул взглядом долину. Облака серыми клубами плыли на фоне гигантских фигур на скалистой стене на юге. Именно там он и предпринял ночную попытку побега, через бледно-зеленый луг и лиственную рощу. Именно там охранники с криками загоняли его к горе, разрезая лучами фонарей темноту. Даниэль нисколько не сомневался в этом. И он знал еще кое-что: среди той растительности таилось нечто ужасное. Из-за чего он потерял сознание и получил ожоги.

— Эти зоны… — начал Даниэль, съежившись под одеялом.

— Да?

— Сюда ведь без проблем можно попасть по дороге.

— Если визит согласован, конечно. Но никак иначе. В месте пересечения трех зон дорога усиленно охраняется. Если незваный гость пренебрежет предупреждающими знаками и доберется до последней зоны, его незамедлительно остановит патрульный автомобиль. Порой такое случается с туристами, которых угораздило не туда свернуть.

— А со зваными гостями что?

— При наличии обоснованной причины для визита в Химмельсталь посетители — это могут быть сотрудники клиники, грузовики снабжения, приглашенные исследователи, родственники, наконец — обязаны заранее известить нас о приезде. Таких гостей заблаговременно засекут камеры наблюдения, и непосредственно перед Второй зоной их остановят охранники.

Даниэль вспомнил свое прибытие в долину. Темносиний фургон. Люди в форме, проверившие его металлоискателем и обыскавшие багаж.

— Если все в порядке, ток и сигнализацию вдоль дороги отключают, и машина может въехать в долину, — продолжала объяснять Гизела. — Сразу же после ее въезда ток подают снова, замыкая таким образом кольцо сигнализации вокруг всей территории.

— Автоматический шлагбаум, открывающийся и закрывающийся по сигналу, — тихонько проговорил Даниэль.

Гизела кивнула и аккуратно затушила сигариллу о перила.

— Именно. Скрыто, но эффективно. Как и система зон в целом — скрытая, но эффективная.

Она убрала окурок в портсигар.

— Обитателям Химмельсталя не приходится смотреть на уродливую ограду. Но они знают о существовании барьера, и они относятся к нему с почтением. Лишь немногие из них заходили в Первую зону — либо по ошибке, либо влекомые духом приключений, — где их тут же останавливали. И еще меньше преодолевали сеть контроля и проникали во Вторую. Вот только никому, раз побывавшему во Второй зоне, не придет в голову повторять этот опыт! И это-то самое примечательное. Ведь речь идет о людях, склонных к огромному риску, влекомых инстинктами. Именно такими являются подавляющее большинство психопатов. Подобные личности быстро забывают неприятный опыт и совершенно неспособны извлекать уроки из прошлого. И тем не менее: во Вторую зону дважды не заходят.

Врач умолкла, дожидаясь реакции Даниэля. Но он лишь вопросительно глянул на нее, и тогда, подавшись вперед, она добавила:

— Электрический шок относится к тем вещам, что откладываются непосредственно в памяти самого тела.

Гизела внимательно смотрела на собеседника, удостоверяясь, что он ее слушает. Даниэль даже ощущал ее учащенное дыхание, настолько она приблизилась к нему.

— Любой исследователь, ставящий опыты на животных, знает, что это самый действенный способ выработки условного рефлекса. Можно сколько угодно витать в облаках и по малейшей прихоти перестраивать собственное прошлое, вследствие чего снова и снова совершать одни и те же ошибки, но вот удар током стереть из воспоминаний невозможно. Он вытравливается в памяти на всю жизнь. Именно это нам и требуется, чтобы обозначить границу для психопатов: четкое послание, адресованное непосредственно телу и пренебрегающее сознанием, сколько бы им ни манипулировали. Переживание, которое ни один психопат не способен забыть или умышленно игнорировать. Такие вещи не подвержены сознательным воздействиям. Знание сродни инстинктивному, закрепляющееся на глубинных уровнях.

— Обжегшись на молоке, дуешь и на воду, — пробормотал Даниэль. — Старый добрый педагогический метод. Что ж, не могу не заметить, без подобного опыта я вполне обошелся бы. Но нет худа без добра. Стоило мне схлопотать удар током, как ваше отношение ко мне изменилось. Вы стали всё объяснять, даже обращаетесь ко мне по настоящему имени. Похоже, вы наконец-то осознали, кто я такой.

Гизела положила руку Даниэлю на одеяло, где предположительно находилась его ладонь.

— Простите, что не осознавала этого раньше. — В голосе Гизелы звучало искреннее раскаяние. — У меня возникли некоторые подозрения, однако уверенности недоставало.

— И что же в конце концов вас убедило?

Женщина рассмеялась.

— Я только что сказала вам. Во Вторую зону дважды не заходят. А Макс заходил в нее. Вы же сделали это снова. Это и доказывает, что вы две разные личности.

Использованный ею термин несколько смутил Даниэля.

— Макс тоже проникал во Вторую зону?

— Еще раз простите. Конечно же, вы не могли этого знать. Прошлым летом Макс предпринял попытку выбраться через подземный водовод реки. Во время периода обмеления он распилил решетку и забрался в тоннель. Наверно, думал, что зона поражает только на поверхности. Но внутри тоннеля установлена еще одна решетка. И даже несколько, но Макс добрался лишь до первой, потому что она под напряжением. К счастью, поблизости оказалась патрульная машина, и его сразу же вытащили.

Вдруг Гизела осеклась и встревоженно посмотрела на Даниэля.

— Что вы чувствуете, когда я вам это рассказываю?

— Удивление. — Он сглотнул комок в горле. — Так это произошло прошлым летом? Я и не знал, что Макс здесь так долго. Я думал…

— Что же вы думали?

— Да так, ничего особенного. Самое главное, вы наконец-то поняли, что я не Макс. Так было ужасно, когда меня только за него и принимали. Обвиняли во лжи и манипулировании. Какое-то время мне даже казалось, что в конце концов я просто сойду с ума от всего этого.

К удивлению Даниэля, из него непроизвольно исторгся хрипловатый смешок, и одновременно по щеке скатилась одинокая слезинка. Он поспешно вытащил руку из-под одеяла и вытер ее.

Гизела сочувственно улыбнулась и произнесла:

— Вы гораздо приятнее Макса.

— Но Макс является вашим пациентом. У вас, должно быть, возникли проблемы, что ему в конце концов удалось сбежать.

— Об этом не беспокойтесь. Уж с этим мы сами как-нибудь разберемся. Как вы себя чувствуете? Устали? Ожоги отнимают у организма много сил, даже поверхностные. Вдобавок на вас обрушилось столько нового. Может, хотите вернуться в палату?

Даниэль категорично покачал головой. Возвращаться в маленькую комнатушку в медицинском центре, где он провел последние несколько дней, желания у него не имелось совершенно. Вот было бы здорово, если бы все это оказалось лишь сном. Но воздух был таким свежим, что каждый вдох ощущался будто глоток прохладной воды. А в снах ведь так чувствовать воздух нельзя, верно? Вдобавок очень болели ожоги на ноге и плече. Нет, сознание его было ясным, как никогда прежде.

Гизела Оберманн взглянула на часы.

— Как раз время обеда. Мне заказать сюда чего-нибудь вкусненького?

Даниэль проковылял на костылях по балкону и на неповрежденной ноге перепрыгнул через порог раздвижных дверей в просторный кабинет Гизелы Оберманн. Еда уже поджидала на столе: две тарелки с филе ягненка и пюре из корнеплодов, плюс бутылка красного вина. Рядом стояла серебристая сервировочная тележка, и Даниэль сообразил, что обед доставили из ресторана, а не столовой для пациентов.

Женщина выдвинула для него стул и помогла сесть.

— У вас в клинике это обычное дело, что врачи угощают пациентов обедом в своем кабинете? — поинтересовался Даниэль, отрезая кусок розового мяса с ароматом тимьяна. Нож входил в ягнятину легко, словно в масло.

— Вовсе нет.

— А Макса вы угощали?

Гизела Оберманн прыснула со смеху и поспешила поставить бокал, который только подняла.

— Макса-то? Нет, конечно же. Он вообще являлся на приемы крайне неохотно. Не любил разговаривать со мной. Вы совершенно другой, Даниэль. После вашего предыдущего визита ко мне я весь вечер просматривала записи предыдущих встреч с Максом. И сравнивала их с записью нашей беседы. Разница во всем бросалась в глаза почти сразу же. Тело то же. Но все равно другое.

— Гизела, вы о близнецах, что ли, никогда не слышали?

— Вот только, согласно нашим сведениям, у Макса нет брата-близнеца. Далее, имевшие место инциденты с пожаром и Томом. Ради спасения других людей вы рисковали собственной жизнью. Макс никогда бы так не поступил. Все это только подкрепляло мои подозрения. Тем не менее мои коллеги мне не верили. Они считали, что вы манипулируете мною. Но после вашего вторжения во Вторую зону отрицать факты уже невозможно. Это послужило окончательным доказательством.

Врач торжествующе улыбнулась.

— Доказательством чего? — насторожился Даниэль.

— Что ваша личность подлинная. И всеобъемлющая. Если бы в вас остался хоть малейший след от Макса, вы попросту не смогли бы войти во Вторую зону. Но вы стерли его полностью. Не знаю, как это произошло. Возможно, здесь имеется связь с вашим первым электрошоком…

— Моим первым?!

— Прошлым летом.

— Но то произошло с Максом, — запротестовал Даниэль.

Гизела поспешно закивала.

— Конечно-конечно. Когда вы еще были Максом. Тогда вы тоже потеряли сознание и на какое-то время даже лишились памяти. Вскоре вы поправились, но что-то с вами произошло. Вы стали спокойнее, замкнулись в себе. И когда к вам приехал брат, вы переняли его личность. Усвоили его язык тела и естественные манеры. А когда он покинул клинику, уверовали, будто вы — это он. И так превратились в Даниэля. Приятного, чуткого и бескорыстного человека. Даже если это лишь временно, все равно прекрасно.

Она улыбалась, глаза ее блестели.

— Это первый случай, когда нам удалось наблюдать перемену в нашем резиденте. Более того, позитивную перемену. Для наших исследований это весьма обнадеживающее событие.

Даниэля замутило. Он отложил вилку и нож.

— Так вот до чего вы додумались! — воскликнул он. — Что я страдаю раздвоением личности?!

— Не думаю, что «страдать» уместное слово. В вашем конкретном случае это исключительно положительный сдвиг. Даже если Макс и вернется, внутри вас останется Даниэль, и на нем-то нам и необходимо будет сосредоточиться и попытаться извлечь его заново. Все идет к тому, что это и есть наш долгожданный прорыв.

— Так вы не поверили ни единому моему слову? Не поверили, что Макс сбежал, а я его брат-близнец?

Вконец возмущенный, Даниэль попытался встать, но из-за боли в ноге снова рухнул на стул.

Гизела Оберманн аккуратно обмакнула рот льняной салфеткой.

— Даниэль, я всецело верю, что эта история реальна для вас, — дипломатично ответила она. — Но как Макс вы ничего не помните из своей жизни. В случаях диссоциативного расстройства личности потеря памяти скорее правило, нежели исключение.

От отчаяния Даниэль готов был разрыдаться.

— Но вы все равно отпустите меня, а?

— Отпустить? — Врач потрясенно воззрилась на него. — Нет, боюсь, нет. Ни в коем случае. Вы же золотое яйцо. Наше первое свидетельство успеха. Мы будем наблюдать за вами денно и нощно, чтобы убедиться, что вы в полном порядке. Кофе хотите?

Она взяла с тележки кофейник и две чашки.

Даниэль сокрушенно покачал головой. Наливая себе кофе, Гизела как ни в чем не бывало продолжала:

— Завтра я провожу собрание с коллегами и там-то и собираюсь представить свою теорию касательно вашего состояния. Уж на этот-то раз они мне поверят.

Она на мгновение растянула губы в улыбке и сделала глоток. Щеки у нее пылали, голос звенел от возбуждения.

— Надеюсь, мне не придется там присутствовать.

— Как это не придется? Даниэль, да вы же будете гвоздем программы! — Гизела протянула ему вазочку с шоколадно-миндальным печеньем. Он даже не взглянул на него.

— Так когда же меня отпустят?

— Когда тайна психопатии будет раскрыта. — Врач отправила печенюшку в рот и поставила вазочку обратно на тележку. — Ваша история болезни обещает обернуться нашим первым пролеченным случаем. Первый исцеленный психопат! И когда вы уже не будете нам нужны для исследований, тогда… — Она пожала плечами. — Что ж, вполне допустимо, что вы станете первым в истории человеком, которого выписали из нашей клиники.

Гизела внезапно застыла, будто до нее только дошел смысл сказанного и показался совершенно невероятным. Затем, однако, она снова оживилась.

— Выписали? Ну конечно! Почему ж нет-то? Вправду, почему нет?

— И когда?

— Ах… — Ее улыбка чуть померкла. — Как минимум через несколько лет. Серьезные исследования требуют времени, как вам должно быть известно. Но уход за вами будет безупречным, в этом не сомневайтесь.

Гизела протянула руку через стол и нежно погладила Даниэля по щеке. Он отшатнулся.

Да она же безумна, в который раз подумалось ему. Даже не стоит придавать значения тому, что она несет. Ее сумасшествие стало очевидно ему после первой же встречи. Эти мимолетные вспышки чего-то мрачного и надломленного в ее глазах. Как будто в окне появляется чье-то лицо и тут же скрывается, стоит лишь обратить на него внимание. Затем в голову ему пришла другая мысль.

— Вот вы все про психопатов говорите. Значит ли это, что Макс тоже психопат?

— А как же тогда он оказался в Химмельстале?

— Но ведь реальных оснований для такого диагноза нет, я правильно понимаю? Он лишь перегорел на работе. Маниакально-депрессивный психоз. Порой на него находит. Но это же не превращает его в психопата, разве нет?

Врач рассмеялась.

— «Маниакально-депрессивный психоз» и «порой находит»? Может, и так. Вот только сидите вы сейчас передо мной отнюдь не по этой причине, мой дорогой Макс—Даниэль. Погодите-ка, я вам кое-что покажу.

Гизела встала и подошла к небольшому картотечному шкафу позади рабочего стола. Достала из одного ящика пачку фотографий и затем положила ее перед Даниэлем.

— Эти снимки вам о чем-нибудь говорят?

Он посмотрел на верхнюю фотографию. Мертвый полуобнаженный мужчина, лежащий в луже крови на полу в ванной. Следующая: наполовину размозженное лицо этого же мужчины крупным планом. Единственный уцелевший глаз бессмысленно таращится из каши свернувшейся крови. Исполненный ужаса и отвращения, Даниэль поднял взгляд на врача. Та внимательно за ним наблюдала.

На следующем снимке была запечатлена обнаженная по пояс девушка. Живая, но зверски избитая. Отвернувшись от камеры, она демонстрировала спину и плечо, сплошь покрытые порезами и синяками. Чья-то рука придерживала ее длинные темные волосы, чтобы были видны ранения. Еще две фотографии с ней: спереди в полный рост и крупный план изувеченного лица. Полицейские снимки.

Последний Даниэль принялся внимательно рассматривать. Гизела тут же подалась вперед и шепотом спросила:

— Вы ее узнаете?

— Нет. Кто это?

— Они встали Максу поперек дороги. Обоим не повезло с ним столкнуться.

— А девушка-то кто?

— Итальянка, с которой Макс состоял в отношениях. Она бросила его и стала встречаться с другим. С ним.

Гизела взяла фотографию размозженного лица мужчины и сунула Даниэлю под нос. Он смотрел на нее несколько секунд, затем отвел взгляд в сторону.

Тогда врач разложила фотографии по столу.

— Что вы чувствуете?

— Уберите. Это отвратительно.

— Вы спрашивали о девушке, но не о мужчине. Девушка вас заинтересовала больше?

Даниэль яростно замотал головой, но смотреть на снимки по-прежнему избегал.

— Конечно же, то был отнюдь не первый раз, когда он проделывал подобное, так ведь? — продолжала Гизела.

Дрожащими руками Даниэль собрал фотографии и перевернул пачку изображениями вниз.

— Макс этого не делал, — уверенно заявил он. — Он никогда не проявлял склонности к насилию.

— Вот как? Насколько хорошо вы его знали? — усмехнулась женщина и отнесла снимки обратно в картотечный шкаф.

Какое-то время он молча сидел, затем покачал головой и повторил:

— Макс не мог этого сделать.

Гизела Оберманн пристально смотрела на него, ожидая продолжения. Даниэль, однако, предпочел не возвращаться к фотографиям. Делано равнодушным тоном он изрек:

— Значит, это клиника для психопатов?

— Да.

— Обнесенная скрытым барьером?

Врач кивнула.

— Но зоны окружают всю долину, а не только клинику. А как же тогда с внешним миром контактируют жители деревни?

Она непонимающе уставилась на него.

— Уж не хотите ли вы сказать, что сельчане… — Даниэль судорожно сглотнул. — Что они тоже пациенты?

— Не пациенты. Мы предпочитаем назвать их резидентами. В Химмельстале все резиденты. Одни проживают в корпусах клиники или, как вы, в коттеджах на ее территории. Другие — внизу в деревне или в собственных домах по всей долине. Все зависит от их предпочтений и рекомендаций руководства клиники.

Он обдумал сказанное, затем спросил:

— А вот эта пожилая женщина из пивной. Ханнелора. Она тоже… резидент?

Гизела кивнула.

— Но что она сделала? То есть за что ее сюда поместили?

Врач ответила не сразу.

— Как правило, мы не распространяемся о прошлом других резидентов. Но вы, несомненно, представляете собой особый случай. Да и потом, историю Ханнелоры и ее мужа и так знает вся долина. И, коли на то пошло, множество людей за ее пределами. Лет десять назад о них трубили все европейские газеты. Ханнелора и Хорст Фулхаус. Никогда не слышали о них?

Даниэль покачал головой.

— У них было восемь приемных детей, и шестерых из них они убили. В убийствах был замешан их родной сын, но, поскольку он не достиг совершеннолетия, его так и не признали виновным.

— Она убила шестерых детей? — ахнул он. — Как? Нет-нет, не говорите, я и знать не хочу.

История попросту не укладывалась у него в голове. Неужели это все правда? А ведь он действительно читал об австрийской паре много лет назад, вдруг вспомнилось ему. Ребенок на цепи в собачьей конуре — это же про них? И еще что-то про барабанную сушилку.

— А Коринна? Девушка из «Пивной Ханнелоры» — она тоже резидент?

— Как я уже сказала, кроме персонала клиники и научной группы, все здесь резиденты. Химмельсталь — не клиника в привычном понимании. Это общество, в котором у каждого собственная роль. Коринна подает выпивку и выступает с песенками в пивной. Талантливая девушка. Она нравится вам?

— Так что она сделала?

Гизела замялась.

— Думаю, Макс этого не знал. Тогда и я не могу сообщить вам этого.

Внезапно Даниэля со страшной силой замутило, и какой-то момент он всерьез опасался, что его вырвет прямо на стол, однако ему всего лишь не хватало воздуха из-за участившегося пульса.

Врач обняла его за плечи.

— На вас слишком много всего навалилось, вам необходимо отдохнуть. Я вызову кого-нибудь, чтобы вам помогли добраться до палаты.

Гизела позвонила по телефону внутренней связи, потом помогла Даниэлю подняться и подала ему костыли.

— Вы ведь хотели что-то сказать про девушку, — заметила она напоследок, когда он уже поковылял к двери.

— Какую девушку?

Он обернулся, и взгляд его сам собой зацепился за вешалку, которую Гизеле, несомненно, подарил Том — а скорее всего, продал. Вырезанное лицо с выпученными глазами и раскрытым в немом крике ртом.

— На фотографиях, что я вам показывала. Вы ведь узнали ее, верно?

— Нет, — ответил Даниэль твердо. — Никогда не видел ее раньше.

Он соврал. На самом деле он узнал в ней девушку со снимка, что Макс прятал у себя под матрацем. Те же самые черты, те же увечья. Наверно, этот снимок сделали вместе с остальными.

— Итак, у кого какие мысли?

Изображение на белом экране погасло, и на мгновение конференц-зал погрузился во тьму. Гизела Оберманн нажала на кнопку, и шторы с шорохом разъехались в стороны. Она сощурилась на панорамное окно, словно в нем начали демонстрировать новый фильм, на этот раз не такой захватывающий, зато грандиозный.

— Первая запись сделана в моем кабинете третьего мая этого года. Вторая — четырнадцатого июля, — пояснила Гизела, отворачиваясь от пейзажа за окном. Такая вот голубизна неба над горами, исполненная свежести и почти прозрачная, почему-то всегда вызывала у нее жажду.

— Просто изумительно! — воскликнула Хедда Гейне. — Я понимаю, к чему вы клоните, доктор Оберманн. На вид один и тот же человек. В обоих случаях на нем даже куртка одинаковая. И тем не менее: личность совершенно другая!

— Язык тела и вправду отличается, — пробормотал доктор Пирс, просматривая свои записи.

Значительную часть своей жизни Филип Пирс провел за исследованиями и едва ли обладал какой-либо клинической практикой. Всегда спокойный, аккуратный и до крайности осторожный. Гизела совершенно не понимала, как ему вообще удается выкручиваться. Его исследования никто не подвергал сомнению, несмотря на их абсурдную дороговизну и мизерные результаты. Единственным возможным объяснением представлялось отсутствие у него естественных врагов. Слишком мягкий, чтобы испытывать желание впиться в него зубами. Исследователь вроде него вполне мог рассчитывать на пожизненное содержание в Химмельстале.

— Как вы могли заметить, мужчина на поздней записи называет себя Даниэлем, братом-близнецом Макса, — подчеркнула Гизела. — Весьма примечательно, что у него действительно имеется брат, хотя они и не близнецы, и не далее как три недели назад он его навещал.

Женщина средних лет, явно предпочитающая носить мужские прически и одежду, подняла указательный палец.

— Да, доктор Линц?

— Как давно он объявил себя Даниэлем?

— Брат навещал Макса три недели назад. Тогда, как он утверждает, они и поменялись местами.

— Вы встречались с его братом, доктор Оберманн?

— Нет. Как правило, мы не встречаемся с посетителями. Конечно же, его видел кое-кто из персонала. Они описывают его как лохматого бородача в очках, эдакого богемного типа. Когда он покидал клинику, на нем была шерстяная шапочка. Естественно, за бородой и шевелюрой черты разглядеть сложно, особенно с расстояния. Но никто из тех, с кем я разговаривала, не заметил какого-либо особого сходства.

— И у Макса нет никакого брата-близнеца, — вмешался Карл Фишер, кивнув на пустой экран. — Не стоит обращать внимания на его байки. Он просто врет. Устраивает представление. Хотя, не могу не признать, на этот раз весьма неплохое. Вот только наши резиденты всю жизнь практиковались во лжи и манипулировании. Это неотъемлемые составляющие их характера.

— Лично у меня ощущение, что дело тут не во лжи, — возразила Гизела Оберманн. — Я все больше склоняюсь к мысли, что наш клиент на самом деле считает себя другой личностью.

— Диссоциативное расстройство? Раздвоение личности? Вы об этом? — Хедда Гейне не сводила с нее пристального взгляда.

Гизела с готовностью кивнула.

— В данном случае речь идет не о переключении между различными личностями, — поспешила она пуститься в объяснения, заметив ухмылку доктора Фишера. — Я склонна проводить параллель с теми случаями, когда рассматриваемая личность оказывается в неразрешимой ситуации, не видит из нее никакого выхода. Но при этом ей уже невмоготу оставаться такой, какой она является. В итоге человек отбрасывает долги, семейные конфликты и позорные поступки и возрождается в другом месте совершенно иной личностью, свободной от воспоминаний о прежней жизни. Всем нам известно, сколь несчастен был Макс в Химмельстале. Он так и не достиг стадии принятия, сосредоточившись на какой-либо серьезной деятельности, как поступает большинство наших резидентов. И всем вам известно о его неустанных стараниях подкупить и обворожить нас, чтобы мы отпустили его. Равно как и о его отчаянной попытке побега через подземный водовод. И однажды какой-то своей частью — адекватной — он в конце концов осознает, что отсюда ему уже не выбраться. Он лишился свободы из-за себя самого — такого, какой он есть. Другая его часть тем не менее продолжает искать пути выхода. И вот в один прекрасный день он попросту сбегает от себя самого. В личность, которая ни за что не угодила бы в Химмельсталь. В личность миролюбивую, бескорыстную и законопослушную. Образец для нее несколько дней находился у него перед глазами, к тому же он знал этого человека с самого детства — это его родной брат. И когда брат уезжает, он воссоздает его образ и вбирает в себя его личность.

На лицах вокруг стола отображался весь спектр ожидавшихся ею эмоций: скептицизм, замешательство, заинтересованность, насмешка. Лишь доктор Калпак казался совершенно безучастным, просто сидел себе, потупив свои миндалевидные глаза. Гизела сосредоточила взгляд на самом благожелательном молодом мужчине — приглашенном исследователе, с которым не была лично знакома, — и добавила:

— Процесс это подсознательный, ни в коем случае не сознательный. Но он упростил его утверждением, будто его брат, который старше его на два года, на самом деле является близнецом.

— Что ж, весьма захватывающая гипотеза, доктор Оберманн, — проговорил Карл Фишер подозрительно елейным тоном. — А с чего вы решили, будто процесс подсознательный?

— Из-за такой обстоятельности трансформации. Она охватывает все его существо. Как вы и сами могли видеть.

— Хм, — задумчиво изрек доктор Фишер.

Он дождался, пока взоры всех присутствующих не обратились на него, и тогда продолжил, неспешно и спокойно, четко произнося слова, будто обращающийся к первоклашкам учитель:

— Все упомянутое вами является частью актерского репертуара. Макс — великолепный актер. С врожденным даром, оттачивавшимся на протяжении всей его жизни. Вы же видели его игру в пьесе прошлой зимой, верно? Лично на меня она произвела впечатление. Перед нами словно предстал совершенно иной человек. Он даже двигался и говорил по-другому. И сейчас он проделывает то же самое. Макс полностью контролирует свои действия. Понаблюдайте за ним, когда он будет считать, что за ним нет надзора. Наверняка вернется к своему обычному поведению.

— Та пьеса… — осторожно вмешался доктор Пирс. — Насколько я помню, в ней рассказывалось о женщине, притворявшейся одновременно двумя разными, хорошей и плохой. В итоге ей удалось всех одурачить. Макс вполне мог почерпнуть из этой постановки идею для своей аферы.

— Как я и сказал: он морочит вам голову, Гизела, — безапелляционно бросил Карл Фишер.

Женщина притворилась, будто не заметила, что Карл Фишер в своем заявлении опустил обращение «доктор», как это было заведено на собраниях в конференц-зале.

— Доктор Фишер, — начала она с деланой обходительностью. — Обмануть можно любого из нас. И день, когда мы решим, будто обмануть нас невозможно, станет для нас роковым. Мы должны постоянно пребывать начеку, и я весьма признательна вам за напоминание. Несомненно, мы ни в коем случае не должны забывать об исключительном актерском таланте Макса. Тем не менее убедили меня не его физические манеры, но его бескорыстное поведение в течение последних недель.

— Что именно вы имеете в виду, Гизела? — поинтересовалась Хедда Гейне, благожелательно смотря на нее поверх очков.

— Что я ему верю. Он обманул не меня. Он обманул себя. Естественно, многим нашим пациентам удавалось убедить себя, будто они совершенно нормальные, обычные люди. Но Макс в этом плане их обошел. Он столь отчаянно хочет убраться отсюда, что с помощью своего врожденного актерского дара создал для себя новую личность.

— Диссоциативное расстройство личности — случай крайне редкий, когда дело касается наших резидентов, — вновь вмешался доктор Пирс. — Насколько мне известно, в клинике мы ни разу не ставили такого диагноза. И в истории болезни Макса ничто не указывает на вероятность подобного исхода. Его личность неизменно представлялась очень стабильной.

Хедда Гейне согласно кивнула и заметила:

— Раздвоение личности встречается чрезвычайно редко вообще при любых обстоятельствах. За все годы своей практики мне так и не довелось столкнуться с подобным расстройством. Я только читала о нем.

На плечах у нее была накинута заколотая брошкой шаль с рисунком из больших роз, и когда она заговорила о раздвоении личности, Гизеле невольно подумалось, что ее коллега здорово смахивает на русскую матрешку. Откроешь ее, а внутри еще одна старушка в шали, а потом еще и еще, пока не доберешься до маленькой, но цельной Хедды.

— Данный феномен неизменно вызывает широкий интерес, — подключилась и доктор Линц. — И некоторые специалисты утверждают, будто все эти новые личности возникают не спонтанно, но извлекаются психотерапевтами во время сеанса гипноза и являются нежелательным побочным эффектом лечения.

У Гизелы тут же вспыхнули глаза.

— Именно об этом я и подумала! Что это побочный эффект лечения. Но только наоборот — желательный побочный эффект!

Во взглядах собравшихся читалось непонимание.

— И еще я вспомнила про проект «Пиноккио», — тихо проговорила Гизела. — Доктор Пирс, что скажете?

Карл Фишер вдруг издал сдавленный стон и заерзал на месте, словно по-настоящему испытывал физическую боль. Пирс встревоженно взглянул на него, затем повернулся к Гизеле.

— Прошу прощения, доктор Оберманн, но в упомянутом вами проекте подобных результатов не отмечалось. Изменения в поведении носят весьма кратковременный характер. В лучшем случае. Глубинных изменений личности добиться так и не удалось. Как бы я ни старался… Но нет. Мне ни разу не удалось выявить перемену, хоть сколько-то схожую с той, что вы описываете.

— До сих пор, возможно. Но вдруг это что-то совершенно новое. И вот-вот последует прорыв, — оптимистически отозвалась Гизела.

Доктор Пирс лишь сочувственно улыбнулся.

Гизела Оберманн огляделась по сторонам в поисках поддержки или хотя бы интереса коллег. Увы, все как один откровенно скучали, даже молодой приглашенный исследователь. Брайан Дженкинс раздраженно щелкал шариковой ручкой, созерцая альпийский пейзаж за окном.

Гизела разочарованно вздохнула.

— Тем не менее лично у меня сложилось впечатление, что произошла какая-то перемена. Позволяющая надеяться на прогресс.

— Никакой перемены, Гизела, — устало произнес доктор Фишер. — И, как ни печально, никакой надежды.

— Ну и какой тогда смысл в наших исследованиях, если мы сами не верим в возможность перемены? — рассерженно вскричала Гизела. — Разве не этим мы здесь занимаемся? Смотрим в оба и держим ухо востро, чтобы уловить мельчайшее изменение и с помощью него нащупать путь к излечению? Если нет, тогда лучше нанять побольше охранников, а самим разъехаться по домам!

— Что ж, возможно, именно так нам и следует поступить, — ответил Карл Фишер, взглянув на часы. — После проведенных здесь девяти лет я подумываю об этом все чаще и чаще.

— Доктор Фишер, да как вам не стыдно!

Гизела обернулась к остальным.

— Давайте сделаем перерыв на полчаса. А потом снова встретимся с Даниэлем.

Она встала, и взгляд ее упал на пейзаж в панорамном окне. Перед скалистой стеной парили две большие птицы. То удалялись, то вновь приближались к чернеющими линиям на ее поверхности, будто бы пытаясь их расшифровать. На вид это были какие-то хищники.

Когда врачи вновь начали собираться в конференц-зале, Даниэль уже сидел рядом с Гизелой в конце стола. Его привели из палаты в медицинском центре два сотрудника клиники, и сейчас он ощущал себя подсудимым, которого под конвоем доставили из камеры на суд. Рассевшихся за столом женщин и мужчин он видел как сквозь туман. Коробка с контактными линзами находилась в коттедже, и ее так и не принесли ему, хотя он напоминал об этом уже несколько раз.

Представив его, доктор Оберманн тут же приступила к допросу, прямо как адвокат на суде.

— Вы с Максом близнецы, я правильно понимаю?

— Я повторял это уже миллион раз.

Собравшиеся наблюдали за ним с величайшим интересом, за исключением доктора Фишера, демонстративно разглядывавшего потолок.

— Расскажите нам о себе, пожалуйста.

Даниэль послушно принялся излагать свою историю, но тут Карл Фишер, делано подавив зевок, повернулся к доктору Оберманн и осведомился:

— Гизела, моя дорогая, зачем вы отнимаете у нас время этой чушью?

— Но мы обязаны его выслушать. Мне представляется совершенно очевидным, что мы имеем дело с новой личностью. Он напрочь лишен воспоминаний о своей жизни в качестве Макса.

Слово попросила Хедда Гейне:

— Если доктор Оберманн права, мы оказываемся перед моральной дилеммой. Не стоит ли нам озаботиться его безопасностью? Ведь он превратился в того, кого часть наших резидентов называет «ягненком». Возможно, ему необходимо предоставить дополнительную охрану.

— Никакой дополнительной охраны! — взорвался Карл Фишер, хлопнув ладонью по столу. — Он здесь по той же самой причине, что и остальные, и никаких привилегий не получит! Он представляет собой чрезвычайно изворотливую и расчетливую личность. Начитался о психиатрических отклонениях и теперь пытается стравить нас друг с другом!

— Доктор Фишер! — сорвалась на крик и Гизела. — Выбирайте выражения! Не забывайте, что обсуждаемый резидент присутствует на собрании.

— Ну так уведите его. Его присутствие более не требуется. Он все равно твердит одно и то же. Честно говоря, меня уже мутит от него.

Доктор Оберманн вскочила и кивнула Даниэлю.

— Я провожу вас в палату, — прошептала она.

— Все, тема закрыта, — объявил Карл Фишер, едва лишь за Гизелой и Даниэлем закрылась дверь. — Прошу вас снисходительно отнестись к доктору Оберманн. Врач она целеустремленный и много работает. Вот только, боюсь, в последнее время на нее чересчур много всего навалилось. У кого есть что добавить или мы можем наконец-то завершить собрание?

— У меня вопрос не по теме, — подал голос Брайан Дженкинс, размахивая листком бумаги. — Тут у меня список ожидающихся приглашенных исследователей. Среди них некий Грег Джонс. Кто это такой, черт побери? Никогда о таком не слыхал.

Карл Фишер задумчиво провел пятерней по волосам, затем откашлялся и заговорил:

— Как вам известно, у нас имеется весьма щедрый анонимный благотворитель, жертвующий клинике немалые суммы. Это и есть Грег Джонс. Сам он предпочитает держаться в тени, так что прошу вас сохранить эту информацию при себе. Джонс владеет компанией по производству косметики, основанной еще его дедом. Какой-то безумец похитил его сестру, когда ей было одиннадцать лет. Семья согласилась выплатить огромный выкуп, но произошла накладка, и в условленное время денег похититель не получил. Девочку нашли в мусорном баке с перерезанным горлом. Грег Джонс жаждет раскрыть загадку психопатии. Благодаря его поддержке однажды мы, возможно, и придем к успеху. Как минимум мы обязаны удовлетворить его просьбу разрешить ему посетить и осмотреть клинику. Поскольку наш благотворитель не хочет поднимать излишнего шума, он желает прибыть с группой исследователей. Я обещал ему полную свободу действий. Мы будем обходиться с ним, как и со всеми нашими гостями.

Брайан Дженкинс присвистнул.

— Скромный миллиардер! Хм, необычно. Грег Джонс ведь его ненастоящее имя? Хотя ради бога. Пока он вкладывает денежки в Химмельсталь, может называться, как ему угодно.

По-матерински придерживая Даниэля за спину, Гизела Оберманн провела его к лифту, а затем по коридорам.

— Увы, мне не удается убедить коллег в верности своей теории, — посетовала она. — Большинство уверены, будто вы манипулируете мной. А доктор Фишер порой бывает совершенно невыносимым. Надеюсь, все это не слишком вас расстроило. Я не быстро иду?

Даниэль уже обходился без костылей, но все еще слегка прихрамывал. К тому же очень не хватало контактных линз. Внезапно он понял, каково быть старым, испытывать постоянные проблемы со зрением и ходьбой. Гизела чуть замедлилась.

— С учетом всех моих приключений в клинике, переживать из-за нескольких грубых слов даже не стоит, — махнул он рукой. — Кстати, что означает «ягненок»?

— Это местный жаргон. Так химмельстальские резиденты называют всех остальных. Людей с совестью и способностью сопереживать. Мы — ягнята. Существа для них глупые и мягкие, но вместе с тем и довольно привлекательные, насколько мне представляется. Чистые, невинные. Они видят в нас определенную красоту. Впрочем, мы-то, врачи, не расцениваемся ими как полноценные ягнята. И никто из персонала клиники. Потому что мы постоянно настороже и знаем слишком много. А вот настоящих ягнят здесь, пожалуй, как раз и недостает.

Даниэль подумал о Саманте, и тут ему кое-что пришло в голову.

— В долине живут как мужчины, так и женщины.

— В основном мужчины, — подхватила Гизела. — Восемьдесят процентов. Это вовсе не означает, что психопатия более характерна для мужчин, однако для нее действительно свойственно проявляться посредством особой жестокости, из-за чего мужчины чаще и попадают в поле зрения полиции и судебной медицины. Большинство резидентов к нам поступает именно от них.

— Но женщины-то все равно есть, — гнул свое Даниэль. — Резиденты обоих полов всю свою жизнь проводят здесь и свободно общаются меж собой. Но пока я не заметил ни одного ребенка. Ни в деревне, ни вообще где бы то ни было в долине. Ни одного!

— Мы стремимся, чтобы жизнь в Химмельстале протекала максимально естественно. И у нас нет запрета на сексуальные связи. Но, понятное дело, детей здесь мы позволить не можем. Все резиденты — и мужчины, и женщины — стерилизованы. Операция производится практически сразу же по прибытии.

Она сказала это так спокойно и буднично, словно речь шла о вакцинации против гриппа.

— Так, значит, и Макс…

Гизела кивнула.

— Каждый. А поскольку вы и Макс разделяете одно тело, это относится и к вам.

Она говорит о Максе. Не обо мне, сказал самому себе Даниэль. К нему это как раз и не относится!

— Поначалу мы опасались, что данная мера будет лишь провоцировать домогательства к женщинам. Вот только женщины в Химмельстале тоже способны показать зубы. Так что резидентам позволено сходиться, как им хочется. Это самое оптимальное решение. Естественные отношения. Причем некоторые составляли пары еще до прибытия сюда, вроде Ханнелоры с мужем из пивной. Конечно же, у нас многочисленны и мимолетные связи. Возникают в том числе и гомосексуальные отношения. Судя по всему, имеется даже проституция.

Они дошли до отделения Даниэля. Гизела набрала код, и двери открылись.

— Знаем мы, впрочем, обо всем этом не так уж и много, поскольку в личную жизнь резидентов не суемся. И да, каждый проходит проверку на венерические заболевания. Она тоже проводится сразу же по прибытии новичка. Проверка, затем, если необходимо, лечение. В итоге резидентам даже беспокоиться не о чем. Ни беременности, ни передающихся половым путем болезней. Сущий рай свободной любви, как мне видится.

Они остановились у палаты Даниэля.

— Ну, вот мы и на месте, — провозгласила Гизела и открыла дверь.

Даниэль, однако, не торопился заходить.

— Одну минуточку. Я знаю, что у идентичных близнецов ДНК совпадает, но если Макс подвергся стерилизации, тогда существует способ доказать, что я — вовсе не он. Стерильность ведь можно проверить, верно?

Врач рассмеялась.

— Возможно. Я же не специалист в этой области. Полагаю, мне придется получить у доктора Фишера разрешение на подобную проверку, хотя необходимости в ней и нет. Все знают, кто вы такой. Все, кроме вас.

Она пригласила его жестом в палату.

— А теперь отдыхайте. Надеюсь, скоро вы сможете вернуться в свой коттедж. А до той поры можете занять себя чтением вот этого.

Она вручила ему проспект с изображенной на обложке заснеженной горной вершиной.

— Здесь кое-какая информация о Химмельстале. Обычно мы даем эту брошюру вновь прибывшим, но, пожалуй, именно в таком качестве вас и стоит расценивать. И доктор Гейне была права. Даниэль, вам действительно необходима защита. Я посмотрю, что смогу сделать. И небольшой совет. Не рассказывайте остальным резидентам, что вы Даниэль. Для них вы по-прежнему Макс, понятно? Социальная структура в Химмельстале отличается строгой иерархичностью, и Макс обладал здесь некоторым авторитетом. — Гизела заговорщически подмигнула и шепотом добавила: — Просто притворяйтесь им.

Даниэль лежал на койке в палате, уже в десятый раз перечитывая проспект о Химмельстале, что ему вручила Гизела Оберманн. Ему наконец-то принесли коробку с контактными линзами из коттеджа.

Вдруг в дверь постучали, и, не дожидаясь ответа, в комнату вошел Карл Фишер. Также без приглашения он уселся на краешке кровати.

— Ну, как тут наш пациент поживает? Говорят, вы быстро идете на поправку. Что ж, отрадно слышать, Даниэль. Вы ведь все еще Даниэль, верно? Или, может, проклюнулась какая другая интересная личность, о которой я пока не знаю? — насмешливо проговорил он и легонько хлопнул Даниэля по обожженной ноге. Тот дернулся от боли.

Доктор Фишер еще ни разу не наведывался к нему в палату. За исключением медсестер, Даниэль только и общался что с Гизелой да бледным и тощим врачом, специализирующимся на ожогах.

— А где доктор Оберманн? — спросил он.

Фишер, однако, лишь молча оглядывал комнатку, словно ничего подобного доселе не видел. Его бледно-голубые глаза бегали словно маленькие рыбки в сети морщин и странным образом казались на несколько десятков лет моложе всего остального тела. Наконец взгляд врача остановился на брошюре, что Даниэль положил себе на грудь. Фишер взял проспект и, хлопнув им себе по ладони, с улыбкой проговорил:

— Доктор Оберманн больше не является вашим лечащим врачом. На последнем собрании решение об этом было принято единогласно.

— Почему? — поразился Даниэль. — Я прекрасно с ней ладил.

Карл Фишер рассмеялся и бросил брошюру обратно ему на грудь. Даниэля охватила острая неприязнь к этому человеку.

— Нисколько не сомневаюсь, Даниэль. Ее-то вам удалось обвести вокруг пальца, верно? Вот только никто кроме нее не верит в эту чепуху насчет новой личности, зарубите себе на носу.

Даниэль сел на кровати, однако движение оказалось чересчур резким. Бок тут же пронзило болью, и ему пришлось на секунду закрыть глаза и сделать несколько глубоких вдохов.

— Я ни слова не говорил о новой личности, — раздраженно бросил он. — А лишь сказал, что я не Макс, а его брат-близнец.

Доктор Фишер словно в мольбе соединил ладони и кончиками пальцев прикоснулся к губам. Хитро глянув на Даниэля, он ответил:

— Так ведь нет никакого близнеца, друг мой.

— Нет? Кто же тогда приезжал в клинику и записался в журнале на стойке регистрации?

— Ваш старший брат, я полагаю? — подмигнул ему врач.

Даниэль издал исполненный отчаяния стон.

— Макс назвал вам неправильную дату рождения. Не знаю зачем, но так он поступил. И кто-то из персонала должен был заметить, насколько мы похожи. Кто-то должен был заметить, что мы близнецы!

Доктор Фишер пожал плечами и принялся изучать свой ноготь.

— Меня не спрашивайте, я вашего брата в глаза не видел. Насколько мне известно, у вас обоих темные волосы, вот и все. Но моим пациентом являетесь вы, и ваш брат меня совершенно не интересует. Он уехал, и впредь я намерен ограничить вас в плане посещения гостей. От них вы лишь вдохновляетесь сумасбродными идеями, никакой пользы. В Химмельстале вы оказались неспроста, и вам суждено пробыть здесь до конца жизни. И чем скорее вы это усвоите, тем легче вам станет.

Даниэль ахнул и вцепился в кровать, словно Фишер пытался столкнуть его в глубокую яму.

— Мне нужен настоящий телефон, — заявил он, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Я хочу позвонить в Швецию.

Он понятия не имел, кому собирается звонить. У него и друзей-то не было. Кому-то, кто сможет подтвердить, что он действительно тот, за кого себя выдает. Школа, где он работал? Летом там никого не застанешь. Тогда в службу регистрации населения?

Доктор Фишер хлопнул ладонью по кровати и сухо произнес:

— Резидентам запрещается пользоваться внешними телефонными линиями.

— Тогда я хотел бы поговорить с доктором Оберманн.

Даниэль продолжал отчаянно бороться с дрожью. Сломаться перед доктором Фишером он позволить себе не мог. Перед доктором Оберманн еще куда ни шло, но только не перед этим типом.

Врач снисходительно улыбнулся.

— Отныне вы мой подопечный и доктора Оберманн больше не увидите. В палате будете оставаться еще неделю. Если ожоги за этот срок заживут и вы перестанете докучать окружающим своей чушью, вам позволят вернуться к себе в коттедж. Чтобы больше никакого вздора о близнецах! — повысил он тон. — Ничего подобного я не потерплю.

Нагнувшись над обожженным боком Даниэля, он зашипел прямо ему в лицо — дыхание его пахло озоном, как воздух после грозы:

— А сунетесь во Вторую зону еще раз, вас переведут в подвал. Это понятно?

Даниэлю было непонятно, однако он счел за благо кивнуть.

Ягненок среди волков, думал Даниэль, стоя на крыльце медицинского центра и оглядывая раскинувшийся перед ним парк.

На смену июлю пришел август. Трава на склонах по-прежнему оставалась неестественно зеленой, но что-то в воздухе уже говорило о приближении осени.

Он так жаждал выбраться из опостылевшей палаты, но теперь, после выздоровления и выписки, вдруг ощутил себя изгнанным, и ему остро захотелось вернуться. Короткая прогулка до коттеджей на пригорке внезапно показалась долгим и опасным переходом.

Даниэль обернулся к зданию центра. В стеклянном фасаде отражались голубое небо и бегущие облака.

Наконец он сделал глубокий вздох, покрепче вцепился в лямки рюкзачка — словно тот его и нес, а не наоборот — и, не оглядываясь по сторонам, устремился через парк, а затем вверх по склону. Как и раньше, возле бассейна, теннисных кортов и столовой ему встречались люди, вот только больше они не выглядели туристами в роскошном отеле. Теперь-то он знал, что каждый не одетый в голубую форму суть хищник в человеческом обличье. Прожорливое зверье, так и норовящее вонзить зубы в настоящего ягненка вроде него.

К своему коттеджу Даниэль намеревался подойти спокойно, однако не сдержался и последние метров пятнадцать преодолел едва ли не бегом. К счастью, соседа Марко было не видать.

Дрожащими руками он отпер замок, тут же устремился к нише с кроватью и отдернул штору. Никого. И в ванной тоже. Все выглядело в точности, как он и оставил. Заперев дверь, Даниэль рухнул в деревянное кресло, задыхаясь, словно после марш-броска. Наконец-то он в безопасности. Пока.

Следующие несколько дней он провел словно узник собственного домика. Питался исключительно консервированной тушеной фасолью, воду пил из-под крана. Дверь так и держал запертой, предоставляя сотрудникам во время утренних и ночных обходов пользоваться собственным ключом. К этим улыбающимся мужчинам и женщинам в форме, согласно проспекту, «преимущественно следует относиться как к обслуживающему персоналу, который неизменно к вашим услугам». Вот только «из соображений безопасности» они вооружены тазерами и всегда ходят по двое. И действительно, вне зданий клиники Даниэль ни разу не встречал хозяек и хозяев поодиночке. Признаков наличия у них парализующих пистолетов тем не менее он не замечал. По-видимому, оружие они прятали под своими голубыми курточками.

Шторы у него оставались задернутыми, так что в коттедже постоянно царил полумрак. Осторожно выглядывая в щелочку, по вечерам он всегда наблюдал Марко, подпирающего стенку своего коттеджа. За что, интересно, его упекли в Химмельсталь?

Большую часть дня сосед проводил внутри своего жилища, и лишь около семи часов вечера с крылечка доносилось его шарканье, а затем топот по ступенькам, после чего Марко весь вечер так и сидел перед коттеджем. И даже когда Даниэль по ночам выходил в туалет и тайком выглядывал наружу, толстяк все равно продолжал нести дежурство и таращиться в темноту, словно затаившееся огромное ночное животное. Днем, в его отсутствие, можно было разглядеть, что стена на его излюбленном месте потемнела от засаленной одежды.

Что же Марко видел со своего наблюдательного пункта? Потому что даже с наступлением темноты, когда большинство, по-видимому, ложились спать, территория клиники отнюдь не была безлюдной. Согласно правилам, необходимо находиться в своем жилище в полночь и восемь утра, чтобы сотрудники во время обхода удостоверялись в присутствии резидента. «А уж чем ты занимаешься в промежутках, это касается только тебя одного», — как объяснял когда-то Макс.

Именно так, похоже, дело и обстояло. Где-то около половины двенадцатого обязательно поднималась суматоха — через парк и вверх по склону люди спешили в свои коттеджи и квартиры. Стоило всем оказаться в своих жилищах, тут же устанавливался период странного затишья, нарушаемого лишь гулом приближающегося электромобильчика, стуком хозяек и их бойкими окликами в соседних домиках.

Где-то через полчаса спокойствия территория клиники оживала вновь, хотя и заметно сдержаннее, нежели днем. Медленно открывались двери коттеджей, тьму оглашал шепот, по лужайке мелькали тени. То и дело окрест доносился осторожный стук в дверь — а однажды, к ужасу Даниэля, постучались и к нему. «Пест!» — прошипел кто-то, словно гигантское насекомое, а потом медленно и очень тихо несколько раз повернул дверную ручку. Даниэль лежал за занавеской, едва смея дышать. Затем последовало раздраженное фырканье, которое сменила тишина.

Прежде, благодаря крепкому здоровому сну, он попросту не замечал ночной активности. Теперь же частенько ворочался в постели без сна чуть ли не до самого утра, изводимый всяческими страхами, а если все-таки и засыпал, то сон его был тревожным, и он пробуждался от малейшего шума.

Одной такой бессонной ночью Даниэлю взбрело в голову достать фотографию, что Макс показывал ему накануне своего побега. Он нисколько не сомневался, что на ней запечатлена та же избитая девушка, что и на снимках Гизелы, и в то же самое время.

Однако, когда он поднял матрац, фотографии под ним не оказалось. Он вытащил его целиком, и все равно безрезультатно. Должно быть, персонал обнаружил ее при уборке и забрал.

По возвращении из медицинского центра в компьютере его ожидали четыре письма. Одно от преподобного Денниса и три от Коринны. Он не стал их открывать. Несколько раз звонил мобильник Макса, но он тоже не отвечал.

Как-то дождливым днем — пятым по счету с начала его добровольного заточения в коттедже — мобильник трезвонил столь настойчиво, что Даниэль не выдержал, достал его и посмотрел на дисплей. Если это кто-то из врачей или персонала, решил он, тогда, пожалуй, стоит и ответить.

Звонок тут же прекратился, однако он успел заметить, что это была Коринна и что звонила она уже в одиннадцатый раз. Он только собрался отключить телефон насовсем, как девушка позвонила снова. Даниэль нажал кнопку ответа и проговорил в микрофон:

— Я не хочу с тобой разговаривать.

— Не отключайся, — немедленно отозвалась Коринна. — Тебе не нужно меня бояться. Слышишь? Тебе не нужно меня бояться.

Она говорила спокойно, но твердо, словно бы обращаясь к ребенку. Даниэль живо представил девушку перед собой. Ее подвижные карие глаза, острый подбородок. За последние несколько недель столько всего произошло, что он почти позабыл лицо Коринны, однако голос разом воскресил ее образ. Его словно бы обдало волной узнавания. А потом он произнес:

— Я отключаюсь.

— Нет, подожди. Ты должен меня выслушать. Это важно. Я разговаривала с Гизелой Оберманн. И я знаю, что с тобой произошло. Это даже хорошо, что ты такой подозрительный. И хорошо, что не выходишь из дома. Все это правильно. Но если ты так и будешь оставаться в изоляции, просто сойдешь с ума. И потом, однажды тебе все-таки да придется выйти за едой.

Даниэль промолчал. Тут девушка попала в точку. Коттедж был что осажденный город, и запасы продовольствия подходили к концу.

— Тебе нужно избегать других, — продолжала Коринна. — Но не прятаться. Ты понимаешь? Тебе нельзя показывать страх. Иначе они учуют его даже сквозь стены. Ты все еще там?

— Да, — тихо ответил он.

— Нам нужно встретиться.

— Я не хочу ни с кем встречаться.

— Мысль хорошая. Вот только в твоем положении один долго ты не протянешь. Послушай, Даниэль. Ты здесь новичок. Ты ягненок. Окружен врагами. Тебе необходим наставник.

Он сглотнул и ответил:

— Ты резидент Химмельсталя. Как я могу тебе доверять?

— У тебя нет выбора, Даниэль. Без наставника ты пропадешь. И поверь мне, лучше меня ты здесь все равно никого не сыщешь. Остальные только хуже. Гораздо хуже.

— Я не хотел бы выходить из коттеджа.

— Тебе и не надо. Просто открой дверь. Я возле твоего дома.

Даниэль подошел к окну и выглянул из-за занавески.

И увидел Коринну. Она стояла в оранжевой парке, прижимая к уху телефон под капюшоном, и выглядела под дождем такой миниатюрной и трогательной. Девушка смотрела прямо на него, и в окно он увидел, как губы у нее зашевелились, а голос в его мобильнике наполовину взмолился, наполовину приказал:

— Теперь открой дверь.

Он повиновался. Коринна сняла парку и повесила ее на два стула, а потом аккуратно уселась в одно из деревянных кресел, по-собачьи встряхнув намокшими волосами. Даниэль устроился напротив нее.

— Значит, ты разговаривала с Гизелой Оберманн. Она твой психиатр?

— Да.

— Для врачей здесь обычное дело обсуждать с одним пациентом других?

— Не зацикливайся на глупых мелочах. Такую роскошь ты себе позволить не можешь. Слишком опасное у тебя положение.

— Доктор Оберманн сказала тебе, что у меня диссоциативное расстройство личности?

Коринна кивнула.

— И ты поверила этому?

— Нет. Но сама гипотеза, похоже, все-таки пошла тебе на пользу. Уж точно Гизела стала лучше к тебе относиться. Потому что решила, будто сделала важное открытие. А каждый исследователь в Химмельстале спит и видит, как добивается успеха. Вот только теперь твой лечащий врач не Гизела, а Карл Фишер. И это плохая новость. Но тебе все равно придется как-то выкручиваться. — Девушка зябко поежилась. — Я не отказалась бы от чашки чая.

— Извини, чая у меня нет. Только консервы с фасолью и вода.

Коринна подтащила стул к кухонной стойке, проворно забралась на него и вытащила с верхней полки большую коробку с чайными пакетиками, которую Даниэль прежде и не замечал.

— Макс чай не любил. Я купила эту коробку для себя, чтобы пить во время своих визитов, — объяснила она, наполняя чайник водой. — Ты будешь?

— Да, сделай, пожалуйста. Значит, ты бывала здесь раньше?

— Несколько раз. Но в основном мы встречались у меня.

Девушка достала две чашки и положила в каждую пакетик. Даниэль ожидал, что она расскажет подробнее о своих отношениях с Максом, однако продолжения не последовало.

— Я ощущаю себя гостем в собственном доме, — посетовал он, когда Коринна поставила перед ним чашку с чаем.

— Не им ли ты являешься и в Химмельстале? — усмехнулась она. — Гостем?

— Который не может вернуться домой, — с горечью отозвался Даниэль.

Девушка осторожно пригубила горячий чай, затем откинулась на спинку стула и продолжила:

— Итак. Гизела разъяснила тебе, что это за место. Теперь тебе понятно, почему я не откликнулась с готовностью на твою просьбу о помощи? Я не могу помочь тебе выбраться из Химмельсталя. Я сама-то не могу отсюда выбраться.

— Если Макс вернется…

Она пренебрежительно махнула рукой.

— Не вернется. Я его знаю. Ты был его шансом, и он не преминул им воспользоваться. Все решения принимают врачи, так что их и нужно убеждать. У всех них свои слабости, как и у любого человека. Все они тщеславные, только и думают что о своей карьере. Соперничают друг с другом и до нелепости очарованы психопатами. Для них мы эдакие экзотические зверушки, а Химмельсталь они расценивают как личный заповедник. О приглашении поработать здесь мечтает каждый исследователь психопатов. Как же, чудовища прямо под боком.

— Я не психопат, — рассердился вдруг Даниэль.

Он вскочил и принялся расхаживать по комнате. Ему и раньше-то было невмоготу подолгу высиживать спокойно.

— Я тоже, — отозвалась Коринна.

Даниэль остановился и уставился на нее.

— Как же тогда ты здесь оказалась?

— Долгая история, расскажу как-нибудь в другой раз. Кое-кто допустил ошибку, если коротко. Но речь идет о тебе, Даниэль.

— Ты здесь по ошибке, я по ошибке, — огрызнулся он. — И сколько народу здесь еще по ошибке?

— Да не так уж и много. Может, во многих случаях диагноз действительно ставился довольно небрежно, но даже если кто и не является стопроцентным психопатом, все равно можешь считать его таковым. Просто для надежности.

— Я выберусь отсюда! — взревел Даниэль и ударил кулаком по балке. Несмотря на боль, он продолжал лупить по ней, заливаясь при этом слезами. Внезапная вспышка ярости удивила его самого.

Но только не Коринну. Она спокойно потягивала чай, а когда он наконец-то успокоился и рухнул в кресло, заговорила:

— Естественно, выберешься. Но на это потребуется какое-то время. А до тех пор перед тобой стоит вопрос выживания. Я обещаю помогать тебе, но дальше дельного совета моя помощь не распространяется. И не надо так хмуриться. В отчаянном положении совет может сыграть для тебя решающую роль.

— Я ничего и не сказал.

— Твое выражение лица сказало за тебя.

— Я слушаю, — смиренно произнес Даниэль.

— Другое дело. — Она со стуком поставила чашку, выпрямилась на стуле и обхватила большой палец левой руки. — Первое: держись особняком. Ни в коем случае не заключай никаких сделок и договоров, не вступай в дружеские и любовные отношения. Но прятаться тоже нельзя. Каждый день ходи в столовую обедать. Ни к кому не подсаживайся, но ходить нужно обязательно. Делай покупки в деревне. Заглядывай в пивную. Держись с достоинством. Не пытайся избегать чужих взглядов. Отвечай вежливо, но много не болтай, если с тобой кто-нибудь заговорит. Сам разговоры не начинай. Ни за что не показывай своего страха или слабости, но от неприятностей держись подальше. Ты поступил как настоящий храбрец, когда одолел Тома и спас жизнь Боннару, но жестокая правда состоит в том, что, на мой взгляд, он того не стоил.

— Разве не любая человеческая жизнь стоит спасения?

Коринна в отчаянии закатила глаза.

— Черт, Даниэль! Андре Боннар насиловал и убивал маленьких девочек. Самой младшей было всего три годика. Ценность жизни подобных людей — отдельный предмет для обсуждения, и я с удовольствием как-нибудь подискутировала бы с тобой на эту тему. Но ты должен быть осторожен. Ввязываться в драки опасно. Даже быть свидетелем драк и то опасно. Ничего не замечай, ничего не делай. Думай только о себе. Это понятно?

Даниэль лишь молча кивнул.

Затем Коринна обхватила указательный палец и продолжила:

— Далее, тебе необходимо заботиться о своем теле. Ешь как следует. И занимайся спортом. Тоже как следует. Ведь никогда не знаешь, когда может понадобиться сильное и ловкое тело. Вдруг окажешься в ситуации, когда от физического состояния будет зависеть твоя жизнь. Вот только демонстрировать свою хорошую форму другим не стоит. Так что не занимайся в спортивном зале. Сама я туда не хожу, как ты можешь догадаться. Женщины в Химмельстале в дефиците. Изгибаться так и эдак в маечке и шортиках перед толпой насильников и садистов — не самая лучшая затея. Руководство клиники с пониманием относится к моему положению, и мне разрешили обустроить небольшой тренажерный зал у себя на квартире в деревне. Ничего особенного, в основном работа с весом, но мне вполне хватает. Если появится желание, можешь приходить и заниматься.

— Спасибо.

Гнев его утих, и теперь он внимательно ловил каждое ее слово.

— Это насчет тела. Но есть еще и душа. — Коринна отпустила указательный палец и взялась за средний. — О ней тоже не стоит забывать. Как я понимаю, ты много читаешь?

— Откуда ты знаешь?

Девушка улыбнулась.

— Да ты даже пиво не можешь попить, чтобы при этом не читать. До тебя я клиента с книжкой в пивной ни разу и не видела. И вот сейчас у тебя книга на столе, — девушка кивнула на издание в мягкой обложке. — Когда я позвонила, небось сидел и читал, да? Вижу, из библиотеки, значит, дорогу туда уже нашел. Хорошо. Продолжай в том же духе. У меня-то самой другой способ отвлекаться от всего этого.

— И какой же?

— Церковь.

— Ты верующая?

Коринна развела руками.

— Называй, как тебе хочется. В церкви каждый вечер в шесть часов проводится месса, и если у меня нет представления в пивной, я обязательно ее посещаю. Паства мы маленькая, но преданная. Рассаживаемся на скамьях как можно дальше друг от друга, слушаем священника, поем псалмы, возжигаем свечи.

— Священника? — переспросил Даниэль. — Того самого преподобного Денниса, что публикует свои проповеди на сайте Химмельсталя?

Девушка кивнула.

— Он, конечно же, не духовный светоч, но особо выбирать нам не приходится. Впрочем, я все равно хожу не из-за него. В самой церкви вправду очень уютно. Если хочешь, можешь сходить со мной как-нибудь вечерком.

— Нет уж, спасибо. Такое не по мне.

— Может, еще передумаешь. Что еще? Естественно, будь настороже. Но с этим-то ты и так неплохо справляешься. Всегда запирайся. Не открывай, если никого не ждешь. Ночью не выходи. Не ошивайся в одиночку в безлюдных местах. Наконец, очевидное — надеюсь! — никому не говори, кто ты такой. В твоей истинной личности нужно убедить врачей. Что же касается резидентов Химмельсталя, для них ты — Макс.

С этими словами она встала и надела парку, что была как минимум на три размера больше необходимого.

— Ах да. Еще кое-что, — снова заговорила Коринна, натягивая сапоги. — Саманта к тебе наведывалась?

— Сюда? В коттедж? Нет, — ответил Даниэль.

Девушка посмотрела на него и вздохнула.

— Тебе стоит научиться врать, если хочешь здесь выжить. Покраснел как помидор.

— Это было давно. Я даже подумал, что это был сон, — пролепетал он смущенно.

— И не думаю тебе выговаривать, просто, как я уже сказала, будь настороже.

Коринна отперла замок, накинула капюшон и, взявшись за ручку, обернулась к Даниэлю.

— Увидимся, — бросила она и выскользнула в дождь.

Следующий день выдался солнечным, и заснеженная вершина на западе так и сверкала. Даниэль решился внять совету Коринны и пообедать в столовой. Следя за осанкой и глядя строго перед собой, он спустился по склону и двинулся через парк, источающий свежесть после ночного дождя.

Перед медицинским центром, как и обычно в это время дня, жизнь била ключом. По тропинкам куда-то спешили люди, поодиночке или группами. Две хозяйки направлялись в сторону деревни, одна из них щебетала по мобильнику. Однако лиц, что он видел за большим столом в конференц-зале, не попадалось. Врачи вообще не давали о себе знать с самой его выписки из отделения. Ни доктор Фишер, ни доктор Оберманн, ни кто-либо другой.

Даниэль окинул взглядом внушительное строение медицинского центра, пытаясь вычислить окна своей недавней палаты. Конференц-зал располагался на одном из верхних этажей. Кабинет Гизелы Оберманн — на самом верхнем. Отделение, где его с Марко заперли для проведения анализов, должно быть, на каком-то из нижних. А отделение, на котором его лечили от ожогов, где-то посередине.

Однако стеклянный фасад так блестел на солнце, что с земли невозможно было различить ни окон, ни даже этажей. Глазам только и представало что зеркальное отражение пейзажа — небо, верхушки деревьев и стена скалы на другой стороне долины.

В столовой Даниэль решил расположиться на наружной мощеной террасе. Столик он выбрал с особым тщанием еще даже до того, как вошел внутрь и встал с подносом в очередь. Народу на террасе обедало совсем немного, и облюбованный им столик был вполне достаточно удален от других посетителей, но в то же время и не слишком обособлен.

Едва лишь он принялся за еду, как кто-то устроился по соседству. Даниэль узнал деревенского парикмахера. Рубашка у того была расстегнута на груди, а челка уложена феном в эдакую темно-рыжую швабру-моп, отчасти прикрывающую морщины на лбу. Мужчина осторожно попробовал лазанью и издал восхищенный возглас.

— Именно такой вкус у лазаньи и должен быть. Как можно больше сыра. Хм, даже в ресторан не обязательно ходить, чтобы вкусно поесть. Потому что большинство блюд и здесь, в столовой, столь же хороши. Как считаешь? — обратился парикмахер к Даниэлю.

— Совершенно верно.

Ранее Даниэль уже определился, что будет поддакивать всему сказанному или, по крайней мере, не выказывать несогласия.

Мужчина попробовал вино — для желающих к обеду подавался один бокал — и причмокнул. Потом подался к Даниэлю и заговорщически подмигнул над оправой очков. От него пахло лосьоном после бритья.

— Тут не так уж и плохо, верно? Там… — он неопределенно махнул рукой куда-то вдаль и насмешливо фыркнул, — сплошные проблемы! Я не хочу туда возвращаться.

Парикмахер со скрежетом подвинул свой стул к Даниэлю и быстро вытер салфеткой расплавленный сыр на губах.

— Все почему-то считают, будто за убийство отправишься в ад. Если б только они знали, что вместо этого окажешься в Химмельстале. Да если б нас тут увидели, даже последний чмошник превратился бы в психопата.

— Возможно.

— После первого убийства меня упекли в тюрягу. Полный отстой. Ужасные люди, ужасная еда. Мы работали в прачечной, отстирывали больничные простыни от крови и дерьма. Ну и мерзость! А после второго убийства меня объявили больным и поместили в лечебницу. То есть в дурдом. Не предел мечтаний, но все же получше тюрьмы. Там нас заставляли шить и слушать Моцарта. Ну а после третьего убийства у меня диагностировали психопатию и отправили в Химмельсталь. Теперь у меня уютная двухкомнатная квартира в деревне. С видом на луг и речку. Собственная парикмахерская. Работаю только по утрам, а днем загораю у бассейна или играю в теннис. Зимой надеваю лыжи и катаюсь со склонов. Мне не на что жаловаться, уж это точно.

— Конечно, не на что.

— Интересно, куда отправят после следующего убийства? На Багамы? — Мужчина хрипло рассмеялся.

— Что ж, рад был повидаться, — как можно вежливее произнес Даниэль и с натянутой улыбкой поднялся.

— О нет, не уходи! — воскликнул парикмахер, вцепившись в его рукав. — Да ты даже не доел! Такую лазанью просто грешно оставлять на тарелке.

Он пихнул Даниэля обратно на стул, придвинулся поближе и зашептал:

— Я знаю, что ты обо мне думаешь.

— Да ничего я не думаю.

— Не-не, думаешь-думаешь. Считаешь меня шпионом, так ведь? Засланцем?

— Да нет, конечно. Что еще за шпионы?

— Долина так и кишит шпионами, не знал? Они сближаются с людьми. Вынюхивают.

— Нет, я не знал. И на кого же они работают?

— На врачей, на кого же еще. Прикидываются крутыми. Хвастаются, сколько людей положили. Но легко строить из себя крутого, когда в любой момент можешь вызвать подмогу, верно? Слышал ведь про Блока — который исчез? Наемный головорез, массовый убийца — чего только о нем ни болтали. Все зависал с Ковальски и Сёренсеном. Но как только обстановка чуть накалялась, тут же подкатывала машина с охранниками. Очень кстати для Блока. Думаешь, случайно? Лично я — нет.

— Как это — неслучайно?

— Так он их и вызывал. Ясное дело, не по телефону. Но как-то вызывал.

Парикмахер быстро допил вино и с подозрением огляделся по сторонам. Потом снова нагнулся к Даниэлю и прошептал:

— У него был гаджет.

— Какой еще гаджет?

— Эта штучка выглядела наподобие MP3-плеера. Всякий раз перед появлением охранников он обязательно возился с ней. И они приезжали мгновенно, как будто поджидали поблизости.

— И теперь он исчез? — осторожно уточнил Даниэль.

Мужчина закивал.

— Точно. И разве не забавно, что его ищут так долго и упорно? Я хочу сказать, люди-то здесь нет-нет да и пропадают, но обычно из-за этого суету не устраивают, верно? У них предусмотрено определенное количество исчезновений, но вот когда пропал Блок, врачи как пришибленные ходили, а охранники обыскивали каждый дом. Не, Блок был не одним из нас. Он был одним из них.

— Возможно, ты прав.

Даниэль предпринял было новую попытку встать с подносом, однако парикмахер обнял его за плечи и снова зашептал:

— А я с самого начала знал. Что-то в нем было не так. Как-то раз мы с ним поболтали. Об убийствах и всяком таком. Он притворялся, будто понимает меня, но ни черта он не врубался, вот что я тебе скажу. Ни черта. Массовый убийца? — Он фыркнул Даниэлю прямо в ухо, так что струя воздуха ударила по барабанной перепонке, затем придвинулся еще ближе и прошипел: — Да он и хомяка-то в жизни не убил. Такое ведь сразу видно, как считаешь?

Наконец парикмахер отстранился и с возобновившимся интересом оглядел Даниэля.

— Если хочешь носить такую прическу и дальше, скоро нужно будет опять стричься. Надеюсь, на этот-то раз обратишься к профессионалу? А это еще что такое? Перестал бриться?

Мужчина слегка пошлепал Даниэля по щеке, и тому пришлось сдержаться, чтобы не отбить его руку.

— Мне так нравится, — буркнул он.

— Хочешь отрастить бороду? Тогда знай, что ухоженная борода требует внимания профессионала. Как и длинные волосы.

Парикмахер улыбнулся и игриво взъерошил Даниэлю волосы, но вдруг так и застыл с ладонью у него на голове.

— Что такое? — Он встал и склонился над его макушкой. — Могу поклясться, у тебя они были против часовой стрелки!

— Что-что? — опешил Даниэль.

— Волосы у тебя на макушке росли против часовой стрелки. Хм, — озадаченно изрек парикмахер, вновь усаживаясь на стул. — Наверно, я просто перепутал. Вот что происходит, когда забываешь о своем парикмахере!

Он рассмеялся.

За столиком рядом расселось несколько человек. Мужчина тут же отстал от Даниэля и повернулся к вновь прибывшим:

— Как вижу, вы взяли лазанью. Прекрасный выбор. Даже в ресторан ходить не надо с такой хорошей столовой, верно?

Даниэль воспользовался возможностью и встал. Пока он шел с подносом к стойке с грязной посудой, ему пришлось сдерживаться, чтобы не сорваться на бег.

За опущенными шторами Даниэль поджидал ночной обход. За день он устал и теперь, борясь со сном, занимал себя книгой. Вообще-то, вот так сидеть и ждать необходимости не было. Как-никак у сотрудников клиники имелся собственный ключ, и если он отправится спать, они смогут самостоятельно войти в коттедж и быстро и тихо удостовериться, что он лежит себе в нише за занавеской. Но ему уже изрядно надоело это нервирующее действо, когда занавеска отдергивается в сторону и по стенам бегает луч фонаря, и на этот раз он решил открыть дверь сам и поприветствовать сотрудников одетым.

Наверно, он все-таки здорово вымотался, потому что не расслышал шум приближающегося электромобильчика, и громкий стук в дверь застал его врасплох. Уже привычный ритм смутно помнившегося старого рекламного куплета. Девичий голос, высокий и простоватый, словно из песенки шестидесятых годов, прокричал то же, что и всегда:

— Привет, привет, есть кто дома?

Та маленькая брюнетка, решил Даниэль. Именно так она всегда и стучала, и именно эти слова и произносила. С вымученной улыбкой он поднялся из кресла и открыл дверь.

На крылечке, однако, стояла Саманта в пиратских шароварах и завязанной под грудью блузке. Буквально в следующую секунду Даниэль дернулся закрыть дверь, но было уже поздно. Женщина подставила ногу и, словно кошка, проскользнула в щель.

— Обманула, обманула! — рассмеялась она и тут же плюхнулась в деревянное кресло. Затем, перекинув ноги через подлокотник, достала из сумочки сигарету.

— Тебе придется уйти, — покачал головой Даниэль. — С минуты на минуту сюда явятся с ночной проверкой.

Безуспешно щелкая зажигалкой, Саманта уверенно покачала головой.

— Сегодня они начинают с деревни. Появятся здесь только минут через двадцать. Так что время перепихнуться у нас есть, — сообщила она с балансирующей на нижней губе сигаретой. Зажигалка упорно не работала. — Блин! У тебя есть спички?

— Пожалуйста, уходи, — взмолился Даниэль.

Обнаружив коробок над камином, Саманта закурила и с вальяжной улыбочкой медленно двинулась к нему, соблазнительно покачивая бедрами. Было в ней нечто жутковатое, нечто неестественное и неуправляемое. Когда она приблизилась, Даниэль понял по ее глазам, что она чем-то закинулась.

— Приветик, ягненочек, — проворковала Саманта, поглаживая его по щеке. — Сто лет тебя не видела. Слышала, ты здорово отмудохал этого Тома. Хорошая работа.

— Я должен был что-то сделать, — пробормотал Даниэль, отступая назад.

— Ты раздробил ему кисть, дорогуша. По всей долине только об этом и разговору. Но вряд ли тебе стоит беспокоиться о возмездии. Том не особо здесь популярен. Каждый знает, что он идиот с картофельным пюре вместо мозгов.

Саманта похлопала себе по голове и скорчила рожу.

— Вот только, боюсь, сам Том не особо обрадовался. Теперь запастись дровами тебе точно будет нелегко. И у тебя все шансы замерзнуть этой зимой насмерть.

Зимой? Даниэль содрогнулся от одной лишь мысли застрять в Химмельстале на такой срок. Женщина рассмеялась и успокаивающе похлопала его по плечу.

— Не волнуйся, ягненочек. Пока о дровах позаботится кто-нибудь другой. Том, скорее всего, какое-то время не будет нас радовать своим обществом.

— А где он сейчас?

— В Катакомбах, надо полагать.

— В Катакомбах? Где это?

— Даже не знаю. Но место не шибко приятное. Под землей. Вроде ада, пожалуй. Хотя ада не существует. Может, Катакомбы тоже не существуют. Проблема с такими местами вечно в том, что все о них только и говорят, вот только никто оттуда никогда не возвращается, чтобы рассказать о них всю правду.

Даниэль припомнил, что Карл Фишер грозил переводом в «подвал». Может, это и есть Катакомбы?

Он выглянул за штору в окно, надеясь увидеть сотрудников клиники. Саманта постучала по столу у него за спиной: «тук-тук-тук!» Даниэль обернулся, и женщина рассмеялась:

— Придут попозже. У нас еще есть время.

Она подошла к нему, положила ладонь ему на пах и слегка надавила, медленно выпуская дым. Зрачки у нее словно были наполнены какой-то черной студенистой жидкостью. Даниэль с отвращением оттолкнул ее. Хотя толчок его был легким, Саманта закачалась, словно на канате под куполом цирка.

— В чем дело? Другую ждешь, что ли? Маленькую морячку? Маленькую пастушку? Тебя такие заводят, да?

Странное дело. Женщины в долине пребывали в меньшинстве, и единственные привлекательные, которых ему пока довелось повстречать, как будто даже бились за него. Ему даже не надо было выходить из коттеджа, сами вламывались. И что еще удивительно, при этом они явно пристально следили за действиями соперниц.

— Да ты хоть знаешь, кто она такая? Знаешь, что она натворила?

— Кто?

— Маленькая морячка. Пастушка. Дзинь-дзинь. — Саманта изобразила, будто звонит в колокольчик. — Она тебе рассказала, что натворила, прежде чем оказалась здесь? Так знаешь или нет, ягненочек?

— Не называй меня так. Меня зовут Макс.

Она медленно покачала головой и погрозила пальцем с длинным красным ногтем у него перед носом.

— Ты мне уже все рассказал, забыл? Ты его дублер. Не беспокойся, ягненочек. Это чудесный секрет, и уж я‑то его не разболтаю.

Она улыбнулась, глаза у нее превратились в два темных колодца.

— Я хочу, чтобы ты ушла, Саманта.

— А не хочешь узнать, что она сделала, твоя пастушка?

Вдруг раздался спасительный стук в дверь — тот же самый ритм, что Даниэль совсем недавно слышал, и следом тот же бойкий оклик. Дверь открылась, и на пороге возникла миниатюрная хозяйка с темными волосами. Она тут же защебетала:

— Как вы, Макс? Хорошо провели день? Саманта, поспешите. Мы будем у вашего коттеджа всего через несколько минут.

Женщина вздернула подбородок, цокнула языком и с демонстративным тщанием выпустила несколько колец дыма, после чего отпихнула хозяйку и выскользнула в ночь.

Еще долгое время спустя после ухода Саманты и сотрудников клиники под потолочными балками клубился дым, густой и удушающий, словно туман на болоте. Открыть окно и проветрить комнату Даниэль, однако, не осмеливался.

Он злился на себя, что ранее столь доверчиво взял и выложил все Саманте. И, конечно же, надо было реагировать поактивнее, когда он узнал ее в дверях. Вытолкать прочь да и захлопнуть дверь. Он должен быть быстрым, ловким и сильным.

Даниэль отыскал мобильник и позвонил Коринне.

Было раннее утро, и маленькая площадь пока еще утопала в тени горы. Колокольчик над дверью в булочную трезвонил не переставая из-за покупателей свежего хлеба, а какой-то мужчина в майке поливал на балконе цветы в ящиках. Деревушка казалась совершенно обычной, с ухоженными домами и трудолюбивыми жителями, мирно занимающимися своими делами.

Коринна в куртке с накинутым капюшоном сидела на краю колодца. Встретившись взглядом с Даниэлем, она едва заметно кивнула и тут же двинулась прочь с площади. Он последовал за ней по узким деревенским улочкам, затем поднялся по лестнице на торце здания. Через дверь почти под самым коньком крыши они вошли в темный узкий коридор, в котором оказалась еще одна дверь, на этот раз с кодовым замком.

— У тебя дверь понадежнее моей, — заметил Даниэль.

— Это потому, что я женщина.

Она впустила его в погруженное в полумрак просторное чердачное помещение с отделанными необработанной древесиной стенами и потолком да несколькими крошечными окошками.

— Ну, вот здесь я и живу, — объявила Коринна, обходя комнату и включая свет, главным образом настольные лампы и рождественские гирлянды.

Жилище ее оказалось весьма необычным. Стены украшали фантастические маски, куклы и афиши театральных представлений. Обстановку составляли накрытая индейским покрывалом кровать да кресла из красного драпа, островком маячившие посреди комнаты. Треть же помещения была переоборудована в миниатюрный спортивный зал — все как полагается, с гантелями, штангой, скамьями и большим зеркалом на стене.

Даниэль остановился и принялся разглядывать маски.

— Моя прежняя жизнь, — пояснила девушка. — И нынешняя.

Она указала на спортивный зал.

— Ладно, — продолжила она, прежде чем Даниэль успел что-либо спросить. — Значит, до тебя дошло, что нужно держать себя в форме. Тогда начнем с разминки.

Коринна стянула куртку и отбросила ее в сторону, оставшись в красной майке и трениках. Она подошла к снарядам, взяла скакалку и принялась размеренно прыгать.

— Ты можешь начать с велосипеда.

Даниэль старательно обошел мелькающую скакалку и уселся на велотренажер. Ему пришлось приложить определенные усилия, чтобы разогнать его. Несколько лет назад он уделял своей физической форме серьезное внимание, бегал и регулярно посещал тренажерный зал, однако из-за депрессии оставил привычку и больше уже к ней не возвращался.

— Чем занимался с нашей последней встречи? — осведомилась Коринна.

— Написал кое-какие письма, — пропыхтел Даниэль. — Отсюда же можно отправлять письма?

— Конечно. Просто оставь их на стойке регистрации в незапечатанных конвертах. Перед отправкой вся корреспонденция проверяется персоналом клиники на предмет соответствия.

— Соответствия?

— Естественно, в письмах не должно содержаться угроз и чего-то подобного. Еще нельзя слишком распространяться о Химмельстале. Официально это «специальная психиатрическая клиника», не более, и при общении с внешним миром нам следует придерживаться данного образа.

Коринна несколько раз высоко подпрыгнула, за один прыжок делая два оборота скакалки, затем вернулась к размеренному темпу.

— Далее, писать кому вздумается ты не можешь. Сначала адресата проверяют, и в некоторых случаях его могут и не утвердить. Кому ты написал?

— В службу регистрации населения и паспортный отдел в Швеции, — все так же задыхаясь, ответил Даниэль. — В шведское посольство в Берне. Хочу получить подтверждение своей личности. Точных адресов у меня нет, но я надеялся, что кто-нибудь мне поможет с ними.

Девушка разом остановилась и зашлась смехом.

— Эти письма никогда не покинут Химмельсталь.

— А что насчет входящей почты? Ее тоже просматривают?

— Конечно. Всё читают. И отправителя тоже проверяют.

— Странно. — Он прекратил крутить педали и теперь просто сидел на седле, восстанавливая дыхание.

— Что странно?

— Еще до моего приезда сюда Макс получил письмо. С явными угрозами.

Даниэль рассказал о послании брату от мафии.

— Ты видел само письмо? — поинтересовалась Коринна.

— Нет. Но я видел фотографию, которую они прислали. Избитой девушки.

— Совершенно очевидно, что по официальным каналам такое письмо прийти не могло.

— Как же оно тогда попало сюда?

— Откуда мне знать? Но в Химмельстале можно найти множество вещей, которым здесь точно не место.

Она повесила скакалку на стену.

— Наркотики, например? — предположил Даниэль.

— Тебе предлагали?

— Один мужик в столовой недвусмысленно дал понять, что у него есть что нюхнуть. И еще мне попадались люди явно обдолбанные.

— Саманта?

Да они точно следят друг за дружкой, подумал Даниэль. Кто видел Саманту у него в коттедже? Только хозяйки. Которые могли сообщить об этом Гизеле Оберманн. Которая потом передала Коринне на терапевтическом сеансе.

— Я подумал, что это ночной обход, — словно извиняясь, принялся объяснять он. — Она была чем-то хорошо так накачана. Но я почти сразу же выпроводил ее.

Коринну его рассказ, похоже, удовлетворил.

— В долине имеются наркотики, — признала она, обматывая кисть черным хлопковым бинтом. — Хотя и немного. Достаточно как для удовлетворения спроса, так и поддержания высокого ценника. Думаю, существующий оборот, точно рассчитанный по количеству потребителей среди населения такого объема, вполне может обеспечивать роскошную жизнь двум-трем дилерам.

— И кто они? Тот мужик в джинсовой жилетке?

— Это мелкий дилер. Но если ты прогуляешься по долине на запад, на правом склоне обнаружишь пару действительно шикарных домов. Причем их обитатели не заняты на какой-то особо важной работе. У них наверняка другой источник дохода.

— И кто там живет?

— В вилле на вершине склона живет Ковальски, а в той, что пониже, Сёренсен.

Ковальски и Сёренсен обычно играют в карты у бассейна, как уже знал Даниэль.

— Но как они доставляют сюда наркоту?

— Хороший вопрос. Все поставки в долину тщательно проверяются. В теории контрабанда невозможна.

— А руководство клиники в курсе о наркотиках?

— Несомненно.

— Почему же они тогда не остановят торговлю?

Коринна бросила на него удивленный взгляд.

— Как? Вызовут полицию? Привлекут к ответственности причастных? Накажут их? Они и так уже осуждены и наказаны. Свое получили. И теперь никакие суды и тюрьмы им не грозят. Суровее уже не накажешь. Только и остается, что вести педантичное научное исследование происходящего.

— Выходит, они изучают наркоторговлю, но не пресекают ее? — возмутился Даниэль.

Девушка обвязала вторую руку и закрепила бинт на липучке.

— Понятное дело, клинике наркотики здесь ни к чему. Но раз уж они есть, приходится учитывать их в исследованиях. Кто дилер, кто курьер, кто покупатель. Кто богатеет с торговли, кто беднеет. Используемый метод оплаты — деньги, вещи, услуги, проституция. Есть тут один социолог, Брайан Дженкинс, с рыжей бородкой такой. Вот он-то подобными вещами и занимается.

— И какие же у него исследовательские методы? Стоит рядом с блокнотиком, пока обтяпывают сделки? — хмыкнул Даниэль и снова принялся неспешно крутить педали.

— Расспрашивает резидентов у себя в кабинете. Общается с персоналом. Собирает информацию. Крупицу здесь, крупицу там. Некоторые резиденты способны оказать существенную помощь, если решат, что получат с этого какую-то выгоду.

— Стукачи?

— Вроде они называются информаторами.

— А что можно получить с передачи информации?

Девушка натянула боксерские перчатки.

— Например, положительную отметку в личном досье. Как-никак, поддерживать хорошие отношения с исследовательской командой здесь очень важно.

— Но вот от Ковальски или Сёренсена за это положительную отметку вряд ли можно получить.

— Вообще-то, угодить можно любому. Слушай, мы уже остываем. Давай-ка за дело. Можешь покачать пресс на скамейке.

Коринна принялась легонько боксировать по напольной груше. Даниэль зачарованно наблюдал за ее движениями. Перенеся вес с одной ноги на другую, девушка увеличила скорость и силу ударов. Деревянная подставка груши ритмично постукивала, а браслет из разноцветных камней Коринны брякал о манжету ее перчатки.

— Что с тобой такое? Никогда не видел боксирующую женщину, что ли?

— Уж точно не в браслете.

Она пропустила замечание мимо ушей и продолжила наносить удары. Даниэль вновь принялся крутить педали.

— Хочешь попробовать? — спросила Коринна через какое-то время.

Он с готовностью слез с велотренажера, и она обмотала ему кисти бинтами, после чего помогла натянуть перчатки, все еще влажные от ее пота, и застегнула липучки. Даниэль ощущал себя, словно мать надевает ему варежки перед зимней прогулкой.

Коринна продемонстрировала ему несколько ударов — джеб, правый и левый хук, апперкот.

— Кто научил тебя боксировать? — поинтересовался Даниэль.

— Я немного занималась еще до того, как здесь оказалась. Но, вообще-то, я самоучка. Само собой, в Химмельстале полно людей, которые могли бы улучшить мой уровень. Только я больше не хочу ни от кого зависеть. Мои тренировки — мой маленький секрет. Так лучше всего.

Даниэль ударил по груше, отскочил назад, когда она качнулась на него, и затем нанес удар снова.

— Эй! — обеспокоенно вскрикнула девушка. — Не раздолбай мне грушу. Мне и так было нелегко ее заполучить, и больше руководство клиники такой любезности мне не окажет. Так что полегче. Вот так. И во время удара закручивай тело. Хорошо.

Даниэль увлеченно продолжал и сумел войти в ритм, однако на деле боксирование оказалось занятием совсем нелегким, и довольно скоро он окончательно выдохся.

— Да у тебя талант, — прокомментировала Коринна. — Попроси в клинике перчатки. Тогда мы сможем заниматься спаррингом.

Даниэлю удалось издать смешок. Он задыхался, футболка его насквозь промокла от пота.

— А эти твои тренировки соседям не мешают? Наверняка шум вниз отдается, — заметил он, стягивая перчатки.

— Да я одна во всем здании. Нижний этаж служит складом для магазинов. А второй пока пустой. Здорово жить одной. С другой стороны, случись что со мной, моих криков никто и не услышит, — с улыбкой добавила она. — Хочешь потягать штангу или я позанимаюсь?

Даниэль поднял руки:

— Думаю, на сегодня с меня достаточно.

— Душ возле входной двери, — указала Коринна и устроилась на скамье со штангой.

Когда он вышел из ванной в полотенце, обернутом вокруг бедер, то обнаружил, что хозяйка уже приготовила кувшин ревеневого напитка со льдом и переоделась в махровый халат.

Теперь в душ отправилась Коринна, и Даниэль тем временем устроился на красном диванчике, налил себе напиток и принялся осматривать необычное жилище. На одном из стульев висела мокрая спортивная форма девушки. Поддавшись импульсу, он залез в правый карман ее треников и вытащил мобильник. Покосился на дверь в ванную и проверил список принятых сообщений. Таковой оказался совершенно пустым. То же самое и с отправленными. По-видимому, Коринна имела привычку сразу же стирать переписку.

В сохраненных тем не менее кое-что обнаружилось: одно-единственное сообщение от некоего абонента, обозначенного лаконичным «М». Даниэль прочел послание: «Мне хорошо, когда я вижу тебя. Береги себя». Отправлено 21 мая. Он оглядел комнату в поисках ручки, чтобы переписать номер, но тут шум воды в ванной прекратился, и он быстро сунул телефон обратно.

Вышла Коринна. Одной рукой она придерживала запахнутый халат, другой отжимала мокрые волосы.

— Значит, я единственный человек в Химмельстале, кого ты видела за физическими упражнениями? — брякнул Даниэль.

— Да, — ответила она, усаживаясь в кресло. Затем добавила: — Кроме Макса, конечно же.

Девушка налила себе ревеневый напиток и жадно осушила стакан.

— Вы вместе и занимались?

Коринна рассмеялась.

— Да ты, похоже, и вправду не особо знаешь брата. Он же ненавидел потеть. Самым напряженным спортом, который он себе позволял, была рыбалка.

Даниэль немного помялся и в конце концов спросил:

— Это, конечно же, не мое дело, но что за отношения у вас были?

— У Макса и меня? Что ж. Сказать, что мы были друзьями, все-таки нельзя. В Химмельстале друзей просто не может быть. Но мы часто проводили время вместе. Много разговаривали. Все началось в драматическом кружке, где я была режиссером. Мы ставили «Доброго человека из Сычуани». Сокращенная адаптация, в которой я была занята еще до того, как оказалась здесь. Макс играл летчика. Причем получалось у него здорово. Понимал меня с первого слова. Пожалуй, он мог бы стать прекрасным актером, если бы избрал этот путь. Постановка имела грандиозный успех, и впоследствии он частенько наведывался в «Пивную Ханнелоры», болтал со мной, пока я работала. Иногда после этого приходил со мной сюда.

Она заметила взгляд Даниэля и быстро пояснила:

— Мы не занимались сексом. Никого из нас к другому не тянуло. Просто сидели вот так же да разговаривали.

— Но ты все-таки осмеливалась приводить его к себе? Не ты ли наставляла меня никому не открывать? Значит, ты по-настоящему доверяла ему?

Коринна на секунду задумалась.

— Что ж, в некоторой степени я действительно рисковала. Но в Химмельстале риск риску рознь, и как раз когда Макс объявился в долине, риск этот все более и более перерастал в угрозу — угрозу сойти с ума. От подозрений, изоляции, анонимности. Мне так надоело сидеть здесь по вечерам в одиночестве. Сидеть да таращиться на остатки своей прежней жизни.

Она окинула взглядом афиши и маски на стене.

— Хотелось поговорить о себе, поделиться с кем-нибудь своими мыслями. Не то чтобы какими-то там глубокими или важными. Просто чтобы хоть кто-то знал, какая я есть. Такое желание у меня возникало на репетициях «Доброго человека», когда мы с твоим братом обсуждали пьесу. И я не стала подавлять это желание. Продолжила проводить с Максом время и приглашала к себе, чтобы можно было поговорить свободно, без лишних ушей, как в пивной. Он был таким занятным и милым. С ним было весело.

Даниэль вдруг ощутил укол ревности.

— А ты знала, что он поколачивал женщин?

Девушка кивнула.

— Гизела меня предупреждала. Но меня не сильно беспокоило, что он может меня убить. Уж лучше так, чем жить в постоянном одиночестве.

— Вы с Гизелой Оберманн, я погляжу, поддерживаете близкие отношения.

Какое-то время Коринна обдумывала ответ.

— Мне она нравится, — наконец заговорила она. — Думаю, и я ей нравлюсь. Но она врач. А с врачом нельзя говорить открыто. Подобные отношения абсолютно не равноправные. Я в полной ее власти. Одно неосторожное слово с моей стороны, и она отправит меня в Катакомбы.

Опять это название.

— Катакомбы?

— Я что, так и сказала? Это всего лишь химмельстальский жаргон. Означает более жесткое обращение.

— Например?

— Например, лишение привилегий. Лечение сильнодействующими препаратами. Тюремное отделение.

— Значит, здесь есть тюремное отделение?

— Обязательно. Если резидент становится буйным и опасным, его приходится изолировать от остальных. Запереть в камеру и накачивать наркотой. А иначе резиденты просто поубивают друг друга, и исследовать будет некого.

Коринна встала, достала из холодильника кувшин с ревеневым напитком и наполнила стаканы.

— А почему это называется Катакомбами? — поинтересовался Даниэль.

— Как ты знаешь, здесь когда-то находился монастырь. С тех времен только и сохранилось что кладбище прокаженных. Но самих монахинь на нем или в деревне не хоронили. Для них предназначался подземный склеп непосредственно под монастырем. Другими словами, под нынешней клиникой. Ну вот теперь и шутят, мол, проблемных резидентов туда и упекают, в Катакомбы. Химмельстальский юмор. Мне не следовало употреблять это слово.

— Коринна, тебя за что-то могут отправить в Катакомбы?

— Нет, так просто подчеркивается, что мы в полной власти врачей. Местный оборот, не стоит понимать его буквально. Но Гизела всего лишь мой психиатр и лечащий врач, вовсе не друг. Дружбы здесь не найдешь. Но если подворачивается возможность получить хоть немного человеческого общения, стараешься ее не упускать. Именно это я и делала.

— И делаешь и сейчас? Получаешь от меня человеческое общение?

Девушка удивленно рассмеялась.

— У меня теплится чувство, что впервые за все время своего пребывания в Химмельстале я могу надеяться на… нечто большее. Даниэль, я не доверяю тебе полностью. Как и ты мне. И это правильно. Еще рано. Но мы можем узнать друг друга лучше. А когда познакомимся поближе, может, научимся и доверять друг другу. И стать друзьями. Ты хотел бы стать моим другом?

Голос ее слегка дрожал, словно она просила о чем-то непомерном и боялась получить отказ.

— В плане выбора друзей я очень привередлив. Но из всех, кого я пока встречал в Химмельстале, у тебя самые высокие шансы на это.

Коринна просияла.

— Именно так о подобных вещах и нужно рассуждать. Ладно, у меня кое-какие дела. Может, увидимся потом в пивной? Или в церкви?

— Я бы предпочел пивную. Спасибо, что разрешила мне позаниматься в своем зале.

— Приходи, когда хочешь.

Она проводила его до двери, напоследок быстро обняв. Ее мокрые волосы коснулись лица Даниэля, и он почувствовал исходящий от нее запах мыла. Очень осторожно и мягко он пожал ей запястье, однако даже от такого прикосновения девушка вздрогнула и отдернула руку.

— Ты никогда не снимаешь этот браслет? — спросил Даниэль.

— Нет.

— Он так важен для тебя, да?

— Он напоминает мне, кто я такая, — ответила Коринна. — До скорого.

По пути назад Даниэль задумался, срезать ли ему по тропинке через еловый лесок или же пойти по дороге вверх до главного входа в клинику. Елки навевали неприятные воспоминания, но тем не менее он все равно решил пойти через лес.

Судя по всему, большинство резидентов как раз тропинкой и пользовались — она была основательно вытоптана и усеяна окурками и прочим мелким мусором, — и Даниэлю не захотелось выделяться, равно как и выдавать страх. Он предпочел бы пуститься бегом, но все-таки заставил себя пойти спокойно, хотя и торопливо. И даже попытался насвистывать мелодию.

Вдруг Даниэль заметил, что среди деревьев, метрах в десяти от тропинки, кто-то сидит. Он непроизвольно вздрогнул, но тут же успокоился, поскольку оказалось, что это всего лишь одинокая женщина.

Сценка представлялась едва ли не пасторальной. Женщина сидела себе на поросшем мхом валуне и курила. Уставившись куда-то вперед, она как будто даже и не обратила внимания на Даниэля. На земле перед ней лежали сброшенные туфли на высоких каблуках.

— Доктор Оберманн! — с удивлением воскликнул он.

Женщина лишь натянуто улыбнулась ему, затем снова отвернулась. Запах ее сигариллы смешивался с еловым ароматом.

— Я хотел бы поговорить с вами. — Даниэль направился к ней.

— Вы больше не мой пациент, — сухо бросила Гизела.

— Знаю. Я пациент доктора Фишера. Но я хотел бы вернуться к вам.

Она издала отрывистый смешок и, не глядя на него, ответила:

— Думаете, вас станут спрашивать?

Сквозь еловые ветки пробился луч солнца и осветил ее лицо. Даниэль поразился, насколько усталой и измотанной теперь выглядела Гизела. Юбка в обтяжку чуть задралась у нее на бедрах, и на колготках предательски обозначилась стрелка, большущая, словно паутина.

— Нет, не думаю, но с вами разговаривать гораздо проще, чем с доктором Фишером.

— Убирайтесь, — холодно проговорила женщина. — Вы слышите? Вы не мой пациент, и разговаривать с вами мне запрещено. Запрещено разговаривать и вступать в любые контакты.

— Но вы должны помочь мне. Мне нужно связаться со шведскими властями, чтобы получить подтверждение своей личности. Вы должны поговорить со своими коллегами, — торопливо проговорил Даниэль и присел на корточки рядом с ней.

Гизела Оберманн отбросила недокуренную сигариллу, вскочила и босиком отступила на пару шагов назад, держа перед собой мобильник на манер, как в фильмах ужасов выставляют крест против вампиров.

— Если вы сейчас же не уберетесь, я вызову охрану, — прошипела она. — Нажму тревожную кнопку. Вам понятно?

Даниэль в ужасе глянул на нее и помчался назад на тропинку.

— Порой выдаются дни, когда мне кажется, будто жизнь в Химмельстале вполне сносная, несмотря ни на что, — поделилась Коринна. — И тогда я воображаю, что сумею прожить здесь всю жизнь.

Они сидели бок о бок на куртке Коринны, разложенной на траве. У скалы по другую сторону порогов вились над гнездами ласточки, а на западе заснеженная вершина горы парила в прозрачном воздухе на подушках из облаков, словно некий обособленный мир со своими собственными законами природы.

— У меня есть эти чудесные окрестности, есть пение и выступления. А теперь у меня есть ты, Даниэль. Твое появление в Химмельстале, пожалуй, лучшее, что со мной произошло за все время пребывания здесь.

Она взяла его за руку и сжала. Даниэль тоже ответил пожатием, однако про себя подумал, что Химмельсталь уж точно не лучшее событие в его жизни.

— Я всегда думала, что смогу вполне неплохо жить здесь, если только будет на кого положиться. Если будет один-единственный человек, с которым я могла бы чувствовать себя в безопасности.

— Я не собираюсь оставаться здесь, и ты знаешь это, — твердо произнес Даниэль.

Девушка глядела на заснеженную вершину и безмятежно улыбалась, будто бы и не слыша его.

— Тем не менее, — повернувшись к нему, продолжила она после некоторого молчания, — кое-чего мне ужасно недостает. Сначала я об этом даже не думала, но теперь мне не хватает этого все больше и больше. Знаешь, что это?

Даниэль готов был предположить множество вещей, однако предпочел покачать головой.

— Дети. — Коринна произнесла слово, словно вздохнула. — Я уже годами слышу лишь взрослые голоса, в основном мужские. Никаких воплей резвящейся детворы, плача карапузов или гуканья грудничков. А их смех! Ах, все бы отдала, лишь бы услышать детский смех. Этот их беспечный, безудержный смех. Выражение чистейшей и незамутненной радости. Без тени сомнения в том, что жизнь — замечательная штука.

Вдруг она осеклась и спрятала лицо в ладонях. Плечи ее затряслись от беззвучного плача. Зрелище было душераздирающим.

Даниэль обнял девушку и притянул к себе. Она зарыдала у него на груди, и тогда он понял, что тоскует она не только о детях вообще.

— У тебя остались дети снаружи? — как можно мягче спросил он.

— Нет. — Коринна так близко прижалась к нему, что Даниэль ощутил, как при ответе ее губы коснулись его футболки над соском. — Но я по-настоящему люблю детей.

И она снова заплакала. О детях, которых у нее никогда не было и никогда уже не будет.

Раздался колокольный звон. В небе на западе маячил силуэт какой-то хищной птицы. Она поднималась кругами все выше и выше, пока не исчезла за краем Стены.

Затем на дороге показался микроавтобус. Он замедлился и остановился, однако из него никто так и не вышел.

— Что это за машина? — спросил Даниэль.

Коринна подняла голову и вытерла слезы на глазах, чтобы лучше разглядеть.

— А, этот! — фыркнула она. — Это типа сафари-тура. Любители поизучать психопатов в естественных условиях. Сейчас на нас, наверно, штук пятнадцать биноклей нацелено. Пошли в задницу! — крикнула девушка в сторону фургона и продемонстрировала средний палец.

Машина тронулась и покатила дальше по долине.

— Изучать нас приезжают исследователи со всего мира. По большей части они просто отсиживаются в безопасных конференц-залах и гостевых номерах. Но иногда выбираются на поиски острых ощущений в этом автобусике. В нем пуленепробиваемые стекла, и открывать окна пассажирам категорически запрещено.

Смахнув остатки слез с глаз, Коринна посмотрела на часы и проговорила:

— Месса начинается через полчаса.

И в ее глазах снова вспыхнул свет, хотя и не в полную силу, а наподобие свечения далекого города в ночи. Она положила руку Даниэлю на плечо и сказала:

— Даниэль, пойдем со мной в церковь. Мне так этого хочется. Тебе только и надо будет, что посидеть немного. Ради меня, пожалуйста.

В зал церквушки просачивался приглушенный свет, окрашенный цветными стеклами витражей. Они поначалу производили впечатление старинных, но, приглядевшись, можно было понять, что витражи изготовлены явно во второй половине двадцатого века. Стиль изображений отличался аляповатой натуралистичностью, цвета были чересчур яркими.

Даниэль вспомнил о толках, что ему как-то случилось подслушать в пивной: оказывается, преподобный Деннис был педофилом и во имя Христа жестоко насиловал учеников воскресной школы, в убийстве одного из которых его в итоге и признали виновным.

На одном витраже был изображен обаятельный Иисус с двумя детьми в свободных тогах, которые, казалось, вот-вот с них спадут. Белобрысая девочка вожделенно льнула к бедру Иисуса, в то время как маленький мальчик отчаянно пытался слезть с его колен, словно бы испытывая некоторые сомнения. Тога у мальчика задралась, обнажив его маленький пенис. Мотив изображения как будто специально подобрал сам священник, который здесь служил.

Другой витраж представлял ягненка, весьма ловко удерживающего скрещенными передними ножками большущий деревянный крест. Вокруг его копыт растекалась красная лужа — по-видимому, кровь. Это изображение тоже навеяло Даниэлю неприятные ассоциации. Ягненок беспомощно и глупо таращился перед собой, и ему так и слышался хриплый шепот Саманты: «Ягненочек».

На третьем витраже изображался хоровод пухленьких херувимчиков, скорее смахивающих на марципановых поросят с крылышками. Буйство юной плоти, надутые губки, маленькие ягодицы с ямочками. Представление преподобного Денниса о небесах?

Даниэль и Коринна расположились на самой дальней скамье. Из двух колонок лилась запись органной музыки. Кроме них самих, Даниэль насчитал в зале еще восьмерых человек. Посетители сидели поодиночке, нарочито держась друг от друга подальше.

Едва лишь они устроились, как появился преподобный Деннис в церковном облачении. Внешность у священника была весьма примечательной: на лбу у него зияла глубокая впадина, а одна щека представляла собой один сплошной розоватый рубец. Несомненно, то были следы нападений. Педофилы повсеместно презираемы и гонимы, и Химмельсталь в этом плане исключением не оказался.

Однако, судя по взглядам преподобного на мир, гонения эти лишь возвысили его и теперь служили свидетельством избранности. Он расценивал их как мученичество, достойное святых, и даже не стеснялся сравнивать свои страдания с Христовыми. Похоже, он свято верил, будто всеобщее глумление только помогло ему лучше понять, через что пришлось пройти Спасителю. Каждое оскорбление, каждое письмо с угрозами, каждый удар он воспринимал как знак собственной благословенности, знак своей общности с Ним, ненавидимым и преследуемым остальными.

По вполне понятным причинам священник вел обособленное существование. Ему выделили апартаменты непосредственно в медицинском центре, откуда он общался с внешним миром посредством своей странички во внутренней Сети долины и исступленных рассылок электронных писем. Ежедневно преподобного возили в церковь и обратно на электромобильчике персонала. Его религиозная деятельность рассматривалась как весьма важная для долины, потому руководство клиники и сочло уместным обеспечить его дополнительными мерами безопасности. Данная привилегия возбудила к нему еще большую ненависть со стороны прочих резидентов, бывших не в праве рассчитывать на такой же уровень защиты.

Вдоль верхушки алтаря наподобие балконного цветочного ящика тянулась длинная и узкая емкость с мелким песком, в котором в кольцах расплавленного воска стояло несколько выгоревших свечей. Преподобный Деннис выставил новый ряд свечек и по очереди зажег их. Над каждой свечой он произносил короткую молитву и крестился.

— Это мертвым, — пояснила Коринна, склонив голову.

Они стояли на коленях за скамьей, молитвенно сложив ладони. Даниэль покосился на девушку.

— Каким мертвым?

— Умершим резидентам Химмельсталя.

Священник отступил на несколько шагов и чинно воззрился на горящие свечи. Из колонок звучала фуга Баха. Даниэль пересчитал свечи и прошептал:

— Двадцать четыре. И сколько из них умерло естественной смертью?

— Смотря что ты подразумеваешь под естественной. В Химмельстале вполне естественно встретить смерть от убийства, самоубийства или передозировки, — тихонько проговорила Коринна, опустив глаза на сложенные ладони. Со стороны могло даже показаться, будто она молится. — Наверняка их даже больше двадцати четырех. Некоторых так и не нашли. Они просто исчезли.

Органная музыка стихла. Преподобный Деннис взошел на кафедру.

В своих рассылках-проповедях он неизменно возвращался к двум излюбленным темам. Первой был Агнец Божий — невинный жертвенный ягненок, такой белый и чистый. Господь, пекущийся о своей общине. Пастырь Добрый.

Другая — раны. Сверхъестественно кровоточащие раны Иисуса. Раны мучеников. Собственные лелеемые, болезненные раны преподобного Денниса, что он носил подобно драгоценностям.

Порой темы объединялись в проповедях о ранах Агнца.

Даниэль сидел и гадал, какую же тему священник выберет для сегодняшней проповеди.

Преподобный прочистил горло и начал:

— Вообразим на мгновение, будто мы есть ангелы Божьи.

— Уж тебе-то придется изрядно напрячь воображение, — пробурчала Коринна себе под нос.

— Прекрасные, чистые ангелы с белоснежными крыльями, взвившиеся высоко в небо. Вот мы парим над Альпами и видим их под собой. Грандиозное зрелище, не правда ли? И затем мы пролетаем над Химмельсталем. Как же это место выглядит? Я скажу вам. Гористый пейзаж — без величественных пиков, лишь несколько подъемов да спадов, подобно шерсти на спине животного. И внезапно — порез! Рана на его спине. Узкая, глубокая. Му-чи-тель-но глубокая. Это и есть Химмельсталь. Рана! Нанесенная холодным ножом ледника. Друзья мои! Мы живем на дне раны! Вы и я — суть опарыши, обитающие в этой ране. Мы заражаем ее, не даем затянуться, следим, чтобы она не переставала гноиться. Таков наш удел. Жить на дне раны.

Священник вещал, практически не переводя дыхание.

Даниэля замутило.

— Прости меня, но больше мне не вынести, — прошептал он Коринне. — И еще мне нужно успеть в библиотеку до ее закрытия.

Он пожал девушке на прощанье руку и крадучись покинул церковь.

По пути в клинику Даниэль прошел мимо фургона охраны, припаркованного на обочине дороги. Сами охранники медленно брели по обоим берегам бурлящей речки, ощупывая длинными шестами ее дно.

Наблюдая за ними, он вдруг ощутил слабый толчок под ногами. Едва уловимое сотрясение, от которого в этот безветренный летний вечер цветки колокольчиков чуть качнулись на стебельках. Словно бы вздрогнула сама долина.

В библиотеке было тихо и безлюдно, не считая самого служителя. Даниэль подошел к стойке.

— Я хотел бы почитать о соколах.

Низенький лысый мужчина нацепил очки и провел его к одному из шкафов.

— Вот. «Мир хищных птиц». — Библиотекарь протянул ему увесистый том с изображенным на обложке беркутом. — Что-нибудь еще?

— Нет, спасибо. Именно это я и искал. Благодарю за помощь. — Даниэль развернулся, чтобы уйти.

— Не хотите почитать о Второй мировой войне? У нас здесь очень много интересных книг на эту тему.

Даниэль тут же остановился. Кто-то рассказывал ему, что Вторая мировая война является предметом страсти библиотекаря. Стены в его квартире в деревне увешаны картами с позициями германских и союзнических войск, и сам он внимательно следит за всеми новыми изданиями по данной тематике. Благодаря его стараниям химмельстальская библиотека обширным собранием книг о Второй мировой вполне могла тягаться и с какой-нибудь университетской.

Знал Даниэль и о другой страсти лысого человечка: душить леской ни в чем не повинных людей. Поговаривали, будто в сем нелегком искусстве библиотекарь достиг вершин мастерства. Его излюбленное орудие убийства без труда можно было приобрести в деревенском магазине, торгующем рыболовными принадлежностями.

— Про Вторую мировую, конечно же, всегда интересно почитать, — памятуя обо всем этом, счел за благо ответить Даниэль. — Что бы вы порекомендовали?

— О, выбор просто огромный. Пойдемте, я покажу, — гордо произнес библиотекарь. Он втянул голову в плечи и плутовски сощурился, от чего очки в металлической оправе упали ему на переносицу.

Даниэль неохотно последовал за ним мимо рядов шкафов, то и дело поглядывая через плечо на дверь. Неужто больше никто не появится?

Библиотекарь пустился в рассуждения на излюбленную тему, но вскоре его заглушил вой сирены, вслед за которым раздался глухой рокот, от которого даже содрогнулись книжные шкафы. Такой же толчок, что Даниэль ощутил чуть ранее внизу в долине, только на этот раз гораздо сильнее.

— Что это было? — спросил он.

— Взрывают, — спокойно ответил библиотекарь, ведя пальцем по корешкам книг. — На стройплощадке.

— Строят что-то новое?

— Жилой комплекс, — кивнул мужчина. — Прямо на вершине склона. Шесть этажей. Одно- и двухкомнатные квартиры. Балконы с видами на долину. Подумываю вот подать заявку. В деревне мне не очень-то по нраву. Вы сами в деревне живете?

— Нет, — ответил Даниэль и, во избежание уточняющего вопроса, быстро добавил: — И когда планируют закончить?

— Следующим летом. Хотя жилье там, возможно, будут предоставлять лишь новичкам. В следующем году ожидается еще двести человек.

Библиотекарь взобрался на табуретку и в очках для чтения принялся изучать книги на верхней полке.

— Двести человек?

— Да. Химмельсталь расширяется. Читали, вот, о британской секретной службе?

Он слез с табуретки с книгой в руке. Даниэль собрался взять ее да пойти, да не тут-то было. Библиотекарь принялся восторженно повествовать о содержании книги, так исступленно и навязчиво, словно продавал книгу за бешеные деньги, а не одалживал для прочтения. От усердия у него на лысине даже выступил пот. Даниэля подобная страстность настораживала, поскольку она могла в конце концов пробудить и другую манию библиотекаря.

Успокоился Даниэль, лишь когда увидел, как в зал вошел и по-хозяйски устроился с журналами о мотоциклах Пабло, бывший мадридский гангстер. Он был знаменит своей жестокостью, но, по крайней мере, в данный момент являл собой свидетеля, да к тому же библиотекарь боялся его так же, как и Даниэль, а то и еще больше. Появление испанца подействовало на разгоряченного человечка словно ушат холодной воды, и голос его разом упал до шепота, а глаза нервно забегали по сторонам.

Даниэль облегченно вздохнул. Мир хищных птиц. К счастью для воробья, ястреба отогнал орел.

— Спасибо большое. Возьму вот эти книги и буду читать, — затараторил он. — Ах да, еще кое-что. Вы, кажется, в курсе всего происходящего. Видел совсем недавно у реки охранников. Они как будто искали что-то.

— Именно, — со всей серьезностью кивнул библиотекарь.

— Эм-м… Пропал какой-то резидент?

— Ах нет, — улыбнулся мужчина. — Поисками резидентов охранники себя не утруждают. — Он покосился на испанца и добавил шепотом: — Пропала одна из хозяек.

— Уж не маленькая ли брюнетка?

Даниэль не видел ее какое-то время и все гадал, куда же она запропастилась.

Библиотекарь едва заметно кивнул. Определенно, распространяться на эту тему желания у него не было.

— Еще раз спасибо за помощь. Верну книги, как только прочту.

— Можете держать у себя сколько угодно. — Человечек сопроводил свои слова щедрым жестом. — Если они кому вдруг понадобятся, я вас отыщу. Вы ведь живете в одном из коттеджей, верно?

Даниэль буркнул нечто неразборчивое, что можно было трактовать и как да, и как нет.

— Мне ведь нужно знать, где находятся мои друзья, — улыбнулся библиотекарь. — Книги, я хочу сказать, — пояснил он, указывая на томики под мышкой у Даниэля.

Той ночью Даниэлю снились описанные преподобным Деннисом белоснежные ангелы, парящие над Химмельсталем. Он летел вместе с ними, такой же невесомый и свободный. Под ними простиралась долина, исполненная зелени и свежести, с извилистой речкой и деревушкой. Зазвонил церковный колокол, и звук его достиг ангелов, на такой высоте более живой и чистый.

Вдруг он обнаружил, что ангелы уже вовсе не белые, но черные. Они превратились в огромных хищных птиц и кружили над долиной, внимательно вглядываясь вниз. Вместо воды по руслу теперь тек густой желтый гной, а хищники высматривали вовсе не мышек или маленьких птичек, но копошащихся в траве огромных белых опарышей.

Ну конечно, так и должно быть, подумал Даниэль во сне. Он ощущал странное спокойствие, как если бы наблюдаемые неприятные вещи не беспокоили его, но лишь подтверждали его подозрения.

А чеканный перезвон издавал вовсе не церковный колокол — как ему вообще такое могло в голову прийти? — но маленькие бубенчики, привязанные кожаными ремешками к лапам птиц.

В тот же миг он осознал и еще кое-что, и мысль оказалась такой пронзительной, что его разом выбросило из сна.

Даниэль зажег лампу в спальной нише, взял с полки мобильник и отправил Коринне сообщение.

— Кажется, я понял, как все устроено, — нагнувшись над столом, тихо проговорил Даниэль.

Они сидели в ресторане на первом этаже главного корпуса и только что закончили ужин из филе оленя с лесными грибами.

Подошла официантка с подносом. Она налила им кофе и поставила на стол вазочку с шоколадно-миндальным печеньем — точно таким же, каким Гизела Оберманн угощала его в своем кабинете.

Когда же женщина повернулась к ним спиной, Даниэля навестило еще одно воспоминание — как Макс шлепнул ее по обширной заднице. Тогда, примерно месяц назад — точно не больше? — он еще наивно полагал, будто Химмельсталь — роскошная клиника, а эта широкозадая официантка — просто добропорядочная женщина из альпийской деревушки. Теперь-то он знал, что дама была родом из Голландии и что она заманила собственного мужа в бомбоубежище в родительской вилле, затем забаррикадировала дверь и оставила его умирать от голода, в то время как сама смотрела наверху телевизор.

— И как же? Кто доставляет в долину наркотики? — спросила Коринна, как только официантка удалилась на кухню.

— Тот, кто может попасть сюда и сбросить контрабанду без проблем с электрифицированными зонами, охранниками и собаками-ищейками.

— Ну так кто же это?

— Соколы.

Коринна скептически посмотрела на него и отерла рот салфеткой.

— В один из первых дней здесь я наткнулся на мужика с ручным соколом, — тихо добавил Даниэль.

— Это Адриан Келлер, — пояснила девушка, плеснув себе в кофе молока.

— Ты его знаешь?

Она кивнула.

— Он живет в уединенном коттедже в дальнем конце долины. Был боевиком на службе колумбийских наркокартелей. Безжалостный, каких еще поискать надо. Якобы несколько лет прожил в индейском племени в джунглях. Держится обособленно, шагу не ступит в деревню или на территорию клиники. Расставил кучу ловушек вокруг своего жилища. К нему только и наведываются что торговый фургон да охранники с утренними и ночными проверками. Но и те не осмеливаются выбираться из машин. Да, соколы у него есть. Он охотится с ними. Руководство клиники разрешает ему содержать их, поскольку считает, что это для него очень важно. Он и вправду буквально одержим соколами и охотой. Порой так приходится поступать, как говорит Гизела. Трансформировать зло в безобидное хобби.

— Причем хобби, способное приносить немалый доход! Я тут вечером читал, как во время Второй мировой союзники использовали соколов для ловли немецких почтовых голубей. Получалось не очень, потому что соколы не особо разбирались, немцев ли это голуби или же союзников, и убивали всех подряд. И мне пришло в голову, что переносить мелочи можно и с помощью соколов. Они же дрессированные и всегда возвращаются к хозяину. А что, если у Келлера имеется снаружи связник, к которому соколы и летают через горы? И тот привязывает к их лапам небольшие посылочки и отправляет назад?

Даниэль излагал свою версию с энтузиазмом, однако Коринна остудила его пыл:

— На самом деле руководство клиники рассматривало подобный вариант. Они консультировались у сокольников и орнитологов, и все твердили одно и то же: это невозможно. Использовать соколов для переноски посланий и мелких грузов бессмысленно. Почтовые голуби из них никакие. Скоростью и зрением, конечно же, они значительно превосходят других птиц, но лишены того потрясающего чувства направления, которым славятся голуби.

— М-да, — разочарованно протянул Даниэль. — Что ж, нет так нет. Может, у тебя есть версия получше?

Коринна открыла было рот, но вдруг осеклась.

— Кажется, у нас гости. — Она кивнула на дверь.

В ресторан вошла и направилась к зарезервированному столику у окна группа из четырех человек. Даниэль узнал доктора Фишера, доктора Пирса и врача-индийца, который на собрании не проронил ни слова. Четвертый мужчина был облачен в бейсболку, и Даниэль его раньше не встречал.

— Наверно, приглашенный исследователь, — предположила Коринна. — Сейчас их тут целая толпа.

— Это которые разглядывали нас из сафари-автобуса?

Девушка кивнула.

— Но этому, наверно, экскурсии показалось недостаточно. Хочет посмотреть на кормежку зверья, — в ее словах прозвучала горечь. — Такое зрелище тоже пользуется спросом. Не повезло ему, что мы уже закончили. Приди он десятью минутами раньше, смог бы лицезреть, как мы пожираем оленя.

Даниэль покосился на внимательно изучающего меню мужчину в бейсболке.

— Похоже, его больше волнует собственная кормежка, — заключил он, затем тихонько продолжил: — Так что ты собиралась сказать? Про доставку наркотиков.

— Мы ведь в клинике, так? В любой клинике имеются сильнодействующие препараты. А в психиатрической еще и воздействующие на сознание. Думаю, ответ нужно искать здесь.

— В клинике? Ты считаешь, что к торговле наркотой причастен персонал? Или же ее ворует какой-то резидент?

Коринна пожала плечами.

— Может, и персонал, а может, и резиденты. А может, работают сообща.

— Но я слышал, здесь можно купить кокаин. Едва ли он имеет отношение к психиатрии, — возразил Даниэль.

— Им же поставляют разрешенные наркотики. И если среди них припрятать чуток неразрешенных, может, никто и не заметит.

— В таком случае здесь должен быть замешан кто-то из персонала. Ты кого-нибудь конкретно подозреваешь?

— Нет. Все зависит от мотива. В первую очередь это, конечно же, деньги. Но можно предположить и другие причины, почему кому-то хочется заниматься поставками наркотиков в долину.

— Например?

— Алчность исследователя. Тому же Брайану Дженкинсу, рыжему социологу, уже давно пришлось бы упаковать чемоданы и отправиться восвояси, если бы в Химмельстале не водилось дури. Тогда изучать здесь воздействие оборота наркотиков на общественное устройство было бы бессмысленно, соответственно, и финансировать его исследования никто не стал бы.

— Или же он мог слегка сменить фокус. Химмельсталь до и после наркотиков, — предположил Даниэль. — А еще какие мотивы?

— Любовь, — ответила Коринна. — Порой психопаты способны подкупить своим обаянием. И какой-нибудь резидент вполне может закрутить роман с хозяйкой или медсестрой.

Вновь прибывшим мужчинам за столиком подали вино, и они провозгласили тост. А потом тип в бейсболке — явно американец — рассказал что-то смешное, и остальные трое засмеялись.

— Хозяйки всегда ходят парами, чтобы подобного не происходило, — заметил Даниэль. — Медсестер тоже не оставляют один на один с пациентами.

— В теории да. Но не на практике, как ты сам должен знать. Когда тебя лечили от ожогов, наверняка же на какое-то время ты оставался с медсестрой наедине. Да и кто его знает, чем вы там занимались с Гизелой в ее кабинете.

— Ты права, — улыбнулся он. — Вполне себе вариант.

Тем не менее ему не хотелось отказываться от версии о соколе, свободно и без всяких проверок летающем туда-сюда через горы.

Едва лишь они вышли наружу, стало очевидно, что что-то произошло или вот-вот произойдет.

Парк буквально вибрировал от той особой атмосферы, что Даниэль за время своего пребывания в Химмельстале уже научился распознавать. Там и сям во тьме собирались группками люди и тихонько переговаривались меж собой. На дорожке остановился электромобильчик, и из кабины выглянул преподобный Деннис — словно из своей норки высунулось некое робкое, но любопытное животное.

Затем с дороги донесся шум двигателя. Толпу осветили фары, и на территорию клиники на высокой скорости въехал фургон, который остановился у медицинского центра. Из здания к машине тут же устремилось несколько человек персонала в белых халатах.

— Расходитесь! Здесь не на что смотреть! — закричали охранники, расталкивая собирающихся вокруг фургона резидентов.

Из машины вытащили носилки и быстро понесли ко входу в центр. Даниэль успел разглядеть лежащего на них — какой-то юноша без сознания, с приятными чертами и зияющей раной на лбу. Он был накрыт заляпанным кровью одеялом.

— Изнасиловали. В лесу нашли, — прошептал кто-то.

— Вот идиот, — фыркнул другой.

— Он живой хоть?

— Да вроде как.

От электромобиля приблизился преподобный Деннис в полном облачении. Он остановился на почтительном расстоянии от остальных, перекрестился и пробормотал короткую молитву. Затем, хлопая длинным одеянием по ногам, поспешно вернулся к своему транспорту и скрылся в направлении деревни.

Носилки занесли в здание медицинского центра, и фургон укатил прочь. Толпа тут же начала расходиться по домам. Представление окончилось.

— Черт, да он же совсем еще мальчишка. Подросток, — проговорил расстроенный Даниэль.

Коринна лишь пожала плечами.

— Обыденная жизнь Химмельсталя. Хуже всего то, что к ней привыкаешь. Поначалу я думала, как же это ужасно. Теперь только и радуюсь, что жертвой оказалась не я. Еще начинаю волноваться, к чему может привести произошедшее кровопролитие. Будет ли кто-нибудь жаждать мести. Порой подобные события запускают настоящую цепную реакцию насилия. Хотя вот этот случай, скорее всего, обычное изнасилование. За ним ничего не последует.

Даниэль сжал кулаки.

— Я сваливаю отсюда, — прохрипел он. — Это хуже сумасшедшего дома. Хуже тюрьмы. Завтра же поговорю с доктором Фишером.

— Попытка не пытка. Спасибо за ужин, кстати. Уж и не помню, когда в ресторане была. Одной ходить не в радость, а компанию составить мне было некому.

— Я провожу тебя домой.

— Ты вовсе не обязан.

— Нет, обязан. Нечего тебе идти в деревню одной.

— Если будешь меня провожать, то потом придется возвращаться одному. Лучше мне сейчас пойти, пока в деревню направляются и другие. Так я буду не одна. Спокойной ночи, и спасибо за вечер.

Коринна торопливо обняла его и поспешила за спускающейся по склону группой людей. Оказавшись в нескольких метрах от них, она замедлилась и дальше так и держалась за ними на благоразумном расстоянии. Какая же она смелая, подумал Даниэль, глядя ей вслед.

— Сходили вдвоем в ресторан? Умно.

Он повернулся и увидел Саманту, стоящую возле кустов с сигаретой. Вероятно, она находилась там уже некоторое время, но из-за скопления народа он ее и не заметил. Теперь же только одна Саманта и осталась.

На этот раз она обошлась без косметики и была одета в широкие джинсы и спортивную куртку из полиэфира. Со своей короткой стрижкой она здорово смахивала на подростка, поджидающего на углу свою компанию.

— Что ты сказала?

— Я сказала, что с твоей стороны было весьма осмотрительно выбрать ресторан. Избегаешь пивную, так ведь? Я бы тоже не стала пить пиво, если подает его она.

— Кто?

Саманта глубоко затянулась сигаретой и лукаво уставилась на Даниэля сквозь облако дыма. Запрокинула голову, наигранно выставила локоть и покачала рукой. Наконец медленно произнесла:

— Дзинь-дзинь.

Коринна по-прежнему продолжала выступать в образе пастушки, однако Даниэль уже какое-то время не появлялся на ее представлениях. Он подумал о ее подтянутом, мускулистом теле и молниеносной реакции во время ударов по груше. Ее тайной сильной стороне, столь далекой от издевательской пародии Саманты.

Он повернулся было к женщине спиной, чтобы направиться в коттедж, но вдруг передумал. Внезапно его разобрало любопытство, и он не смог удержаться от вопроса:

— А почему ты не стала бы пить пиво, которое она подает?

— Из-за того, что она сделала.

— И что она сделала?

— Так ты не знаешь?

Саманта прислонилась к фонарному столбу, уставилась в темноту и напустила на себя глубокомысленный вид.

— Хм. Может, мне и не стоит говорить тебе. Ну а вдруг разрушу твой идиллический образ маленькой пастушки?

Даниэль понял, что у нее так и чешется язык все рассказать, и просто стал ждать.

— Ладно, — действительно не выдержала Саманта. — Она травила младенцев.

— Врешь.

— Она работала детской медсестрой. Что-то добавляла в их бутылочки.

— Не работала она никакой медсестрой. Она была актрисой.

— Сначала да. Потом как-то раз забеременела, у нее произошел выкидыш, и после этого забеременеть у нее уже не получалось. Тогда-то она и свихнулась на младенцах. Устроилась в родильное отделение. Работала там в сверхурочное время. Вязала одеяльца и одежду для малышей. Только там и торчала, даже на выходные не уходила. А когда дети начали дохнуть как мухи, началось расследование. Она успела отравить девятерых младенцев, прежде чем ее поймали.

Даниэль сглотнул. Ему вспомнились слова Коринны, что больше всего в долине ей недостает детей.

— Но какого хера? — пожала плечами Саманта. — Как там преподобный Деннис выражается в своих рассылках? «Не нам судить». Вернее и не скажешь. Ты же не осуждаешь, правда? Вот и я тоже. Только вот поданное ею пиво пить не стала бы. Это не осуждение. Всего лишь инстинкт самосохранения, чистейший и простейший, блин!

Женщина в последний раз жадно затянулась сигаретой, отбросила ее в кусты и плавно двинулась через лужайку.

Ветер оказался на удивление слабым. Откуда-то из-за медицинского центра доносился приглушенный металлический рокот, о происхождении которого оставалось лишь гадать, а вдалеке шумел двигатель автомобиля охранников, объезжающего долину по бесконечному кругу. Но то были единственные звуки, нарушающие тишину.

Марко не выказал никакого удивления, когда после ночного обхода Даниэль снова вышел наружу. По обыкновению привалившись к стенке своего коттеджа, он вяло поднял руку в молчаливом приветствии. Даниэль ответил ему тем же, затем быстро двинулся вниз по склону.

Пробираясь через лесок между территорией клиники и деревней, он размышлял над тем обстоятельством, что эта его прогулка чрезвычайно опасная, абсолютно излишняя да и вообще совершенно не в его духе. Запросто можно было и подождать до утра. Разговор с Коринной вовсе и не был таким уж неотложным.

Тем не менее его желание определенности — и определенности немедленной — оказалось сильнее любых страхов. Даниэль мог припомнить лишь один подобный случай в своей жизни, когда он вот так же жаждал прояснения истины. Едва лишь заподозрив, что Эмма, его бывшая жена, завела на стороне роман, он взял выходной и все утро исступленно перерывал ее ящики и обшаривал карманы, а затем выследил ее на свидании с любовником. Он помнил, сколь безрассудными и низкими представлялись ему собственные действия, но также и испытанное им лихорадочное возбуждение и, более всего остального, ощущение безотлагательности.

Пробежав трусцой по узким и слабо освещенным деревенским улочкам, Даниэль взлетел по лестнице к лофту Коринны.

— Это я, Даниэль! — прокричал он, чтобы не напугать девушку стуком.

Когда Коринна в конце концов открыла дверь, по лицу у нее сбегали влажные дорожки, будто она плакала. Затем, однако, до него дошло, что это пот, а нахмуренный лоб выражает раздражение по поводу прерванной тренировки. На ней были только шорты да майка, из колонок раздавалась латиноамериканская музыка, а под мышкой девушка держала боксерские перчатки.

— В чем дело? Что-нибудь случилось? — бросила она.

— Нет. Просто нужно поговорить.

— Сейчас?

— Сейчас.

Коринна впустила его.

— Не подождешь десять минут?

Даниэль кивнул и уселся на диван. Отхлебнув воды из-под крана, девушка снова натянула перчатки и возобновила тренировку. Ее костюм пастушки висел на стене, выстиранный и отутюженный.

Он стал наблюдать за ее атаками на грушу. Коринна что-то ожесточенно бормотала себе под нос, словно бы разговаривая с воображаемым противником, и теперь Даниэль уже и не понимал, слезы или же пот струится по ее щекам — возможно, впрочем, и то и другое вместе. Ее освещал подвешенный к потолку прожектор, остальная же комната была погружена во тьму, не считая красных, зеленых и синих огоньков гирлянд.

У Даниэля возникло ощущение, будто его оставили в комнате, где только что завершилась вечеринка, но вот-вот должно было произойти кое-что еще. Некое незапланированное афтерпати для нескольких избранных.

Сердце у него по-прежнему заходилось после стремительного броска и необъяснимой мучительной тревоги, и мысли его вновь обратились к Эмме и последним жутким неделям их брака. Тогда он выдавливал из нее правду, словно зубную пасту из тюбика, однако, как бы сильно ни нажимал, неизменно оставалась малость, до которой ему никак было не добраться. Он выследил жену, поймал с поличным, все ей предъявил. Потом настало облегчение и боль от выясненной правды. И досада, что правда известна все-таки не вся.

На кухонной стойке стояла початая бутылка вина. Не спрашивая разрешения, Даниэль выдернул пробку, налил себе бокал и снова сел на диван. Он наконец-то немного успокоился. Вино, латиноамериканская музыка и размеренные удары по боксерской груше пригасили его взбудораженные мысли, словно пожарное покрывало. Он продолжал наблюдать битву Коринны с черным комковатым чудовищем, принимавшим каждый удар с безучастным подрагиванием. Девушка выглядела такой хрупкой и в то же время такой сильной и упорной — и еще донельзя разъяренной.

Наконец, совершенно изнуренная, она нетвердо отступила от груши и бессильно опустилась на колени. Стянула перчатки и, задыхаясь, спросила:

— Так о чем ты хотел поговорить?

— Не так сразу. Прими сначала душ.

Пока в ванной шумела вода, Даниэль ломал голову, как же ему сформулировать вопрос. Мысли его, всего лишь несколько минут назад столь четкие и ясные, словно озаренные внезапной вспышкой молнии, теперь замутились сомнениями. А когда немного погодя Коринна вышла из ванной, с ее открытым девичьим личиком, мокрыми волосами да плотно закутанная в халат, он и вовсе едва ли не позабыл, зачем явился.

— Ну так что? — потребовала она. — Появилась новая идея насчет поставок наркотиков?

— Нет.

— Тогда что же это такое важное, что не могло подождать до завтра?

Она стояла, скрестив руки на груди и слегка расставив ноги, и смотрела на него из-под мокрой и абсолютно прямой челки. Прямо маленькая девочка в слишком большом для нее халате.

Вся безотлагательность разом испарилась. И эта история с младенцами уже не имела никакого значения. Даже чудно. Но именно так Даниэль и чувствовал. Ложь ли это, правда — совершенно неважно. Если правда — что ж, наверняка то было лишь временное умопомрачение, аффект, душевная рана — во всем же остальном душа Коринны всецело здорова и прекрасна. Да ничего он не хочет знать! Ведь некоторые вещи гораздо важнее правды. Как, например, тот факт, что она единственная в Химмельстале проявила к нему дружелюбие и теплоту. И единственная, с кем он может поговорить.

Внезапно обеспокоенное выражение на лице девушки сменилось улыбкой. И в этот момент как будто щелкнули выключателем, и в ее радужках вспыхнули тысячи крошечных серебристых огоньков, все как один направленные на него. Как такое могло случиться? — поразился Даниэль. Откуда появился свет?

— Давай, говори! — настаивала Коринна. — Что такого срочного?

— А вот что, — ответил он, вставая с дивана. А потом взял в ладони ее лицо, откинул ей назад мокрые волосы и поцеловал.

Девушка отпрянула назад и вскинула руку ко рту, словно бы защищаясь.

— Нет. Нельзя, — произнесла она.

— Почему нет?

Коринна вновь скрестила руки, спрятав ладони под мышками, словно ей вдруг стало холодно, и молча отвела взгляд.

— Коринна, ты мне не доверяешь? Я тебе доверяю. Ты слышишь меня? Я. Тебе. Доверяю. Ты единственный человек, которому я здесь доверяю. И я единственный человек, которому ты можешь доверять.

А она уставилась на стену и, стиснув зубы, мотала головой, словно упрямый ребенок.

Даниэль сглотнул и упрямо продолжил:

— Я не знаю, через что тебе пришлось пройти, что ты сделала или какой ты была раньше. Но сейчас-то мы здесь, ты и я. Что бы там ни произошло раньше, это уже в прошлом, и меня это совершенно не заботит. Я люблю тебя такой, какая ты есть сейчас.

— О боже. — Коринна шмыгнула носом. — Черт. — Она быстро провела ладонью по глазам и добавила: — Я тоже тебя люблю. С того самого пикника на кладбище прокаженных.

— В таком случае кроме нашей любви другой в долине, пожалуй, и не существует, — ответил Даниэль со всей серьезностью. — Тебе это не приходило в голову?

Девушка задумалась над его словами.

— Наверно, ты прав.

Он снова приблизился к ней и прильнул к ее рту. На этот раз Коринна не отстранилась. Они смаковали друг друга, поначалу с любопытством и осторожностью, словно пробуя некое новое блюдо, а затем со все большей страстностью. Даниэль отступил и развязал поясок на халате девушке, внимательно всматриваясь ей в глаза и готовый остановиться по первому же знаку. Но она лишь смотрела на него с доверчивой улыбкой. И тогда он распахнул халат на ней и двумя пальцами нежно погладил ее по-девичьи маленькие груди. Коринна неподвижно стояла с закрытыми глазами. Соски ее отвердели, и затем она открыла глаза. Свет хлынул из них во всю силу. Опасное, едва ли не режущее сияние.

— Это невозможно, — прошептала девушка. — Этого не должно происходить.

В последовавшие затем недели они занимались любовью, едва лишь для этого выдавалась малейшая возможность. В квартире Коринны после тренировок. В коттедже Даниэля. Как-то раз в лесу под сосной и несколько раз в заброшенном амбаре. Осознание повсеместного присутствия врагов лишь раззадоривало их еще больше, и безжалостное окружение резко контрастировало с их обостренными чувствами, словно лед с разгоряченной кожей. В своей страстности Даниэль ощущал себя едва ли не подростком.

Вдобавок он наконец-то получил столь желанную передышку от всех этих постоянных подлаживаний и подозрений. В кои-то веки мог погрузиться в теплые объятия, довериться другим рукам. То было бегство из долины в страсть и забвение.

Он рассказывал Коринне о своем детстве с матерью и ее родителями в Упсале, о сумбурных днях рождения с Максом, об их сложных отношениях близнецов. А Коринна делилась воспоминаниями о детстве в Цюрихе, о преклонении перед отцом — альпинистом, погибшим при восхождении, когда ей было лишь тринадцать, — и еще о маленькой театральной труппе, в которой играла, и неудачном романе с женатым режиссером. О младенцах ни разу не упоминала, а Даниэль и не спрашивал.

Почти все время они проводили вместе. Каждую ночь после проверки он прокрадывался в деревню к Коринне. Любовь придала ему храбрости, и вылазки по темноте теперь были ему нипочем. А все эти шепоты во мраке перестали быть анонимными. Благодаря Коринне теперь он знал, чьи это тени и чего они хотят. Большинство из них Даниэлем совершенно не интересовались и его не трогали. Те же, кого действительно стоило остерегаться, обитали за пределами территории клиники и деревни. Судя по всему, главный принцип заключался в том, что чем дальше от деревни жил резидент, тем более безумным и опасным он являлся.

Тем не менее расслабляться Даниэлю ни в коем случае было нельзя. Когда он пришел возвращать книги в библиотеку, работник многозначительно на него посмотрел и, постучав пальцем по обложке «Мира хищных птиц», изрек:

— Полагаю, вы прочли, что для их жертв наиболее опасен брачный период. Например, время реакции мышей-полевок во время гона увеличивается на треть.

— Да, так все и есть, — невозмутимо отозвался Даниэль.

В глубине души, однако, он был признателен за предостережение. Значит, кое-кто в долине знал о его отношениях с Коринной.

Каждое утро и вечер им приходилось разлучаться, чтобы во время проверок сотрудниками клиники находиться в своих жилищах. Даниэль считал это глупостью. Вот только, хоть тресни, во время обхода необходимо было присутствовать в отведенном месте проживания — таково было одно из незыблемых правил Химмельсталя.

Даниэль предложил переехать к Коринне и зарегистрироваться у нее. Насколько он понял, подобное порой практиковалось. Девушка сама рассказала ему, например, что одно время Саманта была официальной любовницей Ковальски и на период их отношений прописалась у него на вилле.

Коринна, однако, не хотела узаконивать их отношения подобным образом, да еще с получением одобрения от руководства клиники. Наоборот, она настаивала, что никто из врачей или психиатров не должен прознать об их связи. Даниэлю пришлось пообещать ей держать язык за зубами и впредь даже не заикаться о прописке в ее квартире. Так что ему неизменно приходилось заблаговременно покидать ее, чтобы обязательно находиться в своем коттедже в восемь утра и полночь.

Однажды утром он проснулся непривычно рано. В сумерках со стен пустыми глазницами на него таращились театральные маски. Он встал, оделся, нежно поцеловал на прощанье спящую Коринну и покинул ее чердачное жилище.

В деревне стояла необычная тишина. Первые несколько часов после полуночного обхода здесь всегда было довольно оживленно, но к этому времени, в предрассветный час, утихомиривались, похоже, даже отъявленные гуляки. До утренней проверки оставалась еще уйма времени, и Даниэль решил вернуться к себе по автомобильной дороге — маршрутом подлиннее, зато безопаснее. Потенциального врага здесь будет заметно еще издали.

Ложе долины все еще было погружено в ночную тьму, но на востоке небо уже посинело. В летней куртке ощущался холод, так что Даниэль ускорил шаг.

Вдруг тишину прорезал странный звук — смахивающий на крик птицы протяжный скрип, оглашающий студеный воздух и затем вновь смолкающий. Даниэль остановился и прислушался. Чуть впереди дорога изгибалась, и звук доносился как раз из-за кустов на повороте.

Скрип стал громче, и теперь в нем даже угадывалась некоторая мелодичность. Внезапно Даниэль вспомнил, где слышал этот звук раньше — так «звучал» велосипедный прицеп Адриана Келлера.

Встречаться с бывшим боевиком в одиночку, в столь безлюдном месте да на рассвете Даниэлю определенно не хотелось. Он тотчас свернул с дороги и помчался по заиндевелой траве на лугу к заброшенному амбару с обвалившейся крышей. Позади него на инее был виден неотчетливый след, и оставалось лишь надеяться, что Келлер в сумерках его не заметит.

Скрипучая мелодия зазвучала еще громче, и в следующее мгновение на повороте появился и сам велосипедист. Даниэль затаил дыхание. На тележке стоял тот же самый деревянный ящик, что и в прошлый раз.

Адриан Келлер проехал по дороге на восток еще метров пятьдесят и остановился. Слез с велосипеда, закурил сигарету и присел возле прицепа.

Заснеженный пик вдали уже начинал розоветь, хотя в темной части неба еще довольно ярко сверкала звезда. Послышался шум мотора кружащего по долине автомобиля охранников.

Келлер неспешно докурил сигарету, затем сдвинул откатную дверцу ящика. Последовало трепыхание крыльев, и сокольник отступил на пару шагов назад.

Когда Даниэль вновь выглянул из-за стены амбара, Адриан Келлер уже стоял на заиндевелой траве с соколом на руке. Позади него с речки клубами дыма валил туман.

С востока стремительно приближалось какое-то темное облачко, и весьма скоро Даниэль разглядел, что на самом деле это стая голубей. Келлер меж тем быстро снял с сокола клобучок и отпустил своего подопечного. Стая тотчас рассеялась, и высоко в прозрачном воздухе началась охота. Прикрыв глаза рукой от восходящего солнца, Даниэль пытался уследить за виражами хищной птицы.

Затем с ложа долины взвился еще один сокол, и теперь охоту вели уже две птицы. Один из них вернулся к хозяину, и тот быстро вырвал у него из когтей голубя и тут же снова запустил вверх, даже не дав полакомиться добычей.

Келлер склонился над пойманным голубем и, прежде чем бросить трупик в мешок, как будто что-то снял с него. Опустился второй хищник, и сокольник также принял подношение, отправил охотника обратно и вновь принялся сосредоточенно возиться с добычей. Голубиная стая пропала из виду, однако сокол устремился за край скалистой стены, а когда вернулся, в когтях у него был сжат еще один голубь.

Когда же соколы в конце концов вернулись без добычи, Келлер вывалил из мешка пойманных ранее голубей и предоставил хищникам пировать, сам же тем временем закурил еще одну сигарету.

Затем сокольник надел на птиц клобучки, запер их в ящике, развернулся и покатил обратно.

Даниэль выждал еще какое-то время, когда скрип окончательно стих вдали, и тогда вышел из укрытия и направился к месту, где стоял Келлер. Там в куче окровавленных перьев валялись растерзанные трупики голубей.

Он присел на корточки и принялся рассматривать останки птиц. Чуть в сторонке от основной массы лежала оторванная лапка с растопыренными когтями, и на ее лодыжке что-то чернело, весьма похожее на кусочек изоленты.

Потыкав веточкой трупики злополучных голубей, Даниэль обнаружил, что на лапках каждой птицы имеются клейкие следы или кусочки плотно обмотанной изоленты.

И тогда он вдруг понял, как все устроено. Некто за пределами долины подготовил этих голубей и выпустил на рассвете, как раз когда на это место прибыл Адриан Келлер с соколами. Хищники ловили голубей, а Келлер забирал привязанный к их лапкам груз. Спасшиеся улетели назад в голубятню снаружи, как и поступают все почтовые голуби. Стало быть, их драгоценный груз вернулся к отправителю. Никаких потерь. Только и остается, что подсчитать пропавших голубей да выставить счет.

Даниэль направился в сторону клиники. Возле главного корпуса он миновал сотрудников персонала, болтающих друг с другом и смеющихся перед посадкой в свои электромобили. Поверх обычной формы они были облачены в синие шерстяные пальто.

Дожидаясь в коттедже проверяющих, он обдумывал, как выгоднее всего воспользоваться сделанным открытием. Может, рассказать доктору Фишеру? Или какому-то другому врачу? Вот только принесет ли это ему пользу? Надо обсудить эту историю с Коринной.

Сейчас Даниэль чувствовал себя совершенно измотанным. Сразу же после проверки, решил он, можно будет поспать пару часиков, а потом вернуться в деревню и поговорить с ней.

Судя по всему, этим утром персонал начал проверку с деревни и оттуда уже поднимался к коттеджам. Он зевнул и понадеялся, что не заснет на стуле до их прихода. Теперь Даниэль всегда старался бодрствовать во время обходов, но иногда сотрудники клиники все-таки заставали его врасплох. И один раз спросонья он рефлекторно чуть не ударил хозяйку. Та молниеносно парировала его удар приемом карате, а затем рассмеялась, словно произошедшее было в порядке вещей.

После двадцати минут ожидания снаружи наконец-то раздался знакомый гул электромобильчика, за которым последовал стук в дверь, а затем и повернулась ручка.

— Доброе утро, Макс. Хорошо спалось? Вижу, вы уже застелили постель, — заметила хозяйка, покосившись на нетронутую кровать за открытыми занавесками.

Она, несомненно, поняла, что он провел ночь в другом месте, но ей, похоже, это показалось всего лишь забавным. Даниэль не счел нужным отвечать.

Хозяйка двинулась было к двери к своей коллеге, но вдруг остановилась, развернулась и, не вынимая рук из карманов пальто, проговорила:

— Ах да. Ваш брат здесь. Вы ведь знали об этом, не так ли?

Даниэлю показалось, что он ослышался.

— Он здесь?

— Да-да, — кивнула хозяйка. — Вчера он осведомлялся о вас на регистратуре. Вы не встречались?

Сердце его готово было выпрыгнуть из груди, однако на лице никаких эмоций не отражалось. За последнее время он весьма поднаторел в искусстве контролирования лицевых мышц.

Едва лишь хозяйки удалились, Даниэль помчался к коттеджу Марко и забарабанил в дверь.

— Это всего лишь я, твой сосед! — прокричал он.

В ответ послышались нечленораздельные звуки.

— Не заметил, вчера ко мне приходил кто-нибудь? — спросил Даниэль через закрытую дверь.

Ответный звук на этот раз отдаленно смахивал на «нет».

— Никто ко мне не стучался?

— Нет, — прозвучало уже гораздо отчетливее и раздраженнее.

Ну конечно же нет. Марко — существо ночное, все утро дрыхнет.

Даниэль вернулся к себе и включил мобильник. Несколько пропущенных звонков и три голосовых сообщения с незнакомого ему номера. Взмокшими пальцами он набрал код для прослушивания посланий, поднес телефон к уху и, затаив дыхание, стал ждать.

— Привет, бро.

Голос Макса. В этом не было никаких сомнений.

— Ты где? Я уже два часа сижу на твоем крыльце, и мне это начинает надоедать. Слушай, извини, что меня так долго не было. Возникли реальные проблемы. Радуюсь, что вообще уцелел. Потом обо всем расскажу. Никогда больше не буду связываться с мафией. Надеюсь, тебе здесь не шибко досталось. Ну, ты наверняка уже понял, что это за место. Пожалуй, я действительно опустил кое-какие детали, но тогда ты точно не согласился бы. И я вправду не собирался настолько задерживаться. О чем это я? Ах да. Сижу еще немного, а потом сваливаю!

Затем раздался щелчок, и сообщение закончилось. Даниэль едва успел перевести дыхание, как началось следующее, полученное полтора часа спустя. Тот же знакомый утомленный голос принялся выговаривать:

— Знаешь, что я по-настоящему ненавижу? Когда люди держат свой телефон выключенным. Просто бесит. Ладно, я тут с одним чуваком по имени Адриан Келлер. Может, знаешь такого? Вообще-то, он единственный, с кем я тут общаюсь. Целиком ушел в природу. Соколы и всякое такое. Немного замкнутый. Как и я, ненавидит деревенскую шушеру. В общем, я сейчас у него. Даниэль, можешь пригнать сюда? В самом конце долины. По той дороге, где мы ездили на велосипедах. Только чуть подальше. Позвони мне, когда отправишься, я выйду тебя встретить. Он тут кучу ловушек расставил вокруг дома, так что поосторожнее. Держись дороги.

Третье сообщение пришло в четверть третьего ночи, и голос звучал еще раздраженнее:

— Блин, да где ты? Я уже начинаю волноваться за тебя. Давай дуй сюда, перетрем наши дела.

Даниэль набрал номер непринятых входящих звонков. Ответа не было.

У него совершенно не было желания наведываться в уединенное жилище Адриана Келлера. Но вдруг Макс там? Братец у него непредсказуемый. Еще передумает да смоется опять. Так что, если ему вправду хочется поменяться с ним местами обратно, стоит поспешить.

Пригнувшись над рулем взятого в клинике горного велосипеда, Даниэль вовсю нажимал на педали и уже успел основательно взмокнуть. На полной скорости промчавшись мимо кладбища прокаженных с его покосившимися крестами, далее он понесся по лесной дороге в сторону обиталища Тома, пока не оказался у моста через реку, где и начиналось ее русло по ложу долины.

Теперь он был в дикой западной части долины, в которой обитали отшельники, и наведываться куда, вообще говоря, делом было рискованным. Электромобили хозяек и хозяев сюда даже не совались — только патрульные фургоны с вооруженными охранниками.

О расположении дома Адриана Келлера Даниэль имел лишь смутное представление. Во время одной из дальних вылазок с Коринной она показала ему узкую грунтовку, ведущую к жилищу сокольника, и настрого предостерегла от прогулок по ней. Еще показала две большие виллы на самом верху травянистого склона. Верхняя и большая из них принадлежала Ковальски, нижняя — Сёренсену. Рядом с каждым зданием располагался гараж — и Ковальски, и Сёренсен являлись счастливыми обладателями автомобилей. Не последних моделей, разумеется, но все же. Собственные машины. Ни один другой резидент Химмельсталя похвастаться этим не мог. Самым распространенным видом транспорта здесь служили велосипеды и мопеды, а большинство и вовсе не располагало никаким средством передвижения, в случае необходимости пользуясь велосипедами клиники. Автомобили же в основном были прерогативой персонала.

Даниэль остановился перед грунтовкой к дому Келлера и набрал номер, с которого поступали звонки. Снова нет ответа. Спят они, что ли? Впрочем, было еще только начало десятого. Макс, судя по времени его последнего голосового сообщения, бодрствовал до глубокой ночи, а Келлер, конечно же, на рассвете выезжал со своими соколами. Так что сейчас вполне могли отдыхать.

Если бы Макс уже покинул Келлера и отправился в клинику, Даниэль обязательно наткнулся бы на него. Если только он, конечно же, не предпочел грунтовку по вершине склона. Но с какой стати ему идти таким путем? Как-никак он просил Даниэля приехать в дом Келлера, и если бы что-то изменилось, наверняка перезвонил бы. А впрочем, с Максом ни в чем нельзя быть уверенным.

Даниэль убрал мобильник и покатил по извилистой грунтовке, ведшей вверх к дому Адриана Келлера.

День, начинавшийся таким ясным и морозным, в итоге обернулся пасмурным. По долине поползли щупальца тумана, одежда тут же отсырела.

Наконец Даниэль остановился метрах в тридцати от дома и увидел припаркованный перед крыльцом черный «мерседес» Ковальски. Кажется, репутация Келлера как затворника была несколько преувеличена.

В большой клетке из мелкоячеистой проволочной сетки на стойках из суков восседали соколы, пронзительно и скорбно крича в туман. Возможно, их крики и возвестили о прибытии Даниэля, потому что, пока он стоял да гадал, подойти ли ему поближе или от греха подальше повернуть назад, дверь вдруг отворилась и наружу выглянул Адриан Келлер.

Стараясь держаться строго на середине дороги, Даниэль подошел поближе и крикнул:

— Мой брат здесь? Он звонил мне и сказал, что находится у вас.

Келлер молча поманил его к себе.

Поколебавшись несколько секунд, Даниэль поднялся к дому, прислонил велосипед к перилам и взошел на крыльцо к Келлеру.

Его глазам понадобилось какое-то время, чтобы привыкнуть к сумраку внутри, поскольку ставни были закрыты. В отличие от большинства деревенских домов, этот вовсе не являлся новоделом в колоритном старомодном стиле. Он казался действительно старым, возможно построенным еще задолго до начала Химмельстальского проекта.

За столом под низко висящей лампой сидели Ковальски и Сёренсен. Перед ними лежали пакеты с белым порошком и стояли весы. Сёренсен поднял на Даниэля взгляд.

— Так спешишь, аж сюда прибежал?

— Я получил сообщение от брата. Он сказал, что ждет меня здесь, — дрогнувшим голосом ответил Даниэль.

Сёренсен взглянул на Ковальски, потом на Келлера.

— Что он несет?

Сокольник пожал плечами.

Слева от себя Даниэль увидел большое горизонтальное зеркало, подобно картине отражавшее всю комнату. Внутри золотой рамы перед ним предстала вся компания: Ковальски и Сёренсен в скудном свете лампы, смазанная фигура Келлера чуть поодаль в сумраке, и он сам, прямо сейчас таращащийся из центра картины, раскрасневшийся и взмокший после гонки на велосипеде. Прямо образчик голландской живописи семнадцатого века, мелькнуло у него в голове, на котором запечатлен некий судьбоносный момент и каждая деталь которого преисполнена смысла.

Ковальски опустил со лба на нос очки, положил на весы сложенную бумажку и высыпал на нее из пакета немного порошка. Затем, сосредоточенно сощурившись через очки на уровень, выбил еще самую малость. Камень на его перстне так и играл красными искорками в свете лампы.

— Не знаю, о чем ты там толкуешь, но тебе придется подождать, — спокойно произнес он. — Мы еще не закончили.

Он открыл маленький полиэтиленовый пакетик с застежкой, осторожно высыпал в него отмеренную порцию и запечатал. Даниэль понял, что явился прямо на предпродажную расфасовку утренней доставки посредством голубей и соколов. Не стоило ему этого видеть. Увы, слишком поздно.

— Сколько тебе надо? — спросил Сёренсен.

— Нисколько мне не надо. Если моего брата здесь нет, думаю, я лучше пойду.

Неверный ответ.

Вскинув брови, Ковальски подался через стол и с неподдельным удивлением спросил:

— Так чего ты на самом деле хочешь-то?

Упоминать Макса явно оказалось ошибкой. Даниэлю пришлось сменить тактику.

— Сколько это стоит? — Вопрос он подкрепил видом своего бумажника.

— Что? — вполне дружелюбно осведомился Ковальски.

— Вот это, — ткнул пальцем Даниэль.

— Не понимаю, о чем ты. Здесь ничего нет.

Ковальски положил пакетик на стол и поднял очки на лоб. Сёренсен ухмыльнулся и принялся массировать себе плечо.

— Или ты что-то видишь? — не унимался Ковальски.

Опять промашка. Даниэль покачал головой и спрятал бумажник.

— Кокаин? Об этом ты подумал?

Даниэль отвернулся от белых пакетиков, и глазам его снова предстало зеркальное изображение комнаты. Двое наркодельцов с весами, он сам посередине, Келлер в углу.

Однако кое-что по сравнению с предыдущей картиной изменилось: теперь Келлер держал в руке большой охотничий нож. Держал как-то вяло, отнюдь не угрожающе. Может, нож у него и был все это время, а Даниэль просто не замечал.

Ковальски вновь водрузил очки на нос, положил бумажку обратно на весы и с величайшей сосредоточенностью стал сыпать на нее порошок из пакета. Соколы так и заходились в своем вольере снаружи. Короткие хриплые крики, исполненные тревоги и отчаяния.

— Конечно же, существует вероятность, что однажды кто-нибудь да предложит тебе нечто вроде этого, — задумчиво проговорил Ковальски, открывая новый пакетик с застежкой. — Но я понятия не имею, сколько это стоит.

— Конечно, — выдавил Даниэль.

— И уж точно это будет не отсюда.

Ковальски строго и серьезно, словно старый учитель, взглянул на него поверх очков.

— Конечно-конечно, — повторил Даниэль.

Ему вдруг послышался смех. Или плач? Наверно, опять соколы заходятся. Вот только на этот раз звук как будто исходил не со стороны вольера. Наоборот, откуда-то изнутри дома, откуда-то справа, если быть точным. Совсем близко, но все равно приглушенно. Он даже мог бы поклясться, что из-за зеркала, хотя, конечно же, это было невозможно.

Взгляд Даниэля заметался по комнате. На стене он заметил пятнышки, как будто на нее брызнула какая-то темная жидкость да так и засохла.

— Мне нужно идти. Извините, — прошептал он и двинулся к двери.

Мужчины за столом молча провожали его взглядами. Медленно и чрезвычайно осторожно он прошел мимо Адриана Келлера, подобно картонной фигуре неподвижно стоявшего с ножом. Даниэль покосился на короткое и широкое лезвие, буквально не чуя под собой ног. Все казалось таким нереальным.

А потом замер как вкопанный. Снаружи раздался крик, ничего подобного которому ему в жизни слышать не доводилось. Исполненный тоски вопль, душераздирающий и очень высокий, как будто издаваемый совсем маленьким существом.

— Ребенок! — ахнул Даниэль. Он повернулся к троице в комнате. — Это кричал ребенок!

А те таращились на него, совершенно не изменившись в лице. Да не может быть, чтобы они не слышали крика. Глаза Адриана Келлера сверкали над его широкими скулами подобно маленьким сизым лампочкам.

Даниэль бросился к двери и выскочил наружу. Плач сменился на жалобный вой. Где же ребенок?

В подлеске возле дома раскачивалась ветка, осыпаясь дождем пожелтевших листьев.

Даниэль зачарованно уставился на болтающееся и извивающееся среди листвы тельце. Заяц. Попавшийся в одну из удушающих ловушек Адриана Келлера.

Из дома вышел сокольник, все так же держа в руке нож. Совершенно невозмутимо, словно с самого начала и собирался проделать это, он срезал зайца с ветки.

Затем Келлер прошел к соколиной клетке, отпер сетчатую дверь и так и оставил ее нараспашку. Соколы и не подумали слетать с голых сучьев. Так и сидели нахохлившись, подергивая головами.

Резким броском Келлер запустил зайца над двором. Птицы мгновенно вырвались из вольера, набросились на жертву и тут же принялись рвать ее на части. Парочка птиц, однако, довольствовалась наблюдением за остальными с крыши клетки. Наверно, именно эти-то и наелись до отвала голубями на завтрак.

Келлер стоял неподвижно, наблюдая за пиршеством соколов.

— Всего лишь заяц, — сказал самому себе Даниэль и взялся за велосипед. Его по-прежнему трясло, ноги были как ватные. Сокольник меж тем совершенно не обращал на него внимания.

Съехав на грунтовку, Даниэль достал мобильник и снова попытался связаться с Максом.

И снова ответа не последовало. Вот только ему показалось, что где-то поблизости тихо зазвучала мелодия. Внутри дома. Или на его участке. И гудки в его телефоне прекратились одновременно с ней. Даниэль снова нажал вызов, прижал мобильник к груди, чтобы заглушить его, и прислушался к отдаленной музыке, раздавшейся сразу после набора номера. Хоть она и была очень тихой, он все-таки узнал ее — квинтет «Форель» Шуберта.

Итак, мобильник Макса действительно где-то в пределах слышимости. Вот только по какой-то причине он не отвечает.

Даниэль отправил сообщение: «Не застал тебя у Келлера. Возвращаюсь в коттедж».

Характерный звук приема текстового сообщения раздался гораздо четче музыки Шуберта. Теперь он даже мог сказать, откуда шел звук — не из дома, но из леса.

Вместо того чтобы возвращаться к себе в коттедж, Даниэль припрятал велосипед в канаве, прошел назад по грунтовке и юркнул в лес.

— Макс? — встревоженно позвал он брата.

Меж деревьями приходилось пробираться медленно и с чрезвычайной осторожностью, постоянно поглядывая под ноги. Идти здесь было действительно опасно, из-за всех этих силков и капканов Келлера.

В небе над лесом тенями скользили соколы. Один из них спикировал к деревьям, исчез среди шуршащей листвы, словно бы окунувшись в зелень, и затем снова взмыл вверх.

Даниэль остановился, огляделся и снова позвал брата.

В ответ только и слышались что шорох ветра да отрывистые неестественные выкрики соколов, кружащих над деревьями. Теперь они были прямо над ним. Задрав голову, Даниэль вгляделся в листву, куда пикировали птицы.

И почти сразу же понял, что их там интересовало. Высоко над ним, скрытое куполом из листьев, покачивалось тело мужчины в клетчатой рубашке и джинсах.

Кто бы там ни висел, он, несомненно, совершил ту же ошибку, что и заяц.

С колотящимся сердцем Даниэль подкрался поближе, внимательно осматривая землю, прежде чем поставить ногу. Добравшись до дерева, он снова задрал голову вверх, пытаясь рассмотреть черты угодившего в ловушку человека. Вот только на месте лица у того лишь темнело голое мясо. Невозможно было даже предположить, как несчастный выглядел при жизни.

Даниэль достал телефон, дрожащими пальцами открыл меню и выбрал номер, с которого звонил Макс. Какое-то время он в сомнениях смотрел на покачивающееся тело. Тут очередной сокол устремился вниз. С содроганием он нажал кнопку вызова и стал ждать, не поднося мобильник к уху.

Мгновение спустя лес огласила мелодия Шуберта. Вот только доносилась она не от мертвеца, как того страшился Даниэль.

Он огляделся по сторонам.

Посреди леса на ковре из опавшей листвы стоял Карл Фишер и хмуро смотрел на дисплей звонящего телефона. Одет он был по-походному, в полупальто, зеленую вязаную шапочку и тяжелые ботинки.

— А, вот и вы собственной персоной, — изрек врач, отрываясь от телефона. — Какое совпадение. Что ж, тогда нам это больше не понадобится.

Он отключил мобильник и убрал его во внутренний карман полупальто.

Даниэль таращился на него в полнейшем изумлении. Он ведь даже не слышал ничьих шагов. Как же Карл Фишер здесь оказался? Судя по его облачению, сюда он добрался пешком. И действительно, как только сейчас заметил Даниэль, в руке врач держал трость.

— Так это ваш номер я сейчас набрал? — ошарашенно выдавил он.

— Ну конечно, а вы что думали? Мы с вами давно уже не общались, но я был весьма занят с группой приглашенных исследователей. Что ж, наконец-то мы повстречались. — Помахивая тростью, доктор Фишер быстро направился к нему. — Странно видеть вас в этой части долины. Полагаю, наведывались к Адриану? Я и сам подумывал заглянуть к нему. Ну так что вы затеяли, друг мой?

— Там что-то… То есть там кто-то висит, — выдавил Даниэль и указал на дерево.

— Вот как?

Поднеся руку к глазам, Карл Фишер уставился наверх.

— Матерь божья, только гляньте! Не Маттиас ли Блок это? — воскликнул он так, словно столкнулся со старым приятелем на улице. — Ну наконец-то мы его нашли!

Когда Даниэль в сопровождении доктора Фишера вернулся к дому Келлера, Ковальски и Сёренсен уже стояли возле машины, явно собираясь уезжать. Сам сокольник возился в клетке с птицами.

У Даниэля голова шла кругом. Ужасная находка потрясла его, но все же он радовался, что это оказался не его брат.

— Доброе утро, джентльмены, — поприветствовал Карл Фишер троих мужчин. — Наш друг вот поставил меня в известность об одном из наших резидентов, погибшем совсем неподалеку. Он, судя по всему, имел несчастье угодить в один из ваших силков, Адриан. Насколько мне представляется, произошло это уже довольно давно. Вы ничего и не заметили?

Сокольник молча продолжал возиться в вольере.

— В общем, нужно спустить беднягу вниз. Я сегодня же пришлю охранников. Хм… Да на этом и все, пожалуй.

Врач повернулся к Ковальски и Сёренсену:

— Джентльмены, не окажет ли кто из вас любезность подбросить меня и Макса до деревни?

Черный «мерседес» медленно катил по извилистой дороге вниз в долину. За рулем был Сёренсен, Карл Фишер сидел рядом с ним. Даниэль и Ковальски расположились на заднем сиденье. Ковальски источал аромат лосьона для бритья на цветах и травах, чуть ли не по-женски душистого. Даниэль покосился на него. Тот невозмутимо смотрел вперед, сложив руки на дипломате, в котором наверняка лежали расфасованные пакетики с кокаином.

— Ну не странно ли? — едва ли не с восторгом заходился доктор Фишер. Он и не подумал пристегнуться ремнем безопасности и постоянно оборачивался к пассажирам сзади. — Какие же мы все-таки рабы привычки во взгляде на вещи. Где мы только его ни искали! Всю долину обшарили. Но никому и в голову не пришло взглянуть наверх, надо же!

Девушка за стойкой регистрации лучезарно улыбнулась Даниэлю:

— Чем могу помочь?

Это была та самая хозяйка в очках в черной оправе, что дежурила после исчезновения Макса.

— На утреннем обходе мне сказали, что вчера приехал мой брат и справлялся обо мне здесь. Может, именно вы с ним и разговаривали?

— Нет. Вчера дежурила Софи. Но, наверно, она оставила записку.

Даниэль нетерпеливо ждал, пока она копалась за стойкой.

— А, вот.

Хозяйка заметила на информационной доске стикер, поправила очки и прочла вслух:

— «Приехал с визитом брат Макса Бранта. Не нашел его. Попросите Макса заглянуть в регистратуру». Хм, не подписано. Но наверняка это Софи оставила. Зайдите в два часа, когда начнется ее смена.

Когда Даниэль вышел из главного корпуса, по дороге поднимался фургон охраны, который затем остановился перед медицинским центром. Не успели охранники открыть его задние двери, как вокруг собралась небольшая толпа резидентов. Всего мгновение назад парк пустовал, и вдруг откуда ни возьмись набежало человек пятнадцать и принялись глазеть, как из машины достают носилки.

Подобное Даниэль уже видел. Каждый раз, когда кого-то доставляли к медицинскому центру, раненого или мертвого, неизменно туда подтягивалось несколько зевак, словно привлеченные на некий неуловимый запах мухи. И обязательно находился кто-нибудь, знавший, что произошло и кого привезли, даже если тело было накрыто и недоступно для опознания, как и в данном случае.

Вот и сейчас из толпы донесся чей-то шепоток:

— Маттиас Блок.

Даниэль окинул взглядом собравшихся резидентов и про себя задался вопросом, что же они чувствуют. На лицах их, однако, не отражалось никаких эмоций. Перешептывания лишь констатировали факт, не более.

Он отправился в столовую пообедать, а уже без пяти два снова предстал перед стойкой регистрации.

Софи, миниатюрное создание с невинными глазами, возилась с какими-то бумагами. Форма хозяйки была ей немного великовата и на ее фигуре смахивала скорее на школьную форму.

— Это же вы вчера дежурили, когда приехал мой брат?

Девушка оторвалась от занятия и категорично покачала головой.

— Во время моего дежурства никаких гостей не появлялось.

— Значит, не вы написали эту записку? — Даниэль указал на стикер на доске объявлений.

Девушка изучила послание.

— Нет, — со всей серьезностью заявила она. — Во время моей смены этого здесь не было. Наверно, повесили потом.

— А кто дежурил после вас?

— Матильда.

— Матильда? Это которая сегодня утром здесь была? Я с ней разговаривал, это не ее записка. И она сослалась на вас, — озадаченно проговорил Даниэль.

— Вчера на регистратуре только мы с ней и работали. Подождите, я проверю в журнале.

Она открыла зеленую тетрадь, в которой Даниэль расписывался в день своего приезда. С тех пор прошла словно вечность.

— За последние две недели гостей к резидентам у нас не было. — Девушка закрыла тетрадь, пожала плечами и беззаботно добавила: — Похоже, над вами кто-то подшутил.

Она собиралась было смять записку, но Даниэль протянул руку:

— Можно мне забрать ее?

В голосовых сообщениях звучал голос Макса, в этом Даниэль нисколько не сомневался. А охват местной мобильной сети строго ограничен долиной, и позвонить сюда извне технически невозможно. Так что Макс отправлял послания откуда-то неподалеку. И дело обстояло так, будто по некой загадочной причине он воспользовался мобильником Карла Фишера.

Даниэлю припомнился тот единственный Мидсоммар, праздник середины лета, что они с братом отмечали вместе. Анна и отец близнецов сняли на лето старый лоцманский домик на побережье Бохуслена и пригласили на праздник Даниэля с матерью. Обеими семьями они затеяли в запущенном саду игру в прятки. Когда настал черед Макса прятаться, его никак не могли отыскать. Тщетно обшарили всевозможные тайники — заросли ягодных кустов, уборную, дровник и погреб, — после чего расширили область поисков и прочесали пристани, рыбацкие сараи и даже близлежащие скалы. А когда наткнулись в соседнем дворе на старый колодец с трухлявой деревянной крышкой, всеобщая обеспокоенность возросла еще больше. Кто-то побежал в дом за лестницей и фонарем, где и застукал Макса в своей комнате наверху, доедающего остатки пирога. Ему просто надоело играть, и он ушел в дом. И наблюдал из окна за поисками, забавляясь над их тревогой.

Может, и на этот раз сидит себе где-нибудь да посмеивается?

Когда Даниэль постучался к Коринне, ему никто не открыл. На телефонные звонки девушка тоже не отвечала. В пивной она быть не могла, поскольку та еще не открылась. Даниэль начал беспокоиться.

Некоторое время спустя он наконец обнаружил ее в церкви. Месса была еще не скоро, и во всем здании девушка находилась совсем одна. Даниэль замер под сводом возле дверей и стал наблюдать за ней, не выдавая своего присутствия.

Коринна стояла перед прямоугольным ящиком со свечками на ограде алтаря. Солнечный луч, просочившийся через херувимчика на витраже, окрасил ее лицо розовым. Она воткнула свечку в песок, зажгла ее и перекрестилась, в точности как поступал преподобный Деннис.

Постояв немного перед свечкой, девушка прошла к небольшой иконе Мадонны с Младенцем. Поставила в подсвечник перед ней еще одну свечу и тоже зажгла.

Даниэль осторожно двинулся в зал. Коринна мгновенно обернулась. Рука ее так и замерла посреди крестного знамения. Пламя свечи дрогнуло.

— Боже, как ты меня напугал, — выпалила она, уронив руку. — Что это тебе вздумалось подкрадываться?

— Прости. Не хотел тебя отвлекать. — Даниэль остановился в проходе. — Просто искал тебя повсюду. Мне уйти? Если тебе хочется побыть одной…

— Нет-нет. Я всего лишь решила заглянуть сюда перед работой. Подойди же ко мне.

Девушка протянула к нему руки, и он поспешил к ней. Поцеловав ее, он обнаружил, что щеки у нее влажные и теплые, словно она недавно плакала.

— А вот ты-то где был? Я за тебя волновалась, — проговорила Коринна. Взяв ладонями лицо Даниэля, она строго посмотрела не него. — Слышал? Нашли Маттиаса Блока.

— Это я его и нашел.

— Ты?! — поразилась девушка.

Он рассказал ей о странных событиях минувшего утра.

— Покажи записку, — попросила Коринна.

Даниэль достал из кармана стикер, разгладил и вручил ей.

— Узнаешь почерк?

Коринна поднесла бумажку поближе к свечке перед иконой.

— Не знаю, — задумчиво проговорила она. — Кто-то очень аккуратно выводил буквы, прямо как на поздравительной открытке. И здорово постарался, чтобы строчки получились совершенно безликими.

Она бросила взгляд на часы и, сунув записку себе в карман, сказала:

— Мне нужно идти домой готовиться. Сегодня вечером Карл Фишер приведет приглашенных исследователей в пивную. Это их последний день в Химмельстале.

Даниэль устроился за своим любимым столиком в углу. Настроение в пивной царило крайне оживленное.

Позвякивая колокольчиком, Коринна спела песенку про коров, неизменно пользующуюся успехом у публики, а потом вместе с аккордеонистом, мужчиной в тирольской шляпе, затянула другую, которую Даниэль ранее не слышал.

Приглашенные исследователи, взбудораженные и слегка навеселе, сидели за двумя сдвинутыми перед сценой столами. Они подхватывали незатейливый припев «фалери, фалера» и топали в такт ногами, так что пол сотрясался. Неделя у них выдалась напряженной — с утра до вечера им приходилось противостоять опасности, терпеть лишения в высококонцентрированной научной среде. Но сейчас, сопровождаемые профессионалом Карлом Фишером и несколькими охранниками, скрытно рассредоточенными по залу, они ощущали себя спокойно и позволили себе расслабиться.

Наконец музыка смолкла, и дуэт покинул сцену. Исследователи вызывали их на бис, но Коринна сделала им ручкой. «Тиролец» скрылся в направлении кухни, а девушка подсела к Даниэлю. Покрывшаяся испариной, она с благодарностью приняла кружку пива, что поставил перед ней муж-подкаблучник Ханнелоры.

— Прямо тошнит от них, — тихонько проговорила она, кивнув в сторону гостей, и затем продолжила: — Я проверила тот стикер из регистратуры. Сравнила с другими записками.

— С какими еще записками?

— Всякими. Написанными персоналом клиники. Ничего подобного твоей я так и не нашла. Но, как я уже говорила, на чей-то естественный почерк это совсем не похоже. Хотя кое-что любопытное мне все-таки попалось.

Коринна сунула руку в кармашек передника и тайком передала Даниэлю сложенный листок бумаги. Он развернул его на коленях. На нем оказались написанные от руки стихи.

— «Пастушка», — прочел он. — «Когда восходит солнце…»

— На другой стороне, — перебила девушка.

Даниэль перевернул листок.

— Что это?

— Медицинская карта Макса, — все так же тихо ответила она. — Копия первой страницы.

Разобрать текст в тусклом свете было довольно трудно, но по виду бумага действительно походила на отрывок истории болезни.

— Откуда у тебя это? — поразился Даниэль.

— Сейчас нет времени объяснять. Это распечатка еще с того времени, когда Макс здесь только появился. Личные данные и биографические сведения. И кое-что в них весьма интересно. Взгляни на дату рождения пациента, в самом верху. И ниже, под заголовком «Семейное окружение». У Макса и его брата Даниэля одна и та же дата рождения. Одинаковое число, одинаковый месяц, одинаковый год. Близнецы, иными словами.

Даниэль поднял на нее взгляд.

— Ну да, все так и есть. Почему же тогда Гизела Оберманн и Карл Фишер утверждают, будто у Макса нет близнеца? Они этого не читали, что ли?

— Вот и я подумала об этом, — кивнула Коринна. Она подалась вперед и зашептала: — Я вошла в медицинскую карту Макса и посмотрела, что в ней значится сейчас.

Даниэль с раскрытым ртом уставился на девушку. На лбу у нее поблескивали бусинки пота, однако запотелая кружка холодного пива так и стояла на столе нетронутой.

— Откуда у тебя доступ к истории болезни постороннего резидента?

Коринна нервным жестом велела говорить ему потише и оглянулась через плечо. Один из приглашенных исследователей стоял и, судя по всему, обращался к Карлу Фишеру с импровизированной речью.

— Неважно, — прошептала девушка. — В общем, я посмотрела, какие сведения содержатся в карте Макса сейчас, и сравнила их с этой вот распечаткой. Естественно, объем истории болезни увеличился, но личные данные остались теми же. За одним исключением — даты рождения Макса. Она исправлена с 28 октября 1975 на 2 февраля 1977. Так что теперь он на два года тебя младше.

— Зачем же кому-то понадобилось ее исправлять?

— В этом-то и вопрос.

— А кто обладает доступом к медицинским картам резидентов?

— Только персонал. Врачи, психиатры и другие исследователи. Некоторые медсестры.

— И ты, — многозначительно добавил Даниэль.

Девушка пропустила его замечание мимо ушей. Она снова подалась вперед и, сжав ему руку под столом, зашептала:

— Тебе нужно выбираться отсюда, Даниэль. Химмельсталь — опасное место, и я уверена, что здесь происходит что-то незаконное. Персонал не многим лучше пациентов.

— Но теперь-то им придется меня отпустить. Каким бы образом ты ни раздобыла старую распечатку карты Макса, она подтверждает, что я все это время говорил правду. Мы с Максом — близнецы, а значит, и моя история заслуживает доверия.

Коринна снова обернулась на исследователей, которым только что подали новую порцию пива. Потом повернулась к Даниэлю и тихо продолжила, по-прежнему держа его за руку.

— У нас имеется даже более веское доказательство. Сегодня в церкви я поставила две свечки. Одну за Маттиаса Блока, моего друга, встретившего в долине свою смерть. А другую за жизнь. Представляешь, впервые в Химмельстале сотворена жизнь!

— Что ты имеешь в виду? — озадаченно проговорил он.

— Я беременна, — прошептала девушка.

У Даниэля голова пошла кругом.

— Этого не может быть. Ты же…

Он не мог заставить себя произнести слово «стерилизована». Оно звучало как безжалостный приговор.

Но Коринна покачала головой и еще крепче сжала его руку.

— Я так же фертильна, как и ты. У нас будет ребенок, Даниэль.

В этот момент зал огласили протяжные ноты аккордеона. Мужчина в тирольской шляпе снова появился на сцене. Девушка достала помаду и торопливо подкрасила губы, затем поправила шнуровку дирндля. Под аккомпанемент восторженных аплодисментов приглашенных исследователей она прошла на сцену и, легонько раскачивая в такт руками, затянула старую немецкую песню «Там в зеленом лесу, где поет дрозд».

Гости зашлись в восторге. Мужчина в бейсболке поднял кружку с пивом, а Карл Фишер принялся отбивать по столу ритм.

Даниэль расплатился и покинул пивную. Витражные окна заведения были широко распахнуты, и пение под аккордеон преследовало его по всему переулку.

Он вспомнил рассказ Саманты о преступлении Коринны. Действительно ли она беременна, или же это всего лишь самообольщение, безумие?

Но если это правда, тогда она не обычный резидент Химмельсталя. Кто же она на самом деле?

Из-за плотно высаженных вдоль ограды елей разглядеть снаружи ничего было нельзя, лишь за ветвями различались массивные металлические прутья. В ограждении имелось два прохода: ворота для транспорта и калитка, на обращенной к зданиям клиники стороне. Как-то ранним утром Даниэль увидел, как из этой калитки вышла группа врачей и дружно двинулась по направлению к медицинскому центру. Тогда-то он и понял, что за еловой оградой располагаются жилища персонала.

Он нажал на кнопку звонка возле калитки, и в динамике отозвался молодой мужской голос. Даниэль нагнулся к селектору и произнес:

— Меня зовут Даниэль Брант. Мне нужно поговорить с доктором Оберманн. Это очень важно.

— Прошу прощения, — послышалось в ответ, — но сюда посетителям нельзя. Попробуйте связаться с ней в медицинском корпусе.

— Уже пытался. Но, похоже, она у себя дома. Пожалуйста, передайте ей, что я здесь и что это важно. — Даниэль постарался, чтобы его слова прозвучали как можно серьезнее и авторитетнее.

— Одну минуту.

В динамике воцарилась тишина. Издали доносился рокот экскаваторов, копавших выше по склону фундаменты для новых зданий.

Через несколько минут запикал зуммер, и калитка автоматически и невероятно медленно отворилась.

За оградой Даниэль словно оказался в другом мире.

Лужайку с фонтаном по центру окружало с десяток одноэтажных домиков. Еще тут были клумбы с поздними розами, на которых даже оставалось несколько цветков, деревья с желтеющими листьями и площадка для барбекю.

Тихое уединенное местечко, напоминающее обнесенные стеной дворцовые сады из арабских сказок — скрытое от любопытных взоров сокровище посреди суетливых городов.

— Сейчас она подойдет, — сообщил молодой охранник, высунувшись из небольшой сторожки возле калитки.

Даниэль стал ждать. Умиротворенно шумел фонтан, еловая ограда смягчала рев экскаваторов до едва различимого рокота.

Наконец дверь одного из домиков отворилась, и по мощеной тропинке к нему направилась Гизела Оберманн. Нанести косметику она не потрудилась, была одета в футболку да треники, а ее волосам не помешало бы мытье.

— Добро пожаловать, доктор Брант. — Она протянула Даниэлю руку.

— Все в порядке? — осведомился охранник.

— В полном, — кивнула Гизела и с широкой улыбкой повернулась к своему гостю: — С интересом прочла ваш отчет, доктор. Прошу, пройдемте ко мне в дом.

Она повела Даниэля к себе, и охранник скрылся в сторожке.

Стоило ей, однако, закрыть дверь изнутри, как улыбку с ее лица как рукой сняло.

— Вы, должно быть, окончательно спятили, коли явились сюда, — прошипела она, сопровождая его в гостиную — мило обставленную, но основательно прокуренную и захламленную комнату. Повсюду были разбросаны книги, пачки бумаг, пустые бутылки и грязные тарелки. Из-за опущенных штор в помещении царил сумрак, лишь отчасти развеивавшийся небольшой настольной лампой возле одного из кресел.

Гизела расчистила для Даниэля другое кресло. Оказавшись вблизи от нее, он вдруг почуял, что от женщины несет алкоголем.

— Этот охранник новенький, так что знает в долине еще не всех. Мне удалось убедить его, будто вы один из приглашенных исследователей, которому пришлось задержаться. Окажись на его месте любой другой охранник, вы бы ни за что сюда не попали. Ну, так что вам от меня надо? Вы больше не мой пациент, и мне запрещено с вами общаться.

— Я все понимаю. Но мне необходимо поговорить с вами. Я пытался связаться с вами в кабинете, но мне сказали, что вы больны.

Гизела издала нечто среднее между смешком и фырканьем.

— Карл Фишер отправил меня в отпуск по болезни. Считает меня психически неуравновешенной. Мол, я вымоталась и мне нужен отдых. Вообще-то, я должна уехать отсюда, вот только уезжать-то мне некуда. Квартиру в Берлине я продала. От прежней жизни у меня ничего не осталось. Химмельсталь — все, что у меня есть.

Она извлекла из вороха бумаг на столе бокал с вином и одним глотком допила остатки. Затем взяла с книжного шкафа полупустую бутылку и торопливым небрежным движением снова налила себе, продолжая тараторить:

— Кроме охранника, в поселке больше никого. В это время дня все остальные в медицинском центре. Но некоторые возвращаются рано, так что долго вам здесь задерживаться нельзя.

Непослушными пальцами Гизела заткнула бутылку пробкой, но вдруг замерла.

— А не хотите вина? Я открою другую бутылку. Это мозель, вино просто чудесное.

— Нет, спасибо. Я пришел, потому что мне необходим ответ на один вопрос. Кто такая Коринна на самом деле? Она ведь не обычный резидент, так ведь?

Заметив краем глаза какое-то движение в дальнем конце комнаты, Даниэль повернул голову в ту сторону и, к своему удивлению, увидел крупную белую персидскую кошку на груде одежды, сваленной на стул возле окна. Животное едва ли не сливалось со светлой тканью, потому он его сразу и не заметил. Кошка потянулась, спрыгнула на пол и беззвучно двинулась по комнате. Даже не глядя на нее, Гизела нагнулась, подхватила пушистую тварь и положила себе на колени. Даниэль не мог припомнить, чтобы хоть раз замечал эту кошку на территории клиники или в деревне. По-видимому, ее никогда не выпускали из поселка врачей.

Поглаживая животное, женщина ответила:

— Коринна — ваш сверчок.

— Что-что мой?

— Сверчок. Конечно же, я не должна вам этого говорить. Но я уже не занимаюсь вашим лечением. Да и, коли на то пошло, у меня, похоже, вообще никаких обязанностей не осталось. Ни прав, ни обязанностей.

— Мой сверчок? — огорошенно переспросил Даниэль. — Что это значит?

— Читали сказку Карло Коллоди про Пиноккио? Деревянную куклу, которая ожила и превратилась в мальчика? Она двигается и разговаривает, как и любой мальчишка. Вот только одного у нее нет — совести.

— Видел диснеевский мультик, — признался Даниэль.

Взгляд Гизелы дал ему понять, что это не считается.

— Вместо совести у Пиноккио есть сверчок, который сидит у него на плече и нашептывает ему, правильно или нет тот поступает. В конце сказки, пройдя через множество испытаний, на протяжении которых он постоянно выслушивает советы сверчка, Пиноккио обзаводится собственной совестью и становится настоящим человеком. Выражаясь академическим языком, можно сказать, что нашептывания сверчка внедряются в него. Понимаете?

— Честно говоря, нет.

Врач подалась вперед и прошептала, подчеркнуто артикулируя губами:

— Коринна служит вашей совестью.

Даниэль рассмеялся:

— Да она ни одного нравоучительного совета мне не дала.

— Разумеется, нет. От этого было бы мало толку. Все гораздо изощреннее. Вы состоите в группе из восьми подопытных, у каждого из которых имеется свой сверчок. В мозг вам имплантирован чип. И с помощью небольшого гаджета ваш сверчок способен воздействовать на ваше поведение.

— Нечто вроде выработки условного рефлекса?

Он старался звучать беспечно, однако внутренне содрогался. Чип в мозгу? Быть такого не может. Когда же его успели вставить?

Нет, Гизела просто заговаривается. Как-никак она в отпуске по болезни, из-за переутомления. К тому же еще и пьяна.

— Если вам угодно. Но речь идет вовсе не об электрошоке или чем-то таком же вульгарном. Нет, это чрезвычайно точно настроенный инструмент, излучающий низкочастотные электромагнитные волны. Да не пугайтесь вы так. Как утверждает доктор Пирс, эта штука не опаснее мобильных телефонов. Если подопытный поступает вероломно или же не проявляет эмпатию, сверчок нажимает кнопку, из-за чего его подопечный сразу же ощущает некоторый дискомфорт. Не боль, просто смутное беспокойство, тревогу. А если подопытный кому-то помогает или сочувствует, поступает бескорыстно, то сверчок с помощью гаджета вызывает у него приятные ощущения.

— А как сверчок узнает, что готовность помочь подопытного не напускная? Вдруг он врет, притворяется? — скептически осведомился Даниэль.

— Сверчки способны это различить. Для своей работы они проходят специальное обучение.

— Значит, они манипулируют своими подопечными?

Он по-прежнему не верил ни единому ее слову.

— Естественно. Можно сказать, они обращают собственное оружие психопата против него самого. В принципе, в этом нет ничего из ряда вон выходящего. На самом деле мы все поступаем так друг с другом изо дня в день. Даже большинство родителей никогда и не признается, что их методы воспитания в той или иной степени основаны на манипулировании. Хмурый озабоченный вид, когда дитя поступает неправильно. И улыбка, когда правильно. Понятное дело, такие вещи происходят совершенно подсознательно. Подобное встречается между начальниками и их подчиненными, преподавателями и учениками, между друзьями, наконец, в парах. Едва уловимые сигналы в виде выражения лица, жеста, интонации. И это действительно срабатывает. Знаете почему?

— Нет.

— Потому что в человеческом мозгу имеются особые нервные клетки, так называемые зеркальные нейроны, главным назначением которых является отражение эмоций наших ближних. Именно благодаря данному процессу мы и обладаем эмпатией и социальной зрелостью. В психотерапии феномен отражения начали сознательно использовать еще задолго до обнаружения его биологической основы.

— Вот только использование имплантированного чипа для манипулирования личностью отнюдь не то же самое, что и воспитание ребенка или психотерапия, — заметил Даниэль. — Мне представляется это формой насилия.

Гизела задумчиво кивнула и, словно ребенка, перевернула кошку на спину и принялась поглаживать ей живот.

— Разумеется, не то же самое. — У нее уже начал слегка заплетаться язык. — Я описывала действие механизма для нормальных людей с нормальной нейронной системой. В то время как многие резиденты Химмельсталя обладают совершенно неразвитыми зеркальными нейронами. Почему — это нам неизвестно. Но аномалия, несомненно, имеет место. Помните, что я сказала, когда в первый раз описывала вам Химмельсталь? Что требовать от психопата эмпатии сродни приказу парализованному встать и пойти. У него просто нет необходимого для этого органа. Его зеркальные нейроны слабые и неразвитые, как и мышцы у страдающего параличом.

— Да, я помню, что вы говорили об этом. Не возражаете, если я открою окно? Прошу прощения, но у вас немного душно.

Даниэль убрал с подоконника пару пачек бумаг и открыл окно.

Перед домами никого не было, лишь курил охранник, прислонившись к стене сторожки. На площадке для барбекю парочка воробьев клевала крошки.

Даниэль несколько раз глубоко вдохнул осенний воздух, затем вернулся в кресло и осторожно напомнил:

— Так вы говорили про чип.

Гизела Оберманн с готовностью кивнула.

— Поскольку на психопатов не действует хмурый вид родителей и к психотерапии они тоже не восприимчивы, приходится прибегать к более точным методам, — объяснила она, потянувшись за бокалом.

Сонная кошка соскользнула с ее колен, да так и повисла на бедре, словно коврик на заборе. Женщина положила животное обратно на колени и продолжила:

— А именно воздействовать непосредственно на источник. — Она постучала пальцем себе по голове. — Мы вживляем чип, улавливающий посылаемые сверчком слабые сигналы, которые приводят в действие собственную систему поощрения и наказания мозга. Наш расчет строится на том, что это окажет стимулирующее воздействие на зеркальные нейроны и тем самым активирует их. К сожалению, пока нам не удалось достичь значительного прогресса. Так что пока метод остается… хм, некой формой ненавязчивого обучения, скажем так.

Гизела помолчала и допила бокал.

— Само собой, знать об этом резиденты не должны. Доктор Фишер моментально вышвырнет меня из долины, если прознает, что я рассказала вам о проекте «Пиноккио». Вот только, боюсь, он поступит так в любом случае.

— Значит, Коринна работает на вас? Ее работа состоит в манипулировании другими резидентами?

— Ее работа состоит в манипулировании вами. — Гизела направила на Даниэля дрожащий указательный палец. — И никем больше. С другими резидентами работают другие сверчки.

— И кто же эти другие сверчки?

Она покачала головой и погрозила пальцем.

— Я и так рассказала вам слишком много. Но вы точно не хотите, чтобы я открыла еще одну бутылку вина? Оно такое освежающее. Без вина в Химмельстале я бы ни за что не выжила.

Даниэль отрицательно покачал головой.

— Не совсем понимаю, что за люди эти сверчки. Насколько мне известно, Коринна живет в долине уже несколько лет.

— Вам прекрасно известно, сколько она здесь пробыла, — раздраженно бросила Гизела, поерзав в кресле, отчего кошка снова немного сместилась. Но животному как будто все было нипочем.

— И не надо мне тут прикидываться, будто вы не Макс. Ваше раздвоение личности было всего лишь представлением, так ведь? Глупо было с моей стороны повестись на этот фокус.

— Это была целиком ваша идея, Гизела. Про раздвоение я даже не заикался, — спокойно напомнил ей Даниэль. — Так, значит, Коринна — тоже вроде психолога? Она — врач? Поэтому у нее есть доступ к истории болезни Макса?

Женщина рассмеялась.

— Коринна — актриса, уж это-то вы должны знать. Изначально сверчок может быть кем угодно. Их тщательно отбирают и проверяют, а затем они проходят углубленное обучение в клинике. Чтобы работать сверчком, требуются особые навыки и качества. Интуиция, умение слушать, социальная грамотность. И в то же время они должны быть жесткими и бескомпромиссными. Коринна появилась здесь с единственной целью — быть вашим сверчком. Ей известна о вас любая мелочь, и ее задача состоит в том, чтобы притворяться обычным резидентом, жить и работать в деревне и поддерживать дружбу с вами.

Даниэль сглотнул.

— Любовь? Секс? Это тоже входит в ее обязанности? — спросил он.

— Ни в коем случае. Сверчки, несомненно, должны быть близки со своими подопечными, но вступать с ними в интимные отношения им категорически запрещено. И за малейшее поползновение к сексуальному контакту они должны наказывать резидентов, инициируя у них чувство тревоги.

— А если это не сработает?

— Тогда они вызывают подкрепление. Все сверчки имеют прямую связь со штабом службы безопасности.

Даниэль обдумал информацию.

Снаружи послышалось пиканье открываемой калитки, затем донеслись голоса охранника и кого-то еще. По-видимому, один из врачей вернулся домой пораньше.

Гизела, однако, на чье-то прибытие внимания не обратила. Слегка сгорбившись, она откинулась на спинку кресла, разом обмякнув в точности как и ее кошка.

— Этот чип, — снова заговорил Даниэль. — Когда мне вживили его в мозг?

— Сразу после того, как вы вошли во Вторую зону, — невозмутимо ответила женщина.

Он попытался подавить захлестнувшую его волну паники. После удара током какое-то время он оставался без сознания. А потом, возможно, его накачали снотворным. После пробуждения, насколько ему помнилось, у него жутко болела голова.

Вот только никаких послеоперационных шрамов у себя на голове он не заметил. Впрочем, крошечный чип наверняка можно имплантировать и без малейших следов. Даниэль осторожно ощупал волосы. Чип представлялся ему чем-то вроде кусочка металлической стружки, острого как бритва, и воображение живо нарисовало ему, как устройство врезается в ткань его мозга. Он сглотнул и спросил:

— Следовательно, я вот уже два месяца как разгуливаю с чипом в голове?

— Нет-нет. Он у вас… — Гизела закрыла глаза и попыталась сосредоточиться. — Наверно, около года. Да, вроде того. Заманить резидентов в медицинский центр — извечная проблема. Как они только ни сопротивляются, лишь бы не попасть туда, так что мы воспользовались первой же возможностью, как вы оказались в отделении интенсивной терапии. Жизнь ваша практически висела на волоске, когда вас обнаружили в подземном водоводе.

Даниэль расхохотался и от охватившего его облегчения все не мог остановиться. Женщина вторила ему пьяным смехом.

Наконец он отер слезы от смеха и поднялся.

— Благодарю за информацию, доктор. Что ж, больше не смею вас беспокоить. Приятно было посмотреть, как вы все здесь живете, в этом маленьком мирном оазисе.

— Маленький мирный оазис? Здесь? — Гизела уставилась на него мутным взором. — Ах, я вас умоляю! Да это змеиная яма! Мы здесь только тем и заняты, как бы сожрать друг друга. Если бы у меня было к кому уехать за пределами долины, я бы и минуты здесь не задержалась. Вот только я сожгла за собой мосты. Все поставила на эту сраную долину.

Она шмыгнула носом, подняла безвольную кошку за передние лапы и, словно огромным белым носовым платком, отерла головой животного увлажнившиеся глаза.

Проходя через садик, Даниэль старательно отворачивал лицо от двух врачей, сидевших на осеннем солнышке на одной из веранд. Если они увидят, что в их охраняемый поселок проник резидент, у него возникнут серьезные проблемы.

Впрочем, мужчины оказались столь поглощены разговором, что даже и не обратили на него внимания. До Даниэля долетели обрывки их жаркого спора, пока он торопливо шел мимо клумбы с увядшими розами.

— Всего хорошего, доктор Брант, — улыбнулся ему охранник и слегка поклонился, отворяя калитку.

Сколько же правды заключалось в рассказе Гизелы?

Тут Даниэлю вспомнились слова парикмахера о некоем гаджете Маттиаса Блока. Быть может, это и было то самое устройство, о котором говорила врач?

Он принялся мысленно перебирать все свои встречи с Коринной, но так и не вспомнил, чтобы она хоть раз держала в руке нечто смахивающее на гаджет.

Браслет! — вдруг осенило его. Ну конечно же, браслет из плоских разноцветных камней, что она никогда не снимает. Хоть во время физических упражнений, хоть боксирования — и даже во время занятий любовью. Браслет, который она прежде начинала вертеть, стоило ему слишком приблизиться к ней. «Он напоминает мне, кто я такая».

С учетом того, что Карл Фишер занимал пост директора клиники и являлся ее старшим научным консультантом, кабинет у него оказался на удивление скромным. Находился он в самом конце врачебного коридора и размерами значительно уступал кабинету Гизелы Оберманн. Поскольку выходило помещение не на долину, а на несколько гнетущий пейзаж с горой, прозванной Даниэлем Карьером, архитектор не счел нужным оснащать его панорамным окном. Письменный стол, полупустой книжный шкаф да несколько жестких стульев придавали комнате едва ли не аскетический вид. Больше в ней действительно ничего не было — ни занавесок, ни фотографий или картин на стенах.

— Рад, что вы смогли меня принять, — произнес Даниэль. — И хочу извиниться за столь поздний визит.

В течение дня он предпринял несколько попыток встретиться с доктором Фишером, но только сейчас, в восемь вечера, его наконец-то уведомили, что врач у себя в кабинете.

Карл Фишер взял один из стульев у стены и поставил перед своим столом.

— Прекрасно, что вы зашли, друг мой. Садитесь. Так чему обязан подобным удовольствием?

— Перво-наперво вот этому.

Даниэль выложил на стол листок бумаги. Доктор Фишер опустил очки со лба на нос и пробежал его взглядом.

— A-а! Ваше досье.

— Это первая страница истории болезни Макса. В том виде, в каком она выглядела непосредственно по его прибытии в Химмельсталь, — объяснил Даниэль слегка дрожащим от волнения голосом. — Видите персональные данные наверху страницы? Дату рождения? Если вас не затруднит, прочтите ее, пожалуйста, вслух.

Врач с любопытством посмотрел на него поверх очков и повиновался:

— Двадцать восьмое октября, тысяча девятьсот семьдесят пять.

— Благодарю. А теперь ниже, под заголовком «Семейное окружение». Дату рождения его брата.

— Это какая-то салонная игра?

— Просто прочтите, пожалуйста.

— Двадцать восьмое октября, тысяча девятьсот семьдесят пять.

— Совершенно верно. Макс и его брат родились в один и тот же день. Другими словами, они близнецы. И поскольку я брат-близнец Макса, я подтверждаю, что эта информация верна.

— Но…

— Вы располагаете другой информацией, это вы хотите сказать, доктор Фишер? Тоже верно, поскольку через некоторое время после оформления кто-то изменил в истории болезни Макса его дату рождения.

Врач с возобновившимся интересом принялся изучать документ.

— Все остальное осталось как было, — поспешил заметить Даниэль. — Изменена лишь дата рождения.

— Откуда у вас это?

— Боюсь, не могу вам этого сказать.

Он перегнулся через стол и вырвал листок из рук Фишера. Затем сложил его и спрятал во внутренний карман куртки.

— В общем, Макс и я — близнецы.

Врач снял очки и с напускным скучающим видом принялся полировать их рукавом рубашки. Даниэль, однако, продолжал:

— Это первое. Второе, что я хотел вам сказать, это что я собираюсь стать отцом.

— Да ну? — вскинул бровь Фишер, не отрываясь от своего занятия. — И кто же счастливая мать?

— Скоро узнаете. Не хотите меня поздравить? Разве это не замечательная новость?

— Замечательная новость? Да это настоящее чудо, — сухо отозвался врач.

— Тут вы совершенно правы. Каждый ребенок — чудо.

Карл Фишер мрачно кивнул.

— Вот только вы стерилизованы, что придает событию гораздо большую значимость. Даже если у хирурга и выдался тогда неудачный день и после операции вы сохранили фертильность — а подобное порой действительно случается, один на тысячу раз, — крайне маловероятно, что он совершил такую же ошибку и с другим резидентом. И даже… — Тут он критически оглядел очки, подышал на них и затем возобновил полировку. — И даже если все-таки и совершил, вероятность того, что именно вы двое прониклись друг к другу симпатией, все равно бесконечно мала. Так что я склонен расценивать упомянутое вами зачатие как чудо.

Наконец он снова нацепил очки, повернулся к компьютеру и застучал по клавиатуре. На экране появился текст.

— Вот! — радостно вскричал Фишер, тыча пальцем в экран. — Макс Брант. Все почикали и устроили в лучшем виде.

— Что доказывает, что я не Макс, — спокойно отозвался Даниэль. — При необходимости мать готова сделать амниоцентез. Пункция плодового пузыря докажет, что отцом являюсь я. Это второе. Ну а третье доказательство, что я не Макс, с легкостью можно найти на снимках вашего томографа. После посещения Второй зоны Максу вживили в мозг чип. А вот у меня его нет. Неужто вы не заметили этого во время сканирования моего мозга?

Вот теперь Карл Фишер по-настоящему удивился.

— Нас в то время интересовали другие результаты процедуры. Так с кем вы все-таки разговаривали?

— Неважно, — ответил Даниэль, довольный, что на лице врача отразилась хотя бы тень неуверенности. — Но я требую, чтобы вы еще раз проверили мой мозг. Если вы не обнаружите чипа, это будет означать, что вы удерживаете у себя не того человека и должны будете меня отпустить.

Доктор Фишер глубоко вздохнул. Сдвинул очки на лоб, потер глаза и скривился.

— Вы говорили с доктором Оберманн, верно? И она рассказала вам о проекте «Пиноккио»? Что ж, ладно. Не беда. Все равно он оказался провальным, на мой личный взгляд. Дело в том, что в Химмельстале полет исследовательской фантазии ничем не ограничен, и нам приходится принимать во внимание и предлагаемые нетрадиционные методы. Проект «Пиноккио» — это детище доктора Пирса. Он отстаивал его годами, и в конце концов я дал добро на эксперимент. Действительно, вам вживили чип. И у нас сохранились снимки с вашего последнего MPT-сканирования, так что повторять его нет необходимости. Предлагаю сходить да посмотреть их, чтобы покончить с этим раз и навсегда.

— Если в моем мозгу не окажется чипа, вы мне поверите? — спросил Даниэль, пока они дожидались лифта.

В ответном взгляде доктора Фишера читалось уязвленное самолюбие.

— Я не имею дел с верой, друг мой, я имею дело с фактами. Если у вас нет чипа — значит, вы не тот человек, которому мы делали операцию.

Наконец Фишер нажал на кнопку в кабине, и они заскользили вниз по прозрачной трубе. С одной стороны стеклянных стен одно за другим мелькали этажные перекрытия, а с другой — навстречу мчался блестящий мраморный пол вестибюля. К одной из колонн, заметил Даниэль, лениво прислонился охранник.

Вот только, к его удивлению, лифт отнюдь не замедлился, но продолжил спуск. Вестибюль остался наверху, и прозрачная стеклянная труба сменилась темной шахтой. Кабина теперь освещалась маленькой лампочкой, до этого незаметной на фоне света снаружи.

Что-то не так. Насколько Даниэль помнил, томограф располагался на нижнем этаже. Они должны были выйти там из лифта и затем пройти по коридору.

Он с удивлением посмотрел на доктора Фишера, однако, прежде чем успел сформулировать вопрос, лифт остановился.

Карл Фишер открыл дверь кабины.

Недавно начищенный линолеум так и блестел в свете флуоресцентных ламп.

— Нам придется пройти чуть дальше по тоннелю, — объяснил врач, быстро направляясь по безоконному коридору к развилке.

— Куда мы идем? — озадаченно спросил Даниэль.

— В мой кабинет.

— Но мы же только что там были. Наверху, во врачебном коридоре.

Теперь Фишер ни с того ни с сего чрезвычайно заторопился, и Даниэлю пришлось едва ли не бежать за ним. Под ногами, словно туманные призраки, мелькали их отражения на блестящем полу.

— У меня есть еще один кабинет. Так мы просто срежем. В данный момент мы под парком. Если свернуть здесь, — врач указал на другой коридор, отходящий от развилки, — окажешься в библиотеке. По этим тоннелям можно добраться до всех зданий клиники. Если, конечно же, знаешь коды на дверях. Зимой особенно удобно. Но, как вы наверняка догадываетесь, в основном мы ими пользуемся из соображений безопасности.

Даниэлю стало понятно, почему врачи так редко показываются снаружи.

Они продолжали идти по коридору, то и дело минуя другие развилки. Иногда попадались лестницы и металлические двери, помеченные буквами и цифрами. Даниэль предположил, что какой-то коридор наверняка связывает клинику и с поселком врачей. Лишь раз, в одно солнечное утро, он видел, как врачи толпой направляются к своим рабочим местам в медицинском центре через парк. Очевидно, по какой-то причине тогда им пришлось отказаться от обычного подземного маршрута.

— Ну, вот мы и на месте, — вдруг объявил доктор Фишер, набирая код на кнопочной панели возле металлической двери.

За ней оказалась маленькая комнатка с еще одной дверью, которую врач отпер обычным ключом.

— Могу я предложить вам чашку чая? — осведомился он.

По всей комнате разом зажглось несколько ламп. Это оказалось весьма просторное помещение, основательно заставленное мебелью и устланное восточными коврами. Вдоль стен тянулись книжные шкафы, кругом были развешаны картины и фотографии, а в одном углу стояла узкая кровать, накрытая красным покрывалом. Комната была такой удобной и так уютно освещалась, что ее подземное расположение и отсутствие окон едва ли замечались. Даниэль окинул взглядом мозаичный комод, аккуратно заправленную постель и брошенную на спинку кресла шерстяную кофту с заплатками на локтях. Никаких сомнений не оставалось: комната служила Карлу Фишеру домом.

И одновременно кабинетом, судя по большому письменному столу с компьютером и стоящему рядом с ним книжному шкафу со множеством папок и журналов. Что ж, это объясняло пустоту и безличность кабинета Фишера наверху — им он пользовался лишь в редких случаях, принимая пациентов. В то время как основная масса работы проделывалась им именно здесь, в подземном логове.

Хозяин подошел к столу и включил компьютер. Пока устройство загружалось, он скрылся в маленькой кухоньке, откуда тут же донесся шум воды.

— У меня имеются запасы индийского чая, который я вам настоятельно и рекомендую, — проговорил Фишер, вновь появившись в комнате. — Обычно я выпиваю две чашки, чтобы прийти в норму. Вам с молоком?

— Нет, спасибо.

Зашумел чайник, и врач, насвистывая под нос, прихватил чашки и заварной чайник и опять удалился на кухню. Здесь он ощущал себя гораздо непринужденнее.

Даниэль вышел на середину комнаты и окинул взглядом корешки книг, в основном по психиатрии и неврологии, гравюры с изображением старых зданий и парочку фотографий в рамке. Последние его заинтересовали, и он подошел поближе.

Первая являла собой групповой снимок исследовательской команды Химмельсталя — при условии, что их вообще можно было назвать командой. У Даниэля сложилось впечатление, что скорее они представляют собой группу разрозненных индивидуумов. Но на фотографии они, по крайней мере, стояли перед фасадом главного корпуса с уверенными улыбками и плечом к плечу. Доктор Фишер расположился по центру, а Гизела Оберманн выглядела удивительно бодрой и счастливой.

Вторая фотография в рамке тоже была групповой. На ней внутри какого-то помещения выстроились в шеренгу, словно футбольная команда, шестеро мужчин и две женщины, большей частью молодые. Эти уже не улыбались, но стояли с решительным и целеустремленным видом. За исключением одного из них, молодого блондина. Он смотрел не в камеру, а на одну из девушек, и на лице его угадывались нежные чувства. Мужчину Даниэль прежде ни разу не встречал, но вот девушку узнал сразу. Это была Коринна. Кое-кого из группы он тоже признал — видел их в деревне, пивной и столовой. Возглавлял шеренгу, подобно тренеру команды, доктор Пирс.

— Вот, пожалуйста, — объявил Карл Фишер, показавшись из кухни с двумя дымящимися чашками, одну из которых передал Даниэлю. — Я все-таки взял на себя смелость добавить молока. Самую малость. Без него этот сорт чуть горчит. — Он кивнул на фотографию и пояснил: — Доктор Пирс со своими только что вылупившимися сверчками.

— Кто это?

Даниэль указал на пялящегося на Коринну блондина. Казалось, будто тот глаз не может от нее оторвать. Впрочем, возможно, он просто повернулся к ней, собираясь что-то сказать, и в этот момент как раз и сделали снимок.

— Маттиас Блок. Симпатичный, правда?

Даниэль снова вгляделся в приветливое и мягкое лицо и вдруг вспомнил сохраненное сообщение на мобильнике Коринны, от некоего «М»: «Мне хорошо, когда я вижу тебя. Береги себя».

— Бедолаги понятия не имели, во что ввязываются, — с сухим смешком продолжал доктор Фишер. — Три месяца интенсивных физических и психологических тренировок на четвертом этаже. Ни разу наружу не выходили. А потом им вручили приборы и под видом вновь прибывших резидентов внедрили в долину. Контакт со своими подопечными им предстояло устанавливать самостоятельно. Отважные люди, как считаете?

— Кто они такие? — поинтересовался Даниэль.

— Довольно пестрая компания. — Карл Фишер принялся по очереди указывать пальцем на мужчин и женщин: — Бывший шпион. Эксперт по рекламе. Мошенник. Гипнотизер. Специалист по общению с животными. И актриса. Остальных двух не помню.

— А чем занимается специалист по общению с животными? — удивился Даниэль. Речь снова шла о Маттиасе Блоке.

— Разговаривает с животными. Во всяком случае, предположительно. Обсуждает с собаками и другими зверушками их проблемы, потом отчитывается хозяевам. Доктор Пирс полагал, что в данных обстоятельствах подобный навык окажется особенно полезным. Он отбирал этих людей с величайшим тщанием.

Врач вздохнул, покачал головой и на этом, судя по всему, счел тему закрытой.

— Но садитесь же, друг мой. Мы вроде как собирались взглянуть на ваш мозг, не так ли?

Даниэль неуверенно сел в вольтеровское кресло. Фишер устроился за столом, вновь нацепил очки и принялся кликать по папкам на мониторе.

— Ага, вот, — наконец довольно возвестил он, разворачивая монитор, чтобы Даниэль мог видеть. — Прекрасно, не правда ли?

На анимированном изображении, подобно Земле из космоса, вокруг своей оси вращался мерцающий синим рассеченный мозг.

— Это мой? — ахнул Даниэль.

— Ваш-ваш! Ваш собственный мозг, — подтвердил доктор Фишер.

Он развернул монитор обратно и с помощью мышки и клавиатуры выделил один из участков органа. Увеличил его, повысив четкость изображения, повертел так и сяк, а затем увеличил еще больше. Даниэль зачарованно наблюдал за манипуляциями врача.

А тот словно бы забавлялся с его мозгом. Заставил его кувыркаться, крутиться как мячик сначала влево, потом вправо. Словно дыню, разрезал его на отдельные дольки. Потом сделал дольки еще тоньше, пролистал их, словно колоду карт, и стал вытаскивать по одной и рассматривать. И в конце концов соединил в изначальную форму.

Мозг Даниэля исчез с экрана, и Карл Фишер пересел в одно из кресел и принялся молча помешивать чай.

— Вы нашли чип, доктор Фишер? — осторожно спросил Даниэль.

— Нет. — Врач пригубил горячий чай и поставил чашку на блюдце. — Но я и не рассчитывал найти его.

— Нет? Но совсем недавно вы, кажется, были уверены в обратном. Значит, вы все-таки поняли, что я не Макс?

Доктор Фишер кивнул.

— Я знал об этом с самого начала.

Даниэль потрясенно воззрился на него. Определенно, врач не переставал его удивлять.

— Но тогда я не понимаю, почему вы меня здесь держите.

— Потому что я с вами еще не закончил, друг мой. Видите ли, ваш случай представляется мне крайне интересным. Скажу больше, я считаю вас самым интересным из всех моих пациентов. И даже, если вам угодно, своим любимым пациентом.

Врач радостно рассмеялся и взял чашку с чаем.

— Но я здесь лишь по ошибке, — запротестовал Даниэль.

Доктор Фишер категорично помотал головой.

— О, нет. Ни в коем случае не по ошибке. Понимаете, — он снова отставил чашку, — вы меня заинтересовали, как только я узнал о вашем существовании.

— И когда же вы узнали?

— Да когда к нам поступил Макс. Я прочел в его досье, что у него имеется брат с такой же датой рождения — близнец, другими словами. А вам наверняка известно, что близнецы — просто мечта любого исследователя. Если они однояйцевые, конечно же. И весьма скоро я выяснил, что в вашем случае так оно и есть.

— Но как? — У Даниэля неприятно засосало под ложечкой.

— О, у меня весьма широкая сеть международных контактов. И я могу раздобыть практически все сведения о наших резидентах и их родственниках. Это часть моей работы. Так вот, я узнал, что у вас нет судимостей, но зато вы сделали вполне приличную карьеру. После этого вы заинтересовали меня еще больше. По всем правилам, вы должны были унаследовать те же качества, что и Макс. Почему же тогда он психопат, а вы — нет? Или, — тут Карл Фишер подался вперед и, напустив на себя карикатурную суровость, обвиняюще указал на него пальцем, — вам просто лучше удается это скрывать?

Даниэль оскорбленно ахнул.

— Так вы предполагаете…

— Нет-нет. Для предположений пока еще слишком рано. Тем не менее существует вероятность, что вы представляете собой иную разновидность психопата. Который не характеризуется безрассудностью и импульсивностью в своих действиях, но обладает терпением, чтобы выждать благоприятную возможность, и достаточным самообладанием, чтобы, так сказать, прибрать за собой и сокрыть содеянное. Который способен просчитать выгоды и риски. И которого поэтому-то ни разу и не ловили на совершении преступления. Психопатов подобного рода у нас в Химмельстале никогда не было. Но это самая интересная разновидность психопатии, и едва ли какому исследователю удавалось изучать ее.

Даниэль фыркнул.

— С тех пор, как я здесь оказался, я наслушался достаточно всякого вздора, чтобы чему-то удивляться. Откуда вы знаете, что такие психопаты вообще существуют, если они никому не попадались? Вы сами-то хоть одного видели?

Задумавшись, Карл Фишер на пару секунд запрокинул голову назад и затем ответил:

— За свою жизнь я сталкивался лишь с двумя, от силы тремя психопатами подобного рода. Распознать их крайне трудно. А причина, по которой я не мог их изобличить, весьма проста. — Он сделал извиняющийся жест. — Дело в том, что я сам один из них.

— Странное у вас чувство юмора, доктор Фишер.

Тот покачал головой.

— Я совершенно серьезен. У меня было типичное для психопата детство: я воровал деньги из кошелька матери, бил друзей, если они не делали, что велено, и мне доставляло удовольствие мучить жаб, кошек и других животных, что имели несчастье попасть ко мне в руки. По мне хоть учебник пиши. И все это казалось мне совершенно естественным. Я считал, что все такие же, как и я.

— Вообще-то, не могу сказать, что в описанном вами поведении детей действительно есть что-то необычное, — возразил Даниэль, исполненный благих намерений смягчить неприглядную гипотезу врача.

Карл Фишер, однако, упорствовал:

— Подобное поведение крайне — подчеркиваю, крайне нетипично для детей, растущих в достатке. Конечно же, весьма скоро я усвоил, что такое поведение влечет за собой наказание и в долгосрочной перспективе не идет мне на пользу. Вследствие этого мне приходилось, во-первых, отдавать предпочтение действиям, которые по-настоящему принесут мне выгоду. И, во-вторых, осуществлять их в полной тайне. Но вы почти не притронулись к чаю. Не нравится? Вкус и вправду несколько необычен, но достаточно привыкнуть, и потом к нему можно даже пристраститься.

— Нет, мне нравится, — ответил Даниэль и послушно сделал несколько больших глотков.

Карл Фишер просиял.

Вкус и вправду был необычным. Прямо вкус Рождества — корица, гвоздика, кардамон — и чего-то еще, сухого и горьковатого, что Даниэль никак не мог определить.

И еще он терялся, как же ему все-таки понимать доктора Фишера. Говорил ли он серьезно, или же его поразительное признание было лишь проявлением мрачного профессионального юмора? В любом случае толку от дальнейшего разговора с ним Даниэль уже не видел и потому решил как можно скорее свернуть свой визит.

Врач, однако, откинулся на спинку кресла и продолжал:

— В малолетстве родители ужасно переживали за меня, но стоило мне пойти в школу, и их уже буквально распирало от гордости. Все говорили, что я «повзрослел». Я блистал недюжинным умом, перескакивал через классы, а в свободное от школы время занимался самообразованием на уровне, изумлявшем всех окружающих. Изучал математику, биологию и химию, однако более всего меня интересовала медицина. Как устроен человек. Скелет, что нас поддерживает. Сердце, качающее саму жизнь. Мозг, порождающий мысли, воспоминания и сны, а потом прячущий их в своих закоулках. Все это увлекало меня неимоверно. Полагаю, в этих своих исследованиях я искал ответ на вопрос, кто же я такой на самом деле. Потому что однажды мне стало совершенно очевидно, что я коренным образом отличаюсь от остальных.

Даниэль слушал его с растущим удивлением и уже не знал, что ему и думать.

— Эмпатия, любовь и сострадание были мне чужды. Но я постоянно слышал о них. И в качестве представлений они были знакомы мне, как, скажем, африканские джунгли. То есть я знал, как они выглядят, но никогда в них не бывал. — Далее Фишер продолжал спокойнее. — И скоро я понял, что никогда в них и не попаду. В то же время мне было совершенно очевидно, что все остальные расценивают эти посторонние для меня понятия как вполне естественные. И, подобно не умеющим читать, для сокрытия собственных недостатков я разработал различные методы. Внимательно наблюдал и имитировал поведение других людей. Усвоил, когда нужно плакать, кого-то утешать или говорить, что люблю их. В подростковом возрасте меня считали несколько чудаковатым и беспокойным, однако со временем мне удалось сгладить большинство острых краев. И когда я изучал медицину, другие студенты уже склонны были называть меня непринужденным, обаятельным и даже чутким. Вы так странно на меня смотрите, Даниэль. Вам что-то знакомо из того, что я рассказываю?

Даниэль удивленно покачал головой.

— Ничего подобного отродясь не слышал.

Карл Фишер улыбнулся.

— Да даже если бы вам что-то и показалось знакомым, вы ведь не признались бы, не так ли? Такие вещи последнее, в чем можно кому-либо признаваться. Это огромный секрет. Потом обвинений в неполноценности не оберешься.

— И все же вы как будто преуспели в жизни, — заметил Даниэль.

— Естественно. Я сделал великолепную карьеру. Ведь лишенный чувств обладает гораздо большими возможностями. Результаты исследований можно фальсифицировать. А от конкурентов избавиться. Несчастный случай с утоплением, падение с балкона во время разнузданной вечеринки, нераскрытое ограбление с убийством ночью во время проведения конференции. Не говоря уж о наркотических препаратах в распоряжении каждого врача, высокие дозы которых могут привести к трагическим самоубийствам.

У Даниэля так и перехватило дыхание, но прежде чем он успел что-либо сказать, Карл Фишер подался вперед и успокаивающе похлопал его по плечу.

— Это всего лишь примеры, друг мой. Возможности. Фактов вы не узнаете.

Он умолк и снова взялся за свой чай.

Тут Даниэль впервые расслышал гул вентилятора. Мысль, что в комнату нагнетается свежий альпийский воздух, принесла ему некоторое облегчение.

Глотнув чая, Фишер невозмутимо продолжил:

— В молодости я совершил несколько серьезных преступлений. Как насильственных, так и имущественных. Меня ни разу не поймали. С возрастом я утратил интерес к подобным поступкам. Выгода редко когда стоила риска. Вдобавок примерно тогда же я открыл для себя новый предмет, поглощавший все мое время и силы, — психопатию. Мне стало понятно, что большинство исследователей данной сферы понятия не имеют, чем занимаются. Они лишь сосредоточились на импульсивных бедокурах, оставляя без внимания затаившихся и смышленых. Вас беспокоит, о чем я тут говорю?

Пока доктор Фишер разглагольствовал, Даниэля одна за другой захлестывали волны леденящего ужаса. Он отчаянно думал о двух дверях, что хозяин открывал, пока они шли сюда.

— Если не возражаете, я предпочел бы сменить тему, — проговорил Даниэль, стараясь при этом не смотреть в сторону выхода. — Итак, вам известно, что я не Макс и что удерживать меня здесь вы не имеете права. Я приехал в Химмельсталь, потому что со мной захотел повидаться Макс…

Карл Фишер остановил его взмахом руки.

— Нет, нет и нет! Все не так. Вы приехали в Химмельсталь, потому что с вами захотел повидаться я. Ваш брат подобного желания совершенно не изъявлял. Когда выяснилось, что у Макса имеется брат, именно я и решил заманить вас сюда.

— Вы решили, доктор Фишер?

— Ну конечно! Общеизвестно, что на психопатию влияют унаследованные черты, хотя о степени их воздействия до сих пор ведутся споры. Я уже упоминал, что встречал лишь двух-трех психопатов, способных полностью себя контролировать. И один из них был мой отец. Он превосходно скрывал свою психопатию, при этом являясь авторитетным офтальмологом с безупречной репутацией. Тем не менее кое-что в нем мне всегда казалось знакомым, и с возрастом я все более и более в этом убеждался. Ну а если одинаковая наследственность проявляется в отце и сыне, то уж в идентичных близнецах она должна сказываться еще даже больше, не так ли?

Он умолк, прищурил один глаз, а другим с хитрецой уставился на Даниэля.

— Вы сказали, что это вы заманили меня сюда, — ответил тот. — Но как?

При этом он подался вперед, будто бы с нетерпением ожидая ответа, но на деле бросил взгляд на дверь. В коридоре снаружи необходимо было ввести код. Но требуется ли таковой при выходе? С точки зрения пожарной безопасности подобная мера, естественно, представлялась сущим безумием. Вот только Даниэль уже уяснил, что в клинике пожарная безопасность отнюдь не значилась среди приоритетов.

— С Максом я закончил быстро, — раздраженно заговорил Карл Фишер. — Мне хватило всего лишь нескольких бесед с ним, чтобы понять, что он совершенно неинтересен. Его жизнь до Химмельсталя и несколько инцидентов с другими резидентами здесь явственно демонстрировали, что он как раз именно такой импульсивный бедокур, прибегающий к насилию совершенно спонтанно, не задумываясь о последствиях. А у нас таких хоть пруд пруди. Меня интересовали именно вы, но, естественно, я не мог заполучить в свою клинику законопослушного гражданина. Увидев несколько ваших недавних снимков в интернете, я поразился вашему сходству с братом. Вот тогда-то мне и пришло в голову просто-напросто поменять близнецов местами. Уговорить Макса делом оказалось совсем несложным. Мой план привел его в восторг, и он написал вам письмо. Ознакомившись с ним, я отправил его с почтой персонала, минуя цензуру клиники.

— И изменили дату рождения Макса в истории болезни?

— Я сделал это практически сразу по его прибытии. Но вам, однако, удалось заполучить изначальную распечатку. Могу я поинтересоваться, откуда она у вас?

Даниэль промолчал.

— Что ж, теперь это не имеет значения. В общем, на тех фотографиях в Сети вы носили бороду, довольно буйную шевелюру и очки, что весьма меня ободрило, поскольку Макс, естественно, бородой и очками брезговал. Я подбил его продолжать бриться и коротко подстричься, чтобы по вашем приезде окружающим не так бросалось в глаза ваше поразительное сходство. И это превосходно сработало, не правда ли? Макс получил свободу, а я — близнеца, который мне и требовался. В то время как официально совершенно ничего не произошло, разве что Макса на несколько дней навестил его старший брат. Ну а то, что после этого он принялся чудить да выступать с дикими заявлениями, для места вроде Химмельсталя вполне в порядке вещей, как считаете?

Даниэль машинально кивнул. Ему вдруг стало чрезвычайно трудно сосредотачиваться на словах доктора Фишера. Он устал, и мысли у него начали странным образом путаться, прямо как на пороге сна. Кстати, а сколько времени? Как долго он сидит здесь и выслушивает врача? И «здесь» — это вообще где? На какой-то миг ему показалось, что он находится в гостях у одного своего коллеги постарше, в квартиру которого он раз наведывался в Брюсселе. Затем до него дошло, что он смотрит на книги в дальней стороне комнаты, и тогда его осенило, что принадлежат они его деду, профессору лингвистики, и что, стоит ему выйти из комнаты, он окажется на улице Гётаваген в Упсале.

— Но вы, кажется, устали, — заметил его состояние и Карл Фишер. — Сам-то я «сова», и именно ночью более всего и активен. Увы, я частенько забываю, что отнюдь не все обладают подобной чертой.

— Да, я не прочь вернуться в свой коттедж. Ваш рассказ, доктор Фишер, привел меня в полнейшее замешательство, и мне нужно все как следует обдумать, — проговорил Даниэль.

Врач кивнул.

— Всецело вас понимаю. Но мы и так практически закончили наш разговор. Инициатором которого, заметьте, выступили именно вы. Не я, — добавил он, с небрежной улыбкой указав на Даниэля пальцем.

Затем он заметил, что чашка его опустела, и поднялся.

— Вам налить еще?

— Нет, спасибо.

Доктор Фишер исчез на кухне, и Даниэль подбежал к двери и подергал ручку. Заперто. Хозяин меж тем продолжал вещать:

— Поскольку Гизела Оберманн курировала Макса, на нее автоматически легла ответственность и за вас. Странная все-таки женщина. Когда она начала носиться со своей идиотской гипотезой о раздвоении личности, пришло время браться за вас самому. Она-то на вас словно помешалась и совершенно утратила профессиональный подход.

Когда он вновь появился в комнате, Даниэль как раз успел сесть обратно в кресло.

— Да и вообще, Гизела как личность слишком слаба, чтобы работать в Химмельстале, а уж в последнее время и вовсе сдала окончательно. Мне следовало отправить ее домой еще давным-давно, но у нее были проблемы в личной жизни, и теперь уезжать ей некуда. Но я все-таки надеюсь, что у нее все наладится, — заявил врач, усаживаясь на прежнее место.

— А что насчет Макса? — спросил Даниэль. — Где он? Здесь, в долине?

— Здесь?! — Карл Фишер расхохотался. — О, нет. По своей воле он сюда не вернется, уж в этом не сомневайтесь. Понятия не имею, где он сейчас находится.

— Но я слышал его голос в телефонных сообщениях, — возразил Даниэль. — А здешние мобильники не принимают вызовов снаружи. Так что он наверняка в долине, раз дозвонился до меня.

— Я записал эти сообщения перед его отъездом из Химмельсталя. Он наговорил для меня еще несколько других, но я воспользовался самыми подходящими, когда звонил вам. Макс рассказал, что вы имеете привычку отключать телефон и включаете его лишь время от времени, проверить сообщения и пропущенные звонки.

Даниэль в который раз изумленно уставился на врача.

— Зачем же вы это сделали?

— Потому что, да простятся мне эти слова, объектом для исследования вы оказались ужасно скучным. Помимо попытки побега, которую я всецело ожидал, поведение ваше было абсолютно типичным. Вы почти никуда выходили, а единственный человек, с которым проводили время, был ваш тайный опекун. «Сверчок», как их любит называть одаренный воображением доктор Пирс. А к насилию вы прибегли один-единственный раз, защищая подвергавшегося пыткам беспомощного резидента, что придало вам статус героя в глазах моих легковерных коллег и подтолкнуло бедную Гизелу выставить себя полнейшей дурой со своей идиотской гипотезой. Я направил вас в медицинский центр для проведения анализов, результаты которых, увы, обернулись для меня глубочайшим разочарованием. МРТ-сканирование не выявило никаких отклонений в реакциях вашего мозга на эмоциональное стимулирование. Ничего даже напоминающего обычные реакции психопата. Другими словами, ваш мозг отзывался на эмоциональные раздражители так, как если бы по-настоящему осмысливал их. А уж мой практический тест с пожаром и вовсе всецело развенчал мою теорию.

— Тест? Значит, пожар возник вовсе не из-за того, что Марко курил в постели?

Карл Фишер продемонстрировал открытую ладонь.

— Я всего лишь немного помог ему. Подсунул снотворное посильнее обычного, а когда он заснул, положил на его постель зажженную сигарету. Благодаря дым-машине из нашего театра происшествие выглядело гораздо серьезнее, нежели было на самом деле. Вы повели себя как настоящий мальчик-бойскаут. Величайшее разочарование, как я уже сказал. И потому в надежде на что-то интересное я направил вас к Келлеру. У Адриана Келлера почти всегда что-нибудь да случается.

— Так вы были у Келлера?!

— Разумеется. Меня привезли к нему Ковальски и Сёренсен. Как вы, вероятно, уже догадались, с этими джентльменами меня связывают конструктивные отношения. Они помогают мне в исследованиях, а я в ответ оказываю им содействие кое в чем другом. В доме Келлера произошло немало событий, представляющих собой сущий подарок для бихевиориста вроде меня. Порой Келлер позволяет устраивать в своей гостиной эксперименты — нечасто, впрочем, только когда ему самому хочется, поскольку человек он высоких принципов. Зеркало в его гостиной — одностороннее окно. Благодаря сделанным там наблюдениям я написал ряд совершенно уникальных научных статей на тему, что люди способны сотворить друг с другом. Естественно, при текущих обстоятельствах опубликовать их я не могу.

Вспыхнувший гнев разом пробудил Даниэля, и ему пришлось сдержаться, чтобы тут же не наброситься на Карла Фишера.

— Одностороннее зеркало? Так вы за мной наблюдали?

— Сидел в первом ряду, так сказать. К сожалению, вы покинули место действия раньше запланированного. Вас встревожил заяц, не так ли? И вы решили, что это ребенок.

Врач засмеялся, но вдруг оборвал себя и совершенно серьезно продолжил:

— Ах да, ребенок! Ну конечно. Вы ведь собираетесь стать отцом. Но вы так и не сказали, кто же мать.

Он подался вперед, выжидающе сощурившись.

Даниэль медлил с ответом. Чутье подсказывало ему, что раскрывать свои отношения с Коринной нельзя. Возможно, в целях ее же безопасности. Или хотя бы потому, что любовная связь с девушкой представлялась единственной вещью, что о нем не знал Карл Фишер. Даниэль решил пока придержать эту карту.

— В свое время это станет известно.

— Хм. Да, всякое бывает, — задумчиво изрек Фишер. — Но что, если она морочит вам голову? Может, она вовсе и не беременна? Вы сами-то видели ее тест на беременность?

Даниэль ничего не ответил. А вдруг доктор Фишер прав?

— Что ж, попробую догадаться сам.

Врач откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, изобразив напряженную работу мысли. Наконец произнес:

— Саманта?

Даниэль снова не отозвался. Фишер, однако, воспринял его молчание как подтверждение собственной правоты.

— Я так и думал, — довольно рассмеялся он. — Пожалуй, мне стоит сообщить вам, что Саманта беременеет чуть ли не по десять раз в году. Конечно же, она фертильна не более кастрированного бычка, но в своем воображении постоянно зачинает, а для большей реалистичности подобной фантазии разнузданно занимается сексом со множеством мужчин. Вам известно ее прошлое, до того как она оказалась в Химмельстале?

— Нет.

— История ее довольно трагична. В возрасте шестнадцати лет она сбежала из дому со своим дружком, который был значительно старше ее, да к тому же еще и конченым наркоманом. Саманта забеременела, однако делать аборт отказывалась. На восьмом месяце любовник забил плод до смерти, так что дело кончилось мертворождением. Одновременно у Саманты произошел тяжелый психический припадок, и ее поместили в психиатрическую лечебницу, где просто накачивали препаратами, а затем практически без всякого лечения выписали. Она вернулась к родителям, порвала с дружком и устроилась санитаркой в родильное отделение. И с тех пор словно бы помешалась на младенцах. Буквально тряслась над ними, даже от выходных отказывалась. Затем несколько новорожденных скончались. А потом еще. И все на отделении Саманты. За персоналом организовали наблюдение, и в итоге ее разоблачили. Первого она задушила подушкой. А потом добавляла в бутылочки лекарственные препараты. Вам никто этого не рассказывал?

— Рассказывали, раз уж вы об этом упомянули, — пробормотал Даниэль. — Но я даже и не представлял…

— Вам просто не верилось, не так ли? Саманта как-никак очень привлекательная женщина. Оказавшись в тюрьме, она принялась бесстыдно заигрывать с мужским персоналом, едва ли не бросалась на них. По-видимому, кое-кто из них в результате не смог устоять перед искушением, поскольку, хоть ее и навещала единственно лишь мать, она ухитрилась забеременеть. Ее принудили к аборту, и она оказала такое яростное сопротивление, что в абортарий ее пришлось доставлять под действием успокаивающего. Через какое-то время, однако, она снова забеременела, и на этот раз ей удавалось скрывать свое состояние до тех пор, пока для аборта не вышли все сроки. Рожала она под строгим надзором, и ребенка у нее сразу же отняли. Прямо в отделении она в буквальном смысле слова обезумела, завладела ножницами и ранила одну из медсестер, распоров ей яремную вену, и еще одну пациентку на позднем сроке беременности — эту она пырнула в живот. После столь кровавого инцидента ее и перевели в Химмельсталь. Мои коллеги-психоаналитики расценивают ее нимфоманию как признак отчаянного желания забеременеть. Но, само собой, ее стерилизовали, как и всех остальных. Так что на вашем месте я не спешил бы откупоривать шампанское.

— История и вправду печальная, — кивнул Даниэль.

В глубине души, однако, он испытывал облегчение. Естественно, он не забыл, что Саманта рассказала о Коринне и младенцах, — и теперь вот оказалось, что она поделилась собственной историей.

— Но неужто ей вправду диагностировали психопатию? — добавил Даниэль с зевком. Для подобного разговора он слишком устал.

— Естественно, нет, — фыркнул доктор Фишер. — Эта долина — свалка для всевозможного мусора, с которым снаружи больше никто не хочет возиться. В этом-то и заключается проблема нашей двоякой роли исследовательского центра и закрытого анклава. Как исследователи, мы, конечно же, предпочитали бы иметь дело лишь с четко определенными случаями. Но ради получения средств приходится принимать изрядное количество пациентов, которым здесь попросту не место. Мы не можем позволить себе привередничать, Даниэль.

Он натужно рассмеялся и как ни в чем не бывало продолжил:

— Откровенно говоря, Саманта — как, впрочем, и большинство моих коллег-женщин — находится здесь только по причине половых квот, а не по заслугам. В долине огромный излишек мужчин, и красавица с нимфоманскими наклонностями прекрасно служит разрешению сексуальной проблемы. Наверняка тут-то вы со мной согласны, — добавил Фишер и подмигнул.

— Как бы то ни было, — ответил Даниэль, отмахиваясь от воспоминаний о собственном опыте знакомства с нимфоманией Саманты, — я не понимаю, какой вам смысл держать меня в Химмельстале. Я определенно не оправдал ваших ожиданий. Вас интересовало, не являюсь ли я «скрытым» психопатом, и ответ вы получили: нет, не являюсь. Так что теперь-то вы можете и отпустить меня.

Доктор Фишер обеспокоенно потер лоб.

— Проблема в том, что я не могу этого сделать. Иначе всплывет правда, что я на протяжении двух месяцев умышленно удерживал в клинике невинного человека. Вы, конечно же, понимаете, что я не могу этого допустить. Тогда мне придется уйти с поста директора, и я лишусь всех своих субсидий на научные исследования. Мне только и остается, что держать вас здесь под именем Макса, пока это представляется возможным.

— Пока представляется возможным?

— Да, но, возможно, это совсем ненадолго. Рано или поздно ваш брат вернется.

Даниэль только набрал в легкие воздуха для ответа, однако Фишер его опередил:

— О, не добровольно, конечно же. Лично я нисколько не сомневаюсь, что на воле он совершит очередную глупость. Видите ли, его переполняла ненависть к той итальянской девушке. Да он места себе не находил, что ему удалось убить лишь ее жениха, а сама она уцелела. Только и жаждал, что прикончить ее. И выбраться из Химмельсталя ему не терпелось в основном именно по этой причине. А если его поймают, то непременно отправят сюда. И тогда случится конфуз. Потому что у нас здесь уже есть один Макс! Начнется расследование, и меня разоблачат. Так что у нас проблема, Даниэль.

— Совсем не обязательно, — возразил Даниэль. — Просто выпустите меня отсюда, прежде чем Макса вернут. Мне лишь нужно покинуть долину в тайне. И вы, несомненно, сможете помочь мне в этом. Остальные решат, будто со мной произошел несчастный случай или что меня убил другой резидент. Как это случилось с Маттиасом Блоком. Или с кем-нибудь другим, кто бесследно исчез в Химмельстале.

Карл Фишер просиял.

— Великолепная идея! Именно так я и скажу. Что вы бесследно исчезли. Как Маттиас Блок. Бедняга. Жертва безумного эксперимента доктора Пирса. Этот идиот назначил его сверчком Адриана Келлера. Отправил прямиком в логово льва укрощать зверя смехотворным малюсеньким гаджетом. А это отнюдь не то же самое, что разговаривать с собачками, как считаете? Вдобавок наш экспериментатор даже не догадывался, что Келлер — мой персональный лев. Я слишком поздно узнал, что доктор Пирс выбрал Келлера и тому уже вживили чип. Не то чтобы мне особо верилось в успешность этих попыток выработать условный рефлекс. Но если бы Маттиасу Блоку и вправду удалось усмирить Келлера, представления в его гостиной потеряли бы для моих исследований всякий смысл. Больше никаких тебе крайне захватывающих пыточных сцен. Мне только и оставалась бы, что зевать за зеркалом, пока объект моего изучения разгадывал бы кроссворды да поливал цветочки в горшках. Я даже подумывал сделать Келлеру операцию и избавиться от чипа, но на деле проще оказалось избавиться от Блока. Судя по всему, ему как-то удалось улизнуть с собственной казни в доме Келлера — только для того, чтобы встретить другую ее версию в одной из ловушек.

Даниэль уже едва ли понимал, о чем говорит врач. Сознание его затянуло густым туманом. Впрочем, подобно настоящему туману в долине, этот внутренний то и дело местами развеивался, и тогда отчетливые обрывки фраз и образов доносили до него смысл происходящего.

— Так вы разрешите мне покинуть долину? — спросил Даниэль.

— Увы, на такой риск я пойти не могу. Если вы выберетесь из долины, то сможете навлечь на меня кучу неприятностей. К тому же я с вами еще не закончил. Да я толком даже и не начинал. Но исчезнуть из долины вы вполне можете, это действительно замечательная идея. Пожалуй, вы можете исчезнуть прямо сегодня. На самом деле, — Фишер взглянул на часы, — вы уже исчезли.

— В смысле?

— Уже двадцать минут первого. Ну не удивительно ли, как быстро летит время за приятной беседой? Вечерний обход обнаружит ваше отсутствие и поднимет тревогу. Возможно, охранники уже приступили к вашим поискам. Завтра они будут продолжены. Хотя особо и не затянутся. Как вы сами и сказали, все просто решат, будто Макс мертв.

— Но… — вяло запротестовал Даниэль. Он попытался подыскать продолжение фразы, однако, прежде чем успел ухватиться за подходящие слова, их поглотил туман.

— Но, конечно же, вам нужно лечь спать, — пришел ему на помощь доктор Фишер.

Даниэль был уверен, что собирался сказать вовсе не это. Что-то другое, очень важное, вот только мысль безнадежно ускользнула от него.

— Вы ведь устали, верно? Давайте-ка я посмотрю на ваши зрачки.

Врач взял его за подбородок и заглянул в глаза.

— Совершенно верно, — объявил он. — Вы очень устали.

Даниэль хотел было возразить, но вдруг понял, что и вправду очень устал. Даже более того, таким уставшим он никогда в жизни себя не ощущал. Теперь он просто не знал, откуда ему взять столь необходимые силы, чтобы пройти обратно по коридорам, потом по парку и, наконец, подняться к своему коттеджу.

Доктор Фишер поднялся из кресла, прошел к занавеске, закрывающей стену в дальнем конце комнаты, и отдернул ее в сторону. За ней оказалась стальная дверь. Он открыл ее и произнес:

— Я покажу вам вашу комнату. Идемте со мной.

Даниэль медленно встал и осторожно побрел к врачу. На пороге он остановился.

От двери вдаль убегал еще один подземный тоннель, отличающийся, однако, от виденных им ранее. Этот был уже и ниже. Откуда-то доносились вопли, стук по металлу. Привалившийся к стене охранник бросил на них безразличный взгляд.

— Где мы? — осторожно спросил Даниэль.

Сердце у него бешено стучало, его вдруг замутило.

— В другой части системы тоннелей, — ответил Карл Фишер. — Во время строительства клиники я и один наш американский спонсор позаботились, чтобы ее оснастили кое-какими дополнительными площадями, не отмеченными на планах.

Он слегка подтолкнул Даниэля в спину, и тот буквально ввалился в коридор. Врач быстро запер дверь у них за спиной.

— Полагаю, об этом отделении вы наслышаны. Резиденты только и болтают о нем. Даже придумали для него свое название.

— Катакомбы? — прошептал Даниэль.

Доктор Фишер кивнул.

— Лично мне оно представляется весьма неудачным. Во времена расцвета монастыря здесь, возможно, и располагался подземный склеп. Но до наших дней, похоже, от него совсем ничего не сохранилось. В любом случае обустройство у нас здесь сейчас самое современное, как вы и сами видите. И все обитатели тут внизу — живые, а не мертвые.

Даниэль потрясенно уставился на вереницу металлических дверей, за которыми скрывались, как он предположил, некоторые подобия тюремных камер. На каждой из дверей на уровне глаз располагалось маленькое круглое окошко из чрезвычайно толстого стекла. И в некоторых этих окошках маячили лица. И хотя кое-кто из заключенных шевелил губами, словно бы разговаривая, а то и вовсе крича, в коридор не доносилось ни единого звука. Молча разеваемые рты за стеклом напоминали Даниэлю рыб в аквариуме.

— Эта сторона деятельности Химмельсталя практически неизвестна, — пустился в объяснения Карл Фишер, ведя Даниэля мимо дверей. — Здесь, внизу, трудится лишь маленькая группка преданных исследователей. Даже наши патроны показываются здесь крайне редко. Я сообщаю им лишь то, что считаю нужным. Но, как мне представляется, они и сами не хотят знать слишком многого. Их интересуют лишь результаты.

— И что за деятельность здесь ведется? — осведомился Даниэль.

Тут они остановились посреди коридора, и врач заглянул в одно из окошек.

— Передовые исследования, — несколько рассеянно ответил он. — Самый что ни на есть авангард нейропсихиатрии.

Затем Фишер поманил одного из охранников.

— Будьте так добры, проверьте этого пациента. — Он постучал по стеклу. — Что-то не похоже это на обычный сон.

С трудом веря в реальность окружающего, Даниэль вглядывался в лица, мимо которых они проходили. Из-за окошек на него таращились сущие порождения чуждого мира. Головы у них были частично или полностью обриты, а глаза так и фонтанировали эмоциями — если в них не стояла абсолютная пустота.

Даниэль отдавал себе отчет, что подобное зрелище должно вызывать у него гнев и возмущение, однако для подобных переживаний он был слишком изнурен. Его покинули не только силы, но как будто даже мысли и чувства. Ему неимоверно хотелось спать. В данный момент его больше беспокоило то обстоятельство, что коридор оказался таким длинным-предлинным, да к тому же пол странным образом наклонялся вбок, как если бы они находились на корабле. Окошки в форме иллюминаторов лишь усиливали подобное впечатление, и в конце концов Даниэля даже охватил слабый приступ морской болезни.

Упомянутая доктором Фишером комната — комната с кроватью, где можно провести ночь, — теперь представлялась ему не такой уж и плохой идеей. До своего коттеджа ему все равно уже ни за что было не добраться. И более того, постель требовалась ему немедленно. Он споткнулся, и врач подхватил его под руку.

— Осталось совсем немного. Можете идти?

Даниэль кивнул. В окошке справа от него, словно старая фотография в круглой проклепанной металлической рамке, возникло женское лицо. Изящное худое личико, очень бледное, с черными кругами под глазами и темной щетиной на обритой голове. Словно нечеловеческое лицо инопланетянина, и в то же время странно знакомое. Он видел его раньше, совсем близко к собственному. Может, это его мама? Нет, конечно же нет. Ведь мама умерла. Но, может, эта женщина тоже мертва?

Он растерянно оглянулся на ряд дверей, оставшихся позади. А вдруг все эти люди вправду мертвы? Или не мертвы, а по меньшей мере… Хм, уж точно не живые, что бы там ни утверждал доктор Фишер. Ведь они находятся в подземном мире. Даниэлю вспомнилась толстая старинная книга в одном из шкафов в упсаль-ском доме деда. Картинки в ней неизменно вызывали у него странную смесь страха и очарования. То был «Ад» Данте с гравюрами Гюстава Доре. Обнаженные корчащиеся тела, мучимые змеями, огнем и прочими невообразимыми ужасами. Обреченные на вечные страдания.

— Как вы себя чувствуете, Даниэль? — раздался у него прямо над ухом голос Карла Фишера.

— Голова немного кружится, — прошептал он.

— Мне послать за носилками?

— Нет, я не болен.

Даниэль расправил плечи и, поддерживаемый местным Вергилием, побрел дальше по подземному царству.

— Мы почти на месте, — ободряюще произнес врач.

Охранник впереди придерживал открытой одну из дверей. Фишер и Даниэль вошли внутрь помещения.

В нос тут же ударила вонь дезинфекционного средства и мочи. Камера была маленькой и выкрашенной глянцевой белой краской, ярко блестевшей в свете флуоресцентных ламп. Обстановку составляли привинченные к стене койка да столик, еще стул в форме стального цилиндра с черным пластиковым сиденьем.

— Мило, — в замешательстве выдавил Даниэль, указывая на минималистский дизайн стула, и тут же рухнул на койку. Он так устал, что едва ли осознавал, где находится.

— И практично, — добавил доктор Фишер, приподнимая черное сиденье. Стул представлял собой унитаз.

— Просто фантастика, — отозвался Даниэль и закрыл глаза.

— А теперь вам нужно поспать, друг мой. Уверен, вам ничто не помешает. Я добавил вам в чай кое-какое сильнодействующее средство.

Свет померк до комфортного полумрака, и дверь затворилась, издав короткий сосущий звук, от которого Даниэль снова открыл глаза. Карл Фишер бросил на него через окошко едва ли не отеческий взгляд и затем удалился.

Даниэль перестал цепляться за сознание. Мимо поплыли лица, мечась туда-сюда, словно рыбки в аквариуме. А затем прямо перед ним замерло изящное худое, странно знакомое личико. Оно пробилось через стекло и нависло над ним, освещаемое снизу неярким светом как от карманного фонарика.

И вдруг он понял, кто она такая. Осознание вырвалось из глубины его сна, и у него тут же задергались руки-ноги, словно бы от желания броситься наутек. Ему так и не удалось окончательно проснуться, но он нисколько не сомневался, что это была та самая миниатюрная темноволосая хозяйка. Которая исчезла и тело которой охранники нашаривали баграми в реке. Похудевшая и без волос она выглядела совершенно по-другому. И все же через круглое окошко в металлической двери на него смотрела именно она.

— Значит, он пропал? — обеспокоенно переспросила Хедда Гейне. — И когда?

— Хозяйки уведомили штаб службы безопасности этой ночью в десять минут первого, — сообщил доктор Пирс. — И те связались с мисс Симмен. — Он указал на Коринну, сидевшую рядом с ним за столом в конференц-зале. — Однако она ничего не смогла сообщить им.

— В последний раз я разговаривала с ним позавчера, на прощальном вечере в «Пивной Ханнелоры», — сказала девушка.

По другую сторону панорамного окна меж стенами долины, словно мотки шерсти, нависали облака, вялые и серые. Коринне нечасто доводилось оказываться так высоко. Как правило, она встречалась с доктором Пирсом в небольшом процедурном кабинете на первом этаже медицинского центра.

— Во время обходов Макс неизменно находился у себя в коттедже. С этим проблем у нас никогда не возникало. Поэтому-то его вчерашнее отсутствие и показалось таким необычным, — продолжал доктор Пирс. — Мы надеялись, что за ночь он объявится сам, однако во время утренней проверки он по-прежнему отсутствовал. Пока удалось установить, что последним его видел охранник в вестибюле медицинского центра. Согласно его показаниям, в восемь часов вечера Макс поднялся на лифте на врачебный этаж. Он собирался встретиться с вами, доктор Фишер.

— Совершенно верно, — кивнул тот. — Несмотря на поздний час, он настаивал на приеме. Я уж решил пойти ему навстречу, коли ему так не терпелось. Он был несколько не в себе, нес всякую чушь.

— И что за чушь? — поинтересовался Пирс.

Фишер напустил на себя скучающий вид.

— Да все та же старая песня. Что на самом деле он вовсе не Макс, а его брат-близнец. Каким-то образом ему удалось пронюхать о проекте «Пиноккио». Подозреваю, он ухитрился встретиться с одной нашей коллегой, которая сейчас находится в отпуске по болезни и, вообще говоря, не имеет права встречаться с резидентами. Так или иначе, он прознал про имплантированный Максу чип и хотел, чтобы я проверил результаты его недавнего MPT-сканирования. Якобы никакого чипа на снимках не окажется, и тогда станет очевидно, что он не Макс. Он был просто одержим этой идеей. Так настойчиво требовал, что в конце концов я уступил, чтобы закрыть эту тему раз и навсегда. Мы спустились вниз и просмотрели снимки. Я показал ему чип. Это его буквально убило.

— Надеюсь, вы заверили его, что чип совершенно безвреден? — забеспокоился доктор Пирс. — Излучение от него не больше, чем от мобильного телефона.

— Само собой, вот только не думаю, что его особо беспокоило какое-то там излучение. На мой взгляд, Макса чрезвычайно расстроило раскрытие его подлинной личности. Доказательство, что его чудесный близнец — всего лишь выдумка. Все это время он сам себя обманывал, и вот теперь ему пришлось осознать правду. Или же все это от начала до конца было лишь представлением. В любом случае уже было совсем поздно, и мне не терпелось поскорее избавиться от него. Так что я провел его по тоннелю и выпустил через здание библиотеки. Оттуда ближе всего до его коттеджа.

— И во сколько это было?

— Часов в десять, — пожал плечами Фишер.

— А вы не заметили, куда он после этого пошел? — поинтересовалась Хедда Гейне.

— Нет. Я решил, что он отправился к себе.

— Выходит, последним Макса видели именно вы, — подытожил Пирс. — И он действительно выглядел очень расстроенным?

Карл Фишер звучно потер щетину на подбородке.

— Пожалуй. Но я надеялся, что за ночь он успокоится.

— Вы совершенно уверены, что видели чип? — спросил вдруг Пирс, пытливо вглядываясь в лицо директора.

— Конечно.

— А не могло быть так, что вы просто ожидали увидеть его и из-за усталости совершили ошибку?

Фишер лишь окинул его презрительным взглядом.

Пирс, однако, продолжал:

— Видите ли, я сам спустился в лабораторию МРТ-сканирования и попросил сестру Луизу принести снимки. И никакого чипа на них не обнаружил.

Карл Фишер попытался было возразить, однако Пирс не позволил себя перебить:

— Кроме того, нам кое-что хочет сообщить мисс Симмен. Думаю, нам всем небезынтересно будет выслушать ее.

Он повернулся к Коринне и едва заметно ободряюще кивнул ей.

Девушка окинула взглядом сидящих за столом, выпрямилась и ровным голосом произнесла:

— Я беременна. От резидента, которого вы считаете Максом. Но который решительно не может быть им.

Воцарилась тишина, ученые лишь озадаченно переглядывались. Наконец Хедда Гейне подалась к Коринне:

— Вы абсолютно уверены, мисс Симмен?

Та кивнула:

— Я сделала два теста на беременность.

— И никто другой… не может оказаться отцом?

— Нет, — отрезала Коринна.

Карл Фишер молча сверлил ее взглядом.

— Вы ведь сверчок резидента, верно? — подключился Брайан Дженкинс. — Насколько я понимаю, существуют строгие правила, регулирующие поведение сверчков. Отношения с резидентом должны быть близкими, но не слишком, ну и так далее. Я прав, доктор Пирс?

— Я прекрасно знаю правила, — огрызнулась Коринна. — Однако в течение последних двух месяцев с моим подопечным происходило нечто непонятное. Он стал совершенно невосприимчив к прибору.

Она подняла руку и продемонстрировала браслет.

— Я проверил устройство и внес в него некоторые коррективы, — подхватил доктор Пирс. — Но даже тогда мисс Симмен продолжала настаивать, будто оно по-прежнему не работает, так что я решил, что она неверно им пользуется, и захотел заменить ее другим сверчком. Мисс Симмен, однако, воспротивилась моей идее. И заявила, что Макс стал совсем другим и ее долг защищать его.

— Чем он тут же не преминул воспользоваться, — усмехнулся Карл Фишер, бросив презрительный взгляд на живот Коринны.

— Вовсе нет! — рассердилась девушка. — Даниэль — не Макс. Он не использует людей. Все, что он нам говорил, — правда. Он брат-близнец Макса, и именно Макса мы и выпустили после приезда Даниэля в июле.

— Да нет у Макса никакого… — начал было доктор Фишер.

— Нет, есть! — перебила его Коринна, размахивая листком бумаги. — Пару дней назад я обнаружила у себя страницу материалов, что мне предоставляли во время обучения. Я, естественно, знаю, что нам нельзя хранить бумаги, но один мой коллега продиктовал мне текст песни, и я записала его на первом подвернувшемся листе, который потом сохранила. Как оказалось, это была первая страница досье Макса. И ее содержимое убедительно доказывает, что у Макса действительно имеется близнец. Но кто-то исправил его историю болезни.

Она передала листок по кругу.

Тут доктор Пирс извлек из портфеля несколько скрепленных листов бумаги и тоже передал коллегам на ознакомление.

— Вынужден признать правоту мисс Симмен. Я проверил ее заявление в шведской службе регистрации населения. Мы держали не того близнеца. И вот теперь он исчез, и я тревожусь за его судьбу. Я настаиваю на немедленной поисковой операции.

Врачи растерянно уставились на него, затем снова выступила Хедда Гейне:

— Я полностью согласна. Что скажете, доктор Фишер?

— Что ж, пожалуй, именно это нам и следует предпринять. Пускай охранники обыщут долину, — безразлично ответил Фишер и сунул документы соседу, едва ли взглянув на них. — Итак, с этим определились. Охрана займется поисками Макса. Пирс уведомит штаб службы безопасности.

— Они займутся поисками Даниэля. А не Макса, — исправила его Коринна.

Директор поднялся, взглянул на часы и объявил:

— У меня еще куча дел, так что прошу меня извинить.

Стоило ему покинуть конференц-зал, за столом разгорелась жаркая дискуссия.

Коринна помалкивала. Порой в споре поминали и ее, совершенно не смущаясь ее присутствием, что ей было очень неприятно.

Доктор Пирс разговаривал по мобильнику со штабом службы безопасности. Руководитель проекта был единственным в зале, кого девушка знала, и именно он-то и привел ее на собрание. Как только доктор Пирс закончит разговор, решила про себя Коринна, она с ним попрощается и тихонечко улизнет.

Однако, едва лишь врач сунул мобильник в карман, в дверь постучали, и в конференц-зал вошла хозяйка с телефоном в руке.

— Прошу прощения за беспокойство. У меня на связи итальянская полиция. Они хотят поговорить с директором.

— Доктор Фишер только что вышел, — отозвался Пирс. — Позвоните ему по мобильному.

— Он не отвечает. — Хозяйка несколько растерянно помахала трубкой. — Они говорят, это важно!

— Хорошо, я отвечу, — протянул руку Пирс и затем отошел к панорамному окну, чтобы ему не мешали.

Закончив разговор, он обернулся к собравшимся:

— Неаполитанская полиция запрашивает, находится ли в Химмельстале Макс Брант. Четыре дня назад они арестовали некоего мужчину за жестокое изнасилование девушки, и они полагают, что это Макс.

Даниэль взял две таблетки, что вместе с пластиковым стаканчиком с водой протянул ему охранник. Голова у него раскалывалась, в горле пересохло, а язык и вовсе ощущался инородным телом во рту. Он надеялся, что пилюли смягчат неприятные физические ощущения и ослабят неумолимо нарастающие в нем тревогу и клаустрофобию.

Действие таблеток всецело оправдало его ожидания. Чувства практически сразу притупились до приятной отрешенности, и он чуть было снова не уснул, но тут вернулся охранник и повел его в душевую. Все происходило словно бы в замедленной съемке.

Мы под землей, мы под водой, едва ли не напевал про себя Даниэль, плавно скользя по коридору. После душа он переоделся в такой же черно-белый спортивный костюм, что здесь носили и остальные пациенты.

Тело его, наравне с мыслями, словно бы плыло.

Впереди по коридору брел худощавый человек с обритой головой. Как и Даниэля, его сопровождал охранник. Двигался мужчина судорожно и постоянно останавливался, чтобы отпустить комментарий об окружающей обстановке.

— Здесь такое уютное и тихое местечко. Только вот слишком тесное. Неплохо бы его чуток расширить.

Он в очередной раз остановился и хлопнул ладонью по стене. Его конвоир терпеливо ждал. Даниэлю с охранником тоже пришлось остановиться, поскольку худой заблокировал проход.

— А все эти уроды здесь, — проворчал тот, указывая на одно из круглых окошек, за которым мужчина с искаженным лицом беззвучно стучал кулаком по стеклу. — Видеть их больше не могу. Наберите кого-нибудь поприятнее. Можно же найти симпатичных телочек. Так будет гораздо лучше. Правда ведь?

Худой обернулся. Это оказался Том, буйный резчик по дереву. Он растянулся в широкой улыбке, и охранник потащил его дальше.

Затем Даниэль снова очутился в своей камере, и вскоре — а может, и наоборот, спустя очень долгое время — на его пороге возникли три человека. Доктор Фишер, врач-индиец и мужчина в джинсах и рубашке, которого Даниэль поначалу не признал, поскольку на этот раз на нем не было бейсболки.

— Доброе утро, — произнес Фишер. — Надеюсь, вам хорошо спалось. Нам всего лишь нужно взять у вас кое-какие пробы для анализов. Можете не вставать. Закатайте рукав, пожалуйста. Вы даже ничего не почувствуете, доктор Калпак очень опытный. Я скоро вернусь, только провожу мистера Джонса.

Врач-индиец двумя удивительно мягкими пальцами помассировал Даниэлю руку на сгибе локтя, а затем воткнул в вену иглу. Было и вправду всего лишь немного щекотно и в то же время тепло, пока кровь сбегала в маленькую пробирку, что держал доктор Калпак.

К моменту возвращения доктора Фишера темной, едва ли не черной кровью было наполнено уже несколько пробирок, выставленных рядком в небольшой стойке. Индиец аккуратно запечатал пробирки, перевязал Даниэлю руку и со сдержанным поклоном удалился.

— Доктор Калпак — мой личный хирург. Просто гений в своем деле. А его сестра играет первую скрипку в Лондонском симфоническом оркестре, — сообщил Фишер.

— А другой кто? — поинтересовался Даниэль.

— Вы про мистера Джонса?

— Да. Он тоже врач?

— Это один из крупнейших спонсоров Химмельсталя.

Даниэль сел на кровати. Таблетки наполнили его спокойствием и бесстрашием.

— Он ведь американец, верно? Ходят слухи, будто он из ЦРУ.

— Мало ли какие слухи ходят по долине, — пожал плечами доктор Фишер.

— Вот только большинство из них потом оказываются в той или иной степени правдивыми. Что это за место? Что вы собираетесь делать со всеми запертыми здесь людьми?

— Помогать им.

— Помогать?

— Именно. И не только этим людям. Моя цель — помогать всем людям.

Даниэль с трудом сдержал смех. Определенно, доктор Фишер окончательно и бесповоротно спятил.

— И каким же образом?

— С удовольствием все объясню вам, Даниэль. Но для начала предлагаю пройти в мою скромную келью. Теперь, когда доктор Калпак взял у вас кровь на анализ, вам можно и позавтракать. Я и сам, кстати, не успел с утра подкрепиться. Как насчет чая с тостами у меня в гостях?

Даниэль только рад был убраться из вонючей камеры, пускай даже ненадолго, и потому с благодарностью принял предложение.

В своей уютной комнате доктор Фишер включил свет и задернул бархатную занавеску перед стальной дверью. Коридор со всеми его герметично запираемыми камерами тут же показался Даниэлю совершенно нереальным, пускай они только что и проходили по нему.

По настоянию хозяина он устроился в том же вольтеровском кресле, в котором сидел и накануне вечером. И пока Фишер готовил тосты и накрывал столик, Даниэль чуть ли не поверил, что он просто уснул в этом вот кресле и все события прошлого вечера и сегодняшнего утра всего лишь привиделись ему в кошмарном сне. Вот только черно-белый тренировочный костюм да повязка после забора крови доктором Калпаком утверждали обратное. Несмотря на принятые препараты, его потихоньку начала охватывать нервная тревога, и глотать приготовленный доктором Фишером тост с ревеневым джемом ему удавалось лишь с трудом.

— Мне нравится приглашать к себе пациентов на беседу за чашкой чая. Не всех, естественно. Пациентов вроде вас, друг мой.

Даниэль покосился на занавеску в левой стороне комнаты, которая, если ему не изменяла память, скрывала за собой дверь. Через нее-то прошлым вечером они и вошли в эту комнату, и именно за ней раскинулась официальная система тоннелей. Или же он опять ошибается?

— Я очень ценю разговоры с умными людьми. Но ешьте же, друг мой, ешьте. Вас что-то беспокоит? А, та дверь. Чтобы выйти через нее, необходим код и магнитный ключ. Вдобавок обычно неподалеку дежурит охранник. Так что оставьте эту затею. Вы ведь предпочитаете чай без молока, насколько я помню?

Доктор Фишер плеснул себе немного молока и помешал.

— В нем ничего нет, — указал он на чашку Даниэля, к которой тот так и не притронулся. — Все необходимые на данный момент препараты вы уже приняли. Надеюсь, я правильно выверил дозы. Фармакологически уравновешенный и совместимый состав, в то же время вполне сохраняющий ясность ума для поддержания разговора.

Затем, словно бы доверяя своему собеседнику некий секрет, Фишер подался вперед и тихонько проговорил:

— Я, знаете ли, не особенно жалую психотропные препараты. Слишком примитивные и грубые. В будущем мы будем использовать гораздо более тонкие методы.

Даниэль осторожно пригубил чай.

Врач удовлетворенно кивнул, прочистил горло и продолжил:

— Что ж, как вы поняли, в Химмельстале ведется множество различных исследовательских проектов. С самого начала идея заключалась в работе по нескольким направлениям с целью скорейшего выявления причин психопатии и оптимальных способов ее лечения. Вам известно об одном из таких проектов, основанном на модели «Пиноккио» доктора Пирса, согласно которой психопат рассматривается эдакой деревянной куклой, почти, однако не совсем являющейся человеком. И, как вы тоже наверняка уже поняли, я не отношусь к числу приверженцев «кукольной» теории доктора Пирса. Действительно ли психопат менее человечен из-за отсутствия совести? Очевидно, ответ на этот вопрос зависит от того, как определять концепцию человечности.

— А над каким проектом вы работаете в том коридоре? — перебил его Даниэль, сейчас менее всего желавший выслушивать какие бы то ни было определения.

Доктор Фишер откинулся на спинку кресла и невозмутимо заметил:

— Думаете, меня чересчур понесло в философию? Но дело в том, что философия, медицина и психиатрия сближаются друг с другом все больше и больше. Итак, почему же эволюция снабдила человека совестью?

Даниэль не понял, был ли это риторический вопрос, или же от него ожидался ответ. Желая, однако, поторопить события, он попытался дать нужное толкование.

— Думаю, чтобы сдерживать агрессивные и эгоистические порывы. Без совести мы бы просто поубивали друг друга, искоренили собственный вид.

— Вот как? — воскликнул врач, прикинувшись потрясенным. — А что, у крыс есть совесть? Или у змей?

На этот раз Даниэль предпочел отмолчаться.

— Едва ли. Для выживания вида совесть совершенно не обязательна. Тогда для чего же она нам?

Даниэль решил не отвечать и на этот раз. Карл Фишер отнюдь не жаждал дискуссии, понял он. Ему всего лишь требовалась аудитория.

— Возможно, — продолжил врач и сделал драматическую паузу, призванную немного потерзать публику неизвестностью, пока он прихлебывает чай, — возможно, совесть зародилась, чтобы сильнейший член племени не отнимал еду у других. Выживание группы было гораздо важнее выживания отдельной личности, и потому голодный умоляющий вид и послужил стимулирующим фактором для альтруистического поведения. В такой примитивной форме совесть представляла собой не более чем реакцию животного на скулеж своего выводка. Эдакий инстинкт, внутренний голос. Однако человек, в отличие от животного, обладает способностью сопротивляться своему внутреннему голосу. В связи с чем он был наделен другим средством регламентирования поведения, присущим исключительно ему одному, — а именно чувством вины. Эдаким прибором, срабатывающим при существенном отклонении от программы. Наверное, в каменный век подобного способа было вполне достаточно. Но сегодня? Разве мы живем племенами в дикой местности, Даниэль? Нет, мы особи, взаимодействующие и конкурирующие друг с другом на свободном рынке. Совесть и чувство вины для нашего выживания важны уже не более чем наличие аппендикса. Истина заключается в том, что мы прекрасно справлялись бы и без них — а то и даже намного лучше. Как вид, конечно же, я хочу сказать. Кое-какие отдельные особи, естественно, не выживут — но такова цена, которую приходится платить за эволюцию.

Он вновь прихлебнул чай, и Даниэль воспользовался возможностью отпустить замечание:

— Если я правильно вас понимаю, доктор Фишер, на самом деле вас не интересует лечение психопатии? Вы расцениваете отсутствие совести как преимущество?

— Верно, в отличие от прочих химмельстальских исследователей, я рассматриваю психопатов совершенно по-иному, — важно кивнул Фишер. — С эволюционной точки зрения таковые вовсе не являются откатом к некоему раннему, более примитивному состоянию, как полагают некоторые. Как раз наоборот. Причина данной периодической девиации в точности та же, что и других отклонений: природа тестирует новые модели. Если таковые оказываются работоспособными, они сохраняются и развиваются дальше. И факт состоит в том, что количество диагностированных психопатов в Химмельстале возрастает с каждым годом. В то время как на первых порах нам приходилось тратить время на поиски исследовательского материала. А сегодня мы буквально завалены заявками от всех европейских стран и способны принимать лишь часть от общего количества клинических случаев, что норовят перевалить на нас. Таким образом, с позиции эволюции модель психопата выглядит очень удачной.

— Лично я не вижу никаких эволюционных преимуществ в росте числа убийц, насильников и воров, — возразил Даниэль.

— Вот здесь вы совершенно правы, в данном аспекте преимуществ нет. Химмельсталь переполнен импульсивными и буйными недоумками. Потому что у большинства психопатов не просто отсутствует совесть. К сожалению, им также недостает терпеливости, настойчивости и самодисциплины, что в большинстве случаев делает их бесполезными. О чем наверняка сожалели множество мафиозных боссов и главарей террористов. Их мечта — послушный психопат. Бесчувственный, но непоколебимо преданный своему хозяину. Бесстрашный, однако при необходимости способный проявлять осторожность. Сообразительный, но не наделенный независимым воображением. Короче говоря, робот. Только представьте, сколь полезным в определенных ситуациях может оказаться человек с подобными качествами.

Карл Фишер умолк и пристально посмотрел на Даниэля, словно бы желая удостовериться, что тот следит за его мыслью. Даниэль совершенно серьезно кивнул и поинтересовался:

— И такую личность можно создать?

— Не исключено, — развел руками врач.

— Именно поэтому к вам и наведывается мистер Джонс? Вы работаете на ЦРУ?

— Несомненно, именно в это и верит ЦРУ, — со смешком отозвался доктор Фишер. — Ох уж эти американцы! Вбили себе в голову, будто я занят созданием человеческих снарядов, которые они смогут использовать в своих нескончаемых войнах. Впрочем, пока они снабжают Химмельсталь средствами, я не собираюсь выводить их из данного заблуждения. Без их денег мы ни за что бы не развернулись с таким размахом. Взять хотя бы мой исследовательский отдел. — Он указал на скрытую занавеской дверь, через которую они вошли. — Без щедрых дотаций мистера Джонса не видать мне всего этого как своих ушей. Поэтому-то мне и приходится скакать кроликом вокруг него на экскурсиях. Я показал ему кое-какие эксперименты и вручил наспех набросанный секретный отчет. Естественно, он даже не догадывается, чем я в действительности занимаюсь. Полагает, будто я приручаю монстров. Что совершенно неверно. Мой проект гораздо шире.

— Так чем же вы занимаетесь?

— Созданием счастливого человека. Мира без страданий, — ответил Карл Фишер, скромно пожав плечами.

— Ух ты! И как же вы планируете добиться этого?

— В основном человеческое несчастье происходит из того факта, что люди обладают большим количеством эмоций, нежели им в действительности требуется.

— Так вы хотите отключить у человека чувства? — воскликнул Даниэль. — Превратить каждого в психопата? В этом и состоит цель вашего проекта?

Несмотря на принятые препараты, он столь разволновался, что с трудом мог усидеть на месте.

Фишер накрыл его ладонь своей и произнес:

— Позвольте мне все-таки закончить. Я не хочу ничего отключать. Всего лишь понизить уровень.

Он чуть сжал Даниэлю руку, ободряюще улыбнулся, а затем откинулся на спинку кресла и продолжил:

— В бытность свою студентом я проходил практику в психиатрической клинике, и меня неизменно поражал объем выказываемой пациентами вины. Зачастую совершенно необоснованной. Вины за события, изменить которые они были не в силах. Или когда им уже было поздно что-либо предпринимать. А всё это такие тягостные эмоции — и при этом совершенно излишние. И чем больше я слушал этих пациентов, тем больше удивлялся. Поскольку сам я подобного никогда не испытывал, все это завораживало меня. Эта их тоска, их страдания — людей с абсолютно здоровыми телами, которые жили бы себе припеваючи без таких вот чувств.

Последнее слово он чуть ли не выплюнул, словно оно оказалось мерзким на вкус.

— Но разве не чувства как раз и делают нас людьми? — Даниэлю пришлось сглотнуть ком в горле, чтобы озвучить вопрос.

— Вот только кто решает, что такое человек? Разве это какое-то непреложное понятие? «Человек — это канат, протянутый между животным и Сверхчеловеком», как выразился старина Ницше.

Даниэль раскрыл было рот, однако доктор Фишер не дал себя перебить:

— Разве существует какой-то закон, согласно которому человечество должно вечно страдать? Сам я как врач для временного облегчения от тревоги выписываю препараты. Так сказать, накладываю повязки на рану. Но я не хочу заниматься лишь перевязками. Не хочу лишь смягчать страдания. Я хочу искоренить сам источник зла. Только представьте, Даниэль: мы способны навсегда избавиться от зла. Ну разве не фантастика?

— Не понимаю, каким образом… — заикнулся было Даниэль, однако Фишера уже несло вовсю:

— Только задумайтесь, сколько зла причиняет чувство вины! Не забывайте, вы говорите с немцем. — Он строго погрозил пальцем. — О, по части-то вины немцы настоящие эксперты! После Первой мировой войны мы были разбиты и унижены. И, словно бы этого было недостаточно, нас вынудили выплачивать огромные репарации, и мы лишились своих колоний и вооруженных сил. И, самое унизительное, нас заставили подписать признание вины, в котором мы брали на себя всю ответственность за развязывание войны. В наших страданиях оказались виноваты мы сами! А с такой виной совладать никому не под силу. Именно это-то и породило величайшее озлобление, породило жажду возмездия. Иными словами — следующую войну. Чувство вины вызывает страдания, а страдания влекут за собой еще большую вину. Порочный круг. И вот я говорю: разорвем же его! Избавимся от чувства вины!

— И все-таки я думаю, что не захотел бы иметь дело с кем-то, неспособным ощущать вину, — спокойно проговорил Даниэль.

— Но если все будут такими? В моем мире больше не останется чрезмерно чувствительных педантов вроде вас. Только не надо так возмущаться. Много ли счастья вам принесла ваша чувствительность? А ваша депрессия — может, она сделала вас счастливым?

— Откуда вам известно про мою депрессию? — удивленно воскликнул Даниэль, однако Карл Фишер пропустил его вопрос мимо ушей.

— В высокотехнологичном обществе вы обременены душой из каменного века, вот в чем ваша проблема, Даниэль. А мир нуждается в амбициозных, напористых и жестких индивидах. Профсоюзы и государство больше не станут о вас заботиться. Нужно уметь постоять за себя. В то время как большинство людей на это неспособны. Они теряют работу, превращаются в жалкие развалины, принося прибыль психологам, производителям спиртного да фармацевтической индустрии. Вот честно, Даниэль, меня просто воротит от всех этих людей, зарабатывающих на страданиях. От психотерапевтов, фармацевтов, знахарей. Священников, писателей, артистов. Всех этих паразитов, живущих за счет человеческих чувств и совести, за счет истерзанных людских душ!

Доктор Фишер уже довел себя до состояния исступленной ярости. Даниэля подмывало возразить ему, однако он вдруг ощутил себя странно опустошенным. Неправота Фишера была ему очевидна, но почему-то на ум совершенно не приходило никаких доводов. Возможно, сказывалось воздействие препаратов.

— По-прежнему не согласен с вами, — кое-как удалось выдавить ему.

Врач мило улыбнулся и как будто взял себя в руки.

— Ну естественно. Вы же являетесь частью нынешнего положения вещей и, в отличие от меня, не можете взглянуть на него со стороны. Но поверьте мне на слово: чрезмерная чувствительность человечества — пережиток предыдущей стадии развития. Вроде волос на теле. Какая-либо надобность в ней уже отпала, так что ее удаление не причинит никакого вреда.

Тут из нагрудного кармана Фишера зазвучала мелодия «Форели» Шуберта. Врач ответил на звонок.

— Превосходно, — произнес он в трубку и снова сунул телефон в карман. — Это был доктор Калпак. Ваш анализ крови показал, что все в порядке и состояние вашего здоровья прекрасное. Так что нам ничто не мешает приступить к лечению как можно скорее.

— Лечение? Что еще за лечение? — встревожился Даниэль.

— Сейчас нет времени объяснять. Если вкратце, суть как у проекта «Пиноккио», только наоборот.

Даниэль сделал глубокий вздох и, к собственному удивлению, довольно спокойно осведомился:

— То есть вы хотите превратить человека в деревянную куклу?

— Пожалуй, сам бы я не стал прибегать к подобной метафоре. Но, судя по всему, образ куклы для вас весьма привлекателен. «Кукла с чужой рукой внутри». Так же вы себя описывали?

Даниэль оцепенел.

— Откуда вы об этом узнали?

— Ну вы же говорили эти слова психиатру? К которому вы обратились за лечением от депрессии, так ведь?

Фишер прошел к книжному шкафу и принялся рыться в папках.

— Но как вам удалось заполучить информацию подобного рода?

— Я вам уже говорил, у меня широкая сеть контактов. И ради прогресса нам, врачам, необходимо делиться своими материалами.

Он вернулся с папкой и освободил на столике место, сдвинув чашки и блюдца в сторону.

— История болезни — это конфиденциальный документ, — возразил Даниэль.

— Порой ради блага большинства приходится жертвовать благом отдельной личности, — пробурчал Фишер, перелистывая документы. — По крайней мере, именно так решил ваш психиатр, когда я дал ему понять, что знаю о его отношениях с одной из пациенток. Подобные сведения, попади они в неправильные руки, нанесли бы непоправимый урон его карьере и браку. Из ваших бесед с ним создается впечатление, что вы… Ага, вот. Вы обладаете «слаборазвитым чувством собственного «я» и всю свою жизнь ощущали себя подавляемым собственным братом». Да, вы даже определили себя как «его блеклую имитацию». Весьма интересно. Вы пытались отыскать собственное место в жизни, однако без брата неизменно чувствовали себя «пустым и полым, готовым наполниться первым же встречным. Подобно перчаточной кукле». Вот так-то.

Фишер шумно захлопнул папку.

— Когда я прочел это, мне стала очевидна ваша огромная значимость для моих исследований. Вы оказались не тем, на кого я надеялся. Однако имеются все основания полагать, что еще станете.

Операционная создавала впечатление походной и примитивной, словно бы на скорую руку подготовленной для оказания помощи жертвам какой-то крупной катастрофы: запечатанные картонные коробки, втиснутое в угол оборудование, наполненное грязными ватными тампонами пластиковое ведерко.

К собственному изумлению, Даниэль не особенно тревожился. Внутреннее спокойствие он относил на счет сделанного доктором Калпаком укола. Хирург без всякого предупреждения выхватил шприц, который словно бы прятал в рукаве белого халата, и, даже не прерывая своей мягкой и мелодичной речи, всадил иголку Даниэлю в руку. По-видимому, в уколе были те же препараты, которыми его ранее пичкали в виде таблеток, поскольку у него вновь возникло ощущение, будто он плывет или зависает в воде. Он демонстрировал покладистость и послушание, и двум охранникам даже не пришлось применять силу, когда они подталкивали его к некоему подобию стоматологического кресла посреди операционной. Оно было накрыто зеленой бумагой, которую явно не сменили после предыдущего пациента, о чем красноречиво свидетельствовали темные пятна и разрывы, как если бы пациент не мог усидеть там спокойно.

Доктор Калпак поднес к Даниэлю какой-то жужжащий предмет. Увидев, что это всего лишь электрическая бритва, тот рассмеялся от облегчения. Индиец тоже рассмеялся, продемонстрировав ряд белоснежных зубов, и провел бритвой по черепу Даниэля. Пучки уже успевших отрасти темных волос посыпались на пол.

— Прямо как у парикмахера, а? — беззаботно бросил врач.

Рядом с креслом появился и Карл Фишер. Большим и указательным пальцами он держал тонкий металлический стержень длиной сантиметров пять. Даниэль недоуменно уставился на вещицу и спросил:

— А это что еще такое?

Словно бы обдумывая уместный ответ, Фишер крутил стерженек меж пальцев. Наконец проговорил:

— Можете расценивать это как руку, которая вот-вот вас наполнит.

Подобный ответ Даниэля отнюдь не обрадовал, однако, прежде чем он успел как-то его прокомментировать, земля отдалась громоподобным рокотом, от которого задребезжали инструменты и склянки на полках.

— Боже милостивый, опять они взрывают! — вскричал доктор Калпак. — Придется подождать. Я не могу оперировать, когда все ходит ходуном.

— Да уже закончили. Все в порядке, — спокойно отозвался Фишер.

— Никаких вибраций! Абсолютно никаких вибраций! — продолжал заходиться индиец. — Тут даже на миллиметр ошибиться нельзя!

— И не ошибетесь. Вы поместите его в точности куда надо.

Оба врача уставились друг на друга по разные стороны от кресла, выжидая, не последует ли нового взрыва. Единственное, что нарушало тишину, был гул вентилятора.

Фишер ободряюще кивнул, и Калпак сбрил остававшиеся волосы на голове Даниэля. С тихим гудением спинка кресла опустилась до лежачего положения, а затем кресло поднялось на удобную для работы высоту.

Доктор Калпак обхватил лоб Даниэля металлической скобой, которая зафиксировала ему голову, не позволяя поворачивать ее в стороны.

Врачи снова воззрились друг на друга. Фишер едва заметно подмигнул левым глазом — как будто тик пробежал по его веку.

— Что вы собираетесь де… — начал было Даниэль.

И в следующее мгновение голова его взорвалась снопом искрящейся боли. Он услышал крик — возможно, свой собственный, — и, словно обугленная фотопленка, его сознание разлетелось на кусочки.

Абсолютная темнота, пронзило Даниэля тревожной мыслью. Густая и плотная, словно материальное вещество, она обволакивала его со всех сторон, набиваясь в рот и ноздри. Совершенно никаких проблесков света, никаких оттенков — лишь сплошная чернота. Даниэль словно оказался в некой новой стихии, в которой невозможно было разобрать, где верх, а где низ. Как в космосе. Впрочем, само правило, будто Северный полюс обязательно наверху, а Южный внизу — всего лишь предрассудок. С какой стати так считают? Наверху и внизу относительно чего?

Наверное, он умер. Верх и низ больше не существуют. Ориентироваться не по чему. Вот только, коли он умер, как же он может рассуждать обо всем этом? Да и потом, кое-что, способное послужить ориентиром, все-таки имелось. Вполне реально и весьма болезненно на правую ногу и бедро ему давило что-то тяжелое и твердое. Он попытался выбраться из-под веса или отпихнуть его, однако обнаружил, что совершенно не в состоянии пошевелиться. Где же доктор Фишер и доктор Калпак?

И вдруг Даниэля осенило, что же произошло. Взрывные работы на стройке! Подземная исследовательская лаборатория доктора Фишера не являлась частью официальной территории Химмельсталя и не значилась на планах комплекса. Поэтому при расчете количества взрывчатки ее попросту не учли. И вот теперь операционная, в которой он находился, — а может, и вся лаборатория — обвалилась.

Погребен заживо! Как ни гнал Даниэль от себя эту мысль, от нее было никуда не деться.

Он закричал, однако это лишь причинило дополнительную боль, нежели подняло какой-то шум, поскольку рот у него тут же забился бетонной пылью, и он зашелся в приступе мучительного кашля.

Сквозь собственные стоны Даниэль вдруг расслышал посторонний звук. Машина? Человеческий голос? Какие-то протяжные ноты, вибрирующие и визгливые. Он замер и прислушался. И узнал мелодию. Это же «Знамя, усыпанное звездами», государственный гимн США! Только звучит как-то чудно. Будто кто-то пытается изобразить голосом электрогитару.

— Том! — крикнул он. — Это ты?

В нарастающем темпе эксцентричные звуки заметались меж истошными вскриками и глухим низким завыванием и наконец, после продолжительного крещендо, оборвались. Раздался щелчок, и совсем рядом вспыхнул огонек.

Из мрака проступил Том. Он держал в руке зажигалку, чей хилый свет придавал его худому лицу и обритой голове жутковатый вид. Судя по всему, имитация гитарного звука оказалось для него занятием довольно утомительным — он тяжело дышал, а из уголка рта у него сочилась струйка слюны. Во всем остальном, впрочем, выглядел резчик совершенно невредимым.

— Том, можешь мне помочь? Кажется, я застрял, — простонал Даниэль.

— Да, тут несколько тесновато, — со вздохом согласился Том, не двигаясь, однако, с места.

В слабом свете Даниэль разглядел обрушившиеся бетонные блоки и искореженную металлическую арматуру. Сам он лежал на полу, придавленный перевернутым операционным креслом.

— Том! — взвыл он снова.

Тот подошел поближе и осветил лицо Даниэля зажигалкой. Затем отступил на пару шагов назад и принялся внимательно его рассматривать, рассеянно поглаживая свой голый череп. Наконец изрек:

— От всего этого дерьма нужно избавиться. Оно загораживает обзор.

— Всецело с тобой согласен, — прошипел Даниэль. — Но я застрял. Как думаешь, сможешь меня вытащить?

Том снова приблизился и критически осмотрел завал. Потом присел рядом с Даниэлем и сунул ему зажигалку:

— Держи.

Встав плечом под бетонную плиту, он принялся изо всех сил толкать ее, однако та даже не шелохнулась.

— Не, не могу, — констатировал он. — Придется тебе так и оставаться. Но выглядит не очень.

— Может, попробуешь меня вытащить? — прошептал Даниэль.

Том вздохнул, словно ему вконец все это надоело, но все-таки ухватил Даниэля за руки и, раздраженно дернув, протащил его на несколько сантиметров. Оказалось, что масса давила Даниэлю на голень, а вовсе не на бедро. Он взвыл от боли, однако смог самостоятельно проползти чуть вперед и в итоге полностью высвободился. Затем перевернулся на бок и, жадно глотая воздух, схватился за пульсирующую лодыжку.

— Без этого дерьма выглядишь ты гораздо лучше, — с одобрением сообщил Том.

Даниэль встал на ноги и, убедившись, что дело обошлось без переломов, осмотрелся в свете зажигалки. Они были заперты в небольшом пространстве, со всех сторон окруженном обвалившимся бетоном и щерящейся арматурой.

Вдруг Том присвистнул и на что-то указал. Из-под завала торчала рука в белом халате. Темнокожая кисть с ладонью посветлее, длинными и тонкими, словно стебельки, пальцами.

— Доктор Калпак, — заключил резчик.

Он нагнулся и слегка подергал пальцы, после чего с досадой цокнул языком.

— А мог бы стать великим гитаристом.

— Его сестра играет первую скрипку в Лондонском симфоническом оркестре, — пробормотал Даниэль, безуспешно пытаясь нащупать пульс на все еще теплом запястье.

Затем оглядел груду бетона, вздымавшуюся до самого потолка. Где-то под ней, вероятно, покоился и доктор Фишер.

— Где ты находился, когда тоннель обрушился? — спросил он у Тома.

— В приемной. Меня должны были оперировать сразу после тебя. Я пошел в туалет, а охранник остался снаружи. И когда я смывал, что-то произошло. Наверно, не на ту кнопку нажал. А с тобой что? Тебе уже делали операцию?

Он указал на недавно обритую голову Даниэля, и тот вдруг ощутил, как по виску и щеке у него стекает что-то теплое и вязкое. Ахнув от ужаса, он схватился за голову, замер и затем осторожно ощупал саднящий участок над правым ухом.

Том выхватил у него зажигалку и поднес к ране.

— Просто свежая царапина. Наверно, зацепило куском бетона, — диагностировал он и несколько виновато добавил: — Что ж, а теперь мне пора.

Том развернулся, и Даниэль тут же оказался во тьме. Затем, подсвечивая себе зажигалкой, резчик с неожиданным проворством принялся карабкаться по куче громоздящихся глыб.

— Только осторожнее, смотри, чтобы еще больше не обвалилось! — крикнул Даниэль, пока Том с легкостью горного козла взбирался по обломкам.

Куда, черт побери, он собрался?

— Здесь тоже слишком тесно. Нужно избавиться от этого, — фыркнул резчик. — И от этого.

Он уже достиг вершины бетонной кучи и держался за обломки, широко раскинув руки. Огонек зажигалки сиротливо мерцал во тьме.

— Много от чего нужно избавиться, Том.

Стало темнее, и Даниэль с ужасом осознал, что Том уже пробирается меж двумя глыбами прочь от него.

— Стой, ты куда? — взвыл он, страшась одной лишь мысли остаться одному во мраке.

— Вот так. Так-то лучше, — донесся сверху голос Тома. Через мгновение его голова и рука с зажигалкой вынырнули обратно из расселины между потолком и грудой бетона.

— Ну ты идешь или так и будешь там торчать? — крикнул он.

— А что на другой стороне? — обеспокоенно спросил Даниэль, уже карабкаясь, впрочем, по рухнувшей стене.

— Не знаю, понравится ли тебе. Но здесь, блин, хотя бы не так тесно, — послышалось сверху.

— Там процедурная? Коридор?

— Вроде того.

— А есть там кто?

Том развернулся, рука с зажигалкой исчезла, и Даниэля вновь объяла тьма.

— Нет. А вообще есть. Вроде как, — жутковатым эхом донесся из-за обвала голос резчика.

— Подожди! Подсвети мне! — крикнул Даниэль. Он оступился и теперь отчаянно нашаривал во тьме опору. Вновь замерцал огонек зажигалки, и Даниэль с замирающим сердцем обнаружил, что вот-вот соскользнет вниз между двумя огромными глыбами бетона.

— Подержи, пожалуйста, зажигалку, пока я не залезу! — взмолился он.

Том нетерпеливо вздохнул, однако внял просьбе Даниэля, коротая время озвучиванием гитарных риффов.

Едва лишь Даниэль взобрался на последнюю глыбу, его проводник подался назад, давая ему возможность пролезть в расселину. Сначала Даниэлю показалось это невозможным, но ведь, подумал он, сам Том как-то да ухитрился протиснуться. Пускай резчику и было проще, с его-то худобой, но попробовать все-таки придется. У него просто нет другого выбора.

Даниэль ободрал пораненную голову о бетон, и по лицу его хлынули струйки липкой крови. Сжав от боли зубы, он все же протиснулся через завал.

Первой его мыслью было, что запах тут совершенно другой. Не сухой бетонной пыли, а сырой земли и камня. И хоть здесь тоже было темно, что-то подсказало Даниэлю, что они не в процедурной и не в коридоре медицинского центра. Его охватило чувство, будто он оказался на дне глубокого колодца.

— Том! — крикнул он. — Где мы?

Его голос тут же отдался эхом от каменных стен. Где-то поодаль, расслышал он, медленно капала вода.

— Не будь здесь так холодно, я бы предположил, что мы в чертовых вьетконговских тоннелях, — донесся из тьмы ответ.

— Ты как будто уже далеко ушел. Я ничего не вижу. Можешь подсветить?

Раздался щелчок, и во влажном воздухе с легким шипением вспыхнул язычок пламени. Метрах в десяти дальше по узкому тоннелю со сводчатым потолком из камня стоял Том. Изо рта у него вырывался пар.

— Ты вроде сказал, что видел здесь людей? — напомнил ему Даниэль.

Резчик пожал плечами.

— Я видел вот этих, — ответил он и поднес зажигалку поближе к стене.

Тут Даниэль разглядел, что в каменной стене на манер ящиков шкафа проделаны горизонтальные ниши. Он медленно подошел к той, что тускло освещал импровизированный фонарик Тома.

Ему уже стало понятно, что сейчас предстанет его глазам, поскольку нечто подобное он прежде встречал в Риме и Париже. И все равно от вида коричневого черепа с пустыми глазницами у него так и перехватило дыхание. Содержимое соседних ниш не позволяла разглядеть темнота, но, несомненно, и в них на своих ложах в несколько ярусов покоились скелеты.

— Катакомбы, — прошептал он. — Значит, они действительно существуют.

— Похоже на то, — согласился Том, а затем, внезапно озаренный весьма здравой мыслью, добавил: — Нужно беречь горючее. Быстренько осматриваемся, а потом идем в темноте.

Даниэль извлек из груды бетона пару арматурных стержней. Надо же чем-то ощупывать дорогу, коли придется пробираться сквозь абсолютный мрак. Ему определенно не хотелось неожиданно наткнуться на какое-нибудь препятствие.

Зажигалка погасла, и они двинулись дальше по тоннелю. Том шел впереди, следом Даниэль, одной рукой крепко вцепившись в тренировочный костюм своего провожатого, а другой ведя металлическим прутом вдоль стены, в которой меньше чем в полуметре от него в открытых могилах лежали скелеты.

Внезапно прут Тома с лязгом ударился о камень.

— Что такое? Мы уперлись в тупик? — встревожился Даниэль.

Резчик щелкнул зажигалкой, и тогда они увидели, что тоннель всего лишь поворачивает под прямым углом. Однако далее проход стал ниже и уже.

Снова погасив зажигалку, они пригнулись и продолжили путь сквозь тьму. Том для поднятия бодрости духа изображал исступленное гитарное соло. Даниэль несколько раз ударился головой о потолок, вскрикивая каждый раз, когда его и без того израненную кожу обдирал шершавый камень. Кровь уже вовсю заливала ему лицо. А Том словно и не обращал на него внимания, заходясь надсадными звуками.

Вдруг он резко остановился, оборвав протяжную раскатистую ноту.

— Опять стена? — спросил Даниэль.

Не потрудившись щелкнуть зажигалкой, резчик чуть сместился в сторонку, и тогда Даниэль понял причину остановки. Чуть впереди различалась узкая полоска света.

— Я знал, где-то этот тоннель да выходит наружу! — обрадовался он. — Там какая-то дверь!

Когда же они достигли полоски света, оказалось, что это вовсе не дверь, но сплошная кирпичная стена с вертикальной щелью в углу.

— Что ж, по крайней мере, это внешняя стена, — резюмировал Даниэль.

Он попытался посмотреть через щель, но необычайно яркий свет ослепил его. Может, это вовсе не дневной свет? Он выждал пару секунд, давая глазам привыкнуть, затем взглянул снова. Однако щель была слишком узкой, а свет по-прежнему чересчур ярким. Даниэль только и видел что белую пустоту. Какая-то комната? Пустая процедурная с выложенными белым кафелем стенами и флуоресцентными лампами?

Но нет, из трещины тянуло холодным сквозняком, совсем не как из помещения. А запах, этот чудесный, свежий природный запах! Прямо за стеной раскинулась долина. Свобода!

Даниэль вдруг осознал всю иронию собственного положения. Долина, что совсем недавно он считал тюрьмой, теперь ощущалась подлинной свободой. А выход к ней представлял собой трещину шириной с полсантиметра. Ну что за насмешка! Он так и умрет здесь, на пару с чокнутым Томом, и они упокоятся в общей могиле с десятками других скелетов.

Он прильнул губами к трещине и принялся звать на помощь. Увы, было все равно что кричать в стену. Звук попросту отражался назад, и даже если бы кто и оказался прямо за кирпичной кладкой, все равно вряд ли бы что услышал. Слишком узкая щель, чтобы через нее наружу мог пробиться громкий звук.

— Ну у тебя и видок, — с отвращением бросил Том, указывая на залитое кровью лицо Даниэля.

— Уж извини, — только и развел руками он.

И тогда, к его удивлению, резчик расстегнул молнию на куртке своего спортивного костюма и снял ее. А потом стянул и майку, обнажив щуплую волосатую грудь.

— Ты что делаешь? — воскликнул Даниэль. — Замерзнешь ведь насмерть!

Все так же изумленно он взирал, как его товарищ по несчастью разрывает майку на полоски. Желание того перевязать ему раны тронуло его до глубины души. Вот только ничего подобного в планах у Тома не значилось: весьма бесцеремонно он просто отер кровь с головы и лица Даниэля.

— Вполне сойдет, — кивнул резчик самому себе, удовлетворенно разглядывая окровавленный лоскут.

Даниэль привалился к стене и поднес ладонь к полоске дневного света, узкой нитью прорезающего тьму. От нечего делать попытался ухватить эту нить пальцами.

Он занимал себя подобной бесцельной игрой несколько часов, пока не замерз до такой степени, что уже едва ли ощущал собственное тело.

Том расхаживал туда-сюда по темноте, бормоча под нос всякий вздор и практикуясь в гитарных соло. Даниэль старался не слушать его, полностью сосредоточившись на полоске света, которая медленно и неотвратимо бледнела и сужалась.

Массивная каменная перегородка с грохотом обрушилась, взметнув тучу пыли — во всяком случае, так сначала показалось Даниэлю. А в следующее мгновение воздух огласился ликующими криками. На плечи ему накинули одеяло и осторожно вывели наружу. Какое-то время он стоял ослепленный, лишь потирая глаза и устало моргая, словно пробужденный от зимней спячки медведь.

Затем он осознал, почему же ему ничего не удавалось разглядеть сквозь трещину и почему все снаружи казалось таким белым и безмолвным.

Абсолютно весь Химмельсталь был усыпан снегом! Безукоризненным мягким покрывалом он лежал на границе леса на верхушке Стены, на крышах деревенских домов и по берегам замерзшей речки.

Но что это за место? В замешательстве Даниэль уставился на черную ограду и покосившиеся каменные кресты, словно бы обрызганные взбитыми сливками.

— А вы везунчик, — тяжело дыша, проговорил охранник, устало привалившись к ограде. — Этот проход, поди, только на Страшный суд и открыли бы.

Даниэль обернулся. Из сугроба проглядывала обваленная перегородка, а за ней чернотой зиял вход в небольшой храм. Черт, да он же на кладбище для прокаженных! А это мавзолей. Он в прямом смысле слова восстал из могилы!

Два других охранника повели его к фургонам, припаркованным на обочине дороги.

— Постойте, а как же Том? Где он? — вспомнил вдруг Даниэль и снова обернулся к вскрытой гробнице.

— Том? — всполошились охранники. — Еще и он здесь?

И как раз в этот самый момент безумный резчик возник из тьмы собственной персоной. Обычно столь невозмутимые охранники так и ахнули от ужаса, когда он выскользнул из мавзолея — полуобнаженный, обритый наголо, с подозрением оглядывающийся по сторонам, словно улизнувший из ада призрак.

Впрочем, буквально через секунду охранники оправились от наваждения и с присущей им быстротой и расторопностью заковали Тома в наручники, набросили ему на голые плечи одеяло и повели к другому фургону.

Одновременно подкатил и третий. Не успела машина даже полностью остановиться, как с пассажирского сиденья выпрыгнула Коринна. Раскрасневшаяся, в меховой шапке, она бросилась через сугробы к Даниэлю. Крепко-крепко обняла его, а потом стала целовать ему щеки, губы, подбородок.

Наконец девушка отступила назад и оглядела его голову.

— Придется наложить несколько швов, — констатировала она.

Совсем недавно Даниэль даже представить себе не мог, что салон машины охранников может показаться таким уютным. Его и Коринну усадили в один фургон, Тома поместили в другой.

— Как же нам все-таки повезло, что удалось вызволить тебя из этой ужасной могилы, — произнесла девушка, когда завелся двигатель и машина тронулась по недавно расчищенной дороге.

Она сняла шапку, обняла Даниэля под одеялом и положила голову ему на плечо.

— Меня везут в клинику? — прошептал он. Во всяком случае, об этом он подумал, хотя и не был уверен, что произнес слова вслух. Сознание его то прояснялось, то замутнялось, словно радиоприемник с садящимися батарейками.

На краткий миг он ощутил, будто отделился от собственного тела и увидел фургон сверху, как он обегает по овалу узкую, усыпанную снегом долину. Круг за кругом, с короткой остановкой у медицинского центра, и снова по кругу. Как на карусели, неизменно возвращающей его в клинику. Где все начинается по новой. И выхода откуда нет. Может, мир за пределами долины и не существует. И никогда и не существовал.

— Только подлатать тебя, — ответила Коринна, нежно гладя его по щеке. — Я буду с тобой. Боже, как же я рада, что ты жив. Мы чуть с ума не сошли, пока искали тебя. Охранники ни за что не нашли бы тебя, если бы не заметили этот красный флажок на снегу.

— Флажок? — удивленно переспросил Даниэль. — А, так это кусок майки Тома в моей крови. Он привязал его к пруту и ухитрился просунуть в щель. Я решил, что он спятил.

— Ну конечно же спятил. Но он спас тебе жизнь, — ответила Коринна и, словно кошка, потерлась лицом ему о шею.

Наконец Даниэль и Коринна смогли растянуться на двуспальной кровати, в гостевом номере главного корпуса клиники.

— Ты уверена, что уже завтра мы сможем уехать? Вдвоем? — спросил Даниэль.

Коринна лежала, уткнувшись носом ему в плечо. Бархатные занавески не были задернуты, и за высокими окнами во тьме медленно кружили снежинки, большущие, словно пух.

— Никто не посмеет удерживать нас в клинике, — ответила девушка. — Не имеют права. Доктор Пирс уже получил из Швеции все сведения о тебе, и делать тебе здесь совершенно нечего. Разве он сам не сказал тебе этого, когда ты разговаривал с ним?

— Он сказал, что они начинают расследование деятельности доктора Фишера и скоро им нужно будет поговорить со мной. Коли так, им придется самим ехать ко мне, — заявил Даниэль, стукнув кулаком по матрацу. — Как только смоюсь из Химмельсталя, ноги моей здесь больше не будет. И я хочу убраться из клиники еще до того, как доставят Макса.

— Так и будет.

Коринна погладила его по щеке и виску, а потом по повязке на швах.

— Как же хорошо будет уехать отсюда, — прошептала она.

— Не понимаю, как ты вообще могла оставаться здесь по своей воле, — отозвался Даниэль. — Ну что тут такого привлекательного?

— Дело, наверно, в возбуждении от опасности. Как-никак мой отец был альпинистом. Это у меня в крови.

— А как насчет власти? Каково это — управлять чужим мозгом с пульта?

— Это было… увлекательно, — неуверенно произнесла девушка.

— Могу себе представить. Превращать плохого в хорошего. Играть в Бога.

— Да. Пожалуй, не без этого.

Она свернулась калачиком под его рукой, и какое-то время они лишь молча лежали, наблюдая за падающими за окном снежинками.

— Насколько близко ты знала Маттиаса Блока? — спросил затем Даниэль.

Он заметил, как Коринна напряглась при упоминании этого имени.

— Во время обучения я поладила с ним лучше, чем со всеми остальными. Мы стали хорошими друзьями, — ответила она тихо. Воспоминание, очевидно, причиняло ей боль.

— Только друзьями?

Девушка вздохнула.

— Ты же не собираешься ревновать меня к мертвому, правда? Мы влюбились друг в друга. Но отношения между сверчками настрого запрещены. И когда нас отправили в долину на выполнение задания, всякие контакты между нами стали невозможны. Никогда не прощу доктору Пирсу, что он назначил Маттиасу такого опасного типа, как Адриан Келлер. Этот орешек был ему не по зубам.

— А Макс? Уж этот-то пытался тебя соблазнить?

— Естественно.

— Но ты останавливала его своим браслетом?

— Да. Стоило ему оказаться слишком близко… Щелк!

Коринна прикоснулась указательным пальцем к запястью другой руки, словно бы нажимая на кнопку. Браслет она больше не носила.

— Он все твердил, будто это из-за моих веснушек. Мол, стоит ему их увидеть, и у него разом пропадает всякое желание.

— Забавно, наверно, так вот играть с мужчиной.

Девушка оперлась на локоть и поцеловала Даниэля.

— Это самая заветная мечта каждой женщины, — прошептала она, нежно ведя пальчиком вниз по его подбородку, а потом по шее и груди. — Быть желанной, но обладать возможностью в любой момент пресекать это желание. Ведь это так характерно для мужчин: если уж проявляешь интерес, то обязан довести дело до конца, верно? А все эти идиотские брелоки безопасности да баллончики, что сжимаешь в кармане по дороге домой поздно вечером… В глубине души ведь знаешь, что они не помогут. Но вот эта штука помогала.

— Только не со мной, — отозвался Даниэль. — Против меня ты оказалась беззащитна.

Он перевернул ее на спину, поцеловал и положил руку ей на живот.

— Еще слишком рано, чтобы чувствовать движение, — заметила Коринна.

Но он все равно не убрал руку, держа ее, словно защитный купол над жизнью, вопреки всему зародившейся в этом порочном месте.

Через пару минут ее размеренное дыхание убаюкало его, и он погрузился в самый глубокий и спокойный сон, что ему когда-либо выдавался в Химмельстале.

В долине тихо падал снег.

Экскаваторы, что с началом зимнего сезона прекратили работу на стройке, снова принялись за дело, на этот раз в составе спасательной команды, откапывающей погребенных под завалами.

Обрушившаяся часть системы тоннелей оказалась огромным сюрпризом для главного инженера стройки, поскольку, согласно предоставленным ему планам, она не должна была тянуться столь далеко. К собственному ужасу, он обнаружил, что ходами был издырявлен, подобно кроличьему садку, весь склон горы. О чем, естественно, даже не догадывались взрывотехники.

Даниэль и Коринна сидели в вестибюле клиники, полностью готовые к отъезду. Чемоданы девушки стояли у входа, у него самого вещей не было. Из-за жаркого камина они сняли пальто, бросив их на диван. Даниэль нетерпеливо суетился:

— Да где же машина?

— Подадут, как только расчистят дорогу в Химмельсталь, — спокойно объяснила Коринна, принимая предложенный хозяйкой стакан глинтвейна. Даниэль от согревающего напитка отказался.

— И ты уверена, что она увезет нас из долины? — не унимался он. — Не поверю, пока не увижу машину!

Он уставился на чучело головы лисицы на стене. На зубах хищника играли блики от пламени камина, и пасть мистически светилась красным.

Другая хозяйка перегнулась с телефонной трубкой в руке через стойку регистрации и крикнула:

— Нашли еще двоих! Лишь незначительные повреждения.

На данный момент из-под завалов в подземной лаборатории доктора Фишера извлекли восемь тел, в том числе и доктора Калпака и самого Фишера. Двадцать обнаружили живыми в камерах-одиночках — этих перевели в медицинский центр клиники. Среди них обнаружилась и пропавшая хозяйка, да еще две медсестры, которые некогда работали под началом Карла Фишера, но внезапно уволились и уехали домой — как гласила официальная версия.

Во время разразившейся катастрофы спонсор клиники, Грег Джонс, находился в гостевом номере. Произошедшее столь потрясло его, что он немедленно вызвал личный вертолет и покинул долину.

Даниэль поднялся, прошел к выходу и выглянул наружу. Непрекращающийся снег ему был совсем не по душе.

За стойкой зазвонил телефон. Хозяйка ответила, затем повернулась к ним и сообщила:

— Дорога открыта. Машину подадут через пять минут. Вы всё взяли?

Когда Даниэль и Коринна вышли на крыльцо, по-прежнему падал снег, но уже едва-едва. Автомобиль оказался вовсе не старым фургоном, но комфортным «БМВ», обычно обслуживающим гостевых исследователей. Водитель убрал их вещи в багажник, затем спокойно распахнул заднюю дверцу. Все происходило словно в замедленной съемке, как если бы медленно падающий снег тормозил и весь остальной мир. Какое-то ужасное мгновение Даниэль был убежден, что все это сон и вот-вот он проснется и обнаружит, что никакой машины и нет.

— Вы вправду вывезете нас из Химмельсталя? — обеспокоенно поинтересовался он.

— Конечно, — заверил водитель.

Коринна забралась на заднее сиденье и поправила съехавшую набок шапку. Даниэль уселся рядом с ней, и девушка взяла его за руку и ободряюще улыбнулась.

Машина неспешно съехала вниз по склону и покатила через лес. Из-за прогибающихся под тяжестью снега ветвей создавалось впечатление, будто они движутся по тоннелю. Даниэль понимал, что заснеженная дорога не позволяет водителю прибавить ходу, вот только черепашья скорость не становилась от этого менее мучительной.

А когда они оказались в ложе долины, снег вновь посыпал так, словно машину со всех сторон завесили колышущимся тюлем. Даже горы едва различались, и в салоне автомобиля потемнело.

— Если так будет продолжаться, дорогу опять закроют, и нам придется вернуться в клинику, — пробурчал Даниэль.

— Не волнуйся, — попыталась успокоить его Коринна. — Снегоуборочные машины будут работать без остановки.

Тем не менее дорогу действительно изрядно засыпало, и машина замедлилась еще больше.

Мимо проплыло кладбище для прокаженных. Вскрытый вход в гробницу зиял чернотой, пустой и пугающий, словно ворота в преисподнюю — и, вообще-то, именно так почти и было. Выше по склону можно было разглядеть спасательную команду, занятую поиском выживших в обвалившихся туннелях. Даниэль невольно сжал руку Коринны, и она в ответ поцеловала его. От нее пахло корицей и теплым вином.

Машина плелась через долину. Из-за снега пейзаж совершенно не узнавался, и даже не верилось, что эти сонные белые поля совсем недавно зеленели сочной травой.

Внезапно Даниэль кое-что вспомнил.

— Помнишь тот раз, когда мы лежали на траве и ты заговорила о детях? Ты еще сказала, что больше всего в Химмельстале тебе не хватает детей? Ты даже заплакала. Это была игра?

Коринна задумчиво уставилась в молочную пелену. В сумраке салона ее карие глаза казались чуть ли не черными.

— Я должна была играть свою роль, — тихо заговорила она. — Если бы вдруг обнаружилось, что я не настоящий резидент, я бы подверглась огромному риску. Долина и без того полнилась слухами о шпионах, работающих на врачей. Думаю, меня так и не заподозрили, но вот Маттиаса, по-видимому, все-таки разоблачили, и ему пришлось заплатить за это ужасную цену. Не знаю, что Келлер делал с ним, но он наверняка сбежал из дома в полнейшей панике, иначе ни за что бы не угодил в одну из его ловушек.

Вдруг ее голос потонул в рокоте, и машину изнутри озарило оранжевым светом. Сзади их нагоняла снегоуборочная машина. Насколько только было возможно, водитель съехал на обочину и пропустил снегоочиститель. Дальше они так и держались за ним, и отблески маячка создавали ощущение, будто каким-то образом они угодили на дискотеку.

— Ты звучала так искренне, когда плакала, — произнес Даниэль. — Прямо была убита горем.

Он взглянул на Коринну, на ее озаряемое желтыми и красными бликами лицо.

— Я ведь актриса, Даниэль.

— И когда ты вела себя по-настоящему, а когда играла?

— Трудно сказать. Ты хочешь услышать процентное соотношение?

— А как же наша любовь? Это для тебя тоже игра?

Машина наконец-то достигла западной оконечности закольцованной дороги. Здесь от нее отходила другая, с мигающим красным цветом знаком, предупреждающим о въезде во Вторую зону.

Снегоуборочная машина двинулась дальше по кругу, обратно к клинике.

— Боже, нет, — ответила Коринна. — Не смей так думать.

Водитель остановился на перекрестке. Стеклоочистители метались по лобовому стеклу на максимальной скорости.

Придерживая поднятый воротник рукой, из небольшого бетонного домика вышел съежившийся от снега охранник. Лишь заглянув в салон «БМВ», он поспешил назад в будку.

Секундой позже знак вспыхнул зеленым, и они двинулись дальше.

Коринна сидела выпрямившись, неподвижно глядя вперед.

А там раскинулся настоящий альпийский мир. Даниэль всмотрелся через окошко, но сквозь снежную завесу разглядел только величественные горные вершины. Никто из них не проронил ни слова.

Вскоре на дороге замаячил еще один предупреждающий знак, который по их приближении осветился зеленым. Шлагбаум поднялся вверх, и навалившийся на него снег соскользнул на землю длинной тонкой колбаской. Стоило автомобилю миновать его, как заграждение вновь опустилось.

Они выехали из Химмельсталя.

Коринна положила голову на плечо Даниэлю, и машина покатила по извилистой дороге — крохотная сущая игрушка посреди величественного пейзажа.