Фабиан Риск решает ненадолго отойти от дел, чтобы провести время со своей семьей, переживающей нелегкие времена. Но ему по-прежнему не дает покоя таинственное самоубийство его коллеги, Хуго Эльвина, инспектор уверен, что его друг вел расследование, которое затрагивало интересы высших чинов полиции.
Тем временем Хельсингборг потрясает волна жестоких нападений на кварталы беженцев, и кажется, что вся страна поражена вирусом нетерпимости. Общественные настроения пугают своей переменчивостью, и Фабиан вынужден вернуться на службу и приступить к расследованию.
Но чем дальше продвигается дело, тем очевиднее становится то, что настоящая опасность кроется в другом. Близится главная вендетта Фабиана Риска с преступником, чьи методы поражают своей изощренностью, а мотивы неизвестны.
v 1.0 — создание fb2 — (Jinn)
© Stefan Ahnhem 2018
© Солуянова М., перевод, 2020
© ООО «Издательство АСТ», 2021
Инга Дальберг пыталась собраться с мыслями. Хотя бы на несколько минут. Сосредоточиться на безоблачном августовском небе или музыке в наушниках. На том, что она совершенно не чувствовала усталости, хоть и заканчивала бег уже по третьему кругу на голубой дорожке. Или на том, что парк Рамлёса Бруннспарк просто утопал в зелени — невозможно было что-то увидеть на расстоянии больше нескольких метров.
Но, похожие на муравьев, которые всегда находят дорогу на кухню, мысли настойчиво возвращались к плану, которому она посвящала все свободное время последние несколько недель. Плану, который меньше чем через три часа осуществится. И навсегда изменит ее жизнь.
В этот раз не должно быть ни одной ошибки. Одного растерянного взгляда или неуверенности в голосе достаточно для того, чтобы план провалился. После стольких лет она слишком хорошо знала Рейдара. Он очень быстро использует брешь в защите и вернет контроль над ней, сделав все, чтобы она снова выполняла все его команды как дрессированная собака.
Но что бы ни случилось и как бы он ни отреагировал, она уже знала, что нужно сделать, чтобы он взял ручку и все подписал. И как только это будет сделано, она возьмет давно собранный чемодан и направится к входной двери.
Она все еще не могла поверить, что уже через несколько часов они отправятся в путь. И не куда-нибудь, а в Париж! Самый романтичный из всех городов. Наконец-то будет покончено с этой постоянной игрой в прятки. С зашифрованными сообщениями и постоянным страхом быть пойманной с поличным. Не говоря уже о том, как безумно ее тяготило каждый вечер ложиться в постель с нелюбимым мужчиной.
Уже сегодня вечером они станут свободны. Спокойно усядутся на любую лавочку и будут сидеть обнявшись. Она положит голову ему на колени и сможет одновременно любоваться его лицом и смотреть на звезды.
Она и ее любовник.
Инга повторила у себя в голове.
Но теперь все, эта глава окончена. Скоро он перестанет быть ее любовником и станет ее любимым. Они покинут Каструп, будут пить шампанское и наслаждаться тем, что наконец-то их мечта стала реальностью.
Но нельзя сказать, что все случилось само собой. Вначале он сопротивлялся и отказывался слушать, а она ощущала себя капризным ребенком. Это произошло, когда она в первый раз поставила вопрос ребром и пригрозила рассказать об их отношениях всем, кто был замешан в этой истории, и только тогда он осознал всю серьезность ситуации.
Вообще-то истерить и угрожать не в ее правилах, но она была не в состоянии и дальше жить во лжи. Это не могло продолжаться вечно. И как потом оказалось, он думал точно так же. Внезапно именно он встал у штурвала и стал активно планировать их путешествие.
Оставалось только решить, куда именно они отправятся, и она выбрала Париж. Он в свою очередь сказал, что оплатит билеты, еще и выбрал бизнес-класс. И теперь, думая о том, что всего через несколько часов они будут сидеть в самолете и он будет держать ее руку в своей, она все еще не могла поверить своему счастью, так что даже ущипнула себя, чтобы удостовериться — это не сон.
Но пока она не была полностью готова к путешествию. Как только придет домой, отправится в душ и закончит уборку. Окна вымыты, цветы она полила больше, чем обычно. Постельное белье выстирано и остается только отправить его в гладильную машину, потом можно застилать кровать. Говядина по-бургундски, любимое рагу Рейдара, уже кипела под крышкой, нужно только снять пробу и добавить специй.
Сегодня пятница, так что он обязательно зайдет выпить пива после работы, и к семи часам уже будет дома в своей вонючей униформе, которую она в последний раз отправит в стирку, пока он будет принимать душ. Потом накроет на стол и будет ждать, когда он выйдет из ванной и примется за ужин.
И если все пойдет по плану, то в какой-то момент он поймет — что-то не так, и спросит, почему она не села напротив и не ужинает вместе с ним. Возможно, скажет с усмешкой, что все ее диеты не сработали, и она только набрала вес, хотя на самом деле она сбросила двенадцать килограммов с тех пор, как начала заниматься бегом.
Но в этот раз она не позволит ему смеяться над собой безнаказанно. Абсолютно спокойным, хорошо поставленным голосом она скажет, что вообще-то собирается его бросить.
Конечно, было бы гораздо проще уехать из дома, оставив прощальную записку на столе, до того, как он вернется домой. Но если есть хоть малейший шанс заставить его подписать все, то нужно хорошенько постараться. Посмотреть ему в глаза и подождать, пока он осознает, что все уже решено, и они больше никогда не будут ужинать вместе.
В зависимости от того, как пройдет день на работе, есть риск, что он вспылит, вскочит со стула и совсем выйдет из себя. Но он не тронет ее. Не в этот раз. Но, возможно, отшвырнет тарелку и даже опрокинет стол. Но все же вероятнее всего с налитыми кровью глазами и весь красный от гнева он самым спокойным тоном спросит, куда к чертям собачьим она собралась. Как она могла быть так чертовски наивна, что даже на секунду представила, будто сможет прожить без него.
После этого он зайдет еще дальше, напомнив ей о брачном договоре, скажет, что она со своими куриными мозгами, вероятно, совсем позабыла, что и дом, и машина, и большая часть мебели де-факто принадлежат ему.
Рейдару нравилось слово
Сначала она не поняла, почему наушники, подключенные к маленькому айподу, внезапно вылетели из ушей. Тут же почувствовала удар, потом что-то острое полоснуло сначала по груди, а через секунду по шее и ключице. И только падая на спину, она заметила, как блеснула на солнце туго натянутая рыболовная леска.
Небо очень красивое, ясное и без единого облачка, именно таким оно было все лето. Кроме стука собственного сердца она слышала чириканье сотен птиц, где-то вне ее зоны видимости. Но подождите, разве она только что не слушала музыку? И почему она лежала на спине прямо посреди беговой дорожки?
Она дотронулась до шеи, которая очень болела, и попыталась сесть. В голове стучало, затылок ныл от боли. Она подумала, что потеряла всего несколько минут, и все еще может успеть завершить дела до прихода Рейдара.
Она собрала все силы, чтобы подняться, но вдруг услышала, как ветки хрустнули за спиной. Обернулась и увидела, как листья, лежавшие плотным слоем вдоль беговой дорожки, зашевелились.
— Эй, здесь кто-нибудь есть? — позвала она, понимая, что там точно кто-то притаился. — Это вы натянули леску? — Она разозлилась и решила, что так просто это не оставит, несмотря на то, что времени разбираться не было.
Но в тот момент, когда человек внезапно материализовался из вороха листьев, злость пропала, и она поняла, что надо поторопиться, быстро встать на ноги и убираться отсюда. Не тут-то было. Казалось, будто сила притяжения не дает ей подняться с беговой дорожки. То же самое касалось и взгляда — она не могла отвести глаз от мужчины, который вышел на дорогу, держа в руке лопату.
Несмотря на безоблачное летнее небо, он был одет в темно-серый дождевик, также на нем были сапоги, поднимавшиеся выше колен. Под надетым на голову капюшоном — маска грабителя, закрывавшая все лицо, кроме уставившихся на нее глаз.
Она уже набрала в легкие воздуха, чтобы позвать на помощь, но внезапно ее взгляд упал на часы на его запястье, когда он перекинул лопату через плечо. «Омега Спидмастер», когда-то обошедшиеся ей почти в месячную зарплату.
Она не могла ничего различить в темноте, а скотч, которым был залеплен рот, так плотно приклеился, что она боялась даже попробовать закричать — губы могли полопаться. Она чувствовала, что опухшее лицо все в порезах и синяках. О господи, должно быть, он бил ее лопатой.
Она все еще не могла поверить, что это он натянул ту леску, избил ее до потери сознания и раздел догола. Если бы не эти часы. Может, ей просто показалось? Может, продавец в магазине просто соврал, чтобы оправдать завышенную цену, рассказывая, какой необычной была именно эта лимитированная серия «Аполлон». Наверное, так и есть. Так должно быть.
Какая теперь разница? Кем бы он ни был, это не играло никакой роли, ведь она лежала раздетой с заклеенными глазами и ртом, совершенно не представляя, что ее ждет. Или наоборот? Он сделал все, что должен был, и просто бросил ее здесь?
Она могла только констатировать, что все еще находилась не в помещении. Уже не в парке рядом с беговой дорожкой, а где-то недалеко от ручья или реки, поскольку слышала журчание воды сквозь заклеенные скотчем уши.
Она поняла, что не лежит, а скорее стоит на коленях, наклонившись вперед, словно в одной из поз в йоге, при этом обе руки вытянуты. Очень странно, особенно если учесть твердую поверхность под ней.
Она пыталась понять, что все это могло значить. Почему он оставил ее голой именно в этом положении.
Она почти не чувствовала боли. И лицо, и тело, все будто онемело. Как будто больше не принадлежало ей. Скорее всего, он накачал ее какими-то наркотиками, другого объяснения не было. Означало ли это, что она была без сознания довольно долго? Скорее всего, несколько часов.
Как бы там ни было, ей надо как можно скорее выбираться отсюда, чтобы отправиться домой, принять душ и доделать все до прихода Рейдара. Она надеялась, что находится не слишком далеко от дома, и если повезет, то повреждения на лице окажутся не такими тяжелыми.
Он, конечно, спросит, что случилось. Но это не играло никакой роли. Ни при каких обстоятельствах произошедшее не должно было повлиять на ее изначальный план. Теперь оставалось только избавиться от скотча так, чтобы не ухудшить состояние ран.
Но как только она попыталась поднять руку, боль возникла словно из ниоткуда. Настолько сильная, что она закричала, несмотря на скотч. Боль молниеносно поразила тыльную сторону руки, потом поднялась до плеча. Руки оказались связанными. Что он сделал? Она попробовала пошевелить другой рукой — то же самое. Боль была настолько сильной, что скрутило живот. Она попыталась подвигать ногами, но неприятные ощущения в икрах оказались еще сильнее, чем в руках.
Она сидела, стараясь не двигаться. Как он мог… Что за монстр сделал с ней такое?
— Вот мы и проснулись, — вдруг услышала она голос. — Самое время.
Он вернулся. Или был здесь все время? И был ли это он?
— Ну вот. Поднимайся. Вставай на четвереньки.
Она сделала, как он сказал, превозмогая боль.
— Вот так. Можешь ведь, когда захочешь.
Это он. Но ведь это невозможно. Должно быть, скотч, которым были заклеены уши, мешал ей различить все детали.
Она почувствовала, как он похлопал ее по бедрам рукой в перчатке, как будто осматривал лошадь в конюшне. Потом стал гладить ее по спине и опустился ниже, между ног.
— Теперь главное — не упади опять. Тогда конец всему.
Это он. Теперь она была в этом уверена.
Это Ингвар. Ингвар Муландер, человек, которого она любила больше всего на свете, и который всего через несколько часов должен был отправиться с ней в Париж.
Боль пронзила все ее тело от кистей рук до пальцев ног, когда поддон, на котором она сидела, задрожал и пришел в движение. Она закричала что было сил, но получилось только невнятное мычание.
Поддон под ее телом начал раскачиваться из стороны в сторону, и ей пришлось напрячь каждый мускул, чтобы удержать равновесие, стоя на четвереньках. В ту же секунду холодная вода потекла ей на руки, и она начала осознавать, что ждет ее дальше.
Где бы ты ни копал, это не играет никакой роли.
В любом случае, как только дойдешь до дна, запах станет невыносимым.
Сначала Молли Вессман показалось, что это всего лишь очередная успокаивающая мелодия. Но чем громче становились звуки, тем отчетливее она понимала — это была арфа, что означало — у нее есть всего пять минут, чтобы проснуться и заставить мозг работать. Пять минут на то, чтобы полежать с закрытыми глазами и как следует потянуться.
Она чувствовала себя выспавшейся, ни разу за ночь не проснулась, что было просто невероятно, принимая во внимание предстоящую во второй половине дня презентацию для правления. Обычно в таких случаях она лежала не сомкнув глаз всю ночь и являлась утром на работу ходячей развалиной. Сейчас же она была уверена, что правление одобрит ее предложение и позволит сделать оставшиеся, и так необходимые, сокращения, чтобы получить нужный результат.
И все благодаря этому чудесному приложению для хорошего сна в телефоне. Раньше она никогда не спала больше четырех часов за ночь. Она постоянно чувствовала усталость и так часто брала больничные, что даже коллеги с маленькими детьми начали интересоваться, чем же она таким занимается.
Все кончилось тем, что бывший начальник пригласил ее в кабинет и рассказал о том, чего она упорно не замечала. Что только что, проходя мимо, она чуть не врезалась в стену. Потом он дал ей номер терапевта и посоветовал приложение, которое посредством звуковых волн и белого шума помогает мозгу расслабиться и обеспечить организму хороший сон.
Приложение сразу дало результаты, еще и стоило в разы меньше, чем обошлись бы несколько походов к терапевту с абсолютно бессмысленными беседами. Благодаря приложению она даже возобновила тренировки.
Она сделала глубокий вдох, наполнив легкие воздухом, как учили на йоге, а потом протянула руку, чтобы взять с тумбочки телефон. Но, отключая будильник, обратила внимание на нечто странное на экране, на секунду промелькнувшее перед глазами прежде, чем он погас.
Вообще-то она запрещала себе смотреть в телефон, находясь в постели. Включение и отключение будильника не считалось. В ее новой жизни нельзя пользоваться мобильным в кровати, ванной и за обеденным столом. И все же она не смогла удержаться, набрала код и разблокировала телефон.
Она несколько раз посмотрела на экран, но так и не смогла ничего понять.
Для постороннего человека, который не знал, как выглядит ее комната, в фотографии не было ничего необычного или неприятного. Но она-то знала, и чем дольше смотрела, тем сильнее ею овладевала паника. Вскоре ей стало трудно дышать из-за боли в груди.
Сначала она подумала, что это вообще не ее телефон. Но трещина в верхнем левом углу, которая осталась после того, как она как-то раз его уронила, и западавшая вот уже несколько недель кнопка включения говорили об обратном.
Все было как обычно.
Все, кроме обоев на главном экране.
Там должна была стоять фотография Смиллы, ее бостон-терьера, который умер три года назад от гипертрофической кардиомиопатии. Но его там не было.
Зато была фотография ее самой.
Фото, на котором она спала у себя дома, в собственной кровати, в той футболке, которая сейчас была на ней надета. Пятно от зубной пасты, которое она поставила вчера вечером, тоже было на футболке. Все это могло означать только одно — кто-то сфотографировал ее этой ночью. Кто-то был в ее квартире.
Может, это какая-то техническая ошибка? Или новая функция камеры, которая сама по себе сфотографировала ее, пока она спала? Нет, чушь какая-то. Кто-то точно был здесь.
Может, кто-то решил пошутить таким образом? Кто-то из приятелей, бывавших у нее ночью за последние годы, мог сделать дубликат ключей от квартиры. Как она могла этого не заметить? Или это предупреждение от кого-то с работы о том, что она слишком далеко зашла?
Вопросы кружились в голове. Конечно, среди коллег встречались разные личности, в том числе, достаточно язвительные. Но, как ни старалась, она не могла вспомнить кого-то настолько безбашенного, чтобы придумать такое.
И вдруг ей пришла в голову мысль.
А что, если он до сих пор в квартире? Что, если стоит за дверью ее спальни и ждет, когда она выйдет? Или он вообще в спальне…
Она попыталась успокоиться и убедить себя в том, что зря паникует. Попытка не удалась. Если она решится встать с кровати, то нужно взять что-то для защиты. Точно не подушку или одеяло. Возможно, настольную лампу. Это был далеко не идеальный вариант, но больше ничего на близком расстоянии от кровати не было.
Можно подумать, она могла защитить себя от нападения сумасшедшего, пробравшегося в ее квартиру! Кого она хочет обмануть? Да ее бросало в дрожь от одного вида маленького паучка. Накинуться на кого-то во время совещания, бравируя убедительными аргументами, — это одно дело. Совсем другое — физическое насилие.
Но был ли у нее выбор? Хоть какой-нибудь.
Она перевернулась на другой бок, очень осторожно и почти бесшумно, взялась обеими руками за верхушку прикроватной лампы и дернула что есть силы. Два винта оказались вырванными из стены, а на черную наволочку посыпалась пыль от штукатурки. Затем она вытащила вилку из розетки на стене, намотала провод на левую руку, а правой взялась за основание лампы. Только теперь она осмелилась встать с кровати.
Пульс стучал в висках, надо было что-то делать. Она села на корточки, а потом заглянула под кровать. Кроме весов и ящика на колесиках с секс-игрушками там ничего не было. Она не могла в это поверить. С другой стороны, она все еще не верила в то, что кто-то реально мог сфотографировать ее ночью на ее собственный телефон.
Она поднялась с пола, подошла к шкафчику, в котором хранилось все для уборки, и распахнула дверцу. Но и там никого не было. Сменив лампу на металлическую трубу от пылесоса, она осмотрела остальные шкафы.
Кто бы это ни был, в спальне его не было. Осознав это, она почувствовала небольшое облегчение. Казалось, можно оставаться в спальне, и все будет хорошо.
Конечно, у нее был телефон — можно кому-то позвонить. Только вот кому… Гиттан, которая некогда была ее лучшей подругой? Но они разругались и не общались с позапрошлого Рождества, когда она оказалась больше не в силах слушать ее советы на тему того, что должна решиться и найти мужчину, чтобы жить с ним под одной крышей. На работе тоже не было никого, кому она могла бы довериться. Там такой звонок приняли бы за проявление слабости, а она ну никак не могла сейчас позволить себе быть слабой в их глазах.
Еще она могла позвонить в полицию. Но они бы сразу спросили, находится ли сейчас преступник в ее квартире. Она аккуратно толкнула ногой дверь спальни, та бесшумно открылась.
В квартире было очень тихо. Слишком тихо, как она потом подумала. Как будто движение на улице Йернвэгсгатан, находившейся через несколько кварталов от ее дома, остановилось, и старик в квартире под ней в первый раз в жизни выключил телевизор. Как будто специально, чтобы подчеркнуть всю серьезность ситуации и заставить ее еще больше волноваться.
Она сделала шаг по направлению к гостиной и осмотрелась. Угловой диван у окна стоял так же, как обычно. То же касалось кресла, книжной полки и обеденного стола, находившихся в другом углу. За ними невозможно было спрятаться, поэтому она осторожно пробралась дальше в прихожую, а потом и в кухню.
Но и там все выглядело так же, как она оставила прошлым вечером. Посуда, вымытая после ужина, стояла на сушилке. Мешок с пластиковыми отходами лежал на полу и ждал, когда она придет и отнесет его к мусоропроводу по пути к машине. Дверь в кладовку она открыла скорее просто для успокоения.
После этого включила свет в ванной и увидела, что брошенные вчера на пол трусы остались на своем месте, а штора в ванне задернута. Она сама ее задернула или там кто-то был в этот момент?
Приготовившись нанести удар трубой от пылесоса, подошла и отдернула штору.
Там никого не было.
Может, она действительно случайно сделала селфи во сне? Это бы ее не удивило. С тех пор как у нее появился новый телефон с фронтальной камерой, она сделала целую кучу селфи. Ей даже начали приходить предупреждения о том, что свободное место в телефоне заканчивается. Вероятно, у всего этого должно быть какое-то разумное объяснение. Скорее всего, она настолько переживала из-за предстоящего совещания, что любовь к фотографированию себя приняла размеры настоящего помешательства.
Пульс наконец начал приходить в норму. Немного успокоившись, она отложила трубу от пылесоса, сняла футболку и залезла в ванну. Задернув штору, включила воду и подождала с переключением на душ до тех пор, пока вода не нагрелась до нужной температуры.
Ей нравилось принимать душ с горячей водой, поэтому она повернула кран в нужную сторону. Она могла стоять под горячими струями сколько угодно, а сегодня утром именно этого ей больше всего и хотелось. Казалось, будто каждая капля смывала с ее тела оставшееся беспокойство.
Она выключила воду и хорошенько вытерлась, прежде чем вылезла из ванны. Зеркало, как обычно, запотело, и несмотря на то, что делать этого не стоило, она протерла его полотенцем.
Послышался такой громкий крик, что в ушах зазвенело. Нечеловеческий вопль, как будто из ниоткуда. Только спустя несколько мгновений она поняла, что вопила сама. Теперь крик будто замер. А зеркало снова начало запотевать, делая изображение все более размытым.
Несмотря на это, там можно было увидеть, что большая часть ее челки была отрезана.
В ЭТОМ ТВОЯ
Звук летящей пули напомнил ему свист стрелы. Ни треска, ни шороха, только бесшумно раздвигающийся перед ней воздух. Звук был отдаленно похож на тихий хлопок при открытии новой тубы с теннисными мячами.
Матильда, его дочь, схватилась за живот и с ужасом смотрела на темно-красное пятно, которое все увеличивалось на ее футболке. Растерянность во взгляде и руки в крови, когда она падала на белый ковер.
Все произошло чудовищно быстро, и все же Фабиан Риск и сейчас мог представить перед собой кадр за кадром всю картину событий.
Свои руки, в которых, наконец, оказался пистолет. Спущенный курок. Кровь, сочившуюся из раны на лбу нападавшего. Осознание того, что все кончено. Слишком поздно. И, наконец, слова сына, которые будут преследовать его всю жизнь.
Слова о том, что это он во всем виноват. Он один.
И это была чистая правда.
Выстрел, забравший жизнь Матильды, оказался полной неожиданностью, несмотря на все предупреждения, которые он получал. Он проигнорировал их все и торопился закончить расследование, абсолютно не думая о последствиях.
Теперь он сидел в первом ряду с Теодором с одной стороны и Соней с другой. На нем был темный костюм, который он не надевал с тех пор, как присутствовал на похоронах датчанки Метте Луизе Рисгор в церкви Леллинге два года назад. Только на этот раз его собственная дочь лежала в детском, непривычно коротком гробу под венками из живых цветов.
Но чувство вины было таким же сильным, как и в тот раз.
Его вины.
Рядом с ним плакала Соня, а с другой стороны было слышно, как Теодор пытался сдерживать рыдания. Сам он ничего не чувствовал. Казалось, что он израсходовал все эмоции в постоянно сменявших друг друга переходах от надежды к отчаянию, в которых пребывали они с Соней последние четыре недели, дежуря в больнице у дочери.
Его дочь была убита прямо у него на глазах, а все, что он чувствовал сейчас, — стресс от того, что ни чувств, ни эмоций внутри не осталось. Он не слышал слова священника. Они словно кружились вокруг него и сливались воедино, несмотря на микрофон и динамики.
— Ты же знаешь, что это твоя вина?
Голос был таким тихим, что было непонятно, откуда он послышался. Он повернулся к Теодору.
— Извини, что ты сказал?
— У тебя со слухом плохо? Я сказал, что это твоя вина! — Теодор заговорил так громко, что священник умолк.
— Теодор, не сейчас, — выдавил он из себя. — Мы поговорим об этом позже.
— Почему это? — спросила уже Соня, и теперь все собравшиеся слушали их разговор. — Уже слишком поздно. Ты вообще ничего не понял? Нашей дочери больше нет.
Она разрыдалась.
— Соня, пожалуйста… — Фабиан обнял жену, но она убрала от себя его руки.
— Тео прав. В этом только ты виноват!
— Именно! Так что даже не пытайся оправдаться, — послышался еще один голос за его спиной.
Он обернулся и увидел, что это была его начальница, Астрид Тувессон, сидевшая вместе с коллегами — Ингваром Муландером, Утесом и Ирен Лильей. Он хотел было сказать, что ей не стоит вмешиваться в их дела, но его прервали звуки орг
Сам он был не в силах встать и остался сидеть, блуждая взглядом по всем окружавшим его людям. Пели все, кроме Муландера. Он лишь шевелил губами. Казалось, он что-то говорил. Может, он пытался что-то сказать ему?
Фабиан показал на себя. Муландер кивнул, наклонился и прошептал прямо ему в ухо:
— Перестань.
— Что перестать? — переспросил Фабиан.
— Перестань пытаться кому-то что-то доказать. Ты никогда не сможешь этого сделать. — Муландер высунул язык и изобразил повешенного, а потом рассмеялся. Его смех заглушил микрофон священника.
Фабиан все глубже погружался в состояние тревоги. Какое-то назойливое пиканье заставило его наконец открыть глаза и осознать, что он находится не в церкви, а в больнице, в палате, в которой они с Соней по очереди дежурили последний месяц. Единственным, что он не узнавал, была грязно-белая штора, которая загораживала от него кровать Матильды.
С той стороны послышались голоса, и он поднялся с кресла, отодвинул штору, и увидел, как одна из трех медсестер нажимает на кнопки пищащего измерительного прибора. Две другие медсестры стояли рядом с кроватью, контролируя пульс Матильды и проверяя зрачки.
— Что произошло? — спросил он, но не получил ответа. — Извините, кто-нибудь может мне объяснить, что здесь, черт возьми, происходит?!
Внезапно пиканье прекратилось, и наступила давящая тишина. Медсестры обменялись взглядами, и Фабиан пытался понять по их лицам, контролировали ли они ситуацию.
И вдруг Матильда закашлялась и открыла глаза. Его любимая малышка, которая была в коме целую вечность, наконец открыла глаза и с недоумением смотрела по сторонам. Из его глаз побежали слезы. Они как будто ждали нужного момента, чтобы выплеснуть всю боль, копившуюся у него в груди.
— Привет, Матильда. Как ты себя чувствуешь? — спросила одна из медсестер, улыбнувшись девочке.
Матильда посмотрела на женщин, но ничего не ответила.
— Матильда, ты проснулась! — Фабиан подошел к кровати и взял ее за руку. — Ты проснулась! Ты понимаешь это? Ты выжила. — Он обернулся к одной из медсестер. — Это ведь правда? Теперь она поправится?
— Обязательно, — сказала женщина, а две другие согласно закивали. — Все показатели на это указывают.
— Слышишь, Матильда? Все будет хорошо! — Он погладил ее по щеке, но она отвернулась. — Матильда, что такое? Ты разве не слышала? Ты поправишься!
Девочка покачала головой. Она была готова расплакаться в любой момент.
Инспектор Ирен Лилья все еще ощущала пульсирующую волну удовольствия внизу живота. Она надела шлем, села на свой недавно полученный из ремонта «Дукати» и умчалась прочь, быстро переезжая лежачих полицейских. Только благодаря совершенно фантастическому примирительному сексу она до сих пор не бросила Хампуса. Лишь в такие моменты он был невероятно страстным и в то же время нежным и заботливым.
Но скандалили они все чаще. О чем бы они ни говорили, ссора все время случалась, рано или поздно. Не имело значения то, что в целом они были единого мнения о чем-то, во время спора они все равно находились по разные стороны баррикад, даже если это касалось того, о чем она думала давно.
В общем-то, Хампус не был алкоголиком, но количество коктейлей по выходным все увеличивалось, а банка пива грозила стать естественным продолжением его правой руки, как только он приходил с работы.
Конечно, алкоголь помогал пробуждать в нем страсть, но, когда она начала выливать в раковину одну банку пива за другой, его темперамент открылся с совершенно новой стороны.
Он никогда не бил ее, но вчера вечером она в первый раз серьезно испугалась за свою жизнь. Ярость в глазах, когда она, несмотря на его протесты, вылила еще одну банку, заставила ее всерьез задуматься над тем, чтобы раз и навсегда уйти от него.
Телефонный звонок застал ее на пути в полицейское управление Хельсингборга. Только что она мечтала о целых тридцати минутах одиночества в компании «Дукати». Но ее мечта быстро разбилась о суровую реальность: в Бьюве по пути в школу пропал одиннадцатилетний сирийский мальчик. Новость не оставила ей выбора.
Обгоняя «Приус», который упрямо соблюдал положенный скоростной режим, она думала о том, что, если бы мальчик был шведом, она могла бы спокойно оставить это дело обычным полицейским. Они наверняка выяснили бы, что ребенок просто прогуливал уроки и потихоньку курил где-нибудь в кустах с другом.
Но после жестокого убийства в соседнем районе Клиппа, которое произошло двадцать лет назад, проявления расизма и ксенофобии встречались все чаще и чаще. Тогда неонацист Пьер Юнггрен, со свастикой на руке и ножом-бабочкой в кармане, случайно увидел темнокожего Герарда Гбейо, догнал и зарезал его прямо на улице.
Конечно во всей Швеции есть неонацисты и правые экстремисты, но именно в Сконе их точно больше всего. Муниципальные политики, конечно, могут пытаться замазать расистский штамп и сколько угодно говорить о Сконе как о самой зеленой провинции Швеции. И тем не менее, провинция была скорее самой темнокожей, согласно опросам общественного мнения.
Сама она была с этим абсолютно согласна, и когда Хампус обрадовал ее в день рождения подписанным договором купли-продажи, она просто пришла в бешенство. Дом находился в Персторпе, но для нее не было большой разницы. Одна только мысль о переезде на деревенскую улицу, где все ходят в носках без пятки, поднимают флаг Сконе и считают растущую иммиграцию самой большой угрозой для нации, могла испортить ей настроение.
К тому же она вообще никогда не хотела покупать дом, и тот факт, что Хампус хотел выставить выплаченный им задаток как подарок, вывел ее из себя еще больше. Он сделал все у нее за спиной и просто поставил перед фактом, по сути осуществляя собственную мечту о доме с большим садом.
С тех пор прошел год, и она злилась уже не так сильно, хотя этот одноэтажный красный дом до сих пор оставался одним из самых безвкусных зданий, которые она когда-либо видела. Не стало лучше и от того, что Хампус как ненормальный носился с садовыми ножницами и в конце концов придал каждому кусту можжевельника форму шара, а в некоторых особенно неудачных случаях — мужского полового органа.
Тем не менее, соседи по улице оказались очень милыми людьми, хотя она видела их крайне редко. Она не заметила никого в старомодных носках без пятки, и ей не пришлось слушать всякую чушь о «понаехавших». Персторп оказался одним из немногих районов, где деятельность правых экстремистов пошла на спад в последние годы. Какова была ситуация в Бьюве, она не знала, хотя скорее всего ненамного хуже, чем в Шебо, Треллеборге или Ландскруне.
И все же на Гуннарторпсвэген она свернула, ощущая некоторое беспокойство. Припарковав мотоцикл у заезда на улицу Винтергатан, она направилась к белому трехэтажному зданию.
Все было спокойно. Мужчина в спортивных штанах и черной толстовке, стоявший у фонарного столба, говорил по-арабски по телефону, ожидая, пока собака на поводке закончит свои дела. Еще дальше переходил дорогу долговязый мужчина, он обогнал молодую маму с коляской. Скорее всего, направлялся в торговый центр «Бьюв», который без особых усилий выиграл бы конкурс на самое унылое место в Швеции.
Вход белого цвета с разноцветными точками, как будто художник специально разбрызгал краски. Скорее всего, для того, чтобы, даже будучи свежевыкрашенными, стены выглядели немного грязноватыми. На доске — примерно одинаковое количество шведских и иностранных фамилий.
Муниф Ганем, так звали мальчика, жил на самом верхнем, третьем этаже вместе с Аймаром, Аденой, Басселем, Джоди, Ранимом, Розаритой и Низаром. По крайней мере, именно эти имена были написаны на двери с помощью сплавленных бусин разного цвета.
Ирен несколько раз позвонила в дверной звонок, но реакции не последовало. Тогда она открыла дверь и вошла в прихожую, в которой был хаос из обуви и одежды. В одной из дальних комнат послышались возмущенные голоса вперемешку с плачем и рыданиями.
Родители сидели за обеденным столом в загроможденной вещами и посудой кухне. Мать, в длинном темном платье и сиреневой шали, закрывавшей все, кроме лица, плакала, несмотря на все попытки мужчины утешить ее. На столе среди нарезки, сока и прочих остатков от завтрака лежало несколько карт Таро, а на одеяле на полу малыш играл с набором кухонных принадлежностей.
— Здравствуйте. Вы, должно быть, из полиции?
Лилья обернулась и увидела женщину лет шестидесяти пяти с седыми, коротко стриженными волосами, энергично вошедшую в кухню.
— Ингрид Самуэльссон, — представилась она, протянув руку. — Это я позвонила в полицию и подала заявление. Я живу в квартире напротив.
— Тогда не могли бы вы рассказать, что же произошло?
Женщина обменялась взглядом с матерью мальчика, которая кивнула ей.
— Пол девятого ко мне пришла Адена, она была очень обеспокоена. Учитель Мунифа позвонил ей и спросил, почему мальчик не пришел в школу.
— А почему вы решили, что с ним случилось что-то серьезное? Может быть, он просто прогуливает школу?
— Прогуливать? Я не понимать, — сказала мать, пытаясь успокоиться.
— Она имеет в виду, что Муниф мог просто не пойти в школу.
Мама мальчика, казалось, не поняла, о чем речь.
— Но Муниф никогда… Он очень хорошо учится. Ему там очень весело.
Женщина кивнула и снова повернулась к Лилье.
— Адена права. Я тоже в этом уверена, так как сама работала учительницей и иногда помогаю ему с домашним заданием.
— Я понимаю. Но ему же всего одиннадцать. Может, он просто заигрался где-то с другом и забыл о времени?
— Карты говорят о другом, — сказала мама мальчика.
— Какие карты?
— Карты на столе. — Мама мальчика указала на карту, на которой был изображен скелет, одетый в рваную черную монашескую рясу. — Они говорят, произошло что-то ужасное. — Она закрыла лицо руками, сдерживая рыдания.
— Я правильно поняла, вы позвонили в полицию потому, что карты показали…
— Простите, я могу сказать одну вещь? — перебила ее пожилая женщина, встав между Лильей и матерью Мунифа. — Если честно, то я тоже не думаю, что произошло что-то ужасное. Ваше предположение вполне верное — он ходил в школу в сопровождении Самиры из соседнего дома. А она может и хорошая девочка, но думает о чем угодно, только не об уроках.
— И все же вы позвонили в полицию. Как будто нам больше нечем заняться.
— А что мне было делать? Она была крайне взволнована. Вы же сами видите. — Женщина обернулась и показала на маму мальчика, тихо плакавшую в стороне.
— Мы даем им крышу над головой и пособие, чтобы они могли здесь жить. Но как они смогут почувствовать себя как дома, если мы не будем проявлять участие? Только на это я и надеялась, что кто-то из ваших приедет, и они поймут, что нам не все равно.
Лилье стало стыдно. Не перед женщиной, а перед собой. Она ведь всегда считала себя лучше других только потому, что голосовала за левых и сразу отправляла деньги в благотворительные организации, когда случалось что-то ужасное, и это показывали по телевизору. На самом деле она была такой же как все, ей было, по большому счету, все равно.
— Вы правы, — сказала она. — Простите.
Она достала блокнот, подошла к родителям и села на корточки рядом с ними.
— Меня зовут Ирен Лилья, я работаю в полиции Хельсингборга, и я постараюсь сделать все, что в моих силах, чтобы Муниф благополучно вернулся домой.
— Большое спасибо, — сказала мама мальчика и вытерла слезы. — Аймар плохо говорить по-шведски, но он тоже рад, что вы пришли.
Она обменялась взглядом с мужем и улыбнулась ему.
— Прежде всего мне понадобится фотография вашего сына.
— Я возьму это на себя, — сказала пожилая соседка и вышла из кухни.
— Не могли бы вы описать, во что он был одет, когда выходил из квартиры?
— На нем был красный брюки и голубая куртка с пуговицами с Человеком-пауком.
— Вы не заметили что-нибудь необычное в его поведении?
— Нет, все было как обычно. Он у нас такой добрый. — Мама мальчика только покачала головой.
Отец мальчика сказал что-то на арабском.
— Муниф не хотел выкидывать пустые бутылки. Но я сказала, что помогать должны все. Все шведы сортируют мусор, и мы должны это делать. И он взял их, хоть и не хотел.
— А эта Самира, где она живет?
— В доме напротив, этажом выше. — Женщина указала на соседний дом.
— Учитель не сказал, она была в школе?
— Я не знаю. Я так перепугалась, что забыть спросить.
Лилья кивнула и положила руку на плечо женщины, пытаясь утешить ее. В этот момент вошла соседка, державшая в руках школьное фото гладко причесанного мальчика в красивой белой рубашке, жилетке и бабочке.
— Он рассказывал мне, как сам выбирал одежду и приводил себя в порядок, чтобы понравиться Самире, — рассказала соседка тихим голосом. Мама мальчика зажгла благовония и начала перемешивать колоду карт. — Я думаю, они немного влюблены друг в друга.
Лилья поспешно спустилась вниз по лестнице. Ей нужен был глоток свежего воздуха. Скорее всего, ей стало так плохо от запаха благовоний, и когда мать мальчика задала картам вопрос о том, как нужно поступить с расследованием, пришлось выйти из квартиры.
Как показывала практика, мальчик должен был через некоторое время сам вернуться домой, и обязательно нашлось бы разумное объяснение тому, почему он пропал. Но она обещала связаться со школой, Самирой и ее родителями, и, если бы и это не прояснило ситуацию, планировала привлечь локальную полицию Бьюва и попросить их объявить мальчика в розыск.
Она увидела вывеску и подумала о другом. Вместо того чтобы спуститься на улицу и подышать свежим воздухом, открыла металлическую дверь и оказалась рядом с лестницей в подвал.
Центр переработки отходов.
По словам матери, Муниф пошел туда с пустыми бутылками, и Лилья надеялась найти след, указывавший на то, куда дальше мог отправиться мальчик.
Люминесцентная лампа на потолке зажглась автоматически, когда она вошла в помещение и огляделась. Кроме нескольких контейнеров на колесах, выстроившихся вдоль грязных бетонных стен, в помещении было пусто и тихо. Там никого не было. И все же она решила открыть контейнеры один за другим и порыться среди картонных коробок, газет и липкой пластиковой упаковки.
Нигде не было видно следов мальчика. До тех пор, пока она не включила фонарик в мобильном телефоне и не посветила им под одним из контейнеров. В этот момент она осознала, что ошибалась, в то время как мама мальчика и карты были абсолютно правы.
Маленькая пуговка с красно-синим супергероем лежала под контейнером со стеклянной тарой всего в десяти сантиметрах от края. Была ли она плохо пришита или кто-то схватил мальчика? Кто-то из жителей этого дома, зашедший в помещение в тот момент, когда мальчик был здесь со своими пустыми бутылками.
Она вернулась ко входу в дом и подошла к списку жильцов, одновременно доставая телефон в поисках номера Сверкера Хольма по прозвищу Утес.
— Еще не известно, милый он или уже нет. Мне нужна твоя помощь — надо проверить всех жильцов одного из домов.
— Улица Винтергатан, 2А.
— Утес, не сейчас! — прервала его Лилья и подумала, что лучше бы позвонила Астрид Тувессон или Ингвару Муландеру.
— Утес, твою ж мать! — Ее голос был слышен на пролет выше, и она постаралась говорить тише. — Я подозреваю, что он может все еще быть в доме у кого-то из соседей, и не знаю как ты, а мне совсем не хочется прийти слишком поздно.
— Будет достаточно и кого-то, кто находился под подозрением, — ответила Лилья таким тоном, который ясно давал понять — ей было плевать на то, что он обиделся.
— Имя есть? Мне нужно имя.
— С кем он живет? — Взгляд Лильи упал на темно-коричневое пятно на стене у лестницы, которая вела в подвал.
Она видела это пятно и раньше. Но тогда она подумала, что это одно из тех дурацких пятен, которые так ее удивили.
— Утес, ты можешь уже рассказать, чем ты там занимаешься?
Но именно это пятно было немного больше остальных и размазано только с одной стороны. Это указывало на то, что оно появилось позже.
Конечно она не могла быть ни в чем уверена. Нужно было взять образец и отправить Муландеру на анализ. Но во всяком случае, было похоже на то, что это кровь. Если это кровь мальчика, то, судя по расположению пятна, они вышли не через центральный вход, а спустились в подвал, поэтому она двинулась туда же, понимая, что разговор с Утесом временно прервался.
Как и в центре по переработке отходов, дверь в подвал была приоткрыта, и здесь так же сразу зажегся свет, когда она подошла ближе.
По пути к последней двери она прошла мимо магнитной доски, на которой жильцы могли забронировать время стирки, передвигая по схеме каждый свой маленький замочек. Конечно, там прачечная, и судя по звуку, как минимум одна из стиральных машин была запущена.
Лампы на потолке зажглись, и она сразу отметила, что прачечная имеет такую же планировку, что и та, которая была в доме, где они с Хампусом жили в Хельсингборге до переезда в дом в Персторпе. Три машины в ряд, сушилка, сушильный шкаф, а также гладильная машина, которой никто не пользовался.
Работала самая дальняя из трех стиральных машин. Она была намного больше двух других, и в ней без проблем можно было бы постирать большой ковер или тройной комплект постельного белья за один раз. У них в Хельсингборге стояла точно такая же, и одно только это могло служить поводом для возвращения.
Она не нашла больше пятен или других следов мальчика в прачечной. Поэтому вышла обратно в коридор и двинулась по направлению к лестнице, решив, что еще раз попытается открыть дверь в кладовую. И у родителей мальчика, и у соседки должны иметься ключи, которыми ее можно открыть.
Но услышав, как стиральная машина набирает обороты и начинает отжим, она вдруг поняла, что именно не сходилось. Остановилась и еще раз посмотрела на магнитную доску. Сегодня среда, 13 июня, но ни один промежуток времени под цифрой тринадцать не был занят чьим-то замочком.
Другими словами, никто из жильцов не бронировал время для стирки на сегодняшний день.
Гудки в гарнитуре раздавались с такими длинными интервалами, что казалось, будто кто-то намеренно изменил их длину только для того, чтобы он понервничал. В первую попытку позвонить две минуты назад гудки перешли в сигнал «занято». Но не на этот раз, теперь они все звучали и звучали, и Фабиану пришлось начать ходить взад-вперед по коридору больницы рядом с комнатой Матильды, чтобы хоть немного успокоиться.
Он не сразу понял, что это не очередной гудок, а голос Сони.
— Соня, знаешь, что произошло?
— Тогда присядь и послушай меня, это…
— Это очень важно. Я хотел сказать, что…
— Соня, что произошло?
Послышался долгий вздох.
Фабиан забыл, зачем звонил жене, но сразу вспомнил, увидев, как медсестры по обе стороны от кровати Матильды берут анализы и проверяют показания приборов.
— Она пришла в себя. Матильда наконец-то пришла в себя.
— Думаю, хорошо. Во всяком случае, учитывая то, что произошло. Так они говорят. Все показатели в норме. Но мне кажется… — Он замолчал, пытаясь подобрать правильные слова.
— Может, это только мне так кажется, но…
Еще до того, как Фабиан осознал, что Соня положила трубку, он увидел перед собой одну из медсестер.
— Мы оставляем вас одних. Если что-то случится — сразу же звоните.
Фабиан кивнул, подождал, пока все уйдут, и только тогда положил телефон в карман и вернулся к Матильде, которая лежала на больничной койке, глядя прямо перед собой. Он откашлялся, но никакой реакции не последовало. Попробовал еще раз, но она как будто даже не заметила его присутствия. Если бы она периодически не моргала, он подумал бы, что случилось что-то совсем ужасное.
Он пододвинул один из стульев к кровати и сел.
— Привет, Матильда, — сказал он и очень аккуратно взял ее ладонь, стараясь не дотрагиваться до иглы от капельницы, которая была приклеена пластырем к тыльной стороне руки. — Как ты?
Через некоторое время она повернула голову, как будто только что сделала над собой усилие, и смерила его точно таким же взглядом, каким смотрела, когда только пришла в себя. Ее взгляд, спокойный и серьезный, во всех отношениях был совершенно не похож на игривый и пытливый взгляд Матильды, которую он знал. И именно это его и беспокоило.
Не было сомнения, что перед ним лежала Матильда. Но проблема в том, что взгляд был совсем не ее.
— Я не знаю, помнишь ли ты, что именно произошло, — начал он, на самом деле не имея никакого представления, что говорить дальше.
— Я помню, — сказала Матильда, и он сразу понял, что картина событий у нее в голове была такой же полной, как и у него.
Преступник, должно быть, проник в дом и застал их врасплох, ее и подругу Эсмаральду. Может быть, они были внизу в подвале, проводили один из своих сеансов. Затем нападавший заставил их подняться в гостиную и сесть на диван вместе с Соней, ожидая возвращения Фабиана домой.
Он, ее отец, который должен был стать ее защитой, но так часто оказывался где-то в другом месте, даже когда находился дома. Он, который, как только появился, не отреагировал на первое предупреждение, а понял, что все серьезно, только когда было слишком поздно. Когда пуля уже вошла ей прямо в живот и заставила ее, истекающую кровью, упасть на ковер.
— Прости меня, — сказал он, но сразу пожалел о своих словах. Как она могла простить его?
— Ты сделал все, что мог, — ответила она слабым голосом. — Как ты мог сделать больше?
Он точно не ослышался? Это сказала его Матильда?
— Проблема не в этом, — продолжила девочка. Казалось, она сейчас заснет.
— Не в этом? Тогда в чем? Матильда, расскажи мне, тогда я смогу чем-то помочь.
— Ты ничего не можешь сделать. Как и многое другое, это не в твоей власти.
— Ничего не понимаю. В чем же проблема? Ты жива, врачи говорят, что ты сможешь полностью восстановиться. — Он взял ее вторую руку. — Одно только то, что ты лежишь здесь и разговариваешь со мной — это уже счастье!
— В этом-то и проблема. — Она вздохнула и закрыла глаза. — В том, что я выжила.
— Матильда, послушай меня. Ты же не думаешь, что я… Мы с мамой, которая, кстати сейчас едет сюда, любим тебя больше всего на свете. Надеюсь, ты это понимаешь. Ничто не может сделать нас счастливее, чем то, что ты пришла в себя.
Матильда покачала головой.
— Не в этом дело.
— Ладно. — Он попытался снова встретиться с ней взглядом, но в этот раз она отвела глаза в сторону. — Ты не могла бы рассказать мне, в чем дело?
— Ты все равно не поймешь.
— Почему бы не дать мне шанс? — Как бы сильно он ни хотел, чтобы она доверилась ему, он принял бы ее молчание. Это он впустил чудовище в их дом.
— Грета. — Слово было произнесено так тихо, что Фабиан не был уверен, правильно ли он расслышал.
— Грета?
Матильда сглотнула.
— Воды… Можно мне попить?
Фабиан поспешил к раковине, наполнил пластиковый стаканчик водой и помог ей напиться.
— Правильно ли я тебя понял? Эта Грета. Это тот самый призрак, который вы с Эсмаральдой видели в подвале?
— Не призрак. — Матильда покачала головой. — Дух. Она сказала, что кто-то в нашей семье скоро умрет.
Фабиан с самого начала считал эти игры с духом в подвале плохой идеей, а теперь все это настолько вскружило ей голову, что это было первым, о чем она подумала, когда очнулась.
— Но, дорогая, ты же выжила.
— Но если не я… То это будет кто-то из вас…
— Матильда, послушай меня. То, что случилось, не должно было произойти. Это даже близко не должно было случиться. И все же это произошло, и ответственность за это лежит не на вас, не на каком-то духе, называющем себя Гретой, не на какой-либо другой воображаемой фигуре из ваших игр. Она лежит на мне. Это я несу…
— Никто не виноват в том, что произошло, — прервала его Матильда. — Она просто знает, что должно случиться, вот и все. — Одинокая слеза покатилась по ее щеке.
Фабиан обнял ее.
— Матильда, не то чтобы я не понимаю твоего беспокойства. Наоборот. Ты, очевидно, веришь в это. Но попытайся представить, что это был сон.
— Сон? Нет, это не сон.
— В каком-то смысле так оно и есть. Проблема в том, что ты этого не видишь. Как ты можешь это сделать? Как ты можешь знать, что на самом деле просто спишь?
Ее веки становились все тяжелее и тяжелее. Но губы шевелились, и, чтобы расслышать, что она сказала, он наклонился к ней.
— А если это ты спишь?
Несмотря на лампы на потолке, вспышки камеры Лильи было достаточно, чтобы ее собственная тень стала видна на белой стене. За шесть лет работы детективом в убойном отделе она успела повидать много такого, что могло вызвать бессонницу у кого угодно. Было все — от останков, которые пролежали так долго, что криминалисты вынуждены были соскребать их с пола, до тел, которые перенесли такие чудовищные пытки, что одна только мысль о том, чему они подверглись, причиняла боль.
Именно так она всегда думала о них, когда находилась в лаборатории судебной экспертизы или, как сейчас, на новом месте убийства.
Но в этот раз так думать не получилось. Шок все еще держался своими когтями так глубоко в ней, что все, что она могла делать, это сидеть на стуле и смотреть на стену. Помимо ее собственной тени, которая появилась в кадре сразу же, как только ассистенты Муландера стали делать снимки, на месте преступления нашлись еще рисунки со свастикой и расистские лозунги. Хотя они были плохо видны и оказались настолько старыми, что вряд ли могли оказаться связанными с этим проишествием.
Первый раз, когда она оказалась на месте убийства, но не нашла в себе сил взглянуть на жертву. Даже ненадолго.
Это было не просто тело. Это был мальчик одиннадцати лет. У него было красивое имя, куртка с пуговицами с Человеком-пауком, друзья и товарищи. Впереди у него была целая жизнь. Мальчик, который принес с собой мешок с пустыми бутылками, чтобы отправить их в переработку по дороге в школу. Но не успел этого сделать. Кто-то напал на него и потащил в прачечную.
Она все еще с трудом могла составить точную картину того, что произошло потом, хотя описаний Муландера и двух его помощников было более чем достаточно.
— Ингвар, я не знаю. Все это ненормально.
— Фредрик, нормально это или нет, ты можешь обсудить со своим психотерапевтом или подругой, — сказал Муландер, и голос его звучал так же сухо и спокойно, как всегда. — Теперь надо сосредоточиться на том, как вытащить тело. Или ты думал, мы просто оставим его здесь и позволим жителям продолжать пользоваться этой стиралкой?
— Нет, но я, честно говоря, не понимаю, как это сделать, не повредив тело еще больше.
— О̕кей. — Муландер вздохнул. Было слышно, как хрустнули колени, когда он присел на корточки. — Я предлагаю просто вытащить барабан и открыть его с помощью болгарки. Что скажешь, это тебе кажется нормальным?
— Так вот где вы прячетесь.
Лилья повернулась к Утесу, который показался в дверном проеме, и сразу же почувствовала себя немного лучше.
— Как идут дела? — продолжал он, в то время как помощники Муландера снимали заднюю крышку машины и ходили туда-сюда каждый со своим шуруповертом.
— По понятным причинам его будет сложновато вытащить. — Муландер встал и потянулся. — Но позор тому, кто сдается.
— То есть причин еще и несколько? — спросила Лилья главным образом для того, чтобы показать, что она пришла в себя.
— Да, можно и так сказать. Если быть точнее, всё дело в полутора тысячах оборотов в минуту.
— Вот черт… — покачал головой Утес. — Так и начинаешь думать, куда катится мир.
— Начинаешь? Я уже давно об этом думаю, — сказал Муландер, помогая осторожно вытащить барабан из машины и положить его на расстеленное одеяло. — Предлагаю распилить вот здесь, тогда мы без проблем сможем разломить его на две половины. Хорошо? — Помощники кивнули, и Муландер снова повернулся к Утесу и Лилье.
— Скоро здесь будет немного шумно, так что если у вас есть, что обсудить, то лучше сделать это сейчас.
— Вы нашли что-нибудь интересное?
— Не совсем. Маленький кровавый след, наверное, от мальчика. И отпечатки пальцев по меньшей мере пятидесяти человек, некоторые из которых в немного странных местах, учитывая тот факт, что сюда вообще-то приходят стирать белье.
— Двое полицейских из участка Бьюва обходят жильцов и собирают у них отпечатки пальцев, — сказала Лилья. — Посмотрим, был ли это кто-то из них.
— Значит, ты подозреваешь кого-то из жильцов, — сказал Утес.
Лилья пожала плечами.
— Я просто думаю, что одному из жильцов было бы проще это сделать, так как он знает все помещения в доме, знает, что есть такая большая стиральная машина, и у него есть ключи.
— С таким же успехом он мог воспользоваться ключом жертвы, — сказал Муландер. — Было бы интереснее, если бы мы нашли отпечатки пальцев, которые не совпадают с отпечатками жильцов.
— А эта свастика? — Утес показал на стену позади Лильи.
— Ей уже много лет.
— Но это вовсе не значит, что мотив преступления другой, — возразила Лилья.
— Ну, теперь, возможно, нам не стоит делать поспешных выводов. — Утес посмотрел по сторонам.
— Нет, мы оставим все двери открытыми и бла-бла-бла. Но затолкать мальчика, прибывшего из Сирии, в стиральную машину, разве это не проявление расизма и…
Резкий звук заглушил все остальные — болгарка разрезала пластину барабана так, что полетели искры, и единственное, что могли сделать Лилья и все остальные — закрыть уши руками и ждать, когда помощники закончат шуметь и смогут осторожно поднять барабан.
До этого Лилья даже не могла заставить себя посмотреть, а теперь ей было не оторвать взгляда от мальчика. Только его лицо указывало на то, что произошло. Закрытые глаза, видневшиеся из-под спутанных черных волос, скорее свидетельствовали о том, что он спит.
Но Муниф не спал.
Подобно зародышу-переростку, он сидел, согнувшись в позе эмбриона, сформировав почти идеальный круг. Даже две ноги были согнуты, но не в нужную сторону относительно коленей. Ноги тянулись дальше по обе стороны от головы мимо плеч, где ступни были прижаты к телу.
Зрелище запало в душу каждому, все замерли, глядя на него. Даже Муландер казался впечатленным. Все молчали. Утес, который до этого был абсолютно спокойным, просто стоял, открыв рот, поэтому сначала показалось, что душераздирающий крик принадлежал ему.
Но это был вовсе не вопль Утеса, а голос женщины.
Лилья первой пришла в себя и бросилась вперед, чтобы помешать ворвавшейся матери броситься к сыну. Но женщина сопротивлялась так яростно, что только когда Утес пришел на помощь, им удалось одолеть ее и вытащить из прачечной.
— А теперь успокойтесь, — крикнула Лилья.
Но мать продолжала брыкаться и отбиваться, пытаясь освободиться от рук Утеса. Она не сдавалась в течение нескольких минут.
— Вот так, — мягко сказала Лилья, когда Утес наконец медленно ослабил хватку.
Женщина раcплакалась, вскоре ее плач перешел в рыдания.
— Вот так, — повторила Лилья, нежно обнимая женщину за плечи.
— У нее шок, нужно дать какое-нибудь успокоительное, — сказал Утес, пытаясь восстановить дыхание и одновременно вытирая пот со лба. — Предлагаю больницу Хельсингборга. Так мы сможем повидаться с ней вечером после совещания в участке.
Лилья кивнула и повела женщину по коридору подвала.
Что заставило их выбраться из своих нор? Может, сладкий запах смерти притягивал их? Или было достаточно увидеть бело-голубую ленту, трепещущую на ветру? Это она заставила людей толпиться рядом и бросать на полицейских любопытные взгляды?
Прошло всего час и двадцать пять минут с момента, как Лилья приехала. На улице было почти пусто. Теперь же она насчитала в толпе по меньшей мере сорок человек, которые жадно следили за каждым шагом ее и Утеса, когда они вели мать мальчика к машине.
К счастью, она не увидела объективов телекамер, что говорило о том, что средства массовой информации еще не пронюхали о случившемся.
— Это мать жертвы, Адена Ганем, — сказала Лилья одному из двух полицейских в форме, и уже собиралась предупредить их, что надо отвезти женщину в больницу Хельсингборга, когда увидела худого долговязого мужчину, который протиснулся в толпу с другой стороны оцепления.
Он смотрел прямо на них, но не это привлекло ее внимание настолько, что она позволила Утесу заняться матерью мальчика. Каждый в толпе смотрел прямо на них. Дело было не только в том, что она видела, как он переходил улицу, когда она парковалась, и не в его немного странной одежде: джинсах с высокой посадкой, белых как мел кроссовках и бежевой куртке с символом «Шведских демократов» на левой стороне груди.
Дело было в улыбке.
Улыбка не сходила с его лица. В отличие от остальных людей в толпе он излучал самодовольство и злорадство. Мог ли преступник все еще находиться здесь? В таком случае, это происходит не в первый раз. Вопреки здравому смыслу, преступники часто остаются рядом с местом преступления, чтобы поучаствовать в работе полиции и, прежде всего, оценить реакцию людей.
Она сделала несколько шагов по направлению к мужчине и сразу же заметила, как изменилось выражение его лица. На нем все еще была улыбка, но появилось беспокойство во взгляде и нервные подергивания под левой ноздрей. Секундой позже бежевый пиджак и джинсы с высокой посадкой будто растворились в толпе.
Он никуда не денется. Ни при каких обстоятельствах она не позволит ему уйти, повторяла она про себя, перешагивая через ленту оцепления и протискиваясь сквозь скопление зевак.
А вот и он. Примерно через шестьдесят метров она увидела, как он бежит через парковку рядом с торговым центром, беспокойно оглядываясь, явно проверяя, преследует она его или нет. Именно это она и делала. Вскоре она увидела, как он выбежал прямо на улицу Норра Стургатан.
У старого оранжевого «Вольво», который внезапно появился слева, не было ни единого шанса затормозить.
Послышались два глухих удара, когда тело приземлилось на капот, а затем ударилось о лобовое стекло, прежде чем исчезнуть с другой стороны автомобиля, который, в свою очередь, забуксовал и остановился.
Лилья бросилась через стоянку и увидела, как открылась водительская дверь, вышел пожилой мужчина и сделал несколько шагов, чтобы нагнуться к телу, которое, вероятно, лежало рядом с машиной. Она могла только надеяться, что он выжил. Что может быть хуже, чем преступник, который струсил, сбежал и в итоге погиб, даже не успев объяснить свои мотивы.
Но, похоже, с человеком в бежевой куртке с символом «Шведских демократов» ничего подобного не случилось — она увидела, как он поднимается с другой стороны машины. Она была уже почти на месте и без труда схватила бы его.
Но вместо того, чтобы перейти дорогу пешком, он сел на водительское место и завел машину, после чего Лилья могла только разглядеть, как он нажал на газ и оставил старого владельца машины истекать кровью на асфальте.
Двадцать пять дней, четырнадцать часов и сорок две минуты.
Начальница криминального отдела полиции Астрид Тувессон посмотрела на наручные часы и вышла из кабинета. Еще восемнадцать минут, и она побьет свой предыдущий рекорд. Хотя она была не совсем уверена в минутах. Но, по словам доктора, для начала хорошо уже то, что она определилась с конкретным временем, чтобы потом можно было считать часы. Он также утверждал, что с каждым днем ей будет все легче, и что в конце концов она даже не будет думать о том, чтобы считать часы. Но в этом он пока ошибался.
По правде говоря, она думала об этом все время. Каждый день, каждый час и минута были борьбой. Жажда, эта чертова жажда. Как же она боялась никогда ее не утолить! Сомнения, которые с каждым днем становились все сильнее… Действительно ли оно того стоило? Она никому не рассказывала об этом, даже своему спонсору.
Оказавшись на кухне, налила в термос свежесваренный кофе, достала из холодильника молоко и направилась в конференц-зал. Это был третий день ее работы после событий месячной давности. На самом деле она должна была быть на больничном еще шесть недель и могла лежать дома и читать какую-нибудь из тех книг, которые ждали своей очереди, или начать смотреть «Прослушку», о которой так много говорили.
Но жажда в сочетании с одиночеством сводили ее с ума, и она была уверена, что снова сорвется, если останется дома одна.
Здесь у нее были коллеги, которые одновременно отвлекали и присматривали за ней. Ей было чем заняться, хотя она могла честно признаться, что с нетерпением ждала относительно спокойных рабочих недель, особенно учитывая то, что все до сих пор были заняты последним делом, которое, без сомнений, оказалось самым трудным расследованием из тех, что она вела.
Но не слишком ли многого она хотела?
Они еще не успели собрать и заархивировать снимки с различных мест убийств, где жертвы лежали в ряд, будто это преступления против человечности, а уже пришло время вывешивать новые фотографии. На этот раз из прачечной в Бьюве, где преступник насильно посадил жертву в стиральную машину для ковров и поставил на программу полоскания.
К тому же место Фабиана пустовало до конца лета, когда он вернется из отпуска. Это было слишком долго, и она уже сейчас чувствовала, что им не хватает его способности мыслить нестандартно.
В деле было сразу понятно, что это — единичный случай, а преступник, наверняка, сумасшедший. Серийные убийцы крайне редко встречались в Швеции. Но в свете того, что страну за последние два года потрясло не одно, и даже не два дела, в которых фигурировали именно серийные убийцы, она готова была предположить что угодно. То, что оба расследования попали именно к ней, никак не облегчало жизнь.
Она собрала фотографии из старого расследования, положила в папку и начала стирать записи на магнитно-маркерных досках. В это время Утес подошел со своим ноутбуком.
— Муландер говорит, мы можем начинать без него. Он все еще в Бьюве.
— Он что-нибудь нашел?
Утес пожал плечами.
— Ты же знаешь, как он немногословен, когда в таком настроении. — Он налил себе чашку кофе и сел. — Кстати, а где Лилья?
— Уверена, будет здесь с минуты на минуту. Как у тебя все прошло? Как мама мальчика?
— Наверное, так же хорошо, как мы с тобой чувствовали бы себя, если бы наших детей нашли после полоскания в стиральной машине. — Он покачал головой. — Я только что связывался с больницей. Они дали ей успокоительное, и я уверен, что пройдет немало времени, прежде чем мы сможем с ней нормально поговорить. — Он замолчал и отпил кофе из кружки. — Обычно я без проблем понимаю, почему некоторые ведут себя так или иначе. Мотив даже самых гнусных преступлений зачастую можно понять, если сделать над собой усилие. Но это… Это не просто нездорово. Это, черт возьми, невозможно понять.
— Такой подход к делу нам не поможет, ты это знаешь так же хорошо, как и я, — сказала Тувессон, в то время как Лилья вошла с папкой в руках.
— Извините, если опоздала. Что я пропустила?
— Ничего. Мы только начали, занимаемся тем, что пытаемся понять мотив. — Утес молча кивнул.
— Что ты имеешь в виду под «пытаемся»? Если это не явный пример проявления расизма и ксенофобии, то что тогда? — Лилья налила себе чашку кофе.
— И на чем ты строишь это предположение? Кроме того, что жертва из Сирии?
— Речь идет о муниципалитете Бьюв. Разве этим не все сказано?
— Далеко не все. — Утес повернулся к Лилье. — Бьюв вовсе не самый расистский, если сравнивать с некоторыми другими муниципалитетами.
— Утес, я не хотела наступать тебе на больную мозоль. Я знаю, что ты там вырос, и что тогда там была совершенно другая атмосфера. Тогда все посмотрели «Корни» и «Линию Онедина», а эскимо «Восемьдесят восемь» стоило не больше двух двадцати пяти. Сегодня же на стенах рисуют свастику и плюют в попутчиков в автобусе, если у них другой цвет кожи.
— На самом деле, это было в Стаффансторпе, а не в Бьюве.
— Да, но догадайся, откуда был тот старый ублюдок, который это сделал.
— Ребята, я не думаю, что мы далеко продвинемся, если будем все это обсуждать. — Тувессон подошла к стене, представлявшей собой одну огромную магнитно-маркерную доску. — Думаю, вы согласны, что ксенофобия и правый экстремизм являются одним из нескольких возможных мотивов. — Она написала это на стене.
— Другие мотивы есть?
— Ирен, ты ничего не говорила о том, что он встречается с какой-то Самирой или как там ее звали? — спросил Утес.
— Нет, я сказала, что он был немного влюблен.
— К чему ты клонишь? — спросила Тувессон.
— Я думаю, это может быть что-то связанное с честью.
Лилья как раз собиралась попробовать кофе, но снова поставила чашку и повернулась к Утесу.
— Ты хочешь сказать, что семья Самиры могла затолкать его в прачечную и засунуть в стиральную машину?
— Ирен, я так же, как и ты, считаю, что это ужасно. Но почему бы и нет? — Утес пожал плечами. — Я, конечно, не специалист по насилию.
— Да, но очень рискуешь, просто чтобы ты знал. — Лилья покачала головой и отпила кофе из кружки.
— Лучше уж так, чем оставаться слепым.
— Прости, кто здесь слепой?
— Ирен… — попробовала вклиниться Тувессон, но ей не дали и слова вставить.
— Нет уж, теперь я хочу знать, что он имеет в виду. Потому что, если выяснится, что у нас в команде скрытый расист, то пусть держится от этого расследования как можно дальше.
— Не слишком ли торопишься обвинять людей в расизме? То преступник расист, то я, — сказал Утес, указывая на себя. — Но если тебе интересно, то я не расист, и не ксенофоб. Просто я реалист, и поэтому вижу вещи такими, какие они есть на самом деле. Что, возможно, не так уж и плохо, учитывая, какая у нас работа.
— Что, например? Что же ты видишь гораздо лучше меня?
— Факт. Факты, которые хоть и причиняют боль, остаются фактами. Например, то, что сейчас беженцы невероятно долго не попадают на рынок труда. Что все больше людей иностранного происхождения оказываются замешанными в преступлениях, связанных с избиениями и убийствами, не говоря уже об изнасилованиях и грабежах. Что многие преступные сети основываются в первую очередь на общей этнической принадлежности. Я могу продолжать, но думаю, ты уже перестала слушать.
— Нет, я вся внимание, но все же жду объяснения, как все это связано с Мунифом Ганемом и его семьей.
— Это не сложнее, чем осуществить небольшой поиск по уголовным делам и открыть глаза. — Утес повернулся к компьютеру. — Возьмем хотя бы брата жертвы Бассела Ганема, которого трижды обвиняли в нападениях, а в последний раз еще и в сексуальном домогательстве. Или старшего брата Низара, который отправился в места не столь отдаленные за ограбление и незаконное хранение оружия. Их отец Аймар, конечно, не был осужден, но в двух разных случаях соседи вызывали полицию и свидетельствовали о громкой драке и криках. Это — его семья. Как обстоят дела с семьей Самиры, я понятия не имею. И нет, это не доказательство того, что мотив связан с честью. Просто я не считаю, что мы можем вычеркнуть что-то, прежде чем изучим все дело.
— Конечно, это нужно изучить. — Тувессон записала
— Конечно, — ответил тот, избегая взгляда Лильи.
— Ребята, — Тувессон отложила маркер и повернулась к остальным. — Учитывая то, что произошло, неудивительно, что мы реагируем по-разному. Но если мы собираемся работать вместе, то должны по-дружески относиться друг к другу, так что наши разные взгляды на вещи станут преимуществом.
— Согласна. Извини, — сказала Лилья, поворачиваясь к Утесу, который кивнул в ответ.
— Совсем другое дело, — продолжала Тувессон. — Как дела у того мужчины, который получил удары ножом?
— Ральф Хьос. Ну, насколько я понял, учитывая обстоятельства, он чувствует себя более-менее. Жизненно важные органы не повреждены. По-видимому, рана была не слишком глубокой.
— А машина? Не нашли?
— Пока нет, — ответил Утес. — Но я отправил внутренний запрос как на модель, так и на регистрационный номер, так что, если он все еще катается где-то поблизости, то мы быстро его поймаем.
— Думаю, мы также попросим о помощи общественность.
— Хорошо. — Утес сделал пометку в блокноте.
— Кстати, я забыла вам показать, — Лилья вытащила нарисованный от руки портрет мужчины, которого она преследовала. — А вот и он.
— Когда ты успела? — Тувессон посмотрела на портрет.
— Только что. Вот почему я немного опоздала. Подумала, что лучше побыстрее покончить с этим, пока я не забыла его отвратительную улыбку.
— Это Гудрун Шееле?
— Ты же сама видишь, что это работа Гудрун, — сказал Утес, изучая портрет.
Гудрун Шееле — старая полуслепая учительница рисования в инвалидном кресле. Она вышла на пенсию почти двадцать лет назад и жила в том же доме престарелых, что и мать Утеса. Во время одного из визитов к матери он увидел коллекцию портретов, написанных Гудрун, и попросил ее помочь полиции, что она и делала успешно до сих пор.
Как и обычно, она рисовала угольным мелком, и с помощью нескольких размашистых штрихов очень точно изобразила лицо с самодовольной улыбкой. Каждый раз ей удавалось настолько точно воссоздать внешность преступника, что это казалось просто чудом.
— Я все равно была в больнице, так что просто заскочила в Бергалид по дороге сюда, — объяснила Лилья, которая теперь, казалось, немного успокоилась.
— Кстати, я хотела передать тебе привет от мамы. Она, мягко говоря, недовольна. По-видимому, ты обещал ей приехать и настроить каналы на телевизоре больше двух недель назад.
Утес покачал головой.
— Я был там вчера вечером.
— У нее что, болезнь Альцгеймера? Почему ты мне не сказал? — спросила Тувессон.
— Потому что у нее не Альцгеймер. Она страдает серьезной формой избирательного расстройства памяти. По крайней мере тогда, когда ей это необходимо.
— Что скажете? Может, стоит обнародовать портрет вместе с машиной? — спросила Лилья.
— Нет, давай подождем с общественностью и оставим это пока во внутреннем распоряжении. Посмотрим, что скажет окружной прокурор.
— Стина Хегсель?
Тувессон кивнула в тот момент, когда зазвонил ее мобильный.
— Легка на помине… Привет, Стина. Минутку, я сейчас только кое-что закончу. Утес, ты знаешь, как быть. Ирен, предлагаю тебе сделать обзор ксенофобских движений в Бьюве.
— Хорошо. Я собиралась начать с визита к «Шведским демократам». — Лилья допила остатки кофе и встала. Тувессон вышла из кабинета.
— Почему именно «Шведские демократы»? — спросил Утес.
— Потому что они и ксенофобы, и расисты. К тому же на нем была куртка с их эмблемой. Тебя еще что-то интересует?
Лилья свернула на Блекингегатан и заметила, что эта улица вместе с поперечными Халландсгатан и Смоландсгатан, должно быть, была спланирована таким образом, чтобы позднее здесь появился новый район с частными домами на окраине Бьюва. Типичная для политиков идея, а в итоге, не считая нескольких одиночных домов, район превратился в скопление незастроенных участков, заросших травой.
Как будто больше в городе негде дома строить, подумала она и поставила свой «Дукати» на подножку у офиса «Шведских демократов», который располагался в одной из немногочисленных вилл.
Зиверт Ландерц, их председатель в Бьюве, олицетворял все то, что она ненавидела в этой партии. Безупречная внешняя оболочка и вонючие внутренности. Идеально завязанный галстук делал его похожим на вежливого банкира. Аккуратно подстриженная бородка и, конечно, предательски дружелюбная улыбка.
Ландерц был одним из так называемых новых лидеров партии. Джимми Окессон привел его в попытке повысить уровень доверия к партии. Кроме того, он изгнал самых яростных расистов, а также искоренил нацизм, делая вид, что его никогда и не было.
Попытка безусловно удалась. Несмотря на один скандал за другим, сегодня «Шведские демократы» были на пути к тому, чтобы стать третьей по величине партией страны.
Дверь открылась прежде, чем кончик ее пальца успел оторваться от кнопки звонка. Ей открыл сам Ландерц.
— Добрый день. Ирен Лилья из полиции Хельсингборга. — Она протянула удостоверение.
— Хорошо. — Ландерц внимательно посмотрел на документ. — Что вы хотели?
— Как вы, возможно, слышали в новостях, мы расследуем убийство.
— Да, я слышал об этом сирийском мальчике. Это просто ужасно. — Ландерц покачал головой, так что захотелось дать ему пощечину, сказав, что ему не обмануть ее. — Но я не совсем понимаю, чем могу вам помочь.
— Я все объясню. Но, думаю, будет лучше, если вы меня впустите.
— Это может подождать? Я сейчас немного занят и, к сожалению, у меня нет…
— Могу ли я истолковать это как попытку помешать расследованию убийства?
— Нет, конечно нет. Нисколько. Я просто… — Он со вздохом прервался. — Но тогда придется поторопиться. Как я уже сказал, у меня…
— Сколько времени это займет, зависит от вас, — заявила Лилья, которая уже была на пороге офиса.
Все выглядело именно так, как она и ожидала. Несколько разных офисных помещений, а справа кухня с обеденной зоной, где на столе лежала наполовину съеденная шаурма рядом с открытой кока-колой «Лайт».
— Мы можем посидеть на кухне, — крикнул Ландерц, запирая наружную дверь. Но Лилью интересовала совсем не кухня. Она хотела увидеть его кабинет и поэтому прошла по коридору, который поворачивал налево, пока не увидела табличку с его именем на одной из дверей слева.
— Или мы можем пройти в конференц-зал справа!
Лилья открыла дверь и заглянула в кабинет Ландерца. Стены были белого цвета, офисная мебель бежевая, тут и там стояли горшки с искусственными цветами.
— Вот здесь будет удобно, — сказала она, продолжая осматриваться.
На стенах висели плакаты с Джимми Окессоном и пейзажи Швеции с желто-голубым флагом, колышущимся на голубом небе, а на полке стояли книги, аккуратно выставленные в ряд по высоте. Среди прочих там были «Закон государства свеев», несколько книг по интеграции, а также десяток исторических книг о Первой и Второй мировой войнах.
Два кресла из «Икеи» у окна выглядели совсем новыми. Возникал вопрос, сидел ли в них вообще кто-нибудь? То же самое касалось идеально чистого рабочего стола. Посередине — монитор компьютера. Настольное покрытие и подставка для ручек из натуральной кожи, нож для бумаги и папка для документов — даже она была из кожи того же цвета.
Другими словами, изображений со свастикой нигде не было видно. Каких-нибудь нацистских символов, нацарапанных на внутренних поверхностях стола, тоже.
Такого она никак не ожидала, и не могла не признать, что ощутила некоторое разочарование. «Шведские демократы» — партия, основанная нацистами, это было вне всяких сомнений. Но Окессон и его друзья так ловко избавились от экстремизма в ее рядах, что остались только гладко причесанные популисты вроде Ландерца. В каком-то смысле это даже хуже. Раньше, по крайней мере, было известно, где они. А теперь люди вдруг стали думать, что отдают голос за обыкновенную партию.
— Хорошо, что я могу для вас сделать? — спросил Ландерц, входя в комнату.
— Как я уже сказала, речь идет об убийстве Мунифа Ганема.
— Да, я так и понял. Надеюсь, вы не намекаете на то, что я или кто-то из моих товарищей по партии можем каким-то образом быть причастны к этому делу?
— Совсем нет. Не люблю намеки. Для полной ясности скажу — никто не подозревает вас в том, что вы затолкали его в стиральную машину.
— Вот и отлично. — Ландерц быстро посмотрел на наручные часы. — Вы же понимаете, что и для меня, и для партии чрезвычайно важна ценность любого человека, независимо от цвета кожи и этнического происхождения.
— Вот как. Это что-то новенькое. — Лилья подчеркнуто улыбнулась. — Значит, вы должны быть так же, как и я, заинтересованы в том, чтобы мы поймали преступника.
— Конечно я в этом заинтересован. Я просто не понимаю, чем могу…
— Можете начать с того, что присядете вот здесь, — прервала его Лилья и подождала, пока он выполнит ее просьбу. — У нас есть подозрения, что преступник — один из членов вашей партии.
— Вот как. — Ландерц еще раз взглянул на часы, после чего сложил руки в замок и начал перебирать большими пальцами. — Даже не знаю, что сказать. Надеюсь, вы ошибаетесь.
— Есть ли кто-то, один или несколько человек, которые приходят на ум вот так сразу?
— Нет, кто бы это мог быть?
— Разве я могу знать? Но всегда есть сомнительные личности, которые выделяются необычными взглядами, и, возможно, даже могут пойти на то, чтобы использовать насилие, продвигая их.
— Наверное, вы правы. Но боюсь, я таких не знаю. И должен сказать, я считаю весьма странным тот факт, что жертва является гражданином другого государства, а вы при этом первым делом пришли сюда и стали подозревать членов нашей партии. Могу сказать, что наша членская база по большей части состоит из простых честных граждан, которые платят налоги, сортируют отходы и сидят дома, играя в лотерею по выходным.
— Иными словами, исключительно образцовые граждане. И ни одного ксенофоба или расиста.
— Ни одного, при этом они обеспокоены тем, что государство, которое они строили, разрушается под влиянием беженцев, и это влияние набирает обороты. И я вас уверяю, это только начало.
— Учитывая то, как у вас мало времени, предлагаю говорить только по существу. То есть о членах партии. И чтобы сэкономить еще больше времени, предлагаю предоставить мне доступ к базе данных, чтобы я сама могла просмотреть ее.
Ландерц вопросительно посмотрел на собеседницу.
— Но я не могу.
— Все возможно, стоит только захотеть. — Она снова заставила себя улыбнуться.
— Вы и сами это понимаете. Разглашение данных о членах партии — это чистой воды политическое самоубийство.
— Если предположить, что это станет кому-то известно, а это зависит только от вас. Или дадите доступ сейчас, и это останется между нами. Или я пойду к прокурору и вернусь с ордером на обыск и заявлением для прессы, которая быстро разнесет весть о том, что партия, которая хочет, чтобы в стране был мир и порядок, фактически противодействовала расследованию и покрывала преступника.
Ландерц кивнул и глубоко вздохнул, прежде чем снова встретиться с ней взглядом.
— Ну тогда, я думаю, вам надо поговорить с прокурором. — Улыбка, расплывшаяся по его лицу, доказывала, что он не только раскрыл ее блеф, но и получил от этого удовольствие.
И, конечно же, он был прав. Получить разрешение на запрос базы данных политической партии почти нереально, и в данном конкретном случае оснований для запроса явно недостаточно.
Ландерц встал, не сводя глаз с часов.
— Как я уже сказал, у меня совсем нет времени, и я должен попросить вас…
— Вы узнаете этого человека? — Лилья показала фоторобот и сразу заметила, как что-то переменилось в Ландерце, когда он увидел рисунок. Его взгляд замер на какое-то мгновение перед тем, как он продолжил рассматривать изображение. — Вы ведь знаете, кто это, верно? — Впервые в жизни она поняла, что это было не то, на что она рассчитывала даже в своем самом диком кошмаре.
— К сожалению, нет. Я никогда его раньше не видел.
— Вы абсолютно уверены? Посмотрите снова.
Ландерц вздохнул и сделал вид, что смотрит еще раз.
— Нет. — Он покачал головой и вернул рисунок. — Мне очень жаль, но я понятия не имею, кто это.
— Но было что-то, что заставило вас усомниться, верно? — Если бы он снова стал все отрицать, она готова была бы поспорить, что он лжет. Тогда она бы, черт подери, сделала все, чтобы о них написала пресса.
Лилья не сразу отреагировала на звук, когда позади нее разбилось окно. Реакция Ландерца, с криком бросившегося прочь, заставила ее понять — произошло нечто серьезное. Обернувшись, она увидела, что единственное кресло из «Икеи», часть ковра и штора охвачены огнем.
— Черт, черт, черт, — успела подумать она, пока выбегала из кабинета. — Постарайтесь контролировать огонь, — крикнула она Ландерцу, подбегая к выходу.
— Нет, подождите! Огнетушитель! Принесите сюда огнетушитель!
— Где он?
— На кухне! Поторопитесь, пока все не загорелось!
Лилья повернулась обратно к кухне и очень ясно увидела красный огнетушитель, стоящий посреди пола, все еще в упаковке. Она вытащила его и поспешила обратно в кабинет, где Ландерц пытался погасить огонь, топая по ковру и сбивая пиджаком пламя на кресле и стене.
— Отойдите в сторону, — крикнула Лилья и принялась распылять пену на огонь, который погас всего за несколько секунд, оставив после себя едкий дым.
Она поставила огнетушитель на пол и быстро убедилась, что серьезных повреждений нет. Вставить стекло, подкрасить одну стену, принести новый ковер и кресло, и все будет выглядеть так, словно ничего и не произошло. И все же, страшно даже подумать, насколько серьезными могли бы быть последствия.
Пламя погасло, увязнув в пене.
Однако пожар событий еще только разгорался.
Впервые за последний месяц Фабиан вернулся к своей коллекции CD-дисков в задней части гостиной и прошелся взглядом по нестройным рядам. Тут было более четырех тысяч альбомов, и это он еще успел отобрать и оставить четверть при переезде из Стокгольма.
Целый месяц тишина была единственным пространством, в котором он мог существовать. Это было самое долгое время без музыки за всю его взрослую жизнь. После событий с Матильдой и Теодором, не говоря уже о Соне, его мозг как будто был не в состоянии воспринимать что-то еще. Даже ненавязчивое, обволакивающее звучание музыки Брайана Ино не сработало. Малейший звук, и у него сразу же начинала болеть голова.
Но теперь, наконец, снова появилось желание что-то послушать. Желание вообще что-то делать. Вставать по утрам и, несмотря на дождь, отправляться на пробежку через лес Польшескуг. Готовить вкусные ужины и собираться всей семьей за столом.
Матильда пришла в сознание, и врачи заверили, что она сможет приехать домой на выходные, и именно это заставило его наконец снова почувствовать твердую почву под ногами. Конечно, она все еще была немного странной, и они так и не прояснили до конца, что именно произошло с Теодором в ту ночь. Но где-то внутри себя он был убежден, что все как-то разрешится. Что в конечном счете ничто не помешает им снова стать одной семьей.
Единственным неизвестным в этом уравнении оставалась Соня.
До настоящего момента в круговороте событий их жизни не было места ни для нее, ни для него. Ни тем более для них. Если вообще еще существовали
Предупреждающие знаки постоянно появлялись в последнее время. Мигали красным светом и кричали о неизбежном, как в конце плохого фильма-катастрофы. И все же он был застигнут врасплох тем, что она вдруг оказалась готова жить без него, и сразу дала понять, что он ничего не может с этим поделать.
Но он понятия не имел о том, что с ней происходило сейчас, после того, как ее любовник изменил ей и вообще оказался совсем не тем, кем она его себе представляла. У него даже не было четкой картины того, чему она подверглась за несколько часов до ужасных событий в их гостиной.
Однако он подозревал худшее, основываясь на том немногом, что знал. Ее дорогостоящую картину «Висящий ящик» полиция почему-то изъяла в качестве вещественного доказательства. Или синяки на ее теле, которые он случайно увидел, забыв постучаться перед тем, как зашел в спальню. Но дело было не только в синяках. Сейчас он видел перед собой женщину с обрезанными крыльями, которая, казалось, полностью потеряла веру в себя.
По крайней мере, это касалось искусства. По ее словам, она никогда больше не будет рисовать. Она все равно была всего лишь полной бездарностью. Но они не обсуждали такие вопросы, он понял это из обрывочных фраз, которые слышал. И как только он пытался заговорить с ней об этом, она переводила тему разговора. Так же, как делала каждый раз, когда он пытался поговорить об их будущем.
Последние несколько недель их жизни были одним большим чрезвычайным положением, когда вся их энергия была потрачена на то, чтобы дежурить в палате Матильды, и, возможно, все могло измениться теперь, когда дочь вернется домой. Может быть, все наконец вернется на круги своя.
Он вытащил «Gone to Еarth» с Дэвидом Силвианом и посмотрел на обложку. Это был второй диск, который он купил после «Sign of the Times» Принца, и он все еще помнил, как поставил его для Сони в квартире, в которую они только что переехали вместе.
Он ей так понравился, что она стала танцевать, а он включил звук настолько громко, что в итоге им в дверь позвонил сосед. Но они только заткнули звонок ватой и откупорили еще одну бутылку вина. Как будто ни одна проблема в мире не касалась их, пока они были вместе.
Он включил колонки на кухне, прибавил громкость и начал готовить ужин под музыку бывших участников группы «Japan» Стива Джансена и Мика Карна в «Taking the Veil».
Поскольку Соня собиралась провести ночь у Матильды, дома были только он и Теодор. Им хватило бы остатков вчерашней пасты, которую он обжарил до хруста на оливковом масле вместе с тонко нарезанным чесноком, несколькими помидорами и оливками.
Дверь комнаты сына была закрыта, поэтому он осторожно постучал, прежде чем зайти. Он заметил, как Теодор вздрогнул, сидя перед компьютером, и быстро включил заставку экрана.
— Ужин готов.
— Хорошо, я сейчас приду.
Фабиан кивнул и повернулся, чтобы выйти, но остановился на полпути.
— Кстати, что ты делаешь?
— Ничего. Я же сказал, что иду.
Фабиан слишком хорошо помнил свой подростковый период. Как он, так же, как и Теодор, всегда запирался в своей комнате с постоянной потребностью остаться одному, все время беспокоясь о том, что в любой момент дверь может быть открыта любопытным родителем.
Теперь он сам был тем надоедливым родителем, который просунул ногу в дверную щель и задавал кучу раздражающих вопросов. Только в данном случае речь шла не о пачке сигарет или каких-нибудь потрепанных порножурналах, а о пистолете, с которым Теодор пришел домой. О его разбитом носе, который даже через несколько недель после операции все еще был опухшим и сине-желтым. О том, что на самом деле произошло до того, как он вернулся домой той ночью почти четыре недели назад.
Он пытался все выяснить, но после нескольких неуклюжих попыток получил только версию Теодора о том, что он шел через парк Слотсхаген, намереваясь встретиться с друзьями, когда на него напали и ограбили под дулом пистолета. В это время мимо проходил мужчина со своим питбулем, и, испугавшись собаки, преступники выронили пистолет и скрылись. Тогда Теодор решил забрать оружие домой и отдать Фабиану. Кажется, только этот момент во всей истории не был очевидной ложью.
— Мне показалось, что вы с мамой сегодня поссорились, — начал он во время ужина. — Она сказала что-то о том, что нашла две…
— Да, она нашла две пачки сигарет. — Теодор вздохнул. — Как будто теперь больше не о чем поговорить.
— Да, может и не о чем, ведь ты прекрасно знаешь, что мы с мамой думаем о твоем курении. Но есть еще одна вещь, о которой нам с тобой нужно поговорить, и это тот самый пистолет.
— А что такое? Я уже все тебе рассказал.
— Ты уверен?
— Ээ… да. Ты уже тысячу раз спрашивал.
— Почему же я до сих пор не получил никаких ответов?
— Откуда я знаю? Не надо меня постоянно спрашивать! — Теодор пожал плечами и взял новую порцию.
— Ну, именно это я и делаю, и просто чтобы ты знал, я не сдамся, пока не расскажешь мне, что именно произошло той ночью.
— Но я уже это сделал. Что еще ты хочешь услышать?
— Правду. Как насчет того, чтобы попробовать рассказать именно ее? Например, что это были за грабители, и почему они напали именно на тебя. Если это были вообще грабители. С какими друзьями ты должен был встретиться, ты ведь всегда говоришь, что у тебя нет друзей. И тот человек с питбулем, которого ты даже описать не можешь. Он что, тоже был в маске? И почему он никак не отреагировал, когда ты убежал с пистолетом в руке? Правду, Теодор. Это все, что мне нужно.
— Правду? — Теодор поднялся со стула, лицо его было красным. — Ты хочешь знать правду? Да? Точно хочешь? — Голос готов был перейти в крик. — Правда в том, что ты должен быть чертовски счастлив и благодарен за то, что в тот вечер я вернулся домой с пистолетом. Если бы этого не случилось, ты бы стоял там и смотрел, как убивают одного за другим членов твоей семьи. Но, может быть, так было бы лучше, потому что тогда бы, по крайней мере, не пришлось бы терпеть все это дерьмо!
Фабиан не мог не согласиться с сыном. Несмотря на то, что каждое слово ощущалось как удар ножом в грудь, это была чистая правда.
Слесарь проверил, как работают новые замки, передал ключи от них Молли Вессман и собрал инструменты. Когда он закончил работу и скрылся за дверью, она переступила через порог, закрыла дверь и подождала минуту в темноте, прежде чем запереть дверь на замок и на цепочку, которой в обычных случаях никогда не пользовалась.
И все же она не чувствовала себя в безопасности. Ее любимая квартирка в Северной гавани, стоившая целое состояние, теперь превратилась в место, где она испытывала постоянную тревогу. Но что поделаешь, подумала она и прошла через гостиную, не зажигая света.
Комната выглядела так же, как обычно, и все же не так.
Все вещи казались чужими. Телевизор, диван, полка с разной ерундой. Вся квартира. Как будто она была на какой-то чужой земле и по пути сюда проигнорировала все предупреждающие знаки, которые предлагали ей развернуться и отправиться куда-нибудь в другое место.
Проблема была в том, что не было
Притвориться, что у нее слишком много работы и ночевать на диване в офисе, — такое никогда в жизни не сработает. Коллеги сразу поймут — что-то не так.
Переночевать у друзей тоже не выход. Просмотрев весь свой список контактов, она поняла, что нет ни одного человека, который был бы настолько ей близок, что она могла позволить себе обратиться к нему в сложной ситуации.
У нее никогда не получалось завести друзей. Молли всегда предпочитала одиночество. Идея жить с кем-то вместе тоже не воодушевляла. Она не видела смысла в том, чтобы тебе постоянно мозолил глаза один и тот же человек, в то время как секс становится все менее страстным. И уж тем более не в том случае, когда сексуальная жизнь такая насыщенная, как у нее.
Во всяком случае, именно так все и было в той, другой жизни, которая перестала существовать в тот момент, когда она проснулась этим утром, и с тех пор казалась все более далекой. Жизнь разделилась на «до» и «после», а одиночество подействовало как впрыснутый яд.
Она вошла в комнату, которая когда-то была ее спальней, и заметила, что все выглядит точно таким же, как тогда, когда она вышла из нее и поехала в офис. На работе она пыталась вести себя так, как будто все было в порядке. Отрезанную челку спрятала под широким ободком, и, попрактиковавшись перед зеркалом в ванной, выдавила из себя в меру естественную улыбку.
И все же это было все равно что ходить в огромном пузыре, где ее параноидальные мысли кружились вокруг и перекрикивали все остальное.
Она в каждом видела человека, который вторгся в ее квартиру. Янне из айти-отдела, который наверняка знал, как залезть в чужой телефон. Андерс, которого уволили, но он оставался на работе еще месяц. Не говоря о всех тех, кто уже уволился. Повсюду ее встречали фальшивые улыбки, изучающие взгляды и навязчивые вопросы о том, как она себя чувствует.
Паника подкрадывалась все ближе и ближе и достигла своего апогея в разгар совещания. В какой-то момент она вдруг не смогла вымолвить ни единого слова, а только стояла и смотрела на обращенные к ней удивленные лица. Ей внезапно показалось, что среди всех костюмов и галстуков она увидела того самого преступника. Кого-то, кто, несмотря на все сокращения, был недоволен цифрами и во что бы то ни стало хотел убрать ее.
Молчание уже стало просто невыносимым, но она наконец обрела способность говорить и завершила презентацию. После этого отменила все остальные дневные встречи, вышла из офиса и направилась прямо в полицию, чтобы сделать заявление.
К сожалению, они не приняли ее всерьез. Ее заставили сдать анализ мочи и намекнули, что она была пьяна или находилась под действием наркотиков и, вероятно, просто забыла, что у нее был кто-то в гостях.
Но она настаивала на своем и рассказала о тех сотрудниках на работе, которые могли быть недовольны реорганизацией. О некоторых членах совета директоров, которые всегда были против нее. О старике-кассире в «Ика», который обычно раздевал ее глазами, и о мужчине, который упорно продолжал каждый раз расстилать коврик рядом с ней на бикрам-йоге.
Однако они совсем не слушали, и в конце концов она встала и, не сказав ни слова, покинула полицейский участок. И это при том, что она не успела рассказать обо всех людях, с которыми встречалась в клубах.
И где-то там, на выходе из полицейского участка, ей пришло в голову, что ничто уже не поможет — ни снять номер в отеле, ни переночевать в офисе, ни остаться у каких-нибудь сомнительных друзей. Потому что как сильно бы она ни отгоняла эту мысль, преступником мог быть кто угодно.
Под звуки «Sunlight Seen Through Towering Trees» Силвиана Фабиан взялся за ручку портафильтра кофемашины «Павони», одновременно с этим поднял рычаг, чтобы выпустить горячий водяной пар. После этого снова опустил его медленным плавным движением, и заветные капли эспрессо начали капать в чашку.
Разговор с Теодором еще далек от завершения. Это было настолько сложно, что он не мог поднять вопрос без того, чтобы все снова вылилось в одну большую ссору. В то же время, он не мог не признать того, что Теодор прав. Если бы сын не вернулся домой с пистолетом, заткнутым за пояс, в ту ночь, когда выстрелили в Матильду, вероятно, никого из них сегодня не осталось бы в живых.
Он налил взбитое в пену молоко в кофе и взял чашку с собой в подвал, где миновал стиральную машину, сушилку и стеллажи и прошел между шторами, которые повесил, чтобы разделить пространство.
С той стороны совершенно другая, более уютная атмосфера. Освещение было более теплым, а бетонный пол покрыт остатками тряпичных ковриков. В одном углу стояло видавшее виды кресло с торшером и маленьким столиком, а у внешней стены — его старый письменный стол с зелеными, цвета авокадо, тумбами, от которых он почему-то все никак не мог избавиться. Большой монитор подключен к ноутбуку, и под светом настольной лампы лежал неиспользованный блокнот, стикеры для заметок разных цветов, а также коллекция недавно купленных ручек.
Соня предложила ему занять студию на чердаке. Но он был уверен, что в один прекрасный день она вернется к рисованию, и разместил свой домашний офис в подвале.
Не для того, чтобы оплачивать счета, зависать в интернете и заказывать еду на дом. Нет, это было пространство, посвященное одной единственной цели. Расследованию, связанному с действиями его собственного коллеги, криминалиста Ингвара Муландера.
Это было расследование, которое начал его покойный товарищ Хуго Эльвин и тайно работал над ним в течение нескольких лет. Теперь вся ответственность лежала на нем.
Была ли внезапная смерть Эльвина чуть больше месяца назад совсем не самоубийством, а логическим следствием того, что он слишком близко подобрался к правде о Муландере? В таком случае, Муландер не просто убил своего лучшего друга и коллегу. Он также до мельчайших подробностей инсценировал все это как трагическое самоубийство, которое Эльвин якобы совершил, страдая от проблем с гендерной идентичностью и скрывая свое желание стать женщиной. Он не просто повесил его на крюке от люстры, а еще и одел в платье и накрасил помадой, пудрой и тенями для век.
Это было далеко не все. По версии Эльвина, два года назад Муландер во время расследования убийства учеников одного из классов школы во Фредриксдале накачал бывшую ученицу этого класса, Ингелу Плугхед, наркотиками, провел ей операцию по удалению матки так, чтобы было похоже на методы преступника, а затем оставил истекать кровью в парке Рамлёса Бруннспарк. И это через несколько недель привело к тому, что она спрыгнула с башни Чернан.
И даже на этом дело не закончилось. Муландер также стоял за убийством пятилетней давности, когда некая Инга Дальберг подверглась нападению во время пробежки, также в Рамлёса Бруннспарк, а затем была изнасилована и сброшена голой в реку Роон с руками и ногами, привинченными к поддону.
Все это, а может быть, и что-то еще, он должен был расследовать параллельно с другими уголовными делами. Параллельно с тем, что они приглашали друг друга на ужины, приезжали на места преступлений и иногда работали так напряженно и тесно, что проводили больше времени на работе, чем дома со своими семьями.
Тем не менее, никто, кроме Эльвина, не предполагал, что он причастен, и тот искал вдохновения в других расследованиях, при этом подозрения падали на других людей, а не на настоящего серийного убийцу, который сидел за тем же столом и пил кофе из того же термоса, что и они.
Это казалось настолько неправдоподобным, что самое простое объяснение — Эльвин просто ошибался. И в то же время он не мог припомнить никого другого, кто мог бы лучше, чем Муландер, организовать место преступления со следами, ведущими в ошибочном направлении.
Он подумывал о том, что стоит привлечь Тувессон, чтобы было с кем обсудить свои догадки, но в конце концов пришел к выводу, что ее проблемы с алкоголем представляли слишком большой риск. Правда, она не пила весь последний месяц, но никто не знал, как долго это продлится. Достаточно одного рецидива, и это будет только вопрос времени, как быстро Муландер узнает о их наработках. Кроме того, именно он нашел ключ от ящика стола Эльвина, в котором были спрятаны все материалы расследования.
Это было два года назад, когда он занял рабочее место Эльвина во время расследования убийств в начальной школе. Пролитая чашка кофе завела его под стол, где под столешницей был приклеен ключ. Ключ, как оказалось, подходил к самому большому из трех ящиков стола. Из любопытства он отпер его, открыл и увидел, что ящик полностью забит папками с документами и толстыми конвертами.
Не обращая внимания на содержимое, он закрыл ящик и не вспоминал о нем до похорон Эльвина, на которых встретил свою старую коллегу из Стокгольма, криминалиста Хиллеви Стуббс. Оказалось, что она знакома и с Эльвином, и с Муландером. Все трое учились на одном курсе в Высшей школе полиции. Она со смехом отвергла предположение о том, что Эльвин хотел сменить пол, а это поставило под сомнение всю теорию самоубийства.
Фабиан отодвинул кофейную чашку и подошел к доске, которая была совершенно пустой и ждала, когда ее заполнят фотографиями, подозрениями и теориями. Он не хотел заносить на доску все мысли и зацепки Эльвина из его ящика, а хотел заполнить ее собственными выводами и доказательствами.
Отныне это было его расследование. Не Эльвина. И чтобы это обозначить, он повесил на доску одну из фотографий коллеги, сделанных им самим, когда тот висел на крюке люстры с накрашенными красной помадой губами, одетый в цветастое платье и серьги.
Первое, что он должен был сделать, это изучить каждую деталь в смерти Эльвина, чтобы выяснить, есть ли хоть малейшая вероятность того, что за этим действительно стоит Муландер. Поэтому он достал телефон, нашел номер Стуббс и стал ждать ответа.
Конечно, лучше, если бы он пришел к выводу, что Эльвин действительно покончил с собой, и все это было одним большим недоразумением. Тогда никому и никогда не пришлось бы выяснять, что он замышляет у себя в подвале, и они с Муландером смогут продолжать работать вместе той сплоченной эффективной командой, которой они на самом деле и были.
—
— Надеюсь, не помешал. — Он не знал никого, кого бы больше раздражало, когда ему названивают, чем Стуббс. Во время их совместной работы в Стокгольмской полиции всегда именно она брала в руки телефон, если ей что-нибудь было нужно. О том, чтобы он или кто-нибудь другой звонил ей, не могло быть и речи.
— Не помню, успел ли я рассказать, но моя дочь Матильда была серьезно ранена. На самом деле настолько серьезно, что я не был уверен, что она выживет.
— Сейчас все хорошо, и она даже приедет домой в эти выходные.
— Это точно. Как насчет тебя? Тебе нравится в Мальмё? Или скучаешь по темпу жизни в Стокгольме?
— Ты, наверное, помнишь, что на похоронах мы говорили о Хуго Эльвине.
— Это официальное объяснение, и лично я все больше сомневаюсь в этом.
— Нет, но в его квартире было много женской одежды. Трусики, лифчики, все, что угодно. Еще он был накрашен и одет в платье, когда мы его нашли. В его компьютере мы нашли много открытых страниц с информацией о смене пола и…
— Как ты можешь быть так уверена?
Если смотреть сверху, то район для беженцев в красивой местности между Клиппан и Квидинге казался одной открытой раной. Плодородные поля, которые, как большие кусочки пазлов зеленого и рапсово-желтого оттенков, вместе образовывали естественную гармонию, на самом деле выглядели так, будто кто-то специально пытался испортить весь вид.
С 1963 года, когда компания «Квидинге Стенкросс» погрузила первый ковш в эту землю, работы велись глубже и глубже, и уже полностью раскопанной оказалась область размером с полсотни футбольных полей. Все чаще звучали призывы остановить опустошение территорий и заменить это чем-нибудь другим. Но ни одно из предложений — построить парк развлечений, организовать музыкальный фестиваль или сделать торговый центр — не удалось довести до конца.
По этой причине муниципалитет Квидинге в ожидании предложения, с которым все могли бы согласиться, устроил временное убежище для размещения беженцев в одном из карьеров, оставшихся после работ многочисленных экскаваторов.
Общежитие, состоявшее из нескольких соединенных между собой бараков в два этажа, с лестницами, которые находились снаружи, занимало лишь часть площади карьера. Тем не менее оно обеспечивало жильем сто восемнадцать беженцев, большинство из которых уже ложились спать, когда полноприводный пикап медленно подъехал к карьеру с выключенными фарами.
Из машины вышли трое мужчин в темной одежде, их мягкие кроссовки не издавали почти ни звука на гравии. Было заметно, что они точно знали, что делать, и, каждый с канистрой в руке, они разошлись в разные стороны и окружили жилой район.
Как по команде, они почти одновременно открутили крышки канистр и начали выплескивать содержимое на деревянный фасад, который был выкрашен только обычной грунтовкой. Бензин бежал по дереву и капал то на гравий, то на основания бараков.
На оконные рамы вылили особенно много, а с помощью бесшумных строительных пистолетов в каждую дверь и дверной косяк забили по несколько семидюймовых гвоздей. Затем, как по сигналу, все трое достали каждый свою зажигалку.
Вся операция была закончена менее чем за три минуты.
Остальное — чистая химия.
Ей больше двухсот лет, она была сделана из белого мрамора и имела форму икосаэдра, поверхность которого состояла из двадцати равносторонних треугольников. Двадцать сторон с выгравированным номером, за исключением десятки, вместо которой была буква X.
Золотистая краска давным-давно стерлась, и постороннему человеку пришлось бы ощупывать углубления или подносить стороны к свету, чтобы увидеть результат. Сам он давно уже научился распознавать разные грани по оттенкам мрамора.
Это была его самая дорогая игральная кость, и всегда, когда он доставал ее из хлопкового мешочка, чувствовал ее тяжесть в руке.
Он положил икосаэдр в ладони, сомкнул их и начал трясти.
Двойка или больше. Этого было бы достаточно для того, чтобы взять новое задание. От того, какая из девятнадцати граней выпала бы, зависело количество дней, отсчитываемых с сегодняшнего.
Единственная сторона, которой не следовало сейчас выпадать, была единица. Если она, несмотря ни на что, выпадет, то ему придется прервать все, и ничего из того, к чему он готовился и чего так ждал, не будет сделано. Все веселье закончится задолго до того, как он успеет привыкнуть.
Полиция до сих пор не нашла даже тело из задания в Клиппан, первое в длинной красивой нитке жемчуга всех его заданий.
Прошло уже несколько недель, а о покойном старике до сих пор не было никаких известий. Очевидно, его никто не искал. И еще это было связано с тем, что тело лежало в продолговатой герметично закрытой конструкции, и трупный запах не распространялся дальше.
Похожая на кокон конструкция — следствие того, что выпала кость
Мужчина, лежавший без сознания на полу в своей гостиной, был не больше ста семидесяти восьми сантиметров ростом, поэтому без проблем поместился между двумя колесами, и с помощью нескольких натяжных ремней он закрепил его шею, руки и ноги в стальной трубе.
После этого надел большой прозрачный пластиковый пакет на одно колесо и голову мужчины и еще один — на ноги и нижнюю часть тела. И обмотал армированным скотчем концы пакетов посередине трубы. Два велосипедных колеса держали пакеты плотно натянутыми, и после трех слоев он убедился, что конструкция точно не развалится.
Довольный, он сел на пол и стал ждать. Выпавшие кости не указывали ему на это. Он сделал свое дело, но ему было интересно, как отреагирует мужчина, когда очнется от удара в затылок, и сколько времени пройдет, прежде чем углекислый газ заставит его снова потерять сознание.
Старик проснулся гораздо быстрее, чем он ожидал, и как только первый шок прошел, он попытался освободиться, пока не понял, что это невозможно. Но вместо этого он принялся кататься по полу, отчаянно пытаясь проделать дырки в пластиковом коконе.
К счастью, он подумал о том, чтобы заклеить старику рот скотчем, чтобы тот не мог прокусить что-нибудь, хотя изначально смысл, конечно, был в том, чтобы не слышать его криков. Мужчина пытался кричать и делал это все время до того момента, когда снова потерял сознание, три с половиной часа спустя.
Все это нельзя было считать ничем иным, как полным успехом, и он был так возбужден, что вышел и пробежал две мили, прежде чем смог расслабиться в горячей ванне.
На следующий день он достал свой икосаэдр, с большим волнением ожидая, когда можно будет приступить к следующей миссии. Но по какой-то непостижимой причине тот приземлился на
Но теперь, наконец, снова пришло время, и он тряс икосаэдр так долго, что холодный мрамор стал той же температуры, что и его руки. Это был момент, который он всегда сознательно затягивал. Он похож на секунды перед оргазмом, ведь только кость брошена, пути назад уже не будет.
Он закрыл глаза, разжал руки и услышал, как она с легким стуком приземлилась на натянутое войлочное покрывало и прокатилась дальше еще на какой-то дециметр, чтобы окончательно остановиться.
Он выдохнул и сразу почувствовал, как замедлился пульс. Он снова избежал единицы и необходимости все отменить. Теперь у него было новое задание, уже в эту субботу, и он мог только покачать головой в ответ на то, как кость бросала ему вызов. Но в конце концов, это же то, чего он хотел, и если сможет быть только в настоящем и отгородиться от всего остального, то, вероятно, все успеет, хоть времени и очень мало. Следующий бросок должен был выбрать жертву. Для этого он достал коллекцию шестигранных кубиков из анодированного алюминия. Он взял один и потряс в руках.
Это был так называемый предварительный бросок для определения количества кубиков, которыми он воспользуется. В данном случае выбор был между одним или двумя, при этом единица, двойка или тройка означали взять один кубик, а четверка, пятерка или шестерка — два.
Он достал еще один кубик и хорошенько потряс оба, прежде чем выкинуть их на покрывало.
Две
Он встал и подошел к карте Сконе, висевшей на стене. На карте была обведена область в форме совершенного квадрата, который, в свою очередь, был разделен на сто сорок четыре одинаковых по размеру пронумерованных квадрата. Двенадцать в ширину и двенадцать в высоту. В верхнем левом углу был Мелле, куда он в детстве ездил на автобусе купаться и прыгать в воду со скал.
В дальнем конце правого угла находился Бьернум, который был так же скучен, как и его название. В левом нижнем углу был расположен Копенгаген, который, несмотря на свое положение далеко на краю, представлял собой очевидный центр региона. В правом нижнем углу Шебо, и он не смог бы этого объяснить, но почему-то надеялся, что кости приведут его именно туда.
Однако не в этот раз, ведь четвертая колонка лежала значительно дальше на запад.
Он поднял один из кубиков, потряс его и бросил.
Другими словами, число квадратов вниз будет определяться кубиком. Он снова взял его и встряхнул еще раз, чтобы через некоторое время бросить.
Он поставил палец на квадрат и сразу же увидел, что это был Хюллинге, а когда увеличил масштаб на Гугл-картах, то понял, что выбор кости упал на торговый центр Хюллинге. В этом районе не было частных домов, что означало — он должен поехать туда, чтобы кости выбрали свою жертву.
Это будет новый опыт, и, если бы он решал сам, ему хотелось бы получить еще немного времени. Но он об этом не беспокоился. Напротив, ждал с нетерпением. Кроме того, у него уже появилась идея, как будет проходить отбор.
Двадцать шесть дней, восемь часов и двенадцать минут.
Тувессон почесала руку под часами и стала ждать, пока Лилья, Утес и Муландер усядутся за стол для совещаний.
— О̕кей, давайте начнем, — сказала она, несмотря на то, что термос с кофе только начали передавать друг другу.
— Так как у нас у всех полно дел, я подумала, что мы должны уложиться в полчаса. Так что давайте постараемся быть немногословными. Хорошо?
Лилья и Муландер кивнули и посмотрели на Утеса.
— Почему все смотрят на меня? — спросил Утес. — И кстати, может позвоним мистеру Риску и попросим его присоединиться? В конце концов, он уже больше месяца сидит дома.
— Да, но я бы предпочла этого избежать.
— А учитывая то, через что пришлось пройти ему и его семье, ему нужен отпуск больше, чем когда-либо, — сказала Лилья, покачав головой.
— А когда он снова начнет работать? — Утес попробовал кофе.
— Ближе к осени, думаю, в конце августа, — сказала Тувессон. — Пока нам придется обойтись без него. И раз уже мы затронули эту тему, то я хотела бы напомнить вам, что сегодня во второй половине дня ложусь в Тольвманнагорден, чтобы начать лечение в двенадцать этапов. Оно займет пять недель.
— Пять недель? — Муландер переглянулся с остальными.
— Я знаю, это ужасно долго, но что поделаешь?
— А что, если нам нужно будет связаться с тобой?
— К сожалению, это невозможно.
— Подождите, — сказала Лилья. — Как это невозможно? У нас сейчас в самом разгаре…
— Ребята! — Тувессон подняла вверх руки. — Я знаю, что сроки поджимают. Поверьте мне, я не хочу ничего, кроме как остаться здесь и работать с вами. Но я должна отнестись к этому серьезно и поставить во главу угла свое здоровье. Надеюсь, вы меня поймете.
— Конечно, — сказала Лилья, кивая вместе с остальными.
— Хорошо. Тогда, я думаю, мы…
— Еще кое-что, — перебила ее Лилья. — Кто в это время будет руководить расследованием?
— Я, конечно, — сказал Утес. — Кто же еще?
— Ну не знаю, — пожала плечами Лилья. — Кто-то, кто немного более…
— Утес прав, — вмешалась Тувессон. — Он будет руководить расследованием, и я надеюсь, вы все позаботитесь о том, чтобы все прошло как можно более гладко.
— Немного более что? — Утес повернулся к Лилье.
— Ничего. Забудь. Все пройдет отлично.
— Итак, начнем с разыскиваемого «Вольво». У нас есть его следы?
— К сожалению, пока ничего, — ответила Лилья.
— Я думаю, он брошен где-нибудь за пределами Бьюва, — сказал Утес. — Если бы он катался на нем по округе, мы бы давно его нашли.
— А камеры слежения? Вы уже начали просматривать записи с них?
— Пока нет. Мы все еще ждем несколько записей, но как только закончим здесь, это будет главным приоритетом. Надеюсь, машина засветилась на одной из камер.
Тувессон кивнула и потянулась за одним из термосов с кофе.
— Этот пустой, на вот, возьми, — Утес протянул ей другой термос. — Кстати, есть ли новая информация о пожаре в общежитии рядом с Квидинге?
Тувессон покачала головой, наполняя свою чашку.
— По-прежнему три человека считаются погибшими. Что, как бы абсурдно это ни звучало, можно считать хорошей новостью, учитывая то, чем все могло закончиться. Вопрос в том, можно ли сказать, что это был прямой ответ на пожар у «Шведских демократов»? Ирен, а ты как думаешь? Ты была там, когда это случилось.
— Это не может быть ничем иным, как ответом правых экстремистов.
— Что вовсе не означает, что в этом деле замешаны именно «Шведские демократы», — сказал Утес, поднимая палец.
— Это зависит от того, что ты имеешь в виду под «замешаны». Именно они разместили адреса всех общежитий на своей странице в «Фейсбуке». К тому же, не знаю, стала ли бы я называть то, что произошло у «Шведских демократов», пожаром. Даже пожарная сигнализация не успела сработать.
— Пожар остается пожаром, кто бы ни держал спички.
— Прости, но что, черт возьми, ты имеешь в виду?
— Только потому, что кто-то не согласен со «Шведскими демократами» в их политических взглядах, а преступник, возможно, принадлежит к мусульманскому меньшинству, вы не можете просто проигнорировать это дело и притвориться, что ничего не происходит.
— Конечно не можем, и я не игнорирую.
— Именно это ты и делаешь. Пытаешься высмеять всю эту ситуацию и подшучиваешь по поводу сигнализации, которая не сработала, и все такое. Но пожар — это пожар, независимо от твоей политической позиции.
— Конечно, это так. Я просто хочу сказать, что размер пожара несоизмерим со всей шумихой, которая поднялась в средствах массовой информации. Этот Ландерц был на первой полосе каждой газеты и получил в два раза больше внимания, чем поджог в общежитии.
Утес пожал плечами.
— Какое это имеет отношение к нашему расследованию?
— Нет, так дело не пойдет. — Лилья встала, как будто была слишком взвинчена, чтобы сидеть. — Это звучит так, как будто ты — один из «Шведских демократов», и, конечно, имеешь полное право быть им. Но, если мы собираемся работать вместе в этом расследовании, мне нужно знать, на чьей ты, черт возьми, стороне.
— Моя политическая позиция тут совершенно ни при чем. Напротив, именно твои политические взгляды мешают тебе быть объективной и спокойно заниматься расследованием.
— Это мне мешают? Ты все еще всерьез веришь, что это не имеет никакого отношения к расизму?
— Ирен, тебе действительно нужно успокоиться, — сказала Тувессон. — Утес прав. Наши политические взгляды не имеют никакого отношения к работе. Если у тебя с этим проблемы, боюсь, мне придется попросить тебя уйти.
Лилья ничего не ответила, но посмотрела на остальных так, словно действительно собиралась покинуть совещание. Но потом она коротко кивнула и снова села.
— Ладно, — продолжила Тувессон. — Вернемся к тому, о чем мы говорили, — пожар у «Шведских демократов». Есть ли вообще какие-нибудь подозреваемые?
— Расследование ведет полиция в Бьюве, — сказала Лилья.
— Хорошо, сможешь с ними связаться и узнать, к чему они пришли? Многое говорит о том, что это было прямым результатом убийства Мунифа Ганема.
Лилья едва заметно кивнула и сделала пометку в своем блокноте.
— Тогда предлагаю перейти к прачечной. Ингвар, как у вас дела? Вы что-нибудь нашли?
— Пока только кучу отпечатков пальцев, пятна крови и волосы. Совсем не удивительно для прачечной. Но если спросишь меня еще раз до обеда, мы там уже закончим.
— Поняла, продолжайте. Утес, ты успел рассмотреть подробнее Самиру и ее семью??
— Да, и в базах уголовных дел на них ничего нет. Напротив, они оказались образцовыми гражданами. И мать, и отец работают в здравоохранении и свободно говорят по-шведски, несмотря на то, что приехали сюда всего три года назад.
— Вот видишь, — сказала Лилья, наливая себе кофе в чашку. — Так тоже бывает.
— Напротив, я все еще далек от убеждения, что мотив именно расистский. — Утес предупреждающе поднял руку, не сводя взгляда с Лильи. — И прежде чем ты выплеснешь кофе мне в лицо, я буду признателен, если выслушаешь то, что я хочу рассказать.
— Ты можешь быть абсолютно спокоен. Я предпочитаю его выпить.
— Утес, рассказывай. Каков мотив? — спросила Тувессон.
— Педофилия.
Тувессон задумчиво кивнула.
— Сколько ему было лет?
— Одиннадцать. — Лилья повернулась к Утесу. — Почему педофилия? Насколько я поняла, нет никаких доказательств того, что это было связано с сексом.
— Что-нибудь слышно от Косы? — спросил Муландер.
— Да, я встречалась с ним вчера. Хорошо, что ты спросил, я ведь забыла показать вам это. — Тувессон протянула несколько фотографий, на которых мальчик, Муниф Ганем, лежал на блестящем металлическом резекторском столе. — Должна сказать, я никогда не видела, чтобы Коса был так впечатлен.
— Это не трудно понять. — Лилья посмотрела на одну из фотографий, где хрупкое тело было выпрямлено настолько, насколько это было возможно, но все равно лежало в позе эмбриона с ногами, согнутыми в неправильном направлении. — Страшно представить, насколько ему было больно.
— Он установил причину смерти? — спросил Муландер.
Тувессон кивнула.
— Внутренние кровотечения. Весьма многочисленные. Что делает все еще хуже, чем можно было подумать.
— В каком смысле?
— Это значит, что он умер от включенного режима отжима в машинке, а не при полоскании, как можно было бы подумать. Хотя воды в легких очень много.
— О боже… — Лилья отложила фотографию и обхватила голову руками.
— Подожди, но я что-то не понимаю, — сказал Утес. — Конечно, это ужасно. Но что там может быть еще хуже?
— Ингвар. — Тувессон повернулась к Муландеру. — Эта программа ополаскивания, которую использовал преступник. Сколько примерно времени она работает до начала самого отжима?
— Точно не знаю, минут пятнадцать-восемнадцать, я думаю. — Муландер пожал плечами и попробовал кофе.
— Вы хотите сказать, что прошло четверть часа, прежде чем он… — Утес замолчал и, казалось, ушел в свои мысли.
— Понятно. Он нашел что-нибудь интересное? — Спросил наконец Муландер. — Например, следы сексуального насилия.
— Насколько мне известно, нет. Но вы же знаете, насколько Коса немногословен, прежде чем закончит работу. Так что педофилия вполне может быть мотивом. Странно, что мы не подумали об этом раньше.
— У тебя есть подозреваемый? — спросила Лилья.
— Да, вот этот. — Утес включил проектор под потолком и подсоединил его к компьютеру, после чего все увидели на стене фотографию полноватого мужчины с прилизанными волосами, с усами и очками. — Эти фотографии я нашел на его странице в «Фейсбуке».
— Красавчик. Кто это?
— Бьерн Рихтер. Это тот парень, о котором я тебе говорил по телефону. Он живет на втором этаже того же подъезда и работает воспитателем в детском саду в Солросене.
— Точно. Тот, про которого ты сказал, что он точно ненормальный, но не мог объяснить почему.
— Ты серьезно говоришь, что вот этот работает в детском саду? — спросила Тувессон.
— На самом деле у них постоянная нехватка педагогов-мужчин, поэтому они легко устраиваются на работу, — объяснила Лилья.
— Мы не должны ни о ком судить по внешности, — сказала Тувессон. — Но я бы, наверное, не решилась отправить туда своих детей.
— Вы еще не видели худшего, — Утес показал следующую фотографию.
На ней был мужчина, сидящий на диване с целлофановым чехлом в комнате, которая, по всей видимости, была его гостиной. Он был окружен сотнями фарфоровых кукол. На следующей фотографии он также позировал с кучей кукол, но на этот раз находился в спальне и лежал, укрытый розовым одеялом, в двуспальной кровати.
Запах помещения, которое слишком долго было закрыто, ударил в ноздри Фабиана, когда он открыл дверь в квартиру Хуго Эльвина. Он зажег потолочный светильник, оказавшийся слишком слабым, и впустил Хиллеви Стуббс.
Так же, как в тот день ровно месяц назад, когда он был там с Муландером и они нашли Эльвина мертвым. Тот висел на крюке люстры, накрашенный и одетый как женщина. Никакого реального расследования так и не было проведено, ведь Коса после судебно-медицинской экспертизы сказал, что по всем признакам это может быть только самоубийство.
Это был первый раз, когда он посетил квартиру с тех пор, и чтобы убедиться, что никто не проник внутрь и не уничтожил улики, он позаботился о смене замков и из собственного кармана оплатил арендную плату до августа.
— Неудивительно, что он был в депрессии. — Стуббс оглядела мрачную прихожую с бежевыми обоями и картинами в рамах, изображавшими родной город Эльвина Симрисхамн. И точно так же, как сам Фабиан, когда он в первый раз зашел в квартиру, она застряла у одной из черно-белых фотографий, где мальчик в платье помогал матери развешивать белье. — Я бы тоже впала в депрессию, если бы жила вот так.
Единственное, что он ей сказал, — ей надо посмотреть своим взглядом криминалиста, и понять, не отреагирует ли она на что-нибудь. Ничего о том, что он подозревал Муландера, и ни слова, что никто не знал об их визите сюда.
После недолгих уговоров она согласилась приехать, но ясно дала понять, что взяла полдня отпуска не для того, чтобы работать, а чтобы съездить к другу в Харлесе, и поэтому у нее было на все про все не более получаса.
— И все же я, честно говоря, не понимаю, что можно добавить, когда здесь уже побывал ваш Муландер? — продолжала она, проходя вглубь квартиры. — Говорите, что хотите об этом человеке, но он, несомненно, один из лучших в стране.
— Как я уже сказал по телефону, это дело было отнюдь не в приоритете. — Фабиан закрыл за собой дверь и двинулся дальше.
— Понятно, но если нет подозрений о насильственной смерти, то приоритет и не важен.
— Дело в том, что у нас тогда было много работы с одним расследованием. Оно было настолько сложным и обширным, что забирало все наши силы. И к тому же даже самые лучшие иногда допускают промахи, не так ли?
— Я сказала «
— Это не здесь, — сказал он, не получив никакой реакции. — Он висел там, в другой комнате. Если ты пойдешь за мной, я…
— Пожалуйста, можешь заткнуться?
Фабиан слишком хорошо знал Стуббс, чтобы обижаться. Ее резкость была всего лишь признаком того, что она сосредоточена.
Через несколько минут она повернулась к нему и кивнула, после чего он повел ее дальше по коридору, в спальню, где кровать была так же идеально заправлена, как и в прошлый раз. Компьютер остался стоять на маленьком столике у окна, выходящего на улицу Здоровья, которая, несмотря на свое название, была самой канцерогенной улицей Хельсингборга.
— Вот кое-что из одежды, о которой я тебе рассказывал. — Фабиан открыл один из шкафов, заполненный женским нижним бельем, париками, платьями и туфлями. — И компьютер у окна с историей поиска. Включить его?
— Нет. — Стуббс прошла дальше мимо тяжелых бордовых штор, которые были раздвинуты в стороны.
Фабиан последовал за ней в самую дальнюю комнату, где в углу перед стеной, заставленной книгами, стоял диван. За исключением того, что Эльвин больше не висел на крюке, все выглядело так же, как и в тот раз, когда он и Муландер были здесь.
Он изучал Стуббс, пока она ходила вокруг и впитывала атмосферу. Иногда с открытыми глазами, изучая какую-нибудь мелкую деталь, но часто и с закрытыми. На этот раз он не собирался прерывать тишину. Фабиан подошел к книжной полке и присел на корточки перед рядом фотоальбомов на нижней полке.
Он уже однажды просмотрел альбомы, но не нашел ничего интересного. И все же его тянуло именно сюда.
Альбомы были помечены датами, и он вытащил первый, на корешке которого было написано «62–68». Он помнил, что разворот за разворотом альбомы были заполнены фотографиями из детства Эльвина. Большинство из них показывали его семилетним, когда он занимался всем, чем угодно, начиная от стрельбы из лука, игры в футбол и рыбалки, до переодеваний в ковбоя и игр с конструктором «Меккано».
На некоторых снимках он был вместе с родителями, на других — с сестрой, которая теперь жила в Швейцарии. По словам Муландера, Эльвин перестал с ней общаться из-за наследства родителей, и когда она даже не подумала о том, чтобы приехать и поприсутствовать на его похоронах, он решил, что в этом была доля правды.
На одном из разворотов отсутствовала одна фотография, а на другом — еще одна. Он помнил такое по старым альбомам своих родителей, в которых многие фотографии имели тенденцию отклеиваться и лежать там и сям. Но здесь не было ни одного отдельно лежащего снимка, ни в альбоме, ни в самом дальнем углу полки, и внезапно его осенило, что же он на самом деле искал.
— Ну, и что ты хочешь, чтобы я сказала? — спросила Стуббс, а он принял решение подождать, пока они все закончат, и поставил альбом на место.
— Все, что угодно, — сказал он, вставая. — Все, что пришло тебе на ум.
— Фабиан, если ты ждешь, что я найду какое-то указание на то, что это было самоубийство либо убийство, то я должна, к сожалению, тебя разочаровать. — Она посмотрела на часы на руке. К тому же, мое время заканчивается.
— Но ты же должна была увидеть что-то…
— Я не слепая, — перебила его Стуббс. — Я вижу многие вещи. Но ничего, что помогло бы тебе начать серьезное расследование. Ведь в этом все дело, не так ли?
— Может и не так. — Фабиан подошел к ней. — Давай на несколько минут представим, что это было не самоубийство.
Стуббс вздохнула и снова посмотрела на часы.
— Хорошо… Но сделаем все быстро. Можем начать с фотографий, которые ты отправил мне по электронной почте. Насколько я могла судить, он весил больше ста килограммов. Уже здесь возникает проблема. Даже просто поднять его трудно, если вообще возможно. Потом нужно преуспеть с тем, чтобы повесить его на крюк. Добавьте к этому тот факт, что он, вероятно, будет оказывать большое сопротивление и бороться за жизнь, если только не находится без сознания. Кстати, было ли вскрытие?
Фабиан кивнул.
— Были ли какие-нибудь травмы головы, свидетельствующие о насилии?
— Нет.
— А токсикологическое исследование?
— Там тоже ничего необычного.
— Значит, ударов по голове он не получал и наркотиками его не накачивали. Ты же сам это сказал.
— Единственное, что мы знаем наверняка, это то, что он не был накачан наркотиками непосредственно в момент смерти, — сказал Фабиан. — Но это не значит, что его не могли накачать, когда он был подвешен, а потом оставить в живых, пока он…
— Подожди, в смысле подвешен?
— Да, или был подтянут с помощью какого-то противовеса, если предположить, что преступник был один.
Стуббс рассмеялась и покачала головой.
— Черт возьми, это звучит как какая-то фантастика.
— Но ведь вполне возможно, правда?
— Да, сегодня все вполне возможно. Но не факт, что правдоподобно.
— Хорошо, но послушай вот что: сначала его накачали наркотиками до бессознательного состояния и связали ему руки за спиной. Затем подняли. Может быть, в какой-нибудь упряжи или еще в чем-нибудь, чтобы не сразу задохнулся. Тогда можно было спокойно накинуть петлю ему на шею и ждать, пока он проснется.
— Ага, а когда он проснется?
— Ну, тогда можно было оставить его висеть и, возможно, давать ему воды, пока снотворное не выйдет из организма. После этого остается только перерезать ремни упряжи и позволить силе притяжения сделать свою работу.
Стуббс пожала плечами.
— В моих ушах это все еще звучит как плохой фильм в три часа ночи. Но ладно, не буду той, кто я есть. Да, это возможно. Примерно так же, как выиграть в лотерею.
— И все же кто-то выигрывает каждую неделю.
— Да, но сейчас я имела в виду совсем другое.
— Я тоже это понимаю и слышу то, что ты говоришь. Но мы договорились подумать вместе. Ты сказала, что увидела много разных вещей. Я бы с удовольствием послушал, что именно ты заметила. Кроме того, до твоего отъезда осталось шесть минут.
— Ты всегда был такой упрямый? — Стуббс вздохнула, но все же еще раз обвела взглядом комнату. — Ладно, возьмем книги в шкафу. Почему все названия кроме «О маскулинности», «Переопределение реальности» и «За пределами пурпурного», расположены в алфавитном порядке?
— Что? Ты имеешь в виду…
— Я ничего не имею в виду. Но разве не было бы более естественно, если бы его книги о трансах были собраны на одной полке и там расставлены в алфавитном порядке, как и другие, а не так, как сейчас, расставленные наугад среди других книг? Это не доказывает ни того, ни другого. Я просто считаю, что это немного странно. А теперь еще. Эти платья вон там, в шкафу. Они по меньшей мере на четыре-пять размеров меньше, чем нужно было Эльвину.
— Ты думаешь, что они не его. Что кто-то другой положил их туда.
— Это только одна из моих мыслей. Они определенно могли принадлежать Эльвину, может быть он планировал похудеть перед операцией по смене пола, хотя мне невероятно трудно такое представить. Есть еще кое-что. Иди и посмотри.
Фабиан пошел вместе со Стуббс к дивану в дальнем конце комнаты, присел на корточки и посветил на пол маленьким фонариком.
— Видишь отметины? — Она направила поток света на одну из отметин на полу.
— Да, наверное, это от дивана или еще чего-нибудь.
— Именно. Когда проходит много лет, то часто остаются такие штуки. Особенно когда у тебя нет защитного покрытия для пола.
Фабиан кивнул, хотя и не совсем понял, куда она клонит.
— Но под ножками дивана, как ни странно, нет ни отметин, ни защиты.
Она осторожно приподняла диван, чтобы продемонстрировать это.
— Может, он поменял мебель прямо перед тем, как покончить с собой, чтобы квартира выглядела приятнее, ведь он знал, что мы придем сюда.
— Да, может, и так. Проблема в том, что отметины на полу ни к дивану, ни к какому-либо другому предмету мебели в этой квартире не подходят. Это говорит о том, что он относительно недавно заменил другую мебель на эту, чтобы иметь дома модную обстановку, как у многих трансов. Хотя это не то, на что я бы потратила свою энергию, если бы собиралась убить себя.
Стуббс встала вместе с Фабианом.
— Конечно, здесь есть странности. Но вряд ли их достаточно, чтобы начать целое расследование. Кроме того, не хватает самого главного — мотива. — Она всплеснула руками. — Думаю, твои часы идут неправильно, потому что, согласно моим, я опоздала на две минуты и уже должна идти.
Если у него и было что-то, так это мотив. Но он не мог рассказать ей об этом. По крайней мере, пока. Он вышел из квартиры вслед за Стуббс, поблагодарил за помощь и пообещал заехать с булочками к кофе, когда в следующий раз будет проезжать мимо Мальмё.
Оставшись один, вернулся в прихожую к фотографии в рамке, на которой мальчик в платье помогал матери развешивать белье. Конечно же, это был Эльвин в детстве, и, конечно же, это была его мать. Даже платье он узнал по фотографиям его сестры.
И все же он был убежден, что это далеко не вся правда. Он снял фотографию с крючка, взял альбом, где не хватало двух фотографий, и вышел из квартиры.
Лилья сидела за одним из освещенных рабочих столов в лаборатории Муландера на нижнем этаже, поглощенная четырьмя мониторами, на которых было видно, как пассажиров вносит и выносит из поезда и дальше по платформе на станции Бьюв.
Четыре записи с камер наблюдения, которые работали параллельно и показывали, что даже в таком маленьком городке как Бьюв движение в час пик заполнено лицами, спинами, детскими колясками и ходунками на колесах, которые должны были успеть войти или выйти прежде, чем двери снова закроются и поезд двинется дальше.
Даже чтобы просто сфокусировать взгляд, когда смотришь хотя бы на один из них, требуется немалая концентрация. Смотреть на все четыре монитора, не упуская ничего важного, было почти невозможно. С другой стороны, детальное изучение одной записи за раз заняло бы слишком много времени.
По крайней мере, она знала, что ищет.
Потому что где-то в толпе путешественников должен быть человек в бежевой куртке с символом «Шведских демократов». Если не в этом поезде, то в следующем или в следующем после него.
Прямо у нее на глазах ему удалось сбежать на украденном оранжевом «Вольво» модели 240. Одиннадцать минут спустя, то есть в 11:46, тот же оранжевый автомобиль был зафиксирован, когда проезжал мимо камеры наблюдения на заправочной станции «OKQ8» в Осторпе к северу от Бьюва. Это, в свою очередь, означало, что преступник не был жителем Бьюва, и либо прибыл на личном автомобиле, который вынужден был, по понятным причинам, бросить в городе, либо поездом.
Вариант с личным автомобилем они могли исключить с помощью одного из помощников Муландера, который все еще находился на месте преступления. Он должен был обойти округу и отметить регистрационные номера всех машин, которые находились поблизости от дома мальчика. После этого Муландер должен был найти адреса и фотографии каждого из владельцев авто. Оказалось, что все они прописаны в Бьюве, и ни один из них не был похож на человека с улыбкой с их фоторобота.
Дверь открылась, и в комнату вошел Утес.
— Я поговорил с садиком в Солросене, и они могут подтвердить, что Бьерн Рихтер был там с семи утра до времени, когда умер Муниф.
— Это сосед с куклами? — спросил Муландер.
— Совершенно верно. Я также пообщался с некоторыми из родителей, и все подтверждают, что он был там, когда они оставляли утром детей. К тому же они единогласно заявили — он лучшее, что случилось с Солросеном за последние годы. По их словам, никто так хорошо не ладит с детьми, как Бьерн.
— Тогда вычеркиваем педофилию? — спросил Муландер.
— По крайней мере, пока. У тебя тут как дела?
Лилья надеялась, что Муландер ответит, и она сможет спокойно продолжать, не отвлекаясь. Но он промолчал, и Утес подошел и встал позади нее, как старый учитель, который должен убедиться в том, что она писала сочинение без ошибок. Конечно, на бумаге именно он руководил расследованием теперь, когда не было Тувессон. Но то, как он пытался командовать ею все утро, выглядело ужасно жалким.
— Ирен? Ау! Я задал тебе вопрос.
Он и вправду сейчас дотронулся до ее плеча или ей показалось? Да, именно это он и сделал. Что будет дальше? Погладит ее по голове и попросит принести кофе? Она сделала над собой усилие, чтобы не поддаться желанию развернуться и залепить ему пощечину.
— Ты можешь быть абсолютно спокоен, — сказала она вместо этого, не отрывая взгляда от монитора, хотя в данный момент ничего не видела. — Я обещаю, что дам вам знать, когда найду его.
Лучше всего было не заморачиваться, пустить все на самотек и продолжать делать свою работу. Что бы он ни говорил и как бы ни старался играть роль босса, она не собиралась сдаваться, пока не найдет человека с надменной улыбкой.
Она только что закончила с поездом, который прибыл вчера утром в 07:16 из Осторпа, и теперь изучала пассажиров, сошедших с поезда в 07:33 из Хельсингборга.
— Время идет…
— Да, я знаю сколько времени, если тебя это интересует.
Он явно не думал сдаваться.
— Не будь такой обидчивой. Нравится тебе это или нет, но ответственность теперь лежит на мне. И я думаю, тебе пора начать искать что-то другое.
— Что другое? — Черт, теперь ей пришлось поставить записи на паузу. — Я отлично знаю, кого ищу, и это не «кое-что другое». Ты же и сам можешь этим заняться!
— А что, по-твоему, я делаю? И Ингвар. — Утес кивнул в сторону Муландера, который тоже сидел и смотрел на экран, где воспроизводилась запись с камер наблюдения. — Но работа настолько обширна, что я считаю, ты тоже должна подключиться.
Тувессон не было всего несколько часов, а она уже скучала по ней. И по Фабиану, почему он не может быть здесь? По крайней мере, у Утеса был бы еще кто-то, кого можно доставать.
— Утес, — начала она и сразу почувствовала, как раздражение просачивается сквозь ее попытку улыбнуться. — Я помогу вам, как только найду его, выясню, каким поездом он прибыл, запрошу записи с камер наблюдения с этого поезда, увижу, где он сел, выясню, какие там есть камеры наблюдения и всю необходимую информацию, чтобы мы могли его арестовать. Тогда я обещаю начать искать «что-то другое».
Утес вздохнул так тяжело, что она почувствовала запах кофе, который он только что выпил, и яйца, которое, вероятно, съел на завтрак.
— Ирен, это, конечно, здорово. Но теперь он не единственный наш след.
— Ну, вообще-то как раз единственный. Сейчас он — наша самая сильная карта.
— Может, и так. Но это вовсе не значит, что виноват именно он.
— Так кто же, по-твоему, виновен в угоне машины и покушении на убийство Ральфа Хьоса?
— Ну, хорошо. Теперь я говорю о…
— Во-вторых, — перебила его Лилья. — Все его поведение говорит о том, что он виновен. Взять хотя бы побег. Если он ни в чем не виноват, зачем тогда убегать?
— Не знаю. — Утес пожал плечами. — Многие ведут себя странно, как только видят полицейского. Взять хотя бы моих соседей. Если они стоят и разговаривают на улице, а я выхожу из дома, чтобы забрать газету или что-нибудь еще, так они…
— И что они? Убегают, режут людей и забирают их машины?
— Нет, но…
— Вот именно. В-третьих, у нас есть его отвратительно довольная улыбка.
— И с каких это пор мы стали приравнивать довольную улыбку к основанию для предъявления обвинений? — Утес посмотрел в сторону Муландера. — Ингвар, ты не мог бы мне помочь?
— Нет, разбирайтесь сами, — сказал Муландер, не отрывая глаз от монитора.
— Я понимаю, что мы не можем считать улыбку доказательством совершения преступления, — сказала Лилья. — Но ходить вокруг и глумиться над тем, что только что произошло… — Она покачала головой.
— Может, он не знал, что произошло.
— Утес, подойди сюда и посмотри на это, — сказал Муландер.
Утес развернулся к Муландеру, и таким образом дал Лилье шанс нажать на «Воспроизведение» и вернуться к потоку людей на экранах. И почти сразу же монитор в дальнем левом углу привлек ее внимание. Она периодически видела что-то, что заставляло ее перематывать назад и подробно изучать кадр за кадром. Но на этот раз все было по-другому.
— Видишь вон тот красный «Сеат»? — продолжил Муландер, указывая на красную машину, задняя часть которой только что появилась в левой части кадра.
— Да, и что с того?
— Он стоит немного за пределами парковки, но теперь посмотри сюда.
Внезапно зажглись задние фары, после чего машина мигнула и исчезла из поля зрения.
— Как видите, часы показывают 08:20, что соответствует времени убийства.
— Где находится эта камера слежения?
— Рядом с банкоматом на улице Норра Сташунсгатан, примерно в двадцати метрах оттуда.
Лилья не могла видеть лица мужчины, потому что он вышел из вагона с опущенной головой. Кроме того, камера была наклонена немного вверх. Но ей было достаточно заметить белые как мел кроссовки, джинсы с высокой посадкой и бежевую куртку, чтобы быть уверенной — это он.
— Попробуй отмотать назад и посмотреть, можно ли разглядеть номер, — сказал Утес.
— Нет необходимости, — сказал Муландер. — Я уже это сделал.
— И?
— HUT 786. Это арендованный автомобиль из «Херц» на улице Густав Адольфсгатан на юге Хельсингборга.
Утес повернулся к Лилье.
— Не знаю, что ты думаешь, а я считаю, что вот такие данные — это именно «то другое», что стоит проверять. У меня самого уже длинный список, так что, если ты займешься этим, я буду очень благодарен.
— Конечно, — сказала Лилья. — Но, если тебе интересно, я его нашла.
— Да ладно? — Утес подошел к ней и наклонился к монитору, на котором застыло изображение мужчины в синих джинсах и бежевой куртке. — Но тут даже его лица не видно.
— Но это он. Я знаю, что это он. Смотри сюда.
С помощью нескольких быстрых команд она щелкнула ссылку на запись на соседнем мониторе.
— Это из торгового центра, когда я гналась за ним. — Она потянула флажок перемотки, пока он не встал на 2012-06-13 11:42:53, после чего нажала кнопку воспроизведения.
На мониторе показался человек, за которым она гналась накануне. Он вбежал в кадр сбоку и продолжил движение прямо по улице, где его сбил оранжевый «Вольво», который сразу же затормозил и остановился, а мужчина упал на капот, ударился о лобовое стекло, а потом свалился на землю.
— Видишь? Точно такая же одежда.
Утес кивнул, а тем временем из машины вышел водитель, Ральф Хьос, и склонился над неподвижно лежащим на асфальте человеком.
— Кроме того, время совпадает. Он прибывает поездом из Хельсингборга в 07:33, а через двадцать пять минут Муниф покидает квартиру.
Удар был нанесен так быстро, что его легко было не заметить, если не знаешь. В кадре рука лежащего человека, которая внезапно нанесла удар, и Ральф Хьос, сползший на землю, в то время как другой встал, вытер маленький нож об одежду жертвы, сел в машину и уехал. Через несколько секунд появилась Лилья и поспешила к истекающему кровью мужчине.
— Ты права, это точно он, — наконец сказал Утес. — И как ты и сказала, теперь мы можем запросить данные камер наблюдения из этого поезда и посмотреть, откуда он приехал. Но это не мешает нам, как уже было сказано, искать и другие вещи.
— Да, я это поняла и обещаю еще раз просмотреть все материалы и проверить, не найду ли что-нибудь еще.
— Правда? — Утес выглядел искренне удивленным.
— Да, теперь, когда мы его нашли, я чувствую себя намного спокойнее. Кроме того, я согласна с тем, что еще слишком рано ставить точку в расследовании и перестать рассматривать другие версии.
Утес выдохнул, хотя в его глазах все еще светилась неуверенность.
— Все в порядке. Главное, чтобы мы полностью не упустили второй след.
— Когда закончите, может, подойдете сюда и посмотрите на это? — позвал Муландер, помахав им.
Кадры записи, которые он показал, были с той же заправки в Осторпе, где они видели проезжавший мимо оранжевый «Вольво». Запись была сделана вчера, но значительно позже, днем, точнее в 15:54:43. На этот раз в кадре был темно-синий «Мерседес», но он не проехал мимо, а свернул на заправку.
Из машины вышли двое мужчин в темных куртках с накинутыми капюшонами и палестинскими платками на лицах. Один из них вставил кредитную карту в автомат и набрал свой ПИН-код, в то время как другой достал из багажника канистру.
— А что написано на куртках? — спросила Лилья, пока двое мужчин наполняли канистру бензином.
— ММК, — сказал Муландер.
— Мусульманская молодежь Клиппана. — Утес покачал головой. — Хорошая идея — надеть именно такие куртки, когда нужно идти поджигать офис «Шведских демократов» в Бьюве. Возможно, они хотели показать, откуда они, но при этом не решились раскрыть личность.
— Я бы не придавал большого значения этим курткам, — сказал Муландер. — Номер машины значительно интереснее.
— Именно об этом я только что подумал, — сказал Утес. — Ты уже проверил его?
Муландер взглянул на Утеса, но у него не хватило сил еще и вздохнуть.
— Тогда извини.
— А вот и владелец. — Муландер щелкнул по картинке, которая развернулась на весь экран, и повернулся к остальным.
Хотя Лилья сразу узнала его, и они виделись вчера, прошло несколько секунд, прежде чем она поняла, что это шведский демократ Зиверт Ландерц.
Зиверт Ландерц был прописан в доме № 10 по улице Окервеген в Сондраби к востоку от Клиппана. Этот район так отчетливо напомнил Лилье жилой район Персторпа, в котором она жила, что у нее сразу же испортилось настроение. Очевидно, так и должен был жить шведский демократ. Не менее очевидно, чем то, что ей и Хампусу нужно поскорее было переезжать. Неважно куда, лишь бы она могла не видеть все эти флаги Сконе.
Не говоря уже о батутах. Почти на каждом участке обязательно стояла эта махина. Но прыгающих детей видно не было. Они, вероятно, лежали в своих постелях, и им читали «Майн Кампф» вслух вместо сказки на ночь.
— Вот он. — Утес кивнул в сторону дома на угловом участке перед ними, остановился у обочины, заглушил двигатель и отстегнул ремень безопасности.
Тем временем Лилья посмотрела в бинокль, изучая выкрашенный белой краской дом, стоящий посреди ровного участка с батутом и двумя флагштоками с флагами Сконе и Швеции.
— Ирен? Ты идешь?
— Подожди. Похоже, входная дверь открывается.
Действительно, вскоре показались две фигуры, которые вышли и направились к гаражу.
— Ты видишь, кто это?
— Высокий — это не кто иной, как Ландерц собственной персоной. Второго я не узнаю, но думаю, это его сын.
— Тогда, может быть, мы возьмем их сейчас, пока еще не слишком поздно? — Утес открыл водительскую дверь.
— Или поедем за ними и посмотрим, куда они направляются?
Утес остановился, задумался на несколько секунд, после чего закрыл дверь и с каменным лицом пристегнул ремень безопасности. Затем он подождал, пока темно-синий «Мерседес» выехал из гаража и двинулся на восток по Ведбивеген, после чего повернул ключ зажигания и поехал за ним. И все это без единого слова, что было для него в высшей степени необычно.
Лилья без труда поняла, что он злился на нее.
Она бы тоже злилась, если бы оказалась в подобной ситуации. Но правда заключалась в том, что она не доверяла ему как руководителю. Как офицеру полиции и следователю — да. Она не знала никого, кто был бы таким же ревностным и настойчивым, как Утес. Но никаким лидером он не был, и все это знали, кроме, наверное, его самого. В попытке заполнить образовавшуюся мучительную тишину она включила радио.
— Нет, так дальше дело не пойдет, — сказал Утес, тем самым нарушив длительное молчание и выключив радио. — Уже сумерки, и я должен сократить расстояние, если мы хотим увидеть, куда они свернут на 21-м шоссе.
— Все в порядке. Ты здесь главный.
— Я знаю. — Утес увеличил скорость. — Я просто хотел предупредить тебя и избежать ненужной болтовни.
Лилья собралась спросить, кто же это все время болтает, но вместо этого ей удалось выдавить улыбку и кивнуть в тот самый момент, когда Утес затормозил позади машины Ландерца, остановившейся у шоссе 21 с включенным левым поворотником в ожидании разрыва.
— Кстати, ты ничего не слышала о Фабиане? — спросил Утес через некоторое время.
— Нет. А ты?
— Нет.
Повисла пауза, а тем временем машина перед ними свернула на магистраль, и Утес мог следовать за ней в направлении Персторпа, где они свернули направо на гораздо более узкую улицу Густавсборгсвеген. До этого дорога была загружена автомобилями, а теперь не было видно других машин кроме них и «Мерседеса» впереди.
Они были так далеко от города, что ехали уже больше пяти минут, а ни одного дома так и не встретилось им на пути. Наконец впереди загорелись стоп-сигналы.
— Что скажешь? — Утес затормозил и посмотрел вслед «Мерседесу», который свернул налево и ехал дальше по узкому переулку. — Не ведет ли он на частную территорию?
Лилья кивнула. Впервые за долгое время она была согласна со своим коллегой. Дорога без сомнения вела к какой-то ферме, и если бы они свернули на нее, то стало бы понятно, что они преследуют «Мерседес».
Утес еще больше снизил скорость, видимо, в ожидании того, что она скажет, что делать. Она уже собиралась попросить, чтобы он ехал вперед и припарковался через сотню метров, когда увидела в боковом зеркале две машины с включенными слева поворотниками.
— Поезжай за ним.
— Уверена?
— Нет, но, по-видимому, и наш «Мерс», и обе машины сзади едут вперед, так что нам нечего терять. — Она кивнула в сторону машины, которая начала их обгонять.
Утес свернул на проселочную дорогу, которая тянулась на несколько сотен метров вперед по аллее, пока она не закончилась большим полем, засыпанным гравием, где стояло около сорока припаркованных автомобилей и мотоциклов.
Зиверт Ландерц и его сын уже припарковались и теперь направлялись к факелам, которые горели, поставленные в ряд, в сумеречной темноте.
— Так. И что теперь? — спросил Утес, как только нашел свободное место.
— Узнать, где мы. — Лилья уже выходила из машины. — Но если хочешь, можешь подождать здесь. — Она закрыла дверь прежде, чем он успел ответить, и направилась к факелам. Идти одной могло быть опасно. Но сейчас она предпочла бы что угодно, лишь бы находиться подальше от Утеса.
К сожалению, дверь машины за ее спиной открылась и закрылась снова, и уже через несколько секунд она услышала, как он, тяжело дыша, торопливо идет по траве.
— Что ты делаешь? Ты что, с ума сошла?
Она остановилась и со вздохом повернулась к нему.
— Можешь вздыхать сколько угодно. Но ты же не думаешь, что я отпущу тебя одну, правда? А вдруг что-то случится? Как это будет выглядеть, и что…
— Достаточно. Я поняла, — прошипела она и увидела, как из машины вышли двое мужчин в длинных кожаных пальто и женщина со светлыми волосами.
— Хорошо. С этого момента я хочу, чтобы ты держалась позади меня, разговаривать с ними буду только я. — Утес подошел ближе к факелам у входа.
Она хотела возразить, но было поздно. Утес был уже метрах в десяти впереди нее и направлялся к мужчине, стоявшему у входа. Тот был настолько мускулистым, что даже на расстоянии было видно, что он явно переборщил с тренировками. И тут она решила сделать, как он просил, и замедлила шаг, чтобы оставаться на заднем плане.
— Добрый вечер. И что здесь происходит? — обратился Утес к вышибале.
— А ты кто такой?
Утес показал удостоверение.
— Сверкер Хольм из полиции Хельсингборга.
Вышибала рассмеялся и покачал головой.
— Тогда ты пришел не по адресу. Это частное мероприятие и тебе здесь делать нечего.
— Что ты сказал?
— Я сказал, что если бы я был на твоем месте, то убирался бы отсюда как можно скорее.
Утес повернулся посмотреть, где Лилья, но в темноте ее нигде не было видно.
Тем временем парень на входе поприветствовал еще одну компанию и впустил их, не подозревая, что одна из двух женщин пришла не с ними.
Сад за домом Фабиана слишком мал, чтобы его можно было назвать
За занавесками грязного подвального окна Фабиан надел пару латексных перчаток и достал рамку с черно-белой фотографией, на которой молодой Хуго Эльвин в платье помогал матери развешивать белье. После этого аккуратно положил ее на рабочий стол под свет настольной лампы, взял кисточку из мягкой беличьей шерсти и нанес порошок, который состоял из равных долей сажи и крахмала.
Послеобеденный осмотр квартиры Эльвина со Стуббс позволял думать как «за», так и «против» подозрений в адрес Муландера. Вообще версия о проблемах с гендерной идентичностью Эльвина была, несомненно, нереалистичной. Не говоря уже о том, что сама инсценировка самоубийства выглядела весьма сомнительной. Но даже Стуббс не могла закрыть глаза на то, что в деле были моменты, которые невозможно было объяснить.
Как он и ожидал, порошок не хотел прилипать ни к раме, ни к стеклу или к задней крышке. Значит, отпечатков пальцев на них не было. Одно это было странно. Стекло само по себе — это одно, а вот рама и задняя крышка — совсем другое. Зачем стирать с них отпечатки, если тебе нечего скрывать?
Он перевернул рамку, отогнул четыре маленьких металлических зажима и снял заднюю крышку. На оборотной стороне фотографии не было никаких отметок или печатей, она была полностью белой, поэтому трудно было определить, была ли фотобумага новой или нет.
Он подошел к МФУ в книжном шкафу, открыл крышку сканера и положил фотографию изображением вниз на стекло, и как только кабель принтера был подключен к ноутбуку, на нем появилось окно с вопросом, не хочет ли он отсканировать документ.
Удивленный тем, как легко все прошло, он нажал на кнопку «Да», переименовал файл в «Молодой Эльвин в платье» и выбрал самое высокое разрешение. Через несколько минут на экране появилось изображение.
Это был первый раз, когда он делал анализ фотографии, и он уже представлял, как придется использовать «Фотошоп», прогонять изображение через множество различных фильтров и усилителей контраста, чтобы получить ответ. Но уже после нескольких простых команд, когда он увеличил масштаб, рассматривая голову Эльвина, он мог без проблем увидеть то, о чем подозревал последние несколько часов.
Изображение было отредактировано.
Несомненно, это голова Эльвина, но солнечный свет падал на его лицо слева, а не справа, как на остальных частях фотографии. Кроме того, было что-то с четкостью лица, что не соответствовало четкости платья, и из-за этого, в свою очередь, края вокруг волос и внизу на шее были отчетливо видны, несмотря на очевидные попытки их выровнять.
Эльвин был явно вставлен в фотографию, он был совершенно точно отсканирован с одной из двух фотографий, отсутствовавших в альбоме. На основной фотографии, вероятно, была изображена сестра Эльвина, когда она в своем белом платье помогала матери развешивать белье.
Другими словами, вся путаница со сменой пола Эльвина была придумана. Вероятно, чтобы служить сложным и шокирующим мотивом, который затмевал бы все остальное, так что никому и в голову бы не пришло, что это может быть убийство.
Он почувствовал, как участился пульс, в крови повысился уровень адреналина. Внезапно ему показалось, что он видит будущее, и все те последствия, которые будут иметь место, если действительно окажется, что Муландер, один из членов их команды, стоял за всем этим. Как хорошо Муландер умел ретушировать фотографии, он не знал, но, учитывая его технические навыки в целом, было бы неудивительно, если бы он овладел и этими тоже.
Виновным в убийстве, безусловно, мог быть кто угодно, начиная с какого-нибудь старого преступника, который получил по заслугам в результате деятельности Эльвина как криминалиста, и теперь хотел отомстить ему. Но если подозрения Эльвина окажутся верными и Муландер понял, что тот напал на его след, то у него был бы не только мотив. Он также обладал навыками для совершения настолько идеально спланированного убийства, что ни у кого, кроме самого Эльвина, не возникло никаких подозрений.
Однако у него самого не было никаких четких доказательств.
Но, как говаривала Стуббс, не имеет значения, насколько тщательно преступник заметал следы. Где-то всегда оставалась пыль, которая очень много значила для того, кто ищет ответы.
Может быть, она попала на какой-то концерт?
Это была первая мысль, пришедшая Лилье в голову, когда она отошла от компании, с которой проникла внутрь, и пошла дальше сама по себе. Будоражащая кровь композиция с последнего альбома «Carolus Rex» хэви-пауэр-метал группы «Sabaton» гремела, заполняя собой все пространство сарая, который напоминал концертную площадку с прожекторами в деревянных балках на потолке и приподнятой сценой в дальнем конце.
Это была одна из самых любимых групп Хампуса, и, хотя он прекрасно знал, что она об этом думает, он настаивал на том, чтобы постоянно включать эти песни и слушать их настолько громко, как будто хотел подвергнуть всю округу пыткам, как в Гуантанамо.
Она оценила количество людей примерно в сто пятьдесят человек. Среди них попадались члены некоторых преступных группировок байкеров, которые в данное время существовали на территории Сконе. Но это была явно не встреча байкерских клубов. Об этом свидетельствовали элегантные костюмы и длинные кожаные пальто, не говоря уже о повязках со свастикой на рукавах многих присутствовавших.
Ирен достала сотовый телефон и позвонила Утесу только для того, чтобы после нескольких гудков услышать его автоответчик, на который она надиктовала короткое сообщение о том, что находится внутри здания.
— Я хотел бы поприветствовать всех тех, кто собрался здесь сегодня, — раздался голос из динамиков вскоре после того, как музыка смолкла, и зрители направились к сцене, где за кафедрой стоял невысокий мужчина, одетый во что-то напоминающее коричневую скаутскую форму. — Рад, что нас сегодня собралось так много! Потому что, как вы, вероятно, заметили, люди начинают понимать, что объединенное сопротивление и насилие — это единственный путь вперед!
Несколько человек в зале стали аплодировать и засвистели.
Она слышала о таком. Секретные собрания нацистов, организованные шведской партией, национал-демократами или Скандинавским движением сопротивления «Гнездо-3», как они себя называли здесь, в Сконе. Часто они снимали помещение под чужим именем, например, актовый зал в какой-нибудь школе, или собирались, как сегодня вечером, в сарае, непонятно где.
Чтобы не привлекать внимания, она осторожно отошла к краю, где под покровом темноты могла взобраться на стул и заснять все происходящее на телефон.
— Это то, что мусульмане уже давно поняли, — продолжил мужчина на сцене. — Они давно объявили нам войну. И я могу гарантировать, что если мы ничего не предпримем, то скоро у нас будут и законы шариата, и обязанность носить паранджу. — Послышалось много выкриков. — И это так! Многие из нас были слишком голубоглазыми, и нет ничего плохого в том, чтобы быть голубоглазым, и вы знаете, что я имею в виду. Улюлюканье сменилось смехом. — Борьба должна начаться немедленно! Скоро будет слишком поздно!
Раздались аплодисменты и крики, и вскоре весь зал был заполнен поднятыми вверх правыми руками.
— Давайте поприветствуем сегодняшнего первого оратора аплодисментами! Человек, который никогда не отказывался от участия в любых дискуссиях! Кто, как никто другой, знает толк в нашей проблеме, и делает все для того, чтобы его голос был услышан, а наша политика нашла дорогу к людям! Единственный и неповторимый Зиверт Ландерц!
Под аплодисменты и одобрительные возгласы Ландерц вышел на сцену, пожал руку человеку в скаутском костюме и прошел, одетый в темную кожаную куртку, рубашку и галстук, к трибуне.
— Мне часто говорят, что нельзя равнять всех мусульман под одну гребенку, — начал он, как только толпа немного успокоилась. — Что настоящую проблему составляют только самые правоверные мусульмане и исламисты. Если вы спросите меня, это не что иное, как просто семантика, и в таком случае мы можем называть их настоящими именами. То есть «крысами», или, например, «тараканами»!», — Снова раздались смех и аплодисменты. — Во всяком случае их нельзя считать людьми! — Он покачал головой и улыбнулся, как будто это было самым очевидным. — Я не знаю, как вы, но сам я называю их паразитами! Крики и радостные возгласы усилились. — А что мы обычно делаем с паразитами? Вот именно! Мы их истребляем! — Он сделал вид, что распыляет пестициды в воздухе, и все стали аплодировать еще громче и поднимать правые руки. Тогда для усиления эффекта он надел на руку повязку со свастикой.
Лилья ничуть не удивилась. Ландерц был далеко не первым шведским демократом, вышедшим из нацистских кругов. И все же от всего происходящего ей стало дурно, захотелось подняться на сцену, вырвать из его рук микрофон и спросить, какого черта они здесь делают.
— С одной стороны, они на сто процентов обычные люди, как и все мы здесь, — продолжал Ландерц. — С другой — стопроцентные магометане, и прямо сейчас именно они едут сюда через наши границы! Паразиты, которые хотят насиловать наших женщин, гадить в наших церквях и высасывать и опустошать нашу землю, забирая все наши богатства. Только посмотрите на цифры, и вы увидите все черным по белому. Мы строим. Мы производим и создаем. А что же они делают? Да, они берут! Они забирают наши деньги. Наши рабочие места. Заполняют школы и университеты. Наши дома. У них хватает наглости занять даже наши места в передней части автобуса!
Зрители буквально посходили с ума от собственных криков, и Ландерцу в конце концов пришлось сделать им знак, чтобы они успокоились, прежде чем он смог продолжить.
— Но, конечно, не это мы слышим в новостях по телевизору или читаем в утренних газетах, что заставляет меня задаться вопросом, не пора ли и средства массовой информации называть по-настоящему — «лживой прессой». — Большинство зрителей засмеялись. — Во всяком случае, об «ужасном» пожаре в общежитии Квидинге мы могли прочитать именно там. Какая слезливая история. Я понятия не имею о том, кто стоял за всем этим, но кто бы это ни был, я думаю, они достойны аплодисментов! — Люди свистели и аплодировали, и, как по приказу, правые руки снова поднялись вверх. — Мы избавились от трех крыс! Три черных отвратительных таракана, которые больше не могут распространять свое потомство. Хорошо бы, если бы сгорели еще несколько бородатых детей прежде, чем все это закончится! — Еще больше аплодисментов.
Было бы неудивительно, если бы кто-то из виновников пожара находился в этом здании прямо сейчас. Но их слишком много, чтобы она одна могла обойти всех и взять у каждого показания.
Кроме того, она не могла попросить подкрепления, чтобы сарай окружили, так как встреча, какой бы отвратительной она ни была, сама по себе не была незаконной.
С другой стороны, все они приехали либо на машинах, либо на мотоциклах, и, хотя сами они могли не быть владельцами транспортных средств, зацепок должно было бы хватить.
Она прервала съемку, чтобы написать сообщение Утесу, в котором попросила его пройтись и сфотографировать все номерные знаки, когда стул под ее ногами внезапно исчез. Все произошло так быстро, что она упала на пол, не успев сгруппироваться. Телефон вылетел из руки и приземлился слишком далеко, чтобы она могла дотянуться до него.
— И что же мы тут делаем? — Мужчина в кожаной одежде и джинсовом жилете шагнул к ней, сел на корточки и наклонился так близко, что она могла видеть мельчайшие детали татуировки Терминатора, которая тянулась вверх по шее и по лицу.
— Это твой? — послышался другой голос, и рука без среднего пальца протянула ей сотовый телефон.
Она кивнула и увидела, как телефон полетел на землю и был растоптан грубым ботинком.
Теперь в помещении стало совсем тихо, если не считать стона, который вырвался у нее из груди, когда она вставала, пытаясь перебороть боль в бедре. Внутри у нее все бунтовало, а сердце билось с безумной силой.
Чтобы никто не видел, как она себя чувствует на самом деле, она напряглась, чтобы спокойно стряхнуть грязь с куртки одной рукой. И только когда закончила, повернулась лицом к человеку в скаутской форме, который теперь шагнул вперед вместе с вышибалой.
— Меня зовут Ирен Лилья, — начала она, стараясь смотреть в глаза всем троим. — Я работаю в полиции Хельсингборга и сейчас расследую убийство Мунифа Ганема. — Она сделала паузу и посмотрела на всех, кто стоял перед ней. — У нас есть подозреваемый, и я хочу узнать, знаком ли он кому-то из присутствующих. — Она расстегнула молнию куртки до половины и положила руку во внутренний карман.
Реакция последовала незамедлительно в виде трех стволов, нацеленных в ее сторону.
— Вы же не думаете всерьез, что я стану стрелять в вас, правда? — смогла она выговорить, удивляясь собственной смелости. Она добавила короткий смешок и подчеркнула его, покачав головой в то время, как вытащила фоторобот из внутреннего кармана.
Похоже, сработало. Пистолеты все еще были направлены на нее, но ни один из них не контролировал свой взгляд. Неуверенность будто проникла в их тела и сделала бесполезными грозные татуировки и накачанные мышцы. Это не то, на что они рассчитывали, и с оружием или без, но теперь она была у штурвала.
— Вот как он выглядит, — продолжила она, протягивая фотографию невысокому мужчине в скаутской одежде.
Но этот сукин сын смотрел вовсе не на фотографию, а на ее руку. Которая, черт подери, предательски дрожала.
В один момент она выпустила штурвал из рук и теперь могла только смотреть, как он разорвал изображение на кусочки и с улыбкой кинул их на пол.
— Ты хочешь знать, кто это? Ты действительно этого хочешь? — Он шагнул к ней. — Он самый настоящий герой. Он сделал то, что было необходимо для нашей страны. К сожалению, я не знаю, кто это, и поэтому не могу поблагодарить его лично. Однако могу проследить за тем, чтобы известие о его поступке, который, надеюсь, не будет последним, дошло до самого крысиного гнезда, откуда и явился этот «отстиранный» мальчик. Тогда, может быть, остальные еще немного подумают, прежде чем приезжать сюда. Кстати, парень еще должен быть благодарен. Не все могут так хорошо помыться перед смертью. — Он повернулся к человеку с татуировкой Терминатора. — Проводите нашу гостью до самого выхода.
Мужчина кивнул и повернулся к двум другим, которые схватили ее под руки и потащили к двери рядом со сценой.
Она хотела оказать сопротивление, но не могла ничего сделать, кроме как последовать за ними в комнату за сценой. Она хотела вырваться и в неразберихе вытащить оружие, наличие которого они забыли проверить.
Значит ли это то, о чем она думала?
Открылась еще одна дверь, и ее вывели на задний двор, где стояла машина.
Не просто до
Неужели они отвезут ее в лес и пустят пулю в лоб? Или запрут в багажнике, пока машина будет спрессовываться до размера небольшой коробки на ближайшей свалке? Она будет не первым полицейским, который внезапно исчез.
— Помогите! — услышала она собственный крик. — Утес, я здесь! На другой стороне!
Ответ пришел в виде кулака, который сильно ударил ее в лицо. Еще несколько сантиметров — и челюсть была бы вывихнута. Она потеряла сознание и не могла видеть, как ее погрузили в багажник и увезли куда-то.
Фабиан вытряхнул содержимое коричневого пакета для улик и положил связку на стол в подвале. В ней было семь ключей. Семь совершенно разных ключей, но все они, кроме одного, были оклеены цветной тканевой клейкой лентой. Два из них были синими, при этом на одном ключе стоял четырехзначный код, а на одном из двух других помеченных белым цветом ключей была чуть более длинная последовательность — с шестью цифрами. На втором была нарисована рыба. Три зеленых ключа выглядели совершенно по-разному и были помечены вопросительными знаками.
С помощью мобильного телефона он сфотографировал каждый из ключей. Он понятия не имел, что означают эти знаки, но к чему-то же они подходили, и он не собирался сдаваться, пока не получит возможность использовать каждый из них.
Осознание того, что фотография молодого Эльвина в платье была сфабрикована, заставило его всерьез заняться расследованием о Муландере. Весь вечер и почти половину ночи он провел в подвале, детально изучая и фотографируя содержимое запертого ящика стола Эльвина.
Некоторые календари он уже просмотрел. За немногим исключением почти каждый день недели был отмечен инициалами И. М., что означало «Ингвар Муландер», за которым следовали два разных времени. Одно — утром, когда он приходил в полицейский участок, второе — после полудня или вечером, когда он выходил из него.
Иногда там был даже нарисованный смайлик, который либо улыбался, либо был злым или имел прямую черточку вместо рта, а на некоторых была дополнительная информация, например, о том, что Муландер сменил номер телефона, о том, какое расследование он ведет, был ли он в отпуске или отличился каким-то странным комментарием во время совещания. На некоторых страницах была еще и третья запись о времени, по всей видимости, она показывала часы, когда Муландер возвращался домой, и это могло означать только одно — Эльвин иногда заходил так далеко, что следил за коллегой.
Один из конвертов содержал коллекцию черно-белых фотографий, на которых было видно, как женщина собирается сесть в машину на пассажирское сиденье. Или она выходила из машины, это невозможно было разобрать. К сожалению, ни на одной из фотографий не было видно ее лица. Если она и не стояла спиной к камере, то ее распущенные волосы мешали увидеть лицо, а что касалось человека на водительском сиденье, то было слишком темно, чтобы разглядеть больше, кроме того, что это был мужчина.
На вид автомобиль был серым пятидверным «Саабом» 9–3. Но разглядеть регистрационный номер на фотографиях было тоже невозможно.
Также было много копий различных расследований. Не в первый раз он просматривал их, но впервые нашел время вникнуть во все детали. Он решил начать с самого старого. Он знал о нем намного меньше, чем обо всех остальных.
Жертве, Эйнару Стенсону, было семьдесят три года, когда в субботу 21 апреля 2007 года он умер в своем дачном доме на Рингшестранд в Херби. Населенный пункт располагался в центре Сконе и относился к полицейскому округу Юго-Западного Геталанда. Таким образом, расследование оказалось не у Тувессон и ее команды, а у некоего Рагнара Седерстрема в Эслеве, который пришел к выводу, что все это было трагическим несчастным случаем, который, в силу ряда различных обстоятельств, привел к смерти.
По данным следствия, Эйнар Стенсон был один в своем летнем домике, когда случайно поскользнулся на только что отполированном кухонном полу. Он упал прямо на корзину со столовыми приборами, которая стояла на полностью открытой дверце посудомоечной машины. В корзине, кроме прочего, лежал кухонный нож, направленный острием вверх. При падении старика нож вошел ему в живот. Перелом носа, а также рана на лбу указывали на то, что он потерял сознание, это объясняло, почему он остался лежать на полу и умер от потери крови.
Это был, несомненно, необычный несчастный случай, но, в то же время, вполне возможный. Беглый поиск в интернете показал, что Стенсон был единственным, кто умер таким образом, во всей Швеции. Но в Великобритании были два подобных случая: женщина тридцати одного года и шестилетний мальчик.
Однако пометки на полях свидетельствовали о том, что Эльвин не был так убежден в том, что это был несчастный случай. Среди прочего он выделил целый абзац, в котором описывалось, что пол на кухне был отполирован и наверняка был очень скользким, поэтому жертва должна была надеть тапочки.
Кроме того, слова
Но, согласно технический экспертизе, пол действительно был отполирован, и на одной из фотографий, где жертва лежала на животе на раскрытой посудомоечной машине, было видно, что левая туфля все еще надета на ноге, а правая упала в лужу крови на полу.
Во многих отношениях это была неприятная картина. Не из-за крови, которая растеклась по посудомоечной машине и полу, и не из-за кончика ножа, который торчал из-под клетчатой рубашки, как маленький блестящий акулий плавник на спине жертвы. Нет, по-настоящему страшно то, как мало было нужно, чтобы внезапно все просто закончилось. Как будто его величество случай решил поглумиться над человеком. И исключительно ради забавы.
Другой снимок был сделан в узком ракурсе и представлял собой еще более неприятную картину, несмотря на то, что жертва на нем отсутствовала. На снимке было видно, как окровавленный кухонный нож торчит острым концом прямо из корзины со столовыми приборами. На это было больно просто смотреть, как будто ему самому, Соне и особенно детям действительно везло каждый раз, когда они ставили нож таким образом.
Но даже в этом расследовании было что-то, о чем Эльвин спрашивал себя. А именно — длина ножа, рядом с которой стоял знак вопроса. Почему он там был — непонятно. Метка, сделанная красными чернилами, как бы говорила о том, что его поразила какая-то мысль, но он только двинулся дальше. Возможно, продолжил бы развивать ее позже. А может быть, она была полностью забыта.
Поиск информации об Эйнаре Стенсоне показал, что большую часть своей профессиональной жизни он работал спортивным фотографом для газет «Сюдсвенскан», «Квэлльспостен» и «Истад Аллеханда». Одна из его самых известных фотографий изображала молодого Златана во время матча в первые годы в команде «Мальмё ФФ». В 1952 году Эйнар женился на Флоре, и вскоре после этого у них с разницей в несколько лет родились две дочери: Улла и Гертруда Стенсон.
Гертруда…
Фабиан перечитал имя еще раз, чтобы убедиться, что он все правильно увидел.
Да, Гертруда. Но действительно ли это была она или это просто совпадение?
Он ввел ее персональный номер и, как только данные появились на экране, понял, почему Эльвин так заинтересовался.
Гертруда Стенсон родилась в 1956 году в больнице Истада. В двадцать два года она сменила фамилию, когда вышла замуж в церкви Херби и стала Гертрудой Муландер.
Таким образом, Эйнар Стенсон был тестем Ингвара Муландера.
Это не могло быть простым совпадением.
Раннее летнее утро. На самом деле, нет ничего прекраснее этого, подумала Лилья, когда по сигналу рации вышла из машины, пересекла дорогу и двинулась на участок Ландерца. Завесы тумана, будто взбитые сливки, парили над землей и размывали очертания автомобилей, садовой мебели и батутов.
Но ничего этого она не могла оценить. Даже то, как первые лучи солнца заставили все вокруг сверкать, хотя день только начался. В ее глазах была чернота, которая затмевала все, а где-то в глубине сознания, под контролируемым спокойствием, она кипела от ярости.
Несколькими часами ранее она проснулась на лужайке в собственном саду с пульсирующей болью в одной щеке. Ее одежда промокла насквозь, и она замерзла так, словно никогда больше не сможет согреться.
Хампус спал на диване с включенным телевизором и одной рукой в кармане домашних спортивных штанов, и, судя по остаткам на журнальном столике, он съел пиццу и выпил слишком много пива. Но у нее совсем не было сил возмутиться, она просто прошла в дом и наполнила горячей водой ванну.
И где-то там, в клубах горячего пара, реальность медленно вернулась в ее сознание. То, что ее выбросили на лужайку в собственном саду, было не чем иным, как предупреждением. Ей как бы показали, что, если она зайдет слишком далеко, последствия не заставят себя ждать.
Надев чистую одежду, она позвонила Утесу с домашнего телефона, уверенная, что он не спит и вне себя от беспокойства. Но гудки оставались без ответа, и она рассказала, что произошло, его автоответчику и заверила, что с ней все в порядке, и что она собирается вызвать Ландерца на допрос, как только придет в себя.
Через пятьдесят минут она проснулась и прослушала его немногословное сообщение на автоответчике. Она сразу же решила, что и не подумает следовать его указаниям, и вообще сделает вид, что не получала сообщение.
Дверной звонок звучал как надоедливая пластиковая игрушка крикливой расцветки, в которой нельзя было убавить громкость, а батарейки отказывались садиться. Через минуту дверь открыла женщина в тапочках с пандами, халате и с растрепанными волосами.
— Доброе утро, — сказала Лилья, и, посмотрев вглубь прихожей, пришла к выводу, что та выглядела так же, как и в любом другом доме. — Меня зовут Ирен Лилья. Я бы хотела поговорить с вашим мужем.
— Э-э… что?
— Ваш муж. Он дома?
— Да, но… — Женщина оглядела ее сверху донизу. — А в чем дело? В конце концов, сейчас не больше половины седьмого.
— Шесть тридцать три, если быть точным.
— Привет, что происходит?
Она не могла его видеть, но этот гнусавый голос, несомненно, принадлежал ему. Когда он вскоре после этого вышел с мокрыми волосами, одетый только в расстегнутую рубашку, трусы и носки, ей показалось, что она вошла прямо к ним в спальню.
— Вот мы и встретились вновь. — Она расплылась в улыбке и притворилась, что не замечает боли после удара в скулу.
— Так, подождите-ка. Вы двое знаете друг друга? — Женщина переводила взгляд с Лильи на Ландерца и обратно. — Зиверт. Ты можешь мне объяснить, что это такое…
— Иди в дом и займись завтраком.
— Конечно, но…
— Мне двойной эспрессо и свежевыжатый сок к йогурту. И не забудь проследить за тем, сколько какао наливает себе Уильям.
Женщина закусила губу и исчезла, не удостоив Лилью даже взглядом.
— В чем дело? — спросил Ландерц, застегивая рубашку. — Я думал, мы уже все обговорили.
— Вынуждена вас разочаровать.
— Если вы думаете, что я передумал насчет базы данных членов партии, то ошибаетесь. К тому же я узнал, как это связано с так называемым законом «О персональных данных», если вы, конечно, когда-нибудь слышали о нем. Там запрашиваемая вами информация упомянута как «конфиденциальные личные данные», что, проще говоря, означает — вы можете забыть о получении этих сведений.
— Да, именно так там и написано, точно. Я понимаю, почему вы стоите на своем. Но скоро все может измениться. Кстати, хорошо вчера провели время?
— Я? — Ландерц выглядел сбитым с толку. — Если вы имеете в виду пожар в офисе, то могу только сказать, что это был лишь один из примеров того, как наше общество не справляется с потоком прибывающих беженцев. Именно так происходит, когда собирается слишком много различных этнических групп в одном месте. Усиление противоречий порождает насилие, которое, в свою очередь, порождает еще больше насилия. Так что нет, с чего бы мне считать, что я хорошо провел время?
— Ух ты, — Лилья захлопала в ладоши. — Впечатляюще. Это было почти дословно то, что я вчера прочитала в интервью газете «Квэлльспостен», а ведь еще нет и четверти седьмого. Но на самом деле, не позавчерашний пожар привел меня сюда, а ваше милое маленькое выступление вчера вечером.
— Выступление?
— Как вы там говорили? Беженцы — не что иное, как паразиты, которых нужно травить ядом.
— Я не понимаю, о чем вы говорите.
— Нет? По крайней мере, мне показалось, что там вы чувствовали себя как рыба в воде. А если не помните, то у меня есть запись. Поднятые вверх правые руки, повязки со свастикой и вся эта ваша красивая речь о крысах и тараканах.
Лицо Ландерца изменилось, он понял всю серьезность ситуации.
— Значит, это были вы.
Лилья кивнула.
— Теперь выбор за вами. Либо я разошлю запись в газеты, «лживой прессе», как вы их называете. Либо вы даете мне копию базы данных членов партии, и газеты получат немного меньше информации.
— Звучит, конечно, привлекательно, но, насколько я понял, ваш сотовый был сломан.
— Никогда не слышали об «Ай-клауд»?
Ландерц встретился взглядом с Лильей, пытаясь понять, не блефует ли она.
Она разозлилась не на шутку.
— Мы можем стоять здесь и играть в эту дурацкую игру все утро. Но если ты сейчас же не принесешь то, что я хочу, то тебе позвонит Джимми Окессон. И я могу пообещать тебе, что он не обрадуется, когда узнает, чем ты занимаешься по ночам.
Не говоря ни слова, Ландерц повернулся к ней спиной и исчез в глубине дома, чтобы через минуту вернуться с флешкой в руке.
— Надеюсь, вы понимаете, что это не что иное, как чистой воды шантаж.
Лилья ответила ему улыбкой, взяла флешку и положила ее в карман, одновременно вытаскивая рацию:
— Я закончила.
— Что за черт? Мы же заключили сделку!
— Да, и вы можете быть абсолютно спокойны. Запись останется у меня, по крайней мере, пока. — Она кивнула полицейским, чтобы они его арестовали.
— Подождите, давайте поговорим, черт возьми, — закричал он в тот момент, когда его окружили полицейские, а потом прижали к стене. — Я не сделал ничего противозаконного! Ни хрена я такого не сделал, что дает вам право повязать меня!
— Я бы, наверное, назвала вашу милую маленькую речь разжиганием этнической розни, за это можно получить до двух лет. Но вы правы. Скорее всего отделаетесь штрафами. Подстрекательство к поджогу, с другой стороны, это уже более серьезное дело, даже если оно касается собственного офиса.
Ландерц, на руки которому в этот момент надели наручники, не мог понять, о чем она говорит.
— Не надо изображать удивление. Вы не хуже меня знаете, что это были ваш сын и один из его друзей. — Она повернулась к одному из полицейских. — Кстати, вам стоит сходить и забрать его, пока он все свое какао не выпил.
Он посмотрел через окно автобуса в сторону торгового центра Хюллинге с супермаркетом «Ика Макси» на цокольном этаже и заметил, что облака скопились в одном месте. Скоро начнется дождь. Но это не имело никакого значения. Учитывая все то, что ему предстояло, это должен был быть просто удивительный день.
Он не мог припомнить, когда в последний раз так ждал чего-то. Даже тот день, когда он сбежал из дома со своими сбережениями, которые будто горели у него в кармане, не мог сравниться с сегодняшним. Тогда ему было всего семь лет, и он в одиночку проделал весь путь из Поарпа, через пролив и потом до Копенгагена, чтобы добраться до парка развлечений «Тиволи».
Ощущение полной свободы, возможности делать что хочешь тогда наполнило его с такой силой, что он покачнулся, как на облаках, и не повернул в сторону дома, пока не кончились последние монеты и солнце не зашло за линию горизонта.
Все, что он предпринял с тех пор, было различными попытками вновь пережить то же самое опьяняющее чувство счастья. Даже если это будет последний раз в жизни. Он пробовал ездить в парки развлечений, делал это несколько раз. Экспериментировал с алкоголем и наркотиками. Много путешествовал и испытал больше, чем многие могли только мечтать. Но он никогда даже близок не был к тому, чтобы снова ощутить тот бурлящий порыв, который едва не оторвал его от земли.
До нынешнего момента.
Торговый центр Хюллинге был не только первой остановкой, это был парк развлечений, более захватывающий, чем все остальные вместе взятые. Вложения были на порядок больше, чем в других случаях, и следовательно, высота падения была выше. Могло случиться все что угодно, и ничего не зависело от него. Благодаря костям он так же мало знал о том, что его ждет в следующий час, как и в тот момент, когда он в первый раз сел на американские горки и полетел вниз в своей вагонетке.
Кости.
Именно их он должен был благодарить за все. По какой-то неизъяснимой причине они привели его именно сюда, в торговый центр Хюллинге, выбрали это место из миллиона других, скоро они поведут его дальше, прямо в неизвестность, и выберут жертву.
Автобус свернул и остановился на остановке на улице Осторпсвеген. Выйдя из автобуса, он помог одной мамочке вытащить коляску и охранял ее до тех пор, пока ей не удалось привести своего протестующего трехлетку, который делал все, чтобы окончательно разозлить мать. Она села в автобус через две остановки после него, и малыш кричал практически всю дорогу. Каждая из ее все более отчаянных попыток успокоить его разноцветными смузи заканчивалась тем, что они оказывались либо на полу автобуса, либо на ней самой.
Кроме того, он был вынужден сидеть рядом с толстой женщиной в тренировочной одежде с неприятным запахом изо рта. Он никогда не понимал, почему люди, которые никогда в своей жизни не тренировались, упорно носят отвратительно сидящую синтетическую одежду кричащих цветов.
Но он был в слишком хорошем настроении, чтобы поддаваться эмоциям, хотя и предпочел бы, чтобы игральные кости выбрали автомобиль, скутер или хотя бы велосипед, а не автобус. К тому же, торговый центр был построен для автомобилистов. Там не было даже приличного тротуара, ведущего через стоянку, на которой две трети мест уже заняты, хотя было всего двадцать минут одиннадцатого.
Он подождал, пока женщина с коляской отойдет достаточно далеко, затем сел на исцарапанную деревянную скамейку на автобусной остановке и вытащил шестигранный кубик из тканевого мешочка.
Он взвесил его на ладони и потер каждую из сторон между пальцами, чтобы согреть.
Торговый центр Хюллинге состоял из трех разных зданий. «Ика Макси» и «Баухаус» размещались в двух отдельных корпусах, а остальные магазины ютились в третьем. Первый вопрос заключался в том, какое из трех зданий он должен будет выбрать. «Ика» соответствовал единице и двойке, «Баухаус» — тройке и четверке и, наконец, последний корпус — пятерке и шестерке.
Он сложил ладони так, чтобы между ними образовалось пространство для кубика, и тряс до тех пор, пока окончательно не убедился в том, что у кубика было достаточно времени, чтобы сделать выбор.
Начал моросить дождь, поэтому он натянул на голову капюшон, вышел из-под крыши автобусной остановки и пересек парковку, потом проскользнул в автоматические двери «Максиз», взяв одну из красных тележек по пути в магазин.
Других покупателей в первом отделе с кухонными принадлежностями и бессмысленными пластиковыми штуковинами, которые никто никогда не покупал, видно не было. Поэтому он прошел дальше в овощной отдел, который, несомненно, нравился ему меньше всех остальных. Настолько, что он начал полностью избегать свежих овощей.
Ведь нужно было не просто выбирать овощи и складывать в пакеты. Кроме этого стало все более распространенным взвешивать и приклеивать ценник на это дерьмо. Как будто ты здесь работал, но зарплату тебе при этом не платили. Даже просто найти нужный вид салата среди всех вариантов — уже занимало целую вечность.
Еще и другие покупатели… Например, пожилая женщина, стоявшая немного в стороне от него, которая щупала одно манго за другим, а потом еще и обнюхивала, как какая-нибудь собака.
Он подошел к молодой картошке и стал одну за другой складывать ее в пакет, одновременно разглядывая эту женщину. Та была одета в синее с головы до ног. Синий плащ, синие шорты и синие резиновые сапоги. Даже дужки ее очков, висящих на ниточке на груди, были ярко-голубые.
Другими словами, у нее были все шансы остаться в живых.
Пять из шести возможных исходов были в ее пользу. Единственное, чего она не пережила бы, так это пятерки, именно эта цифра отвечала за синий цвет. Очередность цветов и то, какой цифре каждый из них будет соответствовать, это то, о чем ему пришлось немного подумать, прежде чем он пришел к выводу, что единственным логичным решением было следовать цветам радуги.
Это означало, что красный цвет соответствовал единице. Затем шли оранжевый, желтый, зеленый, синий и, наконец, фиолетовый, которому соответствовала шестерка. Белый, черный, коричневый и серый были нейтральными и не участвовали в игре.
Итак, ему нужна была пятерка.
Он взял еще одну картофелину, завязал пакет и положил его в тележку. Затем сунул руку в карман, взял кубик и начал трясти его в руке, пока шел к витрине с красным луком. Оказавшись у витрины, раскрыл ладонь и посмотрел.
Кубик выбрал желтый цвет, и он отчетливо видел, что на той женщине не было ни одного желтого предмета одежды, а это означало, что она все же попробует манго, если, конечно, когда-нибудь выберет подходящее.
Рядом с горой клубники стоял мужчина, на вид лет сорока, он перебирал ягоды в попытке найти идеальные. На нем была фиолетовая рубашка поло и белые шорты. К несчастью, его туфли были коричневыми. Но свитер, рукава которого он повязал вокруг шеи, был в красно-белую полоску, что давало кубику по меньшей мере два цвета для игры. Единица и шестерка. В сравнении со старушкой с манго его шансы уменьшались вдвое.
Может быть, поэтому он так поспешно закончил отбирать ягоды и поспешил дальше в мясной отдел. Как будто ему это поможет.
Сам же он подошел к холодильнику с селедкой, оттуда ему был отлично виден этот мужчина, который явно собирался сегодня вечером жарить мясо на гриле. Он снова потряс кубик и вновь почувствовал волну удовольствия, когда разжимал руку.
В каком-то смысле он испытал облегчение. Все это было гораздо веселее, чем он ожидал. Он совсем развеселился, когда увидел мальчика, которому на вид было около десяти лет. Мальчишка подошел к так тщательно выбиравшему клубнику мужчине, держа в руке журнал про компьютерные игры, и положил его в тележку.
— Папа, в этом торговом центре есть магазинчик с мобильными телефонами. Мы не могли бы пойти туда, когда закончим здесь?
— Нет, нового телефона не будет, я же тебе сказал.
— Почему нет? И как же мне тогда…
— Потому, что ты за два месяца уже потерял три телефона.
— Ну пожалуйста, я обещаю быть осторожнее.
— Рутгер, что я говорил про нытье?
— Я могу заплатить сам, только возьму у тебя…
— А теперь прекрати клянчить, иначе тебе придется выйти отсюда и ждать меня в машине.
Папаша, можешь быть абсолютно спокоен. У тебя есть все шансы в самом ближайшем будущем навсегда избавиться от этого нытья.
Рутгер, несомненно, любил все цветное. Помимо зеленой кепки на нем был красный дождевик с синим капюшоном и синей отделкой вокруг карманов. Серые брюки немного нарушали гармонию, но это компенсировалось широким пурпурным поясом с золотыми заклепками. Возможно, пояс подходил к свитеру под курткой, или Рутгер был просто маленьким мятежным педиком и весь его наряд дополнялся розовой рубашкой с блестками? С другой стороны, высшие слои общества всегда питали слабость к розовому цвету, что было так же необъяснимо, как и второй любимый цвет золотой молодежи — мятно-зеленый.
Но черт бы с ними. В дополнение ко всей цветастой одежде на мальчике еще были желтые кроссовки со встроенными под подошвами колесиками, таким образом, в его одежде были представлены пять из шести цветов, и бедный Рутгер, скорее всего, никогда не получит возможность рассказать миру о своей сексуальной ориентации.
Если бы не отсутствие оранжевого, он был бы уже приговорен к смерти. Теперь у него был один шанс из шести. Двойка — то единственное, что было ему нужно, чтобы продолжать дышать. Ни больше, ни меньше. Настал час Х! Бог любит троицу.
Он вытащил кубик и потряс его в руке, на этот раз намного дольше, хотя это не имело особенного смысла. Вопреки распространенному мнению, у костей не было памяти, и каждый новый бросок был независимым от всех предыдущих и полностью находился в их власти. Здесь решал только случай.
Однако случай был подчинен шансам. Даже если бы кто-то захотел выкинуть десять шестерок подряд, не очень вероятно, что это получится. И сейчас ни вероятность, ни шансы не были на стороне маленького Рутгера.
— Вы что-нибудь хотели?
Он сжал кубик в руке и повернулся к невысокому, но мускулистому мужчине с бородой и в одежде байкера.
— О, извините…
— Все в порядке. Можешь убраться с дороги?
— Да, конечно. — Он быстро отступил в сторону и одновременно почувствовал, что его пульс участился. Скоро он наверняка начнет потеть. Кроме того, он не взял ни одной банки селедки, хотя стоял у витрины и блокировал проход в течение нескольких минут. Так можно ведь и вызвать подозрения у других покупателей. Черт!
Он отошел от витрины и сразу же обнаружил, что и мальчик, и его отец ушли. Вот дерьмо! Он огляделся по сторонам и с трудом удержался, чтобы не начать бегать по магазину. Камеры слежения, вероятно, уже начали приближать его фигуру с помощью зума. Все может закончиться прежде, чем он начнет действовать по-настоящему.
Поэтому он старался следить за тем, чтобы постоянно класть товары в тележку, пока быстрыми шагами продвигался к кассам. В людях, которые были напряжены и спешили, по крайней мере, не было ничего необычного.
Во всем виноват этот гребаный бородач. Если бы не он, кубик уже вынес бы свой вердикт, и ему оставалось бы только проследить за ними до машины, чтобы записать регистрационный номер. Теперь все настроение было испорчено, и, конечно же, ни Рутгера, ни его отца у касс видно не было.
Где, черт возьми, они могли быть? Они же не могли просто исчезнуть. Никто не мог ослушаться воли костей. Никто. И это он был тем, кто держал кубик, а это означало, что судьба мальчика была и в его руках тоже. Так было решено, и так оно и должно было быть.
И тут он понял, где они. Это же очевидно. Почему он об этом не подумал? Чем больше родителей раздражает нытье, тем легче им приходится сдаваться. Наверняка маленький Рутгер давно это понял. И если оно не проходило с одним из родителей, то, очевидно, отлично работало со вторым.
Там они и стояли, у одной из полок отдела с бессмысленными пластиковыми игрушками, и мальчик брал с полки большую упаковку с пластмассовой гитарой. Он вытащил кубик, потряс его, но на этот раз совсем недолго, и разжал ладонь.
Может, у него обман зрения?
Неужели выпали только две маленькие точки, а не три?
Возможно, он слишком мало потряс кубик.
Нет, это не имеет значения. Во всяком случае, не должно иметь. Но что, если у случая не было достаточно времени для принятия решения? Ведь он долго тряс кубик, когда внезапно его отвлек бородач, так что независимо от того, насколько сильно он хотел, у него не было никакого оправдания, чтобы начать все заново. Костям было дано столько времени, сколько требовалось, и две маленькие точки были их решением. Надо просто успокоиться и позволить тем неблагодарным ублюдкам продолжить путь к кассам.
Его охватило разочарование, хотя он и понимал, что это совершенно бессмысленно. Ведь в этом-то и был смысл всего действа. Незнание того, кто это будет, когда и как. Его личные предпочтения не имели к этому никакого отношения. Он был не более чем пассажиром, который только что сел в вагонетку американских горок с завязанными глазами, и впереди у него была лучшая в мире поездка.
Так почему же он больше не чувствовал того самого возбуждения? Это тот бородач испортил все веселье или дразнившая его двойка, которую выдал кубик? Он и сам не знал. В любом случае, настрой был испорчен, и он уже просто хотел оставить тележку с едой и поехать домой. Но так не пойдет! Уже завтра кто-то должен был потерять свою жизнь, а он все еще не знал, кто это будет.
Может быть, он просто проголодался. Прошло уже почти три часа с тех пор, как он поел, и небольшой перерыв был вполне оправдан. Это поможет собраться с мыслями и вернуть тот замечательный настрой, который был у него утром. Жареная куриная ножка. Вот что он возьмет. Он почувствовал ее запах, еще когда торопливо проходил мимо прилавка с колбасными изделиями в поисках мальчика. Куриную ножку, помидор и минералку с лимонным вкусом.
Уже по дороге к нужной витрине он почувствовал, как возвращается хорошее настроение, а когда взял бумажку со своим номером и увидел, что двое, стоявшие перед ним в очереди, были одеты один в серое, а другой в черное, то окончательно осознал, что был абсолютно прав насчет перерыва.
Продавщица за прилавком, которая, кстати, была почти полностью одета в белое, вызвала очередной номер и начала обслуживать мужчину в черных джинсах, черной футболке и темном пиджаке. Это выглядело достаточно красиво и стильно, так что в некотором смысле он заслуживал остаться в живых.
— Чем я могу вам помочь?
Только сейчас он заметил, что красные цифры на табло показывают его номер, и что за прилавком стоит еще один продавец.
Красный галстук.
Правда, виден был только узел, но и этого было более чем достаточно.
— Жареную куриную ножку, — сказал он, вытащил кубик и потряс его в руке, в то время как продавец пошел к витрине с горячей едой.
Единица.
Одна маленькая точка посередине.
Большего ему и не требовалось, чтобы перейти к следующему этапу.
Кубик с легким стуком упал на прилавок и покатился к корзине с использованными номерными бирками, где в конце концов и остановился.
— Что-нибудь еще? — Продавец прикрепил ценник к пакету с курицей.
Черт возьми, выпала единица!
Решение назревало очень долго, но сейчас оно было принято, и теперь, спустя время, оно казалось абсолютно очевидным.
— Нет, спасибо, все в порядке, Леннарт. Отлично. — Он улыбнулся, сунул кубик в карман и взял пакет с курицей.
— Ну, тогда желаю вам хорошего дня.
— И вам того же. Никогда не знаешь, сколько он продлится, — сказал он и направился к кассам.
— Хорошо, у меня больше нет вопросов. — Лилья встала.
— Мы что, уже закончили? — спросила женщина, которая был замечена на одной из записей с камер на Норра Стургатан в Бьюве. Она спешила куда-то, переходя улицу, всего через несколько минут после того, как кто-то включил программу полоскания в прачечной в ста метрах оттуда.
— Да, — сказала Лилья, провожая женщину до двери. — Но если возникнут еще вопросы, мы, конечно, свяжемся с вами снова. — Она не видела никаких оснований не верить в историю женщины о том, как та закупалась в «Нетто», ей не хватило денег на карточке, и она поспешила домой, чтобы принести наличные. Она даже предъявила квитанцию с отказом в покупке.
Эта женщина была третьей, кого она могла вычеркнуть из списка лиц, которые так или иначе привлекли их внимание во время просмотра записей. Честно говоря, они привлекли внимание только Утеса. Сама она считала, что это пустая трата времени. Но она обещала, и после того, как совсем испортила отношения с ним, пробравшись на нацистскую встречу без его ведома, не собиралась ссориться еще и по этому поводу.
По крайней мере, он был зол. Он так разозлился, что повесил на дверь бумажку с надписью «Занят» и упорно отказывался отвечать на ее звонки. Она трижды пыталась дозвониться до него после ареста Ландерца и его сына, и каждый раз он сбрасывал звонок.
Один раз он все же переборол себя и отправил СМС, что занят и они поговорят позже. Как будто только у него одного много дел.
Но она не собиралась опускаться до его уровня и злиться в ответ. Это он пусть так делает. Тем более, у нее оставался только мужчина с машиной, взятой в прокат, после его опроса она сможет заняться реальным делом — наконец проштудирует базу данных «Шведских демократов».
Она не смогла удержаться, чтобы не начать просматривать список членов партии в перерыве между допросами. В основном для того, чтобы убедиться, что флешка не была пустой. И она была далеко не пустой.
Оказалось, по всей Швеции партия имела в составе восемь тысяч членов. Около двух тысяч пятисот из них жили в Сконе, и если сузить поиск до Бьюва и соседних муниципалитетов, то их число сокращалось до восьмисот сорока семи человек, из которых двести двадцать девять человек были женщинами. Персональные номера также были указаны в базе, и она смогла отфильтровать всех людей младше двадцати пяти и старше шестидесяти соответственно и, наконец, получила список из трехсот восьми имен. Каждый из них мог оказаться человеком с улыбкой, которую она видела перед собой всякий раз, когда закрывала глаза.
Не было никаких гарантий, что он будет включен именно в этот список, но исследования показывали, что даже те, кто имеет более ультраправые и даже чисто нацистские взгляды, часто отдавали свой голос за все более рафинированных «Шведских демократов», чтобы через них попасть в парламент.
Кроме того, она была убеждена, что Зиверт Ландерц узнал человека на фотороботе, хотя продолжал упорно отрицать это во время допроса сегодня утром. Он пригрозил подать в суд, если его немедленно не отпустят. Более того, он обещал подать в суд не только на полицию, но и на нее лично за то, что она намеренно загубила его политическую карьеру.
Не было никаких сомнений в том, что именно Ландерц устроил пожар в своем кабинете. Но несмотря на то, что была использована его машина, по словам Хегсель, этого было недостаточно, чтобы начать судебное преследование. А так как сын отпирался так же упрямо, как и отец, то по сути можно было сказать, что любой мог воспользоваться их машиной, потому что у них, как они утверждали, была привычка оставлять ключ в замке зажигания.
Неудивительно, что Хегсель потребовала его освобождения. Но Ирен могла бы еще согласиться отпустить сына, но отца — ни при каких обстоятельствах. Она сослалась на главу двадцать четыре Уголовного кодекса, которая позволяла держать его под стражей до трех полных суток в случае, если он представлял большую важность для следствия.
Так что теперь ему придется пробыть за решеткой до полудня понедельника. Одно это подняло ей настроение. И оно ничуть не ухудшилось от того, что газетчики уже успели пронюхать об аресте Ландерца.
Оставалось еще несколько минут до прихода Понтуса Хольмвика, того мужчины с камер слежения. Ирен подвигала компьютерную мышь так, чтобы экран с именами всех «Шведских демократов», которых она отфильтровала, ожил. По какой-то причине они были отсортированы в обратном алфавитном порядке с такими фамилиями как Эстлунд и Захриссон в самом начале.
Она начала прокручивать список вниз, когда зазвонил телефон. Конечно, это Утес. Что ж, самое подходящее время. Но теперь она занята, и на этот раз уже ему придется подождать. Поэтому она нажала кнопку сброса вызова и вернулась к именам на экране.
Первой мыслью было, что ей это привиделось.
Второй, что это был кто-то другой с таким же именем.
Третью она не смогла додумать до конца.
Сама по себе фамилия была необычной.
Только один человек носил такие имя и фамилию.
Ее Хампус был членом партии «Шведских демократов». Черт возьми! Ее чуть не стошнило прямо на экран.
— Добрый день. Вы Ирен Лилья?
Она подняла глаза и увидела мужчину, одетого в черную облегающую кожаную куртку и такие же черные джинсы. Он стоял в дверях и разматывал клетчатый шарф, который был повязан вокруг шеи.
— Да, совершенно верно. — Она встала, чтобы поздороваться. — А вы, должно быть, Понтус Хольмвик. Добро пожаловать, присаживайтесь. Кстати, хотите чаю или кофе?
Она не могла сказать, была ли в шоке, рассержена или огорчена. Наверное, все и сразу. По имеющимся на экране данным, он вступил в партию два года назад в связи с парламентскими выборами 2010 года. Он не сказал ей об этом ни слова. Ни единого гребаного слова.
— Нет, спасибо, я дома попил. — Мужчина рассмеялся и сел в кресло для посетителей. — Может быть воды, или… я имел в виду чая. — Он снова рассмеялся. — Извините, я немного нервничаю. Меня впервые вызвали в полицию на такого рода допрос.
— Вы можете быть совершенно спокойны. Мы просто хотим получить ответы на некоторые вопросы, и надеюсь, вы сможете нам в этом помочь.
Они с Хампусом почти никогда не говорили о политике. Но она помнила, как однажды во время дебатов лидеров партий он заявил, что будет голосовать за социалистов.
— Кстати, сколько времени это займет? У меня скоро важная…
— Максимум пятнадцать-двадцать минут, — перебила его Лилья и открыла чистую страницу в своем блокноте. Так что давайте начнем.
Этот сукин сын лгал ей прямо в лицо.
— По нашей информации, вы арендовали автомобиль в компании «Херц» на улице Густав Адольфсгатан здесь, в Хельсингборге, в эту среду. Это правда?
— Да, — сказал мужчина, кивая.
— Утром вы поехали в Бьюв и припарковали машину на Норра Сташунсгатан у торгового центра.
— Я не знаю, как называется эта улица, но уверен, что так и было. — Мужчина улыбнулся и снова кивнул.
Конечно, если пара живет вместе в одной квартире, то партнеры не обязаны голосовать за одну и ту же партию.
— Вы кого-нибудь навещали?
Напротив, она почти презирала пары, которые всегда голосовали одинаково и соглашались друг с другом в каждой мелочи, просто чтобы не думать каждый своей головой.
— Нет, я никого не знаю в Бьюве.
— Так что же вы там делали?
Но голосовать за «Шведских демократов», это было что-то из ряда вон. Это переходило все мыслимые границы.
— Я думаю, вы вряд ли взяли напрокат машину только для того, чтобы поехать в торговый центр Бьюве и поесть пиццу в «Аморе».
Если человек голосовал за них, то, значит, у него имелся взгляд на мир, который настолько сильно отличался от ее взгляда, что она просто не представляла, как они могли продолжать быть парой.
— Пицца? Нет, тогда бы я поехал в другую пиццерию. Я просто искал хорошую натуру, — рассмеялся мужчина.
— Какого рода натуру?
У нее не было другого выбора, кроме как уйти от него. Как только она доберется до дома, ей останется только собрать вещи и уехать.
Мужчина пожал плечами.
— Все места в городе или на природе, которые могут служить фоном для фотографий собак.
— Фотографии собак? Извините, но я не уверена, что поняла вас, — сказала Лилья, сбрасывая еще один вызов от Утеса. — Это то, с чем связана ваша работа?
— Да, люди присылают фотографии своих собак или кошек. Я вырезаю их и накладываю на новый фон. Фоном может служить место на горе, лугу или за рулем автомобиля. Все зависит от пожеланий клиента. Потом я использую фильтры и обрабатываю фото в специальной программе, после чего распечатываю и вставляю в рамку новую фотографию. — Он расплылся в улыбке, как будто все это было более чем очевидно.
— И люди платят за это деньги?
— Да. Это отлично оплачивается.
— Как называется ваша фирма?
— «ПэтФрэйм». Сначала она называлась «БьютиПэт», но все думали, что это салон красоты для животных, поэтому я придумал «ПэтФрэйм», название, которое точно рассказывает о том, чем мы занимаемся. Так ведь?
Дверь открылась, и прежде чем Лилья успела среагировать, прямо перед ней возник Утес.
— Хегсель только что сказала мне, что у нас недостаточно оснований, чтобы удерживать Ландерца. Просто чтобы ты была в курсе — мы его отпускаем.
— Нет, я не собираюсь быть в курсе. Мы знаем, что он участвовал в поджоге, и я также подозреваю, что он знает, кто убил Мунифа. Так что Ландерц остается у нас. И вообще, я занята.
— Ладно, поговорим об этом позже, — вздохнул Утес. — Я здесь не поэтому.
— О̕кей, но что бы это ни было, придется подождать, пока я не закончу.
— Или нет, — сказал Утес и подошел вплотную к ее столу.
Она понимала, что безумно устала, и ее реакция на любую ситуацию сейчас была слишком импульсивной. Но сколько же можно терпеть его выходки? Еще и суток не прошло с тех пор, как он стал руководить расследованием, а он уже вел себя так, будто ему принадлежит весь этот чертов полицейский участок.
— Прошу прощения, — сказал мужчина. — Мы уже закончили или у вас есть еще вопросы?
Лилья жестом дала понять, что ему следует немного подождать, и встала, чтобы задать Утесу такую взбучку, которую в обычной жизни от нее получал только Хампус. Но когда она увидела фотографию, которую он положил на стол, замолчала.
— Ассар Сканос, сорок восемь лет, холост, детей нет. — Утес встретился с ней взглядом. — Это не тот парень, которого ты ищешь?
Как, черт возьми, он это сделал? Она достала изображение улыбающегося мужчины, информацию о котором пыталась найти уже двое суток, чтобы сравнить с фотографией Утеса.
В первом треке по большей части звучали приглушенные голоса на фоне пианино. И, прослушав вторую композицию с барабанным маршем и мелодичным бэк-вокалом, Фабиан решил, что группа «Apparatjik» была исключением, которое подтверждало правило.
Он впервые с момента покупки слушал эту пластинку-миньон, и так как по навигатору оставалось девять минут до пункта назначения в Рингшестранде, решил прибавить громкость.
Вообще-то он не любил так называемые «супергруппы». Термин говорил сам за себя — из такого коллектива не может выйти ничего, кроме безвкусного компромисса.
«The Power Station» с Робертом Палмером и членами «Chic» и «Duran Duran» была, пожалуй, одним из самых неудачных примеров супергрупп, хотя «Traveling Wilburys» с такими гигантами, как Джордж Харрисон и Боб Дилан, честно говоря, была ненамного лучше.
Но когда дело дошло до «Apparatjik», все оказалось наоборот. С входящими в его состав музыкантами из «Mew», «A-ha» и «Coldplay» этот коллектив оказался значительно интереснее, чем его члены по отдельности.
Он еще раз уменьшил громкость, когда пришлось затормозить, чтобы не сбить кого-нибудь из туристов с мороженым в руках, бросавших вызов типичной пасмурной июньской погоде. Через пятьдесят метров он проехал по узкому мосту, припарковался у обочины и продолжил последний отрезок пути пешком.
Бывал ли здесь Хуго Эльвин, определить по его скудным заметкам на полях было невозможно. Во всяком случае, он отреагировал на это. Какой именно из множества деталей он заинтересовался, однако, сказать было трудно. Может, оказалось достаточно того, что жертва была тестем Муландера, и он пришел к выводу, что это не что иное, как несчастный случай, хотя и необычный.
Небольшой белый дом стоял посередине холмистого участка всего в двадцати метрах от озера Рингшен. Здесь было бесспорно красиво — небольшой уголок рая, полностью спрятанный от взглядов соседей и прохожих.
Тесть Муландера, Эйнар Стенсон, был ранен собственным кухонным ножом здесь, в летнем коттедже супругов. Теперь в доме круглый год жила вдова Флора Стенсон. Обогнув дом, он увидел, как эта почтенная дама, которой было уже за восемьдесят, стоит на коленях и пропалывает грядку.
Рядом с ней был установлен старый транзисторный радиоприемник, в котором Джессика Гедин рассказывала в программе «Наблюдатели» об идеальном завтраке и о том, какой толщины должна быть кожура апельсина при приготовлении джема, чтобы он получился невероятно вкусным.
— Извините, это вы — Флора? — крикнул он еще издали, чтобы не напугать ее, но все же было видно, как она вздрогнула, прежде чем убавить громкость радио.
— Здравствуйте, меня зовут Джон. — Фабиан протянул руку женщине, которая встала, вытерла руки о фартук и пожала его руку.
И это не было ложью. Его звали Джон, или, точнее, его полное имя было Джон Фабиан Гидеон Риск. Джоном он был назван в честь деда, который в 1963 году сменил свое имя Йохан на Джон после убийства американского президента. Однако он понятия не имел, откуда взялось имя Гидеон, и когда однажды, будучи подростком, спросил об этом у своих родителей, реакция была настолько неоднозначной, что с тех пор никогда больше не касался этой темы.
— Хорошо, — кивнула пожилая женщина и подозрительно посмотрела на него сверху вниз. Потом покачала головой. — Но, боюсь, я не планирую что-нибудь покупать.
Фабиан рассмеялся.
— Вы можете быть абсолютно спокойны. Я здесь не для того, чтобы что-то продать.
— Вы всегда так говорите. То новую скважину надо пробурить, то шифер на крыше поменять. Но мне действительно ничего не нужно, и не важно, какие у вас цены и как быстро вы выполняете работы. — Она сделала жест, как будто отмахивается от назойливой мухи, и уже собралась вернуться к своей грядке с клубникой.
— Извините, но я здесь вовсе не поэтому.
Идея приехать сюда далась ему далеко не так просто. Риск того, что она потом свяжется с Гертрудой и расскажет о его визите, был весьма велик. Но дело было не только в нем, ведь Гертруда во время одного из их совместных ужинов рассказала, что совершенно потеряла связь с матерью с тех пор, как умер ее отец.
Нельзя было закрывать глаза на то, что этот визит все же был достаточно рискованным, и если бы существовал какой-то другой способ получить более ясную картину мотива убийства ее мужа, то Фабиан обязательно предпочел бы его.
— Нет? Так в чем же тогда дело? Я не думаю, что это связано с засором у меня на кухне, о котором я уже раз сто рассказывала сотрудникам «Ялмарссонс Рер».
— Ну, вообще-то, связано, — услышал он свой голос, и тут же заметил, как изменилось ее выражение лица.
— Ты что, там работаешь или просто морочишь мне голову?
— Ни то, ни другое. Но я попробую вам помочь.
— И сколько это будет стоить? Не думай, что я соглашусь на любую цену.
— Чашка кофе была бы очень кстати.
Фабиан открутил зажимное кольцо на сливном колене под раковиной и включил кран, чтобы убедиться, что ничего нигде не подтекает.
— Ну вот и все. Теперь должно работать, — сказал он, моя руки, потом спустил рукава рубашки и подошел к маленькому кухонному столику, за которым сидела Флора Стенсон с двумя чашками кофе и подносом с финским печеньем.
— Если бы я знала, что все так просто, сама бы все сделала, — сказала она и взяла кусочек печенья. — Но ты не за этим пришел. — Она встретилась с ним взглядом. — Я, конечно, стара. Но не дура. Во всяком случае, я ни за что не поверю, что тебе нужен только кофе.
— Я здесь для того, чтобы задать вам несколько вопросов. — Он попробовал кофе.
— Ты журналист?
Фабиан покачал головой.
— Полицейский. Если хотите, можете посмотреть мое удостоверение.
— У тебя добрые глаза. Для меня этого достаточно. Моему мужу всегда казалось, что я слишком доверчива. Но какой смысл впрягаться в любое дело, если не доверяешь людям?
— Да, хороший вопрос, — согласился Фабиан, несмотря на то, что не мог рассказать даже сотой доли всей правды. — В данный момент я занимаюсь разбором старых расследований, и мне попался на глаза несчастный случай с вашим мужем Эйнаром, произошедший пять лет назад.
— Я так и думала, — вздохнула Флора и покачала головой. — Сколько же здесь побывало полицейских, которые исследовали каждый метр вдоль и поперек! Не говоря уже о газетчиках. Это был, конечно, необычный, если не сказать выдающийся случай, который нужно было расследовать со всех сторон. Но тогда я просто хотела, чтобы меня оставили в покое.
Фабиан кивнул и положил себе еще печенья.
— Но и этого оказалось мало. Примерно год назад здесь появился еще один полицейский и задавал много вопросов, считая, что это не был несчастный случай, хотя он и не сказал этого прямо. И вот теперь ты сидишь здесь и пьешь кофе. Ты тоже не веришь в то, что это была случайность?
— К сожалению, в данный момент у меня нет точного ответа. А что вы сами думаете?
— Ничего. И знаешь почему? Не имеет значения, что думаю я, ты или кто-то еще. Эйнара больше нет, и никакая вера в мире не сможет вернуть его. Так, теперь ты можешь задать мне свои вопросы. А потом я пойду делать свои дела.
— Это случилось здесь, на кухне, не так ли?
Флора кивнула.
— И как часто вы полируете пол?
— Полируем? — Она рассмеялась. — Это именно то, о чем спрашивал тот мужчина, который был здесь год назад. И ответ все тот же — пол на этой кухне никогда не полировали.
— А Эйнар? Он мог этим заняться?
— Это бы меня очень удивило. С другой стороны, Эйнар никогда не переставал меня удивлять. От него можно было ожидать чего угодно. Думаю, именно это мне в нем и нравилось больше всего. А ты сам женат?
Фабиан кивнул.
— Тогда ты знаешь, как это трудно — остаться одному.
Он снова кивнул.
— Но на самом деле необходимы только две вещи, чтобы все работало. Доверие и тайны. Без этого брак либо будет уничтожен изнутри из-за ревности и ссор, либо станет безумно скучным.
— И какие тайны были у Эйнара?
— Если бы я знала об этом, то они не были бы тайнами. — Она рассмеялась и взяла еще одно печенье. — Это как Ингвар, мой зять, всегда говорил: то, чего вы не знаете, не может причинить вам вред.
— Кстати об Ингваре. Он и Эйнар, какие у них были отношения?
— Почему ты спрашиваешь?
Взгляд, настроение, голос. Все изменилось в один миг.
Фабиан пожал плечами.
— Ничего особенного. Я пытаюсь просто нарисовать себе картину Эйнара и его отношений с самыми близкими людьми.
— Ты не слишком хорошо умеешь лгать, не так ли? — Она посмотрела Фабиану прямо в глаза. — Из всех его родственников ты начинаешь именно с Ингвара.
— Извините, это просто совпадение. Я ничего такого не имел в виду…
— Совпадение? Ты в этом уверен? Эйнару никогда особенно не нравился Ингвар. И мне тоже, если уж на то пошло.
— Почему?
Флора некоторое время сидела молча, как будто ей нужно было взвесить каждое слово, прежде чем она осмелится его произнести. Но она не успела. Внезапно где-то в доме зазвонил телефон. Старый аппарат с не менее старой мелодией.
— Извини. Можешь пока налить себе еще кофе и взять печенье. — Она встала и исчезла в соседней комнате.
Фабиан воспользовался случаем, чтобы осмотреть кухню и сравнить с фотографиями в старом расследовании. Судя по всему, мало что изменилось с момента смерти старика. Все те же холодильник, плита, желтые дверцы шкафа и даже то же кухонное полотенце, которое висело на крючке. То же самое относилось и к посудомоечной машине, старой «Хускварна» цвета авокадо, которая казалась совсем древней.
Он открыл ее и почувствовал запах, который явно требовал запустить программу мойки, хотя машина была заполнена только наполовину. Из корзины со столовыми приборами вылетело несколько ложек и вилок, в то время как ножи стояли острием вниз.
Была ли важна эта маленькая деталь или нет — сложно сказать. Впрочем, это не имело значения. Важно было то, что в какой-то момент он понял, что именно Хуго Эльвин упоминал в одной из своих записей.
Он вытащил обе корзины и убедился, что верхняя не регулируется по высоте. После этого начал рыться в ящиках тумбочки, пока не нашел то, что искал.
Кухонный нож.
Он проверил, соответствуют ли лезвие и длина рукояти данным в расследовании. Затем положил нож в корзину для столовых приборов острием вверх и задвинул верхнюю и нижнюю корзины. Как он и ожидал, нож оказался слишком высоким и врезался во вращающийся разбрызгиватель. Другими словами, было крайне маловероятно, что Эйнар Стенсон сам положил нож в корзину для столовых приборов.
Это то, о чем подозревал Хуго Эльвин? Что на самом деле это Муландер отполировал пол и положил нож в посудомоечную машину? Специально для того, чтобы все выглядело как несчастный случай, а не как убийство. Это было во многом неправдоподобно, но вполне возможно.
Вопрос в том, почему? Что такого сделал Эйнар Стенсон, чтобы в глазах Муландера заслужить смерть? Какой был мотив для того, чтобы пойти на такой риск, лишить жизни другого человека? И в довершение всего — близкого родственника.
Эйнар явно никогда не любил зятя, и, вероятно, эти чувства были взаимны. Но
— Нет, мне больше не нужна помощь, — раздался голос Флоры, которая кричала в трубку. — Потому что здесь уже побывал один человек и прочистил слив.
Фабиан вышел в коридор.
— Его зовут Джон, и нет, он не работает в «Ялмарссонс Рер».
На стенах висели фотографии в рамках с различных спортивных мероприятий. Он никогда особенно не интересовался спортом, но фотографии сразу привлекли его внимание. Все они были черно-белыми и были сняты издалека, но с идеальной резкостью и изображали все, начиная с молодого Златана Ибрагимовича, когда он еще играл за сборную «Мальмё ФФ» до Патрика Шеберга, когда он взял высоту 2,42 метра, и установил новый мировой рекорд на Стокгольмском стадионе.
Фотографии висели вдоль всей лестницы, которая вела наверх, и только когда он остановился, чтобы поближе рассмотреть культовое изображение, на котором Бьерн Борг стоит на коленях и целует кубок Уимблдона, понял, что находится на втором этаже.
В противоположном конце коридора была балконная дверь, а слева — спальня с двуспальной кроватью, прикроватной тумбочкой и платяным шкафом. Прямо справа располагалась ванная комната с ванной, туалетом и раковиной того же зеленого цвета, что и посудомоечная машина.
Рядом с ней была комната с большим письменным столом, где, помимо всего прочего, стояла швейная машинка с недоделанным лоскутным одеялом. В углу — кресло для чтения, заваленное лоскутами узорчатых тканей, а книжный шкаф, занимавший целую стену, был заполнен длинными рядами фотокниг, старых фотожурналов и большой коллекцией вспышек.
У противоположной стены расположился шкаф, заполненный объективами всевозможных размеров: от маленьких широкоугольных линз до метрового телеобъектива, а перед дверцей шкафа с такими же цветастыми обоями, как и на стене, стояла коллекция штативов.
Может, это ничего и не значит. Может быть, они просто находятся где-то в другом месте в доме. Но все же весьма странно, что он до сих пор не увидел ни одной фотокамеры. Профессиональный фотограф такого калибра, как Эйнар Стенсон, без единой фотокамеры в кабинете — это слишком неправдоподобно. У него должна была быть огромная коллекция фотоаппаратов.
Он догадался, что это дело рук Муландера. Что именно он позаботился о них, и именно в этом был ключ к разгадке. На небольшой полоске пленки или на карте памяти.
Чтобы убедиться, что он ничего не пропустил, он отодвинул штатив и открыл дверь шкафа. Оказалось, что это вовсе не шкаф, а лестница на чердак.
Чердак был так заставлен вещами, как бывает у людей, всю жизнь свозивших туда всякий хлам. Потолок был низким, и только в середине можно было стоять, выпрямившись.
В свете грязного окна во фронтоне было видно, как десятки картонных коробок ютятся между стропилами с полками, прогибавшимися под тяжестью вещей. Между несколькими подвесными модулями для хранения одежды ютился старый коричневый письменный стол, который, в свою очередь, был заполнен фотоувеличителями, фотобачками и баночками с проявителем.
Он выдвинул верхний ящик и сразу же понял, что нашел именно то, что надеялся найти.
У Ирен Лильи так тряслись руки, что ей пришлось держать чашку обеими руками, чтобы не расплескать кофе. Конечно, она устала и выбилась из сил после ночных событий. Но руки тряслись не по этой причине.
Причиной был переполнявший ее безумный гнев.
Мысль о том, что Хампус тайно стал членом «Шведских демократов», так задела ее, что впервые за несколько лет проявилась крапивница, и теперь безумно зудели руки, так что ей хотелось расчесать их до крови. Она даже не смогла осознать тот факт, что Утесу удалось опознать человека на фотороботе. Кроме того, ей пришлось взять двухчасовой перерыв, чтобы просто успокоиться.
Но это не очень-то помогло. Она уже была близка к тому, чтобы поехать к нему на работу на строительство 111-й дороги за Лародом, но смогла сдержаться, и вместо этого написала длинное электронное письмо, в котором объяснила, почему уходит от него. В постскриптуме она также посоветовала ему ради собственного блага держаться подальше от их дома в ближайшие несколько дней, чтобы она могла собрать свои вещи.
Но она так и не отправила письмо. Прямо перед отправкой поняла, что лучшим наказанием будет уйти от него без объяснений. Тайно снять жилье и в один прекрасный день вдруг просто пропасть, сменив номер телефона, чтобы уже никогда не вернуться. Раз он делал свои делишки у нее за спиной, то она вполне могла ответить ему тем же.
Ее мысли прервал громкий стук. Утес просунул голову в дверь.
— Ты как? Готова продолжать?
— Конечно. — Она отставила чашку с кофе. — Можешь начать с того, что расскажешь мне, как ты его опознал. — Она показала фотографию Ассара Сканоса.
— Да тут и рассказывать особенно нечего. Обычная следственная работа плюс немного везения. — Утес закрыл за собой дверь. — Через некоторое время я понял, что тебе удалось попасть на то мероприятие. Поэтому вместо того, чтобы сидеть сложа руки, я воспользовался возможностью записать номера машин и мотоциклов, припаркованных на улице.
— Так ты поэтому не брал трубку, когда я звонила?
— Нет, это произошло совершенно по другой причине, и, не вдаваясь в подробности, я могу только сказать, что когда у вас нет доступа к туалетной бумаге, начинается настоящее веселье. — Он покачал головой и сел напротив нее в кресло для посетителей. — Как бы то ни было, когда я записал в блокнот все номерные знаки, мне не оставалось ничего другого, кроме как ждать твоего возвращения. Но ты все не показывалась. Все остальные выходили из сарая и уезжали, но тебя среди них не было, и наконец остался только я один. Честно говоря, я не знал, что делать. Я пытался до тебя дозвониться, даже не знаю, сколько раз я набирал твой номер, но единственное, что услышал, — это голос автоответчика. Я даже в сарай этот ходил, но там было пусто и никаких твоих следов. — Утес покачал головой и сглотнул.
— А что случилось потом?
— Я приехал сюда и, когда увидел, что ты звонишь со своего домашнего телефона, понял, что с тобой все в порядке.
— Но ты почему-то не мог ни ответить, ни перезвонить мне позже.
— Я был за рулем. Ты же знаешь, насколько это опасно?
— Хорошо, а потом ты нашел Ассара Сканоса среди владельцев припаркованных там машин.
— Совершенно верно. — Утес достал из кармана пиджака «Сникерс». — Это отняло у меня много времени, а труднее всего оказалось найти фотографии достаточно хорошего качества, чтобы их можно было сравнить с фотороботом.
Он открыл шоколадку и откусил кусок.
— Через несколько часов носы, глаза и подбородки мелькали у меня перед глазами, как только я закрывал их. Кстати, хочешь? — Он протянул Ирен надкусанный батончик.
— Нет, спасибо.
— Точно?
Лилья кивнула.
— Как знаешь. — Он запихнул в рот остатки батончика. — Так или иначе, я наконец нашел его, и в довершение всего, он оказался владельцем старого, но отлично сохранившегося «Рено» 16. Помнишь такие тачки? У меня самого в восьмидесятых был такой же. Он был зеленого цвета и до сих пор остается одним из лучших автомобилей, которые у меня были. Ну ты помнишь, двигатель располагался под капотом продольно, и вдобавок каждое колесо имело отдельную подвеску, таким образом управление движением автомобиля становилось просто потрясным: не надо притормаживать на поворотах или думать о том, что дорога…
— Отлично, есть ли у нас еще что-нибудь на него? — перебила его Лилья, убедившись в том, что Утес наконец-то стал самим собой, и она могла спокойно перебивать его и управлять беседой. — Как, например, адрес?
— Да, он прописан в Осторпе. — Утес заглянул в свои записи. — А если точнее, на Фьельвеген, 29.
— Это дом?
Утес кивнул.
— Он записан на него. Вероятнее всего, он унаследовал его от родителей, потому что был прописан там всю свою жизнь.
— А кем он работает?
— Никем.
— Как это
— Никем, — повторил Утес. — И вот тут-то начинается самое интересное. Он получает полное пособие по болезни и, судя по всему, вообще не работал последние двадцать лет.
— И что же с ним не так?
— Хороший вопрос! — Утес пожал плечами. — Чтобы на него ответить, мы должны иметь доступ к его истории болезни, а чтобы получить доступ, нам нужно разрешение от Хегсель. А я, честно говоря, не уверен, что у нас есть достаточно оснований, чтобы она разрешила. Однако я нашел две его судимости. Одна из них 1997 года, когда он был приговорен к наказанию за сексуальное домогательство после того, как зашел в женскую раздевалку в бассейне Осторпа и онанировал там.
Лилья покачала головой, хотя в глубине души ей нравилось, что они наконец-то начали думать в одном направлении и знали, куда клонят.
— А другая?
— Она с 2007 года. Не знаю, помнишь ли ты, но об этом писали в газетах.
— Так что он сделал?
— Напал на продавщицу в табачной лавке. По-видимому, он был там в компании своего старшего брата и купил лотерейный билет, а когда тот оказался невыигрышным, психанул и избил ее терминалом для безналичной оплаты.
— А эта продавщица, она была иностранного происхождения?
Утес кивнул.
— Что скажешь, поедем за ним?
— Я давно жду от тебя этого вопроса.
— Девушка! Подождите! — крикнула инструктор по йоге, увидев, как Молли Вессман начала сворачивать свой коврик. — Нельзя выходить из зала во время занятия. Если вам плохо, то лучше просто сесть и сосредоточиться на дыхании.
В зале была температура под сорок градусов и крайне высокая влажность, но Молли не из-за этого проигнорировала инструктора и направилась к двери. Ей не было плохо. Напротив, ей нравилась такая жара, хотя главной причиной, по которой она записалась на занятия бикрам-йогой, было желание избавиться от тяготивших ее мыслей.
И все же ее собственная фотография, на которой она спала в своей постели, все время была у нее перед глазами, и сколько бы она ни пыталась сосредоточиться на дыхании, она не смогла перестать думать о том, кто сделал это фото, зачем и что будет дальше. И случится ли вообще что-то дальше?
Прошло два с половиной дня с тех пор, как она проснулась и увидела свою фотографию в мобильном, а потом еще и то, что у нее отрезана челка. С тех пор она не могла думать ни о чем другом. Хотя больше ничего и не произошло. Абсолютно ничего. Единственное, что изменилось, — она сама.
До этого она была одним из самых высокоэффективных сотрудников в офисе, а теперь как будто выдохлась, превратилась в какое-то растерянное забитое создание, которое не может пройти и трех шагов, не испытывая беспокойства, и не оглядываясь по сторонам.
Она не просто плохо спала. Она не спала вообще.
Если так пойдет и дальше, то ей конец. И всего-то из-за отрезанной челки и маленькой фотографии в телефоне. Она же всегда считала себя сильной! Да, кто-то залез и в ее квартиру, и в телефон. Но ведь скорее всего никакого продолжения не последует. Это все. Кем бы он ни был, он просто повеселился и отныне оставит ее в покое. И не важно, какие именно она вставила замки в дверь, — они вполне надежные, и теперь никто не сможет проникнуть в ее квартиру.
Так почему бы ей просто не забыть все произошедшее как страшный сон и не двигаться дальше?
Как на тренировке по боксу. Там дела шли гораздо лучше, чем на бикрам-йоге. За целый час она ни разу не вспомнила об этой проклятой фотографии. Только уже в душевой после тренировки она почувствовала, как тревога вернулась и снова заставила ее думать, что за ней наблюдают. А ведь раньше она всегда принимала душ в спортзале и никогда не испытывала дискомфорта из-за того, что другие увидят ее голой.
Теперь, видимо, у нее и с этим проблемы, поэтому она натянула джинсы прямо на пропитанные потом лосины для йоги и поспешила на улицу.
Повсюду были люди. Как всегда, в пятницу после обеда народ уходил с работы немного раньше, чтобы успеть купить вино или пиво, а то и что-то покрепче, пока очереди в «Системболагет» не стали совсем бесконечными. Люди шли по своим чрезвычайно важным делам, пересекали улицы и натыкались друг на друга. Все они так мечтали о выходных, и вот они наконец-то наступают. Теперь все будут пить всевозможные коктейли и приглашать друг друга на ужин. Будут весело болтать о разной ерунде, и мировые проблемы будут решаться за очередной бутылкой вина.
Она никогда не любила выходные. Они казались ей пустой тратой времени и одним бесконечным ожиданием понедельника. Если она хочет пойти веселиться, она может сделать это в любой день недели, и последнее, чего бы она хотела, — это быть вынужденной толкаться в толпе отмечающих наступление выходных придурков, понаехавших откуда-то из своих деревень.
Но как раз в эту пятницу ей ничего так не хотелось, как стать частью этого скопления народа, того абсолютно нормального явления в жизни людей, которое она всегда презирала и прилагала все усилия, чтобы избежать. Теперь же она стояла на улице совсем одна и не знала, удастся ли ей пережить вечность длиною в два дня и вечер пятницы.
Машину она оставила утром у дома, потому что предпочла оказаться в толпе людей в Эресуннском поезде. Но вместо того, чтобы раствориться в толчее по дороге на работу, она все время ловила себя на мысли о том, что все до единого взгляды были устремлены только на нее. Как будто любой из них мог быть виновным в ее злоключениях. Короткая улыбка или мимолетный взгляд — большего и не требовалось, чтобы она тут же покрылась холодным потом.
Поэтому она решила пропустить автобус до станции и поспешила на другую сторону улицы, где плюхнулась на заднее сиденье такси, хотя водитель сидел с вечерней газетой и читал об этом отвратительном убийстве в прачечной в Бьюве.
— Вы свободны?
— Конечно. — Мужчина улыбнулся ей в зеркало заднего вида, сложил газету и включил зажигание.
— Мне, пожалуйста, Хельсингборг, улица Стуварегатан, 7. Вы знаете, где это находится?
— Доедем. — Мужчина развернулся и снова встретился с ней взглядом в зеркале заднего вида с улыбкой.
Почему он все время улыбается? Потому что ему повезло взять пассажира из Ландскруны аж до самого Хельсингборга? Но сегодня он, скорее всего, уже не в первый раз едет по этому маршруту. А что, если это вообще не такси? По крайней мере на крыше были шашечки. Или нет? Она была так напряжена, что просто хотела сбежать подальше от всех людей. Но таксометра в машине не было. И опять эта чертова улыбка.
Это был он. Конечно, это был он. Кто же еще это может быть? Она попалась в его ловушку. Он наверняка следил за ней, а потом сидел в машине, ожидая, когда она выйдет из студии йоги. Но она появилась раньше, чем он ожидал, и именно поэтому он был совсем неподготовлен и читал газету, когда она села на заднее сиденье.
Почему она просто не поехала на автобусе, как планировала? Лучше бы уж вокруг были люди, даже несмотря на то, что все они пялятся на нее. Она обернулась и увидела, как нужный ей автобус остановился на остановке позади такси.
— Извините, не могли бы вы остановиться?
— Остановиться? Почему? Мы же все еще в Ландскруне.
— Я передумала ехать. Я хочу выйти.
— Но вы не можете выйти из машины прямо здесь, — сказал он, затормозив на красный свет светофора. — Кроме того, таксометр уже работает, так что…
— Таксометр? Я не вижу никакого таксометра. — Она открыла дверь прежде, чем машина остановилась.
— Подождите, вы не можете… Эй! — крикнул ей вслед водитель. Но Молли уже захлопнула дверь и на бегу врезалась прямо в мотороллер, подъехавший сбоку.
— Смотри, куда идешь! — крикнул ей вслед одетый в черное мотоциклист, когда она поспешила дальше, размахивая руками, чтобы привлечь внимание водителя автобуса.
Краем глаза она увидела, как одна из машин притормозила так, что шины взвизгнули. Но ей было все равно. Единственное, чего ей хотелось, — оказаться как можно дальше от этого такси.
В автобусе она села на свободное место рядом с женщиной, которая играла на телефоне в «Улиток-убийц» и была лишь одной из немногих, кто не смотрел на нее. В каком-то смысле она могла их понять. Ее появление можно было назвать каким угодно, только не обычным.
Но теперь с нее хватит! Чего на нее пялиться, что в ней такого уж интересного? Чем больше она об этом думала, тем больше раздражалась. Какое они имеют право сидеть и пялиться на нее, как на обезьяну в клетке? Кем, черт возьми, они себя возомнили? Гребаные идиоты.
Через четверть часа она села в Эресуннский поезд, идущий в Хельсингборг, и, когда почувствовала себя немного лучше, решила отомстить этим идиотам их же оружием. Смотреть им прямо в глаза и не отводить взгляд, пока не выиграет бой. Одного за другим она заставит их отвести взгляд. Заползти обратно в свои маленькие норки, чтобы больше никто не осмеливался взглянуть на нее даже краем глаза.
Она начала со старухи, которая сидела наискосок от нее, не прошло и секунды, прежде чем та отвела взгляд. То же самое с молодым человеком, сидевшим рядом с ней. Она только взглянула на него, как он тут же уткнулся в свой телефон.
Почему она раньше об этом не подумала? Какой смысл сходить с ума от постоянного страха, когда все равно ничего не произойдет? Тот человек в машине абсолютно точно был обычным таксистом, который был явно в шоке от ее поведения, а все те, кто пялился на нее, — просто невежи, которых можно было поставить на место одним взглядом. Хватит, с этого момента она перестанет бояться и вернется к нормальной жизни.
К тому времени, как поезд подошел к Хельсингборгу, она справилась почти со всеми, кроме мужчины в кепке и футболке, который сидел в дальнем конце вагона. Может быть, он понял, что она делает, и решил выиграть этот бой. Или это была просто жалкая попытка пофлиртовать. Неважно. По крайней мере, она не собиралась сдаваться.
Смотреть абсолютно незнакомому человеку прямо в глаза требовало немало энергии. Это не просто замедлило время, превращая секунды в вечность. Время замерло. Внезапно она смогла разглядеть каждую черточку его лица. Пучок волос на одной щеке, куда по-видимому не добралась бритва. Крошечный темно-коричневый пакетик сосательного табака на передних зубах, когда он улыбается.
Ей не нравилось то, как настойчиво он улыбался. Как будто для него это было легко и просто. Как будто на самом деле он просто сидел и наслаждался ее вниманием. Нет, ей это совсем не нравилось, и она не удивилась бы, если бы он вскоре расстегнул ширинку и начал онанировать.
А может, это он?
Она была так занята своей игрой, что только сейчас эта мысль пришла ей в голову.
Что, если это действительно был он? Что, если он сидел там все это время и просто ждал своего часа? Старался держаться на нужном расстоянии, чтобы не быть замеченным, но достаточно близко, чтобы иметь возможность наслаждаться тем, как она постепенно сходит с ума.
Она посмотрела в окно. Поезд въезжал в туннель, так что до пересадки, где все покинут вагон, было недалеко. Важно выйти из вагона первой. Поэтому она уже сейчас встала со своего места и направилась к дверям, стараясь не поддаваться инстинкту и не оглядываться.
Поезд затормозил. Скоро двери откроются, и она сможет перебежать платформу, подняться в зал отправления и выйти на другую сторону, чтобы затем пересечь улицу Йернвэгсгатан и скрыться в толпе людей.
Она считала секунды только для того, чтобы чем-то заняться, когда внезапно услышала, как кто-то подошел и встал прямо у нее за спиной, и пока поезд останавливался, она не смогла удержаться и обернулась, тут же уткнувшись взглядом в желтые от табака передние зубы.
И тут двери наконец открылись, и она смогла выпрыгнуть наружу и убежать. Только не оглядываться. Просто делать все по плану: подняться вверх по эскалатору, перейти в зал отправления и перебежать на другую сторону. Но бежать было невозможно. Повсюду были люди. Пассажиры со всех возможных направлений. Но у нее не было выхода. Она должна была продолжать двигаться, проталкиваясь вперед в толпе людей, игнорируя всех тех, кто сердито кричал ей вслед.
То же самое у Йернвэгсгатан. Повсюду были люди, которые, как ей казалось, только и делали, что становились у нее на пути. И снова она поддалась инстинкту и оглянулась, продолжая идти прямо к тротуару.
Вдруг кто-то схватил ее за руку и дернул назад, в сторону от велосипедной дорожки, и тем самым спас от столкновения с велосипедистом в яркой одежде.
— Будьте осторожны, вас же могут сбить! — услышала она голос, который показался ей знакомым, и, обернувшись, увидела одетого в черное мужчину, которого никогда раньше не видела.
— Вы знаете, они здесь прямо по трупам готовы ехать, только бы вовремя попасть домой.
Но как она могла узнать его голос? Они никогда раньше не встречались. Или? Точно, это был он, человек на мотороллере, который окликнул ее, когда она перебегала улицу. Он, должно быть, следовал за ней всю дорогу от Ландскруны.
Не раздумывая, она ударила его коленом между ног, вырвалась и помчалась через велосипедную дорожку и улицу Йернвэгсгатан. Машины сигналили ей со всех сторон, но она продолжала двигаться дальше по Прэстгатан к улице Бруксгатан, хотя в глубине души понимала, что это бесполезно.
Дом стоял в конце дороги и граничил с холмистыми рапсовыми полями, которые, в свою очередь, сменялись районом Седеросена, сплошь состоявшим из огромных глухих лесов, лугов и глубоких оврагов. Но это место нельзя было назвать идиллическим. Оно вызвало у Лильи настолько неприятные чувства, что ей захотелось попросить Утеса развернуться и уехать как можно дальше отсюда.
Но вместо этого она вышла из машины и жестом приказала двум полицейским в форме припарковать их машину так, чтобы она перекрыла дорогу.
— Будем надеяться, что пришли по адресу, — сказал Утес и проверил магазин пистолета.
— Да уж. — Лилья направилась к дому, подняла скрипучую железную калитку носком ботинка и прошла на участок, где среди прочего стояла небрежно накрытая брезентом машина.
— Ты думаешь о том же, что и я? — Утес подошел к машине и стянул брезент.
Как бы глупо это ни было, но именно на своем участке Ассар Сканос припарковал ту самую машину. Оранжевый «Вольво», в котором он скрылся после того, как ударил ножом водителя.
Не говоря ни слова, она кивнула двум полицейским, которые только что присоединились к ним, чтобы те обошли дом сзади, а она и Утес продолжили путь к входной двери.
В обычном случае они бы позвонили в дверь, и в случае, если бы никто не открыл, подключили слесаря. Но в этот раз, чтобы сэкономить время, она взяла с собой отмычку. Но она не понадобилась, так как дверь была закрыта не до конца.
Воздух был пропитан влагой и плесенью, и она чувствовала, как с каждым вдохом в ее легкие попадало то, чего там вовсе не должно было быть. Они вошли в желто-коричневую прихожую, прикрывая друг другая пистолетами.
Прихожая перешла в темный коридор с грязно-серым ковром и стенами, облицованными панелями «под дерево». Тут и там висели вышивки в рамках, а на одной из стен — коллекция старинных винтовок. Две двери по обе стороны были закрыты, как и самая дальняя в противоположном конце.
Первая дверь слева вела в опрятную спальню, в которой стояла простая кровать, письменный стол с двумя гантелями и книгой «Шведского движения сопротивления» под названием «Руководство для активистов движения сопротивления».
Дверь напротив вела в кухню, где находился небольшой обеденный стол. Среди прочего там была тарелка с остатками спагетти с большим количеством кетчупа и половина стакана молока. Она опустила указательный палец в молоко и отметила, что оно еще достаточно прохладное.
Они тихо прошли по коридору до следующей двери. В этой спальне был страшный беспорядок. Постельное белье, порванные журналы «Барби» и «Мой маленький пони», нераспакованная коробка «Лего Сити», в которой, по иронии, был набор для перевозки заключенных, розовая банка со слаймом и несколько героев «Звездных войн» вместе с нижним бельем детских размеров.
Лилья повернулась к Утесу, который стоял прямо за ее спиной.
— Ты ничего не говорил о том, что у него есть дети, — прошептала она, понимая, в чем дело.
— Так у него и нет детей.
Утес, очевидно, был прав в своем предположении. Ассар Сканос был не только чистокровным нацистом, но и педофилом.
Они вернулись в коридор и продолжили путь к следующей двери с табличкой, изображающей писающего мальчика. Как и все остальные, дверь была закрыта, но не заперта. Было видно, что внутри горит свет.
По сигналу они рванули дверь и втиснулись в пустую ванную комнату, которая, похоже, не ремонтировалась с тех пор, как построили дом.
Но не это привлекло внимание Лильи.
И даже не выложенная плиткой метровая свастика на стене у ванны.
Она услышала приглушенные голоса.
Это были детские голоса, две девочки, которые вдруг заговорили друг с другом.
Она повернулась к Утесу, который кивком показал, что надо идти дальше по коридору, и чем дальше они заходили в дом, тем отчетливее слышались голоса. Но они не казались грустными, дети явно не плакали. Скорее они казались возбужденными и радостными.
Коридор заканчивался закрытой дверью с полупрозрачным стеклом, можно было только предположить, что находится внутри, но не разглядеть через стекло. Лилья нажала на дверную ручку. Но дверь была заперта, а может, просто стала плохо открываться от времени. Она не знала, да и это не играло никакой роли. Ирен подняла ногу и выбила ею дверь.
Зрелище, которое предстало перед ее глазами, когда она ворвалась в гостиную с пистолетом в руках, было шокирующим, но вскоре шок превратился в смятение. На экране было двое детей. Девочки сидели голые на полу, вытянув под собой ноги, они были заняты одеванием носков.
Она уже много раз видела эту сцену. Так много, что давно сбилась со счета. В детстве это был один из ее самых любимых сериалов, и именно этот эпизод, когда Мадикен и ее младшая сестра Лисабет сидели голые на полу и одевались, она помнила, как будто это было вчера.
Тогда ни она, ни кто-либо другой и бровью не повел бы при виде голых девочек. Сцена казалась совершенно естественной и никак не связанной с сексуальностью. Сегодня же на такое невозможно было смотреть, не чувствуя себя педофилом, и ходили разговоры, что цензура хочет вырезать эту и другие подобные сцены в фильмах по произведениям Астрид Линдгрен.
Но сериал никто не смотрел. Телевизор с включенным DVD-фильмом стоял перед пустым старым красным диваном, который был таким же грязным, как и ковер в коридоре. На журнальном столике лежало несколько фильмов — «Пеппи Длинныйчулок», «Лотта с Горластой улицы» и «Эмиль из Леннеберги» — все со сценами с обнаженными детьми, которые сегодня не снял бы ни один режиссер.
— Похоже, ты был прав, — сказала она, осматриваясь в поисках других дверей. — Мотив — педофилия.
— Учитывая эту свастику, я бы сказал, что мы оба были правы, — сказал Утес, который направился к открытому секретеру, где было несколько папок с документами.
Преступник видел, как они подъезжали, и успел скрыться? Именно поэтому он оставил дом незапертым с включенным светом и «Мадикен» по телевизору?
Через стеклянную дверь, которая была слегка приоткрыта, было видно, как двое полицейских в форме охраняли сад позади дома.
— Подойди и посмотри на это, — сказал Утес, который отложил в сторону пистолет и надел очки для чтения. Он протянул один из документов, и как только она начала читать, то сразу поняла, что его там заинтересовало.
Это были выдержки из медицинской карты Ассара Сканоса, и судя по тому, что она могла видеть, он был частым гостем закрытого отделения психиатрической больницы города Мальмё.
Документ был датирован 8 июня 2012 года, и это означало, что Ассар Сканос был выписан всего за пять дней до событий в Бьюве. Скорее всего, сокращения и нехватка мест и ресурсов в больнице были официальным объяснением выдачи такого документа. Некомпетентность — реальным.
Помимо первого визита в «Тиволи», это был, несомненно, один из лучших дней в его жизни. Хотя прошло уже несколько часов, адреналин все еще бурлил в крови. Даже сейчас, оглядываясь назад, он не мог придумать ничего, что могло бы пройти еще лучше. Разве что кубику потребовалось больше времени, чем он рассчитывал, на выбор жертвы в «Ика Макси» этим утром. Кроме этого все прошло просто идеально.
И все же он очень нервничал и не осмелился поехать прямо домой, не убедившись, что за ним никто не следит. Он просто не мог поверить, что все так просто. Получалось, что он мог делать практически все, что угодно, и никто ни о чем не подозревал.
И вот он уже в подъезде своего дома. Дверь лифта на его этаже отказывалась открываться. Обычно она немного поскрипывала, отъезжая в сторону, хотя он и смазал петли машинным маслом. Так и не дождавшись лифта, он стал подниматься по лестнице.
Дверь квартиры не издала ни звука, и как только он закрыл ее, то сразу повернул ручку замка, сначала оригинальный замок, а затем и дополнительный замок, который сам вмонтировал в дверь вместе со шпингалетами. Потом закрылся на цепочку, прижался лицом к двери и посмотрел в глазок.
Лестничная клетка снаружи была пуста, и через несколько минут лампы погасли. Он прошел в квартиру и встал за правой занавеской у окна, откуда обычно смотрел на улицу.
Остановилось такси и высадило пассажиров у «Бара Сэма», где на открытой террасе уже яблоку было негде упасть, а большинство клиентов вдрызг напились. Другими словами, все выглядело так же, как и в обычный июньский вечер пятницы, и он мог спокойно снять одежду, положить ее обратно в шкаф и принять ванну.
Лежа на надувной подушке так, что только один нос торчал над дымящейся поверхностью воды, он закрыл глаза. Ему нужно двадцать минут. Двадцать минут полного расслабления, прежде чем он сможет приступить к следующему этапу текущего задания.
Вот на чем он должен был сосредоточиться. Без полной сосредоточенности у него не будет шансов выполнить все как надо. Остальное подождет до тех пор, пока кости не решат выделить больше времени на новое задание.
Как всегда, он пришел в себя, не осознавая, что заснул, и в первые несколько секунд ему показалось, что он никогда больше не сможет взбодриться. Но потом пришла энергия, в которой он так нуждался, и заставила его почти вылететь из ванны.
Кости выбрали свою жертву, и пришло время выяснить, кто это.
Он накинул халат, вышел из ванной и прошел через гостиную в спальню, которая была настолько маленькой, что там помещались только кровать, маленький письменный стол у окна, а также стул с одеждой в одном углу и шкаф в другом.
Дверца шкафа уже была приоткрыта, и ему оставалось только отодвинуть одежду в сторону и войти. Затем он закрыл дверь изнутри и позволил ей защелкнуться на три магнита. Правой рукой стал ощупывать в темноте заднюю стенку шкафа, пока не нашел отверстие, в которое просунул средний палец и дотянулся до продолговатой металлической пластины внутри — она находилась выше отверстия. Он отодвинул пластинку в сторону.
Щелкнуло запирающее устройство, задняя стенка шкафа открылась, и он смог пройти вперед в темноту, закрыв за собой дверцу и вернув металлическую пластину обратно в держатель. Не только ту пластину, которую он только что открыл, но и верхнюю и нижнюю, которые были доступны только изнутри. Потом он дотянулся до черной рулонной шторы на потолке, опустил ее перед дверью и зажег верхний свет.
Комнаты без окон, в которой он сейчас находился, на самом деле не существовало. Даже домовладелец не нашел бы ее, если бы ему пришла в голову мысль заглянуть в гости. Квартира оставалась обычной двушкой, как в договоре, только немного меньше по площади. И если никто не будет намеренно искать пропавшие квадратные метры, то их никогда и не найдут.
На возведение дополнительной стены, разделявшей спальню пополам, ушли всего одни выходные, и это при том, что он делал изоляцию и использовал двойные гипсокартонные панели с обеих сторон. Тем не менее, прошло более трех недель, прежде чем строительство было полностью завершено.
Ему пришлось заново обклеить обоями всю спальню, но, чтобы она не выглядела слишком современной, он выбрал типичные для шестидесятых годов серо-голубые обои. Кроме того, свет из потайной комнаты настойчиво просачивался по краям только что построенной стены, и на устранение этой проблемы ему потребовалось еще три с половиной дня.
Комнатка была площадью почти двенадцать квадратных метров, в ней находились узкая кровать, рабочий стол с подключенным ноутбуком и стул. Прикрепленный к стене книжный шкаф занимал всю внутреннюю стену, за исключением того места, где стояла кровать. Большинство полок все еще пустовали в отличие от комода, который также служил тумбочкой. На комоде лежала одежда, а рядом находился запас консервов и питьевой воды, которых, по его расчетам, должно было хватить на две недели в случае, если он вынужден будет скрываться.
Самая большая проблема была в том, как он сможет отправлять естественные потребности. Для мочи у него было приготовлено штук десять полуторалитровых пластиковых бутылок, которые после просто закрывались крышкой.
Для кала он приобрел большое металлическое ведро с крышкой, которую обил утеплителем для труб из пенополиэтилена. Получилось сиденье, которое оказалось намного более удобным, чем можно было подумать. Мешок в ведре можно было завязать, вытащить и положить новый, но будет ли этого достаточно, чтобы вонь не распространялась на всю комнату, — это еще предстояло узнать.
Он сел за стол, включил ноутбук и открыл портал
После быстрого поиска он смог установить, что в Сконе было более семисот человек с именем и фамилией
Он сделал попытку поискать в «Фейсбуке» и ввел «Леннарт Андерссон», добавив «Сконе» в строке поиска. Получился список из восьми человек. К сожалению, ни один из них не был его Леннартом Андерссоном. Затем он попытался зайти на сайт «Ика Макси» и найти магазин в Хюллинге.
Под заголовком «Мясной отдел» он обнаружил Леннарта Андерссона и трех его коллег, стоящих с улыбками перед прилавком, взявшись за руки.
Кроме того, можно было прочесть, что и Лиллемур Риделл, и Фридольф Аронссон, и Леннарт
Он вернулся на «Фейсбук» и добавил ник к поиску.
А вот и он. Загорелый мужчина с беззаботной улыбкой, который продал ему куриную ножку и пожелал хорошего дня. На фотографии в профиле он тоже улыбался, но здесь он был вспотевшим, с повязкой на голове и в тренировочной синтетической майке неоново-синего цвета. Так что, возможно, ему попался любитель тренировок, который к тому же был сильным и выносливым.
Он стал размышлять, может ли это стать проблемой. Но пока он ничего не знал о том, что будет дальше, было пустой тратой времени и сил сидеть и размышлять слишком долго, поэтому он прокрутил страницу профиля вниз.
Леннарт Бифштекс Андерссон был похож на большинство представителей своего поколения, когда дело касалось «Фейсбука». Он, казалось, не видел смысла что-то скрывать, ведь ему нечего было стыдиться.
Его профиль был «наполовину открытым», поэтому можно было увидеть список его ста тридцати семи друзей, их имена и в некоторых случаях места работы. Ему нравились «Smokey», «Gasolin» и «Queen», и, что неудивительно, Лассе Стефанц, «Wizex» и Роберт Уэллс.
По-видимому, он интересовался генеалогией, потому что ему нравились такие страницы, как «Шведская ассоциация генеалогии», «Друзья сайта
Однако на странице не было ни домашнего адреса, ни каких-либо фотографий кроме аватара. Чтобы написать ему, нужно было сначала отправить заявку в друзья.
Его коллеги, Лиллемур Риделл, среди друзей Леннарта не было, поэтому он сразу начал создавать ее профиль, хотя у нее, скорее всего, уже был таковой. Для аватара вполне подходила обрезанная фотография с сайта «Ика Макси», и уже через пять минут он отправил запрос на дружбу от имени Лиллемур.
Не успел он надеть трусы, майку и носки, как Леннарт уже одобрил его запрос.
Последнее обновление статуса было всего несколько минут назад и сопровождалось селфи с голой грудью, сделанным в зеркале ванной комнаты.
Этого было более чем достаточно.
Первый бросок должен был ответить, в какой категории он будет продолжать: нечетные числа будут означать
Он достал список различных видов оружия, пронумерованных от одного до двенадцати, и сделал бросок, чтобы решить, использовать ему одну или две кости.
Это означало, что он должен воспользоваться двумя костями, поэтому он вытащил еще один кубик и потряс кости в сложенных ладонях, прежде чем выкинуть их на зеленую ткань.
Таким образом, он будет использовать какой-то предмет с места убийства. Все что угодно, кроме того, что у него было с собой. Во многих случаях наряду с номером одиннадцать это было самым сложным вариантом. Но именно в этот раз, без сомнения, ему повезло. Особенно учитывая, что у него было меньше половины дня на подготовку.
Единственное, что ему сейчас было нужно, — это окончательное подтверждение от кости. Один последний бросок двадцатигранной мраморной кости, чтобы привести план в действие.
Все стороны, кроме той, на которой был X, означали, что пора начинать подготовку. Поэтому он быстро взял кость в руку, потряс и бросил на полотно.
Он уставился на кость, не веря своим глазам. Там действительно был X. Шансы были один к двадцати, и эта сторона, впрочем, как и все остальные, выпадала крайне редко. И вот уже второй раз за последние несколько недель выпала именно она.
Но это не имело значения. Кости были брошены, и ему ничего не оставалось, как снова подойти к книжной полке и снять с нее блокнот с большим крестом на обложке.
В нем было сто двадцать тщательно исписанных от руки страниц с каждой побочной задачей, которую он должен был выполнить. Это могло быть дополнением к основной миссии, например, взять трофей или устроить неприятности одному из коллег жертвы. Но бывали также и новые, совершенно самостоятельные миссии со всеми их атрибутами.
Он сам придумал все эти задания, хоть и частично с помощью костей. В то время как некоторые из дополнительных миссий были довольно простыми и безобидными, другие были подробно описаны и совершенно безумны и могли при неудачном стечении обстоятельств испортить вообще все.
Здесь тоже требовался бросок, чтобы определить количество костей. Но поскольку имелось сто двадцать различных заданий, то могло понадобиться до двадцати кубиков, вот почему здесь снова принимал решение белый икосаэдр.
Он вытащил семь шестигранных кубиков и потряс их все сразу в течение более чем минуты, после чего бросил.
Он суммировал семь цифр, взял блокнот и открыл страницу 28.
Это задание было дополнением к основной миссии в «Ика Макси» и имело описание всего в четыре слова.
Поиск в «Гугле» был последней отчаянной попыткой Фабиана получить содержимое фотокамеры, которую он нашел на чердаке Эйнара Стенсона. Если он вообще мог назвать это попыткой, потому что на самом деле у него не было ни малейшей надежды заставить ее работать.
То, что батареи были разряжены и начали ржаветь, его не удивило. В конце концов, камера находилась во влажном помещении по меньшей мере пять лет. Но даже после тщательной очистки по всем правилам ватными тампонами, смоченными в уксусе, и замены батареек на новые, фотокамера отказывалась возвращаться к жизни.
Тогда он достал карту памяти и почистил ее вместе с разъемом, в который она была вставлена, но и это не дало результатов. Он попытался вставить ее в картридер компьютера, после чего на экране появилось следующее сообщение:
Еще две попытки, и компьютер выдал опять это же сообщение. Фабиан уже собрался взять полотенце и подняться наверх, чтобы заняться уборкой, готовясь к завтрашнему дню, когда Соня и Матильда вернутся домой. Он уже и так потратил слишком много времени на эту маленькую пластиковую фотокамеру, которая, как он надеялся, даст ему ключ к разгадке того, почему Муландер убил своего тестя.
Но он не смог оторваться и все-таки остался в подвале, пытаясь избавиться от навязчивой идеи добраться до содержимого карты памяти.
Он попытался вставить ее в фотоаппарат Матильды, который ей подарили на Рождество, но увидел сообщение:
Все это заняло больше полутора часов, и он в какой-то момент услышал, словно со стороны, как тихо молится, снова вставляя батарейки, карту памяти и нажимая на кнопку включения фотоаппарата. Он даже закрыл глаза в надежде, что камера издаст слабый мелодичный звук, обычно сопровождающий включение.
Ничего.
Будь у него под рукой молоток, он разнес бы камеру на куски. Но молотка у него не было, так что теперь он сидел и смотрел на результаты поиска в «Гугле».
К его удивлению, вопрос выдал более 133 000 результатов, и он щелкнул по второй ссылке, которая привела его на www.fotosidan.se, где некий
Все предложенные на сайте решения проблемы он уже пробовал.
Все, кроме одного.
«PC Inspector» была бесплатной немецкой программой, которая, как утверждалось, может восстанавливать файлы на внешних картах памяти. Даже если вам случилось отформатировать карту памяти, программа и с этим могла помочь. Это звучало слишком хорошо, чтобы быть правдой, а если учесть, что программа была бесплатной, то не оставалось никаких сомнений — она содержит вирус или что-нибудь еще из того, что ни при каких обстоятельствах не хотелось бы иметь в компьютере.
Тем не менее, он нажал на кнопку загрузки.
И тут же пожалел об этом. Он не мог оторвать глаз от показателя загрузки, а потом вопреки здравому смыслу стал следовать всем инструкциям, одобрил лицензию пользователя и даже ввел свой номер карты с CVC-кодом.
Только после утомительного процесса установки он понял, что приобрел полную версию программного обеспечения с бесплатными обновлениями в течение нескольких последующих лет.
По крайней мере, выглядело это как настоящая программа, и она уже запустила сканирование внешних устройств памяти. Оставалось только надеяться, что она не собиралась шифровать весь его компьютер, чтобы впоследствии пригрозить стереть все, если он не переведет кучу денег на какой-нибудь российский счет.
Он нажал «Да», после чего процесс начался, и чем бы ни занималась программа, только время покажет, зря он ее установил или нет. Процент сканирования компьютера в течение нескольких минут упорно показывал цифру три, а потом вдруг наконец показал четыре. Только когда он услышал слабый звук, означавший, что получено электронное письмо, он понял, что, должно быть, кивнул.
Ссылка была на статью в датской газете «Политикен». Речь шла о предстоящем суде над четырьмя шведскими подростками, которые, надев маски в виде желтых смайликов, лишили жизни трех бездомных в Хельсингёре. Они сделали это самым жестоким способом, который только можно представить. Кроме того, они снимали это на видео, а потом распространили ролик в интернете.
Фабиан хорошо знал это дело. По очевидным причинам, оно получило широкую огласку даже по эту сторону пролива, и многие ратовали за то, чтобы суд состоялся в Швеции, так как двое из преступников были несовершеннолетними. Но ввиду того, что преступление совершено на территории Дании, было очевидно, что именно там и состоится суд. А конкретнее, в Хельсингёре.
Он вбил в поиск «Банда смайлов» и прочитал несколько статей об этом неординарном деле. Но нигде не было информации о пятом участнике. Везде упоминались только три парня и одна девушка, все они сейчас находились под стражей в Дании.
Какое отношение к этому может иметь Теодор? В Дании его не было, и он определенно не был задержан в ожидании суда. Прямо сейчас он смотрел «Мстителей» в кино, и скоро должен прийти домой. Может быть, это ошибка?
Послание было написано по-датски и подписано буквой «Д».
Это мог быть кто угодно, но он догадывался, что это Дуня Хугор. Его коллега из датской полиции, которая два года назад пожертвовала карьерой, выступив против своего босса, Кима Слейзнера, просто чтобы помочь Фабиану в расследовании, тогда же она еще и спасла жизнь Теодору. С тех пор они общались лишь изредка, если вообще общались.
Хотя несколько месяцев назад он наткнулся на нее в холле полицейского участка. Ей понадобилась его помощь, чтобы найти жильцов по разным адресам. Верно, она же что-то говорила о том, что это было недалеко от его дома?
Но он не видел, чтобы ее имя хоть раз упоминалось в связи с делом Банды смайлов. При этом постоянно появлялся Ким Слейзнер вместе с неким Ибом Свейструпом из полиции Хельсингёра. Может, она занималась этим расследованием тайно? И поэтому обратилась за помощью к нему, а не к Тувессон? Это было бы в ее духе. Особенно если в этом был замешан Слейзнер. Значит, она знает нечто, о чем больше никто не догадывается?
Он вытащил средний ящик в левой тумбочке и достал тряпичный мешочек, положил его перед собой на стол и развязал. Там был пистолет, который Теодор принес домой в ту роковую ночь, когда жизнь их семьи разделилась на «до» и «после».
С тех пор госпитализация Матильды занимала все его внимание, и он не думал о пистолете, сумев почти полностью подавить в себе воспоминание о его существовании. И вот он лежал перед ним и ждал, чтобы его сдали куда надо, а там зарегистрировали и исследовали, и, конечно, он сдаст пистолет, как только узнает, где именно Теодор взял его.
Это был «Хеклер и Кох» 9 мм, модель, предназначенная для ближнего боя и широко используемая в датской полиции. Он знал все это, но так как серийный номер был стерт, то найти его в базе было невозможно.
Прослеживалась ли в этом связь с Данией? Могло ли так случиться, что его собственный сын был замешан в этих зверствах? Ему было плохо, это было заметно. Но чтобы так плохо… Нет, это просто недоразумение.
Он пытался поговорить с Теодором. Но каждый раз сын то избегал разговора, все больше закрываясь от всех, то реагировал с гневом, как этим вечером. В то же время его собственная нечистая совесть заставляла его избегать малейшего конфликта. Но теперь все должно измениться. Теодор может реагировать как хочет. Как только сын вернется домой из кинотеатра, они вместе доберутся до истины.
Он нашел номер Дуни в телефоне и позвонил, чтобы спросить, действительно ли это была она. Потребовалось несколько секунд для соединения с Данией, но вместо гудков раздался женский голос:
Фабиан повесил трубку и попробовал еще раз. Теперь он ввел номер вручную, но снова услышал тот же женский голос.
Может быть, это просто какая-то техническая ошибка. Может, она сменила оператора? Было много возможных причин, почему номер не работал. И все же речь шла о Дуне, и если он знал ее достаточно хорошо, то это был в высшей степени сознательный выбор.
Он отправил письмо. Ответ пришел почти мгновенно.
Фабиан не знал, что и думать. Ее номер не работал, она отправляла зашифрованные электронные письма с адреса, на который даже написать нельзя. Что все это значит?
Он достал телефон, нашел номер Кима Слейзнера и уже собрался позвонить ему, когда на экране ноутбука вдруг появилось окно.
Точно. Фотографии на карте памяти. Вот чем он был занят. Он нажал «Да», после чего открылось еще одно окно.
Окно с множеством фотографий.
Он дважды щелкнул по первому снимку, на котором Флора Стенсон стояла на своем садовом участке и махала рукой в камеру. Снимок был сделан 13 сентября 2005 года. То есть за два года до смерти Эйнара Стенсона. Следующий — через шесть минут, это было селфи Эйнара, стоявшего на мостках озера Рингшен. На следующей фотографии были два стейка на гриле, затем шла фотография, где один стейк лежал на тарелке вместе с печеной картошкой, завернутой в алюминиевую фольгу, и большой порцией соуса «Беарнез».
Для профессионального фотографа снимки были на удивление дилетантскими. Очевидно, этот маленький фотоаппарат не слишком интересовал Эйнара, и учитывая то, что там было не более двадцати фотографий, он, вероятно, быстро надоел фотографу, и тот отправил его на чердак.
Остальные снимки тоже были личными и с точки зрения Фабиана совершенно неинтересными. Большинство из них были сделаны на Рождество 2005 года, и хотя он бывал в доме Муландера не больше трех-четырех раз, узнал бежевую диванную группу и продолговатый обеденный стол, накрытый на Рождество. На некоторых снимках появлялись и Муландер, и его жена Гертруда, она в красной юбке, а он в рубашке и свитере из овечьей шерсти.
Единственная фотография, которая была ему непонятна, изображала десяток мужчин, сидящих за накрытым рождественским столом в подвальном помещении. Каждый из них держал в руке полную стопку водки и заливался смехом, глядя прямо в объектив.
На задней стене висел плакат, и когда он увеличил изображение, то увидел, что под логотипом, изображающим бокс-камеру, там было написано «ФК Целлулоид». Конечно, это был фотоклуб. Клуб, который, судя по названию, занимался только пленочной фотографией, что объясняло всеобщий смех, когда Эйнар достал свое маленькое цифровое чудо.
Он не был уверен. Но что-то подсказывало ему, что здесь он точно был первопроходцем. Хуго Эльвину определенно удалось многое выяснить. Но эти данные, по всей вероятности, к нему не попали. Это не означало, что в них было что-то интересное. Но если было, то он совершенно точно опередил и Эльвина, и Муландера.
Лилья выключила автомобильное радио. Она была больше не в силах это слушать. Не угроза демократии, так угроза свободе слова. Можно подумать, у них не было совершенно конкретных подозрений в его адрес. Да у него на лбу было написано
Она припарковала машину между двумя кустами, расположенными таким образом, что ее не было видно тем, кто едет по грунтовой дороге. В то же время она полностью контролировала дом Ассара Сканоса примерно в двадцати метрах от нее и могла немедленно вызвать оперативную группу, как только кто-то появится на участке.
Поняв, что его нет ни в доме, ни в саду, они с Утесом договорились подождать с вызовом Муландера и его команды. Они решили держать дом под наблюдением всю ночь на случай, если преступник вернется.
Но сейчас она уже больше четырех часов сидела в машине и следила за брошенным домом через зум фотоаппарата. На радио не унимались журналисты, без умолку болтавшие о Ландерце и его чертовой партии, которая, несомненно, только получит еще больше голосов в результате всей этой шумихи.
К тому же на улице было всего двенадцать градусов, судя по показаниям приборной панели, а это означало, что ей пришлось включить обогрев сиденья и завернуться в толстое одеяло, чтобы не замерзнуть. Каждые четверть часа теперь нужно было заводить двигатель и давать ему поработать на холостом ходу не меньше трех минут.
Она проиграла борьбу с зевотой, когда синие цифры на приборной доске показали 00:00. Оставалось два часа до тех пор, пока Утес не придет и не освободит ее, и если это не случится в ближайшее время, то она заснет настолько крепко, что даже если начнется Третья мировая война, то боевые действия никак не повлияют на ее крепкий, здоровый сон.
Она вышла из машины, потянулась и наполнила легкие влажным ночным воздухом. Они договорились не входить в дом. Отчасти для того, чтобы не трогать ничего до приезда Муландера. Или если Сканос действительно вернется домой. Тогда бы они оказались в очень невыгодном положении. Сканос не только оказался чрезвычайно опасным и совершенно непредсказуемым, но находясь на своей территории, он мог быть еще более страшен.
Но дом одно дело, а сад — совсем другое, и оказавшись во дворе, она остановилась и огляделась по сторонам. «Вольво» все так же стоял под небрежно накинутым брезентом, трава на газоне казалась скошенной совсем недавно, а клумбы были полностью очищены от сорняков.
Что-то явно было не так, но что? Она не могла ответить на этот вопрос. Внезапно послышалась песня «Летнее время» Магнуса Угглы с ее телефона. Значит, это был не Утес. Тогда звучал бы совсем другой рингтон. Эта песня Угглы была одной из ее самых любимых, и она специально поставила ее на звонок Хампуса. Трек напоминал ей о том времени, когда она была так влюблена, что ощущала это всем телом.
Он уже в третий раз за вечер пытался дозвониться до нее. Наверное, пытался понять, где она и почему не отвечает. В этом не было ничего странного. Но точно так же, как она не могла сейчас вынести Магнуса Угглу с его заводными дерьмовыми песнями, она не могла жить дальше с мыслью о том, что встречалась со шведским демократом.
Поэтому она позволила автоответчику ответить вместо нее и пошла дальше вокруг задней части дома к двери на террасу, которая вела в гостиную. Она по-прежнему оставалась приоткрыта так же, как когда они были в доме.
Все указывало на то, что Сканос увидел их из кухонного окна и скрылся через эту самую дверь. Но куда он делся после этого? А «Рено», его собственная машина, где она? Она заметила, что позади дома невозможно было припарковать машину и уехать в том направлении. Там не было даже дороги, только поля.
Внезапно Ирен услышала звук дверного звонка внутри дома — электронная мелодия, которая отчетливо звенела в темноте. Но с другой стороны дома никого не было, и никто точно не звонил в дверь. Одновременно сквозь стеклянную дверь она увидела, как загорелся в темноте экран беспроводного телефона, стоящего на базовой станции.
Она приоткрыла дверь так, чтобы можно было протиснуться, и наклонилась над дисплеем, увидев номер 072–684 43 82. Пока мелодия продолжала играть, как будто никогда не собиралась умолкнуть, она сделала поиск по высветившемуся номеру на своем мобильном, но не нашла в интернете никакой информации. Анонимный номер предоплаченной карты.
Чтобы не испачкать телефон своими отпечатками, она натянула рукав рубашки на руку, прежде чем взять трубку, и нажала на зеленую кнопку, после чего мелодичный звонок умолк.
— Да, здравствуйте… — сказала она, не получив ответа. Единственное, что она услышала, это как кто-то тяжело дышал на другом конце провода. — Извините, но с кем я разговариваю? — Насколько она могла разобрать, это был мужчина. Мужчина, который только что завершил тренировку или что-то подобное.
Это был он. Это точно был он.
— Меня зовут… — услышала она свой голос, прежде чем его прервал щелчок.
Фабиан как раз зашел на домашнюю страницу фотоклуба «Целлулоид», когда внезапный порыв ветра в подвале возвестил о том, что открылась и снова закрылась входная дверь.
Теодор вернулся домой.
И вот уже Фабиан стоит на втором этаже перед закрытой дверью в комнату сына и собирается с духом, чтобы заставить себя постучать. Все должно было случиться именно сейчас. Как бы Теодор ни отреагировал, пути назад не было. Но ответа не последовало, он постучал снова, на этот раз сильнее, после чего с другой стороны послышался усталый вздох.
— Да… в чем дело?
Он открыл дверь, шагнул в темноту и увидел Теодора, лежащего в постели. Он щурился на свет в коридоре позади Фабиана. Уже половина второго ночи, но сын вернулся домой всего несколько минут назад. Был ли он вообще в ванной, почистил ли зубы? К тому же в комнате сильно пахло сигаретами и алкоголем.
— Ты что, пил? — услышал он свой голос, одновременно заметив, что одежда свалена в кучу посреди комнаты.
— Чего? — Теодор попытался сфокусировать на нем взгляд.
— Я спросил, пил ли ты. Здесь воняет алкоголем, — сказал он и понял, что это, пожалуй, был самый худший способ начать доверительный разговор отца и сына.
Теодор вздохнул.
— Да, два пива. Теперь доволен? Или хотел поговорить о чем-то еще?
— Доволен? С чего бы мне быть довольным? — Было уже поздно сожалеть о том, что не с того начал разговор, а ведь он не пробыл у сына и полминуты. — Ты же помнишь, что мы с мамой говорили об употреблении алкоголя до того, как тебе исполнится восемнадцать. — Как же быстро у сына получалось вывести его из равновесия!
В попытке перейти на более мирный тон он глубоко вздохнул, подошел ближе и сел на край кровати.
— Знаешь, я тоже не был трезвенником в твоем возрасте. — Он встретился взглядом с Теодором. — Дело не в том, что я не понимаю, как в твоем возрасте хочется переходить границы дозволенного и пробовать запретное. И между нами говоря, я вполне могу закрыть глаза на два пива. Но две бутылки пива — это ведь далеко не все, что ты выпил сегодня вечером. Я прав?
Теодор немного подумал, прежде чем кивнуть.
— Хорошо. Потому что это совсем не то, о чем я хотел поговорить. — Он снова замолчал.
— В чем дело? Что-то случилось?
— Даже не знаю. Именно это я и пытаюсь выяснить. — Он не знал, как продолжить разговор. — Мы ведь все время от времени совершаем ошибки, верно? Возьмем меня. Я уже много дел понаделал, но в то же время первым признаю, что был далеко не самым лучшим отцом. И учитывая все то, что произошло, бог мне свидетель — я совершил гораздо больше ошибок, чем другие. И эти ошибки в некоторых случаях настолько серьезные, что нам придется жить с ними всю оставшуюся жизнь…
— Эй, ты о чем? — перебил его Теодор. — Уже ночь на дворе, и я ужасно устал. Мы можем поговорить об этом в другой раз?
— К сожалению, нет. — Фабиан покачал головой. — Это уже и так «другой раз». Мы не можем больше откладывать этот разговор. Я хочу, чтобы ты рассказал мне прямо сейчас, что на самом деле произошло в ту ночь, когда ты пришел домой в синяках и с пистолетом за поясом.
Наконец последовала реакция. Конечно, он закатил глаза и театрально вздохнул, но это было лучше, чем ничего.
— Мы уже говорили об этом. Я не знаю, сколько раз. — Теодор покачал головой. — Я шел через Слоттсхаген, чтобы встретиться с приятелями, а потом появились какие-то чуваки и…
— Ты абсолютно прав, — перебил его Фабиан. — Именно эту историю я уже слышал. Но ведь на самом деле все произошло совсем не так, не правда ли?
— Именно так все и было, — Теодор вперил в него свои покрасневшие глаза.
Фабиан покачал головой.
— Нет, ты не шел через Слоттсхаген, и там не было никаких «чуваков», и они не угрожали тебе пистолетом, пока не появился третий «чувак» с питбулем и не спугнул их.
— Ладно, можешь верить во что угодно, — фыркнул Теодор. — Как будто мне не пофигу…
— Тео, я же вижу по тебе. Хорошо заметно, что…
— Да что ты видишь? Ты никогда ничего не видишь, пока не становится слишком поздно, — выпалил Теодор. — Хрен ли ты видишь по мне?
— Что тебе плохо.
Теодор замолчал, как будто это было последнее, что он ожидал услышать.
— Я вижу, тебя что-то гложет. Это причиняет тебе боль, и если ты думаешь, что это пройдет само собой, то ошибаешься. Наоборот, будет только хуже и хуже, и если ты ничего с этим не сделаешь, то в конце концов просто сгниешь изнутри.
Впервые за все время сын действительно слушал его, не протестуя.
— Ты сказал, что я никогда ничего не вижу, пока не становится слишком поздно, — продолжал Фабиан. — Как бы больно это ни было, я не могу не признать, что слишком часто именно так все и происходило. Но я пытаюсь это изменить, и именно поэтому я сижу здесь сейчас, а не в «другой раз». Ибо еще не слишком поздно. Всегда есть путь вперед, и путь начинается с истины. И как бы тяжело и страшно ни было, именно по этому пути мы должны идти. Иначе все полетит в тартарары. Так что я спрашиваю тебя еще раз. Что же случилось той ночью?
Теодор сидел тихо, пытаясь осознать все то, что было сказано. В какой-то момент его подбородок начал дрожать.
Прошла почти целая минута прежде, чем он снова встретился взглядом с Фабианом.
— О̕кей, — сказал он еле слышно. — Ты прав. Я не собирался встречаться с друзьями. Я стоял у банкомата на Стурторгет, когда они подошли. Внезапно они стали размахивать пистолетом и сказали мне, чтобы я снял все деньги.
Одна ложь сменилась другой.
Он смотрел сыну в глаза и чувствовал, как разочарование разливается по всему телу.
— Теодор… Мне написала Дуня. Ты же помнишь Дуню Хугор, которая спасла тебе жизнь два года назад? — В его глазах внезапно возникла паника. — Она рассказала мне совсем другую историю. Которая произошла в Дании, по другую сторону пролива, и где ты был одним из…
— Это был не я! Клянусь, это был не я! Они заставили меня. Я никогда не хотел этого, они заставляли меня стоять на стреме, пока… — Теодор замолчал и закрыл лицо руками, борясь со слезами.
— Пока они что? Засунули петарду в горло жертвы и подожгли?
— Но я никогда в этом не участвовал. Клянусь, я ничего не делал. Я понятия не имел. Я случайно увидел одну из их записей, где был парень в тележке из магазина. Это было ужасно. Он изо всех сил пытался выбраться оттуда, но у него не получилось, потому что он был пристегнут замком и… Черт возьми, это самое ужасное, что я когда-либо видел… Они толкнули тележку прямо на шоссе, где было полно машин, и вот к нему подъехал грузовик… — Теодор замолчал, все его тело сотрясалось от рыданий.
Фабиану хотелось утешить его и сказать, что все будет хорошо. Время залечит все раны. Но он не произнес ни слова. Как будто кончились все слова, не было сил ни говорить, ни мыслить, ни чувствовать.
— Они пригрозили, что втянут меня во все это, если я кому-нибудь расскажу. Папа, я клянусь. Я не хотел ни в чем участвовать, но у меня не было выбора, пришлось им помогать. Она потеряла цепочку с моим именем и, конечно же, моими отпечатками пальцев.
— Кто? У кого была твоя цепочка? — Наконец-то он снова обрел способность думать.
— Александра. Она участвовала в этом гребаном дерьме, и когда я это понял, то просто хотел убраться оттуда. Убежать и никогда больше не возвращаться. Но Хенрик, ее парень, не разрешил мне. Сказал, что я один из них, хочу я этого или нет.
— А Дуня? Как она там оказалась?
— Понятия не имею. Она появилась из ниоткуда, позвонила в дверь, когда мы были в доме у Александры. Я как раз только что посмотрел ту запись и не знал, что делать.
— И что же вы сделали?
— Спрятались и ждали, когда она уйдет. Мы, должно быть, просидели за диваном не меньше часа.
Парадоксально, его сын так вырос, всего через несколько лет уже будет выше его самого. И в то же времяон убегает и прячется за диваном, совсем как маленький.
— А пистолет?
— Я получил его от Хенрика, когда должен был стоять на шухере в Хельсингёре. Вот тогда-то она и появилась снова. Понятия не имею, как она могла знать, что мы там будем.
— Так ты дрался с Дуней?
Теодор кивнул.
Должно быть, она занималась этим расследованием. Вот почему она просила его помочь с именами некоторых жителей его квартала в Тогаборге.
— Но, пап… — Теодор встретился с ним взглядом. — Мы ведь не обязаны говорить об этом маме, правда? Это же может просто остаться между нами?
— Теодор, ты же понимаешь, что так не пойдет. — Фабиан старался казаться спокойнее, чем был на самом деле. — Конечно, мы должны ей сказать. Кроме того, мы должны как можно скорее связаться с датской полицией и сделать заявление.
— Какое заявление? Зачем? — Теодор становился все бледнее.
— Чтобы дать показания и рассказать о твоей причастности и о…
— Но послушай! Я же ничего не сделал! Я только стоял там и…
— Совершенно верно, Теодор. Ты был там. Как ты туда попал, заставили тебя или нет, в данный момент не имеет значения. Единственное, что имеет значение, — это то, что ты был там.
Теодор посмотрел на него без беспокойства или тревоги на лице, без напряжения или нервозности. Нет, в его взгляде не было ничего, кроме безумного ужаса. Точно так же ощущал себя и он сам. Фабиан с ужасом думал о том, что их ждет.
— Если ты хочешь навсегда избавиться от этого груза на душе, то тебе остается только сделать заявление и рассказать обо всем, что произошло.
Лицо Теодора стало почти белым.
— Конечно я все время буду с тобой и позабочусь о том, чтобы у тебя был хороший адвокат. Но только от тебя будет зависеть…
Было заметно, что сыну становилось все хуже и хуже. Ужас в глазах, дыхание и бледное как снег лицо указывали на то, что физическое состояние Теодора оставляло желать лучшего. Внезапно все его тело напряглось, и парня вырвало.
Хотя было утро и солнце только что поднялось над верхушками деревьев, Лилья вспотела так, будто у нее был климакс в самом разгаре. И это несмотря на то, что она уже сняла ветровку и флисовую толстовку, и все, что на ней было, кроме прилипших к ногам джинсов, это старая футболка, которая теперь стала настолько мокрой, что ее можно было выжимать.
Она свернула с тропинки и, пройдя метров десять вглубь леса, села на пень, достала из рюкзака одну из бутылок с водой и полностью опустошила ее, хотя вода была теплой и отдавала пластмассой на вкус.
На экране смартфона она увидела, что отмеченная на карте область поисков снова изменила свою форму. Чуть больше часа назад она была словно кукурузная палочка, а теперь напоминала воздушный шарик, который кто-то выпустил из рук.
Муландер, руководивший поиском по вышкам сотовой связи из полицейского участка, сказал, что форма области зависит от количества и типа вышек, которые находятся в зоне видимости мобильного телефона. Имеет значение направленность антенн каждой вышки, и то, сколько градусов они охватывают.
К тому же заданная область была огромной — два или три квадратных километра. Само по себе это было не так и много. Поиски усложняла труднодоступная местность Седеросена вкупе с тем фактом, что они с Утесом смогли взять с собой только двух парней, так как остальные были заняты на футбольных матчах в эти выходные.
Имея в своем распоряжении десять полицейских, они могли бы распределить их по периметру обозначенной области и, координируя их движение, продвигались бы к центру участка. Теперь же у них не было другого выбора, кроме как попытаться окружить его, двигаясь каждый в своем направлении, что оставляло большие участки совершенно без контроля, и преступник легко мог этим воспользоваться и ускользнуть. Они уже дважды сталкивались с этим, и если в ближайшее время ничего не произойдет, то им придется отменить поиски и подождать до конца выходных, когда они смогут получить больше людей.
Когда это произошло впервые, она поняла, что что-то не так, и решила не сходить со своего места, закрыла и перезапустила мобильное приложение, которое использовала для получения информации от Муландера. Но это не помогло. Участок на карте все равно выглядел не так, как должен был.
Круглый, как теннисный мячик, и по сравнению с предыдущим совсем маленький и похожий на сургучную печать.
Настолько маленький, что занимал всего несколько тысяч квадратных метров.
Ко всему прочему, она оказалась всего в нескольких сотнях метров от центра участка. Если изображение на карте в ее телефоне было верным, преступник должен был войти в контакт сразу с несколькими вышками, и это также означало, что он мог быстро вернуться в ту зону, где они вообще не могли его засечь.
Она поднялась, достала пистолет и положила еще две обоймы в задние карманы джинсов, прежде чем поспешить дальше. Ирен пошла назад, на солнце, пересекла тропинку и продолжила путь по небольшому гребню с высохшими ветками и корнями, которые делали все, чтобы схватить ее за ноги. Но ей удалось ни разу не свалиться, и вскоре она снова оказалась среди деревьев на другой стороне.
Укрывшись за огромным валуном, она посмотрела на телефон и отметила для себя, что область поиска все еще невелика и их пути скоро пересекутся, если только он внезапно не изменит направление движения.
Она сидела совершенно неподвижно, но не слышала ничего, кроме писка комаров, летающих рядом. Может быть, он уже засек ее и тоже спрятался и притих.
В конце концов она вышла из укрытия, огляделась и пошла дальше вглубь леса, где листва вокруг то задерживала, то пропускала через себя яркие солнечные лучи. Сначала она бежала вперед легкими шагами, перепрыгивая через покрытые мхом камни и упавшие деревья, но через некоторое время замедлила шаг и стала идти крадучись, время от времени проверяя на телефоне, где находится.
Через некоторое время расстояние между деревьями стало совсем большим, а потом она оказалась на поляне, где солнечный свет был настолько ярким, что глазам потребовалось несколько секунд, чтобы приспособиться. Но как только они привыкли к свету, стало ясно, что они гнались не за таинственной тенью, а за реальным человеком.
Обгоревшие камни были разбросаны, но она довольно быстро нашла место, где они образовывали кольцо вокруг костра, который, вероятно, горел здесь прошлой ночью. Невдалеке она заметила участок примятой травы в форме почти идеального прямоугольника длиной в два метра.
Что-то блеснуло в траве, и когда Ирен присела на корточки и пригляделась, то увидела, что это была гильза, и как раз в тот момент, когда она надела перчатку и собиралась поднять ее, она замерла, услышав звук позади себя.
Это был не сломанный сучок на дереве. И не ветка на кусте. И даже не листья, шуршащие на ветру. Что это было, она не знала. Может быть, просто игра воображения. Тем не менее, медленно поворачиваясь, она подняла руки вверх и посмотрела прямо в его черные глаза.
Олень стоял всего в нескольких метрах от нее и казался таким же удивленным, как и она сама. Она была поражена тем, как величественно он выглядел: большие ветвистые рога и смоляно-черный взгляд, он смотрел на нее в упор и как будто читал мысли.
Раздался какой-то грохот, но эхо от него не позволяло разобрать, откуда он доносился. Это был свистящий звук, как будто меч рассек воздух прямо у нее перед носом, и она поняла, что кто-то стрелял в нее. Пуля попала в траву в нескольких метрах слева от нее, а Ирен бросилась на землю вправо. Олень уже исчез, как будто его никогда и не было.
Она поползла по-пластунски по траве, пытаясь собраться с мыслями. Обычная винтовочная пуля летела со скоростью около восьмисот метров в секунду, что более чем вдвое превышало скорость звука. Но грохот, свистящий звук и удар пули произошли более или менее одновременно, а это означало, что стрелявший находился не более чем в пятидесяти метрах от нее.
Ей невероятно повезло. Понимание этого начало достигать ее сознания, и с ним пришел шок. Но времени на потрясение не было. Единственное, что сейчас нужно было сделать, — это как можно скорее убраться оттуда. Если бы только она могла видеть его сквозь высокую траву… Но она не решалась встать, а продолжала ползти под прямым углом от траектории пули.
Она могла только надеяться, что он не видит ни ее, ни шевеления в траве. Сейчас главным было покинуть открытую поляну и вернуться в лес, где она могла бы укрыться за деревьями и продолжить движение полукругом, чтобы зайти к нему в тыл.
Внезапно раздался еще один выстрел, и сразу же за ним еще.
Она замерла и затаила дыхание, осматривая свое тело, чтобы убедиться, что не ранена, когда раздался глухой стук. Звук, который напугал ее больше, чем выстрелы.
Может быть, это он выпрыгнул из своего укрытия? Если он сидел на дереве или на охотничьей вышке, то точно видел ее. Если так, то это означало, что именно его шаги она сейчас слышала вместе с шуршанием травы где-то позади. Или она слышала не шаги? Точно, теперь было слышно, как треснула ветка.
Может, ей подняться и попытаться убежать? Нет, тогда она станет еще более легкой добычей. Лучше уж быть наготове с пистолетом в руке… Звук прервал ее мысли и заставил начать действовать. Звук чего-то металлического, вытащенного из ножен.
С пистолетом в обеих руках она перекатилась по траве на пол-оборота и увидела, как он стоит, заслоняя собой слепящее солнце, с мясницким ножом в руке и винтовкой, висящей на плече.
Секунды ползли вперед, словно давая ей больше времени прицелиться ему в ногу и сжать правый указательный палец еще сильнее, чтобы спустить курок. Но что-то заставило ее подождать.
Хотя и глаза, и нос, и рот выглядели так же, как она запомнила, когда три дня назад увидела его ухмыляющимся за оцеплением в Бьюве, она остро ощутила, что что-то не так. Например, не было улыбки, а когда солнце наконец скрылось за облаками и она смогла рассмотреть его лицо в деталях, то сразу поняла, в чем дело.
Это был не он.
Он встал в нескольких метрах от укрепленного пирса Парапетен в Северной гавани. Пирс был чуть больше метра высотой и выгибался почти так же, как прилавок в мясном отделе Леннарта Андерссона в «Ика Макси» в Хюллинге. Не было смысла выбирать более длинный отрезок, потому что у него все равно не будет такой возможности, когда дело дойдет до самого главного.
Первая попытка прошла весьма так себе. Он слишком долго колебался и ему не хватило сил для прыжка. Вторая попытка удалась лучше, а на третьей он преодолел нужное расстояние и приземлился на один из камней с другой стороны. Пробуя в четвертый раз, он даже обошелся без поддержки рук.
Как и в других случаях, речь шла о том, чтобы набраться смелости и поверить в то, что все получится. Точно так же как в детстве, когда он учился ломать карандаш одним ударом указательного пальца. Все выходные он тренировался, но безуспешно, и ему казалось, что указательный палец скоро сломается, но никак не карандаш. Только когда он решил перестать колебаться, у него получилось, и с тех пор он мог легко это делать.
Он сделал пятый прыжок, и теперь это казалось проще простого. Точно так же было и с дополнительной миссией. Как только он увидел, что выпал Х, то испугался, а когда позже ему досталась двадцать восьмая страница блокнота, то был убежден, что это, скорее всего, будет его последняя миссия. Теперь же он, наоборот, был уверен, что все пройдет хорошо.
Он даже почти забыл, что на нем маска. Если бы не пот, который стекал по лицу внутри, он бы вообще не думал о ней. Так отлично она сидела.
Он заказал маску в Соединенных Штатах как только закончил записывать сто двадцать добавочных заданий. Ему пришлось раскошелиться почти на тысячу долларов, и хотя он заплатил за экспресс-доставку, прошло пять недель, прежде чем он получил посылку.
Как уже было сказано, маска идеально сидела на лице и, казалось, прекрасно работала там, на людях. Это был первый раз, когда он примерил ее за пределами квартиры.
Подавляющее большинство проходило мимо, не реагируя. Создавалось впечатление, что они даже не замечали его. Некоторые смотрели и, похоже, не совсем понимали, что было не так. Другие заходили так далеко, что даже оборачивались ему вслед. Поэтому он и бросил вызов судьбе, прогуливаясь по Кулагагатан этим субботним утром.
Однако в маске было реально жарко. Поэтому он снял ее, вытер насухо изнутри полотенцем и положил в рюкзак, прежде чем вскочить на велосипед и отправиться в Хюллинге.
Этот процесс осуществлялся полностью без использования электроники. Никаких единиц и нулей. Никаких драйверов, кабелей и карт памяти. Только чистая химия, когда гидрохинон растворялся на пленке в кассете и контактировал с желатиновым слоем, после чего начинал превращать галогениды серебра, подвергнутые воздействию света, в металлическое серебро. Процесс, который, чем дольше происходил, тем более темный негатив выдавал.
Чтобы проявить аналоговую фотопленку, нужны были и некоторое чутье, и опыт. Такие моменты как вытаскивание пленки из кассеты и установка ее на спираль проявочной коробки требовали работы сидя в одном и том же положении и выполнения наощупь, поскольку все происходило либо внутри рукава для зарядки фотопленки, либо в полной темноте.
Пленки он нашел в запертом отделении одного из шкафов в фотоклубе «Целлулоид». Шкаф в свое время принадлежал Эйнару Стенсону. Запертое отделение он после нескольких попыток сумел открыть одним из ключей из ящика стола Хуго Эльвина. Это был самый маленький из трех ключей, обмотанных зеленой изолентой и отмеченных знаком вопроса.
Необходимо было проявить шесть катушек пленки, каждая с двадцатью четырьмя кадрами. Все черно-белые, но с разной зернистостью и значениями светочувствительности, что требовало совершенно разного времени проявки и плотности проявителя.
Четверо членов фотоклуба предложили свою помощь, и когда проявленные пленки были развешаны и высушены, их разрезали на куски по четыре кадра на каждом и поместили в держатель негатива фотоувеличителя, и тогда изображения, на несколько секунд просвеченные лучами фотолампы, попали на эмульсионную сторону фотобумаги.
Только сейчас, когда экспонированная фотобумага была помещена в ванну с проявителем, Фабиан смог разглядеть часть изображений, которые появились, казалось бы, из ниоткуда.
Так как Эйнар Стенсон был активным спортивным фотографом, то на пленках оказалось много спортивных фотографий, которые изображали все, от гандбола до керлинга. Но были и красивые фотографии природы с зеркальными озерами, колышущимися кукурузными полями и деревьями, которые проступали сквозь утренний туман. Кроме того, там было несколько очень красивых портретов жены Эйнара, Флоры Стенсон, а также серия фотографий сорок, которые собирались вить гнезда. Но кадров, объясняющих причину, по которой Муландер мог лишить жизни собственного тестя, Фабиан не видел в упор.
После первой сотни снимков энергия начала иссякать. Не только у него самого, но и в еще большей степени у четырех добровольцев, те, конечно же, надеялись увидеть грязные подробности чужой жизни, которые они могли бы потом обсудить с домашним за обеденным столом.
Один из них уже отправился домой, а у троих оставшихся уже не было боевого настроя, поэтому никто из них никак не отреагировал на то, что Фабиан надолго задержался у кюветы с проявителем.
На фотографии медленно появлялось изображение, сотни маленьких точек превращались в пятна. Маленькие озерки затемнений, которые в итоге образовали нечто, напоминающее автомобиль. Серый четырехдверный автомобиль, у которого была открыта водительская дверь и кто-то… Или… Фабиан подождал еще несколько секунд, чтобы иметь возможность разглядеть все мельчайшие детали.
Точно, кто-то только что открыл водительскую дверь, чтобы сесть за руль. Кто-то в очках и в чем-то похожем на клетчатую рубашку под пиджаком.
Лица мужчины не было видно, но Фабиан узнал и дом, и дорогу к нему. Он до сих пор помнил, как они с Соней в первый раз приехали туда с детьми два года назад на барбекю с остальными членами команды, несмотря на то, что отдел в тот момент как раз занимался весьма непростым расследованием убийства.
Конечно, это Ингвар Муландер. Фабиан был совсем не удивлен.
Теперь же он увидел, что это был серый «Сааб» 9–3 с номером «HOT-378». Он был той же модели и цвета, что и автомобиль на фотографиях, найденных Хуго Эльвином, и не было никаких сомнений в том, что именно в эту машину женщина, которую он до сих пор не смог идентифицировать, собиралась сесть на пассажирское сиденье.
Эйнар Стенсон, по-видимому, держал Муландера под наблюдением, и в тот вечер он последовал за ним на встречу с женщиной. Получается, у Муландера был роман? Неужели все из-за него? Все потому, что Муландер предал его дочь, Гертруду?
Фотография была перенесена в стоп-ванну, потом ее поместили в фиксирующий раствор, а затем ее нужно было повесить сушиться, но Фабиан уже принялся рассматривать следующий снимок, на котором одно темное поле вот-вот должно было стать более четким в своих очертаниях.
Это снова был тот же самый «Сааб», но на этот раз снимок был сделан сзади и в совершенно другом месте, с деревьями и кустарниками на заднем плане. На этом фото был лишь темный силуэт Муландера. Зато хорошо видна та самая женщина. На ней было надето то же светлое платье, что и на фотографиях в ящике стола Хуго Эльвина, она направлялась прямо к машине с широкой улыбкой.
Но только увидев следующий снимок, предпоследний на этой пленке Эйнара, Фабиан осознал, что у него появилось какое-то странное ощущение. Ему показалось, что он узнал ее. Он не мог сказать, где именно, но чем больше изучал ее лицо на фотографии, тем больше убеждался, что где-то точно видел эту женщину и не так давно.
Человек, стрелявший в Лилью в лесу Седеросена, теперь сидел и ждал в комнате для допросов. Наконец она вошла и медленно закрыла за собой дверь. Она намеренно заставила его ждать несколько лишних часов с маленьким пластиковым стаканчиком воды в качестве единственной компании. Все для того, чтобы дать ему возможность понять, кто из них главный.
Но как только она обернулась и встретилась с ним взглядом, то поняла, что часов, проведенных в изоляции, оказалось недостаточно. Нетронутый стакан так и стоял на столе, а то, как пристально он посмотрел на нее, заставило Ирен опустить глаза в пол, пока она садилась напротив него.
Как будто этого было мало, она попыталась улыбнуться, когда собралась с силами, чтобы снова посмотреть на него. Все это было так глупо, что ей захотелось дать себе пощечину, чтобы прийти в себя и начать все сначала.
— Это правда, что тебя зовут Игорь Сканос, и ты младший брат Ассара Сканоса? — Она посмотрела ему прямо в глаза, твердо решив не отводить взгляд, пока он сам этого не сделает.
Игорь Сканос кивнул и, казалось, был совершенно равнодушен к ее попыткам завоевать авторитет.
— Я бы хотела, чтобы ты отвечал вслух, так как это допрос, а не театр пантомимы, — продолжала она и сразу почувствовала, как тяжело смотреть куда-то, не моргая. — Кивание не остается на аудиозаписи.
— Нет, но, может быть, останется на одной из камер. — Теперь улыбнулся он, при этом даже не сделав попытку отвести взгляд. Сразу стало ясно, кто из них двоих одержал верх.
— Хорошо. По крайней мере, теперь мы знаем, что ты умеешь говорить. — Он изучал ее. Но не как сексуальный объект. В его взгляде не было похоти. Никакого флирта. Ничего пошлого, с чем она так часто сталкивалась. Нет, это было что-то совершенно иное и на совершенно другом уровне, и это почему-то заставило ее чувствовать себя еще более незащищенной. — Начнем с того, почему ты стрелял в меня.
— Если бы я стрелял в тебя, то тебя бы здесь сейчас не было. — Улыбка исчезла, и на короткое мгновение он перестал смотреть ей прямо в глаза и бросил взгляд на ее правый бок.
— Значит, ты утверждаешь, что стрелял в оленя, хотя до начала сезона охоты осталось больше четырех месяцев? — Она больше не могла выдерживать этот взгляд и притворилась, что кашляет, чтобы хоть на несколько секунд прикрыть веки, дабы поражение не было слишком очевидным.
— Совершенно верно. — Он улыбнулся так, словно прекрасно осознавал ее жалкую попытку.
— Другими словами, ты признаешь, что занимался незаконной охотой? — Он что, смотрел на ее ухо? Ее уши были немного оттопырены, она это знала. Но не настолько, чтобы люди обращали на это внимание. — Хорошо. Тогда мы оставим это и перейдем к тому, почему мы здесь собрались, а именно, к твоему брату Ассару Сканосу.
— А что с ним?
— Он подозревается в убийстве одиннадцатилетнего мальчика Мунифа Ганема, о котором ты, возможно, читал в газетах.
Игорь Сканос никак не отреагировал, только немного опустил глаза.
— Или ты не слышал об этом, поскольку был в лесу и занимался охотой?
На что он смотрел теперь? На ее нос? Что он делает, черт возьми?
— Тебе стоит как-нибудь попробовать. Уже через несколько часов ты сможешь услышать собственные мысли.
— И что же они говорят? Твои мысли о подозрениях в адрес брата?
Игорь Сканос скрестил руки на груди и с улыбкой откинулся на спинку стула.
— Я так понимаю, это из-за того коричневого мальца, которого простирнули в машинке?
— Что, прости? — Она решила, что он шутит и проверяет границы дозволенного. Но эта улыбка исходила не от того, кто шутил. Все это на самом деле привело его в хорошее настроение. — «Простирнули в машинке». Вот как ты на это смотришь? Именно так ему стоило сделать, чтобы отмыть свою грязную коричневую кожу до чистоты. Может быть, ты даже считаешь, что надо было добавить хлорки, чтобы мальчик стал еще бледнее?
— Да, почему бы и нет? — Игорь Сканос открыл баночку с сосательным табаком, совершенно не отреагировав на ее выпад.
Все начало вставать на свои места. Свастика, аккуратно убранная комната и «Рено», который Утес увидел на встрече нацистов. Конечно же, за всем этим стоял брат Ассара.
— В лучшем случае это послужит устрашающим примером и приведет к сокращению орд всех тех, кто думает, что это так просто — явиться сюда и заполонить все, — продолжал он. — Так что да, конечно. — Он собрал кучку табака между большим, указательным и средним пальцами и засунул его под верхнюю губу. — Учитывая то, сколько таких маленьких коричневых печенюшек умирает от голода каждый день, это довольно низкая цена, чтобы спасти эту страну от полного распада.
Она собралась было возразить. Аргументы выстроились в ряд, как патроны в ленте для пулемета. Но она промолчала, так как вдруг поняла, каким именно взглядом он ее изучает. Больше всего на свете ей хотелось встать, выйти из комнаты и попросить кого-то другого заняться допросом. Но больше никого не было, и как бы противен ей ни был Игорь Сканос, все же ее целью был отнюдь не он.
— Твой брат. Он такой же расист, как и ты?
— Это надо у него спрашивать.
— Сначала мне нужно его найти. Когда вы встречались с ним в последний раз? — спросила она, изо всех сил стараясь не выдать своих чувств.
— Ой, ты как-то слишком резко сменила тему разговора.
— Мы здесь как раз для того, чтобы обсудить твоего брата. А не твое искаженное восприятие реальности. Держи его на коротком поводке. — Это было единственное, что она могла сделать. — Если ты сконцентрируешься на ответах, я обещаю найти вопросы. Например, вот этот: когда ты в последний раз видел Ассара?
— В прошлую среду, когда он вернулся домой где-то в три-четыре часа пополудни.
— Было ли в его поведении что-то необычное? Что-то, что могло показаться тебе странным.
— Когда речь идет об Ассаре, все кажется странным.
— Но ничего такого, что заставило бы тебя заподозрить его в только что совершенном убийстве?
— Нет.
— Ты не спрашивал, где он был и что делал? И почему приехал домой на оранжевом «Вольво» 240.
— Все равно бы он не ответил, когда в таком настроении.
— В каком настроении?
— В таком. Когда он погружен в свои мысли. Тогда его лучше оставить в покое и позволить делать все, что он хочет.
— И что же он потом делал?
— Все как обычно, — пожал плечами Игорь Сканос. — Включил фильмы Астрид Линдгрен.
— Значит, он педофил, а ты нацист. Ух ты, твои родители преуспели в воспитании детей.
— У меня нет проблем с аргументированием моей политической позиции. Но как ты уже сказала, мы здесь не меня обсуждаем. Что касается моего брата, он всегда любил детей, в некотором смысле он сам все еще ребенок. Ни у кого так не развита фантазия, как у него, и сколько я его знаю, он всегда жил в собственном мире.
— Но если все было как обычно, и тебе было не о чем беспокоиться, то зачем ты звонил ему вчера вечером?
— Значит, это ты взяла трубку. Я так и думал.
— Ты можешь ответить на мой вопрос?
— Я хотел убедиться, что он все еще дома и смотрит фильм.
— Но он не остался дома.
— Видимо, нет.
— И даже это не заставило тебя волноваться и подумать, что произошло нечто серьезное?
— Волноваться? Мой брат болен и нуждается в лечении. Он был таким, сколько я себя помню.
— Ты считаешь его умственно отсталым?
— Нет, я думаю, он абсолютно безумен, и, по моему мнению, ему не стоит находиться среди обычных людей. — Он рассмеялся и покачал головой. — Он не просто слышит голоса, у него есть привычка повиноваться им. Если он замерзнет, то может запросто разжечь костер посреди комнаты, а всего несколько лет назад он был убежден, что он француз и живет во Франции. Просто жесть. Полгода ходил с красным платком на шее и говорил на «французском», причем даже во сне!
— Хорошо, но, если он настолько не в себе, то как же так получается, что он находится дома?
— Хороший вопрос. Это выше моего понимания.
— Да ладно? Я имею в виду, что тебе очень удобно иметь и дом, и машину, и все остальное записанными на брата. Я не проверяла, но меня бы не удивило, если бы нашлись какие-нибудь неоплаченные парковочные талоны.
— Знаешь, я уже делал столько попыток устроить его на постоянное лечение в больницу. Но каждый раз они держат его несколько дней, моют в душе, берут анализы и снова выписывают, давая назначение постоянно принимать лекарства. — Игорь Сканос фыркнул и покачал головой. — И знаешь почему? У нас нет денег. Несмотря на то, что у нас в стране одни из самых высоких в мире налогов, мы не можем позволить себе заботиться о ком-то вроде Ассара. Можно подумать, что это немного странно, пока не поймешь, что все деньги уходят на этих недочеловеков с оттенками кожи всех цветов радуги, которые толпами валят к нам через границу. Очевидно, это о них мы должны беспокоиться. А не о наших родных.
— Звучит так, как будто ты даже в чем-то прав, несмотря на все это расистское дерьмо. — Она встала, довольная тем, что наступила ему на больную мозоль. — В любом случае, будем считать, что ты не контактировал с ним с тех пор, как отправился в Седеросен. Так что если тебе больше нечего добавить, я думаю, мы можем…
— Ну вообще-то я говорил с ним сегодня ночью.
Лилья остановилась и обернулась.
— Сегодня ночью? Сегодня ночью его не было дома.
— Нет, поэтому я попробовал позвонить на мобильный. Если ты слышала о таком.
— У него что, есть мобильный телефон? И ты говоришь об этом только сейчас?
— Ты не спрашивала. Ты же могла найти его номер в телефонной книге.
Он был прав. Как они могли упустить нечто столь очевидное?
— И в каком состоянии он был?
— Напуган. Нервничает. Так же, как обычно бывает, когда он долго не принимал лекарства, и скоро у него будет припадок.
— Он ничего не говорил о том, где находится?
— Нет, я и не спрашивал. Я только посоветовал ему обратиться в ближайшую больницу, а он разозлился и повесил трубку.
Лилья кивнула и нашла чистую страницу в блокноте.
— Пожалуйста, запиши здесь его номер.
Игорь Сканос пристально посмотрел на нее.
— Да, я знаю, что он есть в телефонной книге. Но я все равно хочу, чтобы ты это сделал. А потом можешь идти.
— Значит, мы закончили?
— Да, по крайней мере пока. Но если вспомнишь что-то важное, я хочу, чтобы ты мне позвонил.
Игорь Сканос написал номер, встал и направился к двери. Но прежде чем исчезнуть, повернулся к ней.
— Я хотел задать один вопрос.
— Да?
— У тебя ведь еврейские корни, да? Я прав?
Через некоторое время после того, как Молли Вессман пришла в себя, она поняла, что, должно быть, потеряла сознание. Она понятия не имела, который сейчас час, раннее утро или середина ночи. Она даже не знала, где находится, только ощутила, что лежит на чем-то твердом и холодном.
Часы, предшествовавшие ее исчезновению, были настоящей пыткой. Сейчас она чувствовала себя немного лучше, боль постепенно утихала.
Тело все еще немного болело, особенно желудок и кишечник. Или это были почки? Камни в почках вполне могут вызвать такие боли. Но она была не настолько старой и никогда особенно не увлекалась жирной пищей. Тогда более вероятна язва желудка. Учитывая то, сколько она нервничала в последнее время, было скорее странно, что живот не начал болеть еще раньше.
Шторка для ванной в красный горошек. Она узнала ее. Это точно была ее шторка. По крайней мере, она находилась в своей ванной.
Она попыталась встать, но боль в животе снова пронзила ее с такой силой, что ей показалось, будто кто-то ножом разрезал ее внутренности. В конечном счете у нее потемнело в глазах, но она не осмелилась закричать, боясь, что боль станет еще сильнее.
Когда боль утихла, она поняла, что придется сделать еще попытку засунуть пальцы в рот. У нее нет других вариантов, если она хочет выжить. Если так будет продолжаться и дальше, то скоро она снова потеряет сознание и, возможно, никогда больше не проснется.
Она всегда так себя чувствовала, когда болела. У нее никогда не получалось болеть, как все нормальные люди. Стоило только подняться температуре, и она сразу начинала готовиться к тому, что дни ее сочтены. Особенно при пищевом отравлении или желудочном гриппе. Нет ничего хуже, чем болеть, а теперь она была вынуждена еще и терпеть адскую боль.
Она сделала глубокий вдох, чтобы собраться с силами, ухватилась за край унитаза и приподнялась, чтобы наклониться и засунуть пальцы в рот.
Проблема была в том, что независимо от того, как глубоко она засовывала пальцы, не выходило никакой жидкости, получались только сильные конвульсии, из-за которых казалось, что живот сейчас просто лопнет от напряжения. Даже когда она стала ковырять небо, все равно не вышло ничего, кроме едкой желчи.
И кровь. Черные сгустки крови.
Вот что пугало ее больше всего. Кровоточащая язва желудка означала, что рана была сильной и образовались внутренние кровотечения, а это само по себе достаточно серьезно. Но потом она немного подумала и осознала, что до вчерашнего дня у нее не было никаких признаков язвы желудка, так что она, скорее всего, столкнулась с чем-то совсем другим.
Впервые в жизни она испытала страх смерти. То, что она раньше презирала и считала слабостью, теперь разверзлось перед ней, как бездна.
Она совсем не готова была умирать. Она ведь находилась еще в самом начале пути, ей предстояло столько всего пережить. Другие могли бы лечь и сдаться, но не она. Не так-то легко ее сломать.
Телефон… Надо найти его и позвонить кому-нибудь. Неважно кому. Если она не сделает этого сейчас, возможно, потом у нее уже не будет шанса. Где же он может быть? Она попыталась встать, но сил уже не было, и ей пришлось на четвереньках добираться до прихожей.
Солнце светило в окно гостиной и освещало пол в прихожей, так происходило только после полудня. Получается, ей стало плохо где-то между десятью и пятнадцатью часами, а домой она вернулась вчера вечером. Молли почувствовала дурноту на лестнице, когда поднималась в квартиру, и она едва успела снять верхнюю одежду и добраться до туалета.
Сапоги все еще валялись на полу у входной двери, а куртку она, очевидно, забросила наверх на полку для головных уборов. Телефон, конечно же, лежал в кармане куртки, но в таком состоянии до него почти невозможно было добраться.
Превозмогая боль, она стала ползти к входной двери. Но уже через несколько метров ей пришлось ползти прямо на животе.
Оказавшись у двери, она выкашляла еще несколько сгустков крови, прежде чем мобилизовала свои последние силы, чтобы подняться с помощью дверной ручки и висящего на крючке плаща.
Но в тот момент, когда она наконец смогла схватиться за полку и приподняться, та внезапно оторвалась от настенных кронштейнов, упала и ударила ее в плечо. Молли повалилась, ударившись затылком об пол. Но она больше не в силах была думать о боли. Колики в животе беспокоили ее в миллион раз больше, чем боль от удара. Сейчас важнее всего было то, что телефон находился в кармане куртки, и в нем вдобавок оставалось тридцать три процента заряда.
Она едва успела набрать «112» и включить динамик, прежде чем уронила телефон в очередном приступе кровавого кашля.
—
— Пришлите кого-нибудь. Мне очень плохо.
— Приезжайте, мне нужна помощь.
— Кровь, у меня рвота с кровью, у меня кончаются силы…
— Нет…
— Нет, мне просто очень плохо… Действительно плохо…
За раздраженным вздохом последовал щелчок.
Затем наступила тишина.
Из ста сорока четырех полученных фотографий Фабиан выбрал шестнадцать и разложил их в хронологическом порядке на рабочем столе в подвале. В общем-то они отражали одну и ту же последовательность событий. Шестнадцать застывших мгновений, которые все вместе изображали одно событие — встречу между мужчиной и женщиной.
Фабиан один за другим изучил все снимки, сначала невооруженным глазом, а затем с помощью лупы при свете настольной лампы, чтобы не упустить ни малейшей детали. Все они были сделаны с большого расстояния не без помощи мощного телеобъектива, и не было никаких сомнений в том, что автором снимков был профессиональный фотограф. Хотя фотографии были сделаны поздно вечером в условиях плохого освещения, в подавляющем большинстве случаев они имели идеальную резкость.
Черный силуэт за рулем не мог быть никем иным, как Ингваром Муландером, и было ясно, что первые снимки сделаны возле его дома, когда он сдавал назад на сером «Саабе», который, согласно авторегистру, был записан на него с 6 января 2003 года по 21 сентября 2007 года.
Судя по пышной зелени сада и расстегнутому пиджаку Муландера, который прикрывал часть клетчатой рубашки, это был период с июня по август, а с помощью лупы удалось разобрать цифры на контрольной отметке на номерном знаке.
Тройка посередине указывала на то, что автомобиль прошел техосмотр, страховка оплачена, и эти данные будут действительны до марта месяца. А две маленькие цифры «07» в правом верхнем углу рядом с тремя коронами говорили о том, что последний год действия техосмотра и страховки был 2007-й. Что, в свою очередь, означало, что Эйнар Стенсон сделал эти снимки летом 2006 года, чуть более чем за полгода до своей смерти.
Остальные фотографии были сняты с совершенно другого места. На них Муландер сидел в машине, припаркованной перед стеной из деревьев и зелени. Сумеречный свет был примерно таким же, как на предыдущих снимках, что указывало на то, что прошло не более пятнадцати-двадцати минут. С другой стороны, за двадцать минут на машине можно было проехать довольно много.
Но благодаря указателям на выкрашенном черной краской столбе вверху в правом углу фотографии ему удалось определить место, несмотря на то, что он не мог вспомнить, когда был там в последний раз.
Здесь были, кроме прочих,
Улыбающуюся женщину, которая шла к машине в летнем платье и садилась на пассажирское сиденье, было гораздо труднее опознать. Еще в фотоклубе «Целлулоид», когда фотография лежала в ванне с проявителем, он понял, что видел ее раньше, и теперь, когда рассмотрел ее более подробно, он вновь почувствовал то же самое.
Если все же у Муландера был роман, то вероятнее всего он был бы с коллегой по работе. Но после просмотра списков сотрудников полиции он мог точно сказать, что она не работала в полиции — ни в Хельсингборге, ни в Мальмё, ни в одном из локальных отделений в соседних муниципалитетах. Ни в следственном изоляторе, ни в прокуратуре. Ее не было и среди помощников-криминалистов, работавших в эти годы.
Затем он переключился на менее вероятные варианты, такие как, например, персонал в парикмахерской в торговом центре Вэла, куда, как он знал, Муландер ходил стричься. Но он нигде не находил ее, и по прошествии двух часов почувствовал, что все это бесполезно. Фабиан устроился в кресле, чтобы дать глазам отдых и подумать о том, как он будет действовать дальше.
Он был убежден, что где-то видел ее совсем недавно. Если бы не эта убежденность, он мог бы оставить все как есть и пойти дальше по любому другому пути. Теперь же он понимал, что этот путь полностью заблокирован, и хоть об стену головой бейся… Еще и Соня с Матильдой могут приехать в любой момент…
И почему он не подумал об этом раньше?
Подруги Гертруды Муландер.
Это было далеко не так распространено, как отношения на работе. Но друзья, как собственные, так и партнера, все же занимали стабильное второе место, и, конечно, среди них Муландер мог найти себе любовницу.
У Муландера не было профиля в «Фейсбуке». По его словам, социальная сеть приведет к гибели человечества, она представляет собой гораздо большую угрозу, чем глобальные изменения климата. Сам он имел профиль, но почти никогда туда не заходил. А если и заходил, то только для того, чтобы читать чужие посты, а не писать свои. Но если он правильно помнил, то несколько месяцев назад жена Муландера Гертруда присылала ему запрос в друзья.
Он встал и подошел к компьютеру, но даже не успел ввести пароль, как его осенило. Он наконец вспомнил, где видел ту женщину.
Она была там все это время, прямо у него перед носом, так близко, что ему даже не пришло это в голову. Озарение словно окатило его ледяной волной, когда он повернулся к магнитно-маркерной доске и стал смотреть на фотографию, где она лежала обнаженная, вся в водорослях на пляже, выброшенная волнами и ветром на берег. Ее глаза были широко открыты и наполовину заполнены песком, а одна рука и нога все еще были привинчены к поддону.
Женщину звали Инга Дальберг. Пять лет назад 24 августа она подверглась нападению во время пробежки в Рамлёса Бруннспарк и впоследствии была изнасилована и сброшена в реку Роон с привинченными к поддону ногами и руками. Через сутки ее выбросило на берег на острове Вен посреди пролива Эресунн между Швецией и Данией.
То, как она была убита, напоминало методы датского серийного насильника Бенни Виллумсена, и так как все указывало на то, что он начал действовать на шведской стороне пролива, расследование начали вести именно в этом направлении.
Во время судебного процесса разбирали сразу несколько дел о пытках, изнасилованиях и убийствах, но Виллумсен был в итоге отпущен на свободу из-за отсутствия доказательств как раз тогда, когда дело дошло до так называемого «убийства на острове Вен», которое с тех пор так и осталось нераскрытым.
Однако Хуго Эльвин в своем тайном расследовании подозревал именно Муландера, и когда Фабиан ввел имя и фамилию: «Инга Дальберг» в строку поиска и увидел адрес, где она жила, он понял почему.
У Ингвара Муландера был роман с соседкой.
Должно быть, именно это и обнаружил отец Гертруды Эйнар Стенсон. Открытие, которое стоило ему жизни.
Лилья посмотрела на номер, который оставил в блокноте Игорь Сканос. Скорее всего, он действительно был и в базе «Эниро», и на hitta.se вместе с именем и адресом Ассара Сканоса. То, что она не подумала об этом, было ужасно глупо. Обычно такая проверка проводилась сразу же, как только у них появлялся подозреваемый. Задача, которая в этот раз была поставлена перед ней, и с которой она не справилась.
Конечно она могла бы сослаться на то, что в отделе катастрофически не хватало сотрудников, и что неумелое руководство Утеса убивало в ней способность логически мыслить и сделало практически невозможной работу с самыми простыми задачами. Но правда заключалась в том, что виновата была она сама.
Тем не менее, весьма неожиданно, что Ассар Сканос даже не позаботился о том, чтобы купить карту предоплаты для своего телефона, находясь в бегах. С другой стороны, это не было удивительно, ведь он поехал на угнанном «Вольво» к себе домой и даже не попытался спрятать его, машина была прикрыта только большим куском порванного брезента. Складывалось впечатление, что он не имел ни малейшего представления о последствиях.
Она попросила Муландера заняться поиском абонента по полученному номеру, но после того, как Ингвар посвятил все утро тому, чтобы засечь через свою систему Игоря Сканоса, он дал ей понять, что дело может подождать, пока он не закончит с осмотром дома братьев. Конечно, закончить обыск тоже было важно, что из этого на самом деле приоритетно, было далеко не ясно.
Не проходило и часа, чтобы она не сталкивалась с тем, что сотрудников в отделе катастрофически не хватало. Менее чем за шесть недель их команда сократилась вдвое. Эльвина она больше не увидит никогда, а Риск, если она правильно поняла, вернется только в конце лета.
Обычно ее раздражало, когда он настаивал на том, чтобы держать все мысли при себе. Но теперь она скучала и по нему, и по его неожиданным догадкам, которые, хотя и не всегда верные, тем не менее были весьма интересными.
Не говоря уже о Тувессон. Боже, как же она скучала по ней! Никто не мог так, как это делала она, управлять работой отдела и указывать на недочеты, никого не обидев. Теперь же они блуждали в темноте как слепые котята, а работа была так же не структурирована, как действия Ассара Сканоса.
Это было в значительной степени ее собственной ошибкой. Она не могла принимать всерьез руководство Утеса. Не говоря уже о его теории скрытого мотива. И при этом именно он оказался прав, а она ошибалась.
У него абсолютно четкая цель, но, по-видимому, он был так расстроен ее поведением, что даже не сказал свое обычное «ну, что я говорил?», но при этом требовал, чтобы она продолжала повиноваться ему. Как будто отказался от своих амбиций по руководству отделом.
Лучшее, что она могла сделать, это извиниться. И надеяться, что это придаст ему достаточно уверенности, чтобы снова встать у штурвала. Возможно, он даже осмелится пожурить Муландера и приказать ему начать поиски Сканоса по номеру, пока еще не поздно.
Она вышла из кабинета и двинулась по коридору мимо кухни. Дальше пройти она не успела, так как зазвонил телефон. Это был Утес. В этот же момент он выскочил из своего кабинета ей навстречу.
— Вот ты где.
— Я как раз направлялась к тебе. Что случилось?
— Еще одно убийство.
Именно Соня всегда устраивала детские праздники. Сам он в лучшем случае держал занавеску, служившую детям прудом для ловли рыбок в одноименной игре, раздавал пакеты с конфетами и составлял плейлист для танцев, когда дети переключились с детских утренников на вечеринки. Если он вообще там был, а не занимался очередным расследованием.
На этот раз, однако, все организовывал именно он. Яблочному пирогу в духовке оставалось печься еще двадцать минут, а готовые гамбургеры уже лежали под пищевой пленкой и ждали, когда их поджарят. Стол был накрыт и украшен, а кухня убрана.
Единственное, что оставалось сделать до того, как Соня и Матильда успеют снять верхнюю одежду, — это выключить песню «Yello» «К морю» с альбома «Pocket Universe». Этот альбом всегда поднимал ему настроение, но сейчас он поставил диск с песнями разных исполнителей, среди которых были любимчики Матильды — Джастин Бибер, Бейонсе и Рианна.
— Добро пожаловать домой, — сказал он и пошел им навстречу. — Наконец-то вы приехали.
— Да, а ты так красиво все устроил.
Соня улыбнулась ему. Обычно ее улыбка помогала ему расслабиться и настроиться на позитив, но сейчас не возымела никакого эффекта, так как Матильда даже не подумала повернуться к нему.
— Спасибо, дорогая, — сказал он, обнимая ее.
Может быть, этим движением он переступил определенную грань, тем более, что в последнее время у них не было физического контакта. Но то, как она сначала дернулась вперед, а потом быстро попятилась, показало, как далеки они сейчас друг от друга. В конце концов она быстро сделала все, чтобы соблюсти приличия, и ответила на объятие.
— Матильда, — он повернулся к дочери с распростертыми объятиями. — Можно и тебя обнять?
— Лучше не надо. У меня все еще болит после операций.
— Хорошо, но тогда ты должна обещать, что скажешь, когда все пройдет. Ты даже не представляешь, насколько сильно я соскучился по тебе!
Матильда кивнула с улыбкой, в которой была лишь снисходительность.
— Я не могу поверить, что ты наконец-то снова дома, — продолжал он, и это было похоже на то, как давят на газ с выключенным сцеплением. — Неужели ты снова дома, и мы вновь одна большая семья.
— Да, это удивительно, — сказала Соня. — И кстати, где Теодор?
— В своей комнате. Я пойду наверх и приведу его. Соня, можешь начать жарить хлеб? Я все подготовил. Матильда, ты ни за что не догадаешься, какое у нас сегодня первое блюдо!
Он надеялся, что ее странное поведение во время пробуждения в больнице было явлением временным. Но, по-видимому, это оказалось не так, потому что все признаки были опять налицо. Этот странный, отчужденный взгляд. Как будто это не его дочь стояла в прихожей и смотрела на него с каменным лицом.
— Тост «Скаген», — он выдавил из себя улыбку и уже хотел просто провалиться сквозь землю. — Помнишь, твои любимые очищенные креветки, майонез и вкуснейший соус.
— Ммм, будет вкусно, — сказала Соня. — Сколько хлопот мы тебе доставили.
— Чего не сделаешь для родных. Не каждый день дочь возвращается домой после месяца в больнице. И поэтому я подумал, мы можем немного… — Он открыл холодильник и достал бутылку шампанского.
— Тадам!
— Но, Фабиан, ты не обязан этого делать. Не ради меня.
Если бы не голос, он был бы уверен в том, что это Соня. Но как бы странно это ни звучало, слова исходили от Матильды.
— Ты можешь быть абсолютно спокойна, — сказал он, чувствуя, что сам себе противоречит. — Конечно для вас с Тео есть безалкогольный лимонад. И кстати, можешь называть меня папой. — Он постарался улыбнуться еще раз, прежде чем повернулся к ней и сразу же встретился с этим взглядом, который, казалось, проходил прямо сквозь него и заставлял чувствовать себя все более неловко.
— Я перестала пить газировку. Думаю, что лучше пойду немного отдохну. — Матильда повернулась и пошла к лестнице.
— Нет, подожди. Ты что, уже уходишь? — Он убрал бутылку, бросился догонять и попытался снова встретиться взглядом с дочерью. — Ты себя плохо чувствуешь?
— Да нет, просто немного устала. Ничего страшного. Вопрос скорее в том, как
— Я? Я теперь не знаю, полностью ли в курсе… Ты понимаешь, что здесь происходит? — Он посмотрел в сторону Сони, которая, казалось, думала о чем-то совсем другом. — Соня?
Соня вздрогнула и повернулась к нему.
— Извини, я не слышала, что ты сказал.
— Я говорю обо всем этом. Шампанское, воздушные шары, музыка. Вся еда.
— Ну и что с ними не так?
— Ты переигрываешь.
— Что? В смысле я переигрываю? Это все для тебя. Все это для того, чтобы отпраздновать то, что ты наконец-то…
— Фабиан, я не знаю, кого ты думаешь обмануть. Но это…
— Перестань называть меня Фабианом! — Он чувствовал, как что-то сломалось внутри него. — Я все еще твой отец, даже если ты думаешь…
— Фабиан, — прервала его Соня и положила руку ему на плечо. — Постарайся выслушать то, что она скажет.
— Ладно, ладно, ладно. — Он снял ее руку с плеча, понимая, что этот жест значил примерно то же, что погладить его по голове. Выслушать. И это она говорит о том, чтобы кого-то выслушать? — Единственное, что я хотел, — это сделать что-то приятное, чтобы показать, как я обрадован возвращением Матильды домой. Но знаете что. Мы забьем на это.
— Но Фабиан, — возразила Соня все тем же снисходительным тоном.
— Нет, я серьезно. Я думаю, мы забьем на это. Не хочет, так не хочет. — Он взял шампанское и так рванул дверцу холодильника, что все бутылки опрокинулись.
— Как будто все это было для меня.
— Извини? — Он повернулся к Матильде, и на этот раз ему было наплевать, какой у нее был взгляд.
— Так, теперь, пожалуй, я пойду и посмотрю, куда делся Теодор, — вставила Соня и направилась к лестнице на второй этаж.
— Я сказала, что ничего из этого ты не делаешь для меня, — продолжала Матильда, не давая ему позвать Соню и поблагодарить ее за «огромную» поддержку.
— Интересно. Так ради кого же все это затевалось?
— Ради тебя самого. Кого же еще? — Ответ прозвучал без малейшего колебания, и, в отличие от него самого, она до сих пор не повысила голос ни на йоту. — Все дело в твоих угрызениях совести. И больше ни в чем.
Он уже собирался возразить и выдать длинную тираду. Дело в том, что она была права. Его тринадцатилетняя дочь попала в самую точку.
— Конечно, я чувствую себя виноватым, — сказал он наконец и схватился за щеку, как будто только что получил удар справа. — Ты чуть не умерла, а все из-за меня и моей работы. Как я могу не чувствовать себя виноватым? Если бы Теодор тогда не вернулся домой с этим пистолетом… Я не знаю, я даже боюсь… — Он сбился с мысли и понял, что плачет.
Он в течение месяца и слезы не мог из себя выдавить, а теперь они катились градом, хотя все, что он чувствовал, — только злобу.
— Но тебе не надо себя винить. В том, что случилось, нет твоей вины.
— Матильда, послушай меня. — Он как мог вытер слезы. — Если бы не мое расследование, ничего бы здесь не произошло. Согласна? Если бы я не отдавал приоритет всему чему угодно, но только не самому важному в моей жизни…
— Если, если, если, — перебила его Матильда. — Ты можешь сколько угодно говорить «если». Это все равно ничего не меняет. Что случилось, то случилось, и как бы сильно ты ни хотел, ты ничего не мог сделать, чтобы это изменить.
Все сначала. Все эти разговоры о духах в стакане и о том, что ничего на самом деле невозможно изменить, потому что все было предопределено в любом случае.
— А что мама говорит обо всем этом? Или ты не сказала ей, что думаешь, будто кто-то из нас — я, она или Тео, скоро умрет, потому что ты выжила?
— Фабиан, я ничего такого не думаю. Я знаю, — ответила Матильда с таким спокойствием, словно только что примирилась с этой мыслью.
— Матильда, тебе всего тринадцать. Может ты и считаешь, что это очень много. Но, в конце концов, я прожил немного дольше, и …
— Как ты можешь быть так уверен?
— Будем еще и реинкарнацию обсуждать? — Он не знал, смеяться или плакать. — Ладно, ты можешь считать свой возраст таким, каким считаешь. Но это не меняет того факта, что никто не может заглянуть в будущее. Поверь мне, это невозможно. Независимо от того, как сильно мы хотим, мы не можем предсказывать будущее.
— Это именно то, что делает Грета, она одна из них. — Матильда скрестила руки на груди. — Но ты даже не веришь, что она существует, так с чего бы тебе верить в ее способности?
— Значит, ты всерьез считаешь, что все предопределено?
— Не все, но самое главное. Важные моменты нашей жизни почти всегда высечены на камне.
— Как, например, то, что кто-то из членов семьи умрет в ближайшем будущем.
Матильда кивнула.
— Значит, все наши решения и действия на самом деле ничего не значат?
— Да, но только в малом. Мы можем влиять на путь, если хотим идти влево, вправо или назад, но цель, которой мы в конечном итоге достигаем, никогда не зависит от нас. Как бы мы ни поступали, мы всегда будем там, где оказываемся. — Она взяла его руку в свои, и он удивился тому, насколько горячими были ее ладони. — Ты сделал все, что мог. Кто может сделать больше, чем способен? — Она встала на цыпочки, поцеловала его в щеку и направилась к лестнице.
Фабиан смотрел ей вслед и понимал, что сомневается в том, действительно ли это его дочь сейчас исчезла на лестнице.
— Здорово ты все сделал.
Он открыл глаза и увидел, что Соня вернулась на кухню.
— Хорошо, что хоть кто-то это ценит, — сказал он, вытирая еще мокрые глаза.
— Фабиан, — она подошла к нему. — Не принимай это так серьезно.
— Соня, она верит в сверхъестественное и убеждена, что кто-то из нас умрет только потому, что она выжила. Как я мог не принять это всерьез?
— Скорее всего, это просто период у нее сейчас такой.
— Нет, это ее подружка, та самая Эсмаральда, вложила ей в голову всю эту ерунду.
— В больнице сказали, что пройдет несколько недель, прежде чем она снова станет прежней. Так что пусть верит в эти свои идеи какое-то время. Думаю, с Теодором все гораздо серьезнее.
Фабиану ничего не оставалось, как кивнуть.
— По крайней мере, он все рассказал. Это намного лучше, чем ничего.
Он вытащил барные стулья и поставил перед собой два бокала для вина.
— Нам нужно поговорить о том, что мы будем делать. Он не хочет меня слушать.
— А что нам делать? Мы даже не знаем, правда ли это. Важно, чтобы он начал ходить к психологу и получил профессиональную помощь. А возможно, и какие-то лекарственные препараты.
Фабиан откупорил одну из бутылок, купленных к ужину, и разлил вино по бокалам.
— Конечно, ему нужна помощь. Но уже на следующей неделе начинается судебный процесс в Хельсингёре, и я не вижу другого выхода, кроме…
Днем он отключил звук, чтобы его не беспокоили во время ужина. Но сейчас телефон лежал рядом с разделочной доской в поле его зрения, и он не мог не заметить, как загорелся экран. Это была Астрид Тувессон, и если он в чем-то и был уверен, то в том, что она никогда не стала бы его беспокоить без крайней необходимости.
Значит, что-то случилось.
Это уже слишком. То была единственная мысль, которая пришла Утесу в голову, когда он въезжал на стоянку «Ика Макси».
Они оказались не только в эпицентре напряженных поисков Ассара Сканоса. Арест Зиверта Ландерца грозил перерасти в одну из проблем, над которой они полностью потеряли контроль. За последние несколько часов они получили столько писем с возмущениями от избирателей партии «Шведских демократов», что еще немного и их сервер рухнет.
Неважно, насколько очевидным было то, что он сам инициировал пожар в офисе партии. Если они в ближайшее время не представят какие-то конкретные доказательства, то у них не будет другого выбора, кроме как отпустить его на свободу.
О поджоге в общежитии Квидинге и вспоминать не хотелось. Конечно, этим делом занималась полиция Бьюва. Но в течение долгого времени они не добились никакого ощутимого успеха в расследовании, и он уже сейчас мог слышать заявления левых, обвиняющих полицию в расизме.
Он припарковался на свободное место и посмотрел в сторону входа, где толпились люди с пустыми тележками, пытаясь хоть одним глазком увидеть, что происходит внутри. По крайней мере, это означало, что оградительные ленты были натянуты и помещение очищено. И все же этого было недостаточно. Вся парковка должна была быть оцеплена, чтобы обеспечить достаточное пространство для машин скорой помощи и полиции. Сейчас же фотографы из местных газетенок, которые наверняка уже были на пути сюда, без проблем могли бы с помощью зума прямо через стеклянные двери понаблюдать за работой полицейских.
Теперь ответственность легла на его плечи. Именно он должен был выйти из машины, протиснуться сквозь толпу, перешагнуть через оградительную ленту и взять на себя руководство работой. Убедиться, что все сделали то, что должны, и ничего не было упущено. Но он был не в состоянии. Он был даже не в состоянии заставить себя отстегнуть ремень безопасности.
Просто все это было не про него. Все эти «я здесь главный и вы должны делать то, что я скажу» совершенно ему не подходили и, если быть честным, он никогда не был особенно заинтересован в роли начальника. Но должностные обязанности требовали от него заменять начальницу, и у него не было другого выбора, кроме как сохранить лицо и попытаться сделать все, что он мог, пока Тувессон не вернулась на рабочее место.
Сделав несколько глубоких вдохов, он все же вышел из машины и направился к толпе у входа, а оказавшись там, услышал, как приказывает всем убрать машины со стоянки, одновременно рассказывая полицейским в форме, как нужно расширить оцепление.
Оказавшись внутри магазина «Ика Макси», он прошел через автоматические стеклянные двери и далее мимо полок с пластмассовыми игрушками, а затем увидел двух помощников Муландера, стоящих в отделе свежих фруктов и овощей и надевающих защитные костюмы поверх одежды. В хлебном отделе кто-то из сотрудников стоял и успокаивал разнервничавшегося коллегу.
— Ну наконец-то! — крикнул Муландер в белом рабочем халате, выходя из-за полки с продуктами для мексиканской кухни и специями. — Где ты был? Мы здесь уже больше часа.
— Как ты знаешь, у нас есть и другие расследования, и, кстати говоря, теперь, когда у нас есть номер мобильного Ассара Сканоса, нам нужно будет провести еще одну триангуляцию.
— Да, Лилья уже говорила мне об этом, — фыркнул Муландер. — Лучше бы она сразу додумалась поискать его данные в телефонной книге, тогда бы мы не потратили целое утро на поиски его братца.
— Я знаю, но последнее, что нам стоит сейчас делать, это обвинять друг друга. Расскажи лучше, как у тебя дела?
Муландер покачал головой.
— Пока что мы только успели сделать твою работу — поговорили с персоналом и некоторыми покупателями, которые были свидетелями происшествия.
— Почему вы еще не начали проводить техническую экспертизу?
— Объяснение начинается на «К» и заканчивается на «оса», — фыркнул Муландер. — Не спрашивай меня почему, но он, похоже, считает, что судмедэксперты имеют приоритетный доступ к месту убийства. Уже почти полчаса он категорически не дает нам начать работать. Чертов идиот. Кем он себя возомнил, этот фрик в полосатых штанах и с длинными волосами?
— Хорошо, я разберусь с этим, — сказал Утес, хотя всей душой ненавидел конфликты.
— Если кто и должен обладать правом приоритетного доступа, так это я и мои парни.
— Ингвар, я же сказал, что разберусь.
Не было ничего странного в том, что Коса и Муландер конфликтовали. Они оба были невероятно компетентны в своих областях. Проблема заключалась в их эгоизме и самомнении. Они просто не могли находиться в одном помещении.
— А теперь расскажи мне о свидетельских показаниях.
— О̕кей, — Муландер начал показывать дорогу. — Некоторые из них противоречивы, но так всегда происходит, когда случается что-то необычное. Общая картина развития событий такова, что преступник, темнокожий мужчина со странной внешностью и надвинутым на голову капюшоном…
— Со странной внешностью?
— Да, есть несколько свидетелей, которые описали ее именно так, не в состоянии уточнить более подробно, что же именно в ней было такого странного. Как бы то ни было, он стоял в очереди со своим номерком у прилавка с мясом, и вдруг ни с того ни с сего перебрался через прилавок, вырвал один из ножей и вонзил его в шею жертвы.
Муландер дернул за специальную веревку, которая открывала дверь «Только для персонала», и прошел в короткий коридор с обшарпанными стенами и мощными лампами на потолке.
— Значит, он сделал это спонтанно?
— Давай потом вернемся к этому, потому что мы там еще не закончили, — продолжил Муландер. Он тем временем показал Утесу комнату, где один из его помощников сидел на корточках и фотографировал что-то на полу. — По-видимому, жертва была в очень хорошей физической форме и…
— О, кого я вижу! Блудный сын вернулся! — воскликнул Эйнар Грейде по прозвищу Коса, проходя через вращающуюся дверь, которая вела в помещение за прилавком с мясными полуфабрикатами. — Надо сказать, ты как раз вовремя. Я только что закончил. — Он стянул окровавленные силиконовые перчатки так, что они оказались вывернуты наизнанку, убрал их в изрядно потертый замшевый портфель с бахромой и вышитым символом мира и достал стеклянную бутылку с чем-то зеленым и вязким, которую тут же осушил одним махом. — На чем я остановился?
— Ты только что закончил, — сказал Утес, который, хотя и был более чем хорошо осведомлен о странном стиле одежды Косы, не мог оторвать глаз от красно-белых полосатых штанов, которые торчали из-под окровавленного рабочего халата, как два ярких леденца на палочке. — И, насколько я понимаю, криминалистам пришлось слишком долго ждать, чтобы приступить к работе.
— Не волнуйся, они как-нибудь это переживут, — Коса повернулся обратно к двери, остановил ее движением локтя и провел Утеса и Муландера к пространству внутри прилавка с мясом.
— Конечно, я проведу более расширенное обследование, как только тело доставят ко мне. Но как видите, здесь и без Эйнштейна видно, что у жертвы мгновенно развилась гиповолемия, и смерть наступила от потери крови.
Лужа крови была около метра в диаметре, и когда Утес сел на корточки, он увидел, как свернувшийся поверхностный слой покрылся рябью от едва заметного порыва ветра из распахнутой двери.
— И это все? — спросил Муландер.
— Прошу прощения? — Коса, который уже собирался уходить, остановился на середине ступеньки и повернулся к Муландеру с выражением лица, которое подразумевало именно то, что он о нем думал.
Однако это были далеко не единственные следы. Большие кровавые пятна виднелись по всему полу. То же самое касалось задней стены с белым кафелем и нескольких рабочих поверхностей. Даже кнопки на весах и катушка с оберточной бумагой были все забрызганы кровью.
— Да. Разве у тебя нет версии случившегося? Или, по крайней мере, теории о том, как все произошло? — спросил Муландер, не обративший никакого внимания на взгляд Косы.
Убитый, которого, судя по бейджику, звали Леннарт Андерссон, был мужчиной средних лет с коротко стриженными волосами. Он лежал на спине, верхняя часть его тела была в луже крови. Правая рука вытянута, а левая согнута, прикрывая кровавую рану на шее.
— Как я уже сказал, вы долго здесь работали и вам никто не мешал, и как я вижу, до гиповолемии с ним еще много чего случилось.
— Конечно, так оно и есть. Это и слепой увидит. Но у меня нет привычки высказывать свои версии произошедшего всем подряд, обычно я сначала делаю полное вскрытие тела, а уже потом выдаю все факты.
Рабочий халат жертвы, который когда-то был белым, теперь так пропитался кровью, что казалось, что он красный с белыми пятнами. От ножа, торчащего у него из груди слева, видна была только рукоятка.
— Если вас интересуют всевозможные предположения и теории, вы можете связаться с моим коллегой Арне Грувессоном, — продолжил Коса. — Он в некотором роде специалист по поспешным выводам и домыслам.
В лицо жертвы была также воткнута вилка для мяса, которая прошла настолько близко к носу, что два ее кончика были видны слева под подбородком.
— Я бы сказал, что здесь можно сделать не только «всевозможные предположения». Достаточно взглянуть на брызги крови, чтобы увидеть довольно ясный сценарий того, что здесь произошло, если вы спросите мое мнение. — Муландер встретился взглядом с Косой.
— Я не знал, что ты специалист по крови.
— Может и не специалист, но я, по крайней мере, знаю, о чем говорю. Эта трещина явно указывает на то, что преступник перемахнул через прилавок где-то здесь. — Муландер указал на трещину на стекле прилавка. — Потом он, вероятно, схватил один из ножей с этой разделочной доски.
— Не «один из ножей», а вот этот. — Коса показал в угол, где на полу лежал длинный узкий окровавленный нож. — Во-первых, он совпадает с раной на шее, во-вторых, многочисленные кровавые брызги говорят о том, что у него было кровяное давление где-то между ста двадцатью и ста восьмьюдесятью, что можно считать совершенно нормальным, учитывая ситуацию, в которой он оказался. Следовательно, это был первый удар.
— Такое чувство, что ты многое пропускаешь и сознательно все упрощаешь, просто предполагая, что такие обильные брызги равнозначны нормальному давлению.
— Да, прошу прощения. Я немного сократил свой рассказ, чтобы вам было легче понять. — Коса позволил себе улыбнуться. — Дело в том, что, если попасть ножом в сонную артерию здорового человека, то кровь будет бить фонтаном до двух метров при каждом ударе сердца. И если вы посмотрите чуть внимательнее на следы на полу, то увидите, что жертва осталась на прежнем месте вместо того, чтобы нарезать тут круги и забрызгивать кровью все вокруг.
— Ты же не всерьез утверждаешь, что сонная артерия была перерезана полностью? — Муландер покачал головой. — Тогда бы он рухнул на пол через несколько секунд, и все было бы кончено.
— Это правда. Она была перерезана лишь частично, но вполне достаточно для того, чтобы вызвать фонтан, последствия которого мы сейчас видим. Только когда он вытащил нож правой рукой, пытаясь как-то защититься, ему удалось остановить кровотечение левой.
— Не уверен, — сказал Муландер. — В таком случае получается, что преступник выхватил или выбил нож у него из руки, или же он сам его уронил. Неважно, как это произошло, но тогда нож должен был оказаться где-то рядом с тем местом, где стояла жертва, а не вон там в углу. Я могу предположить, что он специально бросил его так далеко.
— Ты знаешь, что я думаю о людях, которые любят предположения. С таким же успехом он мог просто уронить нож, а преступник отшвырнуть его ногой.
— Судя по следам крови на полу, нет. Даже ты бы это понял, если бы присмотрелся повнимательнее, — фыркнул Муландер. — Этот нож пролетел по воздуху и ударился о стену вот здесь. — Он подошел, присел на корточки и указал на небольшую выемку в стене над тем местом, где лежал нож. — Это также объясняет некоторые показания свидетелей о том, что жертва кричала преступнику, что тому надо успокоиться. Это, в свою очередь, говорит о том, что никакой связи между жертвой и преступником не было.
— Да, скорее всего, это был просто сумасшедший, который взбесился потому, что не мог больше стоять в очереди.
— Может быть. Во всяком случае, создается впечатление, что все произошло спонтанно. И когда нож исчезает из поля зрения, а жертва стоит, держась рукой за шею и пытаясь успокоить нападавшего, тот хватает этот топорик для мяса и наносит удар прямо…
— Нет, топорик был использован позже, когда жертва уже лежала на полу. Раны достаточно глубокие, а значит, преступник держал топор двумя руками. А до этого он использовал его. — Коса указал на нож, который все еще торчал в груди продавца мяса. — И на этот раз он не совершает ту же ошибку — не оставляет нож, а крепко держит его и снова и снова наносит пять ударов, пока ему не удается воткнуть его между ребрами и попасть в аорту. Только тогда жертва перестает оказывать сопротивление и падает, после чего преступник может перейти к топорику.
— А вилка для мяса? — Муландер кивнул в сторону двузубой вилки, которая была воткнута в лицо жертвы.
— Может, последний штрих? — Коса пожал плечами. — На тот момент все было уже кончено.
— Кончено и кончено. Я бы сказал…
— Фабиан? — воскликнул Утес, не сводя глаз с вращающейся двери, к которой подходил Риск. — Что ты здесь делаешь?
— Звонила Тувессон.
— Что? Как Тувессон? Она же на лечении и отрезана от внешнего мира. А ты? Разве ты не в отпуске?
— По-видимому, уже нет. Произошло еще одно убийство.
— Мы знаем. Мы вообще-то стоим на месте преступления, — сказал Муландер.
— Ее звали Молли Вессман, — продолжил Фабиан, не обращая никакого внимания на Муландера. — Ее соседка, подруга Тувессон, нашла женщину всего час назад.
Все, что вы знаете, — ошибочно.
Ким Слейзнер перевернулся на другой бок, лежа в постели. Он чувствовал, как простыня завернулась по краям матраса и теперь сминалась под ним. Как будто этого было мало, еще и свет настойчиво просачивался в щели между сделанными на заказ плотными шторами.
Посмотрев на телефон, он узнал, что сейчас всего лишь двадцать три минуты шестого утра. Он надеялся, что была уже хотя бы половина седьмого, учитывая то, сколько он лежит и крутится, все больше потея и запутываясь в проклятой простыне. А ведь этот комплект постельного белья стоил кучу денег, и по словам продавца, ткань была дышащей, а еще это самое белье должно было настраивать его на суперспокойный сон.
Спокойный. Это слово было похоже на плевок прямо в лицо. Он всю ночь не сомкнул глаз. По факту он так ни разу и не уснул с самого вечера пятницы.
И опять во всем виновата Дуня Хугор.
Эта сучка хуже таракана. Сколько бы он ни пытался раздавить ее, расставить ловушки или потравить «Дихлофосом», ей всегда удавалось найти маленькую щелку и сбежать.
Всего месяц назад он воспользовался своим положением начальника криминального отдела Копенгагена и продемонстрировал ей свою власть. Он ясно дал понять, что она никогда не уйдет от него, даже если проделает весь путь до полицейского участка в Хельсингёре, чтобы устроиться там на работу.
Но именно это она и сделала.
Он не мог точно сказать, что заставляло его беспокоиться, но всю прошедшую неделю все больше убеждался в том, что что-то не так. Как-то все было слишком тихо и спокойно. Особенно учитывая то, чему он ее подверг.
По какой-то странной причине она ничего не сделала в ответ. Он даже был в некоторой степени разочарован, хотя какая-то часть его с облегчением выдохнула, поняв, что это победа. Ведь ему наконец удалось сломить ее настолько, что она уже никогда не сможет подняться.
Но всего через неделю начало нарастать беспокойство, и он никак не мог избавиться от него.
Было уж слишком тихо.
Именно тогда он запросил файлы данных. Те, к которым он на самом деле не должен был иметь доступа без решения прокурора и которые разрешалось использовать в крайне редких случаях, только когда речь шла о национальной безопасности. Данные, которые рассказывали все о ее жизни, описывали каждую маленькую деталь в форме длинных таблиц с цифрами.
Уже с прошлой пятницы он мог быть в курсе всего, начиная с ее переписки по электронной почте и заканчивая данными обо всех СМС и звонках. Он мог изучать трафик с ее IP-адреса и увидеть каждый сайт, который она посещала. Стоит ей купить трусы, и он сразу узнает, сколько они стоили и где она их купила. Если бы он захотел, то наверняка смог бы узнать и цвет, и размер.
Проблема была в том, что каждый гребаный список и таблица оказались пустыми. Он не смог увидеть ни строчки, ни одной циферки. Ни времени, вообще никакой информации.
Сначала он был убежден, что что-то не так. Разъяренный, он позвонил Микаэлю Реннингу в отдел информационных технологий, просто чтобы убедиться, что все именно так, как должно быть. Что в файлах данных не было ничего, кроме абсолютно пустых таблиц и столбцов с нулями.
Но как бы маловероятно это ни было, эта сучка Дуня Хугор за последний месяц ни разу ничего не купила, не написала ни одного письма по электронной почте, не звонила, не снимала наличные в банкомате и не ездила за границу. Она не оставила ни единого отпечатка.
Она не сделала абсолютно ничего.
Полный ноль.
Как будто она зализывала раны и готовилась к мести.
Он чувствовал это, и это не давало ему уснуть.
Впервые в жизни он по-настоящему испугался.
Он всеми силами пытался заснуть, но не смог пролежать с закрытыми глазами и тридцати секунд подряд. Потом отправился в «Бар Сэма» на другой стороне улицы и взял там большой бифштекс с беарнским соусом и картошкой фри, запив все это двумя большими стаканами кока-колы. А после этого провел активную домашнюю тренировку, закончившуюся часовой медитацией в ванне.
Но ничего не помогало. Хотя прошло уже несколько часов после того, как он вернулся домой с вылазки в «Ика Макси» в Хюллинге, он все еще был так взвинчен, что не мог усидеть на месте.
Он никогда не испытывал ничего подобного. Сегодняшние ощущения превзошли все, что было в его жизни. Это непередаваемое чувство, когда ты знаешь что-то, чего не знает никто, и просто стоишь там со своим номером в руке и ждешь удобного момента. Черт побери, они все были в таком шоке. Им даже не пришло в голову закричать. Или он просто был настолько занят своими ощущениями, что не воспринимал ничего вокруг. По крайней мере, никто даже не сделал попытки вмешаться.
Напротив, Леннарт Бифштекс Андерссон, как он и ожидал, был в отличной физической форме, и поэтому оказал большое сопротивление. Но теперь, оглядываясь назад, он видел в этом скорее плюс. Вместо того, чтобы закончиться за считанные секунды, борьба продолжалась больше минуты. Потом тот все же сдался, и он смог выйти через служебный вход и вернуться домой на велосипеде.
Через несколько минут в новых сутках уже пройдет шесть часов. И хотя изначально он намеревался подождать еще несколько часов, у него уже чесались руки. Ему нужна была следующая доза адреналина, и он нуждался в ней прямо сейчас.
Он достал икосаэдр, который должен был решить, когда состоится следующая миссия, если только не приземлится на единицу. Тогда останется лишь собрать вещи и забыть о новых заданиях. Только и всего. Одна мысль о том, что их больше не будет, вызвала у него боль в животе.
Он потряс кубик, выбросил его на покрывало и не поверил своим глазам.
В прошлый раз у него было не больше двух дней на подготовку. И вот опять то же самое. С другой стороны, именно этого ему и хотелось, и лучше он поднапряжется, чем будет сидеть сложа руки двадцать дней.
Он вынул коробку с шестигранными кубиками, которые должны были определить, кто будет следующей жертвой, и где ее искать. После нескольких бросков кости выдали следующее: Хельсингборг, а точнее переулок Шернгренден, дом 4, второй этаж. Кто бы это ни был, он должен был жить в комнате с крайним левым окном.
После этого он продолжил определять, как все будет происходить, и бросил кости, которые на этот раз выбрали категорию
Он достал список из двенадцати возможных вариантов и сделал бросок, чтобы определить количество кубиков, в данном случае один или два.
Это означало, что ему придется использовать только один кубик, поэтому он снова взял его в руки, потряс и бросил.
Значит, он или она должен утонуть во вторник. Он уже начал радоваться и подумал, что почти два дня — это слишком долго.
Теперь не хватало только окончательного подтверждения. Завершающего броска икосаэдра, чтобы засвидетельствовать, что именно это он и будет делать. Одобрения, чтобы он прямо сейчас мог приступить к приготовлениям.
Десятка, которая обозначалась крестиком, была единственным вариантом, который ему сейчас совсем не был нужен. Времени на подготовку будет уж слишком мало, если икосаэдр выберет слишком сложное дополнительное задание. Но он не волновался. Он уже два раза подряд получал этот вариант, так что вероятность того, что он снова выпадет, была минимальной.
Он бросил кости на покрывало и не знал, смеяться или плакать, когда увидел X в третий раз.
Как будто кости зацепились за что-то, подумал он, доставая книгу со ста двадцатью пронумерованными дополнительными заданиями и снова бросая двадцатигранную кость.
Он достал двенадцать шестигранных кубиков. Их было так много, что он едва мог потрясти их в ладонях, при этом не выронив ни один из них.
Он пролистал до дополнения сорок семь и почувствовал, как черная дыра разверзлась под ним, как только он начал читать.
Разочарованию не было предела.
Он перечитал снова, на этот раз медленнее. Но ведь уже в первый раз он все прочитал правильно, и как бы ему ни хотелось снова взять кости, чтобы дать им еще один шанс, у него не было другого выбора, кроме как следовать правилам и начать подготовку к заданию, каким бы нереальным оно ни казалось.
Матильда еще и суток не пробыла дома, а он уже сидел в полицейском участке рано утром в воскресенье. Ночная дымка еще не успела раствориться, а Фабиан уже ждал, когда все наполнят чашки кофе и начнется собрание.
Виной всему был звонок Тувессон. Тогда он оказался на распутье: его любопытство требовало нажать зеленую кнопку ответа, чтобы услышать, что произошло. А его благоразумие подсказывало — дело наверняка настолько серьезное, что вместе с его собственным расследованием, связанным с Муландером, займет все его время.
— Этим круассанам уже несколько дней, — воскликнула Лилья, явно невыспавшаяся этой ночью. — Посмотри. — Она подняла один из них и разломила на две части.
В итоге Соня велела ему ответить на звонок, и, как он и подозревал, произошло еще одно убийство, а это означало, что теперь его коллегам предстояло заняться не одним, а сразу тремя сложными расследованиями.
— Обмакни в кофе, — сказал Утес. — Я всегда так делаю.
Но несмотря на все это и на заверения Тувессон о том, что она никогда бы не стала звонить, если бы не считала это абсолютно необходимым, он отказался прервать свой отпуск.
— Или выброси его и жди, когда появятся свежие, — заметил Муландер, входя в комнату.
Слишком много раз он позволял работе стать важнее семьи. Слишком часто преступники оказывались на первом месте, а семья — на втором. И каждый раз он слишком поздно осознавал, какую цену ему и его семье пришлось заплатить.
— Лишние пищевые отходы, как я говорю. — Утес обмакнул круассан в кофе, и тот перелился через край чашки.
Расследования не закончатся. Они будут продолжать появляться нескончаемым потоком. То же самое с преступниками и жертвами. А семья у него была только одна, и в последние недели он страдал бессонницей из-за мыслей о том, что вскоре она останется только на фотографиях в альбомах как напоминание о его неудаче.
Тувессон дала понять, что уважает его позицию, и не позволила себе выразить ни капли разочарования, когда в итоге пожелала ему и дальше хорошо проводить время этим летом и попросила передать привет семье.
На это раз реакция последовала от Сони. Не в виде приятно удивленной улыбки и даже объятия. Нет, она просто покачала головой и спросила, что он делает. Почему не выбрал единственно правильный вариант и не хочет помочь коллегам?
Матильда была дома и в безопасности, и она уж позаботится о том, чтобы у дочери было все хорошо.
Не говоря ни слова, она взяла телефон из его рук и набрала номер Тувессон, и пока шли гудки, он подумал, значит ли это, что она уже потеряна. Что не так и важно, старался он или нет. Что разбитую вазу уже не склеишь, какой бы путь он ни выбрал.
В то же время он не мог не признать, что Соня была права. Именно этого он и хотел. В странной смерти Молли Вессман было все необходимое, чтобы возбудить его любопытство. И это он только услышал самые обрывочные данные о совершенном преступлении.
Еще оставался Муландер. Предстояло выяснить, можно ли вообще работать с ним бок о бок, когда его собственное расследование в подвале шло полным ходом.
— Ладно, если все закончили с едой, то начинаем. — Утес встал.
— С такой едой хочется остаться голодной, — сказала Лилья.
Утес подошел к стене с белой доской, которая уже была заполнена фотографиями и записями из трех расследований.
— Как вы уже знаете, у нас есть…
— Эй, вы можете не начинать без меня?
Утес и все остальные повернулись к двери, в которой появилась Тувессон с подносом со свежими шоколадными круассанами, кексами с малиновым вареньем внутри и дорогими латте из кафе-бара «Сконе».
— Но Астрид? Разве ты не должна проходить лечение в течение нескольких недель и…
— Да, я тоже так думала. — Она поставила поднос на стол и начала раздавать кофе. — С лечением придется пока немного подождать, я продолжу, когда все устаканится.
— Астрид, я серьезно. Это точно хорошая идея — все отменить в середине лечения?
— Нет, но я не вижу других вариантов. У нас сейчас совершенно исключительная ситуация, и, если у нас есть хоть малейший шанс разрешить ее, мы должны прибегнуть ко всем имеющимся у нас средствам. Вот почему Фабиан тоже здесь.
— Астрид, речь идет о твоем здоровье, — сказала Лилья. — Не лучше ли нам вместо этого попросить помощи из Мальмё?
— Именно это я и собирался предложить, — Утес вытащил свой мобильный. — Я могу позвонить прямо сейчас.
— Ты этого не сделаешь, черт возьми! — Тувессон ударила кулаком по столу. — Все, заткнитесь и дайте мне сказать. Астрид то, Астрид се. То, что я снова начинаю работать, не значит, что я опять стану прикладываться к бутылке. Если вы так волнуетесь, то можете регулярно проверять меня — могу ли я закрыть глаза и соединить кончики указательных пальцев. Что касается Мальмё, то я уже связалась с Томасом Винкелем, который говорит, что может одолжить разве что ластик, потому что у них тоже идет расследование и заняты все их ресурсы. Еще есть вопросы по этому поводу? — Тувессон посмотрела в глаза Лилье, Утесу и Муландеру, но не услышала никаких вопросов, только молчание. — Хорошо. Тогда я предлагаю начать. Меньше чем через сорок минут у меня встреча со Стиной Хегсель по поводу того шведского демократа.
— Если ты имеешь в виду Зиверта Ландерца, то она уже говорила со мной, — сказал Утес.
— Совершенно верно. — Тувессон подошла к фотографии Ландерца, которая была прикреплена на белой доске наискось под фотографиями из прачечной, снимком Мунифа Ганема и подозреваемого Ассара Сканоса. — По словам Хегсель, мы забрали его для допроса утром в прошлую пятницу, и с тех пор он находится под арестом. Это так?
— Спроси у Ирен. — Утес кивнул в сторону Лильи. — Она отказывается слушать, хотя совершенно очевидно, что у нас недостаточно оснований, чтобы удерживать под стражей.
— Что ты ко мне привязался? — Лилья отставила кофе, хотя только что собиралась его выпить. — Я вовсе не отказываюсь слушать. Так уж вышло, что я просто другого мнения и считаю, что у нас хватает доказательств и их даже с излишком, чтобы обоснованно держать его под стражей до двенадцати часов завтрашнего дня.
— Так что конкретно мы имеем? — спросила Тувессон, изучая снимки прачечной, сбоку от которых были приклеены фото хрупкого тела Мунифа.
— Во-первых, он по вполне понятным причинам подозревается в подстрекательстве к пожару в собственном офисе партии.
— Но у нас все еще нет доказательств, — сказал Утес и взял с подноса один из свежих шоколадных круассанов.
— Поджигатели приехали на его машине. Кроме того, я случайно оказалась там, когда это случилось, и все, чего он хотел, это чтобы я ушла. Он так нервничал, что со лба у него капал пот. Он явно незадолго до этого купил новый огнетушитель, который даже не был распакован.
— А во-вторых? — спросила Тувессон.
— Он солгал мне прямо в лицо, что не знает Игоря Сканоса, и я убеждена, что ложь присутствует и в других его показаниях, которые могли бы помочь нам продвинуться вперед в расследовании. В-третьих, вся его связь со «Шведскими демократами» — лишь фасад. На самом деле он самый настоящий нацист, который подпрыгнул бы от радости, если бы увидел эти фотографии Мунифа в стиральной машинке.
— Но, к сожалению, это не преступление.
— Да, но поджечь лагерь беженцев — преступление. Во всяком случае пока.
— Ты же не всерьез считаешь, что это был он? — спросил Утес.
— Нет, но я думаю, он точно знает, кто это сделал. Какой тогда был смысл поджигать офис и выкладывать в сеть список адресов общежитий для беженцев?
— Как в целом продвигается это расследование? — спросила Тувессон. — Я понимаю, что им занимаются в Бьюве, но есть ли у нас информация о том, как у них дела?
— Единственное, что я знаю, — они взяли образцы следов от шин с места преступления. Я считаю, надо сопоставить их с машиной, в которой меня везли, когда бросили во дворе моего же дома.
— Да, я слышала об этом. Должно быть, это было ужасно.
— Это точно. Но именно так они и работают. Пытаются запугать, чтобы потом человек помалкивал. — Лилья фыркнула и стала пить кофе.
— Ты хочешь сказать, что это могли быть те же самые люди, которые устроили пожар в приюте беженцев? — спросил Утес.
— А почему бы и нет?
— В любом случае, мы должны это проверить, — сказала Тувессон. — Но это не меняет того, что мы должны освободить Ландерца. Как бы мы ни хотели отправить его за решетку за все, что он сделал, я сейчас не вижу других вариантов.
— Хорошо, — ответила Лилья так коротко, что это было едва заметно.
— Давайте перейдем к этому Ассару Сканосу, поскольку, как я понимаю, он находится в розыске. — Тувессон подошла к доске и сняла фотографию, распечатанную Утесом. — Расскажите мне, что у вас на него есть.
— У нас много чего есть, — сказала Лилья. — Но, может быть, будет лучше, если я отправлю тебе отчет в течение дня, чтобы не тратить на это время сейчас.
— Есть одна вещь, которую, возможно, стоит упомянуть, — сказал Муландер, которому, похоже, было трудно скрывать улыбку. — Я и моя маленькая команда нашли несколько совпадений.
— Что?
— Отпечатки пальцев. Три отпечатка на самом стекле дверцы стиральной машины совпадают с несколькими из тех, что мы нашли дома у Сканоса на всех игрушках и детских фильмах.
— И мы уверены, что это не отпечатки его брата Игоря?
— Да.
Лилья обменялась взглядами с Утесом и остальными.
— Ого, вот это новости. Другими словами, у нас есть неопровержимые доказательства. Тогда, может, тебе стоит заняться поисками Ассара по мобильному телефону, как только мы закончим здесь?
— Конечно, если ты мне гарантируешь, что на этот раз это действительно его номер.
— Кроме того, я думаю, к его поискам пора подключать общественность, — сказала Тувессон.
— Кстати об этом, — сказал Утес. — Журналисты набросились на меня на пресс-конференции как ненормальные.
— Я знаю. Но им придется подождать, пока мы будем готовы что-то обнародовать.
— Но люди беспокоятся, — сказала Лилья. — Им интересно знать, что происходит.
— Проблема в том, что нам тоже, и прежде чем я появлюсь перед камерами и открою рот, я хочу, чтобы у нас было немного больше порядка во всех этих делах. Так что давайте перейдем к убийству в Хюллинге. — Она повернулась к Утесу. — Как у тебя дела? Вы нашли что-то интересное?
— Нет, пока мы знаем только то, что пишут в газетах. Но будем надеяться, что туман рассеется, как только Ингвар закончит осмотр места преступления и я получу доступ к записям с камер наблюдения.
— Хорошо. Тогда подождем до тех пор, пока это не произойдет. Если мы будем продолжать в том же темпе, то я даже успею к Хегсель вовремя. Итак, у нас есть последняя жертва, Молли Вессман.
— Ну, мы не совсем уверены, что это действительно убийство, хотя многое указывает на это, — сказал Фабиан.
— Давайте еще вернемся к этому, а пока начнем с того, что ты узнал о ней.
— Не слишком много. Она жила одна на Стуварегатан, дом 7, в Северной гавани, ей исполнилось тридцать два года, и у нее не было ни детей, ни братьев, ни сестер.
— И родителей тоже не было? — спросил Муландер.
— Она работала в «Мавиа текник» в Ландскруне, и…
— Эй, я вообще-то задал вопрос, — прервал его Муландер и помахал рукой, как бы устанавливая контакт.
— Извини, не расслышал, — сказал Фабиан, пытаясь избавиться от мыслей о том, что только что повернулся к человеку, которого подозревал в убийстве не только собственного тестя, любовницы и их коллеги Эльвина, но, может быть, даже еще кого-то.
— Ну, ты знаешь, как древние люди, — напомнил Муландер. — Слово начинается на «п» и заканчивается на «редки».
— Они умерли полтора и год назад соответственно в Кадисе на юге Испании, где жили с девяносто второго года, — сказал Фабиан, одновременно пытаясь понять, как Муландер мог сидеть здесь и шутить и при этом делать вид, что все нормально.
— Так откуда же она брала деньги? — продолжал Муландер.
— Какие деньги?
— Я смотрю, ты там совсем разучился думать, сидя дома!
— Фабиан, Северный порт — не самый дешевый район Хельсингборга, — пояснил Утес. — Поэтому, учитывая ее относительно юный возраст, возникает вопрос, была ли она так богата или, возможно, получила наследство или что-то в этом роде.
— Насколько мне известно, нет. Родительский дом был заложен. А ее заработок значительно вырос за последние два года.
— Где, ты говоришь, она работала? — спросила Тувессон.
— В «Мавиа текник» в Ландскруне. Автомобильная промышленность. Больше я ничего не знаю.
— Видимо, она быстро сделала карьеру.
— В то же время, похоже, для фирмы все прошло не так уж хорошо. В последних трех финансовых отчетах все было отнюдь не радужно, и персонал сократили почти вдвое.
— Может быть, она случайно перешла кому-то дорогу? — предположила Лилья.
Тувессон кивнула и сделала запись «коллеги» под заголовком «возможные подозреваемые».
— Не знаю, как вы, — сказал Утес. — А я бы хотел все-таки узнать, как она умерла.
— Это как раз то, что мы знаем на данный момент, — сказала Тувессон. — Одна из ее соседок, которая является моей хорошей подругой, пошла выносить мусор и вдруг увидела, что дверь в квартиру Вессман приоткрыта. Сначала она никак не отреагировала и дошла до самого мусоропровода. Но на обратном пути она увидела руку на пороге двери, после чего открыла дверь полностью и нашла Вессман лежащей мертвой в прихожей.
— А что нам известно о самой причине смерти?
— Пока ничего.
— Но как только мы закончим здесь, я свяжусь с Косой, — сказал Фабиан. — Даже если он еще не закончил, он должен по крайней мере выдать что-то предварительное.
— Боюсь, мне придется попросить тебя подождать до завтра, — попросила Тувессон.
— Почему это?
Тувессон вздохнула и обменялась взглядом с Утесом и Муландером.
— У него день рождения, а никто не воспринимает свой день рождения так серьезно, как наш Коса.
— А как насчет его коллеги? Арне Грувессон, или как там его зовут. Может, он тогда сможет помочь?
— Ты же знаешь, что Коса думает о Грувессоне. Он никогда бы не согласился передать ему такое запутанное дело.
— Кстати, вы слышали, что он сказал в прошлый раз, когда речь зашла о Грувессоне? — спросил Муландер. — «Я бы пустил этого человека в лабораторию судебно-медицинской экспертизы только тогда, когда он сам бы стал трупом!»
Утес и Муландер рассмеялись.
— Я согласна с Фабианом, — сказала Лилья. — Мы сейчас ведем три расследования. Конечно, мы должны потревожить его. У него ведь даже не круглая дата.
— С каких это пор пятьдесят восемь перестало быть круглой датой? — спросил Муландер.
— Есть ли какие-нибудь видимые повреждения? — спросил Утес.
Тувессон покачала головой.
— Насколько нам известно, нет.
— Ладно, это может показаться глупым, но все же. Если нет никаких видимых повреждений и причина смерти не установлена, почему вы так уверены в том, что это убийство? Может, она умерла от внезапной остановки сердца или у нее была тяжелая форма диабета?
— Поверь мне. Больше всего мне хотелось бы, чтобы это был эпилептический припадок или кровоизлияние в мозг. К сожалению, это не так. Конечно, мы не можем быть уверены на сто процентов, но есть вещи, указывающие на то, что кто-то лишил ее жизни.
— Какие, например?
— В эту среду она побывала в полицейском участке в Ландскруне перед самым закрытием и написала заявление, — сказал Фабиан.
— Какое?
— Не совсем ясно, потому что оно не было принято в работу. Насколько я могу судить, она считала, что ее кто-то преследует. К сожалению, работающий там офицер полиции не пожелал сделать свою работу и не принял ее слова всерьез, после чего она, если я все правильно понял, сдалась и в гневе покинула участок.
— Как это — преследует? Речь идет о сталкинге? — спросила Лилья.
Фабиан кивнул.
— Проблема в том, что она не могла дать никакого описания, потому что никогда не видела преследовавшего. У нее было какое-то «ощущение», которое не покидало ее в последние дни перед смертью, а на полях заявления можно прочитать личные комментарии офицера, в которых он описывает ее как «истеричную», «несущую чушь» и «пытающуюся привлечь к себе внимание».
Лилья покачала головой.
— А что говорит о том, что он был не прав? — спросил Утес.
— Вот это. — Фабиан достал и отправил по кругу копию снимка с мобильного телефона Молли Вессман, где она спала на спине в ее собственной кровати. — Согласно ее заявлению, она проснулась как обычно утром от будильника в мобильном телефоне, и как только подняла его, чтобы отключить, обнаружила, что изображение на рабочем столе было заменено этой фотографией.
— Я проверил ее телефон, — сказал Муландер. — И нет никаких сомнений, что снимок был сделан в 01:32 той же ночью.
— Более того, если мы решим поверить ей, — продолжал Фабиан, — то будем считать, что там никого не было, кроме нее самой.
— Значит, кто-то вломился в квартиру, сфотографировал ее, когда она спала, на ее же мобильный, а потом поставил фото на рабочий стол, — сказала Лилья.
— Да, похоже на то.
— Ингвар, — Тувессон повернулась к Муландеру, — ты уже закончил с технической экспертизой?
— Не больше, чем нужно для того, чтобы они забрали тело. Скорее всего, я не смогу попасть туда раньше завтрашнего дня.
— Замок. Ты успел осмотреть замки?
— Естественно. На следующий вопрос ответ «нет». Там нет никаких признаков того, что они были просверлены.
— Их можно открыть отмычкой?
— И да, и нет. — Муландер скрестил руки на груди и откинулся на спинку стула. — С замком с семью штифтами проблем нет. Его можно открыть на раз-два. С другой стороны, замок безопасности — это уже проблема, а поскольку на внутренней стороне у нее был вставлен ключ, то через почтовую щель открыть его было невозможно даже с помощью специальной длинной отмычки с крюком.
— Другими словами, речь идет о человеке с ключами.
— Если только он или она не завладели так называемой суперотмычкой, о которой говорят, что она справляется почти с любыми замками.
— Мы даже не знаем, запирала ли она дверь на оба замка? — спросил Утес.
— Она утверждает, что на два, — так записано в полицейском отчете, — сказал Фабиан.
— Так, а что с телефоном? — спросила Лилья. — Как он зашел в него без кода? Возможно ли это вообще?
— Конечно, — ответил Муландер. — В данном случае речь идет об айфоне, в нем это не особенно сложно. Особенно с последним обновлением, которое было выпущено всего несколько недель назад. Оно явно протекает как решето. Есть доброволец с айфоном? Фабиан? — Он наклонился над столом и протянул руку Фабиану, который передал ему свой телефон. — Первое, что нужно сделать, это вызвать Сири и спросить, сколько времени. — Он взял телефон и удерживал нажатой кнопку «Домой» до тех пор, пока телефон не замигал. — Привет, Сири. Сколько времени? — Он продемонстрировал экран, который показывал, сколько времени в Хельсингборге. — Итак, мы нажимаем сюда, после чего появляется плюсик наверху в правом углу. Мы нажимаем на него, чтобы посмотреть, который сейчас час в другом месте. Но вместо того, чтобы выбрать любое место, которое есть в списке, мы вводим что-то другое, что угодно, например, «рыбочистка». Затем мы пометим это слово, вот так. — Он показал всем, как слово «рыбочистка» было выделено в строке поиска. — Затем нажимаем «поделиться» и выбираем «сообщение». Он запросит любое из имен в списке контактов. Но мы впишем имя, которого нет. Проще всего написать
— А что в этом простого? — спросил Утес.
— Ты не видишь? Это мое имя задом наперед. В любом случае, мы нажимаем на него один раз, а затем еще. После этого выбираем «Создать контакт» и «Добавить изображение». И вуаля. Теперь достаточно нажать кнопку «Домой», и мы на месте! — С нескрываемой гордостью он показал, как может спокойно взломать любой телефон.
Слишком поздно Фабиан понял, что это была далеко не лучшая идея.
Он снова чувствовал себя растерянным. Заблудившимся. Никому не нужным. Это ему совсем не нравилось. Совсем-совсем. Он ненавидел это чувство, особенно сейчас, когда у него не было лекарства. Улицы словно менялись местами друг с другом, все вокруг кружилось. Как тот мальчик. Он тоже кружился. Круг за кругом, так быстро, что в конце концов его стало не видно.
Но ему знакомо это место. Потому что здесь была статуя с красным вращающимся колесом. Раньше оно тоже вращалось. По крайней мере, когда он был маленьким. Сейчас же оно застыло на месте. Гребаная статуя. Если бы не старый ублюдок, стоявший там и пялившийся на него, он бы подошел и помочился на эту чертову статую.
Ему очень хотелось домой, но он боялся даже думать о возвращении. Полицейские наверняка уже были там и перерыли все его вещи, а Игорь точно рассердится и скажет, что это он устроил такой беспорядок. Как же тяжело.
В больницу ему хотелось еще меньше. Там они просто наденут на него рубашку и запрут в палате. И вообще, он хочет в туалет, он больше не может терпеть.
Он встал со скамейки, пересек маленькую площадь и прошел в переулок, который он тоже узнал, но никак не мог вспомнить, когда был здесь в последний раз. Здесь росли деревья, а деревья надо поливать. Он поспешно подошел к одному из них, расстегнул ширинку и наконец хорошенько полил большое ветвистое дерево.
Он точно бывал здесь раньше, и не раз. Играл на аркадном автомате. Да, так оно и было. Там была черно-белая игра про космос, «Астероиды», однажды ему удалось набрать больше десяти тысяч очков и даже получить дополнительный корабль. А брат мог просидеть здесь много часов, играя за одну и ту же крону и получая так много кораблей, что они с трудом помещались на экране.
Игорь. Ох, как же ему не хватало Игоря, хотя даже он бывал немного глупым. Но он никогда не сдал бы его полиции, в этом он был на сто процентов уверен.
Он несколько раз пытался дозвониться до него, но гребаный телефон отказывался включаться, и он уже хотел разбить его, бросив прямо на асфальт. Ассар конечно понимал, тот просто разряжен, но все равно не мог смириться с тем, что телефон не работает. Почему он не может быть с ним заодно? На самом деле, он не так уж много им пользовался, телефон вполне мог бы войти в его положение и помочь.
Внезапно сзади какой-то идиот завопил, что он отвратителен и ему должно быть стыдно. Сейчас он доделает свои дела и заставит этого крикуна замолчать — маленький нож все еще был у него с собой. Но тот идиот быстро исчез. Так обычно и бывает, впрочем, может оно и к лучшему. Нужно найти зарядное устройство, чтобы позвонить Игорю.
И тут он увидел самого себя.
Это был запоздалый привет из тех времен, когда у него было больше волос и его постоянно пичкали лекарствами, от которых он растолстел.
ИЗВЕСТНЫЙ ПЕДОФИЛ, СОВЕРШИВШИЙ УБИЙСТВО В ПРАЧЕЧНОЙ!
Но это ведь он был на фотографии, точно! Так вот почему тот старик так на него уставился?
Почему они не могут просто оставить его в покое? Теперь ему снова придется убегать, а бежать он не любил. От этого болели колени и он начинал задыхаться.
Должно быть, он ходил кругами. Это очень на него похоже. Сейчас он снова был на площади с этим проклятым колесом, которое даже не вращалось. Зато там, на другой стороне, была витрина с мобильными телефонами. Там они, конечно, могли ему помочь. В противном случае он познакомит их со своим маленьким ножом.
Он поспешил туда и прошел мимо продавщицы, от которой слишком сильно пахло духами.
— Добро пожаловать в «Теленор», — произнесла она голосом автоответчика. — Вас интересует новый мобильный телефон?
— Нет, мне нужна зарядка. — Он вырвал один из шнуров и вставил его в свой мобильный.
— К сожалению, мы ничем не можем вам помочь. Но мы продаем зарядные устройства, как оригинальные, так и…
— Мне нужна зарядка, я же сказал!
— Хорошо-хорошо, я поняла.
Продавщица в ужасе попятилась, а телефон в его руке внезапно ожил.
Она ему не нравилась. От нее чересчур сильно пахло, и она смотрела на него каким-то не слишком дружелюбным взглядом. Вообще не дружелюбным.
— От тебя воняет, — сказал он, вытаскивая маленький нож и направляясь прямо к ней.
— Извините, я не хотела вас обидеть. — Она попыталась выдавить из себя улыбку. — Можете заряжать телефон, сколько хотите.
Он остановился и замер на несколько секунд, прежде чем решил, что она все-таки должна познакомиться с ножом, но тут за его спиной зазвонил телефон.
— Алло? Кто это? Это мой брат? Я хочу поговорить с братом.
— Это ты, Игорь? Я несколько раз пытался позвонить тебе, но телефон не хотел помогать мне. Ненавижу этот дурацкий телефон. Ненавижу, ненавижу, ненавижу!
— Но почему на экране не написано, что это ты? Почему там написано «неизвестный номер»?
— А почему? Почему ты не можешь позвонить со своего обычного номера? Почему все не может быть как обычно?!
— Я знаю, они все тупицы.
— Ты знаешь магазин по продаже мобильных телефонов рядом с площадью, там, где колесо, которое вращалось, когда мы были маленькие?
Фабиан не мог понять, как можно было так сглупить. Мало того, что он добровольно передал свой мобильный Муландеру. Он еще и позволил ему непростительно долго копаться в телефоне, пока в итоге не опомнился и не попросил отдать его обратно. А Муландер продолжал водить указательным пальцем по экрану и, поддразнивая его еще больше, спрашивал, в какой папке у него лежит вся секретная информация.
Достаточно было бы того, что он увидит одну из фотографий содержимого ящика стола Хуго Эльвина. Даже одного фото будет достаточно для того, чтобы Ингвар понял, что расследование продолжается и теперь им занимается другой его коллега. Это, в свою очередь, могло означать, что он находится в той же опасности, что и Эльвин когда-то.
С другой стороны, он не мог знать наверняка. Может быть, Муландер даже не открывал папку с фотографиями. Возможно, он вообще ничего не видел. Разобрать было невозможно, так как Ингвар вел себя так же, как обычно, и ни взглядом, ни малейшим изменением голоса не выдал реакцию на то, нашел ли он что-то опасное в телефоне коллеги.
В попытке избавиться от этих назойливых мыслей он включил автомобильное радио, сворачивая направо на улицу Гравюргатан.
Фабиан свернул направо на Гравюргатан и занял свободное парковочное место рядом с «Рамлёса Вок-Экспресс».
Он заглушил мотор и вышел из машины. Точно не зная, какая позиция у Лильи, он, тем не менее, был убежден, что по политической шкале они не очень далеки друг от друга. Так же, как и она, он не очень-то жаловал Зиверта Ландерца или его коллег по партии. Но на этот раз он был почти уверен, что шведский демократ прав, и если он был серьезно настроен по поводу суда, то ей понадобятся гораздо более весомые аргументы, чем те, что она называла сегодня утром.
Войдя в ресторан, он сразу узнал человека, сидевшего в одиночестве с чашкой кофе. Это был муж Инги Дальберг, найденной мертвой на острове Вен. Его звали Рейдар Дальберг, и несмотря на отпущенную бороду, он был точно таким же, как на фотографиях, которые Фабиан просмотрел перед тем, как связаться с ним и договориться о встрече.
— Вы, должно быть, Фабиан Риск? — послышался женский голос за его спиной.
Он повернулся к женщине, которая шла ему навстречу. — Да, это так.
— Беатрис Дальберг, супруга Рейдара, мы женаты уже два года.
— О̕кей, здравствуйте.
Они пожали друг другу руки.
— Как видите, он сидит и ждет вас. Но прежде чем вы начнете бередить его старые раны, я хочу, чтобы вы знали: Рейдар, как мог, постарался забыть всю эту ужасную историю и вообще не хочет об этом говорить.
— Но это не зависит от его желания или нежелания, — ответил Фабиан, подумав, что эта женщина может стать большой проблемой. — Если проводится расследование убийства, то человек должен отвечать на вопросы полиции, нравится ему это или нет.
— По крайней мере, я была бы очень признательна, если бы вы были максимально деликатны.
Фабиан ничего не ответил, направившись к столику.
— Здравствуйте, Рейдар, — начал он и попытался поймать опущенный взгляд мужчины. — Это я вам звонил. Фабиан Риск.
— Я думаю, он уже понял, — сказала Беатрис, устраиваясь рядом с мужем.
Фабиан сел напротив и жестом подозвал официантку, которая уже уходила, и заказал кофе.
— Я понимаю, что вам кажется странным говорить об этом столько лет спустя…
— Да, это действительно так. Правда, Рейдар? — Беатрис подождала, пока Рейдар кивнул ей, и снова повернулась к Фабиану.
— Как я уже сказала, два года назад Рейдар решил покончить со всем этим ужасом и начал жизнь с чистого листа. После этого он стал чувствовать себя намного лучше. — Она положила свою руку поверх его.
— Это замечательно. Но, к сожалению, прошлое не может просто взять и исчезнуть лишь потому, что кто-то начинает жизнь с чистого листа, — сказал Фабиан, размышляя, как же заставить ее оставить их в покое. — Появились новые данные в расследовании, которые, в свою очередь, порождают ряд новых вопросов. Если все пойдет так, как надо, может быть, мы даже сможем опознать и арестовать преступника.
Женщина рассмеялась.
— В тот раз вы говорили то же самое. Только бы Рейдар ответил на все вопросы. Только бы он позволил еще раз обыскать дом. Тогда все будет в порядке, и преступник точно будет найден. Но потом, после того неудачного судебного процесса, вы сдались и оставили его с открытой раной на сердце. И теперь вы думаете, что можно вот так просто прийти и снова разбередить ее.
— Простите, но откуда вы все это знаете? Это было больше пяти лет назад. Вы тогда были знакомы с Рейдаром?
— Нет, но он мне рассказал. Рейдар рассказал мне все. Например, как вы подвергли его перекрестному допросу и вывернули всю его жизнь наизнанку. Как будто это он сам изнасиловал и прибил ее к… Прости, Рейдар, я слишком разнервничалась.
— Беатрис, я думаю, будет лучше, если я поговорю с Рейдаром с глазу на глаз.
— У нас с мужем нет секретов друг от друга, и сейчас он нуждается в моей поддержке больше, чем когда-либо.
Фабиан незаметно вздохнул.
— Рейдар, я бы хотел поговорить о вас и Инге. Какие у вас были отношения перед тем, как все произошло?
— Хорошие. У них были отличные отношения. Не так ли, Рейдар? Может, не совсем такие же, как сейчас у нас… — Беатрис рассмеялась. — Рейдар — удивительный человек, мы счастливы вместе, это я могу подтвердить в любом случае, — она еще крепче сжала его руку.
— Это замечательно. Но я бы очень оценил, если бы Рейдар сам ответил на мои вопросы.
— В этом мире есть многое, что можно ценить. Как, например, рассказ о том, что вы ищете на самом деле.
— Как я уже сказал, появились…
— Новые данные. Да, вы так и сказали. Самое странное, что об этом не написали в газетах. Я не видела ни слова. Чего следовало ожидать, учитывая, насколько впечатляющим было убийство. Поправьте меня, если я ошибаюсь.
— Совершенно верно. Но сейчас мы пришли к выводу, что лучше всего, если преступник будет считать, что расследование прекращено. По этой причине мы решили держать наше дополнительное расследование в тайне, и я хотел бы подчеркнуть то, насколько важно, чтобы этот разговор оставался между нами, пока преступник не будет пойман.
Выражение лица Беатрис ничуть не изменилось, она просто смотрела на него так, как будто находилась по другую сторону стола для покера и размышляла о том, не сможет ли она прямо сейчас раскрыть его блеф. Тем временем Рейдар сидел рядом с опущенным взглядом и закрытым ртом в абсолютной тишине.
Он выглядел сильным и натренированным, его широкие плечи могли быть поводом для гордости любого мужчины. И все же он сидел, ссутулившись, в такой позе, что выглядел лет на пятнадцать старше своего возраста. При виде него у любого мануального терапевта или инструктора по йоге разболелась бы голова.
Тишину нарушил сотовый телефон Беатрис.
— Да, это Беатрис… Можно я тебе перезвоню? Я сейчас сижу на… А, хорошо… — Вздохнув, она встала и вышла.
— Как здорово, что вы встретили новую женщину, — именно сейчас у него был шанс. — Она кажется очень милой. — Времени оставалось крайне мало. Скоро она вернется, и лавочка опять закроется. — Рейдар, — продолжил он, склонившись над столом. — Причина, по которой я спрашиваю о вас с Ингой, в том, что некоторые вещи указывают на ее роман с другим мужчиной.
Рейдар наконец оторвал взгляд от чашки. Он тянул время, пока обдумывал свой ответ. Внезапно он залпом допил кофе, встал и вышел на открытую террасу.
— Вообще-то здесь, на солнце, довольно хорошо.
Фабиан оглянулся и увидел, что Беатрис посматривает в сторону их столика, пытаясь не спускать взгляда с обоих.
— Не волнуйтесь. Она не очень любит бывать на свежем воздухе. Ей то слишком жарко, то слишком холодно. Не говоря уже о комарах в это время года. — Он рассмеялся и жестом попросил ее не подходить. — Но она хорошая и хочет только добра. Без Беатрис я не знаю, как бы я справился со всем этим.
— Рейдар, я могу понять, что вам трудно говорить об этом. Но я действительно должен попросить…
— В прошлый раз, когда вы набросились на меня с кучей вопросов, я сказал, что у нас все было хорошо. — Рейдар прикрыл глаза от слепящего солнца. — Что у нас все было просто чудесно, именно так я и сказал. Был субботний день, и я играл в бадминтон, когда зазвонил телефон. Парная игра, и после перерыва была моя подача. Я отлично слышал, что вы мне сказали, каждое слово. Как вы нашли ее на берегу Вена, прибитой гвоздями к… — Рейдар замолчал и повернулся спиной к солнцу. — Но я не мог это принять. Я просто хотел заткнуть уши и закрыть глаза, поэтому положил трубку, как будто это был звонок не по адресу, вернулся на площадку и начал подавать. — Он покачал головой. — Три подачи подряд. Не думаю, что я когда-либо играл так же хорошо, как в тот раз. И только когда я вернулся домой, то начал понимать, что произошло. Что те слова были намного больше, чем просто слова. Вы уже ждали меня там и забрали на допрос. И я рассказал, как хорошо у нас все было. Сказал то, что, как я тогда считал, должен был сказать. Что мы страстно любили друг друга после стольких лет вместе. Что наша сексуальная жизнь была просто фантастической. Все, чтобы только вы не стали меня подозревать. Думать, что это я сделал с ней такое… — Он казался совершенно потерянным и изо всех сил старался не разрыдаться. — Но это было не что иное, как ложь.
— Что? Что именно было ложью?
— Все. Ни слова из того, что я сказал, не было правдой. Она исчезла в пятницу, когда я вернулся с работы. И думаете, я забеспокоился и вызвал полицию? — Рейдар покачал головой. — Я решил, что она ушла от меня и вернется, как только кончатся деньги. Я вообще не волновался. Наши отношения были настолько разрушительными, что сегодня я не могу понять, почему она так долго жила со мной. Я постоянно усложнял ей жизнь, унижал и сделал ее зависимой от меня. — Он повернулся и посмотрел Фабиану в глаза. — Она никогда не говорила начистоту, но я видел это в ее взгляде и мог прочитать между строк. Она просто безумно ненавидела меня. Иногда мне даже кажется, что она желала мне смерти. И теперь, оглядываясь назад, я прекрасно понимаю ее. Должно быть, жить со мной было ужасно. Сейчас я другой человек, но тогда я был контролирующей каждый ее шаг надменной сволочью. И к вашему вопросу. Конечно я был убежден, что она мне изменяла, и поэтому следил за ней. — Он снова покачал головой. — Какое-то время мне казалось, что у нее роман с соседом. Вы, наверное, его знаете. Ингвар Муландер. Он тоже работает в полиции, но криминалистом.
Фабиан проигнорировал вопрос. Он получил все ответы, которые ему были нужны, и решил поблагодарить мужчину за разговор и пожелать хорошего дня, когда какая-то женщина на велосипеде окликнула их.
— Какая встреча! Привет вам!
Фабиан посмотрел на женщину в велосипедном шлеме и темных очках, но не мог понять, кто это.
— Фабиан, это ты?
Голос, однако, он узнал.
— Привет, Гертруда, — крикнул Рейдар и помахал рукой. — Я думал, вы знакомы.
Это была жена Ингвара Муландера, которая проезжала мимо именно в этот момент, и именно мимо этого ресторана. Он не мог поверить, но как раз то, чего он пытался избежать, назначив встречу не в доме Рейдара, все равно произошло.
— Привет, привет, — наконец выдавил он из себя, помахав рукой, лихорадочно придумывая какой-нибудь способ спасти ситуацию. — Давно не виделись. Как у тебя дела?
— Спасибо, хорошо, — Гертруда уже проделала весь путь до открытой террасы. — Я не знала, что вы знакомы.
— Мы тоже, — сказал Рейдар Дальберг. — Представляешь, они возобновили расследование по делу Инги. Там появились новые сведения, которые, как я понимаю, настолько интересны, что в ближайшем будущем могут привести к аресту преступника.
Было слишком поздно. Катастрофа была неминуема.
— Ого, я не знала. Подумать только!
— Да, они решили не афишировать свою работу до тех пор, пока преступник не будет арестован. Так что вообще-то пока никому не стоит об этом говорить. Так ведь? Я прав?
Фабиану ничего не оставалось, как кивнуть, и раздумывать над тем, как тщетны оказались все принятые им меры предосторожности.
ХЮЛЛИНГЕ В ШОКЕ
ОТ УБИЙСТВА В «ИКА МАКСИ»!
ПЕДОФИЛ ИЗ ПРАЧЕЧНОЙ
ВСЕ ЕЩЕ НА СВОБОДЕ!
ДЕЙСТВИЯ ПОЛИЦИИ
УГРОЖАЮТ ДЕМОКРАТИИ!
КОМУ-ТО НАДАЮТ ПО ШАПКЕ!
В кои-то веки произошло так много событий, что заголовок каждой из местных газет отличался один от другого. Однако все они были настолько кричащими, как будто речь шла о Третьей мировой войне. Кроме того, две газеты даже опубликовали фотографии идеально причесанного воинственно настроенного Зиверта Ландертца, только что отпущенного из-под стражи.
Лилья была убеждена, что по шапке надают именно ей. Он уже упоминал ее имя по радио, и она бы не удивилась, если бы оно появилось и в газетах. У Ландерца имелась привычка не мелочиться, и теперь он наверняка расскажет о ней и газетам, и радио, и тележурналистам.
Но ей было все равно. У нее не было сил реагировать на все это. С его стороны это были только пустые угрозы в попытке оправдать себя и сына. Поэтому она удержалась от соблазна проскользнуть в «Фуруторпс табак» и скупить все газеты. Кроме того, у нее не было времени.
Работа по поискам Ассара Сканоса с помощью его номера телефона закончилась так, как и ожидалось. Муландер сразу сказал, что его невозможно обнаружить, и это могло означать что угодно — телефон мог быть выключен или разряжен, а возможно, лежал где-то на дне пролива Эресунн.
Однако они получили данные о его местонахождении в момент последнего подключения — телефон еще работал сегодня утром, сразу после их собрания. Абонент находился в центре города на площади Консула Олссона, где он в 10:54 принял звонок с анонимного номера, а через двадцать одну минуту был снова отключен здесь, на площади Седер.
Часы показывали пятнадцать минут второго, что давало ему фору в два с половиной часа. Это был крайне короткий промежуток времени, но все же достаточный, чтобы позволить ему уехать из страны и чисто теоретически оказаться на пути к другой стороне земного шара. Но теория — это одно, а практика — совсем другое. Скорее всего, он спрятался где-то в ожидании, что все худшее пройдет и он вернется к обычной жизни.
Вместе с Муландером и Тувессон она провела оценку рисков, и вместе они пришли к выводу, что она вполне может ехать туда одна. Конечно, нагрузка, связанная с тремя параллельными расследованиями, повлияла на это решение, но ничего страшного в этом не было.
Она прошла мимо похоронного бюро на Фуруторпсгатан.
Тело трясло от перевозбуждения, словно оно готовилось к худшему, пока она приближалась к указанному месту в нижнем конце улицы Карла Крукса.
Участок для поисков был определен с помощью пяти различных вышек, он был овальной формы и составлял двадцать метров в длину и пять метров в ширину. Центр овала находился на пересечении улиц Фуруторпсгатан и Карла Крукса, и хотя она не могла припомнить, чтобы когда-либо бывала здесь раньше, не прошло и нескольких секунд, как она пришла к выводу, что это, должно быть, один из самых удручающих перекрестков Хельсингборга.
Четыре дома, по одному в каждом углу, соперничали за звание самых уродливых. Тем не менее, три из них имели большие угловые балконы. Но несмотря на то, что светило солнце, людей на них не было, а единственными обитателями балконов были спутниковые тарелки, крупногабаритный мусор и голуби. Это был забытый богом уголок на окраине города и во многих отношениях идеальное место для подозреваемого в убийстве ребенка.
Конечно, он мог совершенно случайно проходить мимо этого района, когда понял, что забыл выключить телефон. А возможно, направлялся в Южную гавань по подземному пешеходному переходу под улицей Мальмёледен. Там тоже располагалось несколько жилых домов. Но по большей части в районе гавани находились офисы, промышленные предприятия и множество различных контейнерных и грузовых судов. Другими словами, неплохой вариант для того, кто не хочет оставлять следов.
Однако если он прятался в одном из домов, то было только два возможных варианта — по одному подъезду жилого дома в каждом конце овала. Дом по улице Фуруторпсгатан, 26, и Карла Крукса, 55. При этом подъезд на Фуруторпсгатан находился дальше всего от центра овала, поэтому она решила начать со второго варианта.
В доме было пять этажей, и на каждом этаже по три квартиры. Среди пятнадцати фамилий, прикрепленных в виде пластмассовых букв к синей фетровой доске, было два
Так и не поняв, что именно могло показаться знакомым, она направилась к лифту, который резко запустился и начал ползти вверх в необычно медленном темпе и с еле заметными рывками. У нее никогда не было фобии, связанной с лифтами, но конкретно этот вызвал у нее какой-то внутренний дискомфорт, который впервые возник, еще когда она проходила мимо похоронного бюро.
Когда лифт наконец остановился, она не сразу смогла прийти в себя и быстро покинуть кабинку. Ирен начала осматривать три двери квартир, за которыми, казалось, ухаживали так же плохо, как и за лифтом.
Кто-то решил пошутить что ли?
Андерссон, живший слева, казался самым нормальным. В отличие от двух других, у него перед дверью не было ни мусора, ни обуви. Если это вообще был
Она подошла, присела на корточки и развязала его. Целое облако мух вылетело ей прямо в лицо, что заставило ее инстинктивно попятиться так, что мешок упал, а его содержимое оказалось разбросанным по полу.
Кроме заплесневелых остатков еды, там были рекламные листовки из магазина низких цен «Альфо Гросс», старый флакон неоново-синего лака для ногтей, а также бюстгальтер с пушапом из магазина «Эйч-энд-Эм».
Таким образом,
А чего она ожидала? Что он выпрыгнет ей навстречу и добровольно сдастся только потому, что она обходит окрестности и роется в мусоре совершенно обычных граждан? Конечно нет, и тогда было бы гораздо разумнее быстро осмотреть все этажи, а затем отправить сюда полицейских, чтобы они обходили квартиры, пока она будет заниматься чем-то более полезным в офисе.
Первое, что попалось ей на глаза, когда она спустилась на следующий этаж, была записка на двери посередине.
Так и не решив, действительно ли собирается позвонить, она оторвала одну из бумажек с номером телефона, прежде чем повернулась к правой двери.
Не было никаких сомнений в том, что она узнала эту фамилию. Так же происходит, когда вы сталкиваетесь со старым одноклассником из начальной школы, который очень изменился или не сделал ничего такого, что бы осталось у вас в памяти, и в таком случае его фамилия становится для вас всего лишь комбинацией букв.
«Есть только один способ это выяснить,» — подумала она, подошла к двери и позвонила. Но никакого сигнала слышно не было, поэтому она снова нажала маленькую бежевую кнопку, на этот раз сильнее.
Сигнала по-прежнему не было. Тогда она постучала в дверь с такой силой, что заболели костяшки пальцев.
Когда и это ни к чему ни привело, она решила поискать фамилию в базах данных, как только вернется в офис. Но как раз в тот момент, когда она собиралась развернуться и уйти, в дверном глазке потемнело.
Там точно кто-то был.
Она снова постучала.
— Это полиция! Не могли бы вы открыть дверь? — она протянула свое удостоверение и подождала еще несколько секунд, но ничего не произошло. Тогда Ирен вытащила свой сотовый телефон. — В противном случае у меня нет другого выбора, кроме как задействовать специальных людей, чтобы они взломали дверь.
Точка в дверном глазке оставалась темной.
Неужели она просто ошиблась? Неужели в глазке все это время было так же темно?
Она сделала шаг к двери и схватилась одной рукой за отверстие для почты, когда телефон внезапно зазвонил в другой.
Это был Хампус.
Именно сейчас, когда у нее не было ни времени, ни тем более желания с ним разговаривать, он надумал позвонить ей.
Она отклонила звонок, переключила внимание на почтовый ящик, но не прошло и минуты, как телефон зазвонил снова.
— Хампик, чего ты названиваешь? — прошипела она в трубку. — Я занята и не могу…
— Что такое, что произошло? Неужели что-то случилось? Или ты просто не можешь найти кока-колу? В таком случае я могу сказать, что она кончилась, и остается только дойти до «Нетто» и…
Послышался звуковой сигнал, и Фабиан положил трубку. Коса был известен своей ненавистью к телефонам в целом и к мобильным телефонам в частности, и поэтому имел привычку оставлять рабочий мобильный в лаборатории, когда уходил домой.
На всякий случай он позвонил еще два раза. Тогда он сможет, по крайней мере, сказать, что трижды пытался дозвониться, прежде чем решился постучать в дверь.
Он никогда не был дома у Косы, и было бы преувеличением сказать, что это было то, чего он ждал с нетерпением. Адреса в интернете не было, и никто в больнице Хельсингборга, похоже, тоже не знал его, если только им не был дан строгий приказ ни при каких обстоятельствах не разглашать эту информацию.
Впрочем, оказалось достаточно позвонить его коллеге Арне Грувессону, который без возражений дал Фабиану адрес и вдобавок, казалось, был почти в восторге от того, что он собирается ехать туда и беспокоить Косу прямо посреди выходных, тем более, что у того день рождения и все такое.
Он припарковал машину у Трактерсгатан, 38, и посмотрел на двухэтажный дом из красного кирпича, выходивший фронтоном на улицу. Кругом была тишина. Прямо-таки удивительно спокойно, учитывая, как близко Седерсити. Когда-то в этом районе, несомненно, было полно детей, которые учились ездить на велосипедах, играли в классики и в теннис прямо на улицах. Теперь же все они выросли и разъехались, а здесь жили теперь их родители, которым оставалось только намывать машины в ожидании приезда внуков.
Единственное, что не вписывалось в образ — это сам Коса. У него не было ни машины, ни детей, а его пестрая одежда и длинные седые волосы, вероятно, вызывали немалое недоумение у соседей. Но так как он уже неплохо знал судмедэксперта, то понимал, что тому было абсолютно все равно.
Он прошел через маленькую деревянную калитку и вспомнил о жене Муландера, Гертруде, которая появилась прямо во время его встречи с Рейдаром Дальбергом. Она точно не забудет их встречу, в этом можно было не сомневаться. Но было ли для нее новостью то, что расследование возобновлено, — далеко не ясно.
В последнем случае был неизбежен риск того, что она уже позвонила мужу и спросила, почему он ничего ей об этом не сказал. Хотя более вероятно то, что она подождет до вечера и первым делом заговорит об этом, когда он вернется домой.
Если они вообще говорили о таких вещах дома. Существовала вероятность, что Муландер, как и он сам, не имел привычки говорить о работе за обеденным столом. Вопрос тогда состоял в том, было ли у Гертруды такое же видение ситуации или она все же расскажет об их встрече. Узнать это невозможно.
Однако в случае, если она решит рассказать все мужу, не было другого варианта, кроме как как можно скорее подключить к расследованию Тувессон, подготовить ордер на арест и надеяться на то, что доказательства достаточны для вынесения обвинительного приговора.
Он нажал на звонок, но не понял, работает ли он. Через несколько попыток сдался и пошел дальше вдоль задней стены дома, но внезапно ему преградил дорогу высокий забор, поэтому в итоге он направился к подъездной дорожке с другой стороны фронтона.
Как и следовало ожидать, гараж оказался заперт, а за ним начиналась разросшаяся живая изгородь соседа. Пространство было крайне узким, но с некоторым усилием он смог протиснуться между жесткими раскидистыми ветвями и длинной стеной гаража.
С другой стороны гаража за домом начинался сад. Он был полностью защищен от посторонних глаз со всех сторон, а на деревьях висели сотни маленьких зеркальных шаров, которые создавали тысячи солнечных зайчиков над лужайкой, на которой среди прочего стоял высокий деревянный тотемный столб. Из развернутых динамиков негромко доносилась знакомая электронная музыка стиля эмбиент.
Это был «The Last Resort» Андерса Трентемеллера. У него самого был в коллекции этот альбом, и хотя он давно его не слушал, Фабиан считал его одним из лучших альбомов, выпущенных в соседней Дании. То, что Коса вообще знал о его существовании, впечатляло.
Он прошел вперед мимо кустов и увидел коллегу сидящим в большой ванне с горячей водой, от которой поднимался пар. Коса лежал в воде и медитировал с закрытыми глазами, а натренированный, как минимум на двадцать лет моложе, золотисто-коричневый мужчина сидел в ванне прямо за ним и массировал его плечи.
Мысль о том, чтобы улизнуть и, повинуясь совету Тувессон, подождать до понедельника, пришла слишком поздно, ведь мужчина уже увидел его и перестал делать массаж, после чего Коса открыл глаза и одарил Фабиана усталым взглядом.
— Привет, привет, — сказал он, помахав рукой, стараясь выдавить из себя улыбку. — Извини, я не знал, что… — Казалось, его только что поймали с поличным и должны были вызвать к директору. — Если сейчас неудобно, мы можем подождать, пока ты закончишь… — продолжил он и сделал попытку повернуться и уйти тем же путем, каким пришел.
— Да, конечно, это было бы предпочтительнее. Но тебе, к сожалению, уже удалось разрушить энергетические поля. — Коса сделал знак сидящему за ним мужчине, что сеанс окончен. — И ради твоего же блага я надеюсь, что у тебя очень важное дело, — он указал прямо на Фабиана. — Настолько важное, что ни в коем случае не может подождать до завтра.
Загорелый мужчина вылез из горячей ванны, и хотя Фабиан отвел взгляд, он не мог не заметить, что золотисто-коричневое тело представляло собой почти само совершенство. Его обладатель точно не проводил дни, тягая железо в спортзале. Здесь было что-то совершенно другое. Может быть, скалолазание или йога.
— Принеси тот, который с цветами, — сказал Коса на беглом испанском, после чего мужчина взял цветастый халат и поднял его так, чтобы Коса мог выбраться из воды. — А пока можешь замариновать мясо. И принеси мне мой портфель, пожалуйста. Ты помнишь, такой коричневый.
Мужчина кивнул и направился к дому, по-видимому, ничуть не смущаясь того, что был абсолютно голым.
— Ну и? В чем дело? — продолжал Коса, завязывая халат и поправляя седые волосы до плеч.
— Молли Вессман, — сказал Фабиан. — От чего она умерла?
Коса бросил на Фабиана такой взгляд, словно вопрос удивил его.
— Я тебя правильно понял? Ты пришел ко мне домой. Без приглашения. Наверняка звонил в дверь, я не в курсе. Как бы то ни было, ты наплевал на то, что никто не открывает, и пробрался сюда. Тебе абсолютно все равно, что у меня день рождения, что я вообще-то медитирую. Что я специально сказал Тувессон — придется подождать с этим до понедельника. Все это тебя совершенно не волнует. Единственное, о чем ты думаешь, — это причина смерти. Как будто все расследование зависит только от того, что ты узнаешь это сейчас, а не, скажем, через восемнадцать часов.
Фабиан попытался что-то возразить, но не нашел ничего лучше, кроме как кивнуть, после чего Коса рассмеялся и направился к дивану с разноцветными подушками.
— Как бы это ни раздражало, я должен признать, это именно то, что мне в тебе нравится. Не торопись с выводами. Я все еще считаю, что ты так же некомпетентен, как и большинство следователей в этой стране. Но, по крайней мере, тебе не все равно. Это больше, чем можно сказать о некоторых твоих нахальных коллегах. Кстати, хочешь чаю?
— Нет, спасибо. — Фабиан сел на диван, который был настолько мягким, что на нем было неудобно сидеть.
— Сильное обезвоживание. — Коса взял термос со стола и налил чай до самых краев в чашку с тонкими стенками. — Причина смерти. Разве не это ты хотел узнать? — Он подошел к дивану и сел в позу лотоса, не пролив ни капли.
— Значит, она умерла от обезвоживания?
Коса кивнул и попробовал чай.
— До этого у нее определенно была высокая температура, потливость, не говоря уже о сильной рвоте и поносе.
— Другими словами, она была больна.
— Можно смело это утверждать.
— Значит, если я правильно понял, не было никаких признаков того, что ее убили?
— Ее совершенно точно убили. — Коса отпил из чашки. — Помнишь Георгия Маркова? Болгарского диссидента, которого убили в 1978 году на мосту Ватерлоо в Лондоне?
— Разве он не был отравлен рицином?
— Совершенно верно, и Молли Вессман подверглась примерно такой же процедуре. Но не с помощью специально сконструированного зонтика Джеймса Бонда с ампулой яда на конце. Нет, здесь все было немного проще: яд вводили с помощью шприца.
Мужчина с натренированным телом, который на этот раз надел хотя бы фартук, вернулся с портфелем, который передал Косе, после чего вернулся в дом.
— И когда она подверглась этому воздействию?
— Трудно сказать точно. Но, вероятно, от одних до полутора суток до смерти. — Коса открыл портфель и вытащил папку. — Значит, где-то в пятницу.
Снимок на ее сотовом телефоне был сделан в ночь на среду, и это было бы отличной возможностью отравить ее. Вместо этого преступник почему-то решил подождать еще два дня.
— Вот место укола иглой. — Коса протянул фото, на котором крупным планом была изображена ягодица Молли Вессман, где была явно видна небольшая красная припухлость.
— Наверное, место болело, — сказал Фабиан. — Я имею в виду, разве она не должна была как-то отреагировать и отправиться в отделение неотложной помощи, как только ей стало плохо?
— Это предполагает, что она знала о том, чему подверглась. Что кто-то ввел в нее лекарство при помощи шприца. Но если она была где-то на улице, то с таким же успехом могла предположить, что это оса или что-то в этом роде. Когда потом ей стало плохо, она не связала это с уколом, а просто подумала, что заболела кишечным гриппом или отравилась едой, и в конце концов ей стало так плохо, что она даже не смогла выйти из квартиры. — Коса допил остатки чая и отставил чашку. — Теперь мы закончили?
Фабиан кивнул и встал.
— Спасибо. Я сам найду выход. — Конечно, он мог пройти через дом, но что-то подсказывало ему, что там есть вещи, которые он не должен видеть, поэтому он повернулся к гаражу.
— Значит, ты не собираешься спрашивать, на что еще я обратил внимание?
Фабиан остановился и повернулся к Косе, который сидел на диване и улыбался, вновь наполняя чашку чаем.
— Что, например?
— Даже не знаю. Что угодно. — Коса пожал плечами. — Разве вы так не делаете, когда бродите в потемках, не имея ни малейшего понятия о том, как действовать дальше?
— И что же ты нашел? — Фабиан вернулся к дивану.
— Небольшую татуировку. И да, я точно знаю, о чем ты думаешь. Сегодня, наверное, у всех есть татуировки. И ты абсолютно прав. В моей профессии уже крайне редко можно встретить тело, на котором нет ни одной из этих дурацких бабочек, жалких черепов и племенных узоров. — Коса замолчал и не торопясь допил чай. — Но именно это тату привлекло мое внимание. — Он отставил чашку в сторону и протянул еще одну фотографию с увеличенным изображением.
Фабиан сразу понял, почему Коса так отреагировал. Татуировка не была похожа ни на одну из всех тех, что он видел. Яркие цветы, азиатские иероглифы и мудрые высказывания были набиты у каждого второго. Татуировка на фото в некотором смысле была неинтересной и даже скучной. Тем не менее, было трудно оторвать от нее взгляд.
Она была классически сине-серой и состояла из двух частей. Верхняя представляла собой какой-то символ, в котором линия заканчивалась стрелой, указывающей вниз. Нижняя состояла из двух цифр — 28.
И цифры, и стрела не были идеально ровными, и, казалось, татуировка была сделана любителем.
— Где именно на теле было это тату?
— На лобке, скрыто под ее, если можно так выразиться, ухоженными лобковыми волосами. На самом деле я нашел это только после того, как полностью побрил ее.
Когда Лилья притормозила и свернула в сторону Персторпа, она поняла, что преодолела расстояние от южного Хельсингборга до этого поворота за чуть более чем двадцать две минуты. Это был не просто личный рекорд для нее и «Дукати». Это было настолько явным нарушением скоростного режима, что никакой полицейский значок не спас бы ее от штрафа.
Но разговор с Хампусом встревожил ее не на шутку. Он сделал все, чтобы скрыть волнение, но не было никаких сомнений в том, что он действительно напуган. Обычно он мог болтать без умолку, но на этот раз не хотел говорить, что именно произошло и почему было так важно, чтобы она как можно скорее вернулась домой.
На пути к дому у нее возникли подозрения, но она отмахнулась от них, считая их преувеличенными и истеричными, и попыталась сосредоточиться на других вещах.
Но беспокойство при мысли о том, с чем она столкнется, когда приедет домой, продолжало расти, и только когда она свернула на улицу Йенса и посмотрела в сторону дома с кустами можжевельника, почувствовала облегчение.
И дом, и гараж выглядели как обычно. Красный кирпич и белая штукатурка такие же скучные, как и в последний раз, когда она была дома.
Может быть, это та купленная с рук посудомоечная машина, на приобретении которой он настоял, теперь сдалась и начала протекать. Это бы совсем не удивило ее. Она уже тогда считала, что это плохая идея, учитывая, что они только что отшлифовали пол. Или это была только… Додумать она не успела, так как уже добралась до дороги к крыльцу, откинула опору и увидела сад.
Кто-то один или даже несколько человек покружили на мотоциклах прямо у нее на газоне, вернее сказать, на том, что раньше было газоном. Они оставили после себя вырванные с корнем пучки травы, лужи и следы от шин, которые местами были настолько глубокими, что обнажили слои голубой глины.
В последние недели дождя почти не было, а это означало, что они, должно быть, еще и поливали лужайку водой, чтобы нанести как можно больший ущерб. Другими словами, они знали, что делают, и, возможно, ей следовало испугаться. Может быть, стоит рассказать об этом коллегам, написать заявление и попросить полицейскую охрану? Именно этого они и добивались.
Испуганный сотрудник полиции.
Она уже видела перед собой заголовки газет. Первые страницы с фотографиями будто изрытой вдоль и поперек лужайки. Репортеры, которые орут во все горло друг на друга и пытаются создать видимость, что они на стороне правды, когда на самом деле им нужны только кричащие заголовки, которые помогут продать все номера газеты. Неважно, если это еще больше разжигает ненависть.
Черт возьми, она не собиралась участвовать во всей этой вакханалии и играть роль жертвы. Лучшее, что она могла сделать, — это молча смотреть на происходящее и притворяться, что ничего не произошло.
Проблема была в Хампусе. Он не просто испугался. Он был в ужасе.
Она открыла входную дверь и просунула голову.
— Я приехала!
— Здесь, наверху, — послышался голос где-то позади нее.
Она вернулась в сад и посмотрела по сторонам.
— Ты где?
— Наверху!
Она подняла глаза и только теперь увидела, что он сидит на крыше, обхватив руками ноги и качаясь взад-вперед, словно пытаясь успокоиться.
— Ты чего? Что ты делаешь? Ты почему там сидишь?
— Поднимайся, сама увидишь.
По привычке, она собиралась возразить и попросить его спуститься. Но что-то подсказывало ей, что будет лучше, если она сделает так, как он просит. Малейшее сопротивление, и он просто разрыдается. За все годы их совместной жизни она никогда не видела его таким испуганным и бледным, как сейчас.
— Ладно, просто сиди там, я иду. — Она начала подниматься вверх по лестнице. — Знаешь, я думаю, все это еще можно восстановить. — Поднявшись, она ступила на крышу и осторожно пошла по черепице к Хампусу. — В конце концов, ты же говорил, что хочешь заменить старый газон, чтобы избавиться от мха.
Хампус не ответил, он сидел и раскачивался взад-вперед, обхватив руками ноги и глядя на изуродованный газон.
— Ну ты что, все образуется. — Она села рядом и как раз собиралась положить руку ему на плечо, когда внезапно увидела, на что он смотрит. Теперь все стало на свои места. Его бурная реакция, которая, по ее мнению, была немного преувеличена. Тишина, которая была так ему не свойственна. Его желание, чтобы она увидела это своими глазами. Даже то, почему он оказался на крыше, получило свое объяснение.
Находясь внизу, она истолковала хаос в саду как просто хаос. Это была работа каких-то идиотов, которые беспорядочно катались на мотоциклах взад-вперед с целью изуродовать газон в самый короткий срок, и чем сильнее — тем лучше.
Но как же сильно она ошибалась.
Те, кто сделал все это, точно знали, зачем явились. Они прекрасно рассчитали, где позволить колесам зарыться слишком глубоко в грязь, где только испортить газон в целом и где оставить лежать несколько кусков земли с травой. Только когда Ирен села и посмотрела вниз, она смогла увидеть, что они сделали на самом деле.
От каменных плит у входной двери до кустов можжевельника, выходящих на улицу, теперь простиралась самая большая свастика, которую она когда-либо видела.
Кто-то сказал, что источником вдохновения при проектировании этих домов в Северной гавани послужили старые корабли. Но сам Фабиан считал, что они больше похожи на серые квадратные глыбы, построенные из кубиков «Лего». По крайней мере снаружи они выглядели именно так.
Пока он разыскивал код от подъезда среди заметок в блокноте, заметил, что внутри становится понятнее, какой хороший адрес на самом деле этот Стуварегатан. Утес и остальные коллеги действительно были правы — Молли Вессман, учитывая ее возраст, судя по всему, необычайно быстро сделала карьеру, и, возможно, случайно перешла дорогу кому-то из коллег.
Но чтобы озлобленный коллега ворвался посреди ночи, взломал ее мобильный телефон, чтобы сфотографировать спящую Молли и поместить снимок на рабочий стол, а через два дня сделал ей укол с ядом, — такое казалось слишком надуманным. И в этом случае странная татуировка представляла еще больший интерес.
Конечно, стрела на ней, указывавшая вниз на половые органы, могла быть просто грубой шуткой на тему секса. Но это не объясняло ни наличия горизонтальной полосы, ни двузначного числа. Не говоря уже о том, почему татуировка была спрятана под лобковыми волосами.
Поднявшись на третий этаж, он достал ключи, которые получил от Муландера, отпер дверь квартиры и вошел.
Муландер…
В последние несколько часов он старался не думать о коллеге и полностью сосредоточиться на Молли Вессман. Но вопрос, как ему вести себя в связи с возникшей ситуацией теперь, когда Гертруда узнала, что расследование возобновлено, не давал ему покоя, а когда он вошел в прихожую и закрыл за собой дверь, озарение словно пробилось сквозь последний барьер отрицания.
Что, если Муландер, даже несмотря на Гертруду и фотографии в его мобильном, уже узнал, что Фабиан взял на себя расследование Эльвина? Что, если он уже вовсю планировал, как убить его? Так, чтобы убийство, как и в случае с Эльвином, выглядело бы как самоубийство.
Придумать правдоподобный мотив не будет проблемой, учитывая то, что вся его семейная жизнь вот-вот рухнет. Или он планировал несчастный случай? Если и есть кто-то, кто может покопаться в тормозных шлангах автомобиля, да еще и так, что никто этого не заметит, так это Муландер. Особенно если техническим расследованием впоследствии будет заниматься он сам.
Он решил взять быка за рога и прощупать почву, поэтому достал сотовый телефон и нашел номер коллеги.
— Привет, это я, Фабиан.
— Практически, — сказал он, оглядываясь вокруг в попытке найти объяснение, которое казалось бы достаточно уместным.
Был ли вопрос искренним или он просто играл с ним? Судя по тону, он говорил как обычно, что бы это ни значило. Муландер был чемпионом, когда дело касалось иронии. Для него не было разницы, шутит он или говорит серьезно, и обычно его собеседник слишком поздно понимал, что неправильно истолковал его слова.
— Я долго провозился с кое-чем другим, что не могло подождать.
Он присел на корточки, чтобы получше рассмотреть валявшуюся на полу в коридоре полку для головных уборов, она лежала среди ботинок, и из нее торчали болты, все еще находившиеся в своих креплениях. На стене сверху зияли пустые дыры, они свидетельствовали о том, что Вессман, вероятно, схватилась за полку, пытаясь подняться.
Проблема была в том, что эта полка уже упоминалась в показаниях соседки жертвы. Ему нужно было что-то менее очевидное. Что-то, что еще не обсуждалось.
— Зависит от того, как посмотреть, — он встал и сделал сознательную паузу, пытаясь вызвать реакцию собеседника. Но единственным ответом ему было выжидательное молчание. — Я заглянул к Косе, и оказалось, что он почти закончил с…
— Да, — сказал он и услышал, как Муландер расхохотался.
— Да, татуировку, которая была спрятана под лобковыми волосами, — сказал он и подумал, что Муландер был либо актером от бога, который в данный момент играл свою лучшую роль, или же Гертруда до сих пор ничего не рассказала ему. — Она состоит из горизонтальной черточки, пересеченной стрелкой, направленной вниз, и двузначного числа под этой чертой.
— Двадцать восемь.
— Ничего страшного. Я просто хотел узнать, не будет ли у тебя каких-нибудь ассоциаций.
— Прошу прощения? — Он как раз собирался закончить разговор, довольный, что смог убедиться в том, что Гертруда до сих пор ничего не рассказала мужу. Теперь беседу придется продолжить.
— Ошибка, и еще раз ошибка, — сказал он, пытаясь выиграть время. Муландер, конечно, был прав. Конечно, он звонил из-за чего-то в квартире Вессман. Вопрос был только в том, из-за чего именно. Из одного ботинка торчала белая пластиковая карточка. Вероятно, она упала с доски для записей при падении полки для головных уборов. — Я хотел поговорить с тобой в том числе и о татуировке. Но это было не настолько важным, что не могло бы пождать, пока мы не увидимся. — Он поднял и стал рассматривать белую карточку, единственной информацией на которой было слово «пики», напечатанное золотой краской. — Однако ты прав, это не единственное, что я хотел уточнить, — продолжал он, заметив ящик для хранения ключей, который был приделан к двери в верхнем углу. — Как ты думаешь, когда сможешь приехать сюда и начать осмотр?
— Хорошо, тогда я просто хочу высказать мысль, которую ты можешь держать в голове, когда будешь здесь завтра. — Это было полным бредом. Но прямо сейчас полный бред был лучше, чем ничего.
— Ее входная дверь снабжена ящичком для хранения ключей. Ну ты знаешь, такой запирающийся небольшой ящик, где можно оставлять ключ мастеру или уборщице, когда тебя нет дома.
— О̕кей, извини. Я просто имею в виду, что, возможно, здесь кто-то был, чтобы что-то починить и мог сделать копию ее ключей.
Хороший вопрос. Что Муландер будет с этим делать?
— Я просто подумал, что когда ты будешь здесь, тебе точно следует осмотреть все максимально тщательно и, так сказать, глядеть в оба, — сказал он и почувствовал, что несет полный бред.
— Я знаю, я просто, скорее, подумал о… о… — он сглотнул и вытер со лба пот. — Ты же знаешь, все эти сантехники, мастера и другие люди, у которых на самом деле не должно быть ключа от ее квартиры.
— Я просто хочу, чтобы ты обратил на это внимание, если что-то будет не так, — сказал он, не имея ни малейшего представления о том, что имел в виду. — Это может быть все что угодно в этой квартире. Все, что касается мастеров и других рабочих. Ты понимаешь меня?
— Конечно. Я только это и хотел сказать.
Разговор полностью лишил его сил. Он выглядел полным идиотом и должен был найти какое-нибудь приемлемое объяснение всему этому бреду.
Но он разберется с этим позже. Самым важным в данный момент было то, что Муландер до сих пор не узнал о его подозрениях и Гертруда, вероятно, не успела ничего рассказать ему. Это заставило его еще раз задуматься над тем, стоит ли с ней связаться.
Он принялся изучать пластиковую карточку во всех подробностях — стал рассматривать ее на свету под разными углами. Но единственная информация, которая была на ней, — шесть золотых букв.
Это могло означать что угодно. От нелегального казино до неофициального сообщества женщин-трудоголиков. А поиск в «Гугле» выдал более трех миллионов результатов. После этого он зашел на поисковик Hitta.se, где сузил поиск до северо-запада Сконе, и увидел всего два варианта.
Боулинг-клуб «Пиковая дама» в Аллерум и клуб «Пики» в Глумслеве.
Он набрал номер и услышал голос автоответчика.
Она должна умереть.
Он так устал от них и просто хотел, чтобы они исчезли.
Чтобы они оставили его в покое.
Чертовы дурацкие голоса.
Но, как обычно, они отказывались исчезать.
Хотя на этот раз они звучали как-то по-другому, это точно.
Они становились все более настойчивыми.
Они опять зудели, зудели, зудели…
Вцепились в него и не собирались останавливаться, пока он не сделает то, что они говорят.
По крайней мере раньше это помогало заставить их замолчать.
Но он не всегда этого хотел.
Иногда он просто делал то, что они приказывали, чтобы они заткнулись
Те, кто работал в больнице, пусть винят только самих себя.
В конце концов, именно они настаивали на том, чтобы каждый раз выпускать его. А не он сам.
Так что в каком-то смысле все было именно так, как они говорили.
Его право.
Его чертово право.
Сообщение пришло с анонимного номера чуть более чем через полчаса после того, как он надиктовал свое имя и номер телефона автоответчику клуба. Часы уже показывали половину шестого, поэтому он отправился прямо из квартиры Вессман с надеждой, что гостей будет совсем немного. Но как только он свернул на Хеймдальсгатан в Глумслеве, то сразу понял, что это желаемое разительно отличалось от действительного.
Вдоль обочины на траве тянулась длинная вереница припаркованных машин и мотоциклов. Там был даже трактор и пара велосипедов со шлемами, болтающимися на руле. Сам он поставил машину метрах в пятидесяти и прогулялся до места назначения. Последнее, чего он хотел, — это оказаться заблокированным и просить кого-то подвинуть машину, когда этот кто-то был в этот момент занят бог знает чем в том самом клубе.
Он прошел между машинами и пролез дальше через отверстие в полуразрушенном заросшем заборе. Причиной того, что они разместили вход с задней стороны участка, вероятно, были соседи, которые наверняка приложили все усилия, чтобы избавиться от клуба, хотя там было на удивление тихо. Мысль о том, что там происходит что-то кроме тихого ужина или, возможно, партии в бридж, казалась чем-то из ряда фантастики.
Протоптанная дорожка вела к серой двери в задней части дома. Медная табличка сообщала, что он прибыл в «Пики». Он открыл дверь и шагнул в темноту.
Впервые в жизни он оказался в клубе свингеров. Как и большинство людей, он нередко думал о том, чтобы попробовать, а несколько раз даже всерьез задумался о том, не это ли нужно ему и Соне, чтобы как-то встряхнуть сексуальную жизнь после стольких лет жизни с маленькими детьми.
Однако он никогда не заходил настолько далеко, чтобы всерьез упомянуть об этой идее в присутствии Сони. В основном потому, что был убежден — она устроит скандал и скажет, что он пошлый и отвратительный, и что его кризис сорока лет определенно не ее проблема. Более того, он не знал, как будет реагировать, если увидит ее с другими мужчинами.
Но если хорошенько подумать, возможно, это именно то, что он должен был сделать, — предложить жене. Может быть, сегодня у них получились бы совсем другие отношения. Не говоря уже об их сексуальной жизни, ведь в последние годы они оба были словно в спячке, и казалось, никакой в мире электрический разряд не сможет разбудить их. Или все это не имело никакого значения, потому что, как утверждала Матильда, все в этом мире было предопределено.
Когда глаза привыкли к темноте, он увидел, что находится в выкрашенном в черный цвет зале с темно-бордовой шторой прямо перед ним. С другой стороны была слышна тихая музыка и сладострастные стоны в постоянно нарастающем темпе. Если он все правильно понял, то там находилась по крайней мере одна женщина, а может быть даже несколько, которые были близки к оргазму.
С неохотой он почувствовал, как возбуждается, и, пытаясь успокоиться, сосредоточился на деле, которое привело его сюда. Он отдернул штору.
— Добро пожаловать, Фабиан Риск, — сказала женщина за кассой. На вид она казалась его ровесницей и была одета в тугой латексный корсет в тон красным губам и перчаткам до локтей. — Вы у нас впервые, как я вижу.
Фабиан кивнул, а сам тем временем подошел к кассе и подумал о том, как она могла догадаться.
— К сожалению, я здесь только для того, чтобы поговорить о некой Молли Вессман. Вы ее знаете?
— Возможно, — сказала женщина, чья улыбка сменилась поджатыми губами. — В нашем маленьком мирке мы не говорим с посторонними о наших гостях. Так что, какие бы вы ни имели секреты, они остаются здесь. Может быть, вам стоит задуматься над тем, что вы здесь не случайно, и раз уж пришли — немного расслабиться.
— Конечно. Но дело в том, что Молли Вессман мертва, ее убили. — Он показал свое полицейское удостоверение. — Священники, врачи и психологи — это те, кто имеют обязанность хранить служебные тайны. У свингеров, или как вы там себя называете, нет другого выбора, кроме как рассказывать то, что от них требуется.
Женщина ненадолго опустила взгляд на его удостоверение и снова посмотрела ему в глаза.
— Как я уже сказала, мы никого не обсуждаем с посторонними. Так что либо вы официально вызываете кого-то из сотрудников на допрос, если это, конечно, сделает вас счастливее. Или погружаетесь в совершенно новый для вас мир и оплачиваете членство. Становитесь одним из нас. Кто знает, может ваша жизнь изменится навсегда?
Она снова улыбнулась, как бы показывая, что насквозь видит и его самого, и его пустые угрозы. Можно подумать, он вообще мог вызвать ее на допрос…
— Сколько стоит членство?
— Четыре пятьсот в год и триста пятьдесят за визит. Сюда входит полотенце, халат, масла и презервативы. Виагру гости покупают самостоятельно.
Это было не просто слишком дорого. Это был слишком слабый след в расследовании этого убийства, чтобы он мог позднее потребовать от Тувессон возмещения расходов. И все же он поймал себя на том, что достает карточку из бумажника, вставляет ее в прорезь и набирает код.
— Так-то лучше. Это было не так уж и сложно. — Она оторвала чек и отдала ему его часть вместе с карточкой. — Ваша членская карточка будет лежать здесь и ждать вас в следующий раз, когда вы осмелитесь прийти сюда.
— Следующего раза не будет. А теперь я хочу, чтобы вы ответили на мои вопросы.
— Вот ваш халат. — Она положила аккуратно сложенный белый халат и тапочки прямо перед ним. — Полотенца вы найдете в раздевалке. — Она кивнула в сторону двери чуть поодаль. — Масел и презервативов лежит везде понемногу. Презерватив вы обязаны использовать, поэтому в любой момент можете взять их столько, сколько нужно. Но мы будем благодарны, если вы сможете выбросить использованный в ближайшее мусорное ведро. Кроме этого, на самом деле существует только одно правило: «нет» — это всегда «нет». Здесь нет никого, кому пришлось бы что-то делать против своей воли. Если у вас есть еще вопросы, я отвечу на них после того, как вы примете душ.
Он уже собрался возразить, когда в зал вошла пара лет тридцати и показала свои членские карточки.
— Здравствуйте и добро пожаловать, — сказала женщина, начиная доставать халаты.
Фабиан не видел другого выхода, кроме как следовать ее инструкциям. Не было никаких сомнений в том, что она знала Вессман, и, если ему показалось правильно, ей даже было что рассказать о ней. Или он просто обманывает себя и должен сдаться и вернуться домой?
Раздевалка была маленькой, но со свежим ремонтом, вдоль стен стояли запирающиеся на ключ шкафчики, а рядом — душевая с четырьмя кабинками. По телевизору на стене показывали фильм, в котором подтянутый мужчина лежал на спине, а длинноногая женщина делала ему массаж с маслом. Чувственными, медленными движениями она ласкала его грудь, живот, а потом и член, который, несмотря на то, что был эрегирован только наполовину, значительно превышал по размеру его собственный. Оба были полностью выбриты, и их пропитанная маслом кожа заиграла на свету, когда она взяла его член в рот.
Сам он никогда не был фанатом порнографии. Наблюдать за другими, когда им хорошо, даже в сравнение не шло с тем, чтобы делать это самому. Такое его не привлекало. Но именно от этого фильма ему все же было трудно оторвать взгляд. Для порнофильма он был снят с необычайным вкусом и к тому же неплохо сделан как с точки зрения освещения, черно-белого фильтра, так и выбора музыки.
Он снял пиджак и расстегнул рубашку. Потом стянул ботинки и брюки и повесил всю одежду в шкафчик. У одного из носков была дырка на пятке, и он задумался, не выбросить ли их и не пойти ли домой в ботинках на голую ногу. Застиранные, когда-то сине-фиолетовые трусы тоже не были предметом особой гордости, и он снял их с каким-то облегчением.
Что бы сказала Соня, если бы узнала, где он сейчас? Будет ли ей вообще не все равно? Скорее всего, нет. Скорее всего, она просто пожмет плечами и пожелает ему удачи.
Он запер шкафчик и положил ключ в один из карманов халата по пути в душевую, где он занял самую дальнюю кабинку и подставил тело под теплую воду. Это было приятно и помогло ему наконец расслабиться.
Почему он сопротивляется? Чего ему стыдиться? Он был почти в разводе, выглядел вполне неплохо для своего возраста и, исходя из того, что видел в раздевалках, был в достаточно хорошей форме, можно сказать, даже выше среднего.
Он смыл мыльную пену и услышал звуки любовных ласк, пробивающиеся сквозь журчащую воду. Сначала он предположил, что они доносились из телевизора, но когда высунул голову из-под струи душа, то ясно услышал это из соседней сауны. Судя по звукам, там были две женщины и мужчина, которые, казалось, наслаждались процессом.
Одна его часть приготовилась побыстрее натянуть дырявые носки и дурацкие трусы и как можно скорее отправиться домой. Но это была только небольшая часть. Другая же его часть решила выключить душ и подойти к деревянной двери, ручка которой потемнела от прикосновений мокрых рук. Внутри было как минимум три человека, а может быть, и пятеро, и, судя по звукам, у них была настоящая вечеринка.
Он никогда не участвовал в групповом сексе. У него даже не было секса втроем. Если быть честным, делать это втроем не казалось ему чем-то особенно привлекательным, особенно с участием другого мужчины. Он не мог объяснить почему. Ему просто действительно никогда не хотелось участвовать в чем-либо подобном.
Но это было так давно, целых полминуты назад. Теперь же он почувствовал, что такие мысли совершенно неуместны. Один или несколько мужчин, женщин — какая разница. Единственное, чего он хотел, — это войти и быть одним из них. Пережить все то, от чего он так долго открещивался.
Сначала ему просто нужно было взять презерватив, и, как и говорила женщина у входа, они лежали в большой чаше на расстоянии вытянутой руки. Он взял пакетик, разорвал его и стал надевать на пульсирующий от возбуждения член. Конечно он не стал бы ничего делать, если бы ему не были рады. Хотя с чего он это взял? Их ведь явно было больше двух. Да и наверняка нашлись бы и другие желающие принять его в свою «команду». Он ведь даже еще не вышел из раздевалки.
Он набрался храбрости и схватился за ручку, чтобы открыть дверь. Но дверь не поддалась, поэтому ему пришлось опереться другой рукой о дверную раму, чтобы дернуть сильнее.
На него обрушилась стена пара и тепла. Стена, пропитанная похотью, потом и сексом. То, что он увидел, было настолько неприятным зрелищем, что он просто остолбенел. И все же Фабиан не мог заставить себя перестать пялиться, словно проезжал мимо дорожно-транспортного происшествия с разорванными частями тел, разбросанными по обочине.
Это было слияние огромных тучных тел. Волосатые спины, жирные бока с татуировками и задницы с прыщами у каждого второго, кто участвовал в этой отвратительной оргии. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что их было не больше четырех — двое мужчин и две женщины, все настолько огромные, что оказаться под кем-либо из них было бы реально опасно.
Прежде чем кто-то из них успел заметить его, он попятился, закрыл за собой дверь и вернулся в душевую. Там Фабиан снял теперь уже слишком большой презерватив, завернулся в халат и сунул ноги в тапочки.
Все это послужило напоминанием о том, что привело его сюда, поэтому он открыл красную дверь, которая вела в большую комнату с черным потолком и красными шторами вдоль стен.
Немногочисленные светильники горели так тускло, что ему снова пришлось ждать, пока глаза привыкнут к свету. Тут и там стояли люди и беседовали с чашкой кофе или чая в руке, как будто это был перерыв на кофе в городском клубе, с той небольшой разницей, что большинство из них были голыми.
Многие из присутствующих явно имели проблемы с лишним весом. Некоторые, однако, были высокими и стройными, но с такой осанкой, как будто много лет мучились от болей в спине. У большинства имелось как минимум две-три татуировки, несмотря на то, что их обладатели были невысокого роста и очень толстыми или с редкими волосами и с таким большим пузом, что оно напрочь скрывало их главную ценность.
Время от времени, как по сигналу, парочка или целая группа исчезала в какой-нибудь из соседних комнат, а иногда кто-то бросал на него приглашающие взгляды. Но он притворялся, что не замечает их, и как только увидел, что управительница вошла и встала за стойку бара, он отправился туда и сел на один из барных стульев.
— Привет. Как идут дела? — спросила она, подавая сидящей рядом с ним женщине малиновую газировку. — Уже успели перепихнуться с кем-нибудь?
— Я здесь не за этим.
— Точно, вы же здесь для расследования убийства. — Она рассмеялась. — У всех нас есть свои объяснения в первый раз, хотя я должна признать, что ваше я слышу впервые.
— Может быть, потому, что это правда, — сказал он, подождав, пока женщина рядом не исчезла вместе с парой лет сорока. — Итак, не могли бы вы рассказать, что вам известно о Молли Вессман?
— Рискую разочаровать вас, но я, вероятно, знаю не больше, чем вы. — Она пожала плечами. — Она была одним из наших первых членов, всегда приходила одна и была здесь раз десять.
— Какие у нее были предпочтения? Я имею в виду, было ли что-то особенное в ней? Может, ей нравилось что-то, выходящее за рамки нормы?
— А что по-вашему выходит за рамки нормы?
— Даже не знаю. Увлекалась ли она БДСМ? Может, ей нравилось пожестче? Или она была…
— Значит, БДСМ не считается нормальным?
— Даже не знаю. Это же ваш мир. Не мой.
— В моем мире мы не задаем таких глупых вопросов: «нравилось ли ей пожестче?». — Женщина покачала головой, в то время как невысокий мужчина с бородой и в очках подошел с DVD-диском, который, видимо, записал у себя дома.
— Ты не мог бы перейти в комнату для просмотра видео?
— Да, нет проблем. — Она вынула диск из футляра с надписью «Сливки#23» и вставила в один из плееров. — Опять про тебя и Сиван?
Мужчина просиял, но ничего не ответил и исчез.
— Однако в вашем мире, — продолжала она, — такое место как наше будет считаться только пунктом сбора извращенцев, любителей мочи и секса с удушением.
— Если бы вместо того, чтобы оценивать мои вопросы, вы могли бы просто ответить на них, — сказал Фабиан, заметив, как две пары толстяков из сауны вышли через красную дверь. — Тогда это не заняло бы больше нескольких минут, и вы могли бы продолжить стоять здесь и подавать лимонад, а я мог бы вернуться домой к своей семье, будучи беднее на четыре тысячи восемьсот пятьдесят крон.
— Хорошо, — она встретилась с ним взглядом. — Если хотите знать мое мнение, она была абсолютно нормальной. Точно так же, как вам и всем остальным здесь, ей был интересен секс. Так же, как и вы, она ничего не делала в первый раз, а когда потом вернулась, то была, как и многие другие, очень осторожна и трогательна. Но со временем попробовала многое. Вы тоже будете себя так вести.
— Она была с разными мужчинами и женщинами или всегда с одними и теми же?
— Было по-разному, и мужчины, и женщины, у вас тоже…
— Давайте остановимся на Молли. Вы не знаете, может, с кем-то все зашло слишком далеко или был кто-то, кого она боялась?
— Нет, с чего бы это? Одно из правил гласит, что никто не должен делать то, что ему не нравится.
— Никогда не слышали, чтобы люди нарушали правила?
— Там, в вашем мире — возможно. Но не здесь. — Она поставила на стойку бара табличку «Самообслуживание». — Мы закончили? Меня ждут другие гости.
Фабиан обернулся и увидел группу из семи-восьми в большей или меньшей степени голых людей разного возраста, которые стояли и ждали прямо за его спиной. Возможно, она была права. Не только в том, насколько безвредной была эта среда по сравнению с внешней, но и в том, что, вероятно, его представление о сексе было далеко от того, которое имело большинство членов этого клуба. Тем не менее, он перегнулся через стойку и взял ручку.
— И последнее, — сказал он, нарисовав на салфетке черточку и проткнул ее стрелой. — Вы случайно не узнаете эту татуировку? — Наконец он написал под черточкой двузначный номер и протянул салфетку.
Женщина бросила быстрый взгляд на его простой рисунок и уже собиралась вернуть его, чтобы продолжить путь к гостям. Но вместо этого замерла и несколько раз посмотрела на него и на рисунок, прежде чем повернулась к ожидающей ее группе. — Извините, но я думаю, что вы можете начать без меня, а я подключусь, как только смогу.
Гости кивнули и исчезли.
— Это тату Вессман? — Она оглянулась, словно желая убедиться, что никто не задержался.
— Вы ее узнаете?
— Нет. — Она покачала головой. — Я никогда не видела ее раньше. Но до меня доходило много слухов. Вы уверены, что у Вессман действительно была эта татуировка? Я не помню, чтобы у нее вообще были тату.
— Расскажите о слухах.
— По крайней мере, это то, что я слышала. Он часто бывал то в одном, то в другом клубе. Иногда даже ходили слухи, что он находился в нескольких местах одновременно. Но я, скорее, рассматривала такие легенды как идею, чтобы привлечь в тот или иной клуб побольше народу.
— Но теперь вы уже не уверены.
Женщина покачала головой, не отрывая глаз от рисунка.
— И кто этот человек-легенда?
— Я впервые услышала о нем года два назад. Он называет себя Колумбом. Никто не знает, кто он на самом деле, но многие пожертвовали бы чем угодно ради ночи с ним.
— Почему?
Только теперь она подняла глаза от салфетки и встретилась с ним взглядом.
— Ходят слухи, что это похоже на вторую потерю девственности. Все хотят встретиться с таким виртуозом, который может помочь любому пересечь границу, некий предел в получении наслаждения. А кто ж не хочет?
— Какую границу?
— Вашу собственную. Чью же еще?
Другими словами, Муландер был не так уж далек от истины, когда предположил, что татуировка была вариацией на тему иконки «Физический барьер при пересечении границы».
— А вы? — спросил он и взял салфетку. — Сколько бы вы отдали за одну ночь?
— Последнее, что мне нужно, — это лишиться границ. Кроме того, я большой сторонник разнообразного питания.
— Разнообразного питания?
— Возможно, это тоже просто слухи. Но когда он заканчивает с кем-то, этот человек принадлежит теперь только ему.
Когда Фабиан ехал домой, шоссе Е6 было почти пустым, и уже через четверть часа он свернул на улицу Польшегатан и нашел свободное место совсем рядом с домом, в котором уже было выключено все освещение. Но как только он заглушил двигатель и собрался отстегнуть ремень безопасности, то почувствовал, что совсем не хочет идти домой и ложиться спать.
После визита в «Пики» внутри у него мелькало слишком много разных сцен, и он будто видел наяву, как Соня лежит, повернувшись к нему спиной, а он хочет, но не может уснуть и смотрит в потолок, изо всех сил пытаясь ни о чем не думать.
Трудно было понять, только ли по этой причине он снова повернул ключ зажигания и направился к улице Йохана Банера, где свернул налево к морю. Но, оказавшись внизу, он почувствовал себя намного лучше, как только смог опустить стекло и наполнить легкие соленым морским воздухом, который приносил ветер со стороны пролива.
Он включил радио, где играла «Love Is Stronger Than Death» группы «The The».
Он никогда не умел петь. Даже когда друзья затащили его в караоке во время его же мальчишника и он присоединился к ним на сцене, еле выдавил из себя пару слов. А сейчас он подпевал с таким чувством, что слезы текли по его щекам до самого Гиттарпа, где музыка смолкла, чтобы освободить эфирное время для поздних новостей.
Он выключил радио, притормозил и остановился у обочины в районе Свенебек, где земля была настолько ровной, что трава, казалось, уходила прямо в зеркальную воду, и, хотя он был уверен, что это не сработает, снова нашел ее номер и сделал еще одну попытку. Ему нужно было связаться с ней и услышать все, что она знала об этом деле.
Он позвонил в справочную, просто чтобы получить ответ, что никаких данных о Дуне Хугор из Дании нет.
Она ушла в подполье и, очевидно, совсем не была заинтересована в том, чтобы он или кто-то другой нашел ее. Но почему? Что-то произошло? Или что-то должно было произойти? Несмотря на то, что это тревожило его все больше, он решил, как только появится возможность, добраться до Копенгагена и попытаться найти ее.
Через двадцать минут он снова свернул на Польшегатан и смог поставить машину на прежнее место. Чтобы не разбудить Соню, снял ботинки прямо на крыльце. Оказавшись внутри, скинул верхнюю одежду и, не зажигая света, направился в ванную на нижнем этаже.
Хотя прошло всего несколько часов с тех пор, как он принимал душ, и несмотря на то, что он постоянно думал об этом, он не переступил черту и не сделал ничего такого, в чем Соня или кто-то другой мог обвинить его. И все же он чувствовал себя грязным и надеялся, что продолжительный теплый душ поможет избавиться от этого ощущения.
— Где ты был так поздно?
Он обернулся и только сейчас увидел, что на диване кто-то лежит.
— Соня? Это ты? — Она ведь никогда не ложилась именно здесь, а теперь не спала и ждала, когда он вернется домой.
— Ничего страшного, если ты не хочешь отвечать, да и какое это имеет значение? Как будто я вообще имею право спрашивать.
— Я был на работе. — Он вошел в гостиную и где-то в глубине души обрадовался тому, что ей было не все равно. — Что-то случилось? — Он сел на край дивана, после чего она тут же отодвинула ноги и приподнялась.
— Нам надо поговорить.
— Соня, я знаю, что слишком рассердился на Матильду, когда вы вчера вернулись домой. Но что-то с ней не так, и, честно говоря, это меня очень беспокоит.
— На этот раз дело не в Матильде, — Соня налила чай из термоса в две чашки. — А в Теодоре. — Она протянула одну чашку. — Он и мне все рассказал, но получилась более детальная картина, чем та, которая была у тебя.
— Более детальная?
— Да, я думаю, что ему легче говорить об этих вещах именно со мной. — Она попробовала чай. — О том, как он влюбился в девушку, которая состоит в этой «Банде», и был вынужден стоять на стреме, а потом столкнулся с твоей датской коллегой, Дуней Хугор. — Она замолчала и, казалось, собиралась с силами, чтобы продолжить.
— Он даже рассказал, что угрожал ей пистолетом и пытался сбить с ног?
— Фабиан, послушай меня. То, что они делали, — просто ужасно. Совершенно отвратительно, я не нахожу слов, которые хотя бы приблизительно описали бы этот кошмар. Но в данном случае дело не в этом. — Она встретилась с ним взглядом. — Наш Теодор никогда в этом не участвовал.
— Нет? А кто же стоял на стреме и угрожал…
— Пожалуйста, просто попытайся меня выслушать. Он даже не знал об этом. Он был просто влюблен, и как только понял, чем они занимаются, попытался уйти оттуда. Проблема была в том, что они не позволили ему уйти, а заставили помогать в тот последний раз. А теперь ты хочешь заставить его явиться в полицию.
— Да, конечно. Это единственно правильный вариант.
— Точно? Как ты можешь быть так уверен?
— Абсолютно точно.
— Боже, как ты все преувеличиваешь!
— Да неужели? Или тебе сложно посмотреть на ситуацию под правильным углом потому, что ты ведешь себя так же, как и наш сын?
— И что, черт возьми, ты имеешь в виду?
— Соня, пока ты не расскажешь мне о том, что произошло между тобой и тем продавцом живописи, мы никогда не двинемся дальше, и тебе будет только хуже и хуже.
— Но сейчас мы говорим не обо мне, а о Теодоре, и не переводи разговор на другую тему.
— Не вопрос. — Фабиан развел руками. — Я скажу еще раз. Справедливость должна восторжествовать, как бы мы ни хотели, чтобы Теодор…
— Что для тебя важнее? Справедливость или собственный сын?
— Одно другому не мешает, в том-то и дело.
— Ну-ну, здесь как раз-таки надо сделать выбор. И что ты выберешь? Справедливость или Теодора? Остается только сделать свой выбор.
— И что заставляет тебя думать, что это зависит от…
— Ты опять начинаешь, — перебила Соня, борясь со слезами. — Теодор не выдержит этого. Ты же должен это понимать. Он не справится.
— Соня, — Фабиан придвинулся поближе к ней. — Дело не в том, что я не понимаю, как это трудно.
— Трудно? — Соня посмотрела на него с отвращением. — Так вот как ты к этому относишься? «Трудно». Разве ты не понимаешь, что это просто сломает его? Можешь себе представить, как Теодор сидит в тюрьме и отбывает срок в течение нескольких лет за то, в чем он, возможно, даже не виновен?
— Нет, и знаешь почему? Потому что крайне маловероятно, что его приговорят к лишению свободы. Как ты сама догадываешься, его участие будет считаться незначительным по сравнению с другими. И даже если его все же посадят, то он окажется не в тюрьме, а в закрытом отделении для несовершеннолетних. И это только в самом худшем случае. Скорее всего, его освободят условно-досрочно, а то и вовсе без наказания. По причине того, что его заставили делать это против его воли, и из-за того, как мало он на самом деле совершил. Они также примут во внимание, что он пришел сам и готов помогать следствию. Но ничего из этого не зависит от нас, это будет решать судебная система. Представь, как бы это выглядело, если бы все скрывали правду только потому, что им трудно и она им не нравится.
— О̕кей. — Соня кивнула, из ее глаз текли слезы. — Теперь я в любом случае знаю, на чьей ты стороне. — Она попыталась вытереть слезы, но передумала. — Я не должна удивляться. Так было всегда. Работа всегда стоит на первом месте. Сначала она, а только потом уже ты сам, я и, прежде всего, твои дети. Не важно, погибнут ли они или нет, главное, что справедливость восторжествует.
— А какие есть варианты? Просто сделать вид, что ничего не произошло? Ты действительно веришь в то, что это поможет ему чувствовать себя лучше? Что лучшее, что он может сделать, это построить все свое будущее на лжи? Если он не будет свидетельствовать против подсудимых, они начнут обвинять друг друга, и скорее всего будут выпущены на свободу.
— О̕кей, а он должен вдруг взвалить на свои плечи все это дело.
— Нет, но он должен нести ответственность и сейчас стоит перед выбором, с которым ему придется жить всю оставшуюся жизнь. И если сейчас мы не собираемся подтолкнуть его в правильном направлении, то когда?
Соня покачала головой и отпила из чашки чай, который уже давно успел остыть.
— Соня… — Он сделал последнюю попытку посмотреть ей в глаза, но она отвернулась. — Когда ты начала встречаться с тем продавцом живописи, я сразу понял, что у вас было нечто большее, чем просто интерес к искусству.
— И… — Она на секунду встретилась с ним взглядом, прежде чем снова отвернулась. — Ты опять об этом.
— Но я ничего не сказал. Вместо этого я позволил тебе не ночевать дома и возвращаться тогда, когда тебе это было удобно, выслушивая объяснения одно хуже другого.
— Прости, но какое это имеет отношение к Тео?
— И знаешь почему? А? Знаешь?
— Что ты имеешь в виду? — Она посмотрела ему прямо в глаза.
— Потому что так было проще! Не потому, что мне было все равно. Наоборот. Тогда я просто не был в состоянии вступить в конфликт, хотя все происходящее казалось абсолютно неправильным, и мне было безумно трудно, прежде всего, потому, что ты действовала за моей спиной.
— Ладно, кажется, я все поняла.
— Хотя я все еще любил тебя и ничего так не хотел, как твоего возвращения, я изменил себе и позволил всему этому продолжаться. Не знаю, что он с тобой сделал, и ты, возможно, никогда не захочешь рассказать. Но что бы это ни было, именно я позволил всему этому произойти, и никогда не смогу простить себя за то, что смалодушничал, не пошел на открытый конфликт и был при этом уверен, что все делаю правильно. Никогда.
Соня по-прежнему молчала. Но где-то глубоко в ее взгляде можно было почувствовать извинение, и когда она протянула к нему руки, он осознал это. Все сомнения исчезли. Только сейчас до него дошло, как сильно он скучал по ее близости. Как же ему хотелось просто обнять ее. Запах ее волос. Дыхание на его груди. Может быть, это была просто игра воображения, но ему показалось, что она вернулась, и он чувствовал слабую надежду на то, что в какой-то момент все снова будет хорошо.
В ожидании, пока Тувессон закончит разговор по телефону и вернется к их встрече, Фабиан стал думать о Соне. Он не мог вспомнить, когда такое было в последний раз. Он проснулся сегодня утром в той же позе, в которой заснул, — лежа на спине, голова жены у его плеча, а его рука у нее на бедре. Вместо того, чтобы, как всегда, лежать на своей стороне кровати, повернувшись к ней спиной.
Больше ничего не было сказано. Все, что нужно было, они уже обговорили, встали с дивана, приготовились ко сну и отправились в спальню. Интимная, почти волшебная близость возникла, когда она прижалась к нему и позволила себя обнять.
Мысль о сексе присутствовала с самого начала, в каком-то смысле она была очевидна. Ее тело рядом с его, нарастающий жар и желание. Они оба были готовы, и достаточно было сущей малости, чтобы лед тронулся. И все же они были еще весьма далеки от этого.
Через несколько минут сон завладел ее телом, дыхание стало тяжелее. А он пролежал без сна еще час, пытаясь понять, что произошло. Было ли это началом чего-то нового, где они могли бы наконец разобраться со всем недосказанным и построить что-то общее. Или это была лишь временная пауза в холодной войне.
Только одно не вызывало сомнений. Если сам Теодор не придет к пониманию того, что это необходимо, и не согласится пойти в полицию, то он ничего не сможет с этим поделать. Не имело значения, сколько аргументов было на его стороне, и что даже он сам рисковал быть обвиненным в том, что он знал о причастности собственного сына. Так что пока они с Соней не пришли к общему знаменателю, оставалось только ждать.
Это немало тревожило его, и Фабиан мог только надеяться, что она сможет взять под контроль свои эмоции и станет, наконец, рассуждать разумно.
Однако одно беспокойство сменилось другим, как только Муландер зашел в конференц-зал и уселся на свое место наискосок от него. Вчера вечером, когда они разговаривали по телефону, он был абсолютно уверен в том, что коллега ничего не знал. Но с тех пор Гертруда могла успеть рассказать обо всем.
В ходе совещания он попытался проанализировать каждую мелочь в поведении коллеги, но в конце концов пришел к выводу, что у него не было других вариантов, кроме как встретиться с Гертрудой как можно скорее в попытке выяснить, рассказала ли она ему что-нибудь.
В остальном само совещание оказалось необычайно эффективным. Ни у кого из них не было ни времени, ни настроения насладиться первым за неделю перерывом на кофе и поболтать с коллегами ни о чем. Лилья почему-то в основном сидела в телефоне, а Муландер и Утес были на удивление немногословны и сосредоточенны, поэтому уже через двадцать пять минут они обсуждали последний пункт в повестке дня, ожидая, когда Утес подключит свой компьютер и покажет некоторые записи с камер наблюдения из «Ика Макси».
К тому времени Лилья уже успела рассказать о том, как прошли поиски Ассара Сканоса и как они завели ее в многоквартирный дом на улицу Карла Крукса, но единственное, что она нашла интересного, — это сдающаяся в аренду двухкомнатная квартира. После недолгого обсуждения они договорились, что до поры до времени не будут тратить ресурсы на опрос жителей в этом районе. При этом с настоящего момента они круглосуточно будут готовы к тому, чтобы иметь возможность продолжить преследование в случае, если его мобильный телефон снова будет включен.
Муландер же с помощью мобильного оператора получил список звонков за последнюю неделю с текущего номера. В нем было указано, что Сканос несколько раз пытался дозвониться до Бьерна Рихтера, мужчины с куклами, который жил в том же подъезде, что и жертва, Муниф Ганем. Он также пытался позвонить ему в 07:18 в то утро, когда произошло убийство.
Одна из версий заключалась в том, что Сканос добрался до Бьюва, чтобы навестить любителя кукол, а когда того не оказалось дома, он задержался в подъезде, пока не спустился Муниф с пустыми бутылками. Во всяком случае, было ясно, что эти двое знали друг друга, поэтому Тувессон немедленно послала двух полицейских на квартиру к Рихтеру.
После этого Утес выдал отчет о том, как он опрашивал некоторых коллег Молли Вессман, которые все сказали, что она была чрезвычайно компетентным и талантливым сотрудником и лучше всех смогла организовать сокращения и реструктуризацию на фирме. Впрочем, некоторые из них рассказали о том, что она была не в себе за несколько дней до убийства. Она очень сильно нервничала и даже прервала свой доклад перед правлением предприятия и поспешно покинула офис.
Сам Фабиан рассказал о встрече с Косой, который обнаружил, что Вессман была отравлена рицином, скорее всего, где-то в пятницу после обеда. Он также показал фотографии ее скрытой татуировки и объяснил остальным, что, вероятно, у нее был сексуальный контакт с неким Колумбом, который, по слухам, мог заставить любого перейти некую сексуальную границу.
Бесспорно, это был самый интересный след в расследовании, хотя Тувессон была настроена скептически и попросила его продолжать копать, чтобы выяснить, насколько правдивыми были слухи и существовал ли на самом деле этот Колумб.
— О̕кей. Вы молодцы. Всем спасибо. — Тувессон отложила телефон и повернулась к остальным. — К сожалению, ребята, Ассар Сканос не играет в куклы дома у Бьерна Рихтера.
— Они проверили подвал? — спросила Лилья.
Тувессон кивнула и взглянула на свои часы.
— Утес, как у тебя дела?
— Ну, теперь, я думаю, все должно работать. — Утес взял пульт и направил проектор на потолок, после чего на стене появился фон рабочего стола его компьютера с псом Эйнштейном, гоняющимся за теннисным мячом.
— Это займет много времени? — Муландер допил кофе и взглянул на часы. — Мои ребята сейчас сидят и ждут, когда можно будет приступить к осмотру квартиры Вессман.
— Займет, сколько займет. Поэтому я предлагаю не тратить его без надобности. — Утес запустил 14,32-секундную запись, на которой не было звука. Она имела низкое разрешение и цветопередачу, которая оставляла желать лучшего.
Тем не менее, Фабиан не мог не признать, что в кадрах с камер наблюдения в «Ика Макси» было что-то завораживающее. Некий фэн-шуй прослеживался в движениях человека, который без предупреждения растолкал стоящих в очереди покупателей, оперся одной рукой о прилавок и, как будто это было проще простого, перемахнул внутрь, схватил с разделочной доски длинный узкий нож и нанес удар в шею жертвы. Все одним эффектным движением от начала до конца, что, должно быть, потребовало немало часов тренировок.
Больше всего бросалось в глаза то, что он ни секунды не сомневался в своих действиях, хотя рядом было не менее дюжины свидетелей. Это требовало не только хладнокровия, но и тщательного планирования. В то же время во всем этом было что-то спонтанное. Как будто это был не более чем внезапный порыв.
— У тебя есть какие-нибудь кадры, где он входит в магазин? — спросил Фабиан, одновременно изучая Муландера, который казался полностью погруженным в запись, хотя Утес показывал ее уже в третий раз.
— Конечно. Но, чтобы вы знали, она длится более пяти минут, и там ничего особенного не происходит. Но давайте посмотрим.
Преступник вошел в здание, взял корзину для покупок и двинулся в магазин. На нем была одежда большого размера в стиле хип-хоп, капюшон толстовки надет на голову, все его движения были уверенными и продуманными. Как будто у него имелась конкретная цель визита сюда.
В то же время в его манере двигаться среди полок магазина не было ничего, что указывало бы на то, что он пришел туда не для закупки продуктов. Сначала он взял литр овсяного молока и свежевыжатый сок в молочном отделе. Затем подошел к полкам с хлебом и взял пачку ржаного печенья и только потом направился к прилавку мясного отдела.
Но вместо того, чтобы взять талончик на очередь, он просто бросил беглый взгляд на прилавок по пути в овощной отдел, там он отставил корзину и потрогал несколько авокадо прежде, чем перейти к лотку с помидорами на ветке, где он не торопясь выбрал несколько и положил в корзину.
Завязав пакет с помидорами, он пошел к лотку с картошкой. Но на полпути передумал, повернулся к прилавку с мясом, взял талончик и встал в очередь.
На протяжении всей записи было почти невозможно увидеть его лицо. То ли потому, что он знал расположение камер, и обязательно поворачивался к ним спиной, то ли это было всего лишь досадное совпадение — определить было невозможно.
Сорок три секунды спустя он без всякого предупреждения растолкал стоящих в очереди покупателей, перепрыгнул через прилавок и вонзил нож в Леннарта Андерссона.
Кровь буквально брызнула из шеи Андерссона, но через несколько секунд тот сумел вытащить и отбросить нож и одну руку прижать к ране с выражением лица столь же вопросительным, сколь и испуганным. Таким образом, ничто не указывало на то, что они встречались раньше. После этого преступник схватил с разделочной доски еще один нож и стал наносить удар за ударом жертве, которая, несмотря на тяжелые травмы, сумела удержаться на ногах и оказать сопротивление.
Но когда преступник с пятого удара попал ножом между ребер, Леннарт упал и исчез из кадра. Единственное, что потом было видно, — это как преступник взял тесак для мяса и занес его над головой.
— Думаю, этого достаточно. — Утес остановил запись и повернулся к остальным членам команды. — Не знаю, как вы, но я нашел по крайней мере две вещи, которые стоит обсудить.
— Хорошо. Давайте начнем с них, — согласилась Тувессон.
Утес кивнул и немного отмотал запись назад.
— Вот первая, — он остановил запись на том моменте, когда преступник вонзил нож в шею Андерссона. — Кто-нибудь может сказать, что это?
— Что там, мы должны что-то рассмотреть? — Тувессон наклонилась вперед, чтобы поближе разглядеть застывшую картинку, которая больше напоминала один из запрещенных фильмов ужасов начала века кинематографа.
— Да, я бы сказал, это настолько очевидно, что невозможно не заметить, — сказал Муландер при этом надев очки для чтения и начав просматривать свои документы.
— Хорошо, — сказал Утес. — Кто-нибудь еще, кроме Ингвара, у кого глаза хорошо видят?
— Утес, успокойся, — попросила Лилья с долгим усталым вздохом. — Может, оставим викторину для рождественской вечеринки, а сейчас поработаем?
— Ну вы же получили намек от Ингвара. Ну ладно. — Утес вытащил и протянул им одну из фотографий с места убийства. Леннарт Андерссон лежал на спине в луже крови с вилкой для мяса, торчащей рядом с носом. — Теперь видите?
Фабиан и остальные кивнули и сразу поняли, о чем идет речь.
На застывшем кадре с записи камер наблюдения у жертвы были густые волосы и прическа, которая покрывала всю макушку головы. Но на фото после его смерти большая часть волос отсутствовала, их осталось немного только над ушами по бокам.
— У него были накладные волосы? — спросила Тувессон.
— Похоже, что так, — ответил Утес.
— Ты хочешь сказать, что преступник взял их с собой?
— Да, вполне возможно.
— И ты вспомнил про отрезанную челку Молли Вессман? — спросил Фабиан.
— Совершенно верно. Может быть, здесь есть какая-то связь.
— Какая тут может быть связь? — спросила Тувессон. — За исключением волос нет никакого сходства.
— Ну не знаю. — Утес пожал плечами. — Может быть, жертвы знали друг друга? Возможно, они по-разному контактировали с преступником. Или они просто…
— На этом можно и остановиться, — сказал Муландер, снимая очки, в то время как в руке Лильи снова завибрировал телефон. — Здесь нет никакой связи. Даже с волосами.
— Ты что, нашел его накладные волосы?
Муландер кивнул.
— Они попали под прилавок, уж не знаю как. Прости, Утес. Я не хотел портить вечеринку.
— Ничего. В любом случае, это была всего лишь теория.
— Ирен, ты как? — спросила Тувессон. — В порядке?
Лилья оторвала взгляд от телефона.
— Да, я просто немного устала.
— Точно?
— Абсолютно. Давайте просто продолжим, чтобы когда-нибудь закончить.
— О̕кей, — сказал Утес, нажимая кнопку воспроизведения, после чего преступник снова принялся колоть свою жертву. — Как вы, возможно, знаете, показания свидетелей о внешности преступника, мягко говоря, противоречивы. Одни описывают его нос как большой, другие — как маленький. Единственное описание, с которым все, кажется, согласны — «его внешность странная». Все свидетели подтвердили, что он действительно выглядел весьма странно. И только здесь я понял, что они имели в виду. — Он поставил запись на паузу и стал показывать кадр за кадром.
В первый и единственный раз преступник повернулся лицом к камерам на короткое мгновение, и внезапно стало ясно, что имеет в виду Утес.
И действительно, внешность этого человека была по-настоящему странной, но это было трудно описать в деталях. Он был темноволос, но не в этом было дело. А во всем остальном. Его нос сидел слегка косо и выглядел так, будто мужчина только что проиграл боксерский поединок. Правая щека свисала чуть ниже другой. Не говоря уже о глазах. Лицо явно было очень
— Видите вот это? — Утес показал лазерной указкой на руки преступника, поднятые вверх, когда он занес над головой тесак. Между рукавом толстовки и перчаткой был виден небольшой участок кожи.
— Да, это его запястья, — сказала Тувессон.
— Совершенно верно. Не замечаете разницы в цвете кожи? Разве вы не видите, насколько она здесь светлее, чем на лице?
Тувессон кивнула.
— Ты хочешь сказать, что это не его лицо?
— Именно. Это просто маска, которую он натянул на голову. Ну как «просто». Я не думаю, что он просто пошел и купил ее в магазине «Все для маскарадов». Я считаю, она была сделана высококлассным мастером.
— Это значит, что все было спланировано заранее.
— Совершенно верно.
— Это говорит о том, что между жертвой и преступником должна быть какая-то связь, — сказал Муландер.
— Какая, например?
Муландер пожал плечами.
— Это может быть что угодно. Не вернул карточный долг. Или переспал с женой соседа, и это стало известно…
Переспал с женой соседа. Фабиан не мог поверить, что Муландер сказал именно это. Была ли это оговорка по Фрейду или он просто играл с ним? Был ли это его способ показать, что он все знал и всепросчитал так, что ему даже не нужно было беспокоиться?
— Но подождите, — вдруг сказала Лилья и оторвала взгляд от телефона. — Вам не кажется, что все это попахивает… как бы это сказать… шизофренией?
— Шизофренией? — Тувессон взяла термос с кофе и открыла крышку. — Что ты имеешь в виду? — В термосе было пусто.
— Я не знаю точно, но здесь что-то не так. По крайней мере, я не могу сложить все это воедино. Если ты планируешь кого-то убить, то зачем делать это прямо на глазах у кучи свидетелей и под камерами наблюдения в «Ика Макси»? Разве нет?
— Может быть, это был просто способ сбить нас с толку и сделать так, чтобы все выглядело спонтанно? — предположил Муландер.
— Но тогда, вероятно, есть сотни более простых способов. Например, сбить его машиной и просто уехать с места преступления. Или, если он предпочитает нож, не так уж трудно сымитировать ограбление. Или можно сделать еще проще — притвориться обкуренным сумасшедшим, который набрасывается на первого, кто случайно появился на его пути.
— Верно, — кивнула Тувессон. — Но как это ни странно, он решил совершить убийство именно в этом магазине. Так что, какова бы ни была истинная причина, мы должны понять ее.
— А вы не думали о том, что на самом деле все как раз наоборот? — сказал Фабиан и внезапно привлек всеобщее внимание. — Предположим, он хотел, чтобы его увидели. Что, если все дело в том, чтобы собрать как можно больше свидетелей?
— Зачем тогда тратить столько энергии на маскировку? — спросил Муландер. — Не говоря уже о камерах наблюдения. Тогда он должен был показаться им.
— Камеры, которые полиция потом может сидеть и просматривать, увеличивая изображение и анализируя, — это одно. Свидетели на месте преступления — совсем другое. Но я бы сказал, что вопрос поставлен неправильно. Вместо того, чтобы спрашивать, почему он был в маске, мы должны спросить себя, почему он надел маску темнокожего человека.
Всем как будто понадобилось время, чтобы осознать сказанное Фабианом. В комнате воцарилась тишина, пока Лилья не нарушила ее.
— Если я правильно тебя поняла, ты имеешь в виду, что основной мотив может быть расистским.
— Я знаю, что ты занимаешься этим давно, и даже если мы пока не собираемся гнать коней, нужно воспринимать все всерьез.
— Дело в том, что Ассар Сканос — педофил, а не расист, — сказал Утес. — Более того, он никогда не смог бы реализовать что-то настолько сложное.
— Кто сказал, что это должен быть он? Может быть, это не он убил Мунифа Ганема. Единственное, что мы знаем наверняка, это то, что в то утро он был в прачечной.
— Фабиан, что ты имеешь в виду? — спросила Тувессон. — Ты хочешь сказать, что существует связь между убийством Мунифа Ганема и Леннарта Андерссона?
— Не обязательно. Но если рассматривать их одновременно, то трудно не заметить связующую нить. Сначала он лишает жизни маленького мальчика самым жестоким и сенсационным способом, какой только можно себе представить. Важно не то, кем он был. Единственное, что имело значение, — это цвет его кожи. После этого происходят пожары, в результате — трое погибших беженцев. И вот теперь он сам предстал перед множеством свидетелей в маске темнокожего, лишившего жизни Леннарта Андерссона, белого гетеросексуала средних лет.
Как должен реагировать человек, если узнал, что его спутник жизни лишил жизни по меньшей мере трех невинных людей, один из которых был его собственным отцом? Способен ли он вообще принять это или может только посчитать полным бредом или предположить, что произошло какое-то недоразумение?
В машине по дороге к Гертруде Муландер Фабиан думал о том, как изложит свое дело, и при этом сомневался, можно ли вообще узнать, что она сказала мужу, не выложив на одном дыхании все, что знал сам.
Но единственное, к чему он пришел, это понимание, что, как бы ни поступил, он неизбежно рискует усугубить ситуацию. Но у него не было другого выбора, кроме как попытаться. Если он ничего не сделает, то это будет только вопрос времени, когда Муландер подготовит план его убийства, и с этой точки зрения он и так уже слишком долго тянул с этим.
Он открыл калитку и прошел по тропинке, выложенной плитами плоского шифера, которые, несмотря на разные формы, так хорошо подходили друг к другу, что он не смог разглядеть ни единой травинки, сумевшей пробиться на свет между плитками. Подойдя к двери, он отбросил последние сомнения и удерживал кнопку звонка достаточно долго, чтобы быть уверенным, что она услышала звонок, после чего отступил на шаг, дабы не стоять на пути у открытой двери, совсем недавно обработанной и пахнувшей олифой.
Наступившая тишина казалась невыносимой, и он подумал, что тишина в промежутке между звонком и открывающейся дверью была не похожа ни на какую другую. Как долго нужно ждать, прежде чем придет время позвонить снова? Одну минуту? Две? Полминуты?
И как ему лучше стоять? Не имело значения, на какую ногу он перенес вес, при любом варианте стоять было неудобно. А руки? Что с ними делать? Он пытался оставить их висеть вдоль тела, но так тоже неудобно. Убрать в карманы не получалось. Ни в передние, ни в задние, ни в карманы пиджака — все это как-то глупо.
В конце концов он позвонил снова. На этот раз он давил на кнопку так долго, что на кончике пальца остался круглый след.
Видела ли Гертруда, что это он? Именно поэтому она не подошла и не открыла? Может, она догадалась, почему он здесь, и теперь звонит мужу, который уже покинул квартиру Вессман и сейчас направляется домой?
Во всяком случае, ее машина была припаркована перед домом, и в некоторых окнах горел свет. Велосипеда, на котором она была вчера, видно не было. Может быть, она уехала в город по делам. Дождь еще не шел. Но он явно должен был начаться в ближайшее время, и если она не хочет вымокнуть до нитки, то стоит поспешить домой.
Наверное поэтому он замерз. Учитывая, что оставалось всего несколько дней до праздника середины лета, на улице было необычайно холодно. Или наоборот, все было как обычно — пасмурно и на четыре-пять градусов теплее, чем на прошлое Рождество. Он почувствовал, как капля пота потекла вниз по спине.
А ведь он никогда особенно не нервничал! Но теперь одна его рука так сильно дрожала, что ему пришлось сунуть ее в карман, а в это время дверь открылась, и Гертруда в фартуке и с бигудями на голове посмотрела на него так, словно вообще не узнавала.
— А, Фабиан, это ты? Я даже не поняла, кто это звонит в дверь в такое время.
— Привет, Гертруда. — Он протянул руку, хотя она все еще дрожала. — У тебя есть минутка?
— Да, в чем дело? Надеюсь, ничего серьезного.
— Я бы предпочел, чтобы мы поговорили об этом в доме. Такое ощущение, что в любой момент может начаться дождь.
— Да, конечно, извини, заходи, — она впустила его в прихожую и закрыла дверь. — Мы можем посидеть в гостиной. Кстати, хочешь кофе?
— Нет, спасибо. — Он снял ботинки и тут же обнаружил, что все еще носит носок с дыркой на пятке. — Я тебя надолго не задержу. — Он прошел в гостиную в бежевых тонах мимо шкафа с коллекцией хрустальных сов Гертруды, которая, по ее собственным словам, давно вышла из-под контроля и только разрасталась. Друзья семьи каждый раз, когда навещали ее, потихоньку ставили в шкаф очередную сову.
— Он очень приятный человек, правда? — Гертруда поставила на стол поднос с графином с водой и двумя стаканами.
— Прости, кто?
— Рейдар, кто же еще? С которым ты вчера встречался. — Она присела на краешек дивана. — Воды?
— Нет, все в порядке, спасибо, — сказал он по той простой причине, что рука все еще слишком сильно дрожала, и он мог просто пролить воду. Он сел в одно из кресел и задумался, не потому ли она заговорила о Рейдаре, что уже поняла, зачем он здесь, и хотела ему помочь.
— Должна сказать, меня очень впечатлило, что он смог все это пережить и даже нашел новую женщину и все такое. Далеко не все могут выйти без потерь даже после обычного развода. Я, честно говоря, не понимаю, как он утром встает с постели. — Она взялась за сердце и покачала головой. — Страшно представить, что он пережил.
Или она действительно подготовилась к его визиту и попыталась выяснить, как далеко он зашел в своих подозрениях?
— Только одна мысль о том, как я буду жить, если что-то случится с Ингваром, приводит меня в ужас. Но, по крайней мере, хорошо, что вы вернулись к этому расследованию.
— Да, именно об этом я и хотел с тобой поговорить.
— Да? Что-то случилось? Я имею в виду, вы знаете, кто это, или уже арестовали его?
— Гертруда, я, к сожалению, не могу…
— И какое это имеет отношение ко мне? Ингвар никогда не упоминал об этом. Я просто случайно оказалась соседкой и…
— Гертруда, — Фабиан поднял руку, которая наконец-то перестала дрожать. — Как ты, наверное, понимаешь, я не могу вдаваться в подробности расследования. — Ее беспокойство помогло ему почувствовать облегчение. Она точно не играла и не скрывала ничего. — Я могу только сказать, что из-за разных технических деталей расследования мы решили держаться в тени и вообще не будем рассказывать общественности о своей работе. По этой причине я прошу тебя ни с кем не говорить о расследовании и не упоминать, что оно возобновлено.
— Ну, это совершенно очевидно. За кого ты меня принимаешь? Я почти тридцать лет замужем за полицейским. Как бы это выглядело, если бы я обсуждала с каждым встречным все то, что мне рассказывает Ингвар за обеденным столом?
— Значит, вы с Ингваром обсуждаете то, что он вообще-то не имеет права разглашать?
Гертруда вздохнула.
— Фабиан. Не говори, что ты никогда не рассказываешь Соне то, чего ей не следует знать.
— Да, такое случалось. Но ради ее же блага я стараюсь свести это к минимуму. И раз уж мы об этом заговорили. Ты что-нибудь говорила об этом Ингвару?
— Теперь я не уверена, полностью ли я понимаю, что ты имеешь в виду. Говорила о чем?
— О расследовании. Что оно снова в работе.
Гертруда посмотрела на него так, словно только что поняла причину его визита и осознала, что надо взвесить каждое свое слово. В этот момент в окно забарабанил дождь. И она вдруг рассмеялась.
— Нет. Ты знаешь, мы почти не виделись последние несколько дней. Честно говоря, у меня нет ни малейшего представления о том, когда он вчера вернулся домой. Но, должно быть, было уже поздно, потому что я спала как убитая.
— Значит, вчера вы вообще не виделись?
— Ну как, он был дома до обеда, как обычно. Но тут вдруг пришло какое-то срочное сообщение ему на мобильный, или что-то в этом роде, и ему пришлось уехать.
— И что это было за сообщение?
— Не знаю. Это лучше у него спросить.
— Значит, у тебя просто не было времени рассказать ему.
— Да, можно и так сказать.
Она ничего ему не рассказала.
— Вот и хорошо, — кивнул он. — И я был бы тебе очень признателен, если бы ты и в дальнейшем не рассказывала.
— Но тогда я должна спросить почему? Вы же работаете в одной команде. А теперь ты сидишь здесь и говоришь, что я не должна ничего ему рассказывать. — Она покачала головой. — Я правда ничего не понимаю.
— Гертруда, я знаю, это может показаться странным. — Теперь нужно было оставаться спокойным и говорить не слишком быстро и не слишком медленно. Малейшее колебание — и она все поймет. — Суть в том, что расследование находится на такой ранней стадии, что вопрос в том, можно ли вообще назвать это расследованием. И пока я не соберу немного больше информации, я хотел бы сохранить всю свою работу в секрете.
— Хочешь сказать, что ни Тувессон, ни кто-то другой из команды не знают об этом?
Фабиан кивнул.
— Учитывая, сколько у нас сейчас работы, Тувессон не особенно обрадовалась бы, узнав, что вчера я провел целый час с Рейдаром. — Она все еще сомневалась. Он видел это в ее глазах и решил, что рука уже должна была перестать дрожать, взял графин и налил воду в стакан. — Я не знаю, как Ингвар ведет себя дома. Но на работе он любит поговорить, и я не удивлюсь, если он случайно проболтается на перерыве.
— Можешь быть спокоен, — сказала Гертруда, улыбаясь. — Обещаю, что не буду сплетничать.
— Дело не в том, чтобы сплетничать, а в том…
— Фабиан. Я прекрасно понимаю, о чем идет речь. — Она посмотрела на него с такой серьезностью, которую он не знал, как истолковать. — Если мое молчание означает, что ты сможешь узнать, кто виновен в этом жутком убийстве, то ты его получишь. — Она сглотнула и закрыла глаза. — Я никогда не забуду, как Ингвар пришел домой и рассказал мне о случившемся. — Она достала носовой платок, но слишком поздно — тушь уже слегка потекла. — Как тот судмедэксперт с длинными волосами сумел опознать тело, которое прибило к берегу острова Вен. Ты же понимаешь, они были не просто нашими соседями. Они были нашими друзьями. Мы ужинали вместе, мы с Ингой ходили на йогу каждую неделю. Я до сих пор не понимаю, как кто-то мог подвергнуть другого человека тому, что она пережила перед смертью.
— Когда он тебе это рассказал?
— В понедельник днем, почти пять лет назад. Пять лет, а кажется, будто это было вчера. Я распаковывала вещи и отправляла все в стирку после отпуска в Берлине, которым удивил меня Ингвар, когда он вдруг встал в дверях прачечной и попросил меня выйти и сесть на стул в кухне. Он даже налил себе стакан…
— Подожди минутку, — перебил Фабиан и поставил на стол стакан с водой, которую так и не успел выпить. — Когда вы были в Берлине?
— С вечера четверга до полудня воскресенья. Ингвар забронировал все на день нашей свадьбы. Отель, самолет и даже столики в нескольких ресторанах. Так нетипично для него.
— Ты хочешь сказать, что вы с Ингваром были в Берлине как раз в то время, когда произошло убийство?
— Да, а что такое?
— Ничего. Я просто не знал об этом, — он попытался выдавить улыбку, хотя чувствовал, что вся его версия произошедшего разваливается на части прямо на глазах. — Сам я тогда еще жил в Стокгольме. — Если у Муландера окажется алиби на время убийства Инги Дальберг, то все рухнет, как костяшки домино. Не имело значения, сколько они с Эльвином положили сил на то, чтобы установить все факты один за другим. Если не Муландер стоял за этим убийством, то вся версия с мотивом была ошибочной. Конечно, могло оказаться, что он вовсе не был в Берлине. — Извини, если я немного туплю, но ты действительно абсолютно уверена, что вы уезжали именно в те выходные?
— Как я уже сказала, я помню все, будто это было вчера.
— И вы все время были вместе, ты и Ингвар. Вы никогда не разлучались и…
— Фабиан, что ты имеешь в виду?
— Ничего. Я просто…
— Просто что? К чему ты клонишь? Я совершенно не понимаю, с чего ты это взял, но звучит так, как будто ты подозреваешь моего Ингвара!
— Нет, нет, конечно нет. Что ты! — попытался успокоить ее Фабиан. — Я просто немного запутался, потому что это не соответствует тем данным, которые у меня есть.
— Что это за данные? — Она встала и указала прямо на него. — Мы с Ингваром были в Берлине, веришь ты в это или нет.
— Хорошо, успокойся. Я просто хотел быть абсолютно уверенным.
— Я даже могу показать тебе фотографию, — она прошла мимо него к книжному шкафу и взяла одну из фотографий в рамке.
— Гертруда, в этом нет необходимости. Я тебе верю.
Она положила фотографию ему на колени.
— Здесь ты можешь увидеть все своими глазами.
— Гертруда, мне очень жаль. Я вовсе не хотел, чтобы прозвучало так, будто я тебе не верю. — Он посмотрел на фотографию, на которой Гертруда и Муландер пил кофе с штруделем, лежащим прямо на салфетке. — Я просто так удивился, что вы оказались в Берлине именно в те выходные. Это все.
— Не знаю, бывал ли ты там, но снимок сделан в кафе «Эйнштейн Штаммхаус», одном из немногих классических кафе Берлина, переживших войну.
— Да, я тоже там был, — сказал он, глядя на фотографию, которая давала Муландеру алиби, в котором он нуждался.
— Я так хорошо помню — Ингвар рассказывал мне о том, как Геббельс подарил дом своей любовнице, а потом он превратился в казино. Там можно действительно почувствовать дыхание истории. И посмотри сюда. — Она перевернула рамку, сняла заднюю крышку, вытащила фотографию и приложила указательный палец к штампу с датой —
Фабиан кивнул. Она была права. Это случилось в тот же день. Он должен быть рад и чувствовать облегчение. Возможно, все-таки в этом не был замешан его коллега. Но единственное, что он чувствовал, — разочарование. До сих пор он был убежден, что и он, и Хуго Эльвин на верном пути. Одна деталь за другой вставали на свои места, и мотив убийства был тоже понятен и логичен. Но теперь все, на чем он построил свои доводы, перестало существовать.
— И если я правильно помню, должны быть еще фотографии, — продолжила Гертруда. — Думаю, у нас где-то лежит целый альбом. Только не спрашивай, где.
— Ничего страшного, он мне не нужен.
В кармане у него завибрировал мобильный, но он не был в состоянии взять трубку. Не сейчас.
— Это твой телефон звонит?
Фабиан кивнул и достал телефон, чтобы отклонить звонок, но увидел, что это Муландер.
— Привет, я думал, ты занят на квартире Вессман, и тебя ни при каких обстоятельствах нельзя беспокоить, — сказал он, изучая фотографию в попытке найти что-то, что не соответствовало бы действительности.
Это могло быть что угодно. Край волос, который был обработан в «Фотошопе», отсутствие тени или освещение, которое не соответствовало общему фону.
— Ты что-нибудь нашел?
Все, что может поставить под вопрос твое чертово алиби, чтобы грязная правда выплыла наружу раз и навсегда.
Фабиан припарковался за белым фургоном Муландера и заглушил мотор. Радио, где он услышал голос Тувессон, которую журналисты прижали к стенке и закидали вопросами о том, почему поиски подозреваемого в убийстве педофила Ассара Сканоса велись уже целых пять дней, замолчало. Дворники остановились на середине лобового стекла — дождь, который теперь превратился в настоящий ливень, формировал на нем небольшие лужи, сливавшиеся в одну и под силой тяжести сползавшие вниз, ближе к капоту.
Во время телефонного разговора голос Муландера звучал весело и радостно. Ни малейшего намека на подозрение, может быть, он просто был в своем репертуаре — гордый и нетерпеливый, желающий быстрее похвастаться своими находками.
С другой стороны, он боялся доверять подобному. То, что Муландер позвонил именно в тот момент, когда Фабиан сидел и обсуждал его с Гертрудой в их же доме, конечно, могло быть только совпадением. Но это могло произойти и потому, что его коллега следил за всем разговором через какой-то скрытый микрофон и решил закончить их встречу, пока разговор не зашел слишком далеко.
Тогда вопрос был в том, какой у Муландера план. Что Ингвар убьет его в квартире Молли Вессман было маловероятно, хотя на это тоже не стоило закрывать глаза. Недавно там уже умер один человек, и сам Муландер отвечал за техническую часть расследования. Против этого были два его помощника, и пока они находились в квартире, он был в безопасности.
Тем не менее, он вытащил пистолет, вставил заряженный магазин и положил его в нагрудную кобуру под пиджаком. Затем в качестве дополнительной меры безопасности отправил сообщение Тувессон о том, что Муландер сделал интересную находку в квартире Вессман, и поэтому он сам находится на пути туда.
Он вышел из машины, оставив ключ в замке зажигания, и поспешил к двери подъезда. Этого расстояния, которое составляло всего пять метров, оказалось более чем достаточно, чтобы он полностью промок. Стопор удерживал дверь открытой, а снаружи перед лифтом рядом с сумкой для инструментов стояло несколько ведер с красными предупреждающими треугольниками, поэтому он стал подниматься по лестнице.
Оказавшись перед дверью квартиры, он подождал, пока вода стечет с куртки, провел рукой по волосам, поставил сотовый телефон на запись и вошел в квартиру.
Конечно, он думал о том, чтобы вообще не появляться, но пришел к выводу, что это только породит много вопросов в случае, если Муландер действительно что-то нашел.
Взять с собой Утеса или кого-то еще из команды тоже было неплохой идеей. Это, вероятно, помешало бы Муландеру осуществить свой план, если он у него имелся. Но только временно. Если коллега решил убить, то единственным выходом было либо сбежать, либо сделать так, чтобы никогда не оставаться с ним наедине.
Оставался еще один вариант — прямая конфронтация. Ссора могла произойти как сейчас, так и в любое другое время. Парадоксально, но она могла даже пойти на пользу, так как у него, до сих пор не было ни одного неопровержимого доказательства. Неудавшегося покушения было бы более чем достаточно, чтобы арестовать его и начать официальное расследование.
Поэтому лучшее, что он мог сейчас сделать, — это быть наготове и без колебаний принять командование, как только произойдет что-то необычное. А что именно
— Привет, проходи, проходи! — крикнул Муландер, одетый в защитный костюм, и двинулся ему навстречу через прихожую. — Эмиль и Янос только что пошли обедать, так что вся квартира в нашем распоряжении.
Фабиан кивнул и продолжил путь по прозрачному защитному пластику, раскатанному по полу коридора. Итак, они были вдвоем.
— У тебя есть защитный костюм для меня?
— Пока ты держишься подальше от спальни, все в порядке. Там мы еще не закончили. А здесь, наоборот, мы все доделали, поэтому ходить и осматривать все не возбраняется.
Воцарилась тишина, и Фабиан воспользовался случаем, чтобы сделать шаг назад. Расстояние вытянутой руки казалось минимальным для того, чтобы хоть немного чувствовать себя в безопасности.
— Что же вы нашли?
Муландер просиял.
— Иди сюда, сам увидишь. — Он попятился в коридор и рукой показал дорогу.
Почему он не мог просто взять и рассказать? Если бы это не было так типично для Муландера, то, как он вел себя в подобных ситуациях, то Фабиан обязательно отказался бы проходить дальше. Теперь оставалось только повиноваться.
— Ты просил меня смотреть в оба, быть внимательным к каждой мелочи.
Фабиан кивнул, не понимая, к чему клонит коллега.
— Не смотри так удивленно. Ты что, не помнишь? Когда звонил вчера, чтобы поговорить о ящике для ключей. — Муландер указал в сторону входной двери. — Честно говоря, я не понял, почему ты решил, что так важно тратить столько времени на разговор об этом ящичке и о мастерах, которые имели доступ к ключам от ее квартиры. Но… — Муландер сделал шаг к нему. — Не всегда можно понять что-то сразу. Или, как кто-то заметил:
— Ингвар, — сказал Фабиан, отступая еще на шаг. — Почему я здесь?
— Ух ты, какие мы сегодня обидчивые, — Муландер улыбнулся поверх очков, которые, казалось, могли в любой момент соскочить вниз с кончика носа. — Видишь ли, не так уж часто я оказываюсь в таком положении. Второй раз, если быть точным. — Он поднял вверх два пальца. — Поэтому все это очень необычно для меня.
У Фабиана не было проблем с пониманием, но он не мог ни кивнуть, ни схватиться за пистолет и взять инициативу в свои руки. До настоящего времени Муландер не сказал и не сделал ничего, что бы требовало его активных действий.
— Но, к счастью, здесь только ты и я, что на самом деле делает это немного легче для такого гордого петуха, как я, — продолжил Муландер. — Потому что, по правде говоря, если бы ты не настаивал на том, чтобы я особенно внимательно осмотрел именно этот ящик, то я, скорее всего, пропустил бы этот момент.
Фабиан опять был в замешательстве, пытаясь нащупать нить разговора. Может быть, именно этого коллега и добивался. Ввести в замешательство и сбить с толку.
— Видишь кабель на потолке? — Муландер указал на точку за его спиной с правой стороны.
Последнее, чего бы он хотел, — это повернуться спиной к Муландеру, но ему пришлось это сделать. И, конечно, там действительно был кабель, совершенно обычный белый кабель, который тянулся вдоль правой стороны прихожей там, где стена упиралась в потолок, а затем исчезал в дыре.
— Это высокоскоростной широкополосный кабель. Его еще называют оптоволоконный.
— О̕кей, понятно, — сказал он, пытаясь казаться заинтересованным, и снова повернулся лицом к Муландеру.
— И в этом нет ничего странного. Через несколько лет все дома перейдут на оптоволокно. Но когда я увидел, как он протянут, я не мог не рассмотреть его немного поближе. Как и в обычных случаях, их проводят из подвала через шахту лифта и дальше оттуда на каждый этаж. А чтобы снизить затраты на установку, модем и маршрутизатор обычно размещают где-нибудь в прихожей, может быть, в шкафу или что-то в этом роде. Но как ты можешь видеть, здесь он протянут дальше в квартиру и даже в спальню. И при этом проведен он довольно аккуратно, такая работа стоила немало денег.
— Может быть, она хотела поставить роутер в спальне и была готова раскошелиться, — пожал плечами Фабиан. — И куда он ведет? Что, черт возьми, все это значит?
— Может, и так. У меня самого слишком плохой прием сигнала в спальне. Во всяком случае, если ты спросишь Гертруду, которая может лежать и разгадывать сканворды в телефоне по полночи. — Он покачал головой. — Но это не объясняет, почему кабель проходит через эту стену.
Он указал на потолок, где кабель исчезал в отверстии.
— А что на той стороне?
— Правильно, и что у нас там? Наконец-то ты включил мозг! — Муландер постучал указательным пальцем по виску. — Иди сюда, сам все увидишь. — Он попятился в другой конец коридора, мимо двери, которую толкнул одной рукой. — Чего ты ждешь? Тебе же было так интересно! — Муландер поманил его к себе указательным пальцем, как будто завлекал маленького ребенка сладостями.
Фабиан незаметно приложил руку к груди, чтобы убедиться, что пистолет лежит в кобуре как положено, и только потом подошел к Муландеру и заглянул в ванную со встроенными светильниками на потолке, расписанной вручную плиткой, унитазом, биде и раковиной вдоль правой стены. С другой стороны стояла раковина с несколькими белыми пластиковыми ведерками наверху, а прямо перед ней — просторная ванна с гидромассажем. Это была просто красивая ванная комната в достаточно высоком ценовом диапазоне, где все очень стильно и органично.
Здесь пол тоже был покрыт защитным пластиком, Муландер обычно использовал его, когда они уже закончили с комнатой, но еще оставались в квартире. Идея была в том, что можно было без проблем передвигаться по квартире, не испачкав пол. Сам он ничего так не хотел, как поскорее уйти оттуда. Но чтобы увидеть кабель, о котором рассказывал Муландер, ему нужно было войти и развернуться.
Свет ламп в потолке ослепил его и заставил прикрыть одной рукой глаза. К тому же, там было очень тепло, наверняка на несколько градусов больше, чем в остальной квартире. Особенно тепло было ногам. Может быть, пол с подогревом был включен на максимум? С чего бы это? Он ничего не понимал и чувствовал, как язык приклеивается к небу, а пот начинает проступать через промокшую от дождя одежду.
На самом деле стоило сесть и налить себе большой стакан холодной воды. Но сейчас ему нельзя расслабляться. Неважно, что его стало подташнивать от этой жары. Главное сейчас — не терять контроль и постараться понять, что задумал Муландер, а также дождаться подходящего момента.
И он все понял, как только увидел кабель. Тот, как и ожидалось, выходил из отверстия в стене, тянулся дальше по потолку, проходя через небольшую коробку, а потом исчезал через другое отверстие в противоположной стене. В один миг все встало на свои места. Вся болтовня о разговоре в прошлое воскресенье и его бессвязных мыслях о мастерах с запасными ключами, кабеле и раскатанном пластике, включенный на максимум обогрев и эти ведерки, на которых, как он теперь понял, были такие же предупреждающие треугольники, как и на лестничной клетке.
— Теперь ты понимаешь? — спросил Муландер у него за спиной.
Теперь, конечно, он все понял. Как коллега использовал этот чертов кабель, словно паутину, чтобы заманить его в ванную комнату и просто-напросто утопить в ванне.
Плавиковая кислота. Разве она не обладает настолько сильными разъедающими свойствами, что ее нельзя хранить в стеклянных банках, а можно только в специальных пластиковых ведрах? Она могла растворить целое человеческое тело, превратив его в кровавую вязкую массу, и останется только выбрать костные узелки, прежде чем смыть остальное в унитаз.
Он сунул руку под куртку и сжал пальцами пистолет. Он не знал, будет ли достаточно собранных улик. Это не имело значения. Он не мог больше ждать. Если он не начнет действовать сейчас, то Муландер скоро накинется на него с каким-нибудь шприцем или мокрой тряпкой.
— Разве это не странно? — Муландер столкнулся с ним в ванной.
— Это самое меньшее, что можно сказать, — сказал он, начиная вытаскивать пистолет из кобуры.
— Что думаешь? — Муландер повернулся и указал на потолок. — Я имею в виду, почему кабель протянут именно таким образом? Сначала я подумал, что это совершенно бессмысленно. Чтобы просто просверлить эту стену, которая, помимо прочего, является несущей, потребуется перфоратор, а затем еще и обратно через ту же стену вон там. — Муландер покачал головой. — Вообще непонятно. Если бы не эта маленькая коробочка посередине… Она и является объяснением. — Он вдруг повернулся к Фабиану. — Ты, кстати, как себя чувствуешь?
— Что?
— Ты совсем бледный и, кажется, готов упасть в обморок в любой момент.
— Да нет, все в порядке, просто здесь как-то слишком жарко, — он отпустил пистолет.
— Я знаю, здесь жара как в сауне. Это Янос настоял на том, чтобы включить теплый пол на максимум, просто чтобы посмотреть, насколько будет тепло в ванной. Он сейчас как раз занимается ремонтом у себя дома. Но хрен бы с ним. Как бы то ни было, я взял на себя смелость исследовать эту коробку и, как только открыл ее, сразу все понял.
Фабиан кивнул и вытер пот со лба рукавом пиджака.
— В общем, если ты еще не догадался сам, то именно сейчас должен спросить меня.
— Прости, но я не знаю, что я должен понять…
— Боже, ты сегодня совсем не в себе, — Муландер покачал головой. — То же самое было утром на собрании. Я не знаю, о чем ты думал, но точно не о том, что мы обсуждали.
— Извини, у меня просто сейчас много мыслей в голове, и я был бы признателен, если бы мы могли вместо болтовни посвятить себя тому, ради чего мы здесь. А именно…
— О веб-камере, — перебил его Муландер.
— Что?
— Ты не ослышался. В этой коробке находится крошечная скрытая камера, к тому же самая маленькая на рынке, и смотрит сверху вниз на тех, кто лежит и хорошо проводит время в ванне. Круто, не правда ли?
— Так, подожди. В смысле веб-камера? Ты серьезно, вот здесь, на потолке?
— Да. И это еще не все, в спальне есть еще одна точно такая же.
Ким Слейзнер припарковал машину на место для инвалидов у ресторана «Тай Пан» на улице Торупсгаде, поместил полученное им от врача в связи с операцией на тазобедренном суставе разрешение на лобовое стекло и продолжил путь пешком вдоль Корсгаде. Через пятьдесят метров он свернул направо на улицу Блогордсгаде и сразу почувствовал, как отвращение в нем стало нарастать и быстро достигло максимума.
Мало было мест в городе, которые он не любил настолько сильно, как улицу Блогордсгаде. Конечно, было что-то живописное во всех этих уличных кафе, в которых молодежь не могла придумать ничего лучше, чем тратить свою жизнь на то, чтобы посидеть с чашкой безумно дорогого макиато, сделанного из органических зерен, которые высрала какая-нибудь индийская блохастая кошка. Конечно, когда-то он тоже был молод, и сейчас мог, если очень напрячься, найти в своей памяти единичные положительные воспоминания о всех тех дождливых вечерах, которые он проводил в этих кварталах.
Но больше всего ему хотелось уничтожить все это дерьмо. Сравнять с землей и построить что-то новое. Многоуровневую парковку или еще какую-нибудь хрень, это не имело значения, все, что угодно, лишь бы от старых построек не осталось ни малейшего следа. Его ненависть, а это была реальная ненависть, была вызвана не перестрелками, которые случались здесь слишком часто, и даже не тем фактом, что одна из городских преступных группировок имела свою базу в этом районе.
Нет, во всем виновата маленькая сучка Дуня Хугор. Это она лишила его сна, это из-за нее у него были такие круги под глазами, которые, казалось, не сможет скрыть ни один тональный крем в мире, и чем ближе он подходил к ее квартире на Блогордсгаде, дом 4, тем хуже становилось у него настроение.
После событий в Хельсингёре месяц назад он решил больше не тиранить ее. Он намеревался держать ее как можно дальше от себя, изучать на безопасном расстоянии и наблюдать, как она съежится, чтобы, наконец, умереть от своих собственных неудач.
Но ее оглушительное молчание не давало ему покоя. Так что, как бы ему ни хотелось, он уже не мог спокойно сидеть сложа руки и пытаться убедить себя, что все идет как надо.
Исчезнуть, не оставив никаких электронных следов, казалось значительно труднее, чем можно подумать. Купить анонимную симку для мобильного, удалиться из «Фейсбука» и других социальных сетей — это одно. Избавиться от кредитки и даже не прикасаться к деньгам на своих счетах — совсем другое.
Скорее всего, ему не о чем беспокоиться. В конце концов, месяц — это не так уж и долго. Может быть, она просто сидела дома в позе эмбриона и пыталась понять, как ему в очередной раз удалось сбить ее с ног.
По крайней мере, на домофоне все еще висела табличка: «
На этот раз дверь в подъезд не была полностью закрыта, так что он просто вошел и стал подниматься по лестнице к двери ее квартиры, где его ключ проскользнул в замок, как член в киску послушной девственницы. Через две секунды он уже стоял в прихожей и втягивал носом воздух.
Пахло одеждой, которой не дали полностью просохнуть, и чем-то жареным. Все было именно так, как он себе представлял, он надеялся, что она будет жить именно так. В полном упадке.
Однако что-то он не помнил такого. Или так оно и было? Разве у нее в прихожей не висело несколько плакатов с изображением Луизианы? Теперь там были картины с Великой Китайской стеной, слонами и различными храмами в лучах заката. А на кухне над столом, накрытым красной клеенкой с рисунками слонов, висела китайская красная лампа с кисточками и всякой всячиной.
— Какого черта ты здесь делаешь?
Слова исходили от невысокого толстого китайца с писклявым голосом и всклокоченными волосами.
— Добрый день, меня зовут Ким Слейзнер. — Он прошел вперед, чтобы поздороваться, хотя слышал, как в туалете все еще смывается вода, и более чем хорошо понимал, что именно гигиена не была сильной стороной китайцев.
— Мне все равно, как тебя зовут, Ким Слейзнер или Ким гребаный Слейзнер. — Китаец поднял вверх указательный палец. — Я хочу знать, что, черт возьми, ты делаешь в моей квартире.
— Извините, я старый друг Дуни, — Слейзнер с трудом сдержался, чтобы не рассмеяться. — Я просто случайно проходил мимо.
— Хм, интересно. — Китаец потянул себя за маленькую козлиную бородку и кивнул с чрезмерно задумчивым видом. — Тогда, может быть, Ким гребаный Слейзнер расскажет мне, как можно «случайно проходить мимо» и попасть именно в мою квартиру? — Он скрестил руки на груди и пристально посмотрел на Слейзнера, который широко улыбнулся одной из своих фирменных улыбок.
— Простите, я вовсе не хотел вам мешать. Дело в том, что еще несколько месяцев назад здесь жила моя очень хорошая подруга, Дуня Хугор. Именно тогда она оставила мне свои ключи. — Он помахал маленькой связкой в воздухе. — И никто не открывал, когда я звонил, поэтому я просто хотел убедиться, что все…
— Звонил? Странно. Я не слышал, чтобы звонили в дверь.
— Может быть, я случайно нажал на кнопку включения освещения, — Слейзнер пожал плечами и почувствовал, что его терпению приходит конец. — А теперь перейдем к моему делу. Может быть, вы знаете, где теперь живет Дуня?
— А зачем мне это знать, если я даже не знаю, кто это? Это все равно что спросить слона, может ли он долететь до Луны.
— Но у вас на двери написаны ее имя и фамилия, так что вы наверняка должны хоть что-то знать.
— У меня на двери нет ни ее имени, ни фамилии. Зачем они мне там? На самом деле сейчас на моей двери вообще ничего нет, и это не проблема какого-то там гребаного Кима Слейзнера. — Мужчина, который был по меньшей мере на две головы ниже Слейзнера, теперь стоял прямо перед ним и ткнул указательным пальцем ему в грудь. — Потому что, если бы ты не вломился сюда, то вот эта штука уже давно была бы здесь. — Он подошел к столику в прихожей и достал медную табличку из маленького пластикового пакета, а потом поднял ее прямо перед лицом Слейзнера.
На табличке было написано «Цян Ху», и Слейзнеру ничего не оставалось, как кивнуть.
— Хорошо, но на домофоне внизу ведь указана Дуня Хугор, я в этом уверен.
— Но это не моя проблема, или как? Я звонил хозяйке больше раз, чем букв в слове «слон».
— Ладно, ладно, ладно, — сказал Слейзнер, которому уже надоела вся эта чепуха. — Значит, вы ничего не знаете о Дуне Хугор?
— Не больше, чем то, что у нее есть привычка раздавать мои ключи кому попало. — Китаец вырвал связку из руки Слейзнера.
— Ну, тогда… — Слейзнер уже собирался сделать шаг назад. Но он, черт возьми, не мог отступить из-за маленького долбаного любителя слонов. Это было просто невозможно. — Ну значит ключи наконец-то попали к себе домой. Вот и отлично.
— Можно и так сказать, — ответил китаец, который все еще стоял так близко к нему, что, несмотря на его небольшой рост, Слейзнер мог почувствовать противный запах у него изо рта. — Сам я предпочитаю просто «Прощай», неприятно познакомиться. Надеюсь, больше никогда тебя не увижу.
Черт побери, этот идиот хуже, чем какая-нибудь гребаная дворняга, чей мозг слишком мал, чтобы понять, что вместо того, чтобы лаять, надо развернуться и быстро убежать.
В квартире, вероятнее всего, больше никого не было, и не будет большой проблемой застать этого психа врасплох резким ударом ноги и тем самым вывести из строя мелкого выскочку. Но пока что он этого не сделал, хотя уже сейчас с нетерпением думал о том, что, возможно, даже немного переусердствует, когда скрутит его руки за спиной так, что тут же услышит звук вывихнутого плеча.
— Конечно, вам не о чем беспокоиться. Я уже ухожу, — сказал он, удивляясь собственному терпению. — Но прежде я хочу задать вам один вопрос. Мы можем рассматривать это как небольшую услугу за то, что я отдал вам ключи. Ничего, если я немного осмотрюсь в квартире? Совсем недолго, пять-шесть минут, не больше.
Китаец посмотрел на Слейзнера, поковырял в носу, скатал между большим и указательным пальцами в маленький шарик соплю и отправил шарик в полет по коридору.
— Да ты тупее, чем самый отсталый слон. Ты что-то не понял? Я сказал «Прощай»!
— Я все прекрасно понял, — сказал Слейзнер, приходя в себя и уже готовясь к тому, чтобы обдумать, как отмоет стены от брызг крови и вынесет тело из квартиры. — Но дело в том, что она брала у меня компакт-диск и еще кое-какие вещи и, может быть, оставила их в квартире.
— Компакт-диск, да?
— Прости?
— Ты сказал, что она взяла диск. Какой диск?
— Ну… — Откуда он, черт возьми, это взял? Он ведь никогда не любил слушать музыку. — «Huey Lewis & The News». Лучшие треки. На нем был автограф, я получил его, когда в последний раз был на их концерте, поэтому диск мне очень дорог.
Удивительно, но мужчина, казалось, задумался. Вместо того, чтобы просто сказать «нет», он стоял и почесывал свою жалкую козлиную бородку.
— Ух ты, — наконец сказал он, кивая. — «Huey Lewis & The News» — это одна из моих самых любимых групп. — Он протянул руку и улыбнулся. — А ты их еще и видел вживую. Это очень круто!
Слейзнер неохотно пожал руку любителя козявок и понадеялся, что от него не последует слишком много дебильных вопросов, на которые он не сможет ответить.
— К сожалению, я не видел здесь ни одного их альбома. Кроме моих собственных, конечно. Но я нашел коробку из-под обуви в верхней части шкафа. Может быть, в ней есть какие-то из твоих вещей. Подожди здесь, я принесу.
Мужчина исчез внутри квартиры, а Слейзнер воспользовался возможностью заглянуть в гостиную, и понял, что парень явно помешан на слонах. Все, от занавесок и ковра до подушек на диване, содержало рисунки слонов разных цветов. То же касалось сувениров в книжном шкафу и статуэток рядом с телевизором. Слоны, слоны и снова слоны. Даже ножки журнального столика были выполнены в виде ног слона.
— Вот. — Китаец протянул ему коробку из-под обуви.
Значит, маленькая шлюшка все-таки что-то забыла. Он не знал, чего ожидать. Если повезет, там могло быть что-то интересное. Адрес, номер телефона, квитанция из «Нетто» или буклеты со скидкой из «Джо энд Джус». Не важно, что именно, лишь бы это помогло ему добраться до чего-то реально информативного.
Наверху лежало несколько неиспользованных открыток, которые на самом деле были замаскированной бесплатной рекламой. Наручные часы, которые остановились на без семьи минут одиннадцать 21-го числа. Там также лежало несколько карандашей, ластик и коробочка с лакричными леденцами. Внизу он нашел блокнот, половина страниц которого были вырваны, и когда он поднес его к свету, то, наконец, увидел то, ради чего проделал весь этот путь.
Как он и надеялся, она что-то записала, а потом вырвала страницу, думая, что не оставила никаких следов. Но эта тупая дура так сильно нажимала на ручку, что он без проблем смог разобрать на бумаге следы от цифр. Десять цифр. Возможно, номер социального страхования или номер телефона. Это не имело значения. Что бы это ни было, это поможет ему продвинуться вперед в своих поисках.
— Спасибо. Вы мне очень помогли. — Слейзнер вырвал страницу и только хотел вернуть коробку и уйти, как увидел, что на следующей странице еще больше записей. Кроме того, там были полностью видны чернила.
Фабиан вышел из машины, отметив про себя, что дождь прекратился, нажал на кнопку на брелоке, снова щелкнул центральным замком. Он чувствовал, будто балансирует на краю пропасти с завязанными глазами. Он был жив, но не знал, должен ли испытывать облегчение или разочарование от того, что Муландер не напал на него. Снова все стало непонятно.
Даже убийство Инги Дальберг теперь превратилось в большой вопросительный знак в виде алиби из Берлина, и до тех пор, пока ему не удалось оспорить его, не было других вариантов, кроме как последовать примеру Муландера — пытаться работать, как будто ничего не произошло.
Скрытые веб-камеры, несомненно, станут важной уликой в расследовании. Его первой мыслью было, что Вессман сама решила установить их в ванной и спальне. В том, что она оказалась бы эксгибиционисткой, не было ничего удивительного, учитывая татуировку и членство в «Пиках». По словам Муландера, было потрачено немало времени и ресурсов на то, чтобы спрятать камеры, что само по себе могло быть связано с тем, что ее гости и посетители не должны были знать о них.
Но так как Муландеру не удалось найти сервер, на который камеры отправляли информацию, и он не нашел другого способа отключить их, кроме как перерезать кабели, они пришли к выводу, что Вессман почти наверняка не знала о том, что за ней следят.
Как выяснилось, камеры были размещены в комнатах при прокладке высокоскоростных кабелей в доме. Эти работы, по словам главы жилищного кооператива, заняли почти целую неделю осенью 2011 года и были выполнены компанией «Фиберболагет AB».
Он позвонил им, пытаясь связаться с владельцем, Эриком Якобсеном, но, по словам женщины на том конце провода, тот работал на объекте и должен был вернуться в офис где-то во второй половине дня. Она не хотела давать номер его сотового. Однако она согласилась передать ему сообщение и просьбу перезвонить.
Эрик Якобсен — распространенные имя и фамилия, этот человек был лишь одним из немногих, чей доход позволял жить на Слоттсвегене в Лароде, к северу от Хельсингборга. Его дом находился на правом берегу Лародвегена в старой части города, у самой воды. Судя по машинам, припаркованным перед виллами, Якобсен был не одинок в том, что зарабатывал большие деньги, но судя по всему, именно он был самым состоятельным из всех соседей.
На дорожке к дому номер 10 было припарковано не менее четырех машин. Рядом с черным фургоном с логотипом его компании стояли большой темно-синий «Лексус», красный отполированный до блеска «Ламборджини» и светло-желтый «Жук» в отличном состоянии.
На входной двери висел классический старинный дверной молоток в виде узловатой руки из латуни, но прежде чем Фабиан успел взяться за него, дверь открыл широкоплечий мужчина в костюме и белой рубашке, который выходил с портфелем в руке.
— Простите, а вы случайно не Эрик Якобсен?
— Да, — мужчина остановился и озадаченно посмотрел на Фабиана. — В чем дело?
— Меня зовут Фабиан Риск, я из полиции Хельсингборга. — Он показал свое удостоверение. — У вас есть несколько минут?
— К сожалению, нет. — Мужчина провел рукой по светлым волосам. — Я уже опаздываю на встречу с клиентом. Я пытаюсь бороться с привычкой постоянно опаздывать. Это не может подождать до завтра, а еще лучше до конца недели?
— Нет. Но, думаю, это не займет много времени. Это ваша фирма прокладывала оптоволоконные сети на Стуварегатан в Северной гавани прошлой осенью?
— Очень даже возможно. Мы сейчас подключаем почти весь северо-запад Сконе. Но у меня есть предложение. Как насчет того, что вы поедете со мной в одной машине, тогда мы сможем поговорить по дороге? И в случае, если у меня не будет времени отвезти вас обратно, что, скорее всего, и случится, я обещаю оплатить такси. Что скажете?
— Хорошо, — Фабиан сел на пассажирское сиденье фургона и едва успел пристегнуться, прежде чем Якобсен сдал назад.
— Первая остановка — Хусенше, так что у нас есть четверть часа. — Он включил первую скорость, отпустил сцепление и нажал на газ. — На чем мы остановились?
— Стуварегатан.
— Точно. — Не убирая ногу с педали газа, он подключил мобильный к гарнитуре громкой связи и набрал номер. Послышался всего один гудок, прежде чем женщина взяла трубку.
—
— Стуварегатан в Северной гавани, — перебил ее Якобсен. — Не могла бы ты посмотреть, можем ли мы быть хоть в чем-то повинны при проведении работ на этой улице?
— Нет, Лина, пожалуйста, мне нужно прямо сейчас.
— Привет! Эрик! Подожди минутку! — послышался чей-то крик снаружи, после чего Якобсен затормозил так, что завизжали шины, и опустил боковое стекло.
— О, привет, — сказал он мужчине в кепке и тренировочном костюме, который поспешил к машине. — Все в порядке?
— Разумеется. Жаловаться особо не на что. Я просто хотел узнать, не мог бы Вильгельм приехать вместе с Рутгером домой после футбола в среду? Я должен поехать в Брюссель и вернусь только в четверг после обеда, а Эмили собирается на пилатес или что-то там еще.
— Не вопрос. Я и его привезу. Эмили может приехать и забрать его после ужина или заехать раньше и поужинать с нами. Что меня вполне устраивает, если ты, когда вернешься, придешь на вечеринку в бассейне в субботу.
— А как же. Ни за что не пропущу самое яркое событие этого года. — Мужчина повернулся к Фабиану и протянул руку. — Привет. Я Аксель Шернстрем, сосед Эрика.
— Обдумывай каждое свое слово, — Якобсен предостерегающе поднял палец. — Он полицейский. Кстати, это ведь не допрос, я надеюсь?
— Как посмотреть, — улыбнулся Фабиан, пожимая ему руку. — Привет, я Фабиан Риск.
— Понятно, надо точно быть аккуратным, — сказал Якобсен.
— Все в порядке. Я могу за него поручиться и свидетельствовать, если будет необходимо, — засмеялся сосед. — Честно говоря, лучшего соседа, чем Эрик, не найдешь, это уж точно. Без него эта улица не была бы такой, как сейчас. А ты, кстати…
—
— Ты что-нибудь нашла? — Якобсен ослабил сцепление, и фургон поехал очень медленно. — Аксель, увидимся, когда ты вернешься из Брюсселя!
Сосед поднял большой палец, а Якобсен опустил стекло и увеличил скорость.
— Когда?
— Спасибо, понятно. Это больше, чем я помню, — Якобсен повернулся к Фабиану. — Мы довольны таким ответом?
Фабиан кивнул, хотя ему потребовалось некоторое время, чтобы вспомнить, о чем он на самом деле спрашивал, после всех разговоров с соседями и помощниками.
— Спасибо, Лина. Ты, как всегда, мой лучший тыл. А если бы ты смогла организовать бутерброд с авокадо и вареное яйцо перед собранием сегодня днем, я был бы в вечном долгу перед тобой.
— Чмоки-чмоки, — Якобсен завершил звонок, повернул на юг по шоссе 111 и вдавил педаль в пол. — Просто чтобы вы знали, я надеюсь избежать штрафов, пока вы со мной в одной машине. — Он рассмеялся и свернул на дублер.
Фабиан оставил это замечание без ответа. Он слишком хорошо знал этот тип людей. Успешный и напористый. Нет такой проблемы, которая не решалась бы, пока есть улыбка и крепкое рукопожатие. И все у него получается.
— Не хочется, чтобы клиенты ждали слишком долго, тогда они могут обратиться к кому-то другому. Вы знаете, сейчас рынок оптоволокна на таком подъеме, что сколько угодно фирм только и ждут, чтобы занять наше место. — Его пальцы играли на руле. — Вот почему мы все время должны следить за тем, чтобы быть лучшими, самыми дешевыми и быстрыми.
Грузовик выезжал на полосу перед ним, но остановился, когда Эрик прибавил скорости и мигнул дальним светом.
— Знаете, я основал фирму в 2001 году. Все удивлялись, зачем я это сделал. Как я мог уйти с работы в «Системах наблюдения Сюдсек». Но мне чертовски надоело смотреть на то, как совершенно некомпетентный начальник принимал все важные решения. Я зуб даю, что обезьяна, мечущая стрелы, делала бы это лучше, чем он. Но прошло семь лет, прежде чем что-то произошло. Внезапно одного компьютера в квартире народу стало не хватать, каждый хотел сидеть за своим компом, и с тех пор продажи рванули вверх. Сумасшедшими темпами.
— А кто выполняет сами установки? — спросил Фабиан, отметив, что их скорость уже значительно превысила допустимую.
— Вначале, как я уже сказал, был только я. Теперь у нас есть пятнадцать человек, которые тянут кабели с семи до шестнадцати часов пять дней в неделю, иногда семь, и к концу года я ожидаю, что их будет двадцать. Это просто фантастика, хотя моя работа сейчас больше заключается в том, чтобы стоять и улыбаться, как в рекламе зубной пасты, носить рубашку и костюм. Но хватит обо мне. Что вас привело? Я имею в виду, чего вы от меня хотите?
— Мы расследуем убийство, и я надеюсь, что вы поможете мне прояснить некоторые моменты.
— Это убийство в «Ика Макси» в Хюллинге? Леннарт, или как там его звали. Я, кстати, был там с сыном за день до того, как это случилось.
— Нет, это другой случай, жертву звали Молли Вессман, и она жила на Стуварегатан. Вам это ни о чем не говорит?
— Нет, этого я сказать не могу. — Якобсен свернул на внутреннюю полосу и проскочил мимо другой машины. — Так что я действительно не понимаю, чем могу быть полезен.
— Я должен выяснить, кто прокладывал кабель в ее квартире.
— Тогда вам надо спрашивать не меня, а Лину, с которой мы только что разговаривали. — Он снова взял телефон и набрал номер, пока выезжал на внешнюю полосу, чтобы пропустить машину с подъездной дороги.
— Извини, я знаю, что у тебя есть еще пятьдесят миллионов других дел. Я опять про работу на Стуварегатан.
— Ты можешь найти данные о том, кто из парней там все делал?
— Да, точно. — Он подмигнул Фабиану.
— Семь.
— Речь идет о конкретной квартире, и я вот думаю, точно ли мы вносили все в отчеты тогда, это же было два с половиной года назад.
— Я говорил вам, что она — мой лучший тыл? — обратился Якобсен к Фабиану. — С Линой в команде вы раскроете все дела, я обещаю.
Фабиан кивнул, пытаясь припомнить, упоминал ли он в разговоре, что дело касается седьмого подъезда.
— Некая Молли Вессман.
— О̕кей, теперь мы в курсе. Спасибо. И кстати, не забудь про бутерброд с авокадо. Увидимся позже. — Он положил трубку и включил правый поворотник.
— Этот Христофор. Это один из ваших сотрудников?
— Нет, он просто один из тех, кого мы брали на подработку, когда было много заказов. — Якобсен свернул на Фильборнавеген, продолжил путь до Сокергатан, а потом свернул налево. — Могу я спросить, в чем его подозревают? Надеюсь, не в убийстве.
— Кто сказал, что его вообще в чем-то подозревают? Мне просто нужно с ним связаться. У вас есть его данные — номер телефона, адрес, номер социального страхования? Или мне надо обратиться снова к Лине?
— В обычном случае я бы отправил вас именно к ней, но, к сожалению, не на этот раз. В случае с этим Христофором у нас нет никакой другой информации, кроме того, что он из Польши или Украины. Честно говоря, я не совсем уверен в том, что Христофор — его настоящее имя.
— Да? Как же так получилось?
Якобсен включил аварийку, затормозил и остановился на автобусной остановке, глядя прямо перед собой.
— Знаете, как только вы заговорили о Стуварегатан, я сразу понял, что мы обязательно коснемся этого момента. Правда состоит в том, что я заплатил ему наличными прямо на руки. Я знаю, это неправильно, но у меня не было другого выбора.
— Вы можете быть спокойны, — сказал Фабиан, почувствовав, что безумно разочарован. — Я не занимаюсь поиском тех, кто уклоняется от уплаты налогов. Единственное, что меня интересует, — это найти…
— Я просто хочу подчеркнуть, что не пытался уйти от уплаты налогов. Все налоги я плачу исправно. Я несколько раз предлагал ему работу в нашей фирме, но стабильность, очевидно, не привлекает этого человека.
— Эрик, просто скажите, где вы его нашли? Все остальное оставьте для аудитора.
Якобсен вздохнул и повернулся к Фабиану.
— Проблема в том, что он сам нашел меня.
Фабиан задумался, есть ли у него еще вопросы, но понял, что остается только отстегнуть ремень безопасности, выйти из машины и надеяться, что поймать такси не займет слишком много времени.
Фабиан положил в кастрюлю кусок замороженного фарша, который сразу же начал подтаивать в горячем оливковом масле. Он думал, что Соня приготовит ужин к его приходу. Однако его ждала только кухня с остатками хлеба, открытыми банками с джемом и сыр с капельками влаги. Грязные тарелки, растаявший наполовину сыр фета в баночке и стаканы с остатками сока, а также скорлупа от яиц и использованные чайные пакетики — это все предстояло убирать именно ему.
Соню он нашел спящей в спальне, как будто она и не просыпалась с тех пор, как он ушел сегодня рано утром. Он осторожно разбудил ее и спросил, как дела. Но она только отмахнулась от него и попросила оставить ее в покое. И теперь, после того, как двадцать минут занимался уборкой кухни, он стоял и соскребал слой за слоем с замороженного куска фарша в попытке приготовить что-нибудь съедобное.
Несмотря на то, что он плотно занимался расследованием, Фабиан решил приезжать домой к ужину, чтобы семья собиралась полным составом хотя бы один раз в день. А в этот вечер он сделал это без малейших усилий, потому что следы, которые они находили, упорно приводили их в один тупик за другим.
Он взял с разделочной доски нарезанный лук, выдавил через пресс чеснок, который был уже слишком сухим, и добавил паприку, чили и кубик мясного бульона.
Кто-то держал квартиру Молли Вессман под наблюдением. Теперь у них даже было имя этого человека. Имя и фамилия оказались настолько необычными, что найти его не составит большого труда. Но введя в строку поиска
Он так и не нашел измельченные помидоры и добавил в кастрюлю воду, томатную пасту, несколько кусочков маринованных вяленых помидоров, пять морковин, которые он почистил и нарезал, а также упаковку просроченной красной фасоли.
И тут его осенило. В разгар дегустации импровизированного мясного соуса, которому явно не хватало еще одного бульонного кубика и пары щепоток кайенского перца, он понял возможную связь между двумя следами.
Была ли это та самая ниточка, которая нужна ему, чтобы двигаться дальше?
Была ли в этом связь? Были ли эти двое на самом деле одним и тем же человеком?
Только когда за его спиной послышался звук работающего тостера, он заметил, что Теодор был на кухне и как раз собирался приступить к намазыванию бутербродов.
— Привет, Тео. Рад, что ты здесь. Я и не заметил, как ты пришел.
— Ага, — сказал Теодор, аккуратно намазывая толстый слой Нутеллы на один из кусков хлеба.
— К твоему сведению, ужин будет готов минут через двадцать.
— Но я
В порядке? Он хотел ответить, что все совсем не было в порядке. Что он словно в свободном падении и рискует разбиться в любую секунду, если они ничего не предпримут в ближайшее время. Что он будет сидеть и ужинать с другими членами семьи, хочет он того или нет. Что употребляя такое количество сахара, он скоро заработает диабет. Но ничего из этого он не сказал. Он просто стоял как парализованный.
— Не знаю, слышал ли ты новости, — наконец выдавил он из себя, хотя и пообещал не поднимать эту тему до тех пор, пока Сони не будет рядом. — Судебный процесс в Хельсингёре сейчас в самом разгаре.
— Понятно. Вот оно что. — Теодор принялся сооружать небольшую гору апельсинового джема на втором поджаренном бутерброде.
— Как я и опасался, они обвиняют друг друга. Единственное, в чем все абсолютно уверены, это в том, что они ничего не сделали.
— Да, это именно то, о чем ты говорил. Какой ты проницательный. — Даже не удостоив отца взглядом, Теодор положил бутерброды на одну тарелку и налил молоко в большой стакан.
Фабиан почувствовал, как внутри у него что-то лопнуло.
— Это все, что ты можешь сказать? Только поиронизировать на тему того, какой я умный и проницательный? — Наверное это лопнуло его терпение, его накрыло волной негодования и гнева. — Ты действительно думаешь, что это так весело? Что все хиханьки да хаханьки? — Но он не мог позволить эмоциям взять верх над разумом. Не сейчас. — Ты понимаешь, что это значит? У тебя есть хоть малейшее представление о том, что это может значить?
Не говоря ни слова, Теодор добавлял в молоко одну ложку какао за другой.
— Их всех отпустят. Ты это понимаешь? Только ты один можешь дать правдивые показания, рассказать, кто и что делал, кто в чем виновен. И если ты не сделаешь этого — у справедливости не будет шансов. Несмотря на то, что они по очереди прыгали обеими ногами прямо на груди того бездомного, пока не переломали все ребра, их отпустят, и они снова будут ходить по улицам нашего города всего через несколько месяцев. Они приковали другого бездомного к тележке, а потом столкнули ее прямо под колеса машин на шоссе Е4 в час пик. И после всего этого ты можешь только пожимать плечами и иронизировать?
Не понимая, как это случилось, он вдруг осознал, что стоит за спиной Теодора, схватив его за плечи, и поворачивает сына лицом к себе.
— Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю! — велел он, повышая голос. — Смотри на меня, я сказал!
Но пустой взгляд Теодора не выказывал никаких признаков хоть малейшей заинтересованности.
— Это все по-настоящему, неужели ты не понимаешь? — продолжил он, заметив, что начал трясти Теодора в попытке получить от того хоть какую-то реакцию. Какую угодно, хоть что-нибудь. — Или ты думаешь, что это какая-нибудь чертова компьютерная игра, где можно просто начать все сначала, когда потратил все жизни? А? Отвечай!
Наконец Теодор встретился с ним взглядом. Хоть какая-то реакция.
— Ты закончил?
Он как будто получил пощечину, да такую сильную, что щека горела. Теодор как ни в чем не бывало пошел к лестнице на второй этаж с тарелкой в одной руке и стаканом какао во второй. Пока Соня была на его стороне, очевидно, он мог вести себя так, как ему вздумается
Тихая мелодия ксилофона показалась ему знакомой, но он не мог вспомнить, где слышал ее до тех пор, пока не осознал, что это звонок в дверь. Несмотря на то, что они уже третий год жили в Хельсингборге, в дверь звонили нечасто.
Девочка на крыльце, у которой были красивые белокурые косы, выглядела лет на двадцать, и ему пришлось напомнить себе, что она учится в одном классе с Матильдой и ей всего тринадцать. Скорее всего, дело было в ее в ярком платье по моде шестидесятых годов и потертой кожаной сумке, висящей на плече. Но такой диссонанс можно было также объяснить ее спокойным взглядом.
Он не видел ее с той роковой ночи, когда стреляли в Матильду. Девочки были внизу в подвале, играли с ее «говорящей доской», преступник застал их врасплох и заставил перейти в гостиную вместе с Соней.
— Привет, Эсмаральда, — сказал он, протягивая руку для приветствия. — Как у тебя дела?
— Гораздо лучше теперь, когда я знаю, что с Матильдой все в порядке и она идет на поправку.
— Я думал, ты все время это знала. Надо только спросить духов, так ведь? Грету, или как там ее зовут? — Фабиан рассмеялся, пытаясь спасти свою глупую попытку пошутить. Но хуже быть уже не могло. — Ты, конечно, хочешь увидеться с Матильдой, — продолжал он, стараясь не обращать внимания на то, что ей каким-то образом удается смотреть на него сверху вниз, хотя она была значительно ниже его ростом.
— Привет, Эсма! Заходи.
Фабиан повернулся к Матильде, стоявшей прямо у него за спиной.
— Фабиан, будь так добр, отойди в сторону, чтобы она могла войти.
— Ой, точно. Извини, — Фабиан попятился в коридор. — Но просто чтобы ты знала, мы будем ужинать через двадцать минут, и тогда ей придется пойти домой. — Он хотел бы прикусить себе язык. Но было уже слишком поздно. Разочарование из-за Теодора, из-за всей этой ситуации просочилось наружу, хотя он и сдерживал эмоции как мог.
— Посмотрим, когда мы закончим, — сказала Матильда, пока Эсмаральда заходила в дом. — А если не успеем, то я уверена, что у нас найдется немного еды и для нее.
Он хотел закричать — «ну ее к черту!». Она всего лишь тринадцатилетний подросток, а он семимильными шагами приближается к пятидесяти. Никто не может приходить к нему домой и решать, что делать с
Но на этот раз ему удалось сдержать эмоции.
— Конечно, еды хватит на всех, — сказал он с таким спокойствием и снисходительностью, на которые только был способен в этот момент. — Но надеюсь, Эсмаральда понимает, что у членов нашей семьи может возникнуть потребность побыть вместе, учитывая все произошедшее.
Телефон в его руке зазвонил настолько тихо, что его почти не было слышно. Однако Матильда воспользовалась случаем и взяла Эсмаральду за руку, они поднялись по лестнице и исчезли раньше, чем Фабиан успел что-то сказать. Если бы не сообщение, которое он только что получил от Гертруды Муландер, он бы точно догнал их и объяснил Матильде, что говорил вполне серьезно.
Теперь же он поспешил в подвал.
Ирен Лилья свернула на дорожку к дому, выставила подножку и слезла с «Дукати». Прошло уже достаточно много времени, если вспомнить, что она покинула полицейский участок более двух часов назад. Но дело было не в том, что она застряла в пробках или бензин кончился прямо на полпути сюда.
Нет, ей просто нужно было побыть одной, поэтому в Осторпе по дороге домой она передумала, и вместо того чтобы, как обычно, свернуть на восток на 21-е шоссе, она съехала налево на 112-е, на север.
Все из-за этих СМС, которые отказывались оставлять ее в покое. Она уже получила шесть сообщений. Одно с угрозами похуже другого. Она будет не просто изнасилована, когда меньше всего будет этого ожидать. Ей грозила порка, ее закидают камнями и будут трахать до тех пор, пока от ее вонючей гребаной еврейской киски не останутся одни куски мяса. В нее будут плевать, на нее помочатся, ее будут пинать ногами, и так продолжалось весь день.
До сих пор она никому об этом не говорила. Ни Тувессон, ни кто-либо другой из команды не знали об угрозах, им было известно только то, что Зиверт Ландерц открыто обращался к ней в газетах. Не то чтобы она не воспринимала это всерьез и чувствовала себя неловко. Наоборот, она была глубоко потрясена и находилась в шоке от всего этого.
В какой-то момент ее словно прорвало, она внезапно расплакалась, когда уже преодолела весь путь до маяка в Куллене. Ирен опустилась на одну из скамеек на смотровой, чтобы ее обдуло морским ветром. Она сидела и просто смотрела на море, которое казалось бесконечным.
Но ни при каких обстоятельствах она не хотела поддаваться страху, ведь именно этого они и добивались. Если бы она рассказала обо всем Тувессон, та была бы вынуждена принять контрмеры, которые, в свою очередь, приведут к появлению новых заголовков, а именно этого они и ждали. Им нужна была огласка этой ситуации. Оказать сопротивление и позволить полицейским в форме охранять ее дверь означало бы показать свою слабость, что только сделало бы их еще сильнее.
Какой смысл пугать, если никто не боится? Зачем выходить на демонстрацию, если никто не придет и не посмотрит? Ни журналисты, ни мелькающие камеры, ни громкие демонстранты по ту сторону баррикад.
Она сняла шлем, заглушила мотоцикл и пошла на участок, где Хампус пытался восстановить газон. Вокруг него летали комары, привлекаемые потом, который проступил через промокшую майку. Должно быть, он работал уже несколько часов. Сад больше не похож на строительную площадку, и большая часть газона снова была на месте.
Но свастика все еще была видна, при некоторых ракурсах даже с б
Казалось, лужайку уже никогда нельзя будет восстановить. Как будто не важно, сколько они будут копать, сгребать землю и пытаться выровнять некоторые участки. Свастика была там, чтобы остаться навсегда, ее не скроет ни зеленая трава, ни даже растущие то тут, то там одуванчики.
— Ну вот ты и явилась. — Хампус воткнул лопату в землю, повернулся к ней и убрал волосы с лица. — Где, черт побери, тебя носило?
— Я была на работе, — сказала она, расставив ноги пошире, так, чтобы показать, что не собирается выслушивать очередную порцию дерьма. — У нас много дел, если вдруг ты не в курсе.
— Видимо, не настолько, чтобы ты не могла уехать больше двух часов назад. — Он улыбнулся и положил под верхнюю губу пакетик сосательного табака. — Я звонил в полицейское управление и спросил у вашего парня, который работает в приемной. По его словам, ты давно уехала домой.
— Да, я сделала небольшой крюк вверх мимо Куллена. Мне нужно было немного побыть одной.
— Значит, вот что тебе было нужно? Интересно. А тебе не могло прийти в голову, что надо бы вернуться домой пораньше и немного помочь с этим? — Хампус показал на газон.
— Вообще-то нет. — Она покачала головой. — С чего бы это? Это же тебе понадобился дом с садом, а не мне. Ты забыл, что это твой маленький проект?
— Мой? — Хампус с такой силой ткнул себя указательным пальцем в грудь, что ему, должно быть, стало больно. Он сделал шаг к ней. — Какого хера это «мой» проект? Это все из-за тебя! Если бы не ты и не твоя гребаная работа, ничего бы не случилось!
Она заметила — он разгневан, а кровь так сильно пульсирует в венах на его шее, что было бы неудивительно, если бы одна из них вдруг лопнула.
— Ну да, очень удобная позиция, — хмыкнула она, хотя до этого думала промолчать. — Я просто выполняю свою работу, занимаюсь расследованием убийства, которое, так уж вышло, коснулось темы мигрантов. — Она совсем не хотела говорить об этом, даже упоминать, ведь реальной причиной, по которой она хотела уйти от него, были их деструктивные отношения. Но она не могла больше сдерживаться.
— Твоя работа? — Хампус покачал головой. Он выглядел веселым, как будто в любой момент готов был расхохотаться. — Я не собираюсь вмешиваться в то, как ты делаешь свою работу. — Но улыбка была ничем иным, как последним отвлекающим маневром перед решающим броском. — Но положа руку на сердце. Действительно ли было оправдано держать Зиверта Ландерца так долго?
Она больше не могла сдерживаться. Хотя знала, что это неправильно, но было уже слишком поздно.
— По крайней мере, я понимаю, почему он разозлился, — продолжал Хампус.
— Конечно, понимаешь! Почему бы и нет? Ты же голосовал за него, черт бы тебя побрал!
— Что?
Наконец-то эта фальшивая улыбка исчезла. Наконец-то он потерял лицо и стоял будто голый и искал что-нибудь, за что можно было бы ухватиться.
— А что это ты так удивляешься? — К черту все, будь что будет. — Да, я знаю, что ты член партии «Шведских демократов». Я взяла на себя смелость просмотреть список членов партии, и кого же я там увидела? Нашего маленького тайного расиста Хампуса!
— Твою ж мать! — сказал он, и теперь она точно ее видела. Черноту в его глазах.
— Мою мать? Моя мать здесь точно ни при чем. Это
Она не могла сказать, что не была готова.
Но все же была удивлена, когда получила удар кулаком прямо в лицо.
К сообщению был приложен ряд фотографий некоторых разворотов одного альбома, который, казалось, был полностью заполнен фотографиями Ингвара и Гертруды Муландер из их путешествия по Берлину. На одной фотографии они стояли рука об руку перед КПП «Чарли», а на другой сидели каждый с кружкой пива в одной из берлинских пивных. Все фотографии были снабжены одинаковой отметкой даты в нижнем краю, как и на снимке в рамке из классического кафе.
У Фабиана самого были похожие фотографии с датировкой в некоторых альбомах, но все они были 70-х и 80-х годов, а не 2007 года. Подавляющее большинство, за исключением, возможно, энтузиастов из фотоклуба «Целлулоид», давно перестали приносить свои пленки на проявку и вставлять фотографии в альбомы. И все же именно так поступил один дотошный криминалист — Муландер.
Это дало ему алиби, которое было почти неоспоримым. По крайней мере, на первый взгляд. Его бы не удивило, если бы вся поездка в Берлин была не чем иным, как одной большой постановкой со стороны Муландера. Эдакий номер иллюзиониста, который на первый взгляд казался вполне правдоподобным, но в общем и целом держался только на дымовых завесах, иллюзиях и громкой музыке.
Как и в случаях со всеми номерами иллюзионистов, речь шла о том, чтобы смотреть в прямо противоположном направлении, а не в том, которое ярко демонстрировал вам выступающий. Поэтому он перенес фотографии из телефона в компьютер, где мог изучить их до мельчайших пикселей на большом мониторе.
Так же, как и на фотографии из кафе, он не увидел никаких явных признаков того, что снимки могли подделать. Как сильно бы он ни увеличивал изображения, он все же не мог не признать, что они были подлинными.
То же самое касалось указаний даты в нижней части белой рамки. При сравнении с его собственными старыми фотографиями датировки выглядели абсолютно такими же. Там были даты с 23 по 26 августа 2007 года, и все дни, включая 24-е, когда произошло убийство, оказались представлены на фотографиях.
Конечно, можно было без особенных усилий поменять дату в настройках фотоаппарата и отправиться в Берлин на выходные до или после тех событий. Но это было маловероятно, потому что тогда Муландеру пришлось бы взять с собой Гертруду и довериться ее способности врать о дате их реальной поездки.
Однако был еще один нюанс, который касался времени. Этот нюанс впервые пришел ему на ум, когда он увеличил изображение из берлинского кафе с зеркальными стенами, мраморными колоннами и великолепными хрустальными люстрами.
Его заинтересовали не Гертруда и Муландер, которые сидели каждый со своей чашкой кофе и яблочным штруделем, а мужчина за маленьким круглым столиком позади них. Вернее, его наручные часы. Стрелки показывали без четверти девять, и, судя по свету и кофейным чашкам, которые расположились на каждом столике вместо бокалов, было утро.
На другом снимке того же дня Гертруда стояла с очками на голове и изучала туристическую карту в чем-то похожем на вестибюль отеля с часами, которые показывали время в Нью-Йорке, Токио и Берлине. Стрелки показывали одиннадцать минут восьмого, судя по всему, это было как раз перед тем, как они пошли в кафе.
Было еще три фотографии от 24 августа. На одной они позировали перед подвергшейся обстрелам церковной башней, которая будто демонстрировала свою разбитую крышу, как напоминание о том, что Вторая мировая война лишь недавно покинула немецкую столицу.
Единственной вещью, выглядевшей так, словно ее недавно отремонтировали, был циферблат часов, который, по сравнению с закопченным фасадом, сиял свежим отполированным золотом. Стрелки показывали двадцать минут десятого, и здесь не было никаких сомнений в том, что речь шла о вечере. И Гертруда, и Ингвар теперь были одеты по-праздничному по сравнению с ветровками и спортивной обувью, которые были на них утром. На ней было фиолетовое вечернее платье, туфли на высоком каблуке и кожаная куртка, а на нем — синий костюм, галстук-бабочка и начищенные ботинки.
На втором снимке они сидели в баре и поднимали каждый свой коктейль на камеру, а на третьем ели морепродукты в ресторане. Остальные фотографии были сделаны в другие дни и показывали, как они дальше путешествовали по Берлину.
Снимки, по сути, задокументировали все их дни с утра до вечера и были сделаны с примерно одинаковыми по времени интервалами максимум в несколько часов. По крайней мере, это касалось вечера четверга, когда они прилетели, субботы и воскресенья. С пятницей же была совсем другая история. Там временной интервал составлял двенадцать с половиной часов. Со времени посещения кафе без четверти девять не было ни одной фотографии до двадцати минут десятого вечером.
Чем они занимались все эти часы?
Хотя это был день их свадьбы, ему было трудно представить, что они провели весь день в постели гостиничного номера.
Он открыл сайт «Момондо» и сделал поиск билетов из Берлина в Копенгаген туда и обратно в пятницу в августе. Список вылетов показал, что эти рейсы обслуживали компании «SAS», «Norwegian», «Easy Jet» и «KLM». У «Norwegian» не было перелетов за четыре часа, и таких, которые не требовали бы пересадки в Стокгольме или Осло, а «KLM» не могла похвастаться ни одним вылетом в течение двенадцатичасового промежутка времени.
С авиакомпанией «SAS», однако, можно было вылететь из Берлина в 13:30 и приземлиться ровно через час в Копенгагене. А если у путешественника была только ручная кладь, то можно выехать из аэропорта на машине уже минут через двадцать. Путешествие по мосту до Рамлёса Бруннспарк, где было совершено нападение на Ингу Дальберг, заняло бы, по расчетам «Гугла», ровно час.
В 19:05 вылетал «Easy Jet» из Копенгагена, и если он предварительно зарегистрировался на рейс и распечатал свой посадочный талон, то ему нужно было не больше получаса, чтобы пройти досмотр и подойти к нужному выходу.
У него оставалось около двух с половиной часов, чтобы совершить нападение, вколоть какие-то вещества и перевезти Ингу Дальберг из парка в потайное место у Роо, затем изнасиловать и прикрутить ее руки и ноги к поддону, сбросив его в воду, и замести следы, прежде чем прыгнуть в машину обратно в аэропорт Копенгагена.
Расписание было более чем плотным. В теории это вполне могло сработать. Но на практике что угодно могло пойти не так. Авария на Е6, и он мгновенно застрял бы в пробках и опоздал бы на рейс. Прохожий, оказавшийся слишком близко, или просто реакция Дальберг, которой он не ожидал. Но слишком часто, когда дело касалось Муландера, разница между теорией и практикой была почти несущественной.
Гертруда еще несколько раз провела кисточкой по щекам и оценила результат в зеркале. Ей хотелось быть красивой и привлекательной, но ни при каких обстоятельствах не выглядеть слишком нарядной и накрашенной. Здесь важно было не переборщить, особенно в такой день как сегодня, самый обычный понедельник, когда она обычно использовала только подводку и тушь.
Чтобы Ингвар не удивился, она надела синие джинсы и белую рубашку, которую не стала заправлять. И оставила волосы распущенными. Мыть голову она не стала, сушить феном и делать укладку — тоже. Вместо этого собрала волосы наверх и заколола двумя палочками, как будто все это время была занята уборкой, а прическа и макияж были последним, на что она потратила время.
То же самое и с ужином. Она не могла припомнить, когда в последний раз уделяла столько внимания деталям. Не только приготовлению еды, но и покупке и, прежде всего, планированию. Ужину тоже не позволялось быть слишком пышным и праздничным. Тем не менее, важно, чтобы все блюда были вкусными и съедались не слишком быстро. Так, чтобы у нее было достаточно времени.
Ради этого все и затевалось. Получить максимум времени за ужином для разговора с Ингваром, чтобы наконец выяснить, чем на самом деле занимался его коллега Риск.
Каким-то странным образом ему удалось всколыхнуть в ее душе какие-то смутные воспоминания и чувства, которые, как она поняла только сейчас, были там все это время и беспокоили ее.
Как, например, события того уик-энда в Берлине пять лет назад.
В тот раз Ингвар действительно застал ее врасплох, она хлопотала на кухне, готовя ужин, а он вдруг пришел и попросил ее выйти к машине, где лежала собранная дорожная сумка и ждали билеты на самолет. Такой сюрприз не был обычным делом для их семьи. Те редкие случаи, когда он не забывал и дарил ей цветы в день их свадьбы, можно было пересчитать по пальцам одной руки. Так что она с большим нетерпением сидела в баре морепродуктов в аэропорту Копенгагена, заказывая бокал шампанского.
И конечно, выходные были прекрасны. Они не просто вкусно поели и посмотрели много достопримечательностей. У них также хватило времени, чтобы сделать много фотографий, которые они обычно никогда не делали. И в кои-то веки Ингвар даже проявил их и сложил в альбом.
И все же было что-то, что причиняло боль, как только она вспоминала о той поездке в Берлин. Некий диссонанс, который она не могла даже точно описать, и это чувство заставило ее пробыть в какой-то фрустрации почти все те выходные. В последние годы она даже не задумывалась об этом, до сегодняшнего утра, когда пришел Риск и разбередил ее рану своими двусмысленными вопросами.
Оглядываясь назад, она понимала, что все было как-то очень уж странно. Они были в Берлине, гуляли, и вдруг ей стало плохо. Тогда она заподозрила, что причиной недомогания может быть яблочный штрудель из кафе «Эйнштейн», и им пришлось вернуться в гостиницу, где она легла в кровать вся в холодном поту.
Это было так глупо, и чувство вины от того, что она заболела именно тогда, когда они выбрались на такие чудесные выходные в другую страну, проснулось в ней и не затихало еще очень долго. Но Ингвар был таким понимающим и добрым, он успокоил ее, объяснив, что ей, вероятно, просто нужно хорошенько отдохнуть и она снова встанет на ноги.
Уже потом она стала думать о странностях в его поведении. Что это было так на него не похоже. Он никогда раньше не был снисходительным, когда она болела. Он всегда вел себя так, словно рухнул его мир, а не ее. Как будто она заболевала нарочно или просто была слишком вялой, чтобы встать и делать дела по дому.
Но в тот момент он вел себя с точностью до наоборот. Он был нежным, добрым и нисколько не раздраженным. Он помог ей раздеться, уложил ее в кровать и принес воды. Как будто совсем не был удивлен произошедшим.
То, что она заснула, она сообразила, только когда проснулась. Сон был таким глубоким, что сначала она не поняла, где находится. Пока Ингвар не пришел и не сел на краешек кровати и сказал, что они находятся в гостиничном номере в Берлине, — только тогда она начала припоминать. Но ей потребовалось несколько минут, чтобы осознать то, что она проспала больше десяти часов.
Ингвар же просто сидел на краю кровати, как будто все было абсолютно нормально, и спрашивал, как она себя чувствует, не хочет ли она отправиться на прогулку по ночному Берлину и отпраздновать день их свадьбы. И, к ее собственному удивлению, она почувствовала себя удивительно хорошо после того, как выпила несколько стаканов воды и приняла душ. После этого у них был очень приятный вечер вдвоем, и она даже проголодалась и отважилась съесть целую тарелку морепродуктов.
Только несколько лет спустя, когда ей сделали операцию по удалению аппендицита, она была поражена тем, насколько похож был ее сон в больнице на тот, который был тогда в Берлине. Синтетический и черный как смоль, как будто кто-то внезапно выключил ее, а она даже не осознавала этого. Разница была лишь в том, что во время операции она спала не так долго.
— Ого, что это такое? — выпалил Ингвар, как только вошел в прихожую и увидел накрытый к ужину стол с кусками сырой курицы, свининой и говядиной, айоли, чесночным маслом и майонезом чили. В середине согревался синим пламенем свечи котелок. — Фондю! Давно мы его не доставали. Что празднуем?
— Ничего, — ответила она, улыбаясь. — Можешь быть абсолютно спокоен. — Салфетки. Должно быть, все дело в салфетках. Почему она просто не поставила на стол рулон кухонных полотенец?
— О, как мило. Я прямо вспотел от напряжения. — Ингвар снял верхнюю одежду и вошел. — Уж подумал, что забыл про день свадьбы или что-то в этом роде.
— Нет, я просто занялась уборкой в кухонных шкафчиках, нашла нашу старую фондюшницу и подумала, а почему бы и нет? — Она пожала плечами. — Садись, а я принесу все остальное.
Ингвар сел и принялся рассматривать маленькие вилочки с разноцветными отметинами на концах рукояти.
— Я возьму синие, а ты бери красные. Пойдет?
— Конечно, — сказала она, возвращаясь с печеной картошкой.
— Ничего себе, на меня прямо ностальгия нахлынула. Помнишь, как мы были во Франции и катались на лыжах? Разве не тогда мы впервые ели фондю?
— Да, хотя я немного модернизировала рецепт и основа здесь — красное вино, а не масло, и если бы не картошка, то вся эта еда соответствовала бы низкогликемической диете.
— Я знаю, что сегодня только понедельник, но такой ужин требует бокала вина, что скажешь?
— Только бы это не перешло в привычку, — ответила она с улыбкой и села напротив него. — Никогда не знаешь, чем это кончится.
Ингвар рассмеялся и встал.
— Звучит так, будто мы собираемся выпить целую бутылку. — Он подмигнул ей и исчез.
Гертруда ущипнула себя за руку, чтобы не слишком увлекаться веселым настроением.
— Как насчет «Марчези Антинори» из Тосканы? — Муландер протянул бутылку, словно был официантом. — Вино со вкусом вишни, слив и легким ароматом трав. Оно обладает насыщенным вкусом и долгим послевкусием.
— Я уверена, оно нам понравится. — Она сделала глоток вина, которое он налил ей в бокал. — Мм, и правда вкусное.
Муландер наполнил два бокала, после чего они принялись насаживать на длинные вилочки кусочки мяса.
— Как дела на работе? — Гертруда опустила специальную вилочку в теплую жидкость и принялась за новую — с грибами, помидорами «сливка» и мелким луком.
— Ну, я думаю, дела идут хорошо, даже несмотря на то, что в данный момент много работы.
— Сколько у вас сейчас расследований?
— Кажется, реально много. И все они совсем не простые. С другой стороны, кто сказал, что должно быть легко и просто?
— Ну да, обычно тебе нравится, когда есть над чем подумать.
— Поверь мне, одного такого расследования было бы вполне достаточно. — Ингвар поднял одну из своих вилок, чтобы проверить, готово ли мясо.
— А Фабиан? Он все еще дома или…
— Уже нет, он вернулся и занимается одним из расследований, хотя должен сказать, что он выглядит каким-то странным.
— Правда, почему?
— Ты знаешь, он рассеян и, кажется, думает о чем-то совершенно другом. — Ингвар вырезал крест в печеной картошке и прижал края так, чтобы она раскрылась. — Но, возможно, это не так уж странно, учитывая то, через что только что прошли он и его семья.
— Да, просто кошмар какой-то, — она взяла обе вилки и сняла с них мясо и овощи. — Должно быть, это было ужасно. А его дочь, как ее зовут?
— Матильда.
— Да, точно. Как у нее дела? Теперь с ней все в порядке?
Ингвар кивнул и, следуя примеру Гертруды, снял кусочки еды со своих вилок.
— Насколько я понимаю, она сможет полностью восстановить здоровье.
— Тогда вообще отлично. — Она воткнула вилку в один из кусочков говядины, обмакнула его в чили-майонез и принялась жевать. Она вдруг поняла, что больше не может игнорировать все вопросы, которые роились в ее голове, не говоря уже о беспокойстве о том, какие ответы получит. Как назло, жилистый кусок мяса застрял во рту, как будто был сделан из резины. Молчание затянулось, и ей наконец пришлось проглотить его целиком и запить большим глотком вина.
— А за какое расследование отвечает сейчас Фабиан?
Ингвар поставил бокал и посмотрел на нее взглядом, который проходил сквозь ее кожу и читал не только ее мысли, но также давление, частоту дыхания и уровень стресса. Только Ингвар мог видеть людей насквозь и точно знать, на какие кнопки надо нажать, чтобы они выдали то, что ему нужно.
Конечно, дело было в вопросе, который она задала. Когда она потом вспоминала все произошедшее, стало понятно, что вопрос был абсолютно неестественный, и если раньше он не понимал, к чему она клонит, то теперь точно уловил.
— Гертруда, ты хоть знаешь, какие у нас сейчас расследования?
— Немного в курсе вообще-то. — Она сделала еще глоток вина. — В газетах много о чем пишут. — Прямо сейчас ей нужно было все, что помогло бы немного успокоиться. — О той ужасной истории с мальчиком-иммигрантом в стиральной машине, и потом о том мужчине, которого зарезали насмерть прямо на глазах у покупателей в «Ика Макси». Я все время думаю, боже мой, куда катится мир? — Теперь она говорила слишком много.
— Ты не одна удивляешься. — Ингвар молчал и так внимательно изучал ее своим чертовым взглядом-рентгеном, что она уже не знала, куда деваться. Каждое движение теперь казалось неестественным, а боль в крестце дала о себе знать после того, как она потянулась за едой на другом конце стола. Но не могла же она начать делать упражнения для спины прямо за ужином.
— Ты уже наелась?
Точно, еда. Как она могла забыть о ней?
— Я просто хотела, чтобы картошка успела немного остыть, — как и Ингвар, она раскрыла картофелину, словно цветок, и положила ложку чесночного масла в отверстие.
— Остыть? Масло же должно растаять, — Муландер положил кусочек курицы в рот. — И если тебе прямо так интересно, то рассказываю. Фабиан занимается расследованием, которое мы еще не упоминали в средствах массовой информации.
— Да? И что там такое?
— Да, представь себе. На данный момент нам известно лишь то, что жертва, женщина, подверглась необычному воздействию — ей вкололи рицин. Кроме того, мы нашли скрытые камеры в ее спальне и в ванной.
— Скрытые камеры? Но кто мог сделать такое?
— Именно это мы и пытаемся выяснить.
— А как идут дела со вторым расследованием?
— Каким вторым?
— Ну, про убийство Инги Дальберг.
— В смысле «идут дела»? — Ингвар отодвинул бокал с вином, которое как раз собирался выпить. — Как тебе хорошо известно, дело уже много лет как закрыто.
— А, о̕кей. — Она пожала плечами и сделала над собой усилие, чтобы проглотить еще один кусок мяса. — Я просто подумала, что оно может быть возобновлено. Такие вещи случаются. Я имею в виду, бывает же так, что появляются новые данные и новые подозреваемые, которые в свою очередь…
— Гертруда, я понимаю, что ты имеешь в виду.
— Но не в этом случае. — Она опять слишком много болтала.
— По крайней мере, насколько мне известно.
— Ну хорошо, теперь я в курсе.
— Да, теперь ты в курсе.
Они вернулись к еде, и тишина стала такой пронзительной, что звук каждого проглатываемого кусочка, каждого глотка, который они делали с Ингваром, усиливался, как будто им в рот кто-то вставил микрофон. Он был мрачен и не хотел больше говорить об этом. Но она не могла остановиться. Не теперь, когда зашла так далеко.
— Но все равно подумай, как было бы хорошо, если бы эта ужасная история наконец получила свое завершение, — сказала она, отложив одну вилку с кусками курицы. — Что бы это значило для Рейдара. Да, я знаю, что у него новая женщина и все такое, но все же. Просто узнать, кто это был, и позволить свершиться правосудию. Не говоря уже о тебе. Вы так много работали, когда это случилось. Так долго занимались этим расследованием, ведь правда?
— Да, но ты забываешь одну важную вещь. — Ингвар положил в рот шампиньон.
— Да? Что бы это могло быть?
— Что мы раскрыли это дело.
— Подожди, теперь я не понимаю. Что значит «раскрыли»?
— Полностью раскрыли, то и значит. Возможно, ты забыла, но мы тогда выяснили, кто это был, и арестовали его. Его звали Бенни Виллумсен, он был из Дании, но жил в Мальмё на Консултгатан, дом 29, если я не ошибаюсь. К сожалению, сейчас он мертв.
— Но… Ты имеешь в виду того, которого в итоге вы вынуждены были…
— Отпустить. Именно. — Ингвар допил остатки вина из бокала и налил еще. — Проблема заключалась в том, что у него было алиби, которое суд счел достаточно убедительным. — Он покачал головой и сделал еще один глоток вина. — Так что никакой справедливости Рейдар, к сожалению, никогда не добьется.
— Но тогда это мог быть не он. Если у него было алиби, я имею в виду.
Муландер рассмеялся.
— Да, можно и так подумать. С другой стороны, алиби — это далеко не то же самое, что быть невиновным.
— В смысле? Если у человека есть…
— Дорогая, послушай меня. — Ингвар наклонился над столом. — Если человек хорошо подготовлен и обладает знаниями о том, как нужно действовать, то совсем не сложно устроить себе железное алиби. Я бы даже сказал, наоборот, это очень просто.
— Но, Ингвар, ты же не имеешь в виду…
— Именно, как раз это я и имел в виду, — перебил он и наполнил ее бокал. — Ты была бы очень удивлена, если бы узнала, как мало нужно сделать, чтобы судебные органы проглотили сфабрикованное алиби. Поверь мне. Я знаю, о чем говорю.
Он поднял свой бокал, и она последовала его примеру. Она пила вино и в ужасе думала, что будет, если он заметит, что теперь, столько лет спустя, она начала смутно подозревать, что на самом деле произошло в тот уик-энд в Берлине.
Натянув на волосы сетку, он надел парик с седыми кудрями и поправил его перед зеркалом, пока он не сел так, как нужно было. Теперь его не узнать. Просто невероятно, как много индивидуальности человека в его прическе. А ведь многие мужчины, когда у них начинают выпадать волосы, вообще теряют веру в себя.
Он уже надел колготки, накладную грудь и светло-голубое платье с белым поясом на талии. Даже позаботился о макияже — нанес на лицо легкий крем и немного светлой пудры.
Несмотря на все это, он выглядел как растерянный трансвестит или человек, который собирается на маскарад. Только теперь, когда появился парик, все стало на свои места, и светлая панама села как надо вместе с серьгами и жемчужным ожерельем — вот тогда превращение стало фактом.
Кости сказали
Всего два дня назад он кипел от разочарования из-за решения кости. Как бы он ни крутил и не вертел ее, он все равно считал, что все это безумно несправедливо.
Да, ему выпал X, и дополнительная миссия, которую он получил, довольно ясно все объясняла. И все же. Как бы он ни боролся и не вел себя в целом, поведение кости напоминало одну большую пощечину, чтобы показать, кто тут главный, и еще раз продемонстрировать, что он вообще-то ничего из себя представляет.
Тем не менее, поразмыслив, он пришел к выводу, что это именно то, что ему нужно. Пощечина и напоминание, что надо быть сдержанным. Он был всего лишь пассажиром, который бы никогда и близко не придвинулся к тому, чтобы управлять лодкой.
Более того, кости в очередной раз доказали свою правоту. Даже в том, что дали ему дополнительное задание, которое было практически невозможно выполнить, особенно учитывая, что у него всего два дня на подготовку. Он мог теперь, когда осталось всего несколько часов, отметить, что все прошло гораздо лучше, чем он смел надеяться.
На самом деле ему так сказочно повезло, что многие сочли бы это божественным вмешательством, и если бы он сам был верующим, то, конечно, согласился бы с этим. Все более-менее встало на свои места, и оставалось только упаковать рюкзак, еще немного припудриться и надеть бежевое пальто и светло-голубые туфли на каблуках.
После этого от него уже ничего не зависело.
Фабиан не знал, сколько раз он уже изучал черно-белые фотографии Инги Дальберг, на которых она выходила из машины Муландера той летней ночью. Он не просто смотрел на них с лупой, он еще и отсканировал их с таким высоким разрешением, что стала заканчиваться память на жестком диске.
И когда он в очередной раз просматривал файлы и увеличивал различные детали, это было все равно что смотреть на себя в зеркало. Там не было ничего нового. Никаких сюрпризов. Он знал, кто эта женщина, почему она была там, с кем встречалась и кто сделал снимки. Несмотря на все это, он был убежден, что что-то упустил. Случайно просмотрел какую-то маленькую деталь.
За окном подвала уже стало светать, хотя было не больше половины пятого утра. Еще два дня, и день пойдет на убыль. Стояла середина лета, и дни были самые длинные в году, но все же он все время чувствовал какую-то тоску, какое-то смутное предчувствие, что отныне будет только хуже.
Но не по этой причине он не мог уснуть в течение нескольких часов и в конце концов спустился в подвал. Мысли все время кружились вокруг Муландера. Теперь, когда ему удалось найти лазейку в берлинском алиби, сомнений почти не осталось.
Проблема была в том, что у него до сих пор, несмотря на все потраченное время, не было ни одного конкретного доказательства. Ничего из всего того, что он нашел или до чего додумался, и близко не было основанием для обвинительного приговора.
Ему, конечно, удалось заполнить много пробелов, и он собрал более чем достаточно информации, чтобы иметь возможность утверждать, что есть веские косвенные улики. Но какими бы вескими они ни были, приравнять их к неопровержимым невозможно.
Это было похоже на алиби из Берлина. Он мог похвастаться вполне правдоподобным предположением, что Муландер на самом деле вовсе не находился в столице Германии, когда произошло убийство Инги Дальберг. Но так как Гертруда утверждала, что она была со своим мужем все время на протяжении этого уик-энда, ему нечего было добавить.
Но у Хуго Эльвина наверняка было что сказать.
Единственным объяснением, почему Муландер зашел так далеко, что решился лишить жизни своего коллегу, было то, что Эльвин накопал что-то настолько убедительное, что представляло реальную угрозу. Вопрос только в том, где теперь находились эти неопровержимые доказательства. В ящике стола, во всяком случае, их не было.
За все то время, что он просматривал его содержимое, он смог найти только такие подсказки, снимки и заметки, которые можно было назвать
Он отложил фотографии Инги Дальберг в сторону, достал календари Эльвина и стал пролистывать их страницу за страницей, чтобы еще раз обратить внимание на все короткие и иногда зашифрованные заметки. Но там он тоже не нашел ничего, что бы еще не изучил в деталях.
Наконец он вытащил связку с семью ключами, помеченными тканевой лентой разных цветов, которая разделяла их на группы. Один из трех зеленых с написанным от руки вопросительным знаком отпирал шкаф отца Гертруды Эйнара Стенсона в фотоклубе «Целлулоид». Оставшиеся два были все еще под вопросом. То же самое и с двумя белыми, на одном из которых была нарисована рыба, а на другом — цифровой код 759583.
Возможно, это был вовсе не код, а номер телефона. Он пробовал позвонить на него с кодом Хельсингборга 042 в начале, но только услышал информацию о том, что номер не существует. Такой же сигнал с нарастающим тоном послышался, когда он попробовал набрать номер с кодом Мальмё, Ландскруны, Гетеборга и Стокгольма, поэтому он отложил белые ключи в сторону и сосредоточился на двух синих, которым до сих пор уделил меньше всего внимания.
Самый большой из них был также помечен цифрами. На этот раз четырьмя: 0388. Ключ явно подходил к стандартному дверному замку, а четыре цифры, вероятно, были кодом от домофона или чем-то подобным. Вопрос был только в том, от какого домофона?
Тот, что поменьше, был более необычным. Его головка была несимметричной. В профиль ключ чем-то напоминал череп. Он достал увеличительное стекло, чтобы получше рассмотреть детали. Не было никаких сомнений в том, что ключ использовался в течение длительного времени. Царапин, грязи и следов от масла на нем было много. В этом не было ничего странного. Необычными были маленькие белые пятнышки, которые под увеличительным стеклом напоминали мелкие кристаллы.
Он осторожно пощупал один из них кончиком указательного пальца, после чего кристаллы посыпались на стол, как мелкие песчинки. Может быть, ему следовало попросить Хиллеви Стуббс провести анализ этих кристалликов, но вместо этого он сделал свой собственный, собрав их верхушкой указательного пальца и поместив на кончик языка.
Как он и подозревал, на вкус они были солеными.
То ли соль, то ли особая форма головки ключа навели его на эту мысль. Вероятно, сочетание того и другого. Неважно, он снял ключ со связки и стал отдирать ленту, клей которой крепко пригорел за столько лет.
И когда головка ключа оказалась достаточно чистой, он смог увидеть логотип «Немана», где первая буква N продолжалась и образовывала крышу над остальными.
Ключ совершенно точно был стартерным ключом, вероятно, от старого «Вольво Пента», одного из самых распространенных в Швеции бортовых двигателей для лодок.
Прошло два года с тех пор, как он покинул Стокгольм, чтобы переехать в Хельсингборг и стать коллегой Хуго Эльвина. Два года совместных обедов, перерывов на кофе и долгих посиделок вместе. Но ни разу Эльвин не упомянул о том, что у него есть лодка. Муландер тоже, если вдруг окажется, что она принадлежит ему. С другой стороны, оба они оказались хранителями стольких тайн, что он уже давно перестал удивляться.
Она не могла вспомнить, где его видела, но точно узнала мужчину в солнечных очках, который сидел на скамейке и улыбался. На нем были брюки с высокой посадкой, бежевая куртка и рюкзак на скамейке рядом. Что, если это тот самый педофил, которого ищет полиция? Нет, он не отважился бы вот так прийти среди белого дня в место, где было большое скопление народа. Только что рядом с ним села старушка, и он положил рюкзак на колени. Нет, скорее всего, это его улыбка обострила ее чувства и заставила быть настороже.
Виктор и Сэмюэль были ближе всего и, как обычно, спорили о том, кто будет крутить педали трехколесного велосипеда, а кто будет толкать его сзади. Соня и Ники тоже были на месте, их с криками преследовал Рубен. Сейчас им безумно весело, но меньше чем через минуту, она уверена в этом на сто процентов, по крайней мере двое из них будут громко плакать.
Им не хватало одного человека, и хуже этого ничего не было. Она хорошо знала Жозефину и была уверена, что та явится на работу не раньше конца недели.
Честно говоря, она не могла понять, как Жозефине так легко удавалось находить мужчин, готовых пойти с ней на свидание. Сама она с момента развода перепробовала все, начиная с сайтов знакомств до классических объявлений в «Хельсингборг Дагблад». Она даже была в «Дикенсе» и так напилась, что отважилась выйти на танцпол.
Жозефине же было достаточно щелкнуть пальцами и немного раздвинуть ноги, чтобы они побежали к ней толпами. Она даже не симпатичная. Кроме того, что она была худой, даже слишком худой, ей нечего было предложить им. Ни груди, ни попы. Ничего. У нее были настолько редкие волосы, что их с трудом можно было назвать прической. И тем не менее, она сейчас лежала дома, наверняка довольная вчерашним вечером, и притворялась больной.
Она просто взяла и наплевала на то, что по вторникам у них были вылазки на природу, и вся большая группа отправится в парк, несмотря на то, что всего два часа назад шел такой сильный дождь, что она была уверена — об этом обязательно расскажут в новостях. Единственной причиной, по которой они не отменили вылазку и не остались играть в помещении детского садика, было количество недовольных родителей, которые станут жаловаться на нее на следующем родительском собрании.
И конечно же, пришли абсолютно все дети. Даже Ригмор, которая была настолько простуженной, что ее засохшие сопли без проблем могли бы послужить реквизитом в «Экзорцисте». Они должны были вытереть их давным-давно. Или, скорее,
Как будто ей было совсем нечем заняться! Она уже успела надеть почти на каждого малыша по непромокаемому комбинезону, организовала Асте перекус, так как ее родители как обычно забили на это, и не забыла взять с собой аптечку, которую уже пришлось использовать, когда Эдвин споткнулся и ободрал руки. Боже, как же он кричал! Никто не умеет так кричать из-за такой ерунды, как этот избалованный ребенок.
Нет, она так долго не протянет. Боль в коленях соперничала с пяточной шпорой, и она чувствовала усталость во всем теле. Так надоело надрываться с чужими детьми, и при этом ей никогда не хватает сил на своих. Надоели их постоянные крики, надоело то, что она никогда не может закончить взрослый разговор без того, чтобы его не прервали.
Думать о педагогике у нее просто не было сил. Конечно, на бумаге все было легко и просто, они рассказывали родителям много полезного и умного, когда те приходили в садик. На деле же речь обычно шла о реальном выживании. Нужно было просто пережить еще один день без тотальных катастроф.
А это было совсем не просто, когда дети отказывались оставаться на одном месте дольше двух секунд. Как ошпаренные белки, они носились и визжали, и за ними было совершенно невозможно уследить. Особенно здесь, на детской площадке Слоттсхагена, где они без проблем могли потеряться, убежав в любую другую часть парка.
Теперь человек с рюкзаком поднялся со скамейки. Всегда есть чему радоваться. Он понял, что она не сводит с него глаз, и почувствовал себя как будто виноватым в чем-то. Но ей было наплевать, виноват он или нет, нечего сидеть на детской площадке, когда в остальных частях Слоттсхагена полно свободных скамеек.
Она повернула лицо к солнцу, которое только что нашло просвет между облаками, и почувствовала его тепло. Может быть, несмотря ни на что, сегодня будет действительно хороший день.
— Анжела! Сири нужно в туалет.
Она обернулась и увидела Харальда, держащего на руках Сири.
— Ты займешься этим или я? — продолжал он, убирая челку, свисавшую на глаза.
Харальд, несмотря на то, что они работали вместе уже полтора года, все еще не знал, что она скажет. Без сомнения, он удивителен во всех отношениях. У него был энтузиазм, много энергии, настолько, что после работы он еще и отправлялся в спортзал. Дети обожали его, и хотя он не был профессиональным педагогом, нельзя было не признать, что его помощь в работе неоценима. И все же она колебалась.
— Все в порядке, — сказала она и направилась к ним. — Я все сделаю.
Она ничего не могла с собой поделать. Неважно, насколько политкорректен человек. Как бы ни пропагандировали равноправие полов и то, что когда-нибудь на Земле воцарится мир, было просто невозможно отрицать, что Харальд — мужчина, и что, с некоторыми исключениями, только мужчины могли приставать к детям.
— Нет, не Анжела, — закричала Сири, которая не взлюбила ее с самого первого дня в садике. — Мне Харальд поможет. — С другой стороны, она и сама никогда не любила Сири.
— Ну, я могу пойти с ней, — Харальд посадил ее на плечи, как будто далеко не самая худая девочка ничего не весила.
— Нет, я пойду с ней. Мне самой надо сходить в туалет, — солгала она и сняла протестующую Сири с плеч Харальда.
Никто не мог упрекнуть ее в том, что она не знает, о чем говорит. Во всяком случае, не после событий с Кристером. А она работала с ним больше пяти лет. Дети очень любили его все эти годы, а у него всегда было достаточно сил, чтобы в любой момент вытащить гитару и спеть песню или почитать вслух книгу на случай, если не мог придумать свою собственную историю. Именно он подвергал детей таким ужасным вещам, что она до сих пор не могла оправиться.
Тогда некоторые коллеги по секрету говорили, что никогда бы не подумали о нем такое. И каждый раз она защищала его, а в некоторых случаях заходила так далеко, что у нее случался конфликт с таким человеком.
Никогда больше! Так пообещала она себе после того случая. Никогда больше она не будет ходить и помалкивать, не имея и малейшего понятия о том, чему подвергаются дети. Вот почему она старалась как можно меньше оставлять Харальда наедине с детьми. Не афишируя этого, она всегда следила за тем, чтобы она сама или кто-то другой из коллектива тоже присутствовали там.
Харальд, конечно же, не понимал, в чем дело, а однажды на собрании дошел до того, что спросил прямо. Но она упрямо отрицала, что это как-то связано с тем, что он мужчина. Вместо этого она сослалась на свое понимание учебной программы, в которой говорилось, что дети всегда должны иметь доступ по крайней мере к одному сотруднику с педагогическим образованием, и до тех пор, пока он не получил его, с этим ничего не поделаешь.
Как она и предполагала, Сири отказалась писать. Но чтобы избежать катастрофы на площадке, она заставила ее сидеть на горшке до тех пор, пока девочка больше не могла терпеть и в конце концов сделала свои дела. На это ушло шестнадцать минут, что во всех отношениях было слишком много. Она не могла объяснить почему, но ноющее ощущение того, что она совершенно неправильно расставила приоритеты, становилось все сильнее с каждым шагом, который она делала назад к игровой площадке.
Кроме того, не было возможности поторопиться. Только Сири из всех детей за все эти годы была единственной, кого она никогда не могла поднять на руки без громких протестов. Так что пришлось идти черепашьим шагом.
Казалось, прошла вечность, когда с бешено колотящимся сердцем она подошла к площадке. Сири мгновенно отпустила ее руку и убежала играть с Квентином и Новой, которые собрали кучу камешков и теперь были заняты тем, чтобы выложить их в линию.
Еще дальше она увидела Харальда, играющего в пятнашки с Сэмюэлем, Рубеном, Лизен и Соней, а рядом с качелями сидели Эбба, Альва, Ники и Виктор. Она заметила рыжую макушку Винсента, который шел по пешеходному мостику к крошечной копии башни Чернан, чтобы прокатиться с горки. И там же сидел в песочнице Мелвин.
На первый взгляд все было хорошо и спокойно, даже спокойнее, чем обычно. И все же какой-то сигнал тревоги звучал так громко у нее в голове, что невозможно было ясно мыслить.
На скамейке, где сидел человек с рюкзаком, теперь устроились две мамы с колясками, такими дорогими, что на них могла бы прокормиться целая деревня в Африке. Но кого там не было? Кто пропал? Кого-то точно не хватало, она была в этом уверена. Каждая клеточка ее тела кричала ей, что сейчас случится что-то ужасное.
Эстер. Неужели нигде не видно Эстер? Она почти всегда играла с Лизен, но сейчас Лизен была с Соней и ждала, когда Харальд запятнает Рубена и Сэмюэля.
— Харальд, — крикнула она голосом, уже потерявшим всякую надежду.
— Ты не видел Эстер?
— Эстер? — Харальд ответил растерянным взглядом и посмотрел по сторонам.
— Да, Эстер Ландгрен в желтой куртке и синих колготках, — сказала она, хотя была уверена, что он знает.
— Она играла с нами в пятнашки, и должна была убежать и спрятаться.
—
— Я не знаю.
— Не знаешь?
— Нет, я стоял с закрытыми глаза и считал до двадцати. Но она наверняка где-то здесь.
— Она
— Может, в башне. Ты проверила башню? Иногда они там прячутся.
Нет, она не заглядывала в башню, и по дороге туда даже не могла заставить себя надеяться найти девочку. Она уже сдалась и представляла себе одну ужасную сцену за другой. И все же разрыдалась, когда через несколько секунд заглянула в одно из окошек башни и увидела то, чего и ожидала.
Она больше не могла удержаться на ногах, и села прямо на песок. Она даже не могла ответить Харальду, когда он крикнул, что собирается поискать за пределами площадки, чтобы проверить, не стоит ли она и не прячется за каким-нибудь деревом.
И конечно, было много мест, где нужно искать, прежде чем они будут в полной уверенности. Потом вызовут полицию, и та тоже начнет поиски. Но все это скорее для видимости. Чтобы иметь возможность снять с себя ответственность и сказать, что они сделали все, что могли. Все уже бесполезно, ведь то, что ни при каких обстоятельствах не должно было случиться, случилось только что.
Опять.
Они посмотрели на нее. Она видела, что они смотрели, почти пялились, несмотря на то, что делали все, чтобы не показывать виду. В некотором смысле это было не так уж странно, учитывая, что она никогда не пользовалась косметикой, разве что помадой, если была на свадьбе или на каком-то большом празднике.
Но никто ничего не сказал. Они все просто сидели и ждали, когда начнется собрание, прихлебывая кофе из чашек, как будто пошли в поход, а почти остывший кофе был раскаленным. И она их понимала. Что они могут сказать? Хотя у них имелись подозрения о том, что скрывалось под слоями тонального крема и пудры, они могли только помалкивать.
Это был первый раз, когда Хампус ударил ее. Но это далеко не первый раз, когда он поднял на нее руку, а в последний момент выместил свою злобу на ближайшем предмете мебели или на том, что попалось на пути.
На этот раз его сжатый кулак проделал весь путь по воздуху без каких-либо помех, и она каким-то болезненным образом почувствовала облегчение, своего рода благодарность за то, что он наконец перешел черту, и ничто в мире не могло это изменить.
Она уходила от него столько раз, что невозможно было сосчитать. Но он никогда не воспринимал это иначе, чем пустые угрозы, которыми в общем-то это и было. Потому что, несмотря на все проблемы и все дерьмо, какая-то ее часть все еще любила его. Но это было тогда. Теперь все по-другому.
Как она и ожидала, он пришел со своими навязчивыми мольбами о прощении и обещаниями, что это никогда больше не повторится. Не говоря уже о его жалких утверждениях, что уровень сахара в крови упал до минуса после всех трудов с газоном и что он плохо себя чувствовал в последнее время из-за того, что она отвергла его. Это в некотором роде делало ее тоже виноватой. Этот танец они исполняли вдвоем и прочее, бла-бла-бла.
Он мог говорить все что хотел. Но это не имело значения. Это конец. Наконец-то все закончилось, черт возьми.
— Ирен?
Лилья посмотрела на Тувессон, которая стояла лицом к ней.
— Ты в порядке?
— Да, ты все время об этом спрашиваешь. Почему я должна быть не в порядке? — Только теперь она заметила, что остальные члены команды тоже смотрят на нее, даже не пытаясь скрыть этого.
— Ты как будто… не здесь. У тебя точно ничего не случилось?
— Нет, что могло случиться?
— Я не знаю. Но думаю, что тебе, может быть, тяжело из-за нападок Зиверта Ландертца в газетах.
— О, меня это нисколько не волнует.
— О̕кей, это хорошо. Конечно, это всего лишь пустые угрозы, но если тебя будет что-то беспокоить, не стесняйся просить о помощи, хорошо? — Тувессон повернулась к остальным. — На чем мы остановились?
— Осмотр места преступления в «Ика Макси», — сказал Муландер и повернулся к Лилье. — Установлено, что преступник скрылся через служебный вход и уехал на велосипеде.
— Я в курсе, — солгала Лилья и допила кофе.
— А что у нас есть на убитого Леннарта Андерссона? — спросила Тувессон.
— Не более того, что он был разведен, занимался спортом и, похоже, интересовался генеалогией, — сказал Утес. — Я разговаривал с его бывшей женой, которая не может прийти в себя от шока. По ее словам, он был одним из лучших людей, которых она знала.
Тувессон кивнула.
— Какие-то новые теории о том, какой мотив здесь может быть? Кроме того, что кто-то решил положить начало расовой войне, как предположил Фабиан.
— Нет, пока новых идей нет. Но бывшая жена дала мне список всех его друзей и знакомых, который я сейчас прорабатываю. Помимо этого, я запросил все записи с камер слежения за неделю до убийства, и, надеюсь, они смогут что-нибудь дать.
— Ладно. Давайте перейдем к Вессман и скрытым веб-камерам, которые, как я понимаю, были найдены и в других квартирах. — Тувессон подошла к доске, где освободила место для еще нескольких жертв рядом с фотографиями и заметками о Молли Вессман.
— Да, пока я нашел еще четырех женщин, которые находятся под наблюдением, — сказал Фабиан, стараясь не обращать внимания на Муландера, который сразу стал смотреть в его сторону, как только он открыл рот. — Если верить Лине Парнеруд из «Фиберболагет AB», за время ее работы в компании Христофор Коморовски тянул кабели по двенадцати разным адресам. Сколько квартир у него было до этого, можно только догадываться.
— А эти четверо, у них камеры тоже в ванной и в спальне?
— Ответ «да», — сказал Муландер, наконец перестав смотреть на него.
— И как дела с их квартирами, ты ими занимаешься?
— Типа того. Я еще не был у них.
— Почему не был? — спросила Лилья, наливая кофе в свою чашку.
— Во-первых, я думаю, что мы можем предположить, в данном случае речь идет о таком же расположении и моделях камеры, что и в квартире Вессман.
— А во-вторых?
— Этот вопрос я переадресую господину Риску, потому что именно он недвусмысленно попросил меня пока оставить камеры нетронутыми. — Муландер снова повернулся к Фабиану. — Ты можешь быть абсолютно спокоен. Я полностью с тобой согласен. Иногда не стоит будить медведя в берлоге. — Он улыбнулся и едва заметно подмигнул одним глазом.
— Я спокоен, согласен ты со мной или нет. — Фабиан ответил на взгляд Муландера, однако не удостоил вниманием его улыбку, после чего повернулся к остальным. — Боюсь, он поймет, что мы напали на его след, если мы начнем снимать и осматривать все его камеры.
— Это правда, — сказала Тувессон. — Но что говорят об этом эти четыре женщины?
— По крайней мере, я знаю, что я бы сказала, — заметила Лилья.
— Одна из них переехала жить в гостиницу, а другая решила навестить родителей в Бостаде, пока все это не закончится. Две остальные согласились делать вид, что все в порядке.
— Как можно жить, зная, что у тебя в спальне есть камера наблюдения?
— Да, хороший вопрос. Но они обещали сделать попытку, а я со своей стороны пообещал им полицейскую защиту.
— Хорошо, — вздохнула Тувессон и повернулась к Муландеру. — Тогда возникает вопрос, как обстоят дела с камерами Вессман, ибо, я так понимаю, их ты уже начал исследовать.
— Это абсолютно верно, и я должен сказать, что в значительной степени впечатлен этим Коморовски, если это, конечно, он спроектировал и установил их.
— А сервер, или куда там камеры посылают изображения, вы уже нашли его?
— Нет, — Муландер широко улыбнулся. — И именно по этой причине я так впечатлен. Как вы, возможно, знаете, большинство веб-камер созданы на основе USB, что подразумевает наличие процессора и небольшого количества электроники для преобразования данных, и только после этого информация может быть передана по обычному сетевому кабелю. Даже просто получить питание для самой камеры — не самая простая задача, учитывая, что стандарт IEEE802.3 at PoE + не позволяет выдавать больше 25 Вт.
— Ингвар, пожалуйста, ближе к делу.
— Извини, последнее было лишь небольшим отступлением. В остальном я уже близок к главному: один и тот же процессор запрограммирован как для создания VPN-туннеля, так и для TOR-роутера. Умно, правда?
Тувессон обменялась взглядами с остальными.
— Кто-нибудь понимает, о чем он говорит?
— На самом деле, все не так уж и сложно. VPN-туннель — это информационный канал, который шифрует все передаваемые через него данные, что делает невозможным доступ посторонних к контенту. Проблема в том, что адрес отправителя и адрес получателя в начале и конце туннеля не анонимны и могут отслеживаться определенным программным обеспечением. По этой причине я добавил в цепочку один так называемый TOR-роутер, или «луковый маршрутизатор», как он на самом деле называется. Он анонимизирует как отправителя, так и получателя, заставляя информацию как бы прыгать туда-сюда на куче различных прокси-серверов. Таким образом он не только позаботился о том, чтобы заблокировать контент от любопытных, но и сделал все, чтобы невозможно было отследить его самого.
— Значит, единственное, к чему ты пришел, — это то, что мы не можем продвинуться дальше.
— Так тоже можно сказать.
Тувессон не могла скрыть своего раздражения.
— А что насчет татуировки? У кого-нибудь из других женщин есть подобная?
— Нет, — сказал Фабиан.
— Это означает, что мы должны отбросить теорию о том, что Христофор Коморовски и Колумб — это один и тот же человек.
— Не слишком ли это преждевременно?
Тувессон пожала плечами.
— Насколько я могу судить, между ними нет никакой связи.
— Точно нет? — спросил Фабиан. — У нас есть один человек, который устанавливает скрытые веб-камеры в квартирах одиноких женщин, и есть другой, который действует в мире свингеров и делает татуировки женщинам, маркируя их как скот после того, как позанимался с ними сексом. Я бы сказал, точки соприкосновения есть.
— По-моему, один больше похож на любителя подглядывать, а другой — на любителя попрактиковать.
— Может, и так. В то же время есть бесчисленное множество примеров, когда любителю подглядывать надоело просто сидеть и смотреть и захотелось действовать и принимать участие. Кроме того, у нас есть то, как он себя называет. Я знаю, это звучит неправдоподобно, но вслушайтесь:
— Почему нет? — спросила Лилья.
— Потому что я думаю, мы можем предположить, что Колумб — это прозвище, которое он дал сам себе, и как только человек делает такое, он начинает думать, сознательно или бессознательно, будто это должно что-то значить.
— Ладно, давай пока оставим эту версию в разработке. У тебя ведь есть в списке и другие женщины, — сказала Тувессон. — Обязательно свяжись с ними как можно скорее. Вполне возможно, кто-то из них тоже имеет такую татуировку.
— Но есть одна вещь, которую я не понимаю во всем этом, — это первое, что сказал Утес за долгое время, и остальные повернулись к нему, как будто забыли до этого, что он вообще был в кабинете. — Какой мотив? — продолжал он. — Допустим, это один и тот же человек. Но каков же мотив? — Он встретился взглядом с каждым из команды. — Он держит под наблюдением несколько квартир одиноких женщин. Пока что я еще понимаю что-то. Большинство из них, как мы знаем, в возрасте от двадцати до сорока лет, и все, кажется, выглядят достаточно хорошо. Никаких толстых дурочек, одни «настоящие бриллианты», как сказал бы мой отец. Здесь тоже ничего странного. И в то же время, если мы собираемся перейти к теории Фабиана, он действует в мире свингеров, где, если верить слухам, женщины становятся в очередь, чтобы заняться с ним сексом и получить его печать на муфте. Я никогда не слышал ни о чем подобном, но чего только не бывает в мире, так что возможно и это. Но вот тут-то я и не могу ничего понять. Зачем убивать Молли Вессман?
— А разве они не должны были принадлежать только ему? — спросила Лилья. — Поэтому он и оставляет на них метки.
Фабиан кивнул, хотя и чувствовал, что Утес проясняет самое слабое звено цепи мотивов.
— Именно поэтому он и следит за ними, — сказал Муландер. — Чтобы убедиться, что они ведут себя как надо.
— Но в таком случае, они все должны быть помечены, а не только Вессман, — сказал Утес.
Фабиан кивнул. Утес прав. Как бы они ни рассматривали этот мотив, все равно что-то да не сходилось. С другой стороны, не всегда логика лежала в основе мотивов преступника. Скорее наоборот, в его действиях часто ее просто не было.
— И кстати, — продолжал Утес. Мне трудно себе это представить, что Вессман была первой и пока что единственной, кто изменил ему. Особенно учитывая, сколько их на самом деле, если считать, что числа — это нумерация.
— Или… — сказала Тувессон, но замолчала, когда завибрировал мобильный Муландера и привлек его внимание.
— Или что? — спросил Утес.
— Она просто оказалась первой, кого мы нашли.
— Здравствуйте! Подождите!
Фабиан услышал голос где-то вдалеке, но предпочел продолжить путь через парковку полицейского участка. Коса только что согласился встретиться, чтобы просмотреть все записи за последние несколько лет о женщинах, у которых не было признаков насильственной смерти. Конечно, он никогда не признается, что допустил ошибку или случайно пропустил что-то. Но его коллега Арне Грувессон имел, по словам того же Косы, привычку пропускать самые очевидные вещи.
— Эй, вы можете подождать минутку?
Фабиан, который только что открыл водительскую дверь, обернулся и увидел, как мужчина торопливо пересекает стоянку.
— Я понимаю, что вы очень заняты. Но это займет всего несколько минут.
— Извините, у меня нет соединительных кабелей, если это то, что вам нужно, — сказал Фабиан, прежде чем понял, что узнает мужчину.
— Здравствуйте, мы встречались вчера. Аксель Шернстрем, сосед Эрика Якобсена.
— Да, я помню, — Фабиан пожал руку мужчине, которого видел вчера в тренировочной одежде и кепке, а не как сейчас — в костюме и галстуке. — В чем дело? Я, честно говоря, спешу на встречу.
— Постараюсь быть кратким, — сказал Шернстрем, переводя дыхание. — Я вам вчера много чего сказал. Насчет Эрика, — он поправил галстук, хотя с ним было все в порядке. — Я даже не знаю, как лучше объяснить это, но сегодня ночью я понял, что, возможно, мне следует немного скорректировать то, что я сказал вчера.
Фабиан кивнул, хотя и не помнил, что вчера сказал этот человек.
— Как вы, наверное, помните, я сказал много хорошего о нем, и он действительно во многих отношениях совершенно удивительный человек с неиссякаемой энергией.
— Извините, но что вы на самом деле хотите сказать?
—
— Ну, я уверен, что это правда, но, как я уже сказал…
— А когда дело касается Эрика, я бы сказал, что цена очень, очень высока.
— В каком смысле?
— Как же мне объяснить? Ты понимаешь это не сразу. Сначала вообще не думаешь об этом. Все почти как обычно, только немного лучше и немного веселее. Ну вы знаете, немного больше возможностей, более дорогие вещи, и единственное, о чем размышляешь, — почему ты вообще так долго ждал, чтобы начать наслаждаться жизнью. Но тогда уже слишком поздно. Вы просто еще этого не поняли.
Фабиан понятия не имел, к чему клонит этот человек со своими рассуждениями. Больше всего ему хотелось прервать его, поблагодарить за разговор и пожелать удачи в жизни.
— Вы знаете, как делает кукушка? — продолжал Шернстрем, не дожидаясь ответа. — Самка пользуется возможностью подкинуть яйцо в чужое гнездо, когда его обитатели улетели за едой, она проклевывает дырки и съедает одно из чужих яиц, чтобы было незаметно, что появилось новое — ее собственное.
— Да, я знаю. Но я не понимаю, к чему это все…
— Эрик делает так же. Точно так же, как этот маленький кукушонок, он обязательно вылупляется на несколько дней раньше других, чтобы у него было время вырасти и стать крупнее остальных. Но никто ничего не замечает. Пока он не выпихивает всех остальных птенцов из гнезда, и вот тогда приходит время.
Фабиан кивнул.
— Хорошо, так вот что вы хотели сказать?
Шернстрем кивнул.
— Теперь я в курсе. Спасибо. — Фабиан пожал ему руку и сел на водительское сиденье. Он опоздал уже на пять минут, и пройдет не меньше четверти часа, прежде чем он прибудет в лабораторию судмедэкспертизы, чтобы получить нагоняй от Косы.
Он вставил ключ в замок зажигания, повернул его и потянулся к двери, чтобы закрыть ее. Но Шернстрем стоял на пути.
— Извините, если бы вы немного подвинулись, чтобы я мог…
— Что касается меня, то он перешел черту, когда начал флиртовать с моей женой.
— Да, звучит не так уж весело. Но вы меня извините, я опаздываю.
— А Эрик не из тех, кто довольствуется какими-то тайными взглядами, — продолжал Шернстрем, не обращая никакого внимания на то, как нервничает его собеседник. — Это становится все более открытым, как будто я или его жена не присутствуем в той же комнате. В то же время он стал подтрунивать надо мной, что я набрал вес и что никогда не покупал цветы моей прекрасной жене, а просто принимал ее как данность. — Он покачал головой. — Единственное, что я мог сделать, — это посмеяться в ответ и поднять свой бокал. Не хочется портить прекрасную обстановку, когда вас пригласили на ужин и все такое.
— Да, это точно, — Фабиан понял, что Шернстрем не уйдет, пока не закончит, поэтому заглушил двигатель.
— Проблема в том, что Эмили приняла все это близко к сердцу. Она восприняла всерьез его подхалимство, и всего за несколько месяцев он сумел заставить ее смотреть на него именно так, как ему нужно было, видимо такого отношения ему не хватало многие годы.
— Вы пытались поговорить с ним и рассказать, что чувствуете? Дать ему понять, что так не стоит себя вести.
Шернстрем рассмеялся и покачал головой.
— С Эриком невозможно поговорить в таком ключе. Он сменит тему, вывернется и ты слова не успеешь подобрать, как уже сидишь голышом в его сауне с пивом в руке и планируешь совместный отпуск. — Он замолчал, словно собираясь с силами, чтобы продолжить. — Но в конце концов я поговорил об этом с Эмили, и она заявила, что он ее нисколько не интересует. Как и я, она считала его слишком вульгарным и безвкусным. А я, по своей глупости, поверил ей. Понимаю, что был наивен, а через месяц увидел, как… Это было за ужином у нас дома. Там были только я, Эмили, Эрик и его жена. Мы обсуждали расстрел Усамы бен Ладена, когда я обнаружил, что его нога находится между ног… у моей жены. — Он снова сглотнул, но ему все труднее было бороться со своими эмоциями. — А он сидит и делает вид, что ничего не происходит. Черт побери.
— Может, вам стоит поговорить с кем-то об этом.
— Да. Да, наверное, стоит. Но я, честно говоря, не знаю, чем бы это могло помочь. Это же не я сделал что-то плохое.
— А вы не думали переехать?
— Миллионы раз. Но Эмили отказывается.
— Я имею в виду переехать, ну, уйти от жены.
Шернстрем встретился с Фабианом взглядом.
— Возможно, у нас все не так уж хорошо прямо сейчас, но у нас двое детей, ипотека и целая жизнь вместе, и где-то внутри себя я еще надеюсь, что все будет хорошо. Через несколько дней я просмотрел ее мобильный телефон. К моему удивлению, они обсуждали в сообщениях только детей и ужины, на которые я тоже был приглашен. Никакой переписки по электронной почте я вообще не нашел.
— А что же вы нашли?
— Фотографию. Ту, что отличалась от всех остальных. Сначала я не понял, что это. Она была не похожа на другие, пока до меня не дошло, что это крупный план лобка… Лобка Эмили, который, к тому же, был выбрит и на нем была татуировка.
Ассар Сканос открыл рюкзак, достал две бутылки с водой и поставил их рядом с девочкой. Это была она. Он был уверен, что это она. Про которую голоса сказали, что она не заслуживает ничего хорошего. И он мог делать с ней все, что хотел.
Но он был добрым человеком, это точно, и он хотел быть добр к ней тоже. По крайней мере во время самого акта. Конечно, она тоже получила бы удовольствие. Потом… Потом будет потом.
Кровь. Он не любил кровь. Она потекла из раны у нее над ухом и засохла. Но не так много, чтобы кто-то заметил это. Все просто отворачивались или не отрывались от своих телефонов, думая, что он обычный отец, который несет уставшую дочь.
На самом деле он не хотел ее ударить. Он ненавидел драться. Но она царапалась и кричала, действительно кричала, так громко, что у него заболели уши. Он не хотел ударить так сильно. Он никогда этого не хотел, но почти всегда именно так и получалось.
Наручные часы, подаренные ему Игорем, так сильно ударили ее в висок, что она все еще была без сознания. Во всем виноваты часы. Не он. Он любил детей и предпочитал играть с ними, когда они были в сознании.
Он достал пластмассовую миску и вылил в нее всю воду из одной бутылки. Потом открыл самое дальнее отделение рюкзака и нащупал насадку емкости с жидким мылом.
Лаванда — лучший аромат на свете. Ничто другое не пахло так хорошо, и он сразу почувствовал себя намного спокойнее от ароматной пены в миске, и тщательно и методично вымыл руки, палец за пальцем, ноготь за ногтем. Он хотел быть чистым, таким чистым, насколько это было возможно. В конце концов, она же была девственницей, и ничего чище этого не было.
Он всегда так считал. Но никому не говорил об этом. Это был его маленький секрет. С того самого раза в душевой, с тех пор он вел себя хорошо и боролся. Многие сказали, что он молодец, а он делал вид, что согласен со всеми в том, насколько неправильной и запретной была его похоть. Как будто сексуальное желание может быть неправильным. Как будто оно было намного хуже, чем желание есть мясо или отправиться на другой конец земного шара в отпуск.
Но все это уже не имело значения. Теперь голоса наконец сказали ему перестать притворяться. Они сказали то, что он знал давным-давно. Хотя на этот раз они звучали по-другому, говорили медленнее, чем обычно, и почти никогда не ссорились друг с другом. Но они были на его стороне, да, были. В отличие от всех болтливых психологов.
Они сказали, что девочка только его. Его, его, его. Она появилась в этом мире только для того, чтобы угодить ему, и как только все будет сделано, она будет уже использованной, такой, как самый красивый цветок, который был сорван на лугу и увял в вазе.
Он поспешил уйти как можно дальше от игровой площадки. Подальше от всех этих глупых людей, которые хотели забрать то, что принадлежало ему. Но деревья в парке, а может быть, это были гравийные дорожки, снова сбили его с толку, и вскоре все закружилось у него перед глазами и поменялось местами.
Только когда он осмелился остановиться и поднять глаза, он увидел Чернан, которая возвышалась над всем остальным. И тут Ассар наконец понял, где находится. О, как он любил эту старую башню, которая заставляла все вокруг перестать вращаться.
Он ослабил ремень, расстегнул ширинку, спустил брюки и трусы.
До сих пор желание не перешло в возбуждение. Он даже не видел
Он понятия не имел, куда отправится, но знал, что, как и несколько дней назад, все как-то устроится. Он внезапно оказался на лестнице вниз в город и так устал нести девочку, что чуть не споткнулся на ступеньках. Но все же смог спуститься до самого первого открытого участка.
После этого он продолжил спуск к другому участку, но был вынужден снова подняться, когда несколько человек в костюмах и строительных шлемах показались у него на пути и дружно уставились на него. Идиоты. Если бы не девочка, они бы точно познакомились с его маленьким ножом.
По пути наверх он несколько раз чуть не уронил ее, настолько он устал. Ему пришлось остановиться и перевести дух перед последней лестницей. Именно тогда он увидел, что одна из тех дверей, которые всегда были заперты, приоткрыта.
Может быть, ее открыли те люди в строительных касках, он не знал. По крайней мере, никто не видел, как он вошел туда с девочкой на руках и спрятался за грудой мебели и картонных коробок. Вскоре после этого он услышал, как кто-то вошел, взял что-то и снова исчез.
Сам он прошел в здание и, преодолев круглую лестницу, оказался в какой-то грязной комнате с высоким полотком, стенами из красного кирпича и окном, из которого был виден весь город. Он чувствовал себя королем.
Ассар схватил миску с водой, зажал ее между ног и смыл мыло. Это было так приятно и волнующе, как он и ожидал, и как только он обсушил своего дружка на воздухе, тот стал не просто идеально чистым, но и достаточно твердым, чтобы выполнить то, чего он так долго ждал.
Теперь оставалось только подготовить девочку.
То, что Эрик Якобсен на самом деле был тем знаменитым Колумбом, казалось дурной шуткой. Это просто невозможно. Он вовсе не производил впечатления секс-гиганта, который заставлял женщин умирать от наслаждения и соглашаться на татуировку. Но не было никаких сомнений в том, что татуировка, которую увидел у своей жены его сосед Аксель Шернстрем, была такой же, как у Молли Вессман, но цифры были другие: 103.
Он поставил машину возле дома в Лароде и обратил внимание, что ни «Лексуса», ни красного «Ламборджини» не было. Но по словам Муландера, мобильный Якобсена находился у него дома и, кроме того, за последние полчаса он дважды звонил жене Акселя Шернстрема, Эмили.
Во время своего последнего визита он не успел воспользоваться дверным молотком. Теперь же его звук прозвучал на удивление громко и заставил Фабиана слегка отступить назад и инстинктивно нащупать в кармане куртки наручники.
Но вместо Якобсена дверь открыл светловолосый мальчик лет десяти, а из дома послышалась «Take Me Out» группы Franz Ferdinand.
— Привет, меня зовут Фабиан Риск. А как тебя зовут?
— Рутгер.
— Твой отец, он случайно не дома?
— Нет.
— Рутик, твоя очередь! — крикнул кто-то, когда музыка наконец смолкла.
— Да? Тогда где же он? Я имею в виду твоего отца.
Мальчик пожал плечами.
— На работе или где-нибудь еще.
— А твоя мама? Может быть, я могу с ней поговорить?
— Ее тоже нет дома.
— Руууутик! Или я снова начну играть!
— Нет, теперь моя очередь!
— Ты случайно не знаешь, когда кто-нибудь из родителей вернется домой?
— Нет, но сейчас мне нужно вернуться к другу.
— Я понимаю. Ничего, если я войду и подожду твоего отца?
Рутгер задумался и, казалось, не знал, что ответить, когда «I Love Rock ‘n’ Roll» с Джоан Джетт и «The Blackhearts» началась с гитарного аккомпанемента, который полностью уничтожил ее.
— Сейчас моя очередь! — Он исчез в доме, оставив дверь открытой.
Может быть, Якобсен все-таки был дома. Может быть, его сын просто был так поглощен видеоигрой со своим приятелем, что не заметил, как отец вернулся домой. В конце концов, мобильный же был в доме, и меньше получаса назад с него был совершен звонок жене соседа.
Он закрыл за собой дверь и оглядел прихожую, в которой обувь и одежда валялись прямо на полу. Фабиан снял ботинки, аккуратно поставил у стены и прошел в гостиную, такую большую, что она была поделена на несколько разных зон.
Рядом с камином лежало несколько больших кожаных подушек, разбросанных по полу. Чуть поодаль рядом с кухней стоял длинный обеденный стол с семью лампами, свисавшими с потолка.
В другом конце комнаты располагалась диванная группа, состоящая из двух угловых диванов, которые образовывали букву «U» перед развернутым экраном, на котором проектор на потолке демонстрировал «Guitar Hero», в то время как акустическая система гремела песней Джоан Джетт, которая уже заканчивалась, когда друг Рутгера слишком сильно нажал не на ту струнную кнопку.
Он слышал об этой игре, но никогда не понимал, почему считалось так весело нажимать на пластиковые кнопки в такт нескольким кошмарным рок-композициям. Тем не менее, он не смог удержаться, чтобы не подойти поближе.
У Рутгера получалось значительно лучше, чем у его напарника, и когда он взял в руки пластмассовую гитару и запустил «Message In a Bottle», его пальцы стали стучать по кнопкам так сильно и ловко, как будто речь шла о жизни и смерти, так что Фабиану даже захотелось попробовать. Но тут его взгляд упал на телефон, который лежал на диване среди всех проводов и пультов управления. Экран загорелся, так как было получено сообщение.
В том, что у Рутгера был свой телефон, не было ничего странного. Что это к тому же был последний айфон 4, который был совсем не дешевым удовольствием, тоже не было так уж удивительно. Нет, его внимание привлекло то, что на экране появилось изображение жены Якобсена.
— Рутгер, это твой телефон?
— Нет, это папин, — сказал Рутгер, не пропуская ни единого удара по клавишам.
— Мне показалось, ты сказал, что его нет дома. — Фабиан достал телефон и прочитал сообщение.
— А его и нет.
— Ладно, значит, это ты недавно звонил матери Вильгельма?
Рутгер перестал играть и обернулся.
— Откуда вы знаете? Вилле, это ты настучал? — Он повернулся к другому мальчику, сидевшему рядом на диване.
— Не смотри на меня. Я ничего не говорил.
Рутгер снова обернулся к Фабиану, в это время песня «Police» появилась на экране позади него.
— Это папа вас послал? Слушайте. Мой телефон сломан, и мне просто пришлось одолжить папин, чтобы позвать сюда Вилле.
— Тебе не о чем беспокоиться, — Фабиан поднял руки. — Твой папа не посылал меня сюда, чтобы шпионить. Как я уже сказал, я пришел, чтобы увидеться с ним.
— Я не копался в нем и обещаю положить его обратно в папин кабинет, где он заряжался.
— Да все в порядке, я никому ничего не скажу.
Рутгер выдохнул и передал гитару Вильгельму.
— Твоя очередь.
— Я не понимаю, — сказал Вильгельм, поправляя ремень так, чтобы гитара висела на нужной высоте. — Если вы пришли к его папе, тогда что вы здесь делаете, если знаете, что его нет дома?
— Точно, зачем вы здесь на самом деле? — спросил Рутгер.
— Видите это? — Фабиан протянул ему полицейское удостоверение.
— Вы полицейский?
Фабиан кивнул.
— Ух ты! Смотри, — Рутгер передал удостоверение своему другу. — И что, вы вроде как расследуете преступление?
— Да, можно сказать и так.
— Какое преступление? — спросил Вильгельм. — Кого-то убили?
— К сожалению, я не имею права рассказывать.
— А что вы хотели от моего отца?
— Я надеялся, он поможет мне кое-что прояснить. Но теперь, может быть, вы мне поможете?
Рутгер просиял.
— Что вы хотите, чтобы мы сделали?
Фабиан протянул ему сотовый.
— Прежде всего, мы должны, как ты и говорил, положить его на место. Мы же не хотим, чтобы твой отец пришел домой и обнаружил, что телефон полностью разрядился. Не могли бы вы показать мне его кабинет?
— О̕кей. — Рутгер перепрыгнул через спинку дивана, словно это была полоса препятствий, и побежал к винтовой лестнице.
Фабиан спустился за ним на нижний этаж и прошел мимо спа-зоны с шезлонгами, сауной и раздвижными стеклянными дверьми, выходящими к бассейну на улице. Через несколько дверей и короткий коридор Рутгер остановился и повернулся к нему.
— Но вы должны пообещать не рассказывать, что у меня есть ключ.
— Обещаю.
Рутгер достал из кармана небольшую связку ключей, нашел нужный и повернулся к одной из дверей. Он вставил ключ в замок. Фабиан заметил, что это был настоящий замок, такой, какой обычно устанавливали на входную дверь.
— Подожди, Рутик, — вдруг сказал Вильгельм, когда Рутгер уже собирался повернуть ключ. — А что, если подозревают твоего отца?
Рутгер повернулся к Фабиану.
— Так это он? Это моего отца в чем-то подозревают?
— Нет, не его. — Фабиан не любил лгать. Особенно детям. Особенно учитывая, что Якобсен уже прошел ту стадию, когда его только начали подозревать, что должно было частично оправдать его ложь. — И как вы, конечно, понимаете, я не могу вдаваться в то, что именно произошло.
Мальчики посмотрели друг на друга, и когда Вильгельм наконец кивнул Рутгеру, тот отпер дверь.
— Спасибо. — Фабиан вошел в комнату. — Идите наверх и продолжайте играть. Я дам вам знать, если мне еще понадобится помощь.
— Или мы подождем здесь, пока он не закончит, — Вильгельм скрестил руки на груди.
— Да ладно, давай лучше пойдем поиграем, — сказал Рутгер и исчез, таща за руку Вильгельма.
— Но, пожалуйста, спустись и дай мне знать, как только кто-нибудь из твоих родителей вернется домой!
— Ладно! — крикнул Рутгер, поднимаясь по винтовой лестнице.
Фабиан зажег две настольные лампы и сразу же обратил внимание, как опрятно и чисто было в кабинете. В отличие от прихожей и гостиной, здесь был идеальный порядок и все вещи, казалось, лежали на своих местах.
В остальном он был снабжен теми предметами, какие обычно бывают в любом домашнем офисе. Письменный стол с компьютерами, архивный шкаф и принтер, книжный шкаф, заполненный книгами, отсортированными по цвету корешков, и обязательные стопки счетов и нераспечатанных конвертов. Единственным, что выбивалось из общей картины, был небольшой верстак, на котором лежали электронные приборы, паяльники и платы.
Он включил компьютер и, как и ожидалось, тот запросил пароль. Он пропустил самые распространенные
Он добавил год, когда Колумб открыл Америку, и ввел
Это слишком просто. Якобсен был умнее. Конечно, это могло оказаться любое слово, случайный ряд цифр, прописных и строчных букв. Здесь решал только случай. Но Якобсен казался гораздо более организованным, так что вряд ли бы позволил случаю решать за него. Напротив, во время поездки он много говорил о том, как важно взять все под контроль и управлять собственной жизнью.
Он посмотрел на символы и задумался. Это может быть правильной комбинацией, а может и нет. Он был уверен только в трех вещах. Если какая-то из букв была заглавной, то она стояла в начале, и если были цифры, то они шли в конце. Так было всегда, когда люди сами придумывали пароли. Он также был убежден, что пароль так или иначе будет связан с Колумбом.
Якобсен с гордостью рассказывал о том, как он основал фирму, и никто не верил в него. Может быть, он рассматривал это как завоевание итальянцем Америки, что Колумб и сделал в 1492 году. Именно тогда он взял на себя управление собственной жизнью и начал править.
Но когда он стал размышлять об этом, то пришел к выводу, что не фирма была главным в жизни Якобсена. Деньги, успех и, прежде всего, возможность подглядывать за незнакомыми женщинами — вот что было главным. Скорее всего, большим событием должен был стать тот момент, когда он стал
Через несколько секунд экран погас, а потом загорелся снова, и на нем появилось изображение картины маслом, а на ней — три корабля, плывущих по морю. Он сразу понял, что это три корабля Колумба — «Нинья», «Пинта» и «Санта-Мария».
Он вошел в систему.
Ассар Сканос достал из рюкзака тканевый сверток, раскатал на столе рядом с девочкой, убедился, что инструменты разложены аккуратно и до них легко дотянуться. Там был секатор, два кухонных ножа разных размеров, шило, топорик и молоток, а также ножовка. Они выглядели пугающе, когда лежали в ряд, это точно, и на самом деле они ему совсем не нравились. Но так как уже многое было сделано, она все равно ничего не почувствует.
Он посмотрел в окно на людей, которые суетились, словно муравьи, далеко внизу. У них даже не было времени остановиться и посмотреть на полицейские машины, которые подъехали с включенными мигалками и остановились на площади.
Что, если они ищут именно его? Может ли такое случиться? Нет, конечно ищут кого-то другого. Они никогда его не найдут. Никогда в жизни. Ему не нужно беспокоиться. Совсем не нужно.
Темно-синие колготки с белыми лошадками соскользнули с девочки под треск маленьких электрических разрядов. Ноги у нее были белые, как перламутр, от чего три синяка под правым коленом были особенно заметны. Почему он не взял ничего, чем бы можно было замазать их?
Платье, тоже с лошадьми, он разрезал и снял с нее. То же самое и с трусиками. Он разрезал с одной стороны вдоль паха, потом с другой, и они исчезли с небольшим рывком.
Если не обращать внимание на синяки, зрелище, открывшееся перед ним, было самым прекрасным из всего, что он видел. Пробудившееся в его теле желание было таким сильным, что, почувствовав его, он понял, что никогда в жизни такого не ощущал. Он хотел войти в нее, и он хотел этого сейчас. Прямо сейчас.
Но это было плохо. Он знал, что все будет плохо и пройдет слишком быстро, если он не возьмет себя в руки. Вместо этого он обхватил его рукой и начал делать движения взад-вперед. Сначала очень спокойно и осторожно. Но вид ее нежной перламутрово-бледной кожи заставил его увеличить темп и сжать его еще сильнее, а дальше он уже не мог остановиться.
Когда он восстановил дыхание, то почувствовал, как дружок опадает, кровь больше не приливает к нему, он даже немного распух от его грубых движений. Мужчина посмотрел в грязное окно и заметил, как подъехала еще одна машина с мигалками и полицейские разошлись в разные стороны.
С помощью секатора он отрезал кусок ткани и использовал его как тряпку, чтобы вытереть ее. Затем он открыл ей рот и насчитал пять теплых влажных вдохов, потом свернул ткань, запихнул получившийся кляп ей в рот и заклеил сверху двумя большими кусками скотча.
Без какой-либо реакции девочка стала дышать через нос тем же спокойным размеренным дыханием. Неужели он действительно ударил ее так сильно, что она впала в какую-то кому? У этого были свои преимущества, но она слишком напоминала ему о смерти, а смерть ему совсем не нравилась. Совсем не нравилась.
Он взял ее правую руку и потянул так, что безжизненное тело повернулось на пол-оборота и ее голова коснулась его. Затем он перевернул ее на живот и потянул за обе руки, пока ее голова не свесилась совершенно свободно за край стола.
Тогда он взял миску с водой, которая пахла лавандовым мылом, и поднес ее к голове девочки. Он держал ее обеими руками, чтобы пролить как можно меньше, опустился на колени и поднял миску так, чтобы ее лицо оказалось в воде.
Пожалуйста, пусть она не впадает в кому. Если это произойдет, то ему придется поторопиться, чтобы успеть все сделать, пока ее тело не остыло и не начало твердеть. Он слышал о таком. Мертвые люди становились твердыми и холодными, а ему не нравилось ни то, ни другое.
Наконец она закашлялась и проснулась, резко дернувшись. Он увидел, как мышцы между ее лопатками напряглись, как два перышка, когда она подняла голову из воды и посмотрела на него.
Он улыбнулся ей своей самой доброй улыбкой, чтобы она поняла, что это было что-то приятное. Что-то, чему она должна радоваться. Но она совсем не выглядела радостной. Хотя он так нежно и аккуратно провел рукой по ее волосам, она умудрилась выплюнуть тряпку и закричать так громко, как только смогла. А он не любил крики.
Совсем нет.
Проведя двадцать минут перед двумя мониторами и просмотрев все папки и файлы, Фабиан не нашел ничего, кроме бухгалтерии, базы клиентов, а также великого множества фотографий самого Якобсена, его семьи и друзей у бассейна и на разных курортах.
Ничего от его альтер эго
Он начал закрывать все открытые окна, решив заняться содержимым полок и шкафов, когда обратил внимание на папку
Там были все файлы с жесткого диска, и именно их он только что просмотрел. Но не файл в списке заставил его обратить внимание на папку, а один из элементов управления среди настроек справа вверху, который отвечал за то, какие файлы должны отображаться для просмотра. Он никогда не думал, что существует такая функция, но, оказывается, такая была.
Он щелкнул в маленьком окне рядом и снова начал прокручивать вниз по списку, который на первый взгляд казался неизменным. Но через несколько минут он заметил папку, которой раньше не было. Она называлась
Он выбрал верхнюю папку с названием
Открылся длинный список вложенных папок, все с номерами. Наугад он выбрал одну из них, в ней были фотографии женщины, которая лежала на кожаном диване. На сосках у нее были зажимы, а на другом снимке она смотрела прямо в камеру, взяв в рот член мужчины, который держал камеру.
В каждой папке оказались фотографии женщин в разных позах. Здесь были все — от азиаток до темнокожих, от блондинок до рыжих. Некоторые были одеты в высокие сапоги до колен, другие — в лакированные и кожаные, но большинство из них были абсолютно голыми. Самого Якобсена на снимках не было, видна была только рука мужчины, натренированный торс и время от времени эрегированный член с татуировкой в виде длинной стрелы.
Все женщины точно были живыми. Некоторые с закрытыми глазами, у других во взгляде видно было тревогу, а у некоторых — еще и страх. Но нигде не было видно кого-то, кто был бы под действием наркотиков или вообще в невменяемом состоянии. Напротив, подавляющее большинство взглядов полны вожделения и безумной похоти.
Их всех объединяла одна фотография. Крупный план обнаженного лобка, только что выбритого и с татуировкой: черточка, пронизанная стрелой, а также число.
Он прокрутил список папок до
Он закрыл окно и открыл папку
Закладки ему так и не удалось найти, но история поиска показала целый ряд сайтов знакомств.
Он выбрал
Не похоже, чтобы он общался с кем-то из них. Однако там были подробные заметки о каждой. Среди прочего он выяснил их точные домашние адреса, была ли это квартира в кооперативе или съемная, кто был владельцем недвижимости и кто входил в правление жилищного кооператива, и, наконец, какое у них было подключение к интернету.
Получалось, именно здесь Якобсен находил своих жертв.
Он вернулся к исходной папке
Логично, именно здесь и обитал Якобсен. Аноним, действия которого невозможно отследить, он был своим среди нелегальных торговцев оружием, торговцев людьми, педофилов и так называемых
Одна из закладок называлась
В верхней части каждого окна указывались имена, такие как
В большинстве окошек комнаты были пусты, так как сейчас только полдень.
Несмотря на плохое качество видео, ему показалось, что он стоит, спрятавшись за занавеской в ее спальне, и прежде чем неприятное чувство брезгливости и стыда стало слишком сильным, он закрыл TOR-браузер и вместо этого открыл папку с надписью
Там был список примерно из пятидесяти вложенных папок, также с именами в названиях. Он прокрутил страницу до папки
Последнее видео было почти двухлетней давности, на нем было видно, как мужчина, одетый только в кожаный жилет, ковбойскую шляпу и с револьвером, висящим на бедре, входил в нее сзади. Все действо производило впечатление очень грубого анального секса.
Чтобы войти в нее как можно глубже, он обхватил ее бедра обеими руками и толкал с такой силой, что револьвер ударялся о нее каждый раз, когда он вводил член. Но Молли, похоже, не казалось, что происходит что-то неприятное. Напротив, чем сильнее и жестче он входил в нее, тем больше удовольствия она получала.
Через некоторое время он вынул из нее член, схватил девушку за волосы одной рукой и рванул к себе, другой рукой вытащил револьвер и приставил к ее виску, а она взяла в рот его член.
Время от времени он насаживал ее голову так сильно, что было видно, как срабатывают ее рвотные рефлексы, и только когда он кончил, то потянул ее за волосы и…
— Что, черт возьми, здесь происходит?
Фабиан повернулся к женщине, стоявшей в дверях и смотревшей то на него, то на бурный секс на мониторе.
Лилья стояла посреди площади Стурторгет и переводила взгляд с одного фасада на другой. То, что мобильный Ассара Сканоса снова заработал, было слишком хорошо, чтобы оказаться правдой. Муландер получил эту новость прямо во время их последнего собрания, после чего они поспешно завершили его и поспешили в путь. Они наконец-то поймают его.
Однако радость была недолгой. Вскоре после этого до них дошла информация об Эстер Ландгрен, которая бесследно исчезла с детской площадки в Слоттсхагене, недалеко от Чернан.
Муландеру удалось локализовать круглую область поиска с центром в восточной части Стурторгета, между зданием «Тригг Ханса» и гостиницей «Элит Отель». Имея радиус более пятидесяти метров, круг простирался от статуи Магнуса Стенбока до самой Чернан, что, в свою очередь, означало, что оба события были слишком близки, чтобы не иметь взаимосвязи.
Конечно, по сравнению с районом поисков на Седеросене это было ничто. И тем не менее, районы в центре города были в этом плане далеко не простыми. Площадь и лестница наверх к башне не представляли никакой проблемы. Помимо небольшой растительности и нескольких укромных уголков, это были относительно открытые пространства, которые двое полицейских могли бы быстро обыскать.
А вот вторая часть круга, в квартале между церковью Святой Марии и аллеей Стремгрэнден, представляла собой реальную проблему. Там располагалось все, от гостиниц, офисов и частных квартир до магазинов, подвалов и внутренних двориков.
Судя по всему, на то, чтобы обыскать все эти места, уйдет несколько часов.
К тому же они не могли использовать все ресурсы для поисков потому, что больше половины всех полицейских были заняты для блокирования и охраны, чтобы он не мог выйти с этого участка. Потому что его арестуют. В этом она не сомневалась. Скорее дело было в том, чему он успеет подвергнуть девочку до этого момента.
По словам Муландера, телефон находился на одном и том же месте в течение последнего часа. Это облегчало организацию поисков. Но это также означало, что он, вероятно, нашел место, где мог воплотить в жизнь свои больные фантазии. Или он просто выбросил его в какой-то мусорный бак, чтобы навести их на ложный след, и на самом деле находился в совершенно другом месте.
— Столько, сколько сможете, — послышался крик Утеса, когда он говорил по мобильному, подходя к булыжной мостовой. — Нет, они нужны мне сейчас, немедленно! — Он закончил разговор и повернулся к Лилье. — У меня есть команда, которая обыскивает оба отеля, и еще одна, которая занимается магазином «Эйч-энд-Эм» и офисами в «Тригг Ханса». Но на это потребуется время.
— Я понимаю. Сколько еще их будет?
— Около десяти. Я подумал, что они могут быть третьей командой, которая займется обыском небольших зданий. Но они прибудут только через полчаса, и даже просто получить доступ ко всем помещениям и внутренним дворам будет настоящим кошмаром.
— Да, Утес, я понимаю, выглядит удручающе, но что делать?
— Что ты думаешь о том, если мы просто возьмем и позвоним ему?
— Что я думаю? Я думаю, он поймет, что мы напали на его след, и что у нас к тому же есть его номер, что заставит его снова отключить телефон, а сейчас, мне кажется, это последнее, чего бы мы хотели. А ты как думаешь?
— Я убежден, что он уже давно понял — мы идем по его следу. Достаточно открыть любую газету. И то, что у нас есть его номер, тоже не так уж странно, учитывая, что он на него же и оформлен. Наоборот странно, что он снова включил его. Это только доказывает, что он абсолютно не в курсе всей ситуации. Конечно, есть риск, что он снова выключит телефон или избавится от него, как только поймет, что это мы. Но это все равно должно дать нам несколько драгоценных секунд с информацией о том, где он может находиться. Кроме того, у нас будет шанс убедить его сдаться.
Лилья кивнула, хотя ей было трудно предвидеть последствия.
— Ладно, давай попробуем. — Не было времени взвешивать все за и против. Если у них есть хоть малейший шанс успеть, пока не стало слишком поздно, они должны были попробовать, и оставалось только надеяться на удачу. — Мы сделаем это у Ингвара, чтобы он смог сделать запись и проанализировать все данные.
Утес кивнул.
— Он уже все приготовил и просто сидит и ждет.
Значит, они уже обсудили это за ее спиной и все решили. Что бы они сделали, если бы она сказала «нет»?
— Вот так, — сказал Муландер, сидевший за пультом управления в фургоне с наушниками на шее и смотревший на один из мониторов, который показывал карту области поисков. — Я подготовил несколько незарегистрированных номеров на случай, если нам придется звонить…
— Что значит незарегистрированных? — перебила Лилья, собиравшаяся сесть на одну из маленьких табуреток, пока Утес закрывал раздвижную дверь за ее спиной.
— Они анонимные и о них нигде нет информации. В то же время, на экране они выглядят как обычные номера, а не как «неизвестный номер». — Он передал гарнитуру Лилье. — Если ты готова, то начинаем.
Услышав первый гудок, Ирен прочистила горло, чтобы убедиться, что все работает. Когда раздался третий гудок, она уже представила, как Ассар Сканос прервал то, что задумал сделать, и теперь размышляет о том, поднять трубку вибрирующего телефона или нет.
—
Муландер отклонил звонок и повернулся к остальным.
— Может, попробуем еще раз? — предложил Утес.
— Нет, не будем, — сказала Лилья.
— Почему нет? Что, если у него просто телефон на бесшумном и он не успел взять трубку?
— Ты знаешь, я готов согласиться с Утесом, — сказал Муландер и кивнул, как бы подчеркивая свою правоту.
— Да? Понятно, — сказала Лилья, подыскивая аргументы, почему это была такая плохая идея. Но она не успела ничего придумать, так как зазвонил телефон. — Это он?
Муландер кивнул и нажал на кнопку ответа.
—
— Ассар, это ты?
—
— Меня зовут Ирен Лилья, и я звоню из…
—
— Я просто хочу узнать, как у тебя дела, и где ты?
—
— Нет, Ассар. Подожди минутку. Почему бы тебе…
—
— Девочка, Ассар. Девочка у тебя?
— Эстер Ландгрен, та, которую ты забрал с детской площадки.
—
— Такая с рыжими волосами и в темно-синих колготках с лошадками.
—
— Но и врать ведь нельзя, верно?
—
— Нет, не ошиблась, и ты прекрасно знаешь, о чем я говорю.
Стало тихо, и слышно было только напряженное дыхание Ассара Сканоса.
— Ассар, послушай меня, дела обстоят так, — она постаралась сделать в меру длинную паузу. — Если выяснится, что ты врешь мне насчет девочки, я позабочусь о том, чтобы тебе целый месяц не разрешали смотреть твои любимые детские фильмы. А о конфетах по субботам можешь вообще забыть.
— Ассар, я тебя слышу. Но ты же понимаешь, что должен отпустить ее.
— Но Ассар, мы же…
Разговор был окончен.
— Честно говоря, я не знаю, с чего начать. Мне не слишком бы хотелось говорить об этом, как вы понимаете. — Каролина Якобсен, в юбке до колен и белой блузке с бантом, поправила темные волосы до плеч, несмотря на то, что они выглядели идеально. — Но Эрик, по сути, никогда не вел себя нормально, когда дело касалось интимности и секса.
Фабиан попытался как можно быстрее выключить оба монитора, когда в кабинет ворвалась жена Якобсена. Но она буквально оторвала его от клавиатуры и стала неотрывно смотреть на Молли Вессман, пока ею жестко овладевал мужчина в ковбойской шляпе.
— Что вы имеете в виду? — Фабиан вытащил салфетку «Клинекс» из упаковки, которую нашел в одном из ящиков стола, и протянул ей.
— За те пятнадцать лет, что мы с Эриком женаты, мы никогда даже не были близки к полноценной сексуальной жизни и, вероятно, никогда уже и не будем. Даже Рутгер появился на свет не естественным путем. — Она замолчала и промокнула глаза салфеткой.
Прошло несколько минут, прежде чем она попросила его остановить видеозапись и объяснить, кто он и что делает в кабинете ее мужа.
— Конечно, нас объединяет многое другое. Деньги, друзья и жизнь, о которой большинство людей может только мечтать. Но как только ты, наконец, перестаешь думать об этом и принимаешь все так, как оно есть, то получаешь вот это. — Она кивнула в сторону черного экрана.
— Я понимаю, что для вас это не самый приятный разговор. Но, как я уже сказал, сейчас мы занимаемся расследованием…
— Хорошо, но в чем его подозревают? Его вообще в чем-то подозревают?
— Фильм, который вы только что видели, не обычный порнофильм…
— Нет? Но тогда я ничего не понимаю. Что…
— На самом деле эта парочка не подозревает, что их снимает скрытая веб-камера.
— Да? И вы хотите сказать, что это Эрик установил эту камеру?
Фабиан кивнул.
— Кроме того, эта женщина скончалась три дня назад после того, как была отравлена.
— Но подождите. Вы же не думаете, что Эрик мог убить…? — Каролина закрыла рот руками и покачала головой. — Нет, это неправда. Эрик никогда бы такого не сделал. Должно быть, это какая-то ошибка. Вы слышите? Вы ошиблись. Вы, должно быть, перепутали его с кем-то…
— Вы узнаете вот это? — Фабиан протянул фотографию татуировки Молли.
Каролина посмотрела на фото, как будто оно было заражено чем-то, ее лицо было красным от слез, теперь же оно стало белым как мел.
— О боже мой!..
— Эта татуировка была на теле убитой женщины, и мы подозреваем, что…
Каролина прервала его и стала дрожащими руками расстегивать блузку, слезы текли у нее по щекам. Она наконец обнажила левое плечо, на котором Фабиан увидел похожую татуировку с черточкой, пронзенной стрелой.
— Каролина, — Фабиан попытался посмотреть ей в глаза. — Я понимаю, что это должно быть ужасно. Но боюсь мне придется…
— Чем могу быть вам полезна? — Каролина подняла глаза и встретилась с ним взглядом. — Просто скажите мне, что я могу сделать, чтобы вы могли поймать этого сукина сына.
— Если вы знаете, где он находится или как мы можем его найти… — Фабиана прервал звук открывшейся двери, и в комнату вбежал Рутгер.
— Ма, нам нужна еда. Мы умираем с голоду.
— Вам придется самим что-нибудь найти. Есть йогурт и сухие завтраки, или сделайте бутерброды.
— Но подожди. А ты не можешь сделать? Мы играем в…
— Нет, у мамы нет времени. А теперь я хочу, чтобы ты вышел отсюда и оставил нас в покое.
— Почему? Я могу что-нибудь разлить и…
— Рутгер! — Каролина предостерегающе подняла палец. — Ты же помнишь, что папа сказал. Тебе даже нельзя здесь находиться.
— А тебе можно? А этот! Никому кроме папы нельзя…
Каролина схватила его за руку.
— А теперь марш отсюда. Понял? — Она встала и подтолкнула его к двери.
— Но…
— Никаких «но». Либо ты сам себе сделаешь поесть, либо сиди голодный. Это не имеет значения, пока ты держишься подальше отсюда. Это понятно? — Она закрыла за ним дверь и повернулась к Фабиану. — Извините. — Она снова села и попыталась взять себя в руки. — К сожалению, я понятия не имею, где он. Он часто уходит из дома и возвращается не раньше позднего утра.
— Может быть, у вас есть его действующий номер мобильного? Тот, что у нас, — это номер в трубке, которую он оставил здесь.
— Я не знаю никого, у кого было бы столько телефонов, как у Эрика. По меньшей мере три номера есть у меня списке контактов, так что вы можете начать с них, хотя я всегда подозревала, что у него есть еще как минимум пара номеров. — Она достала мобильный, нашла в списке контактов мужа и передала его Фабиану, который сразу переслал информацию Муландеру.
— Вы должны извинить меня, если вам неудобно отвечать на мои вопросы, но…
— Пожалуйста, просто задавайте их, а не извиняйтесь все время. А я обещаю, что буду отвечать, как смогу.
— О̕кей. — Фабиан кивнул. — Вы сказали, что у вас никогда не было нормальной сексуальной жизни. Но в какой-то момент в начале вы, должно быть, занимались этим. Так что же произошло, почему все закончилось?
Каролина ответила улыбкой.
— Да, вы правы. Так, наверное, и должно быть. Что в начале отношений вы только и делаете, что наслаждаетесь друг другом, не замечая ничего вокруг. Но у нас с Эриком так не было, — она покачала головой. — Мы никогда не занимались сексом. Ни разу. Конечно, мы пытались это сделать несколько раз, но у него ничего не получилось, и это ни в коем случае нельзя назвать сексом.
— То есть проблема была не в вас…
— Именно, проблема была в нем. Я очень хотела этого, и не могла понять, что пошло не так.
— Вы говорили об этом?
Каролина вздохнула.
— Я несколько раз пыталась заговорить об этом, но он только уходил от этой темы и отвечал, что не хочет торопить события. Поначалу я даже думала, что в этом есть что-то положительное, что он не такой, как все остальные, которые просто хотят побыстрее кончить, совершенно не думая о том, как я себя чувствую, хорошо ли при этом мне. Но однажды, придя домой чуть раньше обычного, я застала его перед компьютером, ублажающим самого себя. Как выяснилось, целый жесткий диск был забит полнейшей мерзостью, он купил или скачал очень много видео. Тогда мы прожили вместе полгода, и мне казалось, что он все это время мне изменял. Я была в ярости, разбила компьютер вместе с кабелями и выбросила с балкона. Полное сумасшествие, если подумать. Мы жили на третьем этаже в Вестра Берга, и я даже боюсь думать о том, что могло случиться, если бы кто-то в тот момент проходил под окнами.
— И как он на это отреагировал?
— Он ничего не мог сделать, кроме как признать свою вину и сказать, что любит только меня. Но я настояла и заставила его выбирать между мной и порно.
— И он согласился?
— Тот жесткий диск невозможно было восстановить, и, как я поняла, он потратил целое состояние на эти фильмы. Во всяком случае, он начал ходить к сексологу. Сама же я больше не могла ему доверять. В то же время, я не хотела ставить крест на наших отношениях, не сделав все возможное, чтобы помочь Эрику.
— А что вы могли сделать?
— Я тоже об этом думала. Это была зависимость Эрика, а не моя. Но по словам этого сексолога, я играла очень важную роль в процессе лечения. — Она вздохнула и покачала головой. — Это был сущий ад. Вся идея заключалась в том, что мы должны были маленькими шажками продвигаться вперед. Поэтому мы получали домашнее задание — он сидел рядом с кроватью и смотрел, как я ласкаю себя. Я не понимаю, как могла согласиться на это. Но я это делала. Я лежала там, изображая из себя невесть что и унижаясь, как дешевая проститутка, чтобы только у него встал и чтобы появилось желание войти в меня. Проблема была в том, что у него так и не получилось. Вместо этого он просто сидел рядом, смотрел и мастурбировал.
Фабиан протянул ей новую салфетку.
— Я делала почти все, о чем он просил больше года, пока мое терпение не лопнуло, и я сдалась.
— Почти? Что вы не стали делать?
Каролина встретилась с ним взглядом.
— Это может быть как-то связано с расследованием или вам просто любопытно?
— Как я уже сказал, я прекрасно понимаю, что вы чувствуете себя неловко. Но я пытаюсь понять мотив, и мне кажется, в какой-то решающий момент могло произойти событие, которое, возможно, заставило его перейти от просмотра порно к размещению скрытых веб-камер в чужих спальнях.
Каролина кивнула.
— Он хотел посмотреть на то, как я занимаюсь сексом с кем-то другим. Вот тогда я и ответила «нет». Конечно, он рассердился и сказал, что я сделала бесполезным все лечение. Но для меня это был предел.
— И что случилось потом?
— В общем-то ничего. — Каролина пожала плечами. — В итоге он смирился с тем, что я просто не могу больше этого выносить. Я, конечно, должна была бросить его тогда, но вместо этого мы решили попытаться завести ребенка путем искусственного оплодотворения. Не спрашивайте меня почему, но в тот момент это казалось выходом из сложившейся ситуации.
— А когда это было?
— В 2001-м. Через год родился Рутгер.
Это было в том же году, когда Якобсен уволился из компании, чтобы начать собственное дело. Было ли «нет» Каролины, не позволившей ему смотреть на нее, причиной его решения? Был ли ее отказ тем, что заставило его начать устанавливать скрытые веб-камеры?
Конечно, дело это было непростое. Но именно для Якобсена, который долго работал в фирме, занимавшейся камерами слежения, и владел всей информацией о новейших технологиях в этой сфере, это было вполне реально.
Однако никакой логической связи с Колумбом он не обнаружил. Что заставило его из зрителя превратиться в того, кто действует?
— Значит, за все эти годы вы ни разу не занимались сексом?
— Только один раз. Хотя это больше походило на изнасилование. На часах было уже за полночь. Как обычно он сидел здесь, в кабинете, и работал допоздна. Я обычно сплю в это время, но как раз тогда я читала «Мужчины, которые ненавидят женщин» и не могла заставить себя отложить книгу в сторону и лечь. В конце концов, она уже несколько лет как вышла в свет. Но на самом деле я не читаю детективов. Все они одинаковы. В любом случае, уже было очень поздно, и мне наконец удалось оторваться от книги и выключить лампу, когда он вошел в комнату. — Она замолчала и сглотнула. — У меня не было желания разговаривать, поэтому я притворилась спящей. Обычно с этим проблем не бывает, я засыпаю через несколько минут. Но в ту ночь он лег рядом и крепко прижался ко мне, чего никогда раньше не делал. Как будто впервые прикоснулся ко мне. Внезапно его руки оказались повсюду, на моей груди, у меня в трусиках. Я просто лежала и думала: «наконец-то это произойдет!» У него даже была эрекция. Поэтому я повернулась, чтобы поцеловать его, когда он внезапно влепил мне пощечину. Было темно, и я сначала не поняла, что произошло. Потом он снова ударил меня и зашипел, чтобы я никогда больше не смотрела на него. Затем приказал мне встать на четвереньки. Но я просто лежала в каком-то шоке и ничего не понимала. Тогда он схватил меня за руку и потянул так сильно, что чуть не вывихнул ее. Я и не подозревала, что он такой сильный, и вот я уже стояла на четвереньках и чувствовала, как он входит в меня. Но не туда, куда полагается, поэтому у меня произошел разрыв и началось кровотечение. Я чувствовала, как кровь течет по внутренней стороне бедра. Я просила его остановиться, но он только зашипел на меня, чтобы я заткнулась. Он обозвал меня грязной шлюхой, которая должна держать рот на замке. Именно это он сказал и продолжал, пока не кончил.
— Это было два года назад?
— Да, почти точно, кстати. Всего за несколько дней до середины лета. Откуда вы знаете?
Он мог бы сказать, что видео, в котором с Вессман поступали подобным образом, также было двухлетней давности, и что именно из него ее муж, по всей видимости, почерпнул вдохновение. Но это должно было подождать.
— А татуировка. Вы сделали ее после того случая?
Каролина кивнула.
— Мой день рождения через неделю после середины лета, и я всегда хотела сделать татуировку. Я знаю, что на самом деле это не мой стиль, на что Эрик всегда указывал, когда я заводила об этом речь. Но тут ему вдруг захотелось сделать мне тату. Он сам нарисовал ее и рассказал, что я символизирую черточку, а его любовь ко мне — стрелу. Что я — номер один, первая и самая важная женщина в его жизни. Я думала, это его способ сказать, что он сожалеет о случившемся. Но это было до того, как я осознала, что я только первая в длинном списке других женщин.
Фабиан поблагодарил ее за помощь и встал. Он получил ответы почти на все свои вопросы. Оставалось понять только одно — что заставило Якобсена начать убивать.
— Как дела? Нашел что-нибудь? — спросила Лилья, пытаясь потянуться в узком пространстве фургона Муландера.
— Зависит от того, что ты имеешь в виду под «что-нибудь», — ответил Муландер, изучая мониторы, на которых были увеличенные звуковые кривые, эквалайзеры и вырезанные части записанного разговора. — Я не могу найти никаких признаков того, что там есть девочка.
— Что? Ты хочешь сказать, что ее там нет?
— Нет, я имею в виду, что не слышу никаких признаков того, что она еще жива.
— Может, она просто без сознания или с кляпом во рту, — предположил Утес.
— Или она просто в другой комнате, — добавила Лилья и положила три кусочка сахара в остывший кофе, размешала его в пластиковом стаканчике и выпила.
— Будем надеяться, — сказал Муландер. — Говоря о помещениях, я думаю, мы можем пропустить все, что можно назвать «обычными комнатами», например, гостиничные номера, офисные помещения, магазины и жилые помещения.
— Почему?
Муландер вздохнул.
— Не так-то просто объяснить это новичку вроде тебя.
— Может, попробуешь и просто расскажешь мне, что ты услышал?
— Услышал и услышал. Скорее, речь идет о том, чего я
— Не знакомы, но я знаю, как сильно ты хочешь поговорить о нем, чтобы создать драматический эффект. Но это может подождать до следующего раза, потому что сейчас речь идет о шестилетней девочке, для которой секунды, вероятно, кажутся часами в аду. Так что я была бы очень признателен, если бы ты…
— Акустика комнаты, — перебил Муландер. — Или, скорее, так называемое время реверберации необычайно продолжительное. Только послушайте вот это.
— Звучит, как будто он находится в подвале. — Лилья посмотрела на Утеса, который задавал себе точно такой же вопрос, как и она самой себе. Как они могли этого не заметить?
— Совершенно верно. Подвал или любое другое помещение с каменными или бетонными полами и стенами, где звук не поглощается, а продолжает двигаться по комнате.
— Я отправлю команды осматривать все подвальные помещения. — Утес вытащил рацию.
— Подожди минутку, — сказала Лилья. — А что еще у нас есть, кроме подвалов? Должно быть что-то еще.
— Я бы сказал, что есть два очевидных места, — сказал Муландер.
— Церковь Святой Марии и Чернан. Там и твердые стены, и высокие потолки.
— Но он не может сидеть в церкви, — сказал Утес. — Разве там не куча народу, кто входит, кто выходит?
Муландер пожал плечами.
— Я не был там с тех пор, как мама повела меня на полуночную мессу. Там, возможно, есть и другие помещения, которые не видны прихожанам. Например, на балконе или за органом?
— Утес вызывает команду Б, ко мне.
— А как насчет Чернан? — спросила Лилья. — Разве там не то же самое? Полно туристов, которые бегают вверх-вниз по лестнице.
— Не в это время. — Муландер взглянул на часы. — Сейчас между тремя и пятью часами там обычно довольно спокойно. У туристов начинают уставать ноги, и они сидят где-нибудь и пьют кофе, а все мы, смертные, доделываем дела на работе перед тем, как помчимся домой, чтобы забрать детей и приготовить ужин.
— Я хочу, чтобы вы немедленно прекратили поиски в отелях и сосредоточились на церкви Святой Марии, — сказал Утес. — Это понятно? Давайте.
—
— Похоже, ты там часто бываешь, — сказала Лилья.
— Не меньше нескольких раз в год. Минимум. Нет лучшего места, чтобы поразмышлять о событиях прошедшего дня, чем там, наверху, глядя на Хельсингборг, Данию и большую часть пролива.
— Я не была там с шестого класса. Но помню, что там сидел сотрудник на ресепшен и впускал нас, и мне, честно говоря, трудно представить, как он будет проходить мимо…
— Чтобы там сидел сотрудник — это скорее исключение из правил. Мне кажется, он обычно в туалете заседает, проверяя свою страничку в «Фейсбуке» или что-то в этом роде. Откуда мне знать? Не раз случалось, что я просто проскальзывал мимо. Я не могу стоять и ждать только потому, что они не любят делать свою работу. Что скажешь? Или я должен испытывать муки совести?
Лилье некогда было отвечать. Она уже вышла из фургона и поспешила по булыжной мостовой площади к лестнице на террасу, которая вела наверх, к башне. Слева, внутри горы, был лифт. Но она пробовала им воспользоваться несколько лет назад, когда ходила на костылях после того, как упала с мотоцикла. И тогда пришлось ждать несколько минут, прежде чем лифт спустился, и как только он это сделал, они были вынуждены ждать еще нескольких пассажиров, прежде чем он, наконец, начал свой медленный подъем.
Ни одна из поисковых групп еще не осматривала Чернан. Объяснялось это тем, что башня находилась на самом дальнем краю зоны поиска, а также тем, что они ошибочно предположили, будто там были толпы туристов. Но сейчас, размышляя об этом, она решила, что это было не чем иным как непонятной ошибкой в расставленных приоритетах. Башня находилась как раз по дороге с детской площадки, где исчезла девочка, и если там были двери, которые можно было закрыть в любом из многочисленных помещений, то она на самом деле оказывалась идеальным местом для такого случая.
Как только она преодолела последние ступени террасы, ей пришлось остановиться, чтобы перевести дыхание, прежде чем она смогла подняться дальше по склону к Чернан, вход в которую находился к тому же на несколько этажей выше и, конечно же, начинался с другой крутой лестницы.
В самом вестибюле действительно не было туристов. Однако остальное не соответствовало утверждениям Муландера. На ресепшен сидела молодая девушка в наушниках, смотревшая в телефон.
— Извините, — сказала она, направляясь к стойке. — Может быть, вы видели мужчину лет сорока с шестилетней девочкой? Девушка сидела неподвижно и как загипнотизированная смотрела на экран мобильного. — Эй, я с вами разговариваю! — Только когда Ирен перегнулась через стойку и помахала рукой перед ее мобильником, та подняла глаза.
— Один взрослый?
— Нет, мне не нужен билет. Я из полиции и ищу…
— На первый этаж билет покупать не нужно, а если вы хотите подняться наверх, это будет стоить пятьдесят крон.
— Черт возьми, мне не нужен билет!
— Извините, я не расслышала. — Девушка вытащила один наушник.
— Мы ищем мужчину лет сорока в компании маленькой девочки. Вы случайно не впускали их сюда?
— Э-э-э… ну, не знаю… Или… Подождите, точно. Мужчина и маленькая девочка. На нем был зеленый свитер?
Лилья поспешила по круглой каменной лестнице на второй этаж, который был пуст. То же самое касалось третьего и четвертого. На четвертом дверь в комнату башни была закрыта, а когда Ирен подергала за ручку, оказалось, что она вдобавок еще и заперта.
Это была тяжелая старинная деревянная дверь, несомненно, очень старая и наверняка представлявшая культурную ценность. Но ничего не поделаешь. Она вытащила пистолет из нагрудной кобуры и направила его на замок, но внезапно услышала звук детского плача, который едва слышным эхом разнесся по лестничной клетке позади нее.
На этот раз она не побежала, а стала подниматься по лестнице так тихо, как только могла, и, оказавшись наверху, потеряла счет этажам.
Теперь она отчетливо слышала, как плач ребенка проникал наружу через щель в двери, которая не была полностью закрыта, и, прежде чем прошло еще несколько секунд страданий маленького человека, она рванула на себя дверь и направила пистолет на мужчину в зеленом свитере, который сидел на корточках и дул на руку сыну, пытаясь его успокоить.
Женщина, которая зашла через вход и огляделась по сторонам, прежде чем пройти вперед и взять талончик на очередь, несомненно, напоминала Дуню Хугор. Прическа, одежда и эта ужасная сумка через плечо. Если бы она только повернулась и посмотрела в сторону камеры, тогда бы он смог увидеть ее лицо.
Гребаные жмоты шведы не могли повесить нормальную большую камеру перед таким большим входом. А уж направить ее наискось и вверх было просто верхом идиотизма.
Он мог хотя бы оценить ее походку, и, к сожалению, она была совершенно не похожа. В то время как Дуня каким-то странным образом проскальзывала вперед и вдруг могла оказаться совсем в другом месте, эта женщина, напротив, двигалась явно заметными, большими шагами, как у военных.
Она также казалась выше Дуни, которая была не больше ста шестидесяти семи сантиметров ростом. Поэтому он отмотал назад запись с камеры наблюдения и поставил на паузу на том моменте, где женщина проходила мимо настенного измерителя роста. Несмотря на то, что она была в заношенных кроссовках, она все же достигла красной отметки, что совершенно точно указывало на рост около метра восьмидесяти.
Ким Слейзнер почувствовал разочарование, хотя отнюдь не собирался сдаваться. Неважно, как долго ему придется сидеть здесь и просматривать одну запись с камер наблюдения за другой, он не остановится, пока не найдет ее.
Его беспокойство было вполне оправданным. Она явно не ушла в чуть более длительный отпуск, чтобы зализать свои раны. Она не переехала потому, что захотела квартиру побольше или решила начать новую жизнь. Нет, у маленькой сучки была одна-единственная цель — намеренно уйти в подполье.
Черным по белому она показала ему свой средний палец, заманила прямо в ловушку и с издевательским смехом дала понять, что тут решает только она.
Визит в ее квартиру был крайне унизительным, и это был последний раз, когда он позволил себе недооценивать ее. С этого момента важным будет только одно.
Полномасштабная война.
Первым шагом было найти ее, что было легче сказать, чем сделать. Маленькая шлюшка оказалась на удивление умна и позаботилась о том, чтобы разорвать все связи со своей прежней жизнью. Но никто не мог просто испариться. Даже Дуня, если только ее не сожгли на костре как ведьму.
Если кто-то и был способен найти ее, так это он. Его способности вместе с широко разветвленной сетью и крючками, которые он имел на некоторых своих контактах, теперь очень даже пригодились.
Вопрос, которому он посвятил почти весь последний день, был в том, как ей удалось не пользоваться ни одной из дебетовых карт, а также откуда она получила деньги и, прежде всего, как.
Ответ на первый вопрос он нашел в Налоговой инспекции. С помощью генерального директора Кая Моседала он получил доступ ко всем ее данным. Так как Кай тоже был одним из членов Клуба, то был так же, как и остальные члены банды, заинтересован в том, чтобы раз и навсегда остановить ее.
Более пятисот тысяч крон она получила единовременно от полиции Хельсингёра. Это была шокирующая сумма для маленькой дерьмовой станции в провинции. Но это было, конечно, делом рук толстого тупицы Иба Свейструпа, который даже бабе не мог сказать «нет».
Однако деньги не были переведены на ее обычный расчетный счет в «Данске банке». Они вообще не были зачислены ни на один из счетов в Дании, что объясняло, почему он до сих пор не обнаружил их. Зато начальник службы безопасности банка и его старый коллега Райан Фреллесен смог отследить перевод денег на счет в одном из их шведских филиалов на другой стороне пролива в Мальмё.
Там было гораздо труднее получить информацию, но в конце концов это тоже оказалось возможным. Стало известно, что она все же сняла их. Ни больше, ни меньше. Она сняла всю сумму за один раз меньше недели назад.
Это говорило ему о двух важных вещах.
Во-первых, ей помогал кто-то извне. Кто-то, кто не только согласился одолжить ей деньги, но и был в курсе того, как можно пропасть со всех радаров. Ее собственных умений вряд ли было достаточно для того, чем она сейчас занималась.
Во-вторых, она скорее всего засветилась на записях камеры наблюдения банка, на которые Фреллесен так великодушно дал ему ссылку.
Деньги были сняты в прошлую среду в 12:33 в офисе «Данске банка» на улице Нептунигатан в Мальмё, и, зная это время, найти ее не должно было составить большого труда. Но это было только на первый взгляд.
Частично это объяснялось тем, что если вы снимали столько денег наличными, то недостаточно было просто прийти в банк, взять талончик на очередь и ждать следующей освободившейся кассы. Нужно было заранее забронировать время за несколько рабочих дней, чтобы дать банку возможность подготовиться. При этом сама передача денег проходила не у касс, а в каком-нибудь из кабинетов, а ссылку на записи с установленных там камер ему получить не удалось.
Не было никакой информации о том, когда она вошла в банк, поэтому он на всякий случай просматривал запись с камеры на входе за два часа до снятия денег, а также через час после. Несколько раз он ставил запись на паузу, отматывал назад и увеличивал изображение, чтобы убедиться, что не пропустил ее. Но часы, проведенные перед монитором, не дали абсолютно ничего.
Она точно не воспользовалась служебным входом, если верить словам директора отделения. Но, может быть, стоило поговорить совсем и не с ним. Конечно, наверняка существовало правило, которое гласило, что клиентам ни при каких обстоятельствах не разрешается пользоваться служебным входом. Но это же не он обслуживал Дуню, так что на самом деле он не имел ни единого…
Он понял, что помощь могла прийти не только из банка, но и от кого-то другого. Он снова взялся за дело. Конечно, наверняка так все и было.
Он включил компьютер и передвинул отметку на четверть часа до получения наличных. И заново стал просматривать запись с камеры наблюдения, клиенты входили и выходили через вход. На этот раз он изучал не женщин, а мужчин. Но ни один из них не обратил на себя его внимание.
Запись уже миновала время, когда были получены деньги, и он решил просмотреть еще полчаса, прежде чем сдастся. Но так далеко он не успел зайти. Уже через шесть минут он увидел мужчину, который шел к выходу с рюкзаком. Он был невысоким и даже не дотягивал до желтого поля на измерителе роста.
Мужчину, индийца, он узнал, тот вошел в банк еще двадцать минут назад, но был без рюкзака. Теперь ему оставалось только найти рюкзак, когда кто-то проносил его через вход, что заняло не больше нескольких минут.
Только когда он остановил воспроизведение и увеличил изображение, увидел, что женщина, которая вошла с рюкзаком, висящим на плече, действительно была Дуней. Неудивительно, что он пропустил ее.
Ее больших ботинок, рваных джинсов и топа камуфляжной расцветки было достаточно, чтобы он сосредоточился на других женщинах. Голова ее была полностью бритой, и, если бы не накрашенные губы и большие серьги, он бы точно принял ее за еще одну жертву борьбы с раком.
Он нашел то, что искал, ответы на свои вопросы, но они были далеко не вдохновляющими. То, что он все это время чувствовал и подозревал, теперь окончательно подтвердилось. У нее были не только деньги, у нее также была помощь со стороны маленького гребаного индийца, и, если он правильно понял по не совсем четкому кадру с записи, Дуня казалась вполне бодрой и точно посещала спортзал.
И все же он чувствовал некое ликование. Он все-таки умудрился найти ее, немало преуспел в этом. Правда увидел ее только на короткое время на одной из записей с камер наблюдения. Но он вышел на след, а больше обычно и не требовалось.
Наконец-то это произошло. Он наконец почувствовал, как его друг снова оживает. Особенно когда сжимал его. Вены стали набухать, словно толстые черви. Еще минута — и он будет готов.
Как он и надеялся, девочка успокоилась и перестала предпринимать свои глупые попытки освободиться, не говоря уже о ее криках, которые просто сводили с ума. Тряпка у нее во рту сделала их немного тише, но это немало раздражало его. Неудивительно, что ему потребовалось так много времени, чтобы снова правильно настроиться.
Дома на диване при просмотре фильмов это обычно не занимало больше нескольких минут. Но сейчас-то это было в реальности. Девочка была не в телевизоре. Она лежала прямо перед ним и смотрела на него широко открытыми глазами. Не так уж странно, что он немного нервничал.
Он вынул тюбик со смазкой, когда послышался отдаленный звук, похожий на хлопушку. Он обернулся, но не смог разглядеть, что это было. Может, это просто строительные работы, которые велись внизу. Скорее всего. Не нервничай больше. Не думай слишком много. Он делал это слишком часто, и тогда ничего хорошего не получалось. Ничего, совсем ничего.
Ассар еще раз потрогал его, и понял, что тот готов. Сейчас или никогда. Он осторожно положил на девочку свою свободную руку. Она снова начала вырываться и скулить через скотч. Проклятый скулеж. Наверняка она была избалована тем, что всегда добивалась своего.
Но скоро она получит удовольствие. Он был в этом уверен. Это было настоящим подарком и для нее тоже. Через минуту она будет наслаждаться так же, как и он. Почему нет? Он лишит ее девственности, а она — его. Что может быть прекраснее?
Он нанес смазку, вытер начисто руки, чтобы они не были липкими, и взял ее за бедра.
— Отойди от нее и ложись на пол на живот, расставив руки и ноги!
Он обернулся на голос и увидел женщину с пистолетом, направленным прямо на него.
— Отпустил ее и быстро на пол, я сказала!
Как она сюда попала? Как она его нашла? Он ничего не понимал. Но это не имело значения. Ничто не имело значения. Теперь, когда они оба должны были получить удовольствие, никто не мог просто прийти и помешать ему. Потом, когда он закончит, она познакомится с его маленьким ножом.
И снова раздался какой-то грохот, чуть громче, но все еще далеко, как будто где-то в другом месте. Как будто он на самом деле и не слышал его. Только когда он увидел, что из раны сбоку на животе течет кровь, он понял, что в него, должно быть, стреляли. Но больно не было. Это почти не ощущалось, и он мог без проблем продолжить делать то, чего они оба так жаждали.
Наконец-то… Наконец-то он получит удовольствие от своей награды, которую ждал всю жизнь. И как же ему понравится. Не говоря уже о девочке. Он прямо чувствовал, как она хочет его. Как она хотела еще и еще и не могла насытиться.
Опять какой-то хлопок. Он не был уверен. Но у него появилась еще одна рана, хотя он опять ничего не почувствовал, несмотря на то, что видел, как кровь лилась прямо из него и стекала вниз по паху к мошонке, которая была вся красная и какая-то липкая.
Но подождите… Что-то было не так. Что-то было совсем не так, как должно быть. Он ничего не понимал. Он даже не вошел в нее. Так вот почему все прошло так легко? Как ни старался, он не мог увидеть своего дружка из-за всей этой крови. Он даже не чувствовал его.
И снова этот проклятый звук. Почему они просто не могут оставить его в покое? Это же его личное дело. Он даже не успел лишить ее жизни. А сделать именно это ему говорили голоса. Что это было самым важным после того, как он закончит.
Вода поможет ему. Вот что говорили голоса. Он окунет ее лицо прямо в воду. Но времени на это не было, в комнате эта идиотка. Тогда он сделает это топориком, который лежит здесь же. Он взял его и поднял в воздух, услышав, как закричала женщина с пистолетом. Но не мог расслышать, что именно она крикнула. Не понимая, как все произошло, он внезапно увидел, как каменный пол закружился и что-то сильно ударило его по затылку.
На самом деле, лазанья была фирменным блюдом Сони, а не Фабиана. Никто не умел готовить ее так, как она. Сам же он считал, что с ней слишком много возни, нужно столько всего учесть еще до того, как она наконец окажется в духовке, а потом еще долго убирать хаос на кухне. И все же он решил сделать попытку. Может быть, запах доберется до спальни и поднимет ей настроение.
Убедив Каролину Якобсен, что лучшее, что она может сделать, — это уехать с детьми к родителям в Векше, он оставил дом под наблюдением на случай, если Эрик вернется. После этого отправился домой в надежде, что Соня снова на ногах и, может быть, даже готовит ужин.
Но, похоже, ничто не могло вернуть ее к нормальной жизни, ведь она все еще лежала в постели с закрытыми шторами. Это продолжалось уже вторые сутки, и он начал всерьез опасаться, что она может впасть в глубокую депрессию, если в ближайшее время ничего не произойдет.
Закрытая дверь в комнату Теодора, как обычно, не могла помешать убийственной музыке орать на весь дом, и когда он постучался, а затем открыл дверь его комнаты, то перед его глазами предстал настоящий хаос из грязного нижнего белья, коробок из-под пиццы с засохшими остатками, простыней с пятнами, банок из-под лимонада, пакетиков из-под чипсов и конфет, CD- и DVD-дисков, баночек с сосательным табаком и игровых пультов.
Посреди всего этого беспорядка сидел перед монитором одетый в одни трусы и майку Теодор и злостно нарушал правила дорожного движения в попытках скрыться от полицейских машин с воющими сиренами. Он был поражен тем, каким большим стал его сын. Но только он прибавил не в высоту, а в ширину. Он, который всегда был таким тощим и худым, что им приходилось подмешивать сливки в его еду. Теперь он был на грани избыточного веса и так бледен, что прыщи светились на лице, как стоп-сигналы на автомобиле.
Но он ничего не сказал об этом, а просто спокойно вошел и распахнул настежь окно. После этого Фабиан убавил громкость стереосистемы и спросил, не может ли Тео пойти принять душ, а потом спуститься вниз, чтобы помочь с ужином. Но Теодор был слишком поглощен побегом от полицейских машин, чтобы ответить.
Фабиану безумно хотелось выключить музыку и компьютер и как следует поговорить о том, что так больше продолжаться не может. Что пришло время Теодору взять жизнь в свои руки, как бы трудно это ни было. Но ему нужно было, чтобы Соня была рядом, и до тех пор, пока они не договорились обо всем, а она лежала, закрывшись в спальне, он был связан по рукам и ногам.
Он налил себе бокал вина и решил, что компанию ему составит музыка. Выбор пал на первый альбом «The Orb», двойной альбом начала девяностых с таким длинным названием, что ему так и не удалось выучить его наизусть.
Голос девочки в композиции «Little Fluffy Clouds» заставил его вспомнить о Матильде. Ее не было дома, и нельзя было сказать, что это хорошо, учитывая, что прошло всего несколько дней с тех пор, как она покинула больницу. Более того, ни Теодор, ни Соня, казалось, не имели и малейшего представления о том, где она находится, и это не добавляло ему спокойствия.
Но в разгар приготовления ужина, как раз, когда он нашел мускатный орех среди всех старых пакетиков со специями и начал добавлять его в соус бешамель, ему показалось, что он услышал ее голос. Чтобы убедиться, что это не просто голоса в очередной композиции британской группы, он уменьшил громкость, и убедился, что из подвала точно был слышен голос Матильды.
Он снял соус с плиты и поспешил вниз по лестнице, внезапно наткнувшись на натянутую красную простыню, которая преградила ему путь.
В каком-то смысле он был удивлен, хотя, наверное должен был догадаться, что именно там она и находилась. Облегчения, однако, он не почувствовал.
По другую сторону ткани несколько трепещущих свечей отбрасывали искаженные тени Матильды и ее подруги Эсмаральды. Он сделал еще один шаг вперед и через небольшую щель в ткани увидел, как Матильда сидит напротив Эсмаральды, повернувшись к нему спиной.
Она заслоняла большую часть того, что он мог увидеть, но он был на сто процентов уверен, что они сидели по обе стороны от спиритической доски, держа пальцы на указке, которая двигалась по линии букв, образуя слова.
— Думаю, она готова, — послышались слова Эсмаральды.
— Хорошо, начинаем, — сказала Матильда, откашлявшись. — Грета, — продолжала она теперь торжественным и на несколько лет более взрослым голосом, чем обычно. — Ровно месяц и день назад ты сказала, что один из членов моей семьи умрет. Я была очень близка к этому, но выжила. Теперь мне нужно знать, обо мне ли ты говорила, и просто что-то пошло не так, или ты говорила о моем брате или о ком-нибудь из моих родителей.
Тишина после ее вопроса была так насыщена ожиданием девушек, что ее можно было почти осязать. Или дело было в нем? Неужели он всерьез верил, что указатель начнет двигаться и выдаст ответ? Не потому ли он не сорвал тряпку и не попросил их прекратить всю эту чушь? Ведь он никогда не верил в привидения, духов или всякое такое.
— Почему она не отвечает? — услышал он голос Матильды, он снова звучал как обычно.
— Может, не хочет?
— Что значит «не хочет»? Она же не может сказать «А», а потом просто забить на «Б».
— Вполне себе может. В этом-то все и дело. Они могут делать все, что хотят. Вот почему нельзя беспокоить их без веской на то причины.
— Эсма, что ты делаешь? Ты же не можешь отнять руку.
— Ты точно уверена, что хочешь этого?
— Конечно хочу. Мы же договаривались, что сделаем это. Ты не можешь просто струсить сейчас.
Эсмаральда наклонила голову, и он смог мельком увидеть ее позади Матильды.
— Ладно, еще одна попытка. Но только одна. После этого мне надо домой. Грета, ты с нами, в комнате?
Фабиан наклонился вперед, но увидел лишь небольшой кусочек доски.
— Смотри, по крайней мере, она все еще здесь, — сказала Матильда.
— Грета, хочешь ли ты ответить на вопрос Матильды? Если нет, то можешь просто сказать «нет».
— Должен ли все еще кто-то в моей семье умереть?
После нескольких секунд ожидания Матильда слегка повернулась влево, одновременно двигая правой рукой в том же направлении, и, когда он встал на цыпочки, то увидел указатель на доске под их пальцами.
— Буква В, — сказала Матильда. — Смотри. Она хочет ответить.
— Но кто в твоей семье начинается на «В»?
— Мама… Ее полное имя Соня Виктория…
Было слышно, как Матильда собирается все свернуть, и Фабиан решил войти и заставить их закончить сеанс, но не успел, так как увидел, что указатель снова переместился по доске.
— Буква «С»! — воскликнула Матильда. — Видишь?
Указатель двигался довольно быстро.
— Тогда это не может быть мама.
— А теперь «Е», — сказала Эсмаральда, — может быть, это второе имя кого-то еще?
— Ну оно же не начинается на «ВСЕ». Что-то здесь не так. Грета, ты указала имя или…
— Подожди, она дальше пишет, — перебила ее Эсмаральда.
Так быстро, что они, казалось, почти не успевали за ней.
— «ЧТО», — сказала Матильда. — «ВСЕ ЧТО»? Что она имеет в виду?
Было слышно, как указатель двигался по доске, и судя по словам девочек, к тому же, получались понятные слова.
— «ВСЕ ЧТО ВЫ», — воскликнула Матильда. В смысле «ВСЕ ЧТО ВЫ»?
— Тебе нужно успокоиться. Ты просто выводишь ее из себя.
— Грета, ты можешь просто ответить на мой вопрос? Кто-то из моей семьи должен умереть, или ты просто ошиблась?
— Матильда, ты забыла, как все было в прошлый раз? Когда ты нарушила все правила и…
— Что-то явно не так. Она не отвечает, а мне же надо…
— Единственное, что ты должна делать, это то, что я скажу! Я веду сеанс, а не ты! Смотри, она продолжает. Ты успеваешь? «З» «Н» «А» «Е»…
— «ВСЕ, ЧТО ВЫ ЗНАЕТЕ», — сказала Матильда, и Фабиан увидел, как она покачала головой. — Ничего не понимаю. А ты?
Эсмаральда цыкнула на нее. «О»«Ш»«И»«Б»«О»«Ч»«Н»«О».
— Ого! — сказали они почти в один голос. — ВСЕ, ЧТО ВЫ ЗНАЕТЕ, — ОШИБОЧНО.
Они ждали, что указатель продолжит движение, но он не двигался.
— Грета, если ты закончила, можешь объяснить, что ты имеешь в виду? — спросила Матильда.
— Может быть, мы неправильно поняли ее в прошлый раз. Наверное, это она и пытается сказать.
— Что значит «неправильно поняли»? Что там можно было неправильно понять? Это сейчас что-то не так. Она сказала, я помню, что она говорила, что кто-то в моей…
— Но она разве правда это сказала? А что, если это мы…
— Эсма, даже не пытайся. Ты не хуже меня знаешь, что она сказала. Ау? Грета, ты еще здесь? Ты еще с нами?
Они ждали, но ничего не происходило. Указатель остановился.
Фабиан мысленно повторил эти слова. Указатель двигался по доске. Он видел это собственными глазами. Может быть, Эсмаральда намеренно направляла его, пытаясь успокоить Матильду? Чтобы дочка могла забыть все, что связано со смертью и страданиями. Почему же тогда она просто не написала
Объяснялось это тем, что указатель двигался по доске так легко, потому что девочки не подозревали, что на самом деле они сами двигали его.
А в этот раз его величество случай позаботился о том, чтобы буквы образовали полное предложение, которое в лучшем случае могло бы успокоить Матильду.
Он даже не заметил, как ткань перед ним исчезла. Внезапно Матильда оказалась прямо перед ним и указала на него.
— Я же говорила, что-то не так!
Лилья бросила одежду на пол и встала под душ. Воду она включила заранее, чтобы та нагрелась. Ирен налила в ладонь гель для душа и начала смывать макияж под горячими струями воды. Она знала, что существуют специальные гели для снятия макияжа, но дома у нее ничего такого не было, и зная себя, она понимала, что никогда уже и не будет.
Впервые за всю карьеру в полиции газеты назвали ее героем после ареста Ассара Сканоса. До этого она была «фанатиком левого крыла», как называл ее Зиверт Ландерц, а теперь внезапно стала защитницей города, которая помогла людям поверить в то, что можно снова без страха выпускать своих детей на игровые площадки.
Но героем и защитницей она себя чувствовала меньше всего. Лицо все еще болело в том месте, куда ее ударил Хампус, а теплая вода вместе с постоянным недосыпом последних дней заставили усталость взять верх над злостью. Часы показывали не больше четверти девятого, самое большее — половину. И все же она могла бы без проблем заснуть, стоя под душем.
К тому же она постоянно была на колесах в последние дни, когда Сканос постоянно ускользал от них. Зато теперь он лежит в реанимации и, вероятно, будет ходить с мочеприемником всю оставшуюся жизнь, и к тому же у него уже никогда не встанет, как бы он ни старался.
Конечно, она могла выстрелить в голень, но не сделала этого, хотя именно это она укажет во внутренних отчетах, которые скоро надо будет заполнять на работе. Что она могла поделать, если он внезапно наклонился как раз в тот момент, когда раздался выстрел? Угрызения совести — это последнее, о чем она думала во всей этой ситуации. Чему бы она ни подвергла Сканоса, это не шло ни в какое сравнение с той травмой, которую, должно быть, получила Эстер Ландгрен. А что произошло бы, приди она на пять минут позже, ей даже думать не хотелось.
Но завтра, когда отдохнет, она обязательно возьмет выходной и займется некоторыми пунктами в личном списке дел. Она должна написать заявление, чтобы Нордеа перевел половину денег с их с Хампусом совместного счета на ее личный. Получится всего лишь одиннадцать тысяч семьсот сорок три кроны, но все должно быть по-честному.
Кроме того, она съездит посмотреть ту двушку, которую увидела на улице Карла Крукса в Седерсити. Это была не самая ее любимая часть Хельсингборга. Но, по крайней мере, это было в городе, и женщина, которая ответила по телефону, показалась ей очень милой и даже готова была снизить цену, если Ирен подпишет договор на два года. А если он вступит в силу уже в это воскресенье, то лучшего варианта даже представить невозможно.
А до тех пор она думала спать на матрасе в офисе. Именно так она всегда и делала, когда в очередной раз уходила от Хампуса. Но на этот раз она решила не исчезать до тех пор, пока уже точно не переедет на другую квартиру. Теперь все было по-настоящему, и как только Хампуса опять переклинит, он сможет сделать все, что ему взбредет в голову. Например, разрезать на кусочки ее одежду и продать или даже сжечь всю ее мебель.
Как только он вернется домой в пять часов, она возьмет быка за рога и все выскажет. Без ненужной болтовни и переходя прямо к делу, она расскажет ему, как будут выглядеть следующие дни. Что он будет спать на диване или где угодно, только не в ее постели. Что они будут видеться друг с другом как можно меньше, пока она не переедет, и что она будет занимать кухню во время завтрака, в то время как он свободно может распоряжаться ею весь оставшийся день и вечер.
Но все пошло не так, как она планировала. Он не вернулся домой в пять. Его все еще не было дома, а значит, он пытался заглушить муки совести в «Палласе». В каком-то смысле было хорошо, что ей не пришлось ругаться с ним, и последнее, что она собиралась делать, — это сидеть и ждать, когда он вернется домой пьяный и противный. Вместо этого она наконец-то немного поспит и обязательно выйдет из дома еще до того, как он проснется утром.
Все было подготовлено. Письмо, в котором она описывала все, что хотела сказать, было написано большими четкими буквами, чтобы он не мог что-то пропустить, даже если в глазах будет двоиться. Всю его одежду и разные вещички она вынесла из спальни и аккуратно разложила в кресле, чтобы у него не было причин вваливаться к ней сегодня вечером. Завтрак был готов и ждал его в холодильнике, рядом стоял термос с обжигающе горячим кофе.
И последний штрих — она зажгла торшер и направила его на письмо. Потом пошла в спальню, залезла под одеяло и поставила будильник на телефоне на половину седьмого.
Через двадцать минут в дверь вошел Хампус, но Лилья уже спала слишком крепко, чтобы воспринимать что-либо, кроме собственных снов. Даже сотовый телефон на тумбочке не смог пробиться сквозь ее сон, когда через час экран загорелся, и мобильник издал звук СМС-сообщения.
Фабиан взял прихватку и вынул лазанью из духовки.
— Матильда, можешь подняться наверх и сказать маме и Тео, что ужин готов?
— Мм, — только и ответила Матильда, которая все еще злилась на него за то, что он стоял и подслушивал в подвале.
Он пытался убедить ее в том, что этой их Грете было наплевать на него. Он ведь даже не верил в духов, и слова «все, что вы знаете, — ошибочно» были просто ее способом сказать, что они либо неправильно поняли ее месяц назад, либо она сама в чем-то ошиблась и было не о чем беспокоиться.
Но она не купилась на его аргументы, и, честно говоря, он тоже не был уверен, что верил в них сам. Каким-то образом все время невозможно было избавиться от ощущения, что все это было крайне странно.
Его объяснение, что это просто случайный набор букв, также было лишено логики. А если это не так, то в чем же тогда дело?
Он прочитал СМС от Теодора, ответил:
— Матильда, сходи и скажи маме.
— Боже, ну что ты меня дергаешь? Успокойся.
— Я совершенно спокоен, но еда ведь остывает.
Текст сообщения был так типичен для сына. Небрежное пожатие плечами, чтобы показать, как мало его волнует все это.
— Если это так важно, почему бы тебе самому не подняться наверх? — сказала Матильда.
Не ответив, Фабиан вышел из кухни, в несколько шагов поднялся по лестнице и распахнул дверь.
— Кем ты себя, черт возьми, возомнил? — спросил он, направляясь к Теодору, который курил, сидя на столе у открытого окна. — И что мы говорили о курении? — Он выхватил сигарету изо рта сына и затушил ее о стол.
— А что мы говорили насчет стука в дверь? — Теодор выдохнул дым, словно ему было все равно, есть там Фабиан или нет.
— Думаешь, я не понимаю, что ты делаешь? А? Ты думаешь, я не вижу насквозь тебя и все твои маленькие игры теперь, когда мама на твоей стороне?
Теодор вздохнул.
— Похоже, ты считаешь, что можешь вести себя как угодно. Что все легко и просто потому, что мама не в состоянии думать обо всем этом и вступать в конфликт. Но дальше так не может продолжаться.
— Почему не может? О чем, черт возьми, ты говоришь?
— Об этом! Что, черт возьми, ты думаешь? — Фабиан развел руками. — Что ты сидишь здесь взаперти и, кажется, ничего не можешь делать, кроме как играть в компьютерные игры, жрать чипсы и все больше и больше набирать вес. Что ты даже не пытаешься спрятать сигареты, когда куришь. О той вони которая бьет прямо в нос, когда открываешь дверь и попадаешь в этот свинарник. Я говорю о тебе, Тео! О тебе и о том, что ты уже загибаешься от своего же образа несчастной жертвы.
— А. О̕кей. Ты закончил?
— Нет, не закончил. Даже не близко. И я хочу, чтобы ты смотрел на меня, когда я с тобой разговариваю. — Он схватил Теодора за подбородок и заставил его посмотреть ему в глаза. — На самом деле всему есть предел, и ты уже настолько перешел все мыслимые границы, что с меня хватит.
— Что ж, не рад за тебя.
— А за себя? За себя ты тоже не рад? Потому что отныне ты сам отвечаешь за последствия своего выбора.
— Какого моего выбора? Все дело как раз в том, что у меня не было выбора!
— У человека всегда есть выбор. И ты решил надеть капюшон и стать одним из них, вместо того чтобы прийти ко мне.
— К тебе?
— Да, ко мне! Тогда мы смогли бы арестовать их прежде, чем они отняли жизнь еще у одного человека.
— Кого, черт возьми, ты пытаешься обмануть? — Теодор вырвался из хватки Фабиана. — Как будто я когда-нибудь мог прийти к тебе и попросить о помощи.
Фабиан сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь хоть как-то успокоиться.
— Возможно, это было наивно, но я всегда думал, что ты можешь прийти ко мне. И конечно это тяжело — услышать, что я ошибался. Что я вел себя неправильно, ведь на самом деле ты всегда должен чувствовать, что я рядом. Но в отличие от тебя, я могу, по крайней мере, сам отвечать за свои поступки ни в чем не обвиняя других. Это был мой выбор. Если бы у меня была возможность сделать что-то по-другому, то я изменил бы многое, поверь мне. Однако я могу повлиять на выбор, который делаю сейчас и буду делать в будущем. И один из пунктов заключается в том, что я решил попытаться стать хорошим и близким свои детям отцом. Может быть, уже слишком поздно. Но лучше поздно, чем никогда. Вот почему я продолжаю ворчать, что мы должны ужинать вместе. Именно поэтому я и стою здесь сейчас, хотя ты не хочешь меня видеть, к тому же меня тошнит от этой вони. Я также решил больше не признавать, что ты все глубже погружаешься в свою депрессию.
— Если у человека депрессия, то она либо есть, либо нет, — пожал плечами Теодор. — Нельзя просто решить, что она сейчас закончится, и так и будет.
— Нет, но всегда можно попытаться справиться с ней каким-то правильным образом, вместо того, чтобы просто притворяться, будто ничего не происходит.
— В смысле «правильным»? Нет ничего правильного в этом гребаном…
— Именно так оно и происходит, и начинается все с правды!
Теодор боролся с комом в горле, который становился все больше.
— А что потом? После того, как я все расскажу, — сказал он таким дрожащим голосом, что было неясно, выдержит ли он этот разговор дальше. — Что будет потом? Что будет со мной?
Фабиан взвесил свои слова, но не успел их произнести.
— Тео, никто не сидит с готовыми ответами и может точно сказать, что произойдет. Такого не бывает.
Фабиан обернулся и увидел, как в комнату вошла Соня.
— Папа хочет сказать, что вариантов просто нет.
— Но ты же сказала, что я не должен этого делать, если не хочу. Я сам решал, готов ли…
— Да, я знаю, что сказала это. Но я лежала и думала почти двое суток и пришла к выводу, что папа прав. Как бы нам этого ни хотелось, мы не сможем притворяться, что этого никогда не было. Все это будет преследовать тебя до тех пор, пока ты не разберешься с этим раз и навсегда.
Впервые за все время, сколько Фабиан себя помнил, он и Соня были едины во мнении, и с тихой благодарностью он взял ее за руку и обнял.
Теодор переводил взгляд с одного на другого, борясь с комом в горле. Наступила гробовая тишина. Тишина, которую ни Фабиан, ни Соня не хотели нарушать неправильными словами.
Мысли, с которыми Теодор боролся внутри себя, казалось, причиняли ему такую боль, что он выглядел так, будто мог разрыдаться в любой момент. Но вдруг он вытер глаза и кивнул.
— Ладно, давайте так и сделаем, — сказал он. — Мы поедем завтра, а сейчас поужинаем, как только я приму душ.
Фабиану захотелось обнять сына и сказать что-нибудь ободряющее о том, что все будет хорошо, но единственным, что он смог выдавить из себя, была улыбка. И кивок.
Несмотря на то, что Лилья безумно устала, когда ложилась спать, она была уверена, что откроет глаза, как только Хампус вставит ключ в замок и откроет входную дверь. А до этого она будет лежать без сна и следить за каждым его шагом за дверью ее спальни.
Двигаться тихо он не умел от слова «совсем». Особенно когда возвращался домой после веселого вечера в «Палласе». Тогда он скорее напоминал барсука, который только что нашел контейнеры с мусором.
Но в этот раз она не проснулась. Возможно, она все еще была слишком измотана. Или он настолько старался не разбудить ее, что действительно преуспел в этом. В таком случае, его, конечно, мучила совесть, но она хорошо знала его, и была уверена, что совесть замолчит, как только он проспится.
Но… Она же уже проснулась. Или нет? Она все еще лежала в кровати и спала?
Она потянулась к сотовому телефону на тумбочке, чтобы посмотреть, сколько времени, но не смогла до него достать, как будто кто-то отодвинул тумбочку от кровати. Или это просто ее рука не могла пошевелиться? Трудно сказать.
В любом случае, было больно, болели как запястья, так и лодыжки, и даже рот. Как будто она была связана, но это было не так. По крайней мере, она ничего такого не заметила. И что это был за запах, который она чувствовала? Он был настолько пронизывающим и сильным, что у нее закружилась голова и становилось все труднее и труднее сфокусировать взгляд.
Должно быть, именно этот запах разбудил ее. Какого черта он делает? Она ничего не понимала и попыталась встать, но не смогла, как будто что-то удерживало ее.
И тут она услышала смех. Или, может быть, это было больше похоже на хихиканье и шепот. А потом еще этот шепот. Точно… Какого черта? Внезапно она все поняла.
Это был запах краски из баллончика.
Но откуда?
Она снова попыталась встать, но сумела лишь приподнять голову. Этого было достаточно, чтобы увидеть, как Хампус и двое его друзей рисуют баллончиком большую свастику на одной из стен спальни. Она крикнула им, чтобы они остановились, но вышло только невнятное бормотание.
Один из двух парней обернулся и указал на нее.
— Смотри, она проснулась.
Хампус обернулся, держа в руке баллончик, и рассмеялся так, что темно-коричневый пакетик табака, скользивший по зубам, стал похож на расщелину между зубами.
— Привет, детка! Папа дома. — Он кивнул в сторону свастики. — А ты как думаешь? Будет здорово, правда? Я подумал, что, черт побери, лучше пойти ва-банк, посмотрим, как легко будет потом продать дом.
— Хамп, где сортир? — спросил второй дружок.
— Ты что, ослеп? В углу, конечно, — сказал Хампус, возвращаясь к баллончику с красной краской, в то время как его приятель смеясь расстегнул ширинку, встал в угол и помочился так, что брызги разлетелись далеко по стенам.
У него была осечка, или что это было? Она сделала еще одну попытку крикнуть им, чтобы остановились, но единственное, что вылетело у нее изо рта, была слюна.
— Эй, там кто-то что-то пропищал? — Хампус снова повернулся к ней и приложил руку к уху. — Нет, по-видимому, нет. А обычно у тебя ведь так хорошо получается открывать рот и приводить свои гребаные политкорректные аргументы, чтобы все было так, как ты хочешь. Но теперь ты уже не такая дерзкая. Не такой крутой сотрудник полиции, который никого не боится. Но знаешь что? Ты даже какая-то трогательная, когда лежишь и бормочешь себе в кляп, пытаясь понять, что, черт возьми, происходит. — Он залез на кровать и сел прямо на нее. — Ты думаешь, что можешь просто взять и избавиться от меня. Что можно просто написать маленькое письмо, и все кончено. Но все далеко не так просто. Потому что как бы сильно ты ни хотела уйти от меня и потрахаться с этим чертовым Фабианом Риском, или как там его, мать его. — Он встряхнул баллончик, сорвал с нее одеяло… — Ты принадлежишь мне! — Он начал распылять краску прямо на ее пижаму. Сначала сделал два больших красных круга на каждой груди, потом поставил точки посередине. — Ты отказываешься краситься, кроме тех случаев, когда тебя немного проучили, конечно. А теперь посмотри, как тебе идет немного яркости, — Хампус побрызгал еще ниже.
Она попыталась высвободиться, но не смогла ничего сделать, кроме как наблюдать, как он нарисовал спреем пупок, более узкую талию и бедра прямо на постельном белье.
— Черт, ты становишься действительно горячей. Кликен! Иди сюда и посмотри, — продолжал он и нарисовал вагину у нее между ног.
Один из его друзей встал у нее за головой.
— Ух ты, какой лакомый кусочек. — Он склонился над ней и так сильно сжал ее выделенные краской груди, что стало больно.
Хампус выкинул баллончик.
— Кажется, пришло время повеселиться по-настоящему! — Он схватился за верхнюю часть пижамы и разорвал ее так, чтобы она услышала, как пуговицы упали на пол.
Она оставила попытки кричать и вместо этого зажмурила глаза в надежде, что этот кошмар скоро закончится. Но он не закончился. Напротив, она почувствовала, как он сорвал с нее пижамные штаны и провел рукой по внутренней стороне бедра. Только не это — единственное, что она смогла подумать.
У Хампуса имелась темная сторона личности, она знала это, но это было что-то совершенно другое. Это просто не могло быть правдой. Но когда она почувствовала, как он засунул в нее палец, то поняла, что надеяться бесполезно.
— Она просыпается, — вдруг послышался голос, который не принадлежал ни Хампусу, ни одному из его дружков, и тогда она наконец поняла. — Может, дать ей еще дозу?
Ей приснился сон. Это были вовсе не Хампус и его друзья. Только сейчас она проснулась и поняла, что реальность, в которой она оказалась, была еще хуже.
— Нет, с чего бы это? — послышался другой голос. — Мы уже почти закончили.
Хотя на самом деле ей не хотелось этого делать, она открыла глаза, и действительно, сверху на ней сидел совсем не Хампус. Этот кто-то вытащил палец, чтобы понюхать. Это был Адольф Гитлер или кто-то в маске Гитлера вместо лица. Кто-то с бородой и длинными волосами, одетый в потертый джинсовый жилет, и она могла видеть татуировку Терминатора у него на шее.
— Что скажете? — спросил другой парень в аналогичной маске, стоявший, наклонившись вперед и сжимавший ее груди рукой, на которой не хватало одного среднего пальца. — Не пора ли поскорее трахнуть эту гребаную еврейскую киску?
— Можно, но не сейчас, — сказал третий, которого она не увидела. — Самое веселое оставим на потом.
— Еще увидимся, — мужчина, сидевший на ней сверху, со смехом слез с кровати и исчез вместе с остальными.
Лилья осталась лежать и лишь продолжала смотреть по сторонам на нарисованные на стенах свастики.
Лазанья снова была отправлена в духовку, а Фабиан сидел с Соней и Матильдой на кухне, в ожидании, пока Теодор спустится после душа. Они разговаривали о всякой ерунде. Время от времени Соня смеялась над тем, что рассказывала Матильда, а иногда и он пытался улыбнуться. Но улыбка была весьма непростым делом, она как будто застряла где-то у него внутри и ощущалась скорее как неудобная гримаса.
В каком-то смысле он должен был почувствовать облегчение. Они с Соней наконец объединились и вместе заставили Теодора взяться за ум. Но облегчение было последним, что он чувствовал. Не было никаких сомнений, что единственно правильным было отправиться в Хельсингёр и связаться с датским прокурором. Но тревога о том, как все пройдет, все еще была у него на душе, рана не затягивалась, она беспокоила его словно обострившаяся язва желудка. Кроме того, прошла уже почти четверть часа, а ведь он не знал никого, кто обычно принимал душ так быстро, как Теодор.
— Я пойду и посмотрю, как у него обстоят дела. — Он встал и вышел из-за стола. — Начинайте есть, если хотите.
— Нет, мы подождем, пока все соберутся, — сказала Соня, наполняя свой бокал вином.
Оказавшись в верхнем коридоре, он встал перед закрытой дверью ванной и прислушался к звукам душа по другую сторону.
Было ли это на самом деле то, о чем он беспокоился? Он не думал об этом до нынешнего момента, а сейчас вовсе не был удивлен. Было слышно, как льется вода, но звук такой, что земля стала уходить у него из-под ног.
Была ли это его вина? Не слишком ли сильно он надавил? Или уже слишком поздно, как сказал Теодор? Вопросы, на которые не было ответов, продолжали атаковать его, пока он доставал монету и дрожащими руками поворачивал замок и открывал дверь ванной. Может быть, им все-таки надо было сделать так, как говорила Соня. Сделать вид, что ничего не произошло.
Ледяная вода, которая не попадала в наполовину закрытый слив в полу, а перетекала через край и лилась дальше по полу ванной, словно обожгла его ноги через носки. Но это было последнее, что его волновало. Он сунул руку под струю душа, закрыл кран и поспешил к открытому окну.
До земли слишком высоко, чтобы спрыгнуть. Вероятно, он спустился по водосточной трубе, которая проходила совсем рядом с окном. Однако куда он отправился после этого? Этот вопрос мог иметь бесконечное число ответов.
Дверь сарая в саду была приоткрыта — стало очевидно, что он взял велосипед. Что, в свою очередь, означало, что у него уже было достаточно времени, чтобы спрятаться, если, конечно, он не хотел, чтобы его нашли. У Фабиана подкашивались ноги, и он был вынужден опереться на раковину, чтобы не потерять равновесие.
Но ему нельзя раскисать. Сейчас это последнее, что он может сделать. За каждую минуту, которая проходила именно сейчас, его сын удалялся еще на пятьсот метров. Печаль и самоанализ могли подождать, он не должен терять время.
Он поспешно вышел из ванной и спустился по лестнице.
— Тео сбежал, — крикнул он остальным. — Можете есть без меня. Я свяжусь с вами, как только что-нибудь узнаю. — Соня что-то крикнула ему вслед, но он не расслышал, что именно, так как уже выходил из дома и пересекал улицу.
Его руки тряслись так сильно, что пришлось использовать их обе для того, чтобы вставить ключ в замок зажигания и повернуть его, не имея ни малейшего представления, в каком направлении он поедет.
У Теодора не было друзей, домой к которым он мог заявиться в любой момент. К сожалению, с тех пор, как они переехали сюда, у него не появилось ни одного по-настоящему хорошего приятеля. Другими словами, не было никакого смысла осматривать кварталы рядом с их домом или школой.
То, что он направился на юг, в город, казалось самым очевидным. Но это предполагало, что там должен быть кто-то, с кем он мог встретиться. В противном случае целью мог быть поезд или паром в Данию.
Но побег из страны стоил бы немалых денег и требовал наличия какого-то плана, а у Теодора не было ни того, ни другого. Это не было бегством, которое было спланировано заранее. Этим побегом полностью управляли эмоции. Страх и паника от того, что ждало его на свидетельской трибуне. И уж где бы он сейчас не хотел оказаться — так это именно в Дании.
По этой причине он решил ехать прямо в противоположном направлении, к лесу Польшескуг, пытаясь отбросить мысли, которые были у него в голове в течение последних нескольких часов и теперь удерживали все его внимание.
Он свернул направо на улицу Йохана Банера, а затем налево на улицу Румаресвег с лесом Польшескуг на левой стороне.
А ведь он даже не верил в сверхъестественное. В то, что по другую сторону есть существа, которые обладают возможностью заглядывать в будущее, и что можно просто достать доску с буквами для общения с ними. Для него будущее никогда не было ничем иным, как результатом различных цепных реакций, где одно следствие вело к другому.
Совершенно не отдавая себе отчет почему, он повернул налево на дорогу Кристер Бойе на кольцевой развязке и поехал дальше мимо крематория с его рвом прямо в Польшескуг, густая листва которого эффективно затемняла светлую летнюю ночь.
Тем не менее, он не мог избавиться от беспокойства, которое передалось ему от Матильды. Оно было реальным, в этом он не сомневался. Она, очевидно, чувствовала его еще месяц назад, но не успела рассказать об этом до того, как получила пулю в живот и упала на пол без сознания. Но как только очнулась в больнице после всех операций — это было первое, о чем она заговорила.
Если она выжила, то кто в их семье умрет?
Велосипедная дорожка уходила в лес с правой стороны от дороги, но он не видел ни велосипедного фонаря, ни чего-либо еще, что означало бы, что он на верном пути.
Наука, логика, весь здравый смысл говорили, что он не должен думать об этом. Но как бы ему ни хотелось, нельзя было закрывать глаза на ту связующую нить, которая прошла через жизнь Теодора с самых первых школьных лет и до сих пор.
Все, что нужно было для объяснения и понимания всей ситуации, было именно в ней. Все поступки и последствия, которые за эти годы заставили его загнать себя так далеко в угол, что он больше не мог видеть выхода из всей этой ситуации.
Сверхъестественное или нет. Разве это имеет значение?
Если бы кто-то спросил, он не смог бы привести нормального объяснения. Не было никаких поддающихся логике аргументов или вообще какого-либо рационального объяснения того, почему он вдруг затормозил так, что взвизгнули шины, развернулся и проехал около ста метров назад, прежде чем свернуть направо на гравийную дорогу и продолжить движение прямо в лес. Единственное, что он знал, это то, что до этого ехал не туда, а теперь был на правильном пути.
Он пронесся мимо «Польшепавильонен». Это было обычное кафе, но, несмотря на странное его местоположение прямо в лесу, все его столики заполнялись жаждущими вафель гостями каждое утро, как только солнце поднималось над лесом. Он трижды был там с Теодором, и каждый раз им приходилось ждать свободного столика. Теперь там было пусто и безлюдно. Никаких гостей. Никакого персонала. Никакого Теодора.
И все же он не колебался ни минуты. Как будто знал то, чего совершенно точно знать не мог.
Примерно через пятьдесят метров он свернул налево, а еще через несколько сотен метров оказался у пешеходного моста, протянувшегося через железнодорожные пути.
Здесь было так же пусто, как и в кафе. Ночная мгла заполнила все пространство таким густым туманом, что рельсы, которые находились в десяти метрах под мостом, невозможно было разглядеть. Он не мог увидеть даже противоположный конец моста. Все как будто купалось в нескольких слоях туманной пелены, и только когда он дошел до середины моста, то увидел велосипед Теодора, брошенный с другой его стороны.
Он пришел правильно, но вовремя ли? В то время как Теодор ехал на велосипеде прямо по улице Польшегатан и был здесь через минуту, он сам сделал большой крюк, объехав пол-леса.
— Теодор? — крикнул он прямо в туман. — Теодор, ты здесь?
Но единственное, что было слышно — это эхо его собственного отчаянного голоса, которое становилось все более размытым по мере удаления. Он словно прислушивался к собственному горю от осознания того, что его худшие страхи стали реальностью.
Что-то шевельнулось сзади наискось от него. Он обернулся, чтобы получше рассмотреть, но так как туман был слишком плотным, он заметил только небольшое движение среди теней. Но что-то там было. Что-то зависло в воздухе метрах в двух от самого моста.
Он подошел к перилам, которые были дополнительно усилены очень высоким заграждением, последние полметра которого были выгнуты наружу, чтобы усложнить задачу всем тем, кто хотел попрощаться с жизнью именно здесь. Такое препятствие явно не остановило его сына. Потому что он был именно там или, вернее, его тень.
Только когда он посмотрел вниз и увидел большой кусок листового железа, отошедший от остальной обшивки посередине моста и висевший над рельсами, он начал понимать. Именно на нем сидел его сын, на самом краю, хотя было видно, что конструкция явно не выдержала бы веса взрослого человека. Но Теодора она, тем не менее, выдерживала, несмотря на его недавнюю прибавку в весе.
Туман на короткое время рассеялся, и он увидел, как Теодор сидит, болтая ногами в воздухе, в ожидании следующего поезда.
— Теодор, — сказал он, стараясь, чтобы паника не изменила голос. — Теодор, сынок. Ты не мог бы подойти ко мне, чтобы мы могли поговорить?
— Нам больше не о чем говорить. Иди домой, к своей семье, позволь мне самому разобраться с этим.
— Но ты же и есть моя семья. Пожалуйста… иди сюда.
— Я урод, вот кто я. Чертов уродец.
— Нет, Тео, ты не… — его голос прервал звук, который он так хорошо знал по годам, проведенным в Стокгольме. Там он слышал его так часто, что в последнее время даже не замечал, конечно, кроме тех случаев, когда он звучал настолько громко, что ему приходилось закрывать уши руками. Но здесь и сейчас было достаточно едва заметного, но такого зловещего скрипа рельсов, чтобы его охватила паника.
— Пожалуйста, пойдем! — Он не знал, как далеко был поезд. До его прибытия могло пройти от нескольких минут до нескольких секунд. — Тео, умоляю тебя! — закричал он. — Иди сюда, иначе будет слишком поздно!
Теодор ничего не ответил и даже не обернулся. Вместо этого он просто сидел, глядя прямо в туман, все больше уходя в себя.
Была ли это паника или противостояние предсказанию Греты, не имело значения. У него не было другого выбора. Он не мог просто стоять там и смотреть, как его сын разожмет руки.
Залезть на заграждение не составило большого труда, хотя преодолеть выгнутый наружу участок наверху было труднее, чем он рассчитывал.
— Теодор, пожалуйста! — крикнул он, пока рельсы переходили от скрипа к крику. — Это не то, чего ты хочешь. — Взявшись рукой за старые деревянные перила, выходившие за более высокую стальную опору, и поставив одну ногу на край моста, он осторожно поставил другую как можно дальше на куске листового железа. — Ты не предатель. Ты боец. Ты слышишь? Чертов боец! Ты всегда был таким. — Он перенес значительную часть своего веса на ногу, которая стояла на куске металла. — У тебя все получится. Я знаю, что у тебя все получится!
Грохот под ним заглушили визжащие рельсы. Он отчетливо понял, что даже такой прочный лист металла вот-вот сдастся под его весом.
— Черт побери, Теодор! — крикнул он, и этот крик наконец заставил сына обернуться и протянуть руку.
Через секунду после этого под ними пронесся поезд, и все произошло так быстро, что только потом он смог воспроизвести в памяти всего несколько кадров из всего того, что случилось. Как поезд, который с грохотом проносился под ними, словно никогда не заканчивался. Как металлический лист отломился еще в одном месте и вдруг наклонился книзу так сильно, что Теодору пришлось очень крепко схватиться за него, чтобы не соскользнуть. Как он громко кричал.
Что именно — он не вспомнит уже никогда. Только то, что он выкрикивал что-то из глубин своей безудержной печали, чувствуя руку Теодора в своей. Он уже никогда не сможет объяснить, как она туда попала или как он сумел удержать ее в своей руке, несмотря на то, что кусок железа под ними исчез. И он никогда не сможет описать дальнейший ход событий, так как пришел в себя только тогда, когда они оба наконец оказались на мосту и стояли, обнявшись.
Слишком уставшие, чтобы что-то говорить.
Плакать.
Думать.
Может быть, они заснули.
А может и нет.
Фабиан сидел в машине, Теодор спал рядом с ним, когда внезапно тишину нарушил звук мобильного телефона, уже не в первый, а, наверное, в третий раз. Конечно, это снова была Соня. Неудивительно, что она была вне себя от беспокойства. Проблема была в том, что он не знал, что сказать. Как он мог выразить словами то, что они с Теодором только что пережили.
Может быть, примерно то же самое она чувствовала, когда произошли события месячной давности. Может быть, тот ее любовник подверг ее таким же страданиям. Не важно, что именно произошло у них тогда, он больше никогда не спросит ее об этом. Никогда в жизни.
Но когда телефон зазвонил в четвертый раз, ему ничего не оставалось как ответить.
— Привет, Соня, — тихо сказал он, стараясь не разбудить Теодора. — Извини, что не позвонил. Но…
— Простите, но с кем я разговариваю?
— Пики, — сказал Фабиан, который теперь узнал голос женщины, работавшей в клубе свингеров.
— Простите, но что вам нужно? Сейчас половина двенадцатого ночи и…
— Почему вы решили позвонить мне?
— Опросила, и…?
Как только дверь открылась и Ингвар вошел в спальню, она быстро закрыла глаза. До этого Гертруда лежала на краю кровати и пыталась заснуть.
Она взяла одно из полотенец, которые хранила в ящике под кроватью, сложила его вдвое и положила на электронные часы. Все для того, чтобы голубые цифры не освещали комнату. Ей не нужно было видеть никаких цифр, чтобы понимать, что она лежит без сна уже несколько часов.
Прошел уже целый день с тех пор, как она поговорила с Ингваром, и это был худший день в ее жизни. Даже когда она потеряла отца при трагическом несчастном случае у него на даче, не чувствовала себя так ужасно.
Внезапно один за другим кусочки пазла все встали на свои места. Мозаика сложилась. Все эти поздние ночи, когда он отсутствовал дома и обвинял во всем работу, хотя никакого расследования в это время не проводилось. Его настроение, которое то поднималось, то опускалось, как йо-йо. Вспышки ярости. Не говоря уже о Хуго Эльвине и всех тех назойливых и вкрадчивых вопросах, которые он задавал при первой же возможности. Вопросы, которые, как она теперь, оглядываясь назад, поняла, задавались совсем не из-за слишком большого количества выпитого алкоголя.
Она вовсе не отравилась десертом в том классическом кафе в Берлине. Ингвар подмешал ей что-то в еду. После этого он уложил ее спать в гостиничном номере. Ее собственный муж. Она с трудом могла в это поверить, но это было единственным разумным объяснением. Ему нужно было алиби, а не поездка в честь дня их свадьбы. Такое же алиби, про которое приходил и спрашивал его коллега Фабиан, когда просил помочь ему в расследовании убийства жены Рейдара, Инги. Расследование, которое, к тому же, было возобновлено абсолютно без ведома ее мужа.
Все это открыло ей такую зловещую тьму, что после ужина с фондю она задержалась на кухне на целый час, занявшись уборкой. Именно там она обычно чувствовала себя в безопасности. На кухне. Это были ее владения, в отличие от спальни, которая почему-то всегда принадлежала ему. Хотя она все-таки больше всего времени проводила там, лежа, читая и слушая радио.
Обычно, когда Ингвар переступал порог спальни, она надеялась, что успеет заснуть достаточно крепко, чтобы он оставил ее в покое. Он делал так в большинстве случаев, а она с годами научилась мастерски притворяться. Но на этот раз она почувствовала, что имитировать спокойное дыхание не получится, хотя она была совсем без сил после двух бессонных ночей.
Она провела весь день за уборкой дома, несмотря на то, что перемыла все еще три дня назад. Выстирала и выгладила занавески в гостиной, вытерла пыль с коллекции хрустальных сов и поменяла местами многие вещицы на кухне. Все это представляло собой одно ненужное занятие за другим в отчаянной попытке прийти хоть к какому-то плану действий. Ей надо связаться с полицией, чтобы они арестовали его, или же просто бросить его и сбежать как можно дальше?
Дело в том, что она понятия не имела, что будет делать полиция, когда поймет, что у нее нет никаких конкретных доказательств, и куда она собирается бежать, чтобы он не смог ее найти. Вместе с пониманием всего этого пришел страх. Страх перед тем, что он сделает с ней, когда до него дойдет, что она была в курсе его тайны. Она вдруг поняла, что стоит посреди комнаты с совком в руке и сердцем, готовым выпрыгнуть из груди. Оно, кстати, так и не успокоилось до сих пор.
Именно поэтому он наклонился к ней и начал стягивать одеяло, в которое она завернулась, чтобы он не трогал ее? Неужели он чувствовал, как бешено колотится ее сердце?
— Эй! Ты не спишь? — Он наклонился к ней так близко, что она почувствовала затхлый запах у него изо рта после того, как он попользовался зубной нитью — еще один явный признак того, чего он хотел.
Ей же просто хотелось разрыдаться и закричать. Но нельзя. Не сейчас. Это должно было подождать. Пока все это не кончится. Проблема была в том, что это никогда не закончится. Что бы ни случилось, как бы все это ни прошло, ей придется с этим жить всю оставшуюся жизнь. Развод, пожизненное заключение, смена имени. Ничто не сможет повернуть время вспять.
— Гертан… Папа пришел, папа здесь.
Как бы ей ни хотелось, назад пути не было, она не могла ходить с улыбкой на лице, притворяться, что ничего не знает, и утверждать, что вокруг — мир и покой. Знание буквально открыло дыру прямо под ней, и с тех пор она просто продолжала падать.
Мысль о том, чему он подверг Ингу Дальберг, приводила ее в ужас. Было страшно даже представить себе что-то подобное. И как долго это продолжалось? С каким же чудовищем она жила в одном доме в течение почти сорока лет? А сейчас этот человек трется своим носом о ее правую щеку!
— Гертан, — прошептал он ей на ухо. — Эй, ты здесь?
То, что он особенный, она знала уже давно. С тех самых пор, как он пригласил ее домой на новогодний ужин и сварил омаров. Тогда он попытался произвести впечатление, положив перед ней живых омаров, после чего стал нажимать пальцем на точку где-то у них на шее и заявил, что они загипнотизированы. А они стояли там в ряд и совсем не двигались, даже когда он принялся опускать их в кипящую воду.
Сама она считала, что это не что иное, как жестокое обращение с животными, но Ингвар только рассмеялся и ответил, что ей безумно повезло, что она не была с ним в Китае, когда он ел Инь-Янь. Жареную во фритюре рыбу, которую с помощью льда и холодного влажного полотенца вокруг головы поддерживают в живых во время приготовления, а затем она подается на стол, пока еще дышит. Это блюдо было одним из самых вкусных из всего, что он когда-либо ел, так он сказал.
— Ау? Гертан? — продолжил он, скользя одной рукой вниз по ее бедру. — Меня так просто не проведешь. Я же вижу, ты не спишь.
Сюрреалистическое ощущение было навеяно туманными берегами, нависшими над темной и обманчиво спокойной водной гладью Эресунна слева от дороги, по которой ехал Фабиан, и утопающими в роскоши виллами, соперничавшими в превосходстве друг с другом, с правой стороны. Создавалось впечатление, будто это вовсе не он сидел за рулем, направляясь на юг по Страндвейен вдоль побережья Дании.
Но это был он. Хотя всего несколько часов назад он спас своего сына от прыжка, сейчас Фабиан направлялся на какую-то частную вечеринку, где, по слухам, должен был появиться Колумб.
По слухам…
Видимо, большего и не требовалось, чтобы заставить его почувствовать, что у него нет выбора, и что все зависит от того, упустит ли он появившуюся возможность. Как будто на самом деле ничто не зависело от него, а только от совокупности различных обстоятельств. Как будто в утверждении Матильды все-таки был какой-то смысл, когда она говорила, что все предопределено.
Пытаясь привести мысли в порядок, он опустил стекло и втянул носом прохладный ночной воздух в тот самый момент, когда раздался звонок Тувессон.
— Да нормально, кажется, я уже на месте, — сказал он, проезжая мимо великолепного белого дома с высокими панельными окнами, арками и террасами и двумя охранниками, стоящими у входа. — А ты как? Уже успела связаться со Слейзнером?
— Он явно не хотел делать ту же ошибку, что и в прошлый раз, когда ты пыталась с ним связаться. — Фабиан сделал поворот и припарковал машину на стоянке для посетителей возле закрытого продуктового магазина.
— Десять человек?
— Есть риск, что мы можем спугнуть его, если отряд окажется слишком большим. Это последнее, чего мы хотим.
Прошло чуть больше трех часов с того момента, как ему позвонила женщина из клуба «Пики» и сообщила о вечеринке, на которой будет присутствовать Колумб. Правда, это был не более чем слух, поэтому в его план входило пробраться туда и убедиться, что Колумб действительно там, прежде чем подать знак Слейзнеру и его оперативной группе.
Теодор наконец проснулся в машине, после чего они отправились домой к Матильде и Соне, которые, к его удивлению, не задали ни единого вопроса, а только обняли их обоих и сказали, что есть чай с медом, если они хотят чего-то горячего.
После двух больших чашек Теодор сам начал рассказывать, пытаясь подобрать слова, чтобы описать то, что чувствует. Как мысль о том, чтобы покончить жизнь самоубийством не отпускала его в течение многих лет, но в последнее время посещала его все чаще, пока все просто не стало казаться бессмысленным. Как бесконечно долгий подъем в гору, пока он наконец не оказался на вершине.
Он рассказал, как сидел там, на краю железного листа в ожидании, когда приедет поезд, и ему нечего было терять. Что нужно было всего лишь спрыгнуть в нужный момент, чтобы быть уверенным в том, что все пройдет как надо. Но когда отец — да, он действительно назвал его отцом — пришел и спас его, рискуя собственной жизнью, все изменилось. Внезапно ему стало ясно, как много он может потерять.
За все это время Соня не произнесла ни слова, только периодически кивала в знак согласия и многозначительно и все сильнее сжимала его руку и обнимала сына.
Наконец-то они нашли дорогу назад, подумал он, а сам тем временем вышел из машины и вернулся пешком под прикрытие деревьев, окаймлявших ряд стоящих сзади домов. Он чувствовал всем телом, что недавние события каким-то образом положили начало чему-то новому. Чему-то такому, что, если все пойдет своим путем, даже могло стать по-настоящему хорошим.
Задняя часть сада состояла из одной большой лужайки, вокруг которой ходил другой охранник и осматривал окрестности, как будто охранял как минимум посольство какой-нибудь страны. Спасением стали роскошные автомобили, стоявшие в ряд вдоль одного края лужайки. Укрываясь за ними, он смог пробраться почти до самой задней части дома, где к двери вела лестница.
Оставалось около десяти метров, где он будет полностью виден. Он посмотрел на охранника, который теперь неподвижно стоял посреди лужайки. В темноте вспыхнуло пламя, за которым последовала светящаяся точка — он остановился, дабы закурить сигарету.
Как только он перестал видеть огонек сигареты, Фабиан оставил свое укромное место за «Ягуаром» и быстро побежал по траве в надежде, что охранник будет стоять к нему спиной достаточно долго, чтобы он мог успеть добраться до лестницы и до двери.
Так и произошло. Но, к сожалению, дверь была заперта, и он даже не успел достать отмычку, как сработал детектор движения, и над ним зажегся прожектор, полностью осветивший вход в дом.
— Эй! Ты, там! — крикнул охранник, и можно было услышать, как он затушил сигарету, и поспешил в сторону Фабиана.
Разные варианты мелькали у него в голове, как вращающееся колесо фортуны, которое наконец остановилось на попытке добраться до полукруглой террасы этажом выше. И, не имея ни малейшего представления о том, что его ждет, он кинулся к водосточной трубе.
— Но какого черта? Эй!
Жесть имела острые края, и схватиться за нее было почти нереально, к тому же она была скользкой от влаги из-за ночного тумана. Но вскоре он уже был достаточно высоко, чтобы перелезть через деревянные перила и спрыгнуть вниз на сырой пол террасы.
Было слышно, как охранник кричал что-то своим коллегам по рации, но вместо того, чтобы попытаться понять, что именно тот кричал, Фабиан пополз по-пластунски мимо шезлонгов к приоткрытой двери террасы.
Он оказался в спальне, где из скрытых в потолке динамиков доносилась какая-то знакомая мелодия, он узнал ее, но не смог понять, что это за композиция. В комнате был диван, еще несколько кресел и туалетный столик, а посередине — большая кровать с балдахином. Сколько именно людей находилось сейчас в ней, сказать было невозможно. Он насчитал примерно десяток мужчин и женщин, все они были голыми и так переплелись друг с другом, что нельзя было понять, какие руки, ноги, головы и гениталии кому принадлежат.
Чтобы не привлекать лишнего внимания, он быстро стянул с себя мокрую одежду и сложил ее в кучу на полу за диваном. Затем направился к кровати, где кто-то из участников оргии кончал, кто-то проникал в кого-то, а кто-то был занят оральными ласками. Как одно огромное тело, которое было так занято собой, что не заметило его.
Сам он не чувствовал ничего. Он потерял всякое желание от вида всех этих стонущих потных тел, которые шлепались друг о друга, как будто участвовали в записи порнофильма, но не знали о том, что камеры уже выключены, а режиссер давно ушел домой.
Фабиан обогнул кровать, чтобы осмотреть участников оргии со всех сторон, наклонился над сборищем обнаженных тел с пирсингом на гениталиях и татуировками на самых разных частях тела. Убедившись, что Эрика Якобсена среди них нет, он вышел из комнаты.
В следующем коридоре стены были увешаны фотографиями в рамках, изображавшими совершенно обычную датскую семью с тремя белокурыми детьми разного возраста. По этому адресу были прописаны двое взрослых: Педер и Ликке Мадсен. Это они устроили эту вечеринку или, возможно, Педер был в командировке где-то на другом конце земного шара, а Ликке пригласила домой нескольких друзей? А дети, где они? В какой-нибудь школе-интернате в Ютландии?
Одна из дверей открылась, и две женщины, чьи стройные тела совсем не сочетались с размерами их грудей, вышли вместе с темнокожим мужчиной, со всех троих стекала вода после душа, звуки которого он услышал тут же.
Фабиан прошел в ванную, проверил, есть ли там кто-нибудь еще, и не найдя никого, взял халат, который лежал на полке, и продолжил путь.
Широкая лестница привела его вниз, в большой зал с полками, заставленными книгами. Там была слышна та же мелодия, что и в спальне, и он вспомнил, что это что-то из репертуара «Future Sound of London». Освещение было слабым, но вполне достаточным, чтобы увидеть, что в комнате полно тучных силуэтов. На диванах и в шезлонгах, на столах и стульях, на полу. Везде занимались сексом, как будто это был последний день их жизни, хотя некоторые делали перерыв, стоя у барной стойки в углу, чтобы выпить вина, смешать коктейль или втянуть в себя несколько сантиметров порошка.
Он обошел комнату, стараясь разглядеть каждого, но при этом не привлекая к себе лишнего внимания, но Якобсена нигде не было видно. Может быть, это действительно были просто пустые слухи.
— А что это у нас такое? — воскликнула на датском женщина, которая подползла к нему прямо по полу. Ее рыжие вьющиеся волосы ниспадали на плечи и делали ее похожей на льва, который бродит по саванне в поисках очередной добычи.
— Привет. Извини, но мне это неинтересно.
— Посмотрите налево, здесь же швед, — она улыбнулась и провела языком по его ногам. — Мм…
— Извини, но мне действительно это не интересно.
Женщина встала и развязала его халат, который упал на пол, когда она стянула его у него с плеч. — Да, я вижу. Выглядит очень уставшим. Итак, вопрос в том, что вы двое здесь делаете?
— Я ищу Колумба. Он должен быть здесь. Может быть, ты его видела?
— Должен? А может и не должен? — Она опустилась на колени, сложила ладони чашечкой, и принялась массировать его мошонку.
— Прекрати это. — Он убрал ее руки. — Ты его видела, и если да, то где?
— Это не ты ищешь Колумба. Это он ищет тебя.
Фабиан задумался над тем, как можно истолковать ее ответ, когда вдруг заметил, что, несмотря на его сопротивление, она собирается сомкнуть губы на его члене.
«
И все же он не смог оказать сопротивление, он просто не был в состоянии заняться тем, чем должен был. Как жалкое животное, он все глубже погружался в свои низменные инстинкты и отпускал одну мысль за другой, пока ни одна из них не перестала иметь значения.
Но вдруг он увидел направленную вниз черную стрелу в районе копчика рыжей. Она просто появилась там как-то внезапно, и так же внезапно женщина встала, завернулась в его халат и оставила его стоять, чувствуя, как кровь пульсирует в нижней части тела, словно его организм отказывался понимать, что все закончилось.
Он высвободился из объятий женщины, стоявшей сзади, и последовал за рыжей, которая в компании другого мужчины исчезла за дверью, выкрашенной в тот же темно-зеленый цвет, что и стена. Там начинался длинный коридор, по которому ему пришлось спешно пройти, чтобы дверь в дальнем конце не оказалась полностью закрытой.
Подождав немного, он снова открыл ее и продолжил спуск по лестнице, ведущей в комнату с кафельным полом и несколькими дверьми, одна из которых вот-вот должна была закрыться.
Если бы не характерный жужжащий звук, он бы не понял, что именно увидел в соседней комнате, в то время как дверь перед ним почти закрылась. Но теперь сомнений не было. В помещении, похожем на спа-салон, стоял, склонившись над женщиной, Эрик Якобсен, он делал татуировку со своим символом между ее разведенными ногами.
Он поспешил вперед и открыл дверь, только чтобы внезапно столкнуться с мужчиной, который, как он видел до этого, уходил вместе с женщиной.
— Что вы здесь делаете? — спросил по-датски мужчина и закрыл дверь за своей спиной. — Вам здесь делать нечего. Поднимитесь на этаж выше.
— Меня зовут Фабиан Риск, я из шведской полиции в Хельсингборге.
— Из полиции?
— Я здесь, чтобы арестовать Эрика Якобсена, которого подозревают в убийстве, а также в некоторых других вещах.
— Здесь нет никакого Якобсена.
— Да. Но он также носит имя Колумб, которое, возможно, покажется вам более знакомым.
— Послушайте. Если вы сейчас же не уйдете, мне придется…
— Может быть, вы не поняли, но я…
— Все я понял! — Мужчина начал подталкивать Фабиана к лестнице. — Но пока ты не предъявил удостоверение, ты всего лишь голый тупой швед, который должен убраться отсюда как можно скорее.
— Черт возьми, ты плохо слышишь? — сказал он, решив не спешить на верхний этаж, чтобы забрать одежду и документы. — Я полицейский! — Слишком велик был риск того, что Якобсен успеет исчезнуть. Фабиан ударил мужчину обеими ладонями в грудь и втолкнул обратно в комнату.
Датчанин, который оказался совершенно не готов к такому повороту событий, попытался сопротивляться, но Фабиан уже успел ухватиться за лацкан его пиджака и дернул его вниз так, что верх пиджака оказался у мужчины на уровне локтей. После этого он сбил его с ног, уперся одним коленом ему в спину и крепко стянув его руки, связал рукава пиджака у того за спиной.
Мужчина перекатывался по полу, как раненая змея, а тем временем Фабиан распахнул дверь в спа-салон, где Якобсен уже собирался встать прямо над рыжей, полулежащей в джакузи и ласкающей его эрегированный член.
— Привет, Эрик. Помнишь меня? Или предпочитаешь, чтобы я называл тебя Колумбом? — спросил Фабиан, входя в помещение в тот момент, когда женщина, которой Эрик только что сделал татуировку, встала и исчезла.
— Что ты здесь делаешь? — спросил Якобсен, в то время как рыжая продолжала ласкать его как ни в чем не бывало.
— Может быть, упоминание о Молли Вессман поможет тебе все вспомнить? Или как насчет Веры Браге или кого-то из других женщин, у которых ты установил скрытые камеры и сохранял видеозаписи с них?
Якобсен взял в руку рыжие кудри и отстранил от себя женщину.
— Думаю, будет лучше, если ты сейчас уйдешь.
— Но мы…
— В другой раз. Давай. Иди-иди.
Женщина вздохнула, вылезла из джакузи и демонстративно медленно направилась к двери, даже не взглянув на Фабиана. Дверь снова закрылась за ней в тот момент, когда сильный удар пришелся ему в солнечное сплетение, у него перехватило дыхание, и он согнулся от боли.
Когда он наконец восстановил дыхание, Якобсен уже выходил из комнаты.
— Стой! — крикнул он, превозмогая боль, поспешил за Эриком и так сильно толкнул его, что тот ударился лицом о дверь.
Удар, конечно, был далеко не красивым, но хруст носовой кости и капающая на белую плитку кровью свидетельствовали о том, что он, по крайней мере, оказался эффективным.
Он не так часто дрался с кем-то в последнее время, но сейчас просто не мог стоять и ждать, когда Якобсен придет в себя, так что превозмогая боль в животе, которая проявляла себя при каждом ударе сердца, он обхватил рукой шею Якобсена и втянул того обратно в комнату.
Эрик, который оказался на удивление очень сильным, стал бороться и сумел, несмотря на неудобную позу, нанести несколько ответных ударов. Фабиан выдерживал удар за ударом по голове и сумел силой уложить его на пол.
Но в конце концов молочная кислота одержала верх, и когда Якобсену удалось обхватить его ногами и перекатиться, его победа была неоспоримой. Удар в висок вскоре после этого заставил все почернеть перед глазами, и когда он через несколько секунд очнулся, то не сразу осознал, где находится, пока не увидел, как капли крови из сломанного носа Якобсена падают на поверхность воды в нескольких дециметрах над ним.
Он попытался вылезти из джакузи, но рука, державшая его за шею, толкнула его вниз, на самое дно, и только теперь его по-настоящему охватил ужас. Скоро он начнет втягивать воду в легкие. Эрик собирался убить его? До сих пор о таком развитии событий и речи быть не могло. Попытаться сбежать — это одно. Но убить полицейского…
С другой стороны, свидетелей не было, а наркотиков в этом особняке было достаточно для того, чтобы все выглядело как передозировка. Кроме того, он был там инкогнито и, возможно, имел заранее подготовленное алиби. Но ведь этого никогда не будет достаточно. Коллеги в Хельсингборге обязательно все поймут и арестуют его, как только он пересечет границу Швеции.
Недостаток кислорода все сильнее давил на легкие, и впервые в жизни он почувствовал, как становится близок к решению сдаться и просто забить на все. Что он, несомненно, и сделал бы, если бы не круглая металлическая пластина, которую он смог нащупать кончиками пальцев на краю джакузи.
Небольшого давления на перфорированный круг было достаточно для того, чтобы массажные струи заставили воду наполниться пузырьками воздуха, и так как терять было нечего, он открыл рот и втянул воздух.
Это сработало, несмотря на то, что он втянул еще и немного воды, что заставило его закашляться и глотнуть ее еще больше, когда рука внезапно ослабила хватку на его шее и исчезла.
Через секунду он смог подняться и увидел, что Якобсен лежит на полу, а над ним стоят два полицейских.
— Вау! — воскликнул Ким Слейзнер, входя в комнату. — Вау-воввели-вау-вау-вау! Это все, что я могу сказать! Не каждый день можно увидеть двух обнаженных мужчин, так прекрасно проводящих время вместе. Вот что я называю настоящей любовью. — Слейзнер улыбнулся во весь рот и протянул руку, чтобы помочь Фабиану выбраться из джакузи. — Ты должен меня извинить за то, что я не дождался твоего звонка. Но ты же не один такой, кто не хочет пропустить подобную вечеринку! — Он подмигнул одним глазом и кинул Фабиану сухой халат.
По-видимому, никому не было дела до этого деревянного фасада уже давным-давно. Нижние доски, которые почти касались земли, были сухими, как трут, и впитали бензин, как губка. Всего через несколько минут они снова высохли, поэтому понадобилось целых четыре пятилитровых канистры, прежде чем фасад полностью промок. Но проблема была не в этом. Если бы понадобилось больше бензина, она использовала бы те три канистры, которые ждали в машине.
Проблема была в том, что требовалось время.
После наблюдения за домом в течение полутора часов было установлено: недавние пожары привели к тому, что теперь здание было под охраной. Частично в виде двух собак, прогуливающихся по периметру территории, частично в виде одного, а иногда и до трех охранников, которые раз в двадцать минут совершали обход вокруг здания.
Устранить собак получилось на удивление легко. Они с удовольствием съели каждая по куску мяса с инъекцией «Пропавана» и не должны были проснуться прежде, чем пожарные примутся тушить последние остатки дома на территории двора. Справиться с охранниками было не настолько просто. В любой момент они могли появиться и понять, что что-то не так.
Оранжевое пламя зажигалки быстро перешло на пропитанные бензином доски. Но по какой-то причине огонь не спешил разгораться. По крайней мере, все происходило не так быстро, как можно было ожидать, учитывая весь потраченный бензин.
Было слышно, как охранники выбегали из здания, их голоса, когда они звали собак, эхом отдавались в ночи. Сколько времени пройдет, прежде, чем они найдут животных, а потом и ее саму, сказать было невозможно.
Прошло целых две минуты, прежде чем огонь, наконец, начал распространяться. Сначала медленно, а потом все быстрее, как бесшумный бикфордов шнур, он разгорался вдоль нижней части фасада и огибал углы здания.
Когда пламя стало подниматься выше по стенам дома, выкрики охранников превратились в вопли, обращенные к тем, кто находился внутри здания. Не прошло и минуты, как весь сарай был охвачен огнем, и паника в нем стала уже фактом.
Помимо нескольких полуобнаженных женщин, из него выбегали в основном длинноволосые мужчины с бородами, татуировками и обрезанными джинсовыми жилетами. Некоторые из них были пьяны и спотыкались. Другие бросались на землю и катались по ней, пытаясь затушить огонь, охвативший их одежду. Но все они были совершенно не готовы к тому, что их встретят выстрелы и пули.
Лилья выстрелила сначала один раз, потом второй. В результате одного выстрела на ноге у рослого мужчины с татуировкой Терминатора появилась рана. Другой пробил колено мужчине сзади. Оба они упали на землю и закричали от боли. Только когда из горящего здания перестали выбегать люди, она опустила оружие и направилась к ним.
— Ах ты, чертова еврейская шлюха, — прошипел парень с татуировкой. — Тебе не жить, поняла? Чертова сучка.
Лилья подошла к лежащему на земле мужчине, присела на корточки и стала молча разглядывал его простреленные ноги. Его брюки уже успели пропитаться кровью, а небольшое входное отверстие спереди на его большом бедре было больше, чем то, которое было сзади.
— Ты думаешь, будто знаешь, что мы делаем с такими грязными полицейскими шлюшками, как ты, — продолжал он. — Но ты и понятия не имеешь. Чертова сучка!
Не говоря ни слова, она встретилась с ним взглядом, потом встала. Пустой магазин пистолета упал на землю, и она вставила новый.
Затем она повернулась к остальным.
— Вы знаете мое имя и знаете, где я живу! Некоторые из вас были на моем участке, разъезжая на мотоциклах по моему газону, а некоторые вломились в мой дом и разрисовали стены, пока я спала. Все это закончится здесь и сейчас!
— И с чего ты это взяла, тупая еврейская шлюха? — прошипел обладатель большой татуировки. — Твой ад еще даже не начинался.
— Не знаю, слышали ли остальные, но у маленького Терминатора возник вопрос. Он спросил, почему вы оставите меня в покое. И это хороший вопрос, особенно учитывая то, что я только что сравняла с землей ваш маленький клуб! Но я тут подумала, и решила, что ведь это вы стоите за некоторыми недавними пожарами в различных приютах!
— У вас нет доказательств, — крикнул кто-то.
— Это абсолютно верно. У нас было так много других дел, что просто не хватило времени проверить, совпадают ли следы от протекторов колес, найденных там, с вашими. Но знаете что? Для меня не имеет значения, совпадают они или нет. Мне наплевать, потому что, что бы ни случилось, я позабочусь о том, чтобы они совпали! А если не это, то будет что-то другое. Отпечатки пальцев в каком-нибудь неправильном месте или, может быть, вот это? — Она наклонилась, выдернула несколько длинных волос с головы мужчины с татуировкой и подняла их вверх. — Вот этого у меня в руке вполне хватит, чтобы засадить тебя за решетку хоть десять раз! У кого-нибудь еще есть вопросы?
Сирены и мигалки пожарных, получивших звонок с анонимного номера двадцать минут назад, были слышны все четче, поэтому Лилья повернулась обратно к машине, села за руль и поехала по аллее с бешено колотящимся сердцем. В это же самое время видеозапись с Ландерцем, на которой тот отдавал нацистское приветствие, и которую она утром разослала по электронной почте во все новостные редакции страны, уже набирала обороты и становилась вирусной.
— Это не проблема, — Ким Слейзнер улыбнулся, повернувшись к первым лучам рассвета, уже рассеявшим туман над проливом. — Мы просто подержим его у нас, пока кто-то из ваших не заберет. Так пойдет?
Фабиан кивнул.
— Конечно. Если я правильно понял Тувессон, то транспорт уже в пути.
— Ну, это же просто замечательно. Отлично! — сказал Слейзнер на своем почти идеальном шведском. — Тогда вы просто отвезете его в Швецию и тем самым поможете сохранить Данию в чистоте, без таких вот грязных людишек. Вы счастливы, мы счастливы. Все отлично! — Слейзнер рассмеялся и протянул руку.
Фабиан изобразил улыбку и пожал ему руку.
— И еще раз спасибо за помощь. Честно говоря, я не знаю, что случилось бы, если бы вы не появились.
— Не за что. — Слейзнер пожал плечами, одновременно продолжая сжимать руку Фабиана. — Мы делаем все возможное, чтобы помогать друг другу, верно?
Фабиан кивнул и сделал попытку высвободить руку, но Слейзнер продолжал удерживать его руку в своей и трясти.
— Я думаю, у тебя в любом случае все получилось бы. Или как вы там обычно говорите? «Любовь начинается со ссоры». — Слейзнер рассмеялся и потряс руку Фабиана, как будто вообще не собирался ее отпускать.
— Да, ну что ж, мне уже пора идти, — сказал Фабиан на своем самом лучшем датском. — Как уже было сказано, мы тоже хотим сохранить Данию в чистоте.
Оба напряженно рассмеялись.
— Фабиан, я тут подумал, у меня есть к тебе один вопрос.
— Да?
— Дуня Хугор. — Слейзнер перестал трясти руку Фабиана, но все еще не отпускал ее.
— Да?
— Я могу ошибаться, но мне кажется, что вы оба были очень счастливы, найдя друг друга?
— Да, — сказал Фабиан, кивнув. — Если быть честным, Дуня оказалась единственной из вас, кто помог нам и позаботился о том, чтобы мы смогли раскрыть то дело несколько лет назад. Кроме того, она спасла жизнь моему сыну. Так что да, это абсолютно верно.
— Хорошо. Я так и думал. И, как ты, вероятно, понимаешь, есть объяснение тому, почему тогда все случилось так, как случилось. Но сейчас об этом не беспокойся. Я помогаю тебе, а ты помогаешь мне, и прямо сейчас мне просто нужен ее новый адрес и номер мобильного. Так что мы говорим совсем о пустяках. Адрес и номер телефона. И я тебя сразу отпущу. — Слейзнер снова рассмеялся и возобновил рукопожатие.
— Мне очень жаль.
Слейзнер фыркнул.
— Что? Я тебя не совсем понял?
— К сожалению, у меня нет таких данных, — Фабиан высвободил руку из хватки Слейзнера. — Так что извини, ничем не могу тебе помочь. — Он пожал плечами, чтобы подчеркнуть свои слова, но почувствовал, что получил противоположный эффект.
— Значит, ты стоишь здесь и утверждаешь, что за последний месяц ничего не слышал от Дуни?
Фабиан вспомнил о зашифрованных электронных письмах, в которых говорилось об участии Теодора в «Банде смайлов». Он знал, что они не могли быть от кого-то другого, кроме как от Дуни. Но даже несмотря на то, что Слейзнер только что помог ему с арестом Якобсена, он был последним, кому Фабиан доверял, и поэтому решил покачать головой.
— Я сожалею. Я даже не знал, что она переехала и сменила номер.
Слейзнер остался стоять и посмотрел Фабиану прямо в глаза.
— Не знаю почему, но что-то подсказывает мне, что это не может быть правдой.
— Мне жаль, Ким, но это так. А теперь мне пора, извини.
— Я буду очень разочарован, если окажется, что ты сейчас солгал. Особенно после всего, что я только что сделал для тебя.
— Подожди-ка. Ты обвиняешь меня во лжи?
— Вовсе нет. Я никого не обвиняю. Я просто хочу сказать, что не хотел бы быть разочарован в тебе. И поверь мне. Меньше всего ты хочешь, чтобы я разочаровался.
В каком-то смысле это была совершенно новая ситуация, когда он достал старый икосаэдр из белого мрамора и согрел его в руке. Поначалу он даже не был уверен, достоин ли вообще взяться за это дело. Это было далеко не очевидно, и он никак не мог предвидеть ситуацию, в которой только что оказался.
Но, как всегда, он мог обратиться к одной из своих шестигранных костей, которая без малейшего колебания дала ему разрешение достать двадцатигранную кость, чтобы посмотреть, будет ли какое-то новое задание, и если да, то, когда.
Он отпустил кость и позволил ей пролететь по воздуху и приземлиться на зеленое войлочное покрывало. Но кость как будто не могла решить, какая из всех сторон окажется наверху, и катилась необычайно долго.
Каждый раз он боялся, что это будет единица. Единственная цифра, которая раз и навсегда положит конец его маленькому развлечению. Но на этот раз он чувствовал себя как-то по-другому. Если выпадет единица, то он должен будет примириться с решением кости. Не то что бы он был сыт, но определенно не так голоден, как раньше.
Путешествие, которое ему предлагали совершить кости, было совершенно точно выдающимся. В нем будут взлеты и падения, разочарования и чистая эйфория. В некоторых случаях он думал, что кости ошиблись, он желал слишком многого и сразу, усложнял вещи без необходимости или был одновременно злым и несправедливым. Но теперь, оглянувшись назад, он мог видеть, как кости на самом деле превзошли его самые смелые ожидания, а также оказывались правы абсолютно каждый раз.
Он выдохнул. Лучше и быть не могло. Во-первых, веселье не закончилось. Во-вторых, у него была целая неделя до того, как снова наступит время.
Он достал коробку с шестигранными кубиками, выбрал один и сделал бросок, чтобы определить количество кубиков.
Это означало, что он должен был использовать один кубик, поэтому он взял его и бросил снова.
Он подошел к карте на стене, которая была расчерчена двенадцать раз по двенадцать квадратов. Вторая колонка была особенной и полной противоречий. Сверху она начиналась идиллической деревней Арильд в Северном Сконе и заканчивалась полной противоположностью в южной части Копенгагена, называемой Амагер. Если удача была в правильном настроении, то жертва или жертвы могли даже находиться в аэропорту Каструпа.
Он сделал еще один бросок.
Таким образом, число квадратов вниз будет определяться двумя кубиками, поэтому он достал еще один.
Как будто его пульс уже знал обо всем, он мог слышать, как он увеличивался в силе и темпе, когда обратил свой взгляд на карту и осознал, что область, выбранная для следующей миссии, была в середине пролива Эресунн, к северу от острова Вен.
Фабиан просунул пальцы под кожу цыпленка и осторожно оттянул ее от грудки так, что появился небольшой карман, в который он смог налить немного оливкового масла, насыпать крупной соли и свежемолотого черного перца, и аккуратными движениями вмассировать все это в мясо. Затем он воткнул кончик ножа в несколько правильно выбранных мест и вдавил в отверстия очищенные тонко нарезанные зубчики чеснока.
Было воскресенье, и он решил не мелочиться и приготовить целую жареную курицу по своему личному рецепту, который держал в секрете уже много лет. Это было его парадное блюдо, и он мог смело утверждать, что не было никого, кто мог хотя бы приблизиться к тому, чтобы приготовить курицу так, как это делал он.
Прошло четыре дня с тех пор, как он арестовал Эрика Якобсена в особняке на датской стороне пролива. Большую часть времени он проводил дома с семьей, хотя и не был полностью в состоянии пустить на самотек расследование убийства Молли Вессман, которое, если все будет идти так, как сейчас, приблизится к своему завершению в ближайшую неделю.
Якобсен без колебаний признал, что именно он является Колумбом, и это он организовал скрытое видеонаблюдение в восьмидесяти семи квартирах на всей территории Северо-Западного Сконе. Свое поведение он объяснял тем, что одно привело к другому. От чрезмерного просмотра порно до желания посмотреть, как это происходит на самом деле, чтобы в конце концов самому стать участником подобных видео.
Однако он отрицал убийство Вессман, а когда подняли тему покушения на самого Фабиана в джакузи, то он только отмахнулся, сказав, что все произошло из-за охватившей его паники, и он не имел реального намерения действительно убить его. Объяснение настолько никчемное, что оно никогда не будет принято всерьез в суде.
Кроме этого, Муландер и двое его помощников были далеки от того, чтобы закончить осмотр дома Якобсена, и все они сходились на том, что им нужно было только поискать достаточно хорошо, чтобы найти остатки обрезанной челки Вессман, следы рицина или чего-то еще, что доказывало бы причастность Эрика к убийству Молли Вессман.
Однако убийство Леннарта Андерссона так и оставалось нераскрытым. В деле не было ни одного точного следа или идентифицированных отпечатков из «Ика Макси» в Хюллинге, и по иронии судьбы, единственный человек, которого удалось опознать по отпечаткам пальцев с места преступления, был Якобсен, который закупался в магазине вместе с сыном за день до убийства.
Оставалось надеяться на Утеса, у которого шел в полном разгаре просмотр всех записей с камер наблюдения за неделю до убийства, а сам он объявил, что расскажет что-то очень интересное на завтрашнем утреннем собрании.
Если им улыбнется удача, они, возможно, окажутся не так далеки от раскрытия и этого дела. Во всяком случае, заголовки с объявлением Судного дня сменились значительно более обнадеживающими сообщениями о том, что жители Хельсингборга наконец могут выдохнуть и снова почувствовать себя в безопасности.
Кроме того, они сами получили похвалу, как от начальника Национальной полиции, так и от министра юстиции, за плодотворную работу, которая привела к аресту Якобсена и Сканоса.
Фабиан был совершенно не готов к музыке, которая вдруг стала доноситься из динамиков, и хотя узнал и звуки струн, и мелодию, и маракасы на заднем плане, все же не мог понять, что это за композиция. Он повернулся к Соне, которая выходила из гостиной.
— Помнишь ее? — спросила она с улыбкой, и он кивнул, хотя все еще не мог идентифицировать мелодию.
— Это же «Hey Manhattan» группы «Prefab Sprout», — она разлила вино по бокалам и стала подпевать. — Разве ты не помнишь, как всегда включал именно этот альбом, когда я была немного подавлена?
Фабиан кивнул. Теперь он вспомнил. Альбом назывался «From Langley Park to Memphis», и когда он вышел, Фабиан подумал, что он немного попсовый. Но Соня любила его, и каждый раз, когда он включал его, к ней возвращалось хорошее настроение. А сейчас, оглядываясь назад, он вынужден был признать, что в нем не было ни единой плохой композиции.
Но сейчас он думал не об этом, а о том, что факт остается фактом: впервые за много лет Соня включила музыку. Обычно ее включал именно он, а она просила его сделать потише или вообще выключить. Теперь же она включила ее достаточно громко, что заставило его удивиться еще больше. А когда к тому же протянула ему бокал и подняла свой, чтобы чокнуться, он понял, что вечер начался как нельзя лучше.
Прошло всего несколько дней с того момента, как он спас Теодора от самоубийства, но даже сейчас те события над рельсами в лесу Польшескуг ощущались как все более размытое воспоминание из другой жизни. Как будто они опустились на самое дно, перевернулись и теперь, наконец, начали возвращаться к какому-то спокойствию и гармонии.
Каждый вечер они все вместе готовили ужин, играли в игры, смотрели кино или просто общались. Соня также нашла психотерапевта, с которым Теодор должен был встретиться на следующей неделе, хотя уже сейчас было заметно, что он чувствует себя значительно лучше.
Конечно, он все еще проводил большую часть времени в своей комнате. Но он, по крайней мере, сделал в комнате генеральную уборку и вернулся к чтению книг вместо того, чтобы только играть в компьютерные игры. А во время ужина в канун праздника середины лета он даже сказал, что следит за новостями о продолжающемся судебном процессе над четырьмя подростками из «Банды смайлов» и решил отправиться в Хельсингёр уже в понедельник на следующей неделе и рассказать всю правду датскому прокурору.
Ни он, ни Соня не поднимали этот вопрос. Решение было целиком и полностью принято Теодором, и хотя никто точно не знал, что их ждет, он, похоже, осознал, что других вариантов нет.
— Как насчет небольшой музыкальной викторины сегодня вечером, когда дети лягут спать? — Соня улыбнулась и подошла к нему с бокалом в руке.
— У тебя не будет ни единого шанса. — Он наклонился к ней.
— Ой, а мы тут приперлись и вам помешали, может, надо чем-нибудь помочь?
Они повернулись к Матильде, которая только что спустилась с верхнего этажа вместе с Теодором.
— Ничего вы не помешали. С чего бы это? — Соня пожала плечами.
— А почему папа так покраснел? — спросил Теодор и заставил всех расхохотаться.
— Ладно, признаюсь, — Фабиан отодвинул бокал. — Я как раз собирался поцеловать вашу прекрасную мать, так что вы выбрали худший момент, чтобы появиться здесь. Но раз уж вы пришли, то есть картошка, которую нужно помыть, и морковь, и свекла, которые нужно почистить. Так что можете начинать. А сам я думал сделать салат.
Теодор и Матильда кивнули и направились к холодильнику.
— Ну, тогда я накрою на стол. — Соня достала тарелки и столовые приборы, и через несколько минут все уже были чем-то заняты, работая на кухне.
— Кстати, а что мы будем делать в отпуске?
Матильда сама заговорила об этом, и встретившись взглядом с Соней, он увидел, что та так же удивлена, как и он сам. Они так долго были в какой-то вечной стагнации, что ни у кого из них не было сил даже подумать о том, что сейчас наступила пора отпусков и каникул.
— Ну, мы немного думали об этом, — сказал он.
— Точно?
— Точно нет, — сказал Теодор и положил свеклу к другим корнеплодам в жаропрочной форме.
— У родителей Эсмаральды есть лодка. Может, и у нас будет? Мне кажется, это так здорово!
— Лодка? — впервые за несколько дней Фабиан вспомнил о двух ключах, которые навели его на мысль, что у Хуго Эльвина была лодка.
Теперь, однако, он уже не был так уверен. Он не только связался с Северным портом Хельсингборга, который был самым логичным в данном случае портом для маломерных судов, учитывая домашний адрес Эльвина на Хельсувеген. Он связался со всеми портами вдоль побережья, как к северу, так и к югу от Хельсингборга, но в их регистрах не было ни Эльвина, ни Муландера.
— У нас была лодка, когда я была маленькой, — сказала Соня. — Вы знаете, сколько с ней возни? Всю осень и весну мы только и делали, что скребли и шлифовали дно, пока руки совсем не замерзали.
— Но разве это не была одна из тех старых хилых деревянных лодок? — спросил Теодор. — Мы же можем купить пластиковую.
— Ну да, хилая и старая. Думай о том, что говоришь. Рядом с ней прошло все мое детство.
С другой стороны, ничто не говорило о том, что Эльвин или Муландер, если уж на то пошло, обязательно имели лодку на свое имя. С таким же успехом они могли взять ее у кого-нибудь другого, поэтому он посвятил большую часть четверга поискам в Северной гавани.
— И к твоему сведению, с лодками из стеклопластика тоже много проблем, — продолжала Соня.
Среди прочих там были три старые лодки Петтерссона, которые вполне могли принадлежать Эльвину. К сожалению, ни один из ключей к ним не подошел. Ни к ним, ни к одной другой лодке, которые он осматривал.
— Их надо красить, натирать воском и все такое, — Соня покачала головой и разложила салфетки и столовые приборы.
Он даже попытался использовать четыре цифры на большем из двух ключей в качестве кода домофона к лодочному сараю порта, но в ответ получил только мигание сердитого красного светодиода.
— Но мы готовы помогать, — Матильда повернулась к Теодору. — Или как?
— Да, конечно, — сказал Теодор, кивая.
— Это очень мило с вашей стороны. Но, несмотря ни на что, пройдет как минимум полжизни, прежде чем мы получим место для лодки здесь, в гавани. Помню, как у нас было место номер пятьдесят два у причала, и как папа стоял в очереди на место, которое было на несколько метров шире. Но мы его так никогда и не получили.
Как он об этом не подумал? Конечно, вот что это были за цифры на ключе. Это был вовсе не код домофона, как он думал, а номер места стоянки лодки, и учитывая, что там было четыре цифры, это должно было находиться на одной из больших пристаней для маломерных судов с более чем тысячей мест.
— Фабиан, можешь мне помочь? — повернулась к нему Соня.
— Э-э, извини… Но гавань Роо ведь довольно большая. Разве не так?
— И что это должно означать? — Соня переводила взгляд с Фабиана на детей, которые, казалось, были удивлены не меньше.
— Ого, Тео, ты слышал? — Матильда обняла брата. — Он на нашей стороне.
Если у Эльвина и был доступ к лодке, то она, конечно, находилась в Роо.
Ирен Лилья вынесла из спальни последний пластиковый пакет с одеждой и закрыла за собой дверь. Она собирала и упаковывала вещи почти все выходные. Одну коробку за другой, из которых по крайней мере половина будет отправлена прямо на свалку. Но это не имело никакого значения. Она не собиралась оставлять ни одной даже самой мелкой вещицы после себя. Когда все будет сделано, не останется никаких следов того, что она вообще когда-то жила здесь.
Как она и ожидала, Хампус бросился к ней, как пристыженный пес, и бил себя кулаком в грудь, пытаясь убедить в том, что точно исправится. Он обещал все что угодно — от цветов каждую пятницу до поездки на Галапагосские острова. Он даже предложил пойти к психотерапевту и готов был позволить ей решать, за кого он будет голосовать на следующих выборах.
Но в отличие от всех остальных случаев она стояла на своем и полностью игнорировала его. Как она и думала, вскоре его печаль и тревога превратились в гнев с угрозами, что она никогда не сможет оставить его, и ему плевать, что она не хочет говорить, куда собирается переехать, он все равно найдет ее!
Именно по этой причине она сказала ему, что будет переезжать в понедельник, а не сегодня, когда он был на автодроме «Ринг Кнютсторп», пил пиво и с пакетиком табака под верхней губой пялился на проносящиеся мимо автомобили, которые разъезжали по ухабистой трассе и вносили свой вклад в глобальные изменения климата.
Вопрос был только в том, когда он вернется домой.
В любое другое воскресенье, когда он уезжал на «Ринг Кнютсторп», он выходил из дома рано утром и не появлялся раньше ужина. Сегодня все было с точностью до наоборот. Он все время медлил, ныл, что плохо себя чувствует, и даже был на грани того, чтобы отменить поездку, хотя билет уже был оплачен. Не было никаких сомнений в том, что он подозревает, что она может заняться переездом уже сегодня, поэтому она намеренно вышла из дома еще до обеда, сказав, что должна закончить расследование убийства Мунифа Ганема.
На самом деле, Ассар Сканос все еще находился в реанимации после огнестрельного ранения, и допросить его не было никакой возможности. Само по себе это не представляло большой проблемы, так как Муландер нашел его отпечатки пальцев на стеклянной дверце стиральной машины, что, в свою очередь, делало предстоящие допросы обычной формальностью.
Таким образом, Хампус мог явиться домой в любой момент, а к тому времени ее уже не должно было быть дома, она хотела уже быть в пути…
Рука, которую кто-то положил ей на плечо, заставила ее вздрогнуть.
— Так вот где ты живешь.
Голос совсем не соответствовал тому, о ком она только что думала, и хотя на самом деле это заняло не более доли секунды, ей показалось, что прошла целая вечность, прежде чем она соотнесла голос с человеком, которому он принадлежал.
— Боже, как ты напугал меня! — она повернулась к Утесу.
— Извини, дверь была открыта, так что я…
— Все в порядке. Ты привез прицеп?
— Плюс соседский фургон.
— Прекрасно. Знаешь, я хочу свалить отсюда как можно скорее.
— Ну тогда можем приступать. Я предлагаю начать с крупных вещей: диванов, кроватей, шкафов и так далее. Если ты не возражаешь, я буду ответственным за саму погрузку.
Лилья рассмеялась и покачала головой.
— Я тебе целиком и полностью доверяю.
— Ну, это ты сейчас так говоришь. Посмотрим, что ты скажешь, когда мы закончим. Мы можем начать с кровати. — Он повернулся к двери спальни и только собрался открыть ее, как Лилья поспешила к комнате и преградила ему путь.
— Знаешь, я вообще-то хотела оставить ее. Новая жизнь, новая кровать.
— Как скажешь. В спальне есть еще что-то крупногабаритное, что надо вынести? Шкаф или, может, комод?
— Нет. — Лилья покачала головой. — Там ничего нет. Так что можно туда и не ходить.
Утес кивнул, но остался задумчив.
— Ладушки. Тогда сначала берем диван.
Они вместе перенесли диван через прихожую в сад и дальше к подъездной дорожке, где Утес уже отсоединил прицеп так, чтобы они могли подойти прямо к фургону.
— Что случилось с лужайкой? — спросил Утес по дороге назад к дому. — Она выглядит, прямо скажем, прискорбно.
— Не спрашивай меня. У Хампуса какой-то новый проект по борьбе с мхом. Давай, пошли дальше.
Но Утес стоял неподвижно и продолжал обводить взглядом изрытый газон.
— Утес, у нас меньше полдня на все про все. — Ей удалось помешать ему войти в спальню, но здесь она могла только надеяться, что он не заметит свастику за шезлонгами и тачкой, которые она поставила стеной, загородив тем самым обзор. — Пожалуйста, Хампус может появиться с минуты на минуту.
— Я не вижу никакого мха.
— Ну, наверное, дело было в одуванчиках, как я теперь понимаю.
— И никаких одуванчиков я тоже не наблюдаю.
— Конечно, он их все повытаскивал. — Она вздохнула, оставалось только надеться на то, что стена окажется достаточно высокой, чтобы Утес ничего не разглядел. — В этом и был весь смысл его проекта. Какое отношение это имеет к моему переезду?
Утес повернулся и посмотрел ей прямо в глаза.
— Ирен. Как ты себя чувствуешь на самом деле?
— Что ты имеешь в виду? Что ты хочешь сказать? — У нее не было сил на такие разговоры. И времени тоже, совсем. — Мы не можем просто вынести все вещи и…
— Ты совсем не в себе, — перебил ее Утес. — Всю эту неделю ты была какой-то замкнутой и странной, а на всех собраниях сидела как приклеенная к телефону. Что случилось?
— Да ничего не случилось! Я совершенно не понимаю, о чем ты говоришь. Ты пришел сюда помогать носить вещи или поиграть в психотерапевта?
— Я пришел сюда, чтобы помочь, и поэтому спрашиваю, что происходит. Ни при каких обстоятельствах я не могу войти в спальню. Хампус не должен знать, что ты сегодня переезжаешь, и вдобавок еще и вот это! — Утес пошел в сторону сдвинутых шезлонгов. — Что бы это ни было, оно не имеет никакого отношения ни к мху, ни к одуванчикам.
— Он меня ударил. Хампус ударил меня. Теперь доволен?
— Что? Что ты такое говоришь? — Утес остановился и повернулся к ней. — Ты серьезно? Хампус сделал это?
Лилья кивнула и одной рукой стерла со щеки остатки тонального крема, а Утес подошел и посмотрел на большой синяк, который теперь имел самые разные оттенки от синего до желтого.
— О боже… — Он обнял ее. — Ты не собираешься писать на него заявление?
Лилья покачала головой.
— О̕кей, — Утес кивнул, словно убеждая самого себя. — Я надеюсь, ты хорошо все обдумала. Так что нам лучше начать, пока этот сукин сын не вернулся. — Он повернулся и пошел к дому. — Кстати, я забыл спросить. Куда ты переезжаешь?
— В квартиру на улице Карла Крукса в Седерсити. Я увидела ее, когда искала Ассара Сканоса. Кстати, ты не знаешь, кто такой П. Милвох?
— Милвох? — Утес остановился и повернулся к Лилье.
— Да, моя квартира находится как раз по соседству.
— Ты сказала Милвох?
— Да. Разве я не рассказывала, как я стояла и звонила в дверь, а он так и не открыл?
Утес покачал головой.
— Насколько я помню, нет.
— Ну а вообще, ты знаешь, кто это?
Утес задумался.
— Нет, мне просто показалось, что я узнал эту фамилию, но, вероятно, просто показалось.
Фабиан свернул с Вестиндиегатан и припарковал машину позади яхт-клуба в гавани Роо. Летняя ночь была темной, и начался дождь, совсем как в канун праздника середины лета. Маленькие капли, которые, казалось, никогда не закончатся.
Но несмотря на плохую погоду, он был в прекрасном настроении, раскрыл зонт, запер машину и зашагал по открытому пустынному месту в сторону набережной, откуда были видны сотни небольших причалов и тысячи самых разных лодок. Воскресный ужин прошел просто чудесно, и когда он уже позже вечером сказал Соне, что должен уехать по делам, она обещала не засыпать, ждать его и согревать место в кровати, пока он не вернется.
Оказавшись на краю пристани, он остановился и посмотрел на порт, который, несмотря на разгар сезона, был так спокоен, словно впал в спячку. Не было видно ни единой души. Частично это объяснялось тем, что была середина ночи. И частично тем, что погода в последние дни стояла настолько плохая, что все находившиеся в отпусках владельцы яхт, вероятно, лежали в двойных спальных мешках и пытались хоть как-то согреться.
Тишины, однако, не было. Напротив, была слышна легкая какофония звуков ветра, который завывал в парусах лодок, тревожил стальные тросы, которые ударялись о мачты, и разгонял волны, которые плескались, натыкаясь на борта лодок. Не говоря уже о тысячах привальных брусов, зажатых между плотно стоящими корпусами.
Он достал два помеченных синим ключа, найденных в ящике стола Эльвина, и в последний раз проверил написанные от руки цифры.
В том, что ключи от лодки, он был убежден на сто процентов, и в том случае, если окажется, что цифры указывали на номер места стоянки, то лодка точно находилась в одном из больших портов, а как раз Роо был портом для маломерных судов поблизости от Хельсингборга, и именно здесь было больше всего мест для лодок.
К счастью, ему не пришлось подходить и проверять каждое из мест на причалах длиной до ста пятидесяти метров, так как на каждом причале красовалась вывеска, указывающая именно ту информацию, которую он искал.
На первом было написано: 0087–0236. Он перешел к следующему с местами 0237–0402 и продолжил путь по длинному бетонному причалу с пришвартованными моторными и парусными лодками всех размеров по обеим сторонам. Большинство лодок лежало носом вверх, темные и покинутые всеми из-за слишком холодного лета. Но тут и там был виден теплый свет, струившийся из маленьких иллюминаторов, и если приглядеться, то можно увидеть, как люди в каютах своих яхт пили вино, играли в покер на костях или лежали, завернувшись в пледы, и смотрели фильмы.
Дальше на причале он миновал большую яхту «Холберг Расси», пришвартованную кормой внутрь. Это была настоящая красавица с тиковой палубой, кормой и большим уютным кокпитом со столом посередине. Мощная мачта такая высокая, что на ней были установлены двойные распорки. Здесь тоже был свет в иллюминаторах, расположенных вдоль длинного борта корпуса, он разливался по поверхности воды, и Фабиану пришлось признаться самому себе, что во всей этой картине было что-то весьма заманчивое.
Дверь рубки открыл мужчина его возраста, который поднялся на корму с двумя бокалами и бутылкой вина, которую поставил на столик под навесным потолком. За ним пришла женщина того же возраста с зажженным штормовым фонарем в одной руке и маленькой переносной колонкой в другой, из которой доносился старый джаз.
Возможно, Матильда и Теодор были абсолютно правы. Может быть, это именно то, что им нужно. Парусная яхта. Совместный проект, в котором они могли бы найти мир и гармонию среди маленьких и таких уютных портов Эресунна.
— Извините, вам что-то нужно или вы, может быть, что-то ищете?
Фабиан очнулся от своих мыслей и повернулся к мужчине.
— Извините, я направляюсь к своей лодке. Но я не смог пройти мимо, не полюбовавшись вашей красавицей. Должно быть, плавать на ней одно удовольствие.
— Да, она скользит по воде как по маслу, хотя до сих пор у нас была только спокойная вода на всем пути от Кальмара.
— Могу я поинтересоваться, куда вы направляетесь?
— Следующая остановка — Хумлебек, прямо на датской стороне. Как только погода немного улучшится. После этого будет ночное плавание до самого Гетеборга, а потом у нас нет конкретных целей — начнется наше кругосветное путешествие, — сказал мужчина с улыбкой, в то время как показался десятилетний мальчик, высунувший голову из-за кормы.
— Мы продали дом и взяли отпуск на два года. Для начала, а там посмотрим, вернемся ли когда-нибудь. — Мужчина засмеялся и налил вина в бокалы.
— Винсент, я думала, ты спишь, — сказала женщина и обняла мальчика.
— А можно я сегодня с вами посплю?
— Но зачем, если у тебя есть своя собственная уютная комната?
— А что, если придет монстр? А я буду в комнате совсем один.
— Винсент, монстров не бывает, ты же знаешь.
— Да, но все же. Ну пожалуйста…
— Конечно, можно, дорогой. Правда, Франк?
— Я думал, мы уже говорили об этом. Но ладно, при одном условии. Мы с тобой перед сном убедимся в том, что на корме нет никаких монстров. И в таком случае речь идет о тщательной проверке.
Женщина засмеялась и подмигнула мужу, прежде чем последовать за сыном в каюту.
— Кстати, а какая у вас лодка?
— Э-э, она здесь, на месте 388, и не идет ни в какое сравнение с…
— 388? — перебил его мужчина и нахмурился. — Так это же вот здесь.
Он кивнул в сторону места рядом с его яхтой, которое было пустым.
Фабиан подошел и убедился в том, что на маленькой табличке действительно стояли цифры 0388.
Но место действительно было пустым. На самом деле это было единственное место на всем пирсе, где не было лодки.
— Мне очень жаль, но мы здесь уже почти четыре дня, и все это время здесь было пусто, — продолжил мужчина.
Неужели он ошибся? Может, лодка находилась в другом порту или цифры вовсе не были номером стоянки? Неужели Муландер уже был здесь и подчистил следы?
— Это просто ужасно, что в наши дни ничего нельзя оставить и быть уверенным, что не украдут.
— Надеюсь, вы отлично проведете время в своем кругосветном путешествии, — Фабиан повернулся к набережной.
— Спасибо! Надеюсь, у вас хорошая страховка, — крикнул ему вслед мужчина.
Вернувшись на сушу, он снова окинул взглядом пустынную портовую зону, но не увидел ничего, кроме припаркованных машин. Он поспешил к северной части набережной, которая вела к самому входу в порт.
Справа виднелось гравийное поле, заполненное пустыми тележками для спуска лодок на воду. Но самих лодок там не было. Однако он увидел лодку на другой стороне Роона у Старого портового музея. Он был далеко не уверен в своих догадках, но там, на суше, точно лежал старый обветренный катер фирмы «Петтерссон», и если у Хуго Эльвина и была какая-нибудь яхта, то это вполне мог оказаться старый деревянный катер.
Через десять минут он уже преодолел на машине весь путь по улицам Каттегатсгатан и Роавэген и припарковался на другой стороне реки рядом с лодкой, которая, по понятным причинам, спускалась на воду в этом году, если она вообще принадлежала Эльвину.
Электрический кабель свисал с борта корпуса и тянулся за дом-музей, а от защитного брезента осталось лишь несколько порванных кусков, трепыхавшихся на ветру. Рядом лежала лестница, которую он приставил к корпусу яхты.
Оказавшись наверху, где было много песка и водорослей, он снова вытащил ключ и вставил его в замок. Ключ застрял на полпути, но он предвидел это и принес немного машинного масла, и через несколько попыток ему удалось отпереть и открыть замок.
Зрелище, которое предстало у него перед глазами, было именно тем, на что он надеялся. Тесная рубка, в которой приходилось наклоняться, чтобы не удариться головой о потолок, очень напоминала его собственный кабинет в подвале.
Здесь был не только компьютер. Кроме того, имелось несколько внешних жестких дисков, помеченных надписями либо «
Содержимое ящика стола, которое он обнаружил на рабочем месте Эльвина, по-видимому, составляло лишь верхушку айсберга. Именно здесь у Эльвина был настоящий рабочий кабинет. Именно здесь он мог спокойно работать вдали от Муландера.
Он повернул выключатель на стене справа от входа, после чего зажглись маленькие лампочки. Его взгляд остановился на папке с надписью «Берлин» в маленьком книжном шкафу.
Он открыл ее и первым, что попалось ему на глаза, была копия фотографии в рамке из старого Берлинского кафе, где Гертруда и Муландер сидели каждый с чашкой кофе и яблочным штруделем. Печать с датой внизу была обведена красными чернилами, но наручные часы человека, который сидел за столиком по соседству, обведены не были, из чего следовало, что Эльвин не обнаружил интервал в двенадцать с половиной часов. Может быть, он даже не видел остальные фотографии.
Однако Хуго удалось заполучить распечатку двух посадочных талонов. Вероятно, они были сохранены в цифровом виде на диске «
Это как раз те детали пазла, которых ему не хватало. Большего и не требовалось, чтобы алиби Муландера рухнуло. Разумеется, именно это Ингвар и понял. Должно быть, именно из-за этого он и убил Эльвина. Наконец-то у Фабиана было достаточно информации, чтобы сообщить об этом Тувессон.
Он вытащил телефон и позвонил ей. Послышались гудки, один за другим, пока не включился режим автоответчика. Но вместо того, чтобы оставить голосовое сообщение, он положил трубку и заново набрал номер. На дворе стояла ночь, и ничего странного в том, что она уже спала, не было. Но это не могло ждать, поэтому он позвонил ей в третий раз.
— Привет, Астрид, это…
— Привет, это Фабиан. Извини, что звоню так поздно.
— Это Фабиан. Фабиан Риск.
— Ничего. Я ошибся номером. Извини. Увидимся завтра.
Он положил трубку и подумал, что просто отлично, что он не рассказал ей обо всем раньше. Возможно, это был ее первый рецидив. Но за ним последуют другие, многие другие.
Он сложил распечатку посадочных талонов, сунул во внутренний карман и стал осматриваться. На столе лежала стопка фотографий с места преступления, которых он никогда раньше не видел, а рядом на полу коробка из-под обуви, в которой было несколько хрустальных сов, напоминающих те, что имелись в коллекции Гертруды. Здесь же была мини-дрель с несколькими различными шлифовальными и сверлильными инструментами.
Он поднял одну из сов и понял, что она вовсе не из стекла, а из пластика, и кроме того, в ней стоит круглая плоская батарейка, спрятанная в углубление под ногами птицы. Он попытался найти этому объяснение, но в конце концов вынужден был сдаться.
Вместо этого он сел за компьютер и включил его. Тот не потребовал никакого пароля. Стало понятно — Эльвин был убежден, что Муландер никогда сюда не доберется.
На экране появилась программа, напоминавшая программу обработки звука, которой пользовался сам Муландер. На временной шкале виднелись разные прямоугольники со звуковыми кривыми, он выбрал одну из них и нажал на нее.
Из динамиков компьютера послышался монотонный шум, и только через некоторое время он понял, что это звук пылесоса. Но зачем записывать звук пылесоса? Последняя запись была сделана во вторник, 19 июня, в 11:26. Значит, записал не сам Эльвин, а, должно быть, программа автоматически.
За день до этого, как он мог видеть, было две записи. Одна где-то утром, а другая — ближе к вечеру. Только когда он посмотрел на точное указание времени наверху в левом углу прямоугольника, он понял, что запись была сделана в тот момент, когда он пришел к Гертруде.
Он нажал на нее и услышал собственный голос.
То есть Эльвин снабдил одну из сов скрытым микрофоном? Так вот почему у него здесь их была целая коллекция.
Это было намного выше его уровня знаний, он сам никогда бы не смог разобраться, как именно это работает. То же самое, по идее, должно было относиться и к Эльвину. Тот еще хуже разбирался в технике, чем сам Фабиан. Единственным объяснением было то, что он каким-то образом воспользовался знаниями и способностями самого Муландера.
Он включил вторую аудиозапись того же дня, после чего услышал голос Муландера.
Внезапно воспроизведение было прервано, и указатель времени, который теперь был красного цвета, перескочил на сегодняшний день.
Инстинктивно он схватил мышку, чтобы вернуть указатель к разговору, когда понял, что началась запись другого диалога.
—
—
—
—
—
—
—
Писать книгу — все равно что пересекать океан. Только ты, вода и горизонт, куда ни глянь. По крайней мере, именно так иногда кажется. Правда в том, что я не успел продвинуться далеко без посторонней помощи, прежде чем с выходящим из легких воздухом беспомощно опустился на дно.
Моя жена Ми постоянно была там, в спасательной шлюпке рядом со мной, она шутила, читала и комментировала. Именно ее бесценные комментарии помогли мне в конце концов добраться до берега и снова почувствовать твердую почву под ногами. Спасибо за это.
Мои старшие, Каспер и Филиппа, тоже немного поучаствовали в спасении, когда волны были слишком высокими, а все части повествования, казалось, невозможно было соединить воедино. Спасибо, что были готовы выслушать и сказали именно то, что я должен был услышать, чтобы двигаться дальше.
Мои младшие, Сандер и Нууми. Спасибо вам за то, что вы есть, и помогаете мне понять, что есть и другие вещи, ради которых стоит жить, кроме работы и следующей книги. Без вас я был бы безнадежно стар во всех отношениях.
Мой редактор Андреас. Это уже четвертая книга, которую мы делаем вместе, и с каждым разом наша совместная работа становится все веселее. Без тебя я бы никогда не осмелился рискнуть и отправиться за интересным, а не за тем, в чем я уверен. Спасибо за это и за доступ к твоим мыслям и идеям.
Юлия, время бежит, и скоро будет уже два года. Если бы не ты, я бы никогда не добрался до миллионного читателя ни в одной из тридцати стран, в которых теперь издаются мои книги.
Адам, Сара и Ханна в «Форуме». Концентрированная компетентность. Спасибо вам за то, что вы отдаете все и немного больше.
Король продаж. Я не могу сказать, что книги не появились бы без тебя. Но они никогда не появились бы в магазинах в таком количестве, как сейчас. Ты со мной с тех пор, как я дебютировал с «Жертвой без лица», и сделал все, чтобы целое здание на Свеавеген приложило максимум усилий к тому, чтобы весь это проект стал реальностью.
И в конце я хотел бы поблагодарить Йоханну Бьеркман и Томаса Веделя Ларсена за вашу экспертизу.