Мне показалось, или тон гудения винтов изменился? Если у него батареи садятся, то он перестанет выбирать и самоубьется о первую попавшуюся мишень. Например, об меня. Что логично, но вовсе не радует.

— Он, кажется, выдыхается, — пожаловался я назад, не поворачивая головы.

— Ну, мы позаботимся о твоей дочке. Скинемся, кто сколько может. А может, и из штабных пособие выдавим.

— Нет, спасибо, конечно, но я бы лучше сам…

Дрон вздрогнул, моторы сказали «уау», он просел в воздухе на ладонь, но выровнялся. Теперь мы смотрели друг другу в глаза. Я и его картечный (или какой он там) заряд. Возможно, заряд кумулятивный и дрон ищет себе танк, но танк по этой тропе не пройдет, тут даже машина не пройдет, поэтому единственное транспортное средство у нас — ослик по имени Яшка, исполняющий обязанности мобильной платформы размещения станции ПВО. Бесполезной против единичного дрона станции. Черт меня понес с этой группой. Нет бы как все нормальные журналисты в штабе побухать и уехать с пресс-релизом в кармане. Сойду я ему за танк на здешнем безрыбье?

— Эй, — тихо сказал я, — я не танк. Слышь, ты, железяка? Я Антон Эшерский, военный журналист, у меня дочери шестнадцать, жена ушла… У меня даже пистолета нет. Был когда-то, да весь вышел…

— Эй, Антох, ты там что, интервью у него берешь? — спросил сзади капитан.

Хорошо ему шутить, его скала закрывает. А я смотрел в объектив своей смерти и нес испуганную чепуху.

— Не надо об меня убиваться, слышишь? У меня командировочные меньше, чем ты на барахолке стоишь…

Дрон начал мелко подрагивать, звук моторов запульсировал. Кажется, сейчас все закончится. Так или иначе.

— Антох, Шашлык говорит, у него микрофона нет, так что ты его не перевербуешь. Попробуй потихонечку отходить, что ли… Вдруг у него мозги зависли?

Я осторожно и медленно сделал шаг назад. От стресса мышцы свело, чуть не споткнулся. Дрон дернулся, заставив меня облиться холодным потом (хорошо, что не чем-нибудь другим), и подлетел, восстановив дистанцию.

— Эй, Антох, не тащи его сюда! — заволновался Плещеев. — Тут дальше укрыться негде, все поляжем! Будь мужиком, сдохни один!

— Я понимаю, что тебе одиноко, — бормотал я, — но самоубийство — это не выход. Может быть, у тебя еще все впереди, может, у тебя будет новый рой, новый смысл жизни, вместе вы, наконец, найдете себе танк и…

«Взууууу», — по нисходящей гамме ответили моторы пропеллеров, дрон плавно опустился на тропу и застыл.

— Антох, я глазам не верю! — сказал капитан Плещеев. — Всяких я встречал пиздаболов, но таких, чтобы «комика» насмерть заболтать… Уважуха, мужик! С меня пузырь на базе. Эй, Шашлык, ты что делаешь?

— Полтора тыща, капитан! — наш проводник деловито отсоединял управляющий кабель от подрывной начинки.

Ну что же — зарядят, перепрошьют, присоединят к другому рою. Будет у него новая жизнь. Короткая, но с целью и смыслом.

— И в чем мораль этой истории? — скептически спросила Настя.

— Тебе было не интересно? — слегка обиделся я.

— Мне было очень интересно, что, оказывается, кроме ма… Марты я могла лишиться еще и отца. Это очень позитивно, пап, спасибо.

— Я лишь хотел сказать, что…

— Ты хотел сказать, что жизнь на этом не закончилась, что у меня все еще впереди, что мы вместе, мы прорвемся и все такое. Так?

— Ну, что-то вроде… Ладно, проехали.

Дочка обладает редчайшим, почти не встречающимся в природе даром. Заставлять меня чувствовать себя идиотом. Мою броню упертой самоуверенности она пробивает, как кумулятивный дрон.

— Прости, пап. Мне не нужны истории с моралью. Я не дура. Просто я очень скучаю по Марте и мне очень грустно.

— Я тоже. И мне тоже грустно.

В окно виден унылый забор, на котором не без таланта намалевана цветная картинка несчастной девочки-подростка, сидящей, обняв колени. И надпись: «Все разные, а ты ОДИНАКОВАЯ!». Как будто мне мало несчастных подростков. И надписей.

— Почему она ушла, пап? У вас же было нормально?

— Последнее, что нужно в отношениях — это «нормальность».

Я журналист, мои отношения с правдой — пакт о ненападении и постановление о разделе имущества. Но я стараюсь не врать хотя бы дочке.

***

— Я уезжаю, — сказала тогда Марта, — у нас гастрольный чёс.

— Когда вернешься?

— Никогда. Я ухожу.

Вот так просто, между делом, собирая чемодан, она перечеркнула нашу семью. Уж какой она там ни была.

Два одиночества, внезапно притиснутых друг к другу обстоятельствами непреодолимой силы — случайный, созданный из взаимной неловкости брак. На момент его заключения мы были знакомы один день. Это был очень, очень длинный день, но все же. Мы считали, что брак фиктивный, для штампа. Но вышло — хорошо. Точнее, как сказала Настя, «нормально». Мы не ссорились, неплохо проводили время, наладили совместный быт. Она очень помогла мне с дочерью. Я хреново смотрелся в амплуа отца-одиночки. Девочке, быстро превращающейся из ребенка в подростка, нужна близкая женщина рядом. Даже самый распрекрасный отец ее не заменит. А я не самый распрекрасный.

Я не изменял Марте, хотя соблазны были. Она — не знаю. Все эти гастроли… Я не спрашивал. Красивая женщина-музыкант. Опасное сочетание.

Может быть, если бы у нас появились свои дети, мы стали бы прекрасной семьей. Но не случилось. Хотя мы давали им шанс.

— Я тебя чем-то обидел? Слушай, знаю, что неприятный мудак, но…

— Нет, — грустно улыбнулась Марта, — я привыкла. Дело не в этом.

— Я сделал что-то не так?

— Скорее не сделал.

Ненавижу эту женскую манеру.

— Я должен угадать, что именно?

— Ты ничего мне не должен, Антон. Я очень благодарна за все. Прости меня.

— Блин, Марта, скажи уже!

— Антон… Мы прожили вместе пять лет. Это были хорошие пять лет, правда…

— Но… — подсказал я ей.

— Но ты ни разу за пять лет не сказал: «Я тебя люблю».

Ну вот, поезд ушел. Она уже все решила. И если бы сейчас сказал — было бы это правдой? Не знаю. А «не знаю» равно «нет».

— Настя расстроится.

— Прости. Можно мы не будем пока разводиться?

— У меня нет матримониальных планов, а налоги за это не берут.

— Спасибо. Мне легче в статусе замужней. Оркестр — тот еще серпентарий…

— Удачи тебе.

— И тебе. Если матримониальные планы появятся — напиши мне, разведемся.

— Аналогично.

Настя, узнав, расстроилась и даже поплакала, что вообще-то для нее нехарактерно.

— Я знаю, что она мне не мама, но я очень привязалась. Как мы теперь?

— Тебе придется самой мыть за собой посуду.

— Пап!

— И убирать в комнате.

— Папа!

— И готовить завтрак. И застилать постель. И запихивать белье в стиральную машину. И…

— Ну, пап, прекрати! Я не об этом!

— Я знаю. Но давай сосредоточимся на том, что можем исправить. Кстати, на кухне полно немытой посуды.

— Эй, а почему ее должна мыть именно я? Я ненавижу мыть посуду!

— Я тоже. Но я старше, а значит, ненавижу дольше, чем ты. Вперед, к раковине!

***

— Ты прогуляла школу.

— Да, — полное равнодушие, ноль эмоций, разувается в прихожей и — хлоп — у себя в комнате.

Выждав пару минут, стучусь.

— Можно? Ты переоделась?

— Заходи.

Сидит носом в смарт. Головы не повернет, одежда кучей на полу.

— Почему опять? — со вздохом поднимаю с пола и расправляю школьную форменную блузку.

— А смысл?

— Смысл хождения в школу заключен в получении обязательного образовательного минимума. Мы уже говорили об этом — если ты не будешь ходить в школу, то к нам придет ювеналка. И тогда ты все равно будешь ходить в школу, но уже при интернате для неблагополучных подростков. А я буду сидеть в тюрьме. Потому что просто так я тебя им не отдам. И как ты говоришь: «А смысл?».

— Там гнило. И тупо. И буллинг.

— Это третья школа за два года, дальше тебя переводить некуда. Смирись, везде будет то же самое.

— Вот так тебе не повезло с дочерью.

Мне казалось, что повезло. В десять лет она была идеальным ребенком — очаровательной, умненькой, позитивной и совершенно беспроблемной девочкой. И в двенадцать. И в тринадцать тоже ничего. И в четырнадцать еще терпимо. Что с ними всеми случается к шестнадцати? Куда делось веселое существо, на которое нельзя было смотреть без улыбки? Откуда взялся унылый подросток, на которого без слез не взглянешь?

Ах да, еще прыщи. Не забудьте о прыщах.

— И где ты была полдня, если не в школе?

— Гуляла. Бродила по магазинам. Тупила в витрины. Злилась на людей. Почему на меня всегда пялятся?

— Ты красивая.

Гримаса, означающая «ты нихрена не понимаешь в прыщах».

— Ты покрасила волосы в апельсиновый. Удивляюсь, что на тебя пожарная сигнализация не срабатывает.

Гримаса, означающая «я ожидала, что цвет волос что-то изменит в моей жизни, но кругом все равно мрак, тлен и безысходность». С некоторых пор разнообразные гримасы — основная реакция на мои реплики, и я неплохо научился их понимать.

— Я понимаю, что тебе не хочется в школу. Прогуливай, когда совсем невтерпеж. Но давай договоримся — ты не будешь этим злоупотреблять, и ты будешь сидеть дома, а не шляться по улицам. Мне так спокойнее.

— Да что со мной может случиться?

— Тебе всё перечислить?

Гримаса, означающая «опять эти родительские глупости».

— Ладно…

— Я люблю тебя.

Обнимать не рискую. В лучшем случае раздраженно дернет плечом, отстраняясь. Тактильный контакт — только по ее инициативе.

— И я.

Любить подростков тяжело, но это почти единственное, что мы можем для них сделать.

***

— Мне нужна работа без командировок, Вит. От меня ушла жена, и мне не с кем оставлять ребенка.

— И сколько твоему?

— Моей. Шестнадцать. Сложный возраст.

— Шестнадцать? — Виталик удивленно уставился на меня поверх стакана. — Это сколько же тебе было, когда…

— Неважно, долгая история. Ты можешь меня кому-нибудь порекомендовать? Я опытный журналист, ты же знаешь.

— В этом-то и проблема, Антох, в этом-то и проблема…

— В чем?

— В опыте. Ты не в тренде, коллега. Той журналистики, в которой у тебя опыт, больше нет. Она сдохла, коллега, сдохла, как сучка! Мы по инерции пляшем вокруг трупа, монетизируя последние судороги, но она мертвая сучка. Да ты сам знаешь, чего я… — он поднялся со стула. — Я к стойке, за добавкой. Тебе взять?

— Возьми, — сказал я расстроенно, — чего уж теперь.

Я знал, что он прав. Просто надеялся, что где-то что-то еще теплится. Иашка3, в которой я работал, тихо загибалась. Командировочные мне в этом году срезали уже дважды, а задержки зарплаты стали нормой. С тех пор, как медиарынок стал медиафронтом, журналисты не нужны. На их место пришел информационный мобресурс.

— Ты давно писал настоящую статью, коллега? — глумился надо мной вернувшийся со стаканами Виталик. — С фактологией, анализом, спектром мнений, интервью? Не рерайт пресс-релиза, а классическую работу, за которую не было бы стыдно перед седыми преподами на журфаке?

— Писал недавно, — буркнул я, хватая стакан.

— И что, опубликовали?

— Нет.

— Во-о-от! — он отхлебнул виски. — И не опубликуют. Никто. Нигде. Никогда. Тебя в твоей «иашке» держат только из удивления.

— В смысле?

— Удивляются, что ты готов в любую жопу поехать за те гроши, что тебе платят. Каску под пули подставлять ради репортажа, который все равно потом заменят пресс-релизом Минобороны. Во избежание. «Опытный журналист» — это не преимущество на рынке труда. Это приговор.

— И что мне делать?

— А что ты умеешь делать?

— Могу писать. Могу не писать.

— И все?

— Еще на радио когда-то диджеил, но…

— Забудь, — отмахнулся Вит, — только такие старперы, как мы, помнят, что значит это слово.

— Эй, мне всего тридцать три, возраст Христа!

— Он успел осознать, что неактуален. И тебе пора.

***

— Ты сегодня не в форме, — отметил Иван, — проблемы надо оставлять за канатами.

— Ты все равно боксируешь лучше, — пожал плечами я, одеваясь.

— Неправда, — покачал он головой, — ты техничней. Просто я моложе.

Ему двадцать семь, и он на пике формы, но я в его годы был круче. Тогдашний я уработал бы его, не напрягаясь, даже на ринге. На улице я его и сейчас порву, но ему об этом знать не обязательно. Я вернулся на ринг не ради драки. Перевалив за тридцатник, начал обнаруживать тревожные нависания над ремнем джинсов. Теперь два раза в неделю посещаю зал. Не фитнесом же мне заниматься?

— Что-то случилось? — спросил Иван. — В семье, на работе?

— Везде, — не стал отрицать я, — но это неважно. Переживу.

— Ну, обращайся, если что. Чем могу.

Иван служит в госбезопасности. У меня нет предубеждений к служивому люду, но надо учитывать, что образ мыслей у них специфический. Так что спасибо, как-нибудь сам.

— Как командировка? — спросил он, когда мы встали у автомата выпить кофе после тренировки.

— Откуда ты знаешь, что я был в командировке? — слегка напрягся я.

— Загар. Ты не из тех, кто ходит в солярий. Кроме того, пропустил тренировку во вторник. Горный тур?

— Он самый.

— Черта зи, шурави?4 — ухмыльнулся Иван.

— Зу Кандахар та зэм!

— Я думал, военкоров уже не осталось.

— Правильно думал. Мошонки5 теперь сами себе медиа. В крайний раз даже на натуру пускать не хотели — показали ударные дроны в ангаре, провели брифинг, вручили пресс-релиз и начали выпроваживать. «И смысл?», как говорит моя дочь… Сам не понимаю, что я там делал весь год.

— Уходишь? Куда?

— Пока никуда. Не знаю. Как пишут в соц-поинтах: «В активном поиске».

— Ну, удачи. Если что обращайся, я серьезно.

— Ну, спасибо. Если что — непременно.

В принципе, пристроиться в медиаслужбу госбеза можно. Или к тем же мошонкам. Меня даже, наверное, возьмут, если кой-какие старые связи напрячь. Но это жопа. Казенные медийщики — операторы машинного доения аудитории. Скармливают официальную линию нейросетке, потом размещают в таргет-поинтах ИИ-рерайты. Занимаются этим в основном выпускники училищ военмедиа, и гражданского там дальше самой тупой работы не допустят. Сидеть по шесть часов в день куски чужого текста копипастить. Пока и тут нейросетку не подключат. Ни денег, ни удовольствия. Дивный, блядь, новый мир. Мы думали, Третья Мировая будет «хуяк — и весь мир в труху». Но она оказалась Первой Информационной. Всё для фронта, все для победы — каждый пиксел, каждый байт, каждая секунда стрима.

Журналистика сдохла в этих медиаокопах. Ее тушку иногда выставляют над бруствером, чтобы противник тратил патроны, но противнику тоже насрать. В инфобитвах все цели в тылу.

Оно бы и хер с ней — но мне-то что делать?

***

На бирж-поинтах для текстовиков совсем тухло. Нижний слой копирайтинга сожрали нейрогены6, верхний — государственные трендсеттеры. В середине уныло перетягивали тухлые гроши случайных заказов живые райтеры и операторы ИИ-райта. Первые судорожно держались за остатки рынка, вторые уверенно наращивали свою долю — проигрывая в уникальности, зато демпингуя ценой и сроками. Нырять в эту лужу было противно и незачем. На это и один не проживешь, не то, что с дочерью.

А ей, вишь, школа не нравится. Да, школминимум — смирительно-социальная функция, заставляющая детей проводить определенное время в определенном месте, как бы им ни было это противно. Посещаемость важнее результатов. Тюрьма на полставки. С соответствующим социально-психологическим фоном, приводящим к массовому окукливанию и регулярным колумбайнам7. Но альтернатива хуже.

Особенно если утратить статус налогоплательщика и упасть на соцконтракт. У «социков» ювеналка детей на раз-два изымает. Говорят, красивых девочек особенно охотно. Не, только через мой труп. Срочно, срочно нужна работа.

Мой скромный радийный опыт еще менее востребован, чем журналистский. Я ткнулся от безнадеги на пару онлайн-собеседований, но узнав, что мне за тридцать, там с трудом удерживались от вопросов вроде «На чьей стороне вы были в Гражданскую?». Впрочем, на тесте я все равно не смог отличить одного популярного исполнителя от другого. Да я их обоих не смог бы от звука спускаемой в унитазе воды отличить!

Я надеялся на какое-нибудь олдскульное онлайн-радио для старперов, но они все оказались слишком нищими для живых диджеев, обходясь виртуалами — скучными, но почти бесплатными. База стандартных фраз, база стандартных шуток, база стандартных голосов, распределенная ии-шечка по подписке, обслуживающая тысячи параллельных трансляций.

И даже в дворники теперь не пойдешь — муниципальные работы распределены на соцконтрактников. Интересно, сколько моих бывших коллег уже метут улицы, не вписавшись в новые медиатренды?

Не хочу в социки. Им запрещено отключать рекламу и фильтровать почтовый спам.

***

— Что не так?

— Всё. Всё не так. Меня тошнит. Физически тошнит. Я не могу туда ходить!

— Да что такое? Это просто школа! Обычная, не хуже других. Я разговаривал с учителями — они нормально к тебе относятся. У тебя не самая плохая успеваемость, а если бы ты не прогуливала и делала хотя бы иногда домашку — была бы хорошая.

Молчит. Смотрит мимо. Лицо, преисполненное терпеливого страдания, — ждет, когда разговор закончится, можно будет уйти к себе в комнату, заткнуть уши наушниками и уставиться в экран смарта. Говори что угодно — глаза пусты.

— У тебя нет никаких конфликтов с одноклассниками, ведь так?

Молча пожимает плечами. Мысленно она уже в своей комнате.

— Им нет никакого дела до тебя. Сейчас вообще никому ни до кого нет никакого дела! Что именно вызывает у тебя такое отторжение?

— Люди.

Я бы убил всех людей, чтобы ей стало хорошо. Но это не помогает, я знаю.

— В чем именно проблема? Почему тебе плохо?

— Не знаю.

— Да фиг там! — не выдерживаю я. — Люди всегда точно знают, от чего им плохо! Так природа устроена! Если на вопрос «что у тебя болит», ты отвечаешь «не знаю», то либо у тебя ничего не болит, либо ты не хочешь говорить.

— Не хочу.

— Почему?

— Это бессмысленно.

В этот момент мне уже хочется бегать по потолку, рвать на себе волосы и кричать «Да какого черта вообще?». Но это действительно «бессмысленно». Может, надо наорать, устроить скандал, вырвать из рук и разбить об стену смарт? Может, тогда в этих прекрасных синих маминых глазах всколыхнется что-то кроме стылого безразличия? Я хреновый отец. Я не знаю, что делать. Это новый вид боли, о существовании которого я не подозревал раньше — когда твоему ребенку плохо, а ты не можешь помочь.

По возможности избегайте обзаводиться детьми.

Дождавшись, когда я заткнусь, поднимается и уходит. Очередной разговор окончен. Сколько их было и сколько еще будет. С тем же результатом. А Вит еще удивляется, почему я соглашался на командировки в любую жопу. Понимаю Марту — сам бы от себя ушел.

«Опасно!» — гласила теперь надпись на заборе. Рядом черный силуэт женщины с красным зонтом. Что опасно — не написано. Хрен поймешь намеки этого вашего Мироздания!

***

— Извини, Антон, ничего. Глухо как в танке, — извиняется в окошке видеочата Вит. — Журналисты никому не нужны.

— Спасибо, что попробовал.

— Не за что. Попытайся сменить вид деятельности. Мы устарели. Как машинисты, пилоты и водители фур. Удачи, бро!

Дальнобойщики, после того как трассы оборудовали трек-маркерами и фуры повел автопилот, почти поголовно упали на соцконтракт. Красят заборы, метут скверы, смотрят рекламу, отрабатывая пособие. Не очень вдохновляющий пример адаптации.

Мне надо решать — либо я увольняюсь в никуда, либо еду в новую командировку. Почти месяц в жаркой саванне Центральной Африки. Крокодилы-бегемоты, обезьяны-кашалоты. И зеленый попугай. Точнее ударный беспилотник. Который то ли прилетит, то ли не прилетит по твою душу, оставив дочку сиротой. Но меня пугает не беспилотник и не обдолбанные негры с калашами. Меня пугает перспектива оставить дочь на месяц одну. Если на улицах Банги меня пристрелит укуренный черножопый повстанец — дальнейшее будет не моими проблемами. А всё, что я обнаружу здесь, вернувшись, — еще как моими.

О, вот и кот.

Я называю его просто «кот». Присваивать имена собственные объектам имеет смысл, если у тебя их несколько. А котов у меня ни одного. Сейчас мало кто держит кошек — аллергия с некоторых пор перестала быть болезнью и стала нормой. Среди взрослых так-сяк, но ребенка без аллергии можно было бы выставлять в кунсткамере. Если бы кто-то встретил такое чудо. Поэтому котов в городе держать нельзя даже тем, у кого аллергии нет. Требование «яжематерей». Собак, правда, тоже не держат — это из-за налога. Но собак полно на улицах, потому что отлавливать их запретили зоозащитники. По идее они все стерилизованы, но каким-то образом плодятся все равно. Загадка природы. А вот кота теперь в городе не встретишь.

Кот черный, желтоглазый, гладкошерстный, довольно крупный. Ухоженный, гладкий, чистый. У нас был такой, когда я был юн, и родители были живы. Потом его убили. Родителей, впрочем, тоже.

Красивый кот. Жаль, что его вижу только я.

В принципе, галлюцинировать домашним котом не так уж и плохо. Ему не нужны корм и лоток, он не дерет мебель и не метит обувь. Сидит вон, яйца лижет, изящно вытянув заднюю лапу вверх. Главное, не кыскыскать ему машинально, а то окружающие напрягаются. Вообще кот — это не самое плохое, что может мерещиться человеку. Нелепые граффити на стенах и флешбэки на видеобордах напрягают меня больше.

Нет, я не сумасшедший. Наверное. Просто иногда вижу то, чего не видят другие. Как будто Мироздание пытается мне что-то сказать. Или одно полушарие мозга с другим разговаривает, показывая ему картинки. В принципе, с этим можно жить, когда привыкнешь. С уходом Марты стало некого спросить: «Черт, я один это вижу?». Дочке не рассказываю, ей только сумасшедшего отца не хватает для полного счастья.

— Кыс-кыс-кыс!

Кот перестал вылизывать яйца и посмотрел на меня мрачно. Он меня видит так же отчетливо, как я его. Но это слабо утешает.

***

За мной остался долг в статью, а с работой надо расставаться красиво и честно. Я раскрыл старый ноут и застучал по клавишам:

«…цель современной войны изменилась. От уничтожения вооружённых сил и промышленной и ресурсной базы противника, захвата территорий и геноцида населения цель боевых действий свелась к нейтрализации цифровой инфраструктуры. Ослепление средств мониторинга и наблюдения, заглушение каналов передачи, выведение из строя систем управления, доминирование в пространстве идеологий и смыслов…»

Не напечатают, конечно. Как всегда, выкинут все, что сложнее фигуры из трех слов и двух пальцев. Получится говно, которое и пойдет в паблик. Но это не значит, что я должен писать говно. Пусть оно останется на совести редакторов, а не на моей.

«…управляет роем искусственный интеллект, получающий только общую формализованную задачу и самостоятельно вырабатывающий конкретный способ ее решения. В том числе в условиях быстро меняющейся тактической обстановки. Как заявил производитель, представленная модель роя состоит из группы в 10—15 машин, способной эффективно действовать в радиусе до 300 км от места запуска и находиться в воздухе до трех суток непрерывно…».

А вот это поставят. Это оплачено производителем. Единственное, что держит на нулевой плавучести нашу иашку — рекламки от военэкспортеров. Уж не знаю, кто их читает, кроме автоматических агрегаторов. Как-то получил интересную служебную информацию: анализ трафика соц-поинтов бигдатой показал, что молодые не читают новости совсем. Моя дочь, например, сможет назвать страны, куда я ездил в командировки, но не сможет объяснить, зачем. Ее сверстники не знают даже названий. Прав Вит — мы работаем в пустоту и никому не нужны.

Закончив статью, написал заявление об увольнении по собственному и выслал всё в редакцию, подтвердив электронной подписью. Они будут рады. Переведут завтра на счет выходное пособие, и у меня будет месяц, чтобы найти новую работу. Потом еще месяц биржи труда с выплатой по средней зарплате за прошлый год. Потом — только соцконтракт. Еще один упавший вниз. Бульк! — и только круги по говну.

Пискнуло новое сообщение на официальный личный аккаунт. На него приходят штрафы, налоги, оповещения о соцстатусе, счета на оплату и прочая казенная хрень. Место сбора плохих новостей, с недавних пор такое же обязательное для каждого гражданина цифровой экономики, как номер айди-терминала. Неужели меня так быстро уволили? Ведь только что отправил! Вот же им не терпелось…

Кот перестал вылизываться и уставился на меня выжидательно. Потом раскрыл пасть и беззвучно мяукнул. Мол, чего тупишь? Посмотри уже. Дурные новости не исчезнут, если их игнорировать, хотя моя дочь делает вид, что это не так.

«Ув. А. Эшерский.

Служба социального контроля приглашает вас на очное собеседование. Явка строго обязательна. С собой иметь оригиналы следующих документов (список во вложении)».

Это очень хреново. Доводилось мне слышать, чем кончаются такие визиты… Нет, работа нужна срочно. Туда лучше приходить трудоустроенным, без задолженности по налогам, просрочек по кредитам, штрафов, перхоти и глистов. И со справками на все перечисленное.

Машинально потянулся погладить кота — его уже не было. Но он, конечно, вернется. Сверился с картинкой на заборе, там было написано: «Кот любит тебя!».

Кто бы сомневался.

***

— Папа, папа, проснись!

— А, что? — было темно, и только светилась надо мной пламенной окраской шевелюра дочери.

Я сфокусировал взгляд на экране ночных часов — полтретьего.

— Что случилось?

— Ты говорил во сне, я испугалась. Таким страшным голосом…

— Наверное, кошмар приснился. Прости, что разбудил. Иди ложись, тебе в школу утром.

Настя присела на край кровати.

— Ты звал Анюту. Тебе снилась мама?

— Я не помню, что мне снилось, — сказал я почти честно. Мне не надо помнить, я и так знаю. Мне всегда это снится. — Ты хочешь поговорить о маме?

— Нет.

Она никогда не спрашивала, а я не настаивал.

— Это ведь не сделает меня счастливее, правда?

— Боюсь, что да. Знание вообще не делает счастливее.

— Мне почему-то кажется, что не нужно это узнавать. Или я просто боюсь. Но когда я буду готова — ты мне все расскажешь?

— Все-все.

— Спасибо. Я люблю тебя, па.

— И я тебя, дочь.

Ушла в свою комнату.

Я действительно не помнил, что мне снилось, в памяти остались только дождь, печаль и красный зонт. Но ощущение тревоги не давало уснуть. Включил компьютер, начал бездумно скроллить новости. Заголовки пылали лютым кликбейтом, пытаясь подцепить мой интерес на крючок эмоций, но я не велся: информационная ценность их давно уже отрицательная. Это просто попытки ИИ таргетировать на меня хоть что-нибудь. Продать кусочек моего внимания. СММ-нейрос просто выпрыгивал из электронных штанов, подсовывая мне лакомые, по его мнению, наживки.

«Десять лучших вакансий сети!», «Пять самых высокооплачиваемых профессий года!», «Топ-20 хантер-поинтов для любых специалистов»… Железное правило: если заголовок содержит числительное — там бессмысленная херня. Исключений не бывает. Я искал работу — теперь меня завалят грудой рекламного хэдхантерского мусора.

«Проблемы трудных подростков», «Дети и ответственность», «Важные новости ювенальных законов» — в бигдате прописано, что у меня дочь шестнадцати лет.

«Девушки в активном поиске», «Лучшие поинты реальных знакомств в вашем городе!», «От флирта до отношений — как выйти на свидание из онлайна?» — вот твари! Алгоритмы просекли, что Марта уехала, и сразу предполагают худшее.

«Рынок социального жилья», «Как недорого снять квартиру на окраине», «Как выжить в общежитии — мой опыт». ИИ не лишен житейской логики. Я ищу работу, значит, у меня проблемы, значит, аренда скоро станет мне не по карману. Он, сволочь, прав.

«Ваши права на соцконтракте», «Как не прогадать при выборе отработок», «Соцконтракт — жизнь или выживание?» — нейросеть та еще пессимистка. А где статья «Как потратить случайно найденный чемодан денег», например?

«Оптимизация социального рейтинга — недорого, законно», «Консультации по соцрейту», «Что отвечать на собеседовании соцконтроля?» — ого, раньше мне такое не откручивали. Как говорил Карлсон: «Это, брат, жулики!». До сих пор никто не придумал, как обмануть соцрейт. Те, кто обещают что-то там «оптимизировать», врут. Нейросети непрерывно модифицируют его в режиме самообучения, поэтому все истории про «разработчик соцрейта готов поделиться секретами…» — разводка лохов на деньги. Бигдата учитывает всё — сколько и на что ты тратишь денег, как быстро и регулярно совершаешь платежи, насколько полны и непротиворечивы предоставляемые тобой данные, каков круг твоих социальных контактов, насколько часто и как именно ты нарушаешь ПДД… Если роботы выписывают тебе штрафы, а ты им — нет, кто из вас главный?

Понижение соцрейта — это самое паршивое, что может случиться с человеком в нашем прекрасном социуме. Говорят, это практически необратимо — чтобы поднять соцрейт, нужна хорошая работа, но на хорошую работу с пониженным соцрейтом не берут. Замкнутый круг, в который лучше не попадать.

Время к утру, ложиться спать бессмысленно, и я пошел умываться и завтракать. Пока пил кофе, размышлял, к чему именно могли прицепиться в соцконтроле. Ничего не придумал. На момент вызова у меня еще была работа, не было неоплаченных счетов и непогашенных штрафов. Дочка многовато прогуливала школу, но лимит пропусков еще не выбран, да и средний балл терпимый. Нормальный подросток. Некоторые родители выискивают в детях признаки гениальности и невесть каких талантов, но я радовался каждому проявлению нормальности. Даже если это прыщи и надпись «No future» на стене комнаты. Плохо уже то, что она красавица, до боли похожая на мать. Красота, вопреки стереотипам, не жизненное преимущество, а серьезная проблема. Такая же проблема, как уродство: и то, и другое оказывает болезненное влияние на формирование личности. Поэтому я разрешаю ей красить волосы, хотя это ей совершенно не идет, да и учителя недовольны. Натуральный блонд почти исчез из человеческого генотипа, встретить настоящую блондинку так же сложно, как суматранского носорога. Пусть все думают, что крашеная, так спокойнее.

— Доброе утро! — жмурится со сна дочь. — Сваришь мне кофе?

— Экая ты лентяйка! — а сам залюбовался. Вот такая, утренняя, еще не нацепившая защитное лицо и не ссутулившаяся от дурных ожиданий наступившего дня, она прекрасна. Виден тот чудесный ребенок, которого я не ждал, но который оказался лучшим, что случилось в моей жизни.

— Паап! Ну ты же все равно встал уже!

— Ладно, иди умываться, сварю. Но посуду, чур, в раковине не бросать!

— Бе-бе-бе! — ушла в ванную. Это надолго. Тщательная ревизия лица с подсчетом поголовья прыщей, страдания по поводу приплода, сдержанная радость победы над исчезнувшими. Мази, кремы и лосьоны. Пенки и шампуни. Скрабы и… что там еще? Мой шампунь и пена для бритья скромно притаились в углу заставленной баночками полки.

— Школу не прогуливай сегодня, пожалуйста, — ну вот, как будто другой человек сразу сидит тут, отмеряя на кухонных весах порцию маскарпоне. ЗОЖ и подсчет калорий — у них сейчас модно.

Гримаса «опять все испортил», гримаса «зачем напоминать о неприятном», гримаса «дадада, конечно-конечно», означающая «оставайтесь на линии, ваш звонок очень важен для нас». Звук выключился, как у смарта в ночном режиме. Вот и поговорили.

— Сердитый котик. Котик закатил глазки с выражением «Доколе!». Котик, упирающий лапки в пузико жестом «Ну и?». Умоляющий котик «Ну пожалуйста!».

— Пап?

— Мне лень идти за смартом. Представь, что я послал тебе эти стикеры.

Фыркнула, но лицо сделалось человеческое.

— Ладно. Схожу я в школу…

Одолжение сделала, ага. Типа это мне надо. Хотя и правда — мне. Ей искренне плевать на последствия. В шестнадцать лет кажется, что и так все плохо, куда ж хуже-то? А оно очень даже есть, куда.

«Поучайте лучше ваших паучат!» — гласила утренняя надпись на заборе. Паучата были контурные, но убедительные.

Я не отказал себе в удовольствии подойти к столу и очень внимательно посмотреть в лицо взбледнувшему попику. И только потом вышел из кабинета.

В коридоре на стене портрет Марты с подписью «Разыскивается!». С длинными волосами и как будто моложе. Так она выглядела, когда мы познакомились. Мироздание не щадит моих чувств.

***

Марта не отвечала на сообщения. Даже не прочитывала их. Вечером набрал голосом, что у нас считалось чрезвычайно неделикатным. Голосовая связь — для экстренных случаев и плохих новостей. Но все было как раз плохо и экстренно.

«Вызываемый номер не отвечает» — это еще что такое?

Может, я у нее в глухой блокировке? Неужели настолько обижена? Нормально же, вроде, расставались… Я надеялся уговорить ее приехать на пару дней, сходить в соцконтроль, изобразить любящую жену и ответственную мачеху.

— Насть, ты давно с Мартой общалась?

— Давно. Она мне не отвечает, — гримаса «это ты виноват».

Странно. С Настей у нее всегда отличные отношения были. Лучше, чем со мной, пожалуй.

— Прикинь, пап, у нас сегодня собрание было.

— По поводу?

— Не поняла. Притащился какой-то шаман и втирал за духовное воспитание. Что, мол, скоро из факуля переведут в обяз. И что лучше бы нам уже сейчас посещать, а то хуже будет. А сам на меня пялился и слюни ронял. Пап, я не буду туда ходить! Пусть хоть отчисляют!

— А как он выглядел?

— Поп-то? Молодой, бороденка такая… редкая, рыжеватая. Глаза навыкате. Противный.

— Если еще раз появится, щелкни его смартом и мне кинь.

— Зачем, пап?

— Хочу проверить кое-что.

— Ну, ок.

Не нравится мне все это. Кот на кресле беззвучно мявкнул, явно имея в виду «да, херня какая-то».

— Чего-то ты злой сегодня, — сказал Иван, понаблюдав, как я молочу грушу, представляя себе некую пучеглазую бородатую харю.

— Я вообще злой. Мне говорили.

— Точно не хочешь ничем поделиться?

— Если тебя не напряжет, — неожиданно решился я.

Кажется, мне пригодится любая помощь.

— Я бы не предлагал.

Нас не назвать друзьями — просто ходим в один зал. Иногда спаррингуем на ринге, иногда пьем пиво. Чаще — кофе из автомата. Но, если он сможет что-то подсказать…

— На мою дочь, кажется, нацелилась не то ювеналка, не то соцконтроль. Какая-то мутная движуха. Приглашали, вопросы задавали странные, с подковырками… Я как-то напрягся.

— А с чего им к твоей привязываться? — удивился Иван.

Я молча достал смарт и показал ему Настину фотографию. Еще до стрижки и крашеных волос.

— Ого, — только и сказал он. — Сколько ей?

— Шестнадцать.

Иван с недоверием покосился на меня, но ничего не сказал. Наверное, решил, что я просто молодо выгляжу.

— Да, понимаю, почему ты нервничаешь. Будь у меня такая дочь, я бы спал на балконе с ружьем. Слушай, про ювеналку много брехни. На самом деле было всего несколько случаев. Их поймали и посадили. Кроме того, соцконтроль — это не ювеналка. Странно, что они вообще к несовершеннолетней примотались.

— Мне всё странно, — признался я, — и мне это очень не нравится.

Мы сидели на лавочке возле спортзала, пили дрянной кофе из картонных стаканчиков, и я наблюдал, как двое соцконтрактников меняют рекламный штендер. Они разглаживали валиками огромный бумажный плакат с постером римейка «Твин Пикс». Герои снова были молоды — на новых актеров компьютерно перенесли лица старых. Кроме агента Картера — он стал негром и геем, как положено.

«Кто убил Марту Палмер?» — гласила надпись, и лицо танцующего карлика выглядело чертовски знакомым. Мое бессознательное сегодня особенно тревожно.

Я достал смарт и посмотрел — Марта не прочитала мои сообщения.

— Узнаю, что могу, — ответил, наконец, Иван.

— Спасибо.

— Не за что пока.

***

Утро встретило оповещением:

Ув. Антон Эшерский!

Компания «Кобальт системс» приглашает вас на онлайн-собеседование по вакансии «Фиктор первой категории». Собеседование состоится сегодня в 12.00. Использование видеосвязи желательно.

Ниже кнопки: «Принять приглашение», «Отклонить приглашение» и «Запросить другое время».

Я забил в поисковик профессию «фиктор» — он исправил на «Виктор» и выдал миллион страниц викторов. Я потребовал искать именно «фиктора» — результатов было примерно ноль. Только онлайн-переводчик неуверенно предположил, что это латинизм, означающий «булочник, изготовляющий жертвенные пироги». Хреново.

— Настась, подойди на секунду.

— Я обулась уже, чего?

— Ничего, я подмету потом.

У подростков актуален унисекс (чтобы мальчика от девочки не отличить ни за что) и нарочитая простота одежды. Но дочь моя женственна даже в мешковатых штанах и грубых ботинках на платформе. Такими пинаться хорошо, перелом голени врагу гарантирован. В школе у них, небось, топот на переменах, как в Первой Конной.

— Глянь, ты не знаешь, случайно, что это значит?

Ткнув пальцем в экран, замер — может, там и вовсе нет ничего, и дочь сейчас вылупится на меня недоуменно?

— Фиктор? Без понятия, па. Может, опечатка?

Уф. Письмо существует, и в нем написано то, что я прочитал. С некоторых пор мне требуется подтверждение.

— Ладно, беги. И не прогуливай по крайней мере математику, ладно? По ней лимит выбран весь.

Надулась, но, пересилив себя, буркнула:

— Ну ок, не буду. Хотя…

— Послушай, не хочу пугать, но меня вчера вызывали в соцконтроль и спрашивали про тебя.

— И что?

— А то, что давай ты пока будешь аккуратней в отношениях с социумом?

— Да пофиг мне ваш социум! Чтоб он провалился!

Топ-топ-топ по коридору, тыгыдым-тыгыдым по лестнице. Даже «пока» не сказала.

Поискал «Кобальт системс» — компьютерная контора, разработчики софта для… Не понял, для чего. Такое впечатление, что для всего вообще и ни для чего конкретно. Софт, если верить их сайту, бесплатный. Фирма оказалась горячо обсуждаемой в дискурс-поинтах компьютерщиков, где ее кто-то люто хаял, а кто-то превозносил — но я не вполне понял, за что именно. В качестве работодателя она не обсуждалась, а в программном обеспечении я не разбираюсь. Текстовый редактор — все, что мне нужно от этой коробки с иллюзиями.

Значит, не исключено, что вакансия реальная. Кто бы ни был этот «фиктор». «Первой категории», надо же… Интересно — это как в спорте, где «первый» — лучший, или как рабочий разряд, где наоборот? А, неважно, разберемся по ходу.

Нажал «Принять».

Сообщение моргнуло и окрасилось зеленым, автоматически занеся себя в планинг. Смарт пискнул, подтверждая. Кот на кресле беззвучно зевнул и уставился на меня желтыми глазами. Одобряет? Нет? Черт его поймет, галлюцинацию гладкошерстную. Надо пойти умыться, побриться и вообще принять благопристойный вид благополучного гражданина, который не кидается на первую попавшуюся невнятную вакансию, а принял приглашение из вежливости и любопытства. Они же не знают, с какой плохо скрываемой радостью взяли вчера мое заявление «по собственному»? Выходное пособие перечислили так быстро, как отродясь командировочные не платили.

Сварил себе кофе, надеясь взбодриться. Спал ночью плохо, снилась тошная муть — съемная хата, грязная и убитая, где мы жили, от кого-то скрываясь, с Настей и почему-то с Анютой. Весь сон я чинил там сантехнику: ржавые стальные трубы со сгнившими резьбами крошились в руках, древние вентили текли, грязный треснутый унитаз засорялся… С потолка тоже текло, и Анюта сидела на кровати с красным зонтом в руках. Пока я ремонтировал одно, другое разваливалось, и так бесконечно. Аллегория моей чертовой жизни.

Марта так и не ответила, сообщения висели непросмотренными, телефон недоступен. Я начал всерьез беспокоиться. Нашел контакты филармонии, хитростью, наглостью и элементами пранка выудил у секретаря личный номер руководителя оркестра и даже дозвонился. Сейчас мало кто ответит на голосовой звонок с незнакомого номера, но он подтвердил соединение.

— Семен Викторович?

— Да, кто это?

— Простите за звонок, но это важно. Я разыскиваю Марту Эшерскую.

— Кого?

— Марту Эшерскую, она работает в вашем коллективе.

— Вы что, издеваетесь? Это какой-то розыгрыш? Как вам не стыдно! Не звоните мне!

Отключился. Больше его номер не отвечал.

«Забавненько?» — гласила сегодня надпись на стене за окном. Вычурная модерновая отрисовка букв резала глаз лиловым цветом. Слово-паразит, от которого я избавился пять лет назад, когда мир внезапно перестал меня забавлять. До города, куда Марта уехала на гастроли, было день пути на машине, полтора автобусом или пара часов самолетом. Свою госквоту на аэроперевозки я исчерпал в командировках, а на полную коммерческую цену билета можно жить месяц. Так что остается автобус — или машина. Автобус дешевле, но машина удобнее на месте. Впрочем, я еще не решил, нужно ли вообще ее разыскивать — если Марта просто решила оборвать старые связи и начать новую жизнь, то припереться к ней будет, мягко говоря, неделикатно. Может, у нее там бурный роман с каким-нибудь разбитным тромбонистом, а тут такой я в роли ревнивого мужа застреваю рогами в дверях.

Пошленькая выйдет история.

***

Когда пришло время собеседования, я уже был позитивен, бодр, выбрит и прилично одет — по крайней мере, в той своей части, которая попадала в поле зрения веб-камеры. Постараюсь произвести впечатление прирожденного фиктора. Кто бы это ни был.

«Падам-м-м!» — сигнал входящего вызова. Изобразил лицом максимально не социопатичный вид и нажал «Принять».

В окошке возникла чрезвычайно миловидная девушка с короткой прической и в массивных модных очках без диоптрий.

— Здравствуйте, Антон! — она улыбнулась по американскому стандарту: ослепительно и до тех мест, где когда-нибудь вырастут зубы мудрости. Могла бы рекламировать зубную пасту, а не проводить собеседования.

— Меня зовут Элина, и я хочу поговорить с вами о вакансии, которую наша компания считает возможным вам предложить.

— Здравствуйте, — коротко ответил я. На девушке под офисным пиджачком тонкая обтягивающая футболка, и нет лифчика. Странный у них в компании дресс-код. С трудом заставил себя смотреть в глаза — девушка могла бы рекламировать не только зубную пасту, но и капусту. Надеюсь, через камеру не так заметно направление взгляда.

— Мы ознакомились с вашим резюме и…

— Секундочку, — перебил я ее, — ознакомились с чем?

— С вашим резюме, — девушка сияюще улыбнулась и еще сильнее натянула футболку сосками, — оно нас заинтересовало и…

— У меня нет резюме, — ответил я мрачно, — и отродясь не было. Так что мне очень интересно, где вы сумели с ним ознакомиться, и не могу ли я тоже его почитать. Чисто из интереса.

Похоже, все-таки жулики. Обидно.

— О, простите! — Элина очаровательно смутилась, потупила глазки и захлопала ресницами такой длины, что ветер от них мог бы сдуть с ее стола бумаги. К счастью, они были надежно придавлены сиськами.

— Я не совсем точно выразилась. Имеются в виду открытые данные о вашей профессиональной деятельности и компетенциях, а также портфолио публикаций. Вы можете их почитать, получив лицензию рекрутера или зарегистрировавшись как работодатель.

Кажется, было что-то такое среди нововведений цифрового документооборота, я не слежу за темой.

— Я ответила на ваш вопрос?

— Да, благодарю.

Сходу наехать на интервьюера — так себе стратегия для собеседования. Я в своем репертуаре, невыносимо обаятелен. Надеюсь, для позиции этого, как его… навыки социальных коммуникаций не обязательны. С ужасом понял, что забыл бессмысленное название должности, на которую меня собеседуют. В голове крутилось — «сфинктер».

— Итак, давайте вернемся к разговору, — девушка источала дружелюбие всеми доступными взгляду органами, — ваши компетенции нас устраивают, и мы хотели бы предложить вам эту позицию в нашем штатном расписании.

— И каков будет круг моих — гипотетически — обязанностей? — я не подавал виду, что понятия не имею, чем вообще занимается этот «сфинктер-несфинктер».

— О, ничего необычного!

Девушка мило засмеялась, как бы с пониманием моих опасений, а я подумал, что она производит странное впечатление. Слишком идеальная внешность. Ни прыщика, ни родинки, ни трещинки на губе, ни пятнышка на футболке — как будто ее к фотосессии на обложку готовили, а не к собеседованию с претендентом.

— Ну что же, это интересное предложение, — ответил я туманно, — но вы же компьютерная компания, а я недостаточно разбираюсь в этой теме…

— Ничего страшного, в ней никто не разбирается достаточно, но вы будете работать с консультантом!

Она говорила так уверенно, как будто я уже принял их предложение, а когда назвала сумму — я понял, почему. За такие деньги я готов хоть сфинктером.

— Это на период адаптации, — извиняющимся тоном пояснила девушка. — Потом оклад будет пересмотрен в сторону повышения.

Да плевать, чем они там занимаются! Где подписать?

А что девушка странноватая — так, может, она просто с видеофильтрами перестаралась. Сейчас можно так видеопоток вылизывать, что и я буду гений чистой красоты. Может, у нее на самом деле прыщи или веснушки, вот и зафильтровала себя до полной кукольности. Говорят, у нынешней молодежи это реальная проблема: знакомятся в онлайне, общаются в онлайне, влюбляются в онлайне — а до свидания так и не доходят. Боятся настоящую внешность показать, без фильтров. Демография падает.

Элина обещала в течение дня выслать договор на подпись, и мы раскланялись. Я почувствовал себя намного увереннее — что бы там ни была за работа, с ней лучше, чем без нее. За месяц-то по-любому заплатят, а там разберемся. Так что я теперь… Кто? Открыл утреннее сообщение — «фиктор». Фиктор первой категории, не хрен собачий. Пусть в соцконтроле умоются.

***

«Вот он» — лаконичная подпись к присланной дочерью фотографии. Снимок сделан под углом и снизу. Школьный коридор, перемена — и давешний попик из соцконтроля. Бороденка торчит, глазки блестят, взгляд провожает задницу проходящей мимо старшеклассницы. Ах ты ж мудило долгорясое!

Подождать пришлось всего минут двадцать — служитель культа покинул храм знаний, сердечно попрощавшись на пороге с завучем, и пошел себе восвояси. А я пошел за ним. Пора устанавливать близкие контакты. Удобная возможность представилась через квартал — спокойно догнав и поравнявшись, резким толчком плеча запихнул его в подворотню. Там как раз тупиковый заезд и задний двор какого-то цеха — очень удобное место для беседы. Никто не помешает. «Опасно!» — напомнила мне очередная стена. Ничего, я аккуратно.

Попик тоже оценил уединенность локации и загрустил.

— Ну зачем вы… — сказал он испуганно, потирая плечо.

— Да вот, решил познакомиться. А то ты так и не представился…

— Отец Ананий!

— Мой отец погиб, и других мне не надо. По паспорту ты кто, опиум для народа?

— Э… Гаврила Аркадьевич.

— А что же не «отец Гавриил» тогда?

— Архангельское имя мне не по чину, — потупился попик.

— Рукоблудил в семинарии, что ли? — сурово спросил я.

Тот густо покраснел, но быстро опомнился:

— Не ваше дело! Как вы смеете! Я член комиссии…

— На целый член ты не тянешь, — перебил я его, — перхоть подзалупная. Что в школе делал?

— Это вас не касается!

— Зато тебя сейчас коснется вот это, — показал ему кулак.

— Я буду вести духовное воспитание!

— Экая, глядь, воспитака вылупилась! — оглядел я его с демонстративным презрением. — С таким имечком только духовность в массы нести. «Здрасьте дети, я Ананий! Буду вас учить…». «Да мы уже и сами умеем», — ответят тебе, и будут правы.

— Пусть только попробуют! — попик краснел, бледнел и шел пятнами.

— Что вашей банде надо от моей дочери?

— Не зна…

Я легонько, профилактически, стукнул «анания» под ложечку. Глазки его выпучились еще больше, казалось, что сейчас выпадут и укатятся.

— Теперь слушай меня, попец. Прежде чем ты скажешь что-то еще, один раз хорошенько подумай. Иначе будет очень больно.

Я, конечно, блефовал — черта с два я ему чего сделаю. Мне только уголовки за нанесение телесных не хватало для полного счастья.

— Я не имею права обсужда…

Я приложил чуть сильнее — но аккуратно, в мягкое пузичко, чтобы побои потом не снять было. Много ли ему надо?

— Видишь люк? — показал ему крышку в асфальте. — Это канализационный колодец. Десять метров полета, двадцать метров говна. Унесет в коллектор, там крысы доедят. Был ананий — нет анания. И обсуждать нечего.

Запахло чем-то или показалось?

— Последняя попытка — что вам надо от моей дочери?

— Это команда сверху! Негласное распоряжение, так бывает. Нам не объясняют зачем! Может, просто проверка! Это только Эльвира Кировна может знать!

— Кто?

— Председатель комиссии…

Выдра крашеная, значит. Да, такую на фук не возьмешь, старая школа.

— Вы меня теперь убьете, да?

— Вот еще, — ответил я спокойно, — с чего бы? Мы мирно поболтали и разошлись друзьями, верно?

Он судорожно закивал.

— Нас никто не видел. Будет мое слово против твоего. Охрану к тебе не приставят, невелика шишка, а люков в городе еще много. Когда вытряхнешь подштанники и захочешь отомстить — вспомни об этом…

Я сделал шаг к выходу, но потом как будто вспомнил что-то — и резко обернулся. Ананий нервно подпрыгнул.

— Да, вот еще… — протянул я задумчиво, — откажись от вакансии. Не надо тебе духовность в детях воспитывать. От этого волосы на ладошках растут.

На этой позитивной ноте я отбыл, оставив его разглядывать крышку люка. Колодец, кстати, кабельный, а не канализационный, да и не вскроешь его без спецключа. Но это маловажные детали.

Раньше мне неоднократно говорили, что я злой. Убедили, в конце концов.

— Антон, на пару слов!

Тьфу, чертов тихушник, подкрался-то как незаметно!

— Привет, Иван. Что ты тут…

— Тут камер нет.

Он подстерег меня в парке, внезапно выступив из куста, как ниндзя-маньяк.

— Ого, все так плохо?

— Не знаю. Ты мне скажи.

— Чего сказать?

— Почему не предупредил, что под наблюдением? Я твои данные запросил, а потом еле отбрехался. Во внутреннюю безопасность таскали, нервы мотать. Это, знаешь ли, конкретная подстава!

— Под наблюдением? Я?

— Ты что, не знал?

— Вообще без понятия!

Иван уставился на меня недоверчиво.

— На твоем деле метка: «Извещать о любых изменениях». Я запросил документы, статус изменился, где-то загорелась красная лампочка, меня потащили.

— И что это может означать? — удивился я.

— Возможно, ты был ключевым свидетелем по какому-то важному расследованию. Если оно не закончено и дело не закрыто, тебя могут держать на удаленном контроле.

— Да не было ничего такого!

— Уверен?

Я сделал Очень Честные Глаза и закивал, как китайский болванчик.

— Ну… — неуверенно сказал Иван. — Бывает, конечно, что человек не знает…

— Клянусь!

— Это плохо, — вздохнул он, — значит, интерес к твоей дочери не случайный.

— И что мне делать?

— Не знаю, правда. В открытой части твоих данных мне в глаза бросилась только одна странность — у нее в документах не указана мать. Больше ничего необычного.

Я покосился на афишный стенд, мимо которого мы как раз проходили. Там висел ретроплакат со строгой теткой в красном платке. Она прижимала палец к губам — «Не болтай!». «Опасно!» — кто-то размашисто написал поверх нее баллончиком. Понятное дело, что опасно.

— Это давняя история, и она имеет вполне житейское объяснение, поверь. Просто это очень личное.

— Как знаешь. Извини, ничем не могу тебе помочь. Хотел бы — но никак.

— Спасибо, что попробовал. Теперь я, по крайней мере, знаю, что чего-то не знаю.

— Будь осторожен, — сказал он, поколебавшись, — может быть, тебе даже лучше уехать. Ненадолго. С семьей. С работой утряслось?

— Нашел вроде… — неуверенно сказал я. — Но не знаю пока, как там что.

— Ладно, до встречи в зале.

И снова в кустах исчез. Конспиратор чертов. На краю велодорожки жестяной знак с табличкой «Осторожно! Люди!». Мне очень захотелось ее спиздить и повесить дома на входную дверь.

Изнутри.

Дома меня ждали электронные документы на подпись и мрачная дочь. То есть более мрачная, чем обычно.

— Что не так?

— Все норм.

— Точно?

— Отстань. Не выспалась просто.

Вот и поговорили. Кот сочувственно потерся об мою ногу. Я это даже почти почувствовал.

Договор заверил электронным ключом и отослал обратно. Все, я официально трудоустроен. Осталось выяснить, кем.

Похоже, моя вакансия была «горящей», потому что видеовызов пришел почти сразу. А я как назло небрит и в домашнем. А впрочем — не уволят же меня из-за этого?

— Поздравляю с вступлением в наш дружный коллектив, Антон! — скалилась с экрана красотка Элина.

— Спасибо, надеюсь оправдать.

— Тогда не будем откладывать! Ваша первая задача техническая — вы должны поменять систему.

— Э… В смысле?

— Нет-нет, не пугайтесь, — рассмеялась девушка, — речь о компьютере. У вас же «винда-четверть»?

— Да, непатриотично, — признал я, — но «Русось» на моем железе тормозит еще сильнее. «Винь» хоть как-то шевелится. У меня довольно старый ноут, еще интеловый, восьмиядерник…

— Ничего страшного! Установите «Кобальт».

— Это же что-то специфическое, для гиков? — припомнил я обрывки вычитанного утром. — Я не очень силен в…

— Ловите контакт, Антон! Это ваш персональный куратор. Свяжитесь с ним, и он вам поможет. Не стесняйтесь задавать вопросы, он очень опытный и компетентный сотрудник. Уверена, вы подружитесь! До связи!

Элина улыбнулась кинематографической улыбкой и пропала с экрана, оставив в окошке сетевой адрес персонального поинта.

«Сергей Петрович, специалист». Специалист чего?

«Ты ресурс или прекурсор?» — тыкал в пространство пальцем со стены нарисованный мужик.

Не знаю, дорогое Мироздание. Не знаю.

Он толкнул ко мне по столу мой смарт. На экране крутилась забавная стимпанковская шестеренка и мерцала надпись: «Кобальт обновляет файлы, не выключайте устройство».

— Но…

— Не сцы, все будет отлично. Файлы и настройки сохраняются, фингерпринт только обнови и репу лица в распознавалке. Я ушел, до связи. На ноуте сам поставишь, заодно оценишь процесс.

— Стой, последний вопрос!

— Блин, ну давай, быстро.

— Что такое «фиктор»?

— Латинизм. Fictor fandi — «Qui ficta fatur!» Ну и fictor legum немного, не без того.

— Я не силен в латыни.

— «Создатель альтернативной реальности», если по смыслу. Остальное в следующий раз! Будь бдителен!

Петрович подошел к кассе кофейни, провел над ней часами и ушел. Почему-то через служебную дверь.

На смарте моргнул экран — шестеренка пропала. На глубоком синем фоне появился логотип «Со²⁷». Буквы выросли, заполнив экран, и исчезли, оставив забавное анимированное существо — мультяшную лупоглазую девчушку в коротком красном платьице в горошек. Пышные черные волосы, огромные, янтарные с темным ободком глаза, шкодливая улыбка, обнажающая острые белые зубки. Миленько.

«Привет, я Нетта, девочка-кобольд, ваш личный гид в „Кобальте“. Располагайте мной, Антон, я всегда к вашим услугам!».

Текст погас, дрогнули виброоткликом часы на запястье. На их экране появилась та же рожица, подмигнула и исчезла, вернув скин циферблата.

«Я вам нравлюсь?» — на личике появилось такое забавное и трогательное выражение, что я не выдержал и рассмеялся. Анимация сделана великолепно.

«Нравлюсь, нравлюсь, ура!» — фигурка на экране подпрыгнула, хлопнула в ладошки, сделала пируэт и поклонилась. Короткое платьице рискованно приподнялось, демонстрируя стройные бедра. Уморительный персонаж, отличная отрисовка.

Кобольдша (Кобольдесса? Кобольдица?) помахала ручкой и исчезла, вернув мне привычный экран с иконками приложений. Я осторожно подвигал его туда-сюда, открыл почту, чат-клиент, поинт-коллектор — все работало. Скорость отклика заметно выросла, анимация стала плавнее, и даже цвета как будто ярче. Тапнул значок банковского терминала, но он не открылся. Из-за иконки высунулась крошечная рожица Нетты и покачала отрицательно пальчиком.

«Необходимо настроить идентификацию! Приложите палец к обозначенной области экрана!». Девушка-кобольд выскочила вперед, присела в книксене, вокруг нее замерцал круг дактилоскопического поля. С удовольствием провел пальцем снизу вверх. Подол платьица задрался, она возмущенно подпрыгнула, взмахнула ручками и даже покраснела.

«Мы же только что познакомились!».

— Ну, извини! — сказал я машинально.

«Извинения приняты».

Ого, так она меня слушает? Ах, ну да. Распознавание речи сейчас так развилось, что хорошую клавиатуру уже хрен купишь. Не делают. Никто не печатает, все диктуют. А я не смог привыкнуть — при диктовке другой текст получается. Мир меняется так быстро, что в тридцать три я иногда чувствую себя конкретным старпером.

Вместе с извинениями был принят и отпечаток.

«Требуется идентификация по лицу. Можно мне включить камеру?».

Про микрофон, небось, не спрашивала, хитрюга.

— Включай, — сказал я голосом. Кафе самообслуживания пустует, да и люди, разговаривающие с неодушевленными предметами, давно уже никого не удивляют.

Девушка кивнула и выхватила из-за спины ящик старинного фотоаппарата на треноге. Спряталась за ним, накрывшись черной тряпкой, — только оттопыренный задок соблазнительно маячит. Гениально нарисовано, снимаю воображаемую шляпу. Через какое-то время анимация начнет отвлекать, и я ее отключу, но пока пускай повыпендривается.

«Сделайте умное лицо, Антон! Сейчас вылетит птичка!».

Я уставился во фронтальную камеру. Из нарисованного фотоаппарата, пыхтя и с трудом пропихивая тело жирное в объектив, вылез раскормленный пингвин. Нетта вынырнула из-под полога, помахивая влажной фотокарточкой. На ней постепенно проявлялась моя рожа — слегка растерянная. Не ожидал птичку так буквально. Ну да ладно, сойдет — алгоритмы распознавания лица нынче чудо как хороши. Скажем, если бы я сейчас вышел из кафе, не заплатив, мне прислали бы счет и штраф. Потому что вон та камера в углу узнает меня даже в медицинской маске, хотя их снова запретили недавно. Как раз из-за камер.

Банковский клиент открылся с приятным звоном ссыпающихся в карман монет — входящий перевод. Кобольдесса в углу экрана материализовала архетипичный мешочек с золотом, ловко убрала его в декольте и радостно потерла ручонки. Девушки любят денежки.

Отправитель — «Кобальт системс», назначение платежа — «Выплата по трудовому договору номер…». Комментарий: «Поздравляю с выполнением первой задачи. Элина». А приятная сумма, надо сказать! Не потрясающая воображение, так я еще ничего и не сделал.

Настроение мое улучшилось — увы, все мы примитивно зависимы от материального, не только нарисованные девушки.

Выкинул пустой стаканчик из-под кофе в утилизатор, приложил смарт к терминалу оплаты. «Платим?» — скорчила недовольную рожицу Нетта.

— Платим, — подтвердил я.

Кобольдесса картинно вздохнула, и платеж прошел.

— Да ты, мать, жадновата! — пошутил я в пространство.

«Я экономная!» — неожиданно ответила, возмущенно топнув ножкой, девушка.

Ничего себе, сколько у нее реплик прописано! Конечно, скоро начнет повторяться и будет не так весело, но пока я в восторге. Молодцы разработчики. Если они к такой необязательной и декоративной части системы, как виртуальный помощник, подошли настолько тщательно, можно надеяться, что и все остальное неплохо работает.

Мое настроение не испортила даже процессия мультипликационных гномов на экране висящего на стене телевизора. Они, воровато озираясь, тащили в кусты связанную по рукам и ногам Белоснежку. Наверное, собираются спеть ей «Хей-хо» и показать свои большие кирки. Белоснежка пучила нарисованные глаза, во рту у нее торчал скомканный полосатый носок, и она была похожа на Марту. Мое подсознание настроилось на мультканал. Ладно, бывало и хуже. Намного хуже. И еще будет.

«Боль», — написано на стене баллончиком. Да, это бывает больно.

***

Дома включил ноутбук, ожидая следующего задания. «Создатель реальности»? Ну ок, почему нет. С реальностью у меня отношения так себе, но как-нибудь утрясется. Смарт на столе завибрировал, экран разблокировался с забавной анимацией — Нетта, пыхтя, упираясь и сдувая с носа падающую прядь волос, двумя руками сдвигала черную шторку блокировки влево, открывая рабочий стол.

«Обнаружено новое устройство — ноутбук „AnTon_NoUt“. Можно я в нем поживу? Я аккуратно!» — нарисованная девушка сложила лапки на груди и уставилась на меня жалобными глазками.

На экране ноутбука появилось системное сообщение «Запрос входящего соединения. Разрешить? Да? Нет?».

«Ну пожа-а-алуйста!» — заморгала янтарными глазищами Нетта. Губки на нарисованном личике жалобно задрожали.

Ничего себе манипуляция! Хоть и нарисованная — а поди откажи. Будешь себя чувствовать, как будто котенка пнул. Но мне уже стало интересно. Я ткнул в сенсорный экран ноута, нажав «Да».

Заморгала лампочка радиомодуля, зашелестел вентилятор.

«Устройство „Веселая девочка Нетта“ запрашивает внешнее управление. Разрешить? Да? Нет?».

Разрешить.

«Требуются права администратора».

Я ввел пароль и подтвердил. Если что, есть бэкап на внешнем диске.

На экране ноута быстро открылись и закрылись несколько окошек, я не успел разглядеть, что в них было. Вентилятор загудел громче. Выскочило окно терминала, побежали по черному фону колонки белых цифр. Закрылось — и компьютер ушел в перезагрузку.

Долгое время экран был темным, и я уже было подумал, что все, угробил машинку. Нотик старенький, почти ничего не стоит, но я его ценю за удобную клавиатуру с физическими кнопками — сейчас таких уже не делают, все сенсорные. Никак не могу к ним привыкнуть.

Заморгал черточкой курсор, побежали строчки загрузки — новые, раньше были другие. Но я и те не читал, и в этих ничего не понял. Какие-то цифры, какие-то символы. Черта мне в них.

Появилась приятная синяя заставка с серебристыми буквами «Со²⁷» и индикатор загрузки. «Мы обо всем позаботимся! Не выключайте компьютер!». Ну ладно, не буду.

— Как прошел день?

Дочка носом в смарте, но покосилась без раздражения.

— Норм.

— Подробности?

— Не будет.

— Что так?

— Не хочу.

— Я тебя чем-то обидел?

— Не, пап. Ну правда — ничего важного, а остальное — приват. Не обижайся.

— Постараюсь, — вздохнул я, — выглядишь бледновато. Не заболела?

— Не, спала плохо. Пройдет.

— Ну, смотри сама. Если что — я рядом.

— Знаю, — гримаса неопределенной отстраненности.

Мол «толку от тебя…».

И то верно. Я никчемный папаша. Ни хрена не знаю о ее жизни и понятия не имею, как это изменить. Что стало с девочкой, которая каждый вечер бежала навстречу, чтобы «рассказать папе все-все»?

Интересно, у всех родителей шестнадцатилеток так? Или это я такой особенный мудак?

***

Готовить было лень. Отварил макароны, сварил себе сосиски. Половину макарон оставил дочке — «Потом поем, в холодильник кинь». Сосиски все сожрал сам — нынешние подростки такое не едят. В моде вегетарианство. Причины мне непонятны. «Почему не ешь мясо? — Не хочу». Вот и все объяснения. Думаю, просто никто из ее сверстников ни разу в жизни не был голоден. Может, оно и к лучшему.

Я часто слышу, что «нонеча, мол, не то, что давеча». Вот, дескать, растет поколение «снежинок» — нежные такие, жизни не нюхали, принуждения не знали, лишений не испытали. Ишь, тонкочувствующие! А я думаю себе тихонько — ну вот мы-то другие. Родились в беде, росли без радости, выросли шипами наружу, мудак на мудаке. И как, много нам это счастья принесло? «Они не такие, как мы!». А мы что, прям охуенные? Вы так собой довольны, сверстники?

Вот то-то и оно…

Ноутбук в комнате перезагрузился и теперь светился приятным синим фончиком вместо черного, который у меня был. Иконки из панели задач куда-то делись, и где их искать — непонятно.

— Привет! А вот и я!

У Нетты оказался приятный звонкий голосок. На смарте у меня звук выключен, на ноуте — нет. Нарисованная кобольдесса продефилировала через экран, потешно вышагивая от бедра, как на подиуме.

— Приводим в порядок файловую систему!

В ее руках появилась метелка, она обмела ей системный трей, морща носик от взлетающих облачков пыли.

— Обнаружены фискальные закладки в прошивке. Убрать?

Нетта вытащила из-за виджета часов противное насекомое с множеством лапок и брезгливо держала его двумя пальчиками на вытянутой руке. Личико скривилось в отвращении.

— Ну, убери.

Она выхватила откуда-то большую мухобойку и звонко пришлепнула насекомое к экрану. Жучок размазался быстро выцветающей кляксой и исчез.

— Обнаружено неизвестное устройство, не входящее в стандартное оснащение компьютера. Драйвер отсутствует. Предположительно — следящий модуль. Удаление невозможно.

Мультяшная девушка расстроенно развела ручками. Интересно, что теперь, когда речь передавалась голосом, а не текстом, губы ее шевелились в такт. Артикуляция анимирована достоверно, не просто рот открывает. Очень круто сделано, очень.

— Текущая рекомендация — отключение питания устройства через БИОС. Общая рекомендация — физическое удаление устройства.

Диссонанс между сухими формулировками системных сообщений и задорным девичьим голоском, который их произносит, немного нарушает гармонию. И к внешности виртуальной помощницы текст не очень подходит. Но все равно — молодцы.

— Отрубай его, Нетка! — Поймет вольную формулировку?

Поняла — с подчеркнутым усилием выковыряла из-под нижнего края экрана пучок разноцветных проводов, в руке материализовались большие портновские ножницы.

— Красный или синий?

— Чего?

— Шучу! — Клац.

Интересно, кто ей реплики писал?

— Устройство деактивировано до следующей перезагрузки компьютера. Рекомендуется физическое удаление устройства.

— Непременно. Как только, так сразу.

— Предлагаю ознакомительный тур по системе «Кобальт».

В одной руке появилась папочка, в другой — указка, на носу — строгие очки, волосы собрались в тугой хвост. Презабавная мультяшка.

— Валяй.

Кивнула, поправила указкой очки, и начала:

— Посмотрите на вот эту кнопочку в углу экрана. Она откроет перед вами…

Интерфейс оказался немного непривычный, но вполне удобный и логичный. Просматривались заимствования и из макоси, и из «окошек», и из мобильных. Ничего сенсационного, зато и переучиваться особо не надо. И отличная производительность — раньше мне приходилось отключать все «красоты» визуализации, чтобы не лагало на старом железе. Да одна анимация помощницы сожрала бы всю видеопамять! Теперь все быстро и красиво. Текстовый редактор не вызвал вопросов — стандарты на него давно устаканились, все офисные пакеты более-менее одинаковы. «Кобальт-автор» не стал исключением. О, собственный браузер? Интересно… Как шустро работает, надо же! И рекламы нет. Разве блокировщики рекламы не вне закона? В прошлом году их вроде запретили окончательно…

— Дзынь-дзынь! — из-за края экрана выглянула знакомая шаловливая мордочка. Показалась рука с колокольчиком. — С вами хочет поговорить Элина! Примем вызов?

— Примем, — согласился я.

— С видео? — подмигнула кобольдесса. — Она симпатичная.

— Ладно, давай с видео.

Выскочило окошко видеосвязи.

— Здравствуйте, Антон. Извините за поздний звонок… — она по-прежнему безупречна и сидит за тем же столом, хотя уже десять вечера. Горит на работе?

— Привет, Элька!

Кобольдесса, подтянувшись руками за край, ловко заглянула в видеоокно. Я слегка обалдел — это она со всеми будет так непринужденно себя вести?

— О, Нетта! Рада видеть! Работаешь с Антоном?

— Девушкам надо как-то устраиваться…

— И как он тебе?

— Немножко скучный и всему удивляется. Но это пройдет!

— Я в тебя верю, Нетточка! С тобой не соскучишься!

— Чмоки, Эльчонок, увидимся!

Рисованная девица исчезла со звуком лопнувшего пузырька. Не рисованная осталась. Я мрачно смотрел на это представление, не зная, как реагировать. Опять меня таращит? Но чем именно? Мне вообще кто-то звонит, или я тупо пялюсь в темный экран выключенного ноутбука?

— Извините еще раз, Нетта такая шалунья.

Я продолжал сидеть с каменным лицом. Галлюцинации — это плохо, но разговаривать с ними — еще хуже.

— Итак, вы установили «Кобальт».

Я кивнул. Кивать галлюцинациям можно.

— За это вам полагается небольшая премия.

Зазвенели сыплющиеся монеты, взмахнула кошельком высунувшаяся на секунду радостная кобольдесса, вздрогнули виброй часы на руке. Если я галлюцинирую, то очень детально. Но перевод можно будет проверить по банку.

— Теперь мы будем общаться в системе «Кобальт», она безопасна и приватна. Вы готовы получить первое задание?

Я снова кивнул, все еще не решаясь заговорить.

— Я предлагаю вам сыграть в одну игру…

Забавненько.

— Они вообще двинуты на этой теме — «горизонтальные связи», «моноуровневая социализация»… — подтвердил Петрович на следующей встрече. — У них и в системе все распределенное и одноранговое. Поэтому их и залочить не могут до сих пор — нет центрального сервера, все размазано черт-те как. Но, сука, эффективно, ничего не скажешь.

— А их лочат?

— И еще как! Прогеры они гениальные, без балды — уровень «бог». Но в том, какое дерьмо в голове у людей, ни хрена не понимают.

— Это с гениями бывает, — согласился я.

Мы встретились в очередной кафешке самообслуживания. Кофе в них дрянь, но у Петровича свои соображения: «Нельзя два раза встречаться в одном месте. Поверь, Антох, я знаю, как это дерьмо работает! А в этой еще и камера сломана».

— Они такие: «Мы щас выкатим релиз охуительного продукта! Новая ось! Легкая, небагованная и при том бесплатная! Без того многослойного говна, которое накопилось в старых! Без проблем обратной совместимости!». В общем — «счастья всем даром». Наивняк детсадовский, ей-богу.

— И что?

— Дело даже не в том, что они вклинились в серьезные бизнес-интересы серьезных корпораций, а в том, что они это вообще во внимание не принимали! Представь — сделали сервис бесплатного софт-реинжиниринга для всех разработчиков ПО!

— Это что такое?

— Ну, допустим, написал ты какую-то узкоспециальную прогу под винду, залицензировал, денежка капает. Хочешь, чтобы она была доступна пользователям «Кобальта»? Нет ничего проще — заливаешь на сервис, она автоматом портируется и попадает в магазин приложений. Не нужно переписывать код под другую платформу, все лицензии остаются при тебе, распространяешь, как хочешь. И даже багфиксинг уже сделан! В сообществе быстро заметили, что пропущенный через кобальт-реверсинг код очищается от ошибок и оптимизируется. Работает быстрее, ресурсов требует меньше, не глючит и не падает, даже если изначально был косоват.

— Так хорошо же? — спросил осторожно я.

Петрович уставился на меня, как на малолетнего дебила.

— Кому хорошо?

— Ну, этим… разработчикам. Да и пользователям тоже — у них же, получается, шире выбор софта, так?

— Да кого они волнуют вообще — пользователи эти? Это же подкоп под основы рынка! Он давно поделен, каждый окучивает свой сектор, шаг влево-шаг вправо — покушение на чужую делянку. И тут появляется кто-то непонятный — денег не берет, продаться не хочет, на чужих полянах топчется как у себя дома. Ну и, натурально, устроили им обструкцию. За публикацию обзора «Кобальта» любое сетевое издание лишалось рекламы. За позитивный отзыв блогер попадал в черный список. За упоминание в посте — пессимизация в выдаче. Коммент со сравнением — «Нарушает правила сообщества». Поисковики по слову «кобальт» показывали только химический элемент, форумы по «Кобальту» блокировались «за пропаганду пиратства», домены разделегировались и так далее. Крупные софткорпорации делали вид, что «Кобальта» нет, отказываясь портировать свой продукт на его платформу. Мелкие разрабы за кроссплатформенность попадали в игнор и выносились со всех площадок дистрибуции. В результате игр, например, под «Кобальт» не перенесли ни одной.

— И как же они?

— Горизонтальные распределенные сети. Одноранговые пользовательские коммуникации. Виртуальное «сарафанное радио», если угодно. В публичном смысле «Кобальта» не существует, но, по неофициальным данным, он установлен примерно на трети частных устройств. Точнее не подсчитать, потому что он умеет подменять идентификатор системы для внешнего сканирования и имитировать интерфейсы других систем. Пришлось — потому что в какой-то момент корпорации стали гнобить и пользователей. Например, регистрируешься на онлайн-собеседование с кобальт-смарта — и сразу тебя в черный список. Не поддерживаешь, значит, политику корпораций! Тогда же появилась привычка вместо «кобальта» писать «кобольд» — это слово не в стоп-листе. Они это обыграли потом в вирпах.

— И что, я теперь вне закона?

— Нет, сейчас уже страсти утихли. Невозможно воевать с третью пользователей. Все еще делают вид, что никакого «Кобальта» не существует, выпиливают его из публичного пространства, но это не преступление. Не приветствуется, но и не наказуемо. Диалектический, так сказать, переход количества в качество. Многие втихаря все-таки портировали свой софт — зарабатывать-то надо. С играми только до сих пор сложности. Но там отдельная история, в другой раз. Сейчас наше время вышло — не будем натаптывать электронные тропинки. Давай сюда свой ноутбук, завтра верну.

Ноутбук я принес, чтобы Петрович выяснил, что в нем за непонятное устройство, на которое после каждой перезагрузки ругается Нетта. Передал сумку, и мы раскланялись, выйдя из кафе через разные выходы в разные стороны. Экие шпионские страсти…

На асфальте перед кафе нанесена белой краской через трафарет надпись: «Выход там, где вход». Отстань уже, Мироздание, надоело!

***

Дома дочь уныло клевала носом над обедом.

— Да ты на ходу спишь!

— Устала в школе.

— И как школа?

— Отвратительно, спасибо, что спросил.

— Как всегда или сильнее обычного?

— Выживу.

— Что-то случилось?

— Вызывали к завучихе по воспитработе. Спрашивала, как у нас отношения в семье. У тебя и Марты. Я ответила «не дождетесь».

— А она?

— Сказала, что я ей хамлю.

— А ты?

— А я нахамила. Пусть хоть не зря ругается. Сказала, что у меня хотя бы есть семья.

— А она?

— Назвала «мерзким подкидышем». Обещала направить меня в интернат для дефективных. От нее муж недавно сбежал, вот и бесится.

— Ты умеешь завоевать симпатии окружающих. «Демонстрируешь уверенные социальные навыки», — сказал я с несколько наигранным спокойствием.

Настя равнодушно пожала плечами. Ей было пофиг. Мне — нет.

Я смотрел на два лежащих рядышком на столе смарта, на экранах которых моя Нетта забавно кокетничала с Настиным Тоником — жеманилась, стреляла глазками, хихикала. Дочкин вирп выпячивал накачанную грудь так, что нарисованная маечка едва не лопалась, и принимал героические позы, при этом как будто не замечая ее внимания.

Я смотрел и думал неприятные мысли. Меня напрягло не то, что она поругалась с завучем, а слово «подкидыш». В школе никак не могли знать. По доступным им документам мы были нормальной семьей: папа-мама-дочь. Ранний ребенок, бывает. Вокруг Насти происходит что-то странное и нездоровое.

***

— Она врет! — стеклянными глазами бессовестной падлы уставилась на меня завучиха. — Я ничего такого не говорила!

— И вы считаете, что я поверю вам, а не собственной дочери?

— Я заслуженный педагог!

— И получите по заслугам. Я подаю жалобу на преследование в службу педнадзора, а что именно вы сказали — покажет запись с фискальных камер, когда ее изымут по требованию департамента образования. А еще я журналист, и будьте уверены — об этом узнает каждый подписчик инфо-поинтов в нашем городе. Вас даже в собачий приют работать не возьмут. А когда вы будете мести улицы на соцконтракте, я буду идти перед вами, жрать конфеты и сорить фантиками.

— Да что я такого сказала? Подумаешь…

— Так все-таки сказали?

— Ну, может быть… Она просто не так поняла! Я не имела намерения ее оскорбить!

— Приют для дефективных? Мерзкий подкидыш? Это комплименты?

— Не надо понимать так буквально! Просто приемные, они всегда…

— Приемные? С чего вы взяли, что Настя приемная?

— Я… — глаза завучихи забегали. — Не знаю, я ничего такого… Это просто ошибка, я приношу свои извинения!

Я молча вышел из кабинета, потому что боялся не сдержаться и сделать какую-нибудь глупость. Пусть думает теперь, подам ли я жалобу. Тем более что я сам пока этого не знаю.

«Мене, текел, упарсин!» — написано на стене. Судя по цвету — говном, но на запахи мои галлюцинации, к счастью, пока не распространяются.

***

— Радиомодуль с блоком кодирования, — Петрович показал мне железную коробочку, — не хочу открывать, не уверен, что в нем нет автономного питания. Сбросит дамп в сеть, и опаньки.

— И что это значит?

— Кто-то за тобой конкретно следил.

— Да ладно, — усомнился я, — сейчас нет смысла следить, и так как голые в бане с этой бигдатой.

— С одной стороны, ты прав, — покивал Петрович, — все пишется. С другой — запросы на то, что пишется, тоже пишутся. Тот, кто поставил эту штучку, не просто хочет иметь инфу, а хочет ее иметь так, чтобы никто об этом не знал. Не догадываешься, кому ты так интересен?

— Без понятия, — сказал я честно, — я довольно скучный тип.

— Возможно, причина не в тебе, так тоже бывает. Оказался в неудачное время в неудачном месте.

Я подумал, что это история всей моей жизни — неудачное время и неудачные места.

— Я выкину эту хрень подальше, но ты не расслабляйся, не факт, что она была одна. Или новых насуют. Кобальт-то не фискалит.

— Серьезно? Так бывает?

— Ну. От этого все еще больше злятся. Они мало того, что заявили об отсутствии спайвер-закладок в коде, так еще и раскрыли исходники, чтобы это доказать. Когда подавали заявку на государственный тендер, они не только предоставили исходный код на анализ, но и выложили его в общий доступ.

— И что, теперь каждый может написать свой «Кобальт»?

— Черта с два. Оказалось, что он целиком написан на низкоуровневом языке, чуть ли не на ассемблере. Я недурно разбираюсь в этих материях, но я бы так не смог. Да что там — никто бы не смог! Все поняли, почему Кобальт такой нетребовательный к ресурсам, но никто не смог не то, что повторить, — даже понять, как им это удалось. Гении, что тут скажешь.

— Так тендер они выиграли или нет?

— И да, и нет. Оказалось, что там не только нет фискальных закладок, но и вставить их нельзя. Логика ядра исключает, и автопроверки целостности кода включены в базовые процедуры. Проще заново написать ось, чем что-то в нее всунуть. Кому такое понравится? Так что к частному и коммерческому использованию не рекомендовано. Но коммерсы прониклись и стали ставить «Кобальт» в системы автоматизации бизнеса — зная, что он не передаст лишнего. Потом безопасники спохватились и запретили, но многие все равно ставят. Это как бы не вполне законно, но и наказания за это нет. А вот военные и госы юзают, говорят, со всем удовольствием.

— Получается, что, если у меня смарт на «Кобальте», меня не отследить?

— Ты что, совсем не понимаешь, как это работает?

— Не особо, — признался я, — это ж ты «специалист», а я так, погулять вышел.

— Понимаешь, все транзакции твоего смарта фиксируются вне зависимости от того, какая система на нем. Подключение к сотам, подключение к точкам доступа, локация, платежная информация — все это идет через сети. А все, что идет через сети, пишется в бигдату. Но «Кобальт» не сливает данные с микрофона, шифрует трафик и работает с собственным распределенным облаком. Это снижает твою информационную прозрачность. Не до нуля, но достаточно, чтобы безопасники его не любили.

— Это если ты доверяешь самому «Кобальту»…

— Если они как-то и используют данные пользователей, никто их до сих пор за руку не ловил. В общем, я им доверяю не на сто процентов, но гораздо больше, чем любым другим.

— Слушай, — осторожно спросил я, — вот у тебя на визитке написано «специалист». Но не написано, в чем именно.

— Ну, — задумчиво сказал Петрович, — я совершенно не умею вязать. И довольно посредственно рисую.

— И что?

— Если надо связать носки или нарисовать котика, то тебе нужен кто-то другой. В остальных случаях — обращайся.

— Даже так?

— Единственное, чего у нас, поколения смены эпох, было в избытке, так это прокачки жизненных скиллов. Могу починить машину или компьютер, сварить борщ или железо, построить дом или отношения, написать код или стихи, развести костер или лоха…

— Вас что, к зомби-апокалипсису готовили?

— Я советский пионер, — вздохнул Петрович, — нас готовили к борьбе за мир во всем мире. Зомби у нас бы ходили в красных галстуках. И собирали металлолом.

«Ближе к истине тот, кто дальше от ее понимания», — сообщило мне Мироздание, испачкав очередную стену.

***

— Антон Эшерский.

Выдра констатировала мое существование и замолкла в немом брезгливом недоумении от этого факта. Я тоже помалкивал, не зная, чем вызвано внеплановое приглашение в соцконтроль. В письме было «для уточнения». Пусть уточняют.

— Ваша дочь, — и опять молчание. Провоцирует.

В эту игру можно играть вдвоем, и я тоже молчу. Отметил, что попика сегодня нет. Не нашел душевных сил для общения со мной? Лысый в очках, впрочем, присутствовал, хотя на меня глаз не поднимал, шурша бумажками на столе. Думаю, бумажки они держат чисто для антуража, документооборот у них наверняка электронный.

— Вы ничего не хотите нам сказать? — не выдержала выдра.

— Нет, — коротко ответил я.

— Ваша дочь. Ее документы оформлены в городе Стрежев, верно?

— Да.

— Но в федеральном реестре субъектов такого города нет! — торжествующе заявила она.

— Что значит — нет? — растерялся я. От ситуации повеяло лютым сюрреализмом.

— А то! Не существует такого города — Стрежев!

— Я прожил там достаточно долго, чтобы убедиться в его материальности!

— Не знаю, где вы там жили, — заметно наслаждалась триумфом выдра, — но запись в вашем трудовом стаже о работе там аннулирована системой как невалидная! Ваш соцрейт снижен! И мы подаем административный иск о подмене сведений!

— Подавайте, — пожал плечами я, — очевидно, это ошибка базы. Информационные войны, цифровые диверсии — время военное. Ее исправят.

— И ваша супруга, Марта Эшерская тоже имеет документы, выданные там! Кстати, где она?

— Я уже говорил — на гастролях.

— Обеспечьте ее явку!

— С какой это радости? Она взрослый человек, обращайтесь к ней.

— Она не отвечает на запросы!

— Ваши проблемы.

— Вижу, вы не хотите сотрудничать…

— Не особенно.

— Как хотите. Но документом, устанавливающим статус вашей дочери, является свидетельство об удочерении. Выданное в несуществующем городе! А значит, ваши права отцовства под большим вопросом! Ювенальной службе будет очень интересно об этом узнать…

***

«Стрежев — город в Полоцкой земле. Точное местонахождение не установлено. Согласно Ипатьевской летописи, Стрежев после 1159 года был выделен Рогволодом Борисовичем в особый удел — Стрежевское княжество. По одной из версий, находился на берегах реки Стрежевки (Стрижевка) в Смоленской области. Подвергался неоднократным разорениям, в ходе русско-польской войны 1609—1618 был сожжен и прекратил свое существование».

Я смотрел на экран вернувшегося ко мне после спайэктомии ноутбука, раз за разом перечитывая краткую заметку в Рупедии. Не установлено, значит. Я проверил — город действительно отсутствовал в списках субъектов федерации. Чертовщина какая-то. Глобальный сбой базы? Конечно, его скоро исправят, но получается, что до тех пор документы Насти и Марты будут при проверке давать ошибку?

Я жил в Стрежеве пять лет тому назад. Недолго, но познавательно. Именно там произошла история, приведшая меня к браку с Мартой и удочерению собственной, хотя и слишком взрослой для меня, дочери. Именно там исчезла ее мать, Анюта, пропав отовсюду, включая Настины документы. Теперь вот и ее родной город накрылся ошибкой в базе. Как не вовремя-то… Черт с ним, с моим соцрейтом, но ювеналка может нам крови попить. Да и Марте будет сюрприз.

Попробовал с ней связаться — все еще глухо. Не отвечает. Что-то мне за нее тревожно, слишком много странного вокруг творится.

— Нетта, — позвал я тихонько. Мне все еще было неловко разговаривать с ноутбуком.

— Привет, Антон, чем могу помочь?

— Прочти текст на странице.

— «Стрежев — город в Полоцкой земле…» — Нетта встала в позу декламатора.

Я нажал кнопку записи диктофона. Кобольдесса озвучивала текст заметно лучше всех до сих пор слышанных мной программ. Совершенно естественно интонирует и ударения правильные. Если закрыть глаза, то и не подумаешь, что не живой человек читает.

— Спасибо, достаточно.

Я ушел с диктофоном на кухню и включил воспроизведение. «Стрежев — город в Полоцкой земле…». Очень достоверно, но не гарантирует. Жаль, некому дать послушать, кроме кота. Но он молчаливая галлюцинация.

«Отсутствие новостей — лучшие новости», — запоздало предупредили меня со стены за окном.

***

«Можешь встретить меня у школы?» — внезапное сообщение от Насти.

«Что случилось?»

«Тут какие-то странные люди. Я боюсь».

«Иду. Дождись меня».

По новым правилам родителям в учебную зону вход воспрещен. Турникет, охрана, рамка — и только в административный коридор. К завучам и директору. К классам и детям — никак. Безопасность. Слишком много на голову больных стало, и почему-то тянет их именно в школы. Видимо, компенсируют моральные травмы детства. Так что я внутрь даже заходить не стал. Написал: «Пришел». Получил ответ: «Выхожу».

Огляделся. Чуть в сторонке стоят трое. Ничего особенного, непримечательные мужчины средних лет, неброско одетые, не бросаются в глаза. Я бы их не заметил, если бы не смотрел специально. Не похожи на родителей в ожидании ребенка — не там стоят, не так держатся. Но и не случайные прохожие, остановившиеся поболтать — стоят молча, контролируя выход. Когда Настя спустилась по лестнице и пошла в мою сторону, они синхронно двинулись за ней. И только увидев меня, резко остановились. Секунду постояли в растерянности, потом сделали вид, что просто гуляют, и быстро угуляли за угол.

Забавненько.

— Я увидела, что какой-то левый мужик разговаривает с завучихой, и она ему показывает на меня. Он так на меня посмотрел — бррр! А потом смотрю из окна — он с двумя другими у входа ждет. Извини, что сорвала тебя, но мне как-то не по себе стало.

— Все правильно сделала, молодец. И знаешь что… Не ходи пока гулять одна.

— Да я вообще никуда не пойду теперь! — нервно ответила дочь. — Пап, что творится вообще?

— Если бы я знал…

Пока шли домой, не мог избавиться от ощущения взгляда в спину. Несколько раз дилетантски оглядывался, но ничего, разумеется, не увидел. Чувствую себя персонажем сериала про шпионов. Дурацкое ощущение. Настя крепко держала меня за локоть, совершенно забыв про лелеемое подростковое дистанцирование. Напугали мне ребенка, сволочи.

Через час звонок в дверь. Я не сразу сообразил, что это за звук — не помню, когда последний раз приходил кто-то посторонний. Проповедники слова божьего, предвыборные агитаторы и торговцы херней давно переместились в сеть, а ходить в гости без предупреждения неприлично. На пыльном мониторчике видеоглазка нарисовались искаженные широкоугольным объективом лица одной женщины и двух мужчин. Женщина держала в руках планшет, больше ничего в низком разрешении старой камеры было не разобрать.

— Антон Эшерский? — спросила женщина, сверившись с планшетом.

— Да. Чему обязан?

— Ювенальный контроль. Мы можем войти?

— Нет.

Женщина, уже делающая шаг вперед, дернулась и чуть не упала, стоящий сзади мужчина придержал ее за локоть. Похоже, вопрос был риторический — в своем праве войти они не сомневались.

— Не поняла…

— Нет. Вы не можете войти, — сказал я спокойно.

— Вы не поняли? Мы — ювенальный контроль!

— У вас есть ордер? Кто из вас представитель полиции? Почему он не представился и не показал электронный бейдж?

— Нет, но…

— Тогда вы не можете войти без моего прямого согласия. А я его не даю.

— На каком основании?

— Мне не нужно основание. Я здесь живу. Оно нужно вам, а у вас его нет.

— Но мы должны убедиться…

— Должны — убеждайтесь. С той стороны двери.

— Не хотите сотрудничать? Тем хуже для вас… — женщина была очень зла, но, надо отдать должное, контролировала себя прекрасно. Я смотрел на мужчин, пытаясь понять — те же это, что были у школы, или другие? Такая невнятная внешность, удивительно даже. Отведешь взгляд — и не вспомнишь.

Молча пожал плечами и закрыл дверь.

— Пап, почему они приходили? — дочка стояла в коридоре бледная и испуганная. — Это из-за прогулов, да?

Секундный соблазн устроить из этого педагогическо-воспитательный момент. Но я сдержался.

— Вряд ли. Не бойся, я никому не дам тебя обидеть.

Надеюсь, это прозвучало убедительно, потому что сам я никакой уверенности не чувствовал. Если государство разглядело тебя среди прочих граждан — это плохой признак. Накатится, как каток на жабу, — только сопли в стороны полетят.

Но хороший отец должен быть спокоен и тверд, как просроченный пряник.

***

— Как новая работа? — спросил Иван после тренировки. — Освоился?

— Пока не очень понимаю, за что мне, собственно, платят, — честно признался я, — но, думаю, это скоро прояснится.

— Да, — засмеялся он, — уж это-то всегда объяснят. Но если что — у нас еще есть вакансия. Обращайся.

— Спасибо. Если что — непременно.

— Точно не хочешь к нам? — спросил Иван снова. Это предложение явно исходило не от него, и такая настойчивость говорила мне, что принимать его стоит в самую последнюю очередь. Коготок увязнет.

— У меня серьезные неприятности? — спросил я прямо.

Иван отвел глаза и ничего не ответил. Я понял, что да, серьезные.

«Не умеешь быть счастлив — сделай вид», — кто-то изгадил стену очередной пустой сентенцией.

***

— В прошлый раз я говорил, что портировать свои игры отказались все крупные гейм-компании. Несмотря на нулевые затраты и то, что «Кобальт» брал на себя всю техническую часть. Фактически, от игроделов требовалось только согласие — и они нахаляву получили бы новую аудиторию…

С Петровичем мы на этот раз встретились виртуально, по видеосвязи. Элина сказала, что он введет в курс дела. Нетта, забавно пятясь, вытащила из-за края экрана окошко видеочата. Я так и не отключил вирпа — привык. Без ее веселых ужимок рабочее пространство ноутбука уже казалось пустым. Кроме того, она отлично разбирала голосовые команды и даже оказывала услуги секретарши — усаживалась за столик с пишмашинкой и быстро колотила по клавишам, переводя речь в текст. Но я все-таки предпочитаю писать сам.

В видеосвязи у Петровича вытравлен фон — только он сам и серое размытое поле вокруг. «Определение месторасположения запрещено абонентом» — было написано в поле «локация». Старый параноик. Однако он курил трубку — а значит, был дома. Я три года назад бросил из-за того, что во всех общественных местах, включая улицы, курение запретили, а с моими командировками я вечно страдал в аэропортах и самолетах. Курильщиков дискриминировали настолько, что только дома и то — до первой жалобы соседей. Сигареты обложили такими акцизами, что дешевле кокаин нюхать, так что упорствующие в нездоровом образе жизни перешли на трубки. Табак по большей части растят сами, обмениваясь семенами и рецептами. Чуть ли не тайная секта, хотя само курение табака не запрещено.

— …Это был монопольный сговор — любая компания, портировавшая игру на «Кобальт», становилась изгоем. Ее выкидывали со стриминг-платформ, ее игры не брали ритейлеры, ее рекламу не пускали на профильные ресурсы. Пара мелких инди-разработчиков так пострадали, что закрылись, и их пример стал другим наукой. Компьютерный истеблишмент был решительно настроен лишить «Кобальт» хотя бы аудитории геймеров, если уж не получилось с остальной. Конечно, игры под Кобальтом запускались — под эмулятором. Как ни старались игровые компании запретить этот запуск программно, через закладки в коде, против разработчиков «Кобальта» они оказались слабоваты. Эмулятор идеально мимикрирует под донорскую операционку, и проблемы чаще возникали у легальных пользователей, чем у кобальтовских. Но эмулятор потребляет ресурсы, а значит, на слабых машинах сложные игры не шли, и главная маркетинговая фишка — «Вам не нужен дорогой апгрейд, поставьте бесплатный «Кобальт» — не работала.

Это было интересно, но я никак не мог понять, к чему мне экскурс в историю корпоративной конкуренции рынка ПО. Петрович вещал, расхаживая с трубкой перед камерой. Если бы не растянутый тельник и треники, вышел бы недурной косплей товарища Сталина. В какой-то момент из-за края окошка вылезла Нетта и стала его пародировать — ходить туда-сюда с нарисованной трубкой, из которой вылетали розовые мыльные пузыри. Я не выдержал и фыркнул.

— Я сказал что-то смешное? — удивился Петрович.

— Нет, просто…

— А, кобольд твой шалит? Не обращай внимания, они как дети.

Нетта поклонилась, взмахнув трубкой. Как им удалось прописать такие реакции? Впрочем, я не специалист.

— О чем бишь я? Ах, да — игры. Поняв, что производители и медиакорпы жестко держат геймдевов за яйца, кобальтовцы плюнули на попытки сотрудничества и сделали свою игру. Одну, но какую! Ты гамишься?

— Что?

— Ну, в компьютерные игры играешь?

— Нет. Как-то недосуг, да и не очень интересно.

— И не играл никогда?

— Играл, но давно.

— В какие игры?

— Фаркрай, Фолл, Скайрим… Вроде все.

— Да, и правда — давно. Но для понимания этого достаточно. Итак, три года назад «Кобальт системс» внезапно покупает франшизу старой, всеми забытой игры «Арканум».

— Не знаком.

— Ничего удивительного. Игра для своего времени была роскошная, на короткое время стала бестселлером. Но финансово провалилась, разработчики разорились. Так что помнили ее только самые замшелые олдфаги вроде меня. Думаю, франшиза обошлась в копейки.

— И смысл покупать франшизу на игру, которую никто не помнит? — удивился я.

— Я так думаю, им нужно было просто от чего-то оттолкнуться. Ну и сам сеттинг — смесь магии и стимпанка — универсальный, годится и для любителей пострелять, и для мечемагов. Разумеется, теперь это онлайн-РПГ от первого лица, но некоторые фирменные фишки придают ей определенную уникальность. И да — она бесплатная.

— У меня уже не первый раз возникает вопрос, из чего эти ребята берут деньги мне на зарплату, — проворчал я, — тебя послушать, так они чистые филантропы.

— О, это почва для тысячи криптотеорий, — засмеялся Петрович, — от тайного проекта арабских шейхов до социального эксперимента инопланетян. Я сам выдумал несколько довольно любопытных слухов. Они до сих пор циркулируют в медиа. Ладно, к делу. Я не зря излагал предысторию. Твоя следующая задача — зарегистрироваться в игре «Возвращение в Арканум» и ознакомиться с ней.

— Играть? Мне надо играть?

— А как иначе? Создай персонажа, пройди несколько стартовых квестов, много времени это не займет. Составь впечатление, расскажешь, что понял. Потом продолжу ликбез.

— А зачем…

— Ты же теперь фиктор! Считай это частью вводного курса. К счастью — оплачиваемого. Все, адиос, амиго, у меня до черта дел.

Петрович отключился, и Нетта, помогая себе пинками стройных ног, затолкала погасшее окошко видеочата обратно за край экрана. Удивительно — на каждую сервисную функцию у вирпа столько разных анимаций, что я до сих пор не увидел повторов.

Нравится мне эта нарисованная шалунья.

«Мечты — пусты!» — сообщило мне Мироздание надписью на заборе.

Сам знаю, заткнись.

— Антон.

— Вася.

— Ужас, Летящий На Крыльях Ночи.

— Не твое дело.

— Молча атаковать.

Или текстового окна, куда надо вбить игровой ник.

Ничего не появилось. Нетта с интересом смотрела на меня, ожидая ответа.

— Останусь Антоном, — я наконец-то сообразил я сказать это голосом в микрофон ноутбука.

— Тогда я буду Неттой, если ты не против, — она сделала изящный книксен, — ты возьмешь меня с собой? Это не обязательно.

— Конечно, возьму.

«У вас появился спутник — кобольд Нетта. Исследуя мир Арканума, он будет развиваться вместе с вами».

— И что тут делать, Нетта?

— Недалеко отсюда небольшой городок. Пойдем?

— Обязательно. Но чуть позже. Можешь закрыть игру?

— Выход из игры? Уверен?

— Да.

Хватит для первого раза.

— Как, уже все? — скорчила жалобную мордочку мультяшная Нетта на рабочем экране. — Мы же только начали!

Так вот ты какая, «геймификация рабочего пространства». Если персонаж-спутник — это твой вирп, то реальность плавно перетекает в игру и обратно. Затягивает. Понимаю, почему конкуренты так напряглись.

— Мы же поиграем еще?

— Обязательно.

Стратегия вовлечения, ага.

***

— Мы можем встретиться? — на этот раз именно я попросил Петровича о встрече.

— А чем тебя не устраивает старый добрый видеочат? — проворчал он. Идти куда-то ему было явно лень.

— Вопрос деликатный. Очень.

— Черт. Ладно. Через час в парке.

Издевательское граффити «Шизофреники вяжут веники», которым я любовался из кухонного окна за завтраком, вблизи распалось на мокрые пятна, штрихи от опалубки, потеки неровного бетона, трещины и облезлую штукатурку. Разложилось на плесень и липовый мед, как пелось когда-то. Мир, в котором я теперь живу, именно таков — лучше не рассматривать его слишком пристально.

От остановки обернулся — издали граффити проявилось снова. Но уже другое. «Параноики рисуют нолики».

Сами вы это слово.

***

Я старался не подавать виду, чтобы не пугать дочь, но мне было чертовски не по себе.

Ночью в квартиру пытались проникнуть. Замки вскрыли — как механический, так и электронный. Однако в старой «сталинке» сохранился доисторический железный засов на толстой деревянной двери, а я по привычке, полученной в командировках, всегда задвигал его на ночь. Он брякнул, я проснулся. За дверью тихо шептались, пытаясь понять, почему дверь не открылась. Я замер, стоя босиком в прихожей. Дверь еще разок аккуратно подергали и тихо удалились. В глазок ничего видно не было — лампочку на площадке выкрутили.

Закрыл замки обратно и пошел спать. Утром случайно обнаружил, что электронный дневник дочери больше недоступен. Я не пустил ее в школу, чему она радостно удивилась и тут же завалилась на диван со смартом. Должно было прийти оповещение о прогуле, но не пришло. Я открыл приложение: «Аккакунт удален как неверифицированный. Обратитесь к администрации школы».

Забавненько.

Под окном стоял черный микроавтобус и ошивалась пара каких-то невнятных типов. Я, будучи невыспавшимся и на нервах, спустился во двор и направился к ним. Не знаю, чтоб я им сказал — ничего кроме «Ты с какова раена?» мне в голову не приходило. Но они не стали общаться — уселись в микроавтобус и уехали.

Совсем забавненько.

«Опасно!» — еще раз сообщила мне стена. Да понял, понял, не талдычь.

— Ну, что случилось? — недовольный Петрович достал из многокарманной жилетки коробочку с парой кнопок, поводил ей вокруг и буркнул. — Вроде чисто. Но это не точно. Камер нет, за остальное не ручаюсь.

— Нам с дочерью надо исчезнуть, — сказал я, — уехать так, чтобы не сразу нашли.

— Невозможно, — уверенно сказал Петрович, — забудь. Без документов ты не купишь билетов, а по документам тебя тут же спалят. Поедешь на машине — отследят по фискальным датчикам. Пойдешь пешком — по САБИ8. Это дивный новый мир, Антох. Будущее наступило нам прямо на яйца.

— Вообще нет вариантов?

— Некоторые моменты, в принципе, можно обойти, но зависит от уровня поиска. От регионального ненадолго отскочить можно, от федерального — нет.

— Я готов рискнуть.

— Ладно, — решился Петрович, — но учти, я это обдумывал как теоретическую задачу и не факт, что учел все. Слушай сюда.

«Несть ни эллина, ни иудея», — бежала строка на экране уличного рекламного монитора. — «Деньги — универсальная суперидея!»

То ли реклама какого-то банка, то ли Мироздание предрекает мне внезапные расходы.

***

Оборот наличных рано или поздно запретят окончательно, но пока что его спасает военное положение. Третья Мировая идет где-то в Африке и Южной Америке, где прокси и ЧВК одной стороны конфликта переделивают недограбленное с карманными армиями сателлитов другой стороны. Что там творится на самом деле, я не мог понять, даже находясь на месте событий.

Если судить по официальной информации, то условные «наши» непрерывно побеждают условных «ихних», достигая неизменно впечатляющих результатов при ничтожных потерях. Всем кроме дежурных «военных аналитиков», кажется, уже наплевать. Что непосредственно касается гражданского населения — так это кибератаки на сетевые структуры. После технического разделения Интернета на национальные зоны они стали реже, но все равно то и дело какие-то районы остаются без света, вырубаются системы управления коммунальным хозяйством, а иногда и платежные системы. Поэтому наличку людям, скрепя сердце, оставили. По факту ей не пользуется почти никто, но в магазинах ее примут. Неохотно, но примут. И снять ее со счета можно, хотя банкоматов все меньше и ограничения по сумме все жестче.

Этим я и занялся в первую очередь — прошелся по нескольким банкоматам, снимая деньги. Вышло не очень много, но и не совсем мало. По моим расчетам должно хватить.

Следующий шаг — новый смарт. Точнее старый, аппарат из ларька с электронным хламом. Пришлось побегать и поискать — мне была нужна строго определенная модель.

Затем — к пункту утилизации. Это самая дорогая часть плана. Очередь из подержанных автомобилей оказалась длинной, и стоящие в хвосте уныло обсуждали, что сегодня, наверное, уже не успеют. От личных машин избавляются многие — налоги растут, бензин дорожает, а утилизационным талоном можно жирно пополнить счет универсального проездного, надолго решив свои транспортные проблемы. Концепция индивидуального автомобиля государственными трендсеттерами старательно маргинализируется. Урбанизм, экология, общественный транспорт, безответственное расходование дорожного ресурса, ручное управление источником повышенной опасности. Говорят, права сейчас получить — та еще задача. Народ прикидывал хрен к носу и понимал, что лучше сдать старую машину и безбедно кататься несколько лет на беспилотном такси, чем дотянуть до ее десятилетия и попасть на «экологический» налог на старье. Я например от своей еще в прошлом году избавился — ездить некуда, а платить за сам факт ее существования неохота.

Пообщавшись с мужиками из хвоста очереди, быстро вычислил «слабое звено» — автовладельца, которому деньги нужнее транспортного счета. Я сказал, что много езжу, и мне нужны утилизационные талоны — из-за дотаций это выгоднее, чем платить деньгами. Ему было неохота торчать в очереди, и он отдал мне ключи и регистрационную карту серого бюджетного седана. Немного удивился, что плачу наличкой, но взял без возражений. Пачку неподотчетных денег всегда найдется куда потратить, даже если ты стопроцентно законопослушный гражданин. Машине почти исполнились заветные десять лет, но она на ходу. И модель массовая, и цвет неприметный. То, что надо.

— Если придет хоть один штраф — сразу сниму с учета, — предупредил меня продавец, — будешь сам себе буратино.

— Да я буквально завтра ее сдам! — убедительно соврал я. — Край — в понедельник. Просто боюсь, что сегодня не успею до закрытия.

— Да как знаешь, я предупредил.

Он ушел, довольно похлопывая по карману с деньгами, а я уехал. Заправил полный бак, проверил масло, долил воды в омыватель — на этом мои автомобильные компетенции были исчерпаны. Но звук нормальный, из трубы не дымит, да и недолго мне на ней ездить. Поставил на стоянку, оплатил наличкой за сутки. Теперь мне какое-то время надо платить только наличными.

Купленный смарт — бюджетное барахло, давно устаревшее. Но в нем е-СИМ первого поколения и можно сменить айди-номер без участия оператора, через инженерное меню аппарата. Эту дыру почти сразу закрыли патчем, но его можно сковырнуть, откатив прошивку до исходной. Инструкцию мне скинул Петрович. Зажать три кнопки разом, выждать десять секунд, отпустить одну, еще пять, отпустить вторую… Меню на китайском, но надо просто отсчитать три пункта вниз, нажать, на выскакивающих окошках нажимать красную кнопку, соглашаясь. Все, побежала полоска перезагрузки. Айдишник мне тоже дал Петрович — «серые» номера, зарегистрированные на каких-то левых лиц, продаются в Даркнете. Сотрудники единого телеком-оператора не святые, и тоже хотят кушать. Живут такие айдишники недолго, до следующей актуализации базы, но мне хватит.

От смарта мне нужно одно — точка доступа в сеть. Несмотря на страдающие, полные нарисованными слезами глаза Нетты, свой я выключил и даже убрал в металлическую коробочку. Ничего, пусть кобольдесса на ноутбуке пока поживет. Ноутбук, подключенный к сети через левый смарт, теперь мой единственный канал коммуникации с миром. Это, по словам Петровича, не стопроцентная гарантия, но сильно затрудняет локацию.

Выезжать из города лучше в первых сумерках, когда стекла бликуют в закатном свете, а не переключившиеся еще в ночной режим дорожные камеры хуже всего различают лица водителей.

У меня есть несколько часов времени, которые надо как-то убить.

— Поиграем? — игриво подмигнула Нетта.

— Поиграем, — согласился я.

***

Когда игра загрузилась, мы с Неттой все так же стояли у обломков дирижабля. Обратил внимание на прорисовку вирпа — как в кино, где графика давно оставила без работы всех актеров массовки и персонажей третьего плана. Не думал, что на моем старом ноуте можно получить картинку такого качества.

Здешняя Нетта одета в стиле классического игрового дизайна, где здравый смысл принесен в жертву эстетике. Слишком много голой кожи, в реальном мире ее бы комары сожрали. Что-то черное в кружевах недвусмысленно обозначает наличие бюста. На стимпанковском цилиндре закреплены гоглы.

— Нравлюсь? — заметив, что я ее разглядываю, кобольдесса кокетливо покрутилась передо мной.

— Нравишься, — признался я.

— Я милая, — согласилась она.

У кобольдессы на кожаном поясе изящный кинжал — скорее декоративный, чем боевой, и из жилетного кармашка торчит дамский двуствольный «дерринджер». Никакого вещмешка или хотя бы сумочки — видимо, так и таскалась по горам налегке, сверкая голыми коленками под короткой юбкой.

Мы шли по хорошо натоптанной грунтовой дороге — еще один прокол логики. Зачем нужна дорога в пустую замкнутую горную долинку? Кто по ней ходит? Не каждый же день там дирижабли падают.

— Впереди кто-то есть! — предупредила меня Нетта.

Но я и сам уже видел мерцающий в сгущающихся сумерках свет. Оказалось — сбоку от дороги горит костер, рядом с ним сидит на пеньке человек. Нечто вроде шинели, армейские штаны, заправленные в сапоги с бронзовыми щитками на голенищах. Его грудь перепоясывают широкие кожаные ремни с патронташами, рядом стоит магазинная винтовка. На голове красуется фуражка с невнятным «крабом». На суровом с правильными чертами лице небольшая аккуратная бородка.

Очень стильно нарисован персонаж. Я прям загляделся.

— Что стоите? Присаживайтесь, — и голос точно к образу. Хриплый, властный, брутальный такой. Озвучка на пять с плюсом.

— Мы лучше своей дорогой пойдем, — ответила Нетта. Почему-то очень нервным тоном.

— А я сказал — присаживайтесь! Больше повторять не буду!

Экий серьезный дядька. А что бы и не присесть? Я кликнул мышкой по свободному пеньку, камера на секунду отъехала, вид от первого лица сменился видом от третьего, и я увидел, как мой персонаж, убедительным жестом поддернув драные брючки, осторожно усаживается. Теперь снова вид от первого лица — я смотрю поверх костра в серые холодные глаза этого типа. Похоже, сейчас будет завязка какого-то квеста.

Нетта садиться не стала, встав за моим плечом, но дядька не обращал на нее внимания, пристально глядя на меня. Геймдизайнеры молодцы — он еще ничего не сказал, но от его физиономии и позы так и веяло неприятностями. Если он меня грохнет из своего ружья — я с предыдущего сохранения начну? От самого дирижабля снова чапать? Не хотелось бы.

— Дирижабль, — сказал он, демонстративно окинув взглядом мой драный прикид, — «Новый Зефир». Ты с него?

— С какой целью интересуешься, друг? — ответил я по возможности миролюбиво.

— Ты с него? — проигнорировал мой ответ мужик в фуражке.

Черт, вот же великая сила искусства — забыл, что это игра. Скорее всего, моя реплика слишком неопределенная, игровой движок не может ее истолковать. Проще надо быть.

— Допустим.

— Ты с него? — тон стал агрессивным. Еще один непонятный ответ, и он атакует.

— Да, — ответил я максимально конкретно.

— Есть еще уцелевшие?

— Нет. Выжил только я.

— Ты не выжил, — покачал головой мужик, — никто не должен выжить.

Снова включилась скриптовая анимация от третьего лица. Фокус камеры сместился на лицо — мужик в фуражке нахмурился, задвигал желваками, потом окаменел лицом — чего-то себе решил. Мне даже через экран ноутбука стало не по себе. Рука дернулась к пистолету, чуть не уронив со стола мышку. Смешно — пистолет-то не у меня, а у персонажа в кармане. В общем, когда скриптовая сцена кончилась, вернув вид к первому лицу, я ничуть не удивился, увидев наставленный на меня ствол.

— Эй, убери пушку! — сказал я, активируя мышкой слот с пистолетом. Внизу экрана появился кованый шестигранный ствол с гнутой спицей курка. Зажав правую кнопку, я «прицелился» — пистолет поднялся на условный «уровень глаз», лицо охотника немного приблизилось, левая рука персонажа взвела курок.

— Нетта, беги! — крикнул я и кинулся вперед, на ствол ружья.

Ну, как «кинулся» — нажал кнопку «W» и щелкнул левой кнопкой мышки. Персонаж вскочил с пенька и спустил курок. Но клянусь — в этот момент я вообще не вспомнил, что это игра. Не думал, что меня можно развести на такой порыв кучкой пикселов, даже в разрешении 4К.

Движение стало замедленным — из ствола пистолета вылетели сноп пламени и клубы дыма, ружье уставилось на меня. Мое судорожное клацанье по кнопкам, в попытке сократить дистанцию до рукопашной, перестало оказывать действие. Снова скриптовая сцена. Видимо, важный сюжетный момент.

Со стороны я увидел, как Нетта, крутнувшись из-за спины моего персонажа изящным балетным пируэтом, метнула свой кинжал. Камера взяла его крупно, сопровождая замедленный полет — так, что было видно каждый завиток гравировки на лезвии. Перевернувшись клинком вперед, кинжал вонзился охотнику в правый глаз — и тут игровое время снова побежало нормально.

Грохнуло ружье, в глазах моего персонажа провернулся мир, открывая роскошный вид на звездное небо, а потом экран медленно погас.

Опаньки.

Затемнение длилось пару секунд, и экран начал быстро светлеть от центра к краям, открывая утреннее светлое небо с облачками.

— Антон, Антон, приди в себя! — в поле зрения персонажа появилась озабоченное лицо Нетты. — Хвала демиургам Арканума, ты жив!

Мир закачался — персонаж вставал. Ко мне вернулось управление.

— Тебя оглушило!

— Ты цела? — спросил я кобольдессу.

— Да, он не попал. Ты пытался меня спасти, это так мило!

— Да фигня вообще, не бери в голову, — сказал я, снова не подумав, что это вряд ли реплика, предусмотренная игровой механикой.

— Спасибо тебе, — ответила кобольдесса то ли на нее, то ли вообще.

Ну вот, теперь, можно сказать, игра началась по-настоящему.

— Пап? Ты играешь? — в дверях стояла дочка.

— Не поверишь — по работе понадобилось.

Мне стало неловко. Отец-геймер — горе семьи.

— Надо же…

— Ты вещи собирай, — сказал я, глянув на часы. Ого, дело уже к вечеру! Зверски жрут время эти ваши игры. — Бери все, что жалко бросить. Едем на машине, в объеме можешь не стесняться.

— Куда вдруг? — удивилась дочь.

— Съездим к Марте. Она давно не отвечает, я волнуюсь.

— На машине?

— На машине. Переночуем в мотеле, завтра будем там.

— Откуда у нас машина?

— Да так, образовалась…

— Мне начинать волноваться за твой моральный облик?

— Просто никогда не поступай как я, и жизнь твоя будет гораздо спокойнее.

— Ты гений педагогики, пап!

Моя сильная сторона как родителя — наглядность отрицательного примера.

«Граждане!

При ПАРАНОЙЕ

эта сторона жизни

наиболее ОПАСНА!» — гласил стилизованный под исторические военные надписи настенный трафарет за окном.

Остановились на заправке. После того, как дальнобойщики — основная клиентура придорожных закусочных — исчезли, на дорогах осталась одна сухомятка и кофе из автоматов. Взяли по невкусному недоразогретому сэндвичу и по слишком горячему и не менее невкусному кофе. Я заодно долил бак. Расплачивался наличными, запихивая купюры по одной в автоматическую кассу. Она капризничала и иногда выплевывала их обратно, но я был настойчив. Живых операторов на АЗС давно уже нет. С одной стороны, людей лишают работы, автоматизируя все подряд, с другой — их же занимают всякой ерундой за госсчет на соцконтрактах. Наверное, в этом есть какая-то скрытая логика, но мне она непонятна.

***

Мотель, который отметила нам Нетта, оказался чуть в стороне от трассы, пришлось петлять по развязке в темноте. Стандартный модульный «капсульник» — соединенные боками домики-контейнеры размером чуть больше строительной бытовки. Заплатить наличными не удалось — автоматическая касса их не принимала. Ехать дальше сил не было, после суматошного дня я буквально засыпал за рулем. Пришлось рискнуть и включить смарт. Петрович говорил, что при региональном розыске за пределами области оплату уже так сразу не отследят. Для этого федеральный ордер нужен. Главное — незаметно за эти пределы выехать.

Смарт пиликнул, списалась оплата, дверь разблокировалась. Внутри две нешироких кровати, темный экран телевизора на стене, санитарный отсек с душем и туалетом за дверью. Пластиковые жалюзи на окне, пластиковые тумбочки у кровати, пластиковые стены и пол. Пахнет пластмассой и дезинфекцией, но чисто. Кажется, на эту ночь мы единственные клиенты — на парковке только наша машина. Сейчас мало кто путешествует — дорого. Зато дороги свободны.

— Хочешь чего-нибудь на ужин?

— Опять бутерброд?

— Вариантов немного, сама понимаешь.

— Возьми мне лучше какого-нибудь печенья и чай.

— Как скажешь.

В середине ряда модулей вмонтирован стандартный торговый автомат — горячие и холодные напитки, сэндвичи и пирожки с разогревом, сухая еда в пакетиках, всякая несъедобная мелочевка, вроде бритвенных станков, зубных щеток и гондонов. Людей, естественно, нет — раз в сутки какой-нибудь бедолага-соцконтрактник убирает использованные номера, да и все. При нынешней загрузке держать тут человека невыгодно.

Взял по стакану черного чая, пакет печенья дочери, сэндвич себе. Лучше не думать, из чего так называемая «ветчина» в сэндвиче, который может не портиться неделями, лежа в автомате. Марта догадалась бы сделать домашних бутеров и кофе в термосе, а у меня привычки командировочного. Не привык еще к роли холостяка и отца-одиночки.

Настя уснула почти сразу, как легла. Я смотрел на нее и думал, что только когда у твоего ребенка проблемы, ты действительно чувствуешь себя отцом. Настоящие эмоции — всегда производные страха и боли.

Выключил свет, закрыл глаза — некоторое время перед ними еще мелькала дорога, но потом уснул.

Анюта мне снится всегда с красным зонтом — и дождь. Такой я увидел ее когда-то. Я курил у входа в универ, пытаясь набраться смелости перед своей лекцией, которая впервые пройдет с другой стороны кафедры. От этого у меня подрагивали руки, и было страшнее, чем под обстрелом пехотных минометов. Она шла от остановки, под дождем, держа в руке большой красный зонт, и была так хороша, что я забыл бояться преподавательского дебюта. Разглядел ее уже в аудитории, но влюбился еще там, у двери.

С тех пор в моих снах с Анютой всегда дождь и красный яркий зонт. Чем дурнее, нелепее и бестолковее моя жизнь, тем чаще она мне снится. То ли в компенсацию, то ли в наказание. А когда красный зонт начинает мелькать наяву, в каждой женщине под ним рисуя Анюту, то мои дела совсем плохи.

Марта в чем-то права — только Анюту я и любил в своей жизни.

На этот раз она шла мне навстречу в каком-то старом сыром городе, где, кажется, дождь не кончался столетиями. Шла по пустой улице, в сумерках, и только красный зонт плыл ярким пятном над ее головой. Я рванул навстречу, отчасти понимая, что сплю, но мне было плевать. Лишь бы увидеть лицо, заглянуть в синие глаза.

— Проснись, Антон! — сказала она, поравнявшись со мной. — Проснись!

— Не хочу, — заупрямился я во сне. — Хочу смотреть на тебя.

— Проснись, там наша дочь, ты ей нужен.

И я услышал навязчивое жужжание — смарт настойчиво будил меня вибросигналом.

На экране лежащего на тумбочке устройства бесновалась Нетта — она стучала крошечным кулачком в его стекло, и над ней вспыхивала красная надпись «Опасно! Опасно!». Я не мог понять, снится мне это или уже нет. Часы показывали три тридцать утра.

— Что-то случилось? — сонно спросила Настя.

— Не пойму.

— Мне страшно почему-то.

Парковка осветилась лучами фар — кто-то приехал. Я выглянул, отогнув край жалюзи. Два черных микроавтобуса. Один развернулся, блокировав выезд с парковки, второй подъехал ближе к жилым модулям. Мне это не понравилось.

— Настасья, подъем. Свет не включай.

Я натягивал штаны, продолжая глядеть в окно. Дочка, к счастью, не стала ничего спрашивать, зашуршала тканью, одеваясь.

Из первого микроавтобуса вышли двое и направились к моей машине — рядом с ней был припаркован такой же серый седан, кто-то еще приехал ночью. Из второго вылезли трое и пошли к мотелю. Они остановились в свете фонаря, выбирая с какого модуля начать — заняты два, наш и еще один. Это видно по красной лампе над дверью.

Крепкие мужчины средних лет, обычная одежда, обычные лица, но то, как они держались, как шли, как встали возле дверей — к счастью, не нашего модуля, а другого, — все выдавало в них профи. Не знаю, чего именно. Но профи. Я много общался с военными. Так держатся люди, привыкшие работать в группе, ожидающие активного сопротивления и готовые на него отреагировать.

Оружия на виду не было, но готов поспорить, что оно у них есть.

Троица грамотно распределилась у дверей модуля — один у края двери, прикрывшись косяком, второй — чуть в стороне, страхуя, а третий наклонился к электронному замку. Тишина стояла полная.

— Готовься, — прошептал я дочери. Она стояла рядом, касаясь моего плеча своим.

— Я собрала вещи.

— Брось, черт с ними. Двигайся быстро, но спокойно. Не беги.

Наш модуль — крайний в ряду, на его дверь фонарь отбрасывает тень дерева, и сразу за ним густые кусты. У нас будет всего несколько секунд.

Дверь того модуля открылась, троица рванула вовнутрь. Оставшиеся на парковке смотрели в их сторону, и я, открыв дверь, выдернул дочь за локоть и направил за угол. Сам прикрыл створку и аккуратно ушел туда же. Быстро и плавно — в этом секрет. Резкие движения в периферийном поле зрения привлекают внимание, плавные — нет. Это меня один войсковой разведчик просветил. Ему это не помогло, у ударных дронов периферийного зрения нет, но я все равно запомнил. Вот — пригодилось.

На трассе гудел нескончаемый поток автоматических грузовиков, которым, в отличие от живых дальнобойщиков, спать не надо. Под прикрытием этого шумового фона мы тихонько, кустами, выбрались к парковке. Идея бежать в лес не казалась мне привлекательной — не тайга, найдут нас в два счета.

Из открытого модуля вывели двоих — мужчину и девочку-подростка, полуодетых и растерянных.

— Это они? — спросил один из стоявших у машины другого.

— Похожи, — подтвердил тот.

Действительно, похожи. Мужик примерно моих лет и роста (только постарше и с животом), волосы темные. Девочка — волосы светлые, крашеные. Издалека в сумерках можно спутать с нами. А может, нет никакой путаницы, это их и искали, и, если бы не внезапный алярм от Нетты, мы бы просто выспались и поехали дальше. А ведь алярм мне и померещиться мог, кстати.

— А говорили — красотка, — разочарованно сказал первый.

— Без макияжа все девки страшные, — утешил его второй.

Девушка была, конечно, Насте не чета — в лучшем случае «умеренно симпатичная». А уж заплаканная и спросонья вообще не смотрелась. Но, пожалуй, правильно мы в кусты перебрались. Не нравится мне это все.

Мужика с девочкой сноровисто упаковали в микроавтобус.

— Поехали? — спросил первый.

— Поехали, — ответил второй.

— А с тачкой что?

— Заберут, не наше дело.

Микроавтобусы умчались с парковки, стало тихо. «Забавненько», — подумал я, и сам себе удивился. Было вообще не весело.

— Они нас искали? — тихо спросила Настя.

— Надеюсь, что нет.

В конце концов, есть электронные идентификаторы, не только по лицу же они их опознавали.

— Но лучше бы нам отсюда уехать.

А ну как, правда, ошиблись — и сейчас вернутся?

Но я все же зашел в тот модуль, откуда их забрали, надеясь увидеть… Не знаю что. Что-нибудь.

Разобранные кровати, брошенные вещи, одежда, раскрытые сумки — собраться им не дали, забрали в трусах. Тихо бзыкнул виброй смарт в кармане висящей на вешалке куртки. Я вытащил его — через платок, чтобы не оставлять отпечатков. Модель такая же, как у меня — массовый средний сегмент, один из самых популярных. Я надеялся считать контакт на заблокированном экране — многие так делают, чтобы потерянный аппарат быстрее вернули. Воровать-то их без толку, все по серийникам учтены. Но смарт внезапно разблокировался, высветив приветствие «Привет, Антон!». Точная копия моего, каким он был до установки «Кобальта». Даже иконки на тех же местах. Я открыл «меню-настройки-информация о владельце» — Антон Эшерский, и фото мое. Неудивительно, что разблокировался, распознавалка лица сработала. Аппарат пискнул и ушел в перезагрузку.

— Пап, ну ты чего, я тебя жду!

— Погоди минутку.

Меня не оставляло чувство какой-то дурацкой нереальности. Но, даже если это галлюцинация, я хочу досмотреть ее до конца. Перезагрузившийся смарт больше не узнавал меня, на экране блокировки было написано «Алексей Седых» и QR-код с контактами. Сосканировал его своим, Нетта на экране хитро подмигнула.

Не знаю, что она имела в виду. Да и вообще ничего уже не знаю.

Забавненько.

На стене жилого модуля какой-то дурак написал баллончиком: «Quo Vadis?». Руки бы им поотрывать, знатокам латыни.

***

Город Жижецк встретил нас дождем и плакатом «Фестиваль «Потаенная провинция». Именно там сотрясает воздух духовыми и струнными оркестр Марты.

Маленький провинциальный городок с исторической застройкой, чистенький и ухоженный. Обычно за архитектурными фасадами прошлых веков кипят вполне современные страсти.

— Куда мы? — спросила Настя

— Поехали к гостинице. Скорее всего, музыкантов разместили в центральной. Это если их тут больше одной…

Гостиница так и называлась «Центральная». Я угадал. В холле работающее кафе, причем даже не автомат. С дородной провинциальной теткой за стойкой. Ее хотелось назвать «тетьваля», хотя на бейдже значилось претенциозное «Элеонора».

Время было раннее — сорвавшись из мотеля в четыре утра, мы добрались до цели к восьми, и теперь зевали дуэтом. Кофе пришелся очень кстати.

— Заселяться будете? — спросила нас Элеонора.

— А есть места?

— Ну, так-то фестивальщики все заняли, но сегодня как раз номер освобождается…

— Подумаем, — ответил я.

В идеале хорошо бы все выяснить сегодня и уехать еще до вечера, но в моей жизни отродясь не было ничего идеального.

— А, вон он, — прокомментировала кафешная тетка, — выселяется, музуканд…

Это прозвучало с некоторым классовым осуждением, — как «паразит».

«Музуканд», спустившийся в холл с большим черным кофром и спортивной сумкой, мне показался знаком. Определенно видел его, хоть и мельком, а значит — с высокой вероятностью это коллега Марты по оркестру. Я недостаточно культурен, чтобы посещать филармонию регулярно, но пару раз заявлялся для «демонстрации флага» — чтобы видели, что женщина замужем и держали свои тромбоны подальше. Видимо, стоило делать это чаще.

Пожалуй, надо с ним пообщаться.

Работник культуры в восторг от моей инициативы не пришел — при виде меня он побледнел, уронил сумку на пол и судорожно заозирался. Чего это он? Я не такой уж страшный.

Бежать, впрочем, было некуда.

— Здравствуйте, — сказал я вежливо.

— Э… — «музуканд» нервно сглотнул, — здравствуйте…

— Вы знакомы с Мартой Эшерской?

На лбу его выступил пот, ручки затряслись так, что ему пришлось поставить кофр. Да что с ним такое?

— Простите, я… Я не… Она уехала!

— Куда?

— Я не знаю! Я правда не знаю!

— Что вы так нервничаете? — удивился я.

— Так вы… — он выдохнул и как-то слегка успокоился, хотя продолжал нервно потеть, — я думал…

— Думали что?

— Неважно, простите. Тяжелое утро, знаете, как это бывает…

Я знаю, как это бывает, но он не похож на похмельного. Скорее на сильно напуганного. На левой скуле просматривался заретушированный тональником фингал.

— Так что там с Мартой?

— Внезапно уехала. Никого не предупредила, ее пришлось замещать второй скрипке, выступление скомкано… Разве так можно!

— Почему?

— Понятия не имею! — врет. Определенно врет.

Сначала он меня сильно испугался, а теперь успокоился и обнаглел. Неприятный, кстати, типочек — лет сорока, с залысинками, смазливый и какой-то скользкий. «Музуканд».

— Я смотрю, вы собрались покинуть Жижецк?

— Э… — он опять напрягся, — внезапная необходимость. Форсмажор. Семейные обстоятельства. Да-да, семейные… Простите, мое такси!

Он подхватил сумку и рванул на выход.

Забавненько.

— Знакомый ваш? — спросила Элеонора, когда я вернулся за столик.

— Да так… — неопределенно ответил я.

Что-то он крутил, конечно. Хорошо бы было его дожать, но не в вестибюле же гостиницы.

В кармане дрогнул вибросигналом смарт, на руке откликнулись часы. На маленьком круглом экранчике кривлялась забавная рожица Нетты. Кобольдесса поднесла к уху трубку старинного телефона и изобразила внимание. Надпись гласила: «Входящий видеовызов».

— Здравствуйте, Антон! Доброе утро! — Элина.

Мой загадочный работодатель что-то от меня хочет?

— Вам пора приступать к основной части вашей работы.

— Конечно, всегда готов! — ответил я с видом мотивированного корпоративными ценностями сотрудника.

— Прекрасно! — засияла идеальной улыбкой Элина. — Я сегодня пришлю вам ТЗ.

— Так будете заселяться, мужчина? — поторопила меня кофеженщина Элеонора.

— Буду! — сказал я решительно.

— Только там того… Кровать одна. Большая, но одна. Это номер для этого самого… Для новобрачных типа.

Она с интересом рассматривала Настю. Ее можно было с одинаковым успехом принять как за слишком взрослую для меня дочь, так и за слишком юную для меня любовницу.

— Это моя дочь, — разочаровал я буфетчицу, — поставьте ей пока раскладушку. А что, «музуканд» поклонниц водил? Зачем ему «для новобрачных»?

— Не, он с собой привез. Но она третьего дня еще съехала. Красотка! И что она в нем нашла? Видно же, что блядун женатый.

— Не она? — я с максимально равнодушным лицом показал фото Марты на экране смарта.

— Она самая! — обрадовалась Элеонора. — Я ж вижу, знакомы вы с ним!

Но я уже не слышал, выскочив на улицу так, что чуть не снес двери. Разумеется, «музуканда» и след простыл. Только дождь шумит, пуская пузыри по лужам. Есть такая примета — если пузыри, то зарядил надолго.

***

Номер обещали подготовить «в течение часа», но я не первый раз в командировке, знаю провинциальную расторопность.

— Пойдем, погуляем? — предложил я Насте. — Ознакомимся с культурным контекстом?

— Дождь же.

— Возьмем зонтики.

Городок довольно миленький: тихий, чистый, каждое здание в центре — памятник старины, и снабжено соответствующей табличкой. Настоящей табличкой с буквами, не QR-кодом. Булыжные мостовые, уютный маленький кремль, много зелени. Именно в таких очаровательных городках писатели триллеров любят размещать Вместилища Древнего Зла. Или хотя бы инфернальные секты с кровавыми мессами.

Окончательно меня добил газетный киоск — я не помню, когда в последний раз видел бумажную прессу. Рядом табличка со стрелочкой «Место для чтения». Судя по всему, занятие таковое считается здесь несколько предосудительным, вроде онанизма. Требующим стыдливого уединения за ларьком у помоечки. Читательское место пустовало — впрочем, дождь же.

Проинспектировали магазины, убедившись, что ассортимент похуже столичного, но голодная смерть нам не грозит. Дочь огорчилась несвежести авокадо и малым выбором сортов хумуса, а я успокоился наличием любимого сорта пельменей. Совершенно отсутствовали ставшие уже привычными в мегаполисах магазины-автоматы и автокафе — везде скучали настоящие живые продавщицы. А когда в кофейне мне предложили сварить кофе в турке, я окончательно смирился с Жижецком — до сих пор я был уверен, что искусство изготовления кофе по-турецки общепитом утрачено навсегда.

Концертный зал обнаружился в двух шагах от местной администрации. Здание в стиле позднего модерна украшено причудливой лепниной, вычурными окнами и резными дверями с медными табличками «Касса». Рядом высокие тумбы, заклеенные афишами. Верхний слой — все та же «Потаенная провинция», гастрольный чес «классикой по регионам». Сегодняшний концерт — в шесть часов вечера, кассы открываются в двенадцать. Длинный список городов-участников: «Жижецк, Оболенск, Любимск, Березуй, Болохов, Алаборск, Ожск, Аркаим, Стрежев…». Стрежев?

Забавненько.

— Мы тут надолго, пап?

— Не знаю. На какое-то время. Это проблема?

— Нет.

— Ты не будешь скучать по друзьям?

— Пап, — с недоумением уставилась на меня дочь, — по каким еще друзьям?

Номер оказался пафосный, в стиле нуарного борделя с рюшечками. Бархат, позолота, кровать для групповых оргий шесть на шесть персон. Странно тут представляют жизнь новобрачных. Пахнет затхлостью, сыростью и почему-то землей. Насте уже поставили в уголке раскладную кровать, так что главное — не заблудиться одному на этом плато любви.

— Какие у нас планы, пап?

— Вечером мы идем на концерт. Днем — покупаем на него билеты и обедаем. Сейчас советую поспать, ночка выдалась нервная.

— Концерт? Но мне нечего надеть!

— А разве подростки не везде ходят, как гендерфлюидные гаврошики?

— Везде. Но не на концерт же классической музыки! — продемонстрировала сферический в вакууме эталон женской логики дочь.

— Значит, после обеда устроим тебе шопинг.

Настя выразила лицом сомнения в ассортименте местной бьюти-торговли, но я только отмахнулся. Лично я пойду в чем есть, авось не выгонят. Журналисты традиционно иммунны к дресс-коду.

Настя, не раздеваясь, плюхнулась на кровать и почти сразу уснула. Я некоторое время понаблюдал за ней, опасаясь кошмаров, но дочка спала спокойно. Удивительно похожа на мать, аж больно смотреть.

Меня корежило от зевоты, но уснуть не мог — слишком много кофе выдул с ночи. Чтобы не будить дочку, вышел на балкон и уселся в плетеное кресло, созерцая благостную панораму Жижецка. На улицах зелено и малолюдно, совсем немного машин, птички поют, как в деревне. Идиллия. Но дождь, и похоже затяжной. Внизу мелькнул красный зонт над женской фигуркой в перспективе улицы, но я почти не дернулся. Так, кольнуло что-то в сердце.

Позвонил Петрович. «Специалист» по-прежнему размывал фон и скрывал локацию, и первым делом попенял мне, что я не следую его примеру.

— Зайди в настройки системы и поставь галочку в чекбоксе «Режим паранойи». И в голове себе поставь эту галочку уже. Давно пора!

— Ладно, не бухти. Сделаю. Слушай, Элина сказала, что начинается основная работа, а я толком и не знаю, в чем она состоит.

— Не парь себе мозг, работай по ТЗ, и да пребудет с тобой шворц.

— Кто?

— Неважно. Игра тебе как?

— Ну… Эпично сделано.

— Далеко ушел?

— До первой драки. С охотником.

— Каким охотником? А впрочем, неважно. Не тяни, иди дальше.

— Слушай, да зачем? Ну, красиво, да. Но я-то не геймер…

— Для обратной связи. Потом поймешь. Или нет.

— Убедил. Или нет. Ладно, поиграю еще.

— И не покидай пока Жижецк.

— Откуда ты…

— Галочка. Чекбокс. Я серьезно. Не принимай звонки, пока не сделаешь.

— Сделаю.

— И да, Жижецк — это именно то место, где тебе следует быть.

— Да что такое?..

— Даже не спрашивай.

Петрович отключился.

Ну ладно, не буду спрашивать.

— Нетта, где там у тебя «Режим паранойи»?

Кобольдесса выглянула из-за края экрана.

— Включить режим паранойи? Часть коммуникационных функций системы будет ограничена. Некоторые действия потребуют дополнительных подтверждений.

— Включай.

Кобольдесса в фуражке, черных очках и накладной бороде на веревочках крадущимся шагом прошла до возникшего на экране рубильника с табличкой «Внимание, противник подслушивает!» и дернула его вверх.

— Режим паранойи включен!

— Спасибо, Нетта.

Она приложила к губам палец жестом с плаката «Не болтай!», откозыряла и исчезла.

Я поискал в сети жижецкий концертный зал и обнаружил, что сайт его родом из 90-х, текстово-табличный с убогими пережатыми фотографиями, как будто вокруг все еще времена ADSL по витой паре. Никакого онлайн-заказа билетов, никакой онлайн-оплаты, а места бронируются только по телефону. Наверное, проводному. Я сразу представил себе эбонитовый черный аппарат с наборным диском.

При этом зал совмещает также функции драматического и оперного театров, филармонии и библиотеки с клубами по интересам. Разве что цирк там не выступает. Как от такой концентрации культуры он не сколлапсировал в черный квадрат — загадка.

Вылезла Нетта — в огромных наушниках и с телеграфным ключом.

— Пришел видеовызов от Ивана Судетского. Принять?

Я не сразу сообразил, кто это, потому что не помнил фамилию. Но у меня не так много знакомых Иванов.

— Соединяй.

— Привет! — мой спарринг-партнер выглядел растерянным и озабоченным. — Ты где? У меня почему-то локация не отображается.

— Срочная командировка.

— А куда именно?

— Что случилось-то? — проигнорировал я его попытки.

— Поговорить надо.

— Говори.

Он помялся и неохотно сказал:

— Тебе придется вернуть девочку.

— Не понял.

— Она же на самом деле тебе не дочь, верно? — заговорил он быстро и нервно. — Я видел документы, это хорошо, просто великолепно сделанная, но липа. Они не бьются при глубоких перекрестных проверках. Пять лет назад прокатило, но сейчас-то все оцифровано. Девочки не возникают из ниоткуда!

— Это моя дочь, — сейчас я уже жалел, что это видеосвязь. Руки сами сжимались в кулаки.

— Да, да, я понимаю, ты к ней привязался, но ты даже не представляешь, на каком уровне ее ищут! У тебя просто нет выхода!

— Это. Моя. Дочь!

— Пойми, никто не желает ей зла, просто…

— Только через мой труп.

— Боюсь, они перешагнут через него без проблем.

— Штаны порвут, шагаючи. Так им и скажи.

И отключился.

— Пап, что-то случилось?

На балкон вышла сонная Настя. С примятым о подушку лицом, растерянно улыбающаяся… Убью за нее. И это не фигура речи.

— Ничего нового. Умывайся, одевайся, пойдем, прогуляемся.

Дождь даже и не думал кончаться. Несильный, но упорный. Обложенное сплошными до горизонта облаками небо обещало, что это точно надолго. Мы посетили кассы, приобретя себе билеты на вечерний концерт, пообедали в местном ресторане (довольно приличном, хотя и с налетом провинциальной винтажности) и посетили место гнездования магазинов с тряпочками. Там я проскучал часа полтора, за что был вознагражден редким зрелищем — моя дочка в платьице. Голубом, чуть выше колена, простом, но стильном, сидящем на ней идеально. Сумма к оплате показала, что простота его кажущаяся. А что к нему надеты высокие ботинки на платформе — так сейчас с чем угодно их носят, и к ее стройным длинным ногам это даже как-то идет. В таком наряде Настя парадоксально напоминала мне Нетту.

— Ты красотка, — сказал я ей честно. — Отвал башки.

Был обфыркан, но без обычной язвительности. Сейчас она себе нравилась.

Вернулись в гостиницу, где Настя оккупировала ванную, наводя красоту, а я, зная, что это надолго, уткнулся в ноутбук.

***

— Нетта! — сказал я ноутбуку.

— Аюшки? — откликнулась мультяшная рожица, высунувшись из-за края экрана.

— Поиграем?

— Охотно!

По дороге до города мы встретили пару собак (минус заряд к пистолету и унылое затыкивание шпагой вдобивку), волка (минус заряд к пистолету, унылое затыкивание шпагой вдобивку и два потраченных лекарства, чтобы самому не сдохнуть), старого больного медведя (минус заряд к пистолету и долгий драп по кустам) и одинокого разбойника (минус заряд к пистолету и, наконец-то, лут: ржавый нож, пять монет). Разбойник был не только нищий, но и тупой — предложил сдаться, и тогда он нас «не больно убьет». Предложение выгодное, как ипотека в коммерческом банке. После победы над давешним охотником я решил было, что Нетта крутой боец, но нет — у нее было немного прокачано метательное оружие, но и только. При нападениях она сразу швыряла в противника свой кинжал. Иногда попадала, иногда — нет, но неизменно оставалась безоружной и с визгом бегала от преследующих ее врагов, внося в схватку элементы паники и безумия. Похоже, с охотником это было просто везение.

Город называется «Горголот», что на гоблинском означает «Место под хвостом дохлого вонючего бобра». Такой вот емкий и образный язык. Об этом нам поведал попрошайка у городских ворот, добавив, что гоблинов тут перебили к ихней зеленой маме еще лет триста назад, а название как-то прижилось. За пару монет он показал нам городскую таверну, где можно снять комнату, а также оружейную лавку, палатку старьевщика, аптеку и городскую ратушу.

Городок нарисован прекрасно, но эклектично — микс средневековья и стимпанка. Булыжные мостовые и суровые каменные дома с окнами-бойницами, при этом газовые фонари, одежда «югендстиль» и даже паровой экипажик вида «изнасилованный самоваром дилижанс» с суровым бородатым гномом за рычагами. Атмосферненько.

Палатка старьевщика оказалась чем-то вроде миниатюрного «блошиного рынка» — дворик, где прямо на мостовой раскидан кучками всякий хлам. Палатка, впрочем, тоже имела место — рядом с ней, сидя на стуле, флегматично покуривал трубку старый хрен неопределимой расы. Длинные острые уши, вислый нос-баклажан, куцая бородка в три волосины, на голове седина и залысины. Старьевщик пристально разглядывал какую-то светящуюся прозрачную штуковину. Мне показалось, что внутри нее кто-то шевелится. Колоритный типочек.

Он избавил меня от подобранного на месте падения дирижабля хлама — пружинок, колесиков, кусков металла и прочего технического мусора.

— Какие интересные детали, — сказал старьевщик, — напоминают части дирижабля.

Я бы пожал плечами, но такой кнопки в управлении персонажем не предусмотрено. Поэтому просто промолчал.

— Говорят, «Новый Зефир» не прибыл в место назначения… Не знаете ничего об этом?

— Нет, — ответил я коротко.

Не буду нарываться. Пока что вся боевая система моего персонажа заключается в том, чтобы выпалить из однозарядного пистоля, и, если противник выжил, постараться удрать. Перезаряжать его во время боя некогда, а шпагой моей только в носу ковыряться. Рано пока в сюжетные разборки ввязываться.

Всего выручил сто двадцать четыре монеты. Пытался торговаться — да где там, сизоносый ушастик надо мной только смеялся. Наверное, «торговля» — отдельное умение, и его прокачивать надо. В оружейной лавке убедился, что весь мой текущий капитал в триста восемь монет — пыль и слезы. Купить на него ничего нельзя.

Отправился в таверну, где выяснил у ее хозяина, что находиться в городе больше суток без места проживания нельзя — «Нищие тут ни к чему». Снять комнату стоит пятьдесят в день, бери ключ или выметайся. Дворф-инвалид с механической левой рукой от плеча смотрел на меня без всякой клиентоориентированности. Рука — замысловатое творение из полированной меди, клепаной стали, шестеренок, тяг, и пневмоприводов — уверенно держала кружку сочленениями металлических пальцев. Другой рукой дворф ее протирал, потеряв ко мне всякий интерес. Из полированного ящика с граммофонным раструбом лилась приятная, хотя и механического звучания музыка — за стеклом крутились зубчатые передачи и блестящие цилиндры со шпеньками. За немногочисленными столами заседала колоритная публика разных рас. Все, вне зависимости от пола и стиля одежды, при оружии. Сочетаемость кружевных юбок и шляпки с вуалетками с фэнтезийным мечом или двуствольной стиманк-лупарой здешних дам не волновала.

Получив сто монет за два дня проживания, дворф снизошел до беседы и сказал, что работу надо искать в ратуше. У него, конечно, тоже найдется пара поручений для серьезного рискового мужика, но я таковым пока не выгляжу. И вообще шел бы я к себе в комнату, пока малыша тут кто-нибудь ненароком не обидел. Здесь, мол, народ специфический, все больше бродяги да наемники, а заступиться за меня некому. Я внял предупреждению и отправил персонажа на второй этаж, где за толстой деревянной дверью нашел отделанную резными панелями комнату с широкой кроватью под балдахином и большим, окованным полосами железа, сундуком. К счастью, наличие спутницы никого не беспокоило, и отдельная кровать ей не требовалась. На этом моменте вышел из игры.

***

Я не большой любитель классики. Из музыки, которая исполняется в залах, а не на стадионах, я предпочитаю джаз. Однако для Жижецка фестиваль — событие года. Это заметно по тому, с какой значительностью собирается в фойе публика. Дамы-с-претензией в вечерних платьях, их страдающие мужья в дорогих пиджаках или галантные любовники в костюмчиках попроще, гендерно-неопределенная и вычурно-нелепая провинциальная богема, демонстрирующее подобающий чину культурный уровень региональное начальство и притащенные родителями скучающие подростки. Всяк, претендующий на местную значимость, обязан отметиться, дабы не прослыть валенком. Даже если он чиновник коммунхоза, заведующий уборкой Мусоргского во Дворжиках.

На нас не то, чтобы пялились, — это было бы неприлично и нестатусно, — но посматривали. Городок достаточно невелик, чтобы замечать новые лица. Подростки косо переглянулись с Настей, тщательно делая вид, что смотрят мимо, определили что-то свое, подростковое, и снова уткнулись в смарты. Дамы оглядывали меня с интересом, их мужья — с подозрением. Я чувствовал свое визуальное выпадание из их костюмированного общества, но не напрягался. Важный навык журналиста — отстраняться от события, быть вне контекста и не париться. Кошка имеет право смотреть на королеву, журналист — на что угодно.

Атмосфера культурного мероприятия ассоциативно навела на мысли о коньяке. Театр и коньяк неразлучны. Как кино и попкорн. Как футбол и пиво. Как цирк и запах говна.

— Поброди тут немного, я сейчас.

Настя рассеянно кивнула, глядя в экран, а я тренированным нюхом навелся на буфет.

Отстоял короткую очередь превентивно повышающих толерантность к классике мужей. Они были похожи на сорвавшихся с поводка домашних песиков, которые торопятся побыстрее нажраться с помойки — наслаждались, но с нервной оглядкой, заранее поджимая хвост. Получил свой бутерброд с заветренной красной рыбой, соточку посредственного коньячка, огляделся — и обрел искомое. Так и знал, что увижу его здесь.

— Привет культработникам.

— Антон? Ты что тут… Ах, да. Марта.

Викентий Дербицкий обретался при оркестре в роли министра-администратора. В отличие от всяких там струнопилильщиков и в-дудки-дудильщиков, он умел организовать проезд, заселение, питание и проживание. Проследить, чтобы никто не провтыкал инструмент, не забыл в автобусе фрак, не потерялся по дороге в гостиницу, не забухал, а если забухал — то не слишком сильно. Он же разруливал внутренние проблемы: утешал рыдающую виолончелистку, которую назвал бездарностью дирижер; выводил из запоя тромбониста, от которого ушла жена; пресекал сатириаз пожилого тюкальщика по железному треугольнику, который вожделел юную арфистку; следил, чтобы легкий внутриколлективный гастрольный адюльтер не доходил до травм тяжелыми тупыми предметами. В общем, именно тот человек, который мне нужен.

— Марта, — подтвердил я.

— Тогда ты мало коньяку взял, — грустно подтвердил мои подозрения Викентий.

Спросите меня, как я справляюсь с жизненными трудностями? При помощи стальной воли, тренированного пофигизма и непоколебимого чувства юмора.

Про алкоголь я обычно умалчиваю.

— Я сам удивился, — вздохнул Дербицкий, — не девочка уже вестись на таких.

— Каких?

— Ну, знаешь, «люблю, трамвай куплю». «Жена меня не понимает, ты любовь всей моей жизни, разведусь-женюсь». Когда-нибудь. Потом. А сейчас пошли в койку.

— Бля, — с чувством порушил я культурную атмосферу заведения.

— Солидарен, — кивнул Викентий, — зато петь про любовь такие умеют шо твой граммофон. А чего не любить-то, по-походному, на гастролях? На неделю любого мудака хватает. Это тебе не в браке жить. А всякая баба хочет в любовники ласкового и заботливого мужчину.

— Но у ласковых и заботливых мужчин обычно уже есть любовники, — ответил я мрачно.

Выпил коньяку и понял, что да, взял мало.

— Я в их дела не лез, — сказал Викентий, — взрослые люди, хоть и музыканты. Пока перепихон не мешает выступлениям, я вне морали, извини.

— К тебе претензий нет.

— Но на днях у них что-то случилось. Поорали друг на друга, а потом Марта раз — и на репетицию не явилась. И на концерте ее пришлось подменять. А сегодня и герой-любовник этот сдернул. И как с такими людьми дело иметь, а?

Я не проникся сочувствием к его проблемам.

— Куда она делась?

— Понятия не имею. Дементий сказал, что они поругались, и она домой уехала.

— Дементий?

— Ебарь… то есть, любовник ейный. Альт наш. Зовут его так. Видать, родители тоже затейники были.

Дементий и Викентий. Встретились две жертвы филоложества.

— Кто может знать?

— С подругой ее поговори, Ванессой Квочкиной. Вторая скрипка. Но, — он посмотрел на часы, — уже после концерта. Найдешь меня, я тебя проведу за кулисы.

Я вернулся в фойе, где обнаружил Настасью болтающей с каким-то парнем. Сутуловатый, умеренно прыщавый вьюнош с гитарой в чехле и длинными не очень чистыми волосами. При виде меня он моментально сдристнул.

— Это еще кто? — удивился я.

— Так… Виталик.

— И эта девочка жалуется на неконтактность? На пять минут оставил — и уже какой-то Виталик.

— Пааап! Не глумись! Ты и так его напугал. Нельзя выходить с таким лицом на люди. Он решил, что ты его сейчас будешь бить.

— А уже есть за что?

— Ну, пааап! Мы же только что познакомились.

— Вот я и удивляюсь. Ты же ни с кем не знакомишься.

— Это все Кобальт, — вздохнула дочь, — ковырялась в настройках, случайно скинула на дефолтные. Там есть такая фича — показывать тех, кто, по мнению системы, тебе подходит и находится рядом.

— И этот… — я затруднился с определением. — Тебе подходит?

— Так считает Кобальт… Но да, он не сильно противный, так, навскидку.

Вот не было печали. С тех пор как дочь подросла, в мультике «Бременские музыканты» мои симпатии на стороне короля, а не подозрительных бездельников, раскатывающих на убитой тачке с громким музлом. Если у тебя дочь, то в какой-то момент обязательно появляется этакий трубадур с томными глазками, который на гитарке блымк-блымк. А ты смотришь на него и борешься с темным желанием придушить это никчемное чмо его же длинными волосенками, и останавливает тебя даже не страх уголовной ответственности, а то, что дочка не простит.

И то, что сам ты когда-то был таким трубадуром, ничуть не поправляет.

Ничуть.

— Ладно, пошли, уже в зал запускают.

И мы пошли.

***

Весь концерт я боролся с порывами вернуться в буфет и добавить. Сейчас употреблять алкоголь не популярно, на грани маргинальности. Многие из моих приятелей бросили пить и стали невыносимы. Оказалось, все, что в них было интересного — это пол-литра виски. Но я пока держусь, не поддаюсь мейнстриму и официальным трендам.

Программа в памяти не отложилась — провел время в банальнейших размышлениях на тему «Имеем — не храним, потерявши — плачем». Может быть, мое отношение к Марте и не было той самой «любовью», но мне ее чертовски не хватает. Единственный близкий человек, кроме дочери, и я ее так тупо потерял.

Мудак — это судьба.

Ванесса Квочкина, претендующая на роль «лучшей подруги», оказалась гренадерского роста полной дамой, с бюстом, рвущимся на свободу из концертного платья, и могучими бедрами кавалеристки. Несмотря на ее сочувственные охи и неубедительные заламывания рук, я видел, что она в восторге от ситуации. Во-первых, пикантная история, которую можно с придыханием изложить. Во-вторых, зависть к более красивой и талантливой подруге. В-третьих — она, вечно вторая скрипка, сейчас играла первую. Заменила Марту в оркестре и была готова заменить в моей постели, о чем дала понять с удивительной непосредственностью. От нее пахло потом и косметикой, она притиралась ко мне крутыми бедрами и касалась грудью, томно изгибаясь в пароксизмах «сочувствия».

— Бедная Марта! — вздыхала она. — А я говорила ей, что Дементий никогда не разведется! Он и ко мне подкатывал, можете себе представить?

Я кивал, слушал, и осторожно отодвигался от этого напора фертильности.

— У него жена — кремень-баба, держит его за яйца! Это на гастролях он хвост распускает, а так — с репетиции бегом домой, не дай бог опоздать. Казанова закулисный!

Мне было плевать на семейные проблемы Дементия.

— Я ей говорю: «Зачем, Марта? У тебя такой прекрасный муж!».

Врет. Вижу, что врет. Только и ждала момента, чтобы дрожжей в сортир подбросить.

— А она такая: «Он меня не любит». Ну не дура? — не сдержала неприязнь Ванесса. — «Он что, бухает?» — «Нет». «Бьет тебя?» — «Слова дурного не сказал ни разу». «Дочку обижает?» — «Никогда». «Бездельник на соцконтракте? Денег нет?» — «Нет, все нормально, работает, получает прилично». «На сторону гуляет?» — «Нет, вряд ли». «Так что же тебе надо еще?» — «Не любит».

Вот теперь Ванесса была полностью искренней — такая злость и ядовитая зависть была в ее тоне, что сплюнь она сейчас — прожгла бы паркет. Уж точно не отговаривала Марту, сука такая. Мечтала, чтобы у первой скрипки рухнуло все то, чего не было у второй.

— Антон, она вас не ценила! — налегла сиськами на мое плечо женщина. Я попытался отодвинуться, но диван закончился.

— Не расстраивайтесь, вы лучше найдете! Да за вами! Да любая! Да я…

— Что произошло потом? — я встал, бесцеремонно отодвинув почти улегшуюся на меня Ванессу.

— Решительное объяснение, я думаю, — разочарованно фыркнула она. — Марта же прямая, как дверь. Поставила вопрос ребром: любишь? — Хватит врать жене. Не хочу, мол, быть гастрольной шалавой. Я, мол, от мужа ушла, теперь твоя очередь. Он поюлил, поуговаривал, попел сладкие песни про любовь, но она его к стенке прижала, и он в отказ. Она и сорвалась. Дала ему по морде и свалила.

— Куда?

— Не знаю. С тех пор не видела. А хотите выпить, Антон? У меня тут вино…

Но я поспешно ретировался с ощущением, что чудом избежал изнасилования.

Черт, как же так, Марта? Ты — и такая банальщина? И куда же ты делась после этакого разочарования в любви?

Непонятненько…

В вестибюле Настя дожидалась меня, непринужденно общаясь с Виталиком. Клянусь, она хихикала! Это моя-то гордая неприступность? Метр шестьдесят заносчивости на сорок пять килограммов цинизма? Прочитав что-то в моем взгляде, юный трубадур сбледнул лицом и откланялся. Дочка укоризненно покачала головой, но комментировать мою отцовскую нечуткость не стала. Спросила только:

— Узнал что-то про Марту?

— Узнал то, чего не хотел знать, не узнал ничего полезного.

— Ничего, мы ее обязательно найдем, город небольшой.

— Ты думаешь, она еще здесь, в Жижецке?

— Она точно здесь, — удивленно посмотрела на меня дочь, — вот же!

Она протянула мне свой смарт. В списке контактов в «избранных» напротив Марты стоял двойной зеленый кружок.

— Что это?

— Это значит, что мы в одной локации, — терпеливо сказала она, — Кобальт определяет.

— Не знал.

— У тебя Кобальт недавно, Марта не внесена в список «избранных», иначе ты тоже бы видел.

Я промолчал, обдумывая тот факт, что в списке «избранных» у Насти кроме меня и Марты появился третий абонент. Виталик.

Мне уже пора начинать беспокоиться?

«Классика — музыка мертвых», — сообщало граффити на стене филармонии. Силуэт скрипачки рядом был частично скелетом.

Забавненько.

После завтрака смарт завибрировал — пришло сообщение от Элины. Нетта весело махала конвертом с экрана. Разнообразия ради послание оказалось текстовым, а не видео. А жаль. Уж больно у нее красивые… глаза.

Отправитель: «Кобальт системс», отдел персонала

Тема: ТЗ для фиктора, задание номер 1.01

Здравствуйте, Антон!

Во вложенном файле ваше задание.

Также рада сообщить, что вам переведена небольшая премия за тестирование игры «Возвращение в Арканум».

Жду отчета по заданию.

Элина.

Звякнуло виртуальное золото в мешочке у Нетты. Домовитая кобольдесса радостно потрясла им на экране. Приятная сумма. Можно какое-то время не думать о текущих расходах. Может, нам съехать из гостиницы? Если мы тут надолго, есть смысл избавить себя от пошлой роскоши «номера для поебушек» и снять квартиру. И дешевле, и удобнее. Правда, придется самим убирать, готовить и мыть посуду, а у меня есть шестнадцатилетняя барышня, но нет столько нервов.

Не без трепета открыл файл с ТЗ. Прочитал. Потом прочитал еще раз. И еще. Серьезно? Вот это — моя работа? На это я подписался? За это мне платят деньги? Прошелся взад-вперед по номеру, вышел на балкон, уставился вдаль. Ну что же, назвался груздем — не говори, что не дюж.

***

— Завтракать пойдешь?

— Нет.

— Что такое?

— Не хочу, отстань.

— Я тебя чем-то обидел?

— Ты можешь просто оставить меня в покое?

— Не сейчас. Не в чужом городе. Не при текущих обстоятельствах. У меня, согласись, есть реальные поводы для беспокойства.

— Прости, пап. Не обращай внимания. Ничего не случилось, просто экзистенциальные пиздострадания. Я потом позавтракаю.

Со стороны Мироздания было чрезвычайно безответственно доверить мне воспитание этой девочки.

— Виталик? — спросил я специальным, Очень Нейтральным Тоном.

— Я. Не. Хочу. Об. Этом. Говорить!

И дверью — хренакс!

Да, пожалуй, надо отсюда съехать. Двери хлипковаты.

«Устал — умри!», — написал кто-то на стене дома напротив. И не лень им под дождем рисовать?

***

За полдня я выяснил, что никто из музыкантов не знает, куда могла деться Марта. Единственный результат общения — удостоверился, что коллеги Марту не любили. Считали странной, неконтактной, высокомерной. Завидовали красоте. Завидовали таланту. Завидовали позиции первой скрипки, хотя, скрипя зубами, признавали, что она заслужена. Тайно радовались неприятностям, злорадно додумывали абсурдные подробности, почти прямыми словами называли блядью. Лицемерно сочувствовали «обманутому мужу» — то есть мне. Еще трое оркестровых дам с разной степенью откровенности предложили себя на замену, причем две из них были замужем. И эти люди осуждают Марту? Ох уж мне эти творческие коллективы…

Кассирши (живые!) на двух автобусных станциях не припомнили красивую женщину со скрипкой. При этом она не могла купить билет онлайн — у автовокзала даже нормального сайта нет, только страничка с расписанием. Не вспомнили ее ни водители автобусов, ни мужик из справочной автовокзала, ни уборщики. Я последовательно опросил весь живой персонал — никто ее не видел. А Марту трудно не заметить. Я практически вжился в роль «брошенного мужа» — при всей ее унизительности, она выгодна. Позиция «жертвы женского коварства» вызывает равное сочувствие у мужчин: «Ну, ты держись, мужик, бабы — они такие…», — и у женщин: «Бросила? С ребенком? Да как она могла?». Приходится выслушивать много глупостей, но это работает. Люди охотнее идут на контакт, сами предлагают помощь, подсказывают, к кому обратиться. Я пообщался с несколькими десятками местных жителей, завел кучу знакомств, собрал пачку полезных контактов. Нормальная журналистская работа. Не сомневаюсь, что уже к вечеру каждый житель Жижецка будет знать, что я ищу жену. Посмотрим, что всплывет из глубин на этот шум.

В полицию я обращаться не хотел. Во-первых, они не станут ее искать. Для полицейского ситуация предельно прозрачна — баба сбежала от мужа, ударилась во все тяжкие. Взрослая женщина, имеет право. Во-вторых, если все-таки будет заведено дело о розыске, то я, как его инициатор, попаду в систему с указанием нынешнего местопребывания. И кого черт принесет на этот свежий след — понятия не имею. Вот, кстати, еще один повод съехать из гостиницы. Там нас слишком просто найти.

***

Обедали с Настей в ресторане. Провинциальное меню — сытно, вкусно, недорого. Сложные блюда лучше не заказывать, но пюре с котлетой — идеально. На отказавшуюся от котлеты дочку смотрели с сочувствием. «Болеет, да?» — спросила меня тихо официантка. Неужели в Жижецк не добрались модные веяния ЗОЖ и веганства? Хоть навсегда тут селись, ей-богу.

Настя не отрывалась от смарта. Она всегда в него пялится, но сейчас еще и интенсивно печатала — большими пальцами и с поразительной скоростью, как это умеют нынешние подростки. Общается, значит. Спорим, угадаю, с кем?

— Что там Виталик пишет?

Чуть не уронила смарт в тарелку. Угадал.

— Неважно.

— Ну-ну.

— А ты слышал, — ловко, как ей кажется, уводит разговор в сторону дочь, — что в Жижецке, оказывается, древний некрополь?

— Прям древний?

— Серьезно! Все об этом говорят!

— И Виталик?

— Пааап! При чем тут…

— Не при чем. Кушай-кушай, дорогая, — покивал я, — и чья же гробница?

— Этого, как его… ну… Завоеватель такой. Древний. Всех завоевал, но умер.

— Это с ними случается, да.

Если вы думаете, что это с моей дочерью что-то не то — вы не читали современных школьных учебников истории. Примерно на этом уровне сейчас ее и преподают.

— Оказывается, его тайно похоронили в Жижецке, чтобы могилу никто не нашел. А с ним зарыли коней, жен, наложниц и сокровища. И наложили проклятие, потому что он был колдун. И тех, кто его хоронил, — всех убили. И тех, кто их убил, тоже!

— И тех, кто убил убивших убийц? И следующих?

— Ну, наверное…

— И через десяток итераций планета была пуста и безлюдна, и последний убивец убивцев убил себя об стену… Вы не проходили по математике прогрессию?

— Паап, я серьезно! Как только гробницу вскроют, тут-то и начнется!

— Что?

— Что-нибудь. Проклятие всех проклянет к чертовой матери.

— Это тебе Виталик сказал?

— Это все говорят! Почитай инфо-поинты местные.

Я почитал. Мне понравилось. Инфосфера Жижецка отличается скудостью и примитивностью, и даже «инфо-поинтами» немногочисленные местные ресурсы назвать можно с большой натяжкой. По форме они ближе к архаичным «сообществам», как будто не двадцать первый век на дворе.

***

Провинциальная отзывчивость очаровательна. Чуть ли не каждый житель Жижецка не пренебрег случаем выразить мне свою поддержку, изложить свою гипотезу, поделиться своим мнением или хотя бы сказать, что так мне и надо, дебилу. Смартфон пришлось дважды подзаряжать — оповещения не давали экрану погаснуть. Даже Нетта устала выскакивать на экран с конвертами, и только вяло махала рукой. Историю «пропавшей красавицы-скрипачки» опубликовали местные инфо-поинты — разумеется, в лицемерном «имена не называем» формате. За разглашение личной информации их могли оштрафовать, но достаточно соблюсти условности — и уже нарушения нет. Как будто в Жижецке пачками пропадают музыкантши, которых разыскивают толпы обманутых мужей, поэтому никто не догадается, о ком речь.

В комментариях, разумеется, царили трэш, угар и содомия на тему «Бабы — дуры, мужики — козлы, все сами во всем виноваты». Модераторы не успевали удалять переходы на личности, так что я узнал о себе и Марте много неожиданного. Типичный шитсторм. Я знал, что так будет, и относился спокойно, надеясь, что в потоке эмоционального дерьма случайно промелькнет что-то полезное. Город маленький, кто-то что-то наверняка видел.

А вот Настя всерьез расстроилась — быть героиней медиаскандала тот еще экспириенс. Ее личный контакт закрыт по закону о защите несовершеннолетних, но ей и комментариев на инфо-поинтах хватило.

— Почему они пишут о нас такие гадости? — чуть не плакала дочь. — Что мы им сделали?

— В любом обществе есть постоянный процент людей, которым не нужен повод для гадостей. Достаточно того, что они узнали о нашем существовании. Их не так много, как кажется, просто они очень заметны.

— Но зачем?

— Эти люди полны говна, оно выплескивается, как только они откроют рот. Других причин нет.

— Это отвратительно.

— Не читай паблики пару дней, потом про нас забудут.

— Я не могу на улицу выйти, на меня все пялятся!

— Не выходи.

— Меня Вит… Меня пригласили на концерт!

— И на чем он играет? — проницательно спросил я. — Только не говори, что на басу!

— А как ты догадался? — покраснела дочь.

— Я пессимист. Сразу предположил худшее.

Прочесывание бесплодных информационных отвалов оставило ментальный привкус дерьма, но принесло и чуть-чуть пользы. Итак, Марта, поругавшись с мудаком-любовником, выписывается из гостиницы. Этот факт легко устанавливается по записи в гостиничной базе данных, доступ к которой мне любезно (хотя и совершенно незаконно) предоставила администрация. Она же (в лице полноватой и староватой, но все еще весьма кокетливой управляющей персоналом) дала мне возможность неофициально, краем глаза, поглядеть на записи с камер.

Марта спустилась в вестибюль с поджатыми губами и нахмуренными бровями, что выдавало крайнюю степень ярости. При ней была сумка с вещами и скрипка в чехле. Пока выписывалась, потирала левой рукой правую — видимо, ушибла об физиономию своего женатика. Ну что же ты, руки беречь надо! Затем вышла на улицу, где ее уже ждало такси, села в него и уехала.

Водитель такси связался со мной сам. С его слов, он высадил Марту у магазина на другом конце города, и был готов отвезти меня туда завтра утром. Ради этого стоило вытерпеть публичность со всеми ее последствиями.

Кстати, о последствиях. Выбрав в комментариях самых отъявленных говноедов, разослал по списку сообщение:

«Имярек Имярекович, проживающий по адресу…

В публичной дискуссии вы позволили себе оскорбительные выражения в мой адрес и в адрес моей семьи. Я считаю необходимым предоставить вам возможность высказать их лично. Свяжитесь со мной, чтобы я мог назначить время и место для этой беседы, в противном случае я буду вынужден провести ее в формате, выбранном мной самостоятельно.

Антон Эшерский, гостиница Центральная».

Слава обязательной идентификации пользователей — анонимов на публичных инфо-поинтах не бывает. Из двух десятков адресатов дюжина раскаялась уже через десять минут. Принесли глубочайшие извинения, выразили свою опечаленность неверным пониманием, заверили, что ничего такого не имели в виду. Им я отправил убедительное предложение принести публичные извинения там, где они писали свои гадости. Пятеро откликнулись позже — видимо, искали обо мне информацию и оценивали шансы. Оценили верно, пошли по стопам первых. Один проигнорировал — дам ему время до завтра. Еще один написал, что по-прежнему считает меня тупым мудаком и готов за свои слова ответить.

Прекрасненько.

А еще мне пришло большое письмо на обычную электронную почту. Удивленный таким архаизмом, я его даже прочитал:

«Здравствуйте, Антон.

Это не пожелание, а общепринятый речевой штамп. Желать вам здравия я не стану. Не потому, что отношусь к вам плохо, а в связи с бессмысленностью этого. Я никак к вам не отношусь. Мы не знакомы в общепринятом смысле этого слова. Вы не знаете меня, я много знаю о вас — но это не повод для знакомства. Однажды — скорее скоро, чем нет — мы встретимся, но не успеем узнать друг друга, потому что эта встреча будет весьма краткой. Даже если покажется вам бесконечностью боли и страданий.

Я не питаю к вам дурных чувств. Вы молодой, неглупый и по-своему симпатичный человек. Ваша биография полна интересных загадок и удивительных совпадений (которые таковыми не являются). То, как вы ищете бросившую вас жену — очень трогательно и вызывает невольную симпатию. Ваша дочь — очаровательное, хотя и очень непростое существо.

Поэтому то, что я, скорее всего, стану причиной, орудием и свидетелем вашей смерти, не радует меня. На свете полно людей, заслуживающих такой судьбы куда более. Но печаль моя светла, Антон. В том, как, где и каким образом закончится ваша жизнь, есть прекрасный символизм и целостность сюжета. Я приучил себя ценить такие нюансы, ведь это одна из немногих доступных мне радостей.

Сейчас вы не поймете весь смысл моего послания, но постепенно я буду раскрывать вам его, слой за слоем, приближаясь к вам не спеша, но и неотвратимо. И, когда вы все поймете, мы встретимся. Я весь в предвкушении, а вы?

Ваша будущая смерть — Бабай».

Совсем клинический персонаж, кто такое на почту пишет? Пожав плечами, отправил копию в онлайн-приемную полиции с пометкой «Угрозы насилием». Заявление приняли и зафиксировали — в отличие от унылых местных сайтов, полицейский портал федеральный, все по стандарту.

Уверенному в себе я лаконично предложил назвать место и время. Он так же спокойно назвал. Через полчаса в парке. Я подтвердил, оделся попроще и вышел. Посмотрю, кто это такой дерзкий.

***

— Тупой мудак, значит?

— Тупейший, — подтвердил Иван, — ты даже не представляешь, в какую жопу себя загнал.

— И ты не поленился в эту жопу доехать, чтобы мне об этом сказать?

Вечерело, в парке было сумрачно, но я все равно видел, что Иван выглядит невыспавшимся и осунувшимся.

— Меня очень настойчиво попросили.

— В смысле «приказали»?

— Нет, — он устало покачал головой, — скорее, неофициальное пожелание. Это хуже приказа, на него не сошлешься.

— И в чем оно состоит, это пожелание?

— Верни девочку.

— То есть, ничего нового, — констатировал я, — и с чего ты взял, что мой ответ изменится?

— Послушай, — начал он, — ты все равно ничего не сможешь сделать, да и сам подумай, что для нее лучше? Жизнь с самозваным папашкой-раздолбаем, или…

Иван говорил, но я его не слушал. Я смотрел, как он движется, осторожно перемещаясь по полшага ко мне, и отвлекая жестикуляцией от ударной руки. Мы слишком часто спарринговали, чтобы он мог застать меня врасплох, и я принял удар на блок, уйдя влево и ответив встречным кроссом.

На ринге он брал у меня два боя из трех — за счет возраста, выносливости и лучшей физической формы. Но здесь и сейчас у него не было шансов. За мной школа боев без правил и простых уличных драк. А еще он хуже мотивирован и не ожидал от меня жесткой работы.

Черт, да я даже не запыхался.

— Навещу тебя в больнице, — сказал я на прощание, — вызови себе скорую.

Я ожидал какой-то прощальной реплики на тему того, какую большую ошибку я совершаю, но Иван только молча сопел, булькая кровью в сломанном носу. Да и черт с ним.

«Слова ничего не значат», — было написано белой краской через трафарет на асфальте.

***

— Пап, ты что, дрался?

Я взглянул в зеркало в номере. Да, зацепил-таки по скуле, а я и не заметил. Хорошая такая ссадина с рассечением, и кровь течет.

— То-то я смотрю, все наперебой извиняются в комментах… — сделала дочка не вполне верные, но напрашивающиеся выводы. — Надеюсь, тебя сейчас не придут арестовывать?

— Я был корректен. Насколько это возможно.

— Ты? — выпучила глаза дочка. — Да ла-а-адно!

И где мой родительский авторитет?

— Интересно, тут есть ночные аптеки? — Настя внимательно разглядывала мою физиономию.

В дверь постучали.

— Откройте, полиция!

— Был корректен, пап?

— Капитан Волот, угрозыск! — не по росту громко представилась чрезвычайно миниатюрная черноглазая брюнетка в штатском.

У меня завибрировал смарт, я его вытащил и, не глядя, сбросил уведомление, которым, как флагом, размахивала на экране Нетта.

— Я могу войти?

В кино в таких случаях спрашивают про ордер, но я просто сделал приглашающий жест. Девушка была на вид уставшая и промокшая. На улице явно все еще льет дождь.

— Что у вас с лицом? — поинтересовалась полисвумен, войдя в освещенный номер.

— Споткнулся, — лаконично ответил я.

— Удачно споткнулись, — она привстала на цыпочки, рассматривая ссадину. Ее макушка оказалась примерно на уровне моего пупка. И это на каблуках. Наверное, ей приходится носить пистолет, чтобы не унесло сквозняком.

Я не стал комментировать, хотя капитан Волот явно ждала ответной реплики. Не ее дело. Ни за что не поверю, что это Иван на меня заявил.

— Вы подавали заявление по факту письменных угроз?

— Подавал, а в чем проблема?

— Вы не отвечали на письмо с угрозами? Вы не получали таких писем раньше?

— Нет и нет. Сразу отправил в онлайн-приемную.

— И вы не предложили ему «разобраться», а написали в полицию? Почему?

— Я поступил неправильно?

— Совершенно правильно, но… Вы производите впечатление человека, склонного к самостоятельному разрешению конфликтов, — барышня настойчиво пялилась на мой будущий фингал.

— Автор показался мне неадекватным. Я мог бы… хм… разрешить конфликт самостоятельно. Но сможет ли следующий объект его внимания?

— То есть, вы таким образом заботились о других возможных жертвах? — Вот почему сразу такое недоверие в голосе?

— А в чем проблема? — начал сердиться я. — Я поступил как ответственный гражданин. Сигнализировал о социально неприемлемом и потенциально опасном поведении. Почему вы ведете этот разговор со мной, а не с ним?

— Он не писал вам больше? — проигнорировала мой вопрос полисвумен.

Я достал из кармана смарт, еще раз отмахнулся от бегающей с непонятным оповещением Нетты, открыл почту и посмотрел в игнор-списке, куда сразу занес того двинутого по фазе дятла.

— Есть письмо.

Я открыл.

«Приветствую вас, Антон.

Вы не ответили на мое письмо, но я и не ожидал этого. Вряд ли вы приняли его всерьез, возможно даже не дочитали, небрежно смахнув с экрана, покрутили пальцем у виска и внесли отправителя в черный список. Вы решительный и бесстрашный человек, и это делает вас немного ограниченным. Только, ради всех демонов Бездны, не обижайтесь! Это констатация без коннотации.

Ограниченность — естественное следствие храбрости. Полезная природная адаптация самца-добытчика, который, будь у него получше с фантазией, не вышел бы из пещеры навстречу опасностям мира и умер бы с голоду.

Страх — вот стимул развития. Именно он расширяет восприятие мира в поисках обходных путей. Отважный выйдет с дубиной, испуганный придумает лук. Вы не боитесь — и вы не гибки. Если я напишу вам, что при встрече вырежу ваше сердце и съем печень, вы разозлитесь и захотите меня ударить, а не задумаетесь, как этого избежать. Поэтому вы предсказуемы, и наша встреча, увы, неизбежна.

Нет, я не угрожаю. В силу вышеизложенного угрожать вам бесполезно. Я лишь делаю еще один шаг вам навстречу. Один из множества шагов, которые приведут вас ко мне, а меня к вам.

И не надо отправлять меня в черный список, я и так на темной стороне.

С ожиданием встречи, Бабай».

— Это он, — сказала капитанша, — это точно он.

— Кто «он»?

— Перешлите письмо, вот моя почта.

Смарт вздрогнул пришедшим сообщением, я ответил, приложив письма. О, ее зовут Лайса?

Лайса Волот получила мой ответ, потыкала пальцем в смарт, внезапно вскинулась и посмотрела на меня странно, что-то собралась было сказать — но передумала.

— Не хотите как-то пояснить? — спросил я раздраженно.

— Что вы думаете об авторе письма?

— Он начитанный, образованный, у него неплохой слог. И да — он наглухо ебанутый.

Она еще раз покосилась зачем-то на смарт, вздохнула, и неохотно сказала:

— Это Бабай.

С одной стороны — и барышня симпатичная, и Марта прямым текстом освободила меня от всяких обязательств. С другой — как-то не ко времени это все. И не хочу доверять личную жизнь технологиям. С чего они решили, что она мне подходит? Может, она храпит или вообще веганка. Поэтому я не стал рефлексировать о неслучившемся, а разделся и приготовился спать. Кот к этому моменту куда-то делся, о чем я ничуть не сожалел — обои он драть точно не станет. А вот бумажка, которой он играл, осталась. На ней было написано ровным красивым почерком: «Она ничего, да?». Ну, спасибо, воображаемый друг, твоих советов мне только и не хватало. С тех пор, как котам в лотки вместо мятых газет стали сыпать наполнитель, они плохо разбираются в актуальных трендах.

Когда я почти (или совсем) уснул, внезапно обнаружил (или увидел во сне), что на столе горит настольная лампа, а в кресле сидит с книгой очень высокая пожилая женщина с суровым лицом. Я как-то сразу догадался, что это пресловутая приемная бабушка Лайсы. Она сдвинула очки к кончику носа и посмотрела на меня поверх них стылыми бледно-голубыми глазами породистого арийского лица. На ее затянутых в безжалостно-тугой узел седых волосах не хватало черной пилотки с эмблемой СС. Демоническая дама, хорошо, что ее с нами уже нет. Ну, в основном.

— Какой забавный молодой человек… — сказала мертвая бабушка. Она, кстати, ничуть не выглядела позабавленной.

Я промолчал, поскольку не был уверен, сон это или галлюцинация, и не имел привычки общаться с обоими. Но бабуля не нуждалась в моих ответах.

— Ума небольшого, необразованный как пень, все в кулаки ушло… — задумчиво сообщила она, разглядывая меня с неприятной тщательностью.

Кот мне нравился больше. Он держал свое мнение при себе.

— Но это ничего, нынешние все такие. Сгодишься. На безрыбье и лягушку надуешь.

Ну, спасибо, блин, большое.

— Но смотри, обидишь ее — буду по гроб жизни тебе являться. В эротических снах.

Тьфу на тебя, карга старая!

— Все, спи теперь. Уже можно.

И я уснул. Мне приснилось, что ко мне пришла капитан полиции Лайса Волот, причем совершенно без мундира. И это был такой сон, от которого не хотелось просыпаться, натуралистичный настолько, что утром я так не смог понять — было? Не было?

Столкнувшись со мной в коридоре, Лайса посмотрела так странно, что я запутался еще больше. Что-то хотела спросить, но не решилась и прошмыгнула в душ, захлопнув дверь перед носом. Интересно, у нее действительно там татуировка? Ох уж эти сны…

За завтраком молчали, не глядя друг на друга. Пили кофе.

— А что на завтрак? — спросила зевающая Настя.

— Природа оборудовала девочек глазками, ножками и ручками, — ответила ей Лайса, — ножками они идут к холодильнику, глазками в него смотрят, ручками добывают оттуда еду.

— Мне лень, — ответила дочь, глядя на нее чистыми невинными глазами, — там ничего готового, все надо варить.

Провоцирует, жопа такая. Проверяет границы.

— Пищевое поведение определяется балансом между ленью и голодом, — без малейшего смущения констатировала полисвумен, намазывая маслом тост.

— Злые вы, — фыркнула дочь и ушла умываться.

— Милая девочка. Сложно с ней?

— А с кем легко?

На грязноватом окне кухни кто-то написал пальцем: «Выход не здесь». Снаружи написал. На пятом этаже.

***

— Вот здесь она вышла, — таксист, отвозивший Марту, даже не взял с меня денег. «Да лан, мужик, попустись, не надо!».

Вот она, сила мужской солидарности.

— Расплатилась наличными и зашла в тот магазин. Я ей помог сумку из багажника достать. Тяжелая! А скрипочку сама, значит, тащила. Ну, удачи тебе, братан.

— Спасибо, — сказал я вслед уезжающему такси.

Магазин имел содержательное название «ИП Е. Денница», дверь с непрозрачным стеклом и спрятанный за ней спуск в полуподвал. Я бы затруднился сказать, на чем специализируется это предприятие розничной торговли. Узкий и длинный торговый зал, облагороженный из подвального коридора, разделен продольным прилавком, оставляя покупателям неширокий проход. За ним вдоль стены ряд неглубоких полок, заставленных… чем-то. Десятки предметов, и ни один я не могу сходу опознать. Их завороженно рассматривала троица подростков. Два юнца — худющий крашеный и толстый волосатый — и гендерно неопределенное существо в пирсинге.

— Ты смотри, гугля! — восхищенно пищал неожиданным для такой комплекции фальцетом жиробас, неприлично тыча пальцем в полку. Что из стоящего на ней набора предметов являлось именно «гуглей», я даже предположить не мог.

— Гривуазная гугля! — подтвердил ломающимся баском худой, встряхнув малиновой челкой на прыщавом лбу.

— Всуе пенязная, дырь твою, — авторитетно прогнусило существо с гвоздями в носу, — забутеет азовка. А вот шипока зельная!

— Хвилая какая-то… — засомневался худой, подозрительно разглядывая неизвестную мне «шипоку».

— Сам ты хвилый! — отрезало внегендерное таким обидным тоном, что я сразу заподозрил, что оно — девочка. — Басенькая шипока!

Юнец покраснел прыщами.

Подростки проследовали мимо меня к выходу, заставив потесниться в узком проходе и окинув безразличными взглядами. От них странно пахло — землей и гнилым деревом, как в погребе.

Продавщица бесстрастно смотрела им вслед.

— Чем могу помочь? — спросила она неохотно.

— А что такое «гугля»? — спросил я зачем-то.

— Вот же она, — женщина взяла с полки и поставила на прилавок покрытое крупными чешуйками яйцо, — восемьсот двадцать рублей.

Гугля оказалась похожа на небольшой ананас или крупную шишку, фрезерованную из латуни.

— Пенязная, — сказал я наугад.

— Дорого — не берите, — обиделась продавщица, — ходят тут…

— Извините, я ищу Марту Эшерскую. Она заходила к вам несколько дней назад. Девушка со скрипкой.

Продавщица уставилась на меня со странным выражением лица.

— Марту, значит.

Я молча ждал.

— Зачем тебе Марта?

— Я ее муж.

— Где же ты, муж, когда был нуж?

Я начал злиться. Какого черта?

— Где она?

— Иди-ка ты отсюда, муж, — фыркнула продавщица, отворачиваясь, — не выйдет у вас ничего. Явь с Правью не сходятся.

Взял с прилавка гуглю и взвесил на руке. Гугля была увесистая и прочная. Оглядел содержимое полок. Ценников на товаре, в нарушение федеральных законов о розничной торговле, не оказалось, но в центре стояло что-то развесисто-хрустальное, вроде сложного фонаря с механизмом.

— А это что за штука? — спросил я, указав пальцем.

— Звоне́ц ище́ревый, — ответила продавщица сердито, — тебе он не за делом.

— Дорогой?

— Да уж не дешевый.

— Хорошо, — сказал я удовлетворенно, и без замаха, но сильно метнул в него гуглю.

***

— Жесточно закамшили странь… — удивленно сказал надо мной чей-то юный голос. — Ококовел аж.

«Нокдаун», — опознал знакомое состояние я. Словил, значит. Надо вставать, пока рефери считает.

— Не копырзись, странь, спышай!

Вернувшееся сознание застало тело лежащим в переулке. Его, присев на корточки, с интересом рассматривали давешние подростки. Снизу лужа, сверху дождь. Красавец, надо думать.

— Вот вам и звонец с гуглей, — сказал я с досадой, — чем это меня? И кто?

Готов поклясться, что в магазинчике не было никого, кроме меня и продавщицы. Но кто-то же меня по башке отоварил? Хорошо, что она у меня на удар крепкая.

— Охтимнечки… — сказал толстый подросток худому.

— Гуздо чикнуло, — согласился тот, — вон кака пухлина.

Он осторожно прикоснулся к здоровенной шишке на моей голове. Я поморщился, и он отдернул руку.

— Азовку забедил, странь? — спросило среднеполое.

Я неопределенно пожал плечами.

— Азовку не беди, не ресно. Азовка зобенькая, но хмыстная, — попеняло мне оно, — отутовел?

— Да, полегче уже, спасибо.

— Ну, мы поскердали.

— Как звать-то тебя?

— Фигля рекусь.

— Спасибо тебе, Фигля.

— Ништо.

Магазин был закрыт, так что второй раунд не состоялся. Ничего, я тупой — но упорный. Я еще вернусь. Может, каску найти?

На стене возле двери уже успели накарабять: «Мал клоп, да дал в лоб!».

Забавненько…

***

— Я же просила вас никуда не ходить! — капитан Волот приложила к моей шишке охлаждающий пакет из аптечки.

Стало легче.

— Волков бояться — в хате гадить.

— Бабай писал вам про «вырезать сердце и съесть печень»?

— Да, что-то в этом роде. Но вряд ли у меня вкусная печень, недостаточно здоровый образ жизни веду.

— Поймите это не художественный образ, а возможный отчет вашего будущего патологоанатома. Антон, вы… Кстати, мы на «вы» или на «ты»?

— Смотря, что вам или тебе снилось сегодня.

Лайса резко отстранилась и отвернулась к окну. Но я даже сзади видел, как запунцовели ее щеки и запылали уши.

— Это просто сны, — сказала она строго, — а вы очень неосторожно ведете себя, Антон.

— Лайса, я не буду сидеть на попе ровно. Мне надо жену искать.

— Точно надо? — вздохнула она.

— Обязательно.

— И как успехи?

— Есть один очень интересный магазин, но…

***

— Ты сломал мне ребро, нос и повредил колено, — укорил меня Иван.

— Ты моложе, сильнее и лучше боксируешь, — пожал плечами я, — не могу позволить себе честный бой. Зато теперь ты подготовлен, чтобы прислушаться к моей позиции.

Мы сидели на лавочке в саду больницы. Мой собеседник прислонил к скамейке костыли и вытянул вперед ногу в гипсовой лангете. Левая половина его лица вызывала во мне законную гордость — мой коронный свинг еще ничего себе.

— Ты ведь не отдашь девочку?

— Знаешь, — оглядел я его с нехорошим удовлетворением, — ты не выглядишь готовым к повторению дискуссии в тех же тонах, так что не начинай. Как честный человек предупреждаю — в следующий раз искалечу. Я могу.

— Верю, — вздохнул Иван, — как мужчина я уважаю твою решимость и приверженность семейным ценностям. Но как сотрудник… некоей организации, предупреждаю — ты бодаешься с бронепоездом.

— Не могу не отметить, что пресловутый бронепоезд угрожающе свистит с запасного пути, но ко мне посылает парламентера на ручной дрезине. Отчего же им не явиться сюда со своими корочками, мандатами, бигдатами и прочими атрибутами?

— Здесь… как бы лучше сказать… Не их юрисдикция. Но они работают над этим.

— Я тоже не сижу, сложа руки, — соврал я, — так что еще посмотрим. Бывало, что бронепоезд пускал под откос одинокий партизан.

— Ну-ну… — грустно покачал головой Иван. — Давай, пугай ежа голым задом.

— Зачем им моя дочь? На самом деле? Это просто шестнадцатилетний подросток. У нее нет никаких суперспособностей, кроме таланта моментально захламлять любое помещение. Она даже учится на тройки.

— Я просто, как ты выразился, «парламентер на дрезине». Мне не докладывают. Мне самому не нравится вся эта история. Меня попросили передать тебе послание, — он протянул флешку. — И… Знаешь, что? Вопрос юрисдикции ограничен границами Жижецка.

— Значит, постараюсь пока их не покидать, — кивнул я понимающе, — спасибо. Тут неплохо, да? Милый провинциальный городок.

— Да, — вздохнул Иван тоскливо, — хороший городок. Тихий такой. Только пахнет тут, как в старом блиндаже. Землей, трухлявым деревом и смертью.

«Козлы не злы,

Но их понты — пусты», — сей загадочной максимой обеспечил меня забор больницы. Надеюсь, он не меня имел в виду.

***

— Пап, я хочу пойти на концерт… — жалобные глаза и сморщенный носик намекают, что отказ будет воспринят болезненно. Для моего родительского самолюбия, в основном.

— Мне не кажется это хорошей идеей, — обтекаемо сформулировал я, — чужой город, незнакомая компания… Да и общий жизненный фон у нас сейчас не позитивный.

— Паап! Я не могу сидеть весь день дома и тупить в смарт!

— Да? Раньше у тебя получалось.

— Мне скучно!

— Я не очень понимаю значение слова «скучно». Это когда ты слишком ленивый даже для того, чтобы просто лениться?

— Мне кажется, — прокомментировала вернувшаяся со службы Лайса, — этот ребенок сильно скучает по школе. Праздность порождает в подростках странные идеи.

Если бы мы были в компьютерной игре, на экране всплыла бы надпись «Отношение -100». Настя проводила ее пылающим взглядом, но на полисвумен даже мундир не задымился.

— Паап! Меня Виталик пригласил! Это просто ночной клуб!

— Ты считаешь, что «ночной клуб» — это именно те слова, которые успокоят отца шестнадцатилетней дочери?

— Ничего со мной не случится!

— Так думали все, с кем что-то случилось.

— Ну, пааап! Это просто несправедливо!

Я мог бы сказать, что «справедливость» не входит в базовую комплектацию Вселенной, но, подозреваю, к шестнадцати годам это становится понятно само собой.

— А знаешь, — сказала переодевшаяся в штатское и, видимо, решившая для себя вопрос «ты\вы» в сторону неформальности Лайса, — пусть сходит ребенок.

«Отношения +75» — всплыла над головой дочери воображаемая надпись. Повысились, по моей оценке, до стадии «легкая неприязнь». Волот Насте не то, чтобы не нравилась, — просто она предпочла бы вернуть Марту. А я не знаю, что бы я предпочел.

— Серьезно? — не ожидал.

— Но! — она подняла вверх пальчик с аккуратным коротким маникюром. — Мы пойдем с ней.

— Ну, блин… — расстроилась дочка. (Минус пятьдесят, не меньше). С точки зрения подростка идти куда-то с родителем — это как в кандалах к позорному столбу шествовать. Зашквар и западло. Этак кто-нибудь может даже заподозрить, что ты недостаточно взрослая.

— Мы будем ненавязчивы, — ухватился я за компромисс. Расстраивать Настю не хотелось, у нее и так выдалась не лучшая неделя. И месяц. И год. Да и вообще, жизнь ее уже наказала — мной.

— Ну да, конечно…

— Я даже отвернусь, если тебе продадут стакан сидра, — вздохнул я.

— А я не достану удостоверение и не закрою этот шалман за продажу алкоголя несовершеннолетним, — подмигнула Лайса, — если этот стакан будет один.

— Ты всегда можешь сделать вид, что ты не с нами.

— И вообще, может, мы просто хотим в ночной клуб сходить, потанцевать? — поддержала капитанша. — Может, у нас свидание?

Дочь обдала ее холодным презрением, одним взглядом выразив отношение к тому, что у таких старперов может быть какое-то там «свидание», и заодно к тому, что это «свидание» будет с ее отцом. Который, какой уж ни есть нечуткий и ничего не понимающий, но ее личный и собственный. И нечего тут.

Но ничего не сказала, здраво рассудив, что лучше такой поход в клуб, чем никакого.

— А у нас свидание? — спросил я Лайсу, когда Настя ушла в комнату мучить зеркало перебором совершенно одинаковых, на мой взгляд, футболок.

— Ни к чему не обязывающее. Выпьем, приглядим за твоей дочерью. Никакого бурного секса в туалете. Можем даже не держаться за руки.

— Э… Ну, если ты обещаешь… Ну, про туалет…

— Обещаю. Сможешь пописать спокойно.

На третьей стене уходит вдаль аллея темных узловатых голых деревьев. Перспектива передана мастерски, кажется, что по мощеной прямоугольным булыжником дорожке можно пойти, удаляясь от пластиковой ненатуральности интерьера столовой в мрачную реальность картины. Вот только я бы по ней не пошел — такая аллея наверняка ведет к какому-нибудь готическому кладбищу с покосившимися древними обелисками, и путешественника там не ждет ничего хорошего. На деревьях висят клочья паутины и сидят черные птицы.

— Кто это так рисует у вас?

— Клюся, — сказала Антонина, — то есть, они вместе, но по ее эскизам.

— Талантливо, но как-то мрачновато, — я понял, на кого похожа мраморная девочка с первой картины.

Художница нарисовала надгробье самой себе.

— А она тоже интернатская?

— Нет, она местная, дочь мэра, но часто ходит к нам. Хорошая девочка, единственная, кто с нашими дружит. Остальные… — женщина только рукой махнула

Она снова махнула рукой и вздохнула.

— Сложно с ними?

— Да что вы! — Антонина, неожиданно разулыбалась и даже махнула в мою сторону полотенцем, как бы отгоняя глупость, — Дети замечательные! Не понимаю, как можно было вот так…

— Как?

— Ой, неважно. Они мне все как родные! И город помогает, выделяет фонды, не голодаем.

— Я что-то не очень понимаю…

— Ой, чего это я разболталась, вы меня не слушайте! Еще оладушков принести?

— Спасибо, я сыт…

— Да вы не стесняйтесь, их много! Дети-то теперь, сами знаете, — это мучное им, это жирное, это сладкое… Напеку с разгону — а потом хоть сама всё ешь!

— Нет-нет, Антонина, я действительно наелся. Очень вкусно, спасибо. Пойду я.

— Заболтала я вас, да? А знаете что? Приходите к нам еще, как-нибудь вечером, когда дети в сборе. Тут очень не хватает новых лиц. Пожалуйста!

— Мне и одного подростка много, — смутился я, — какой из меня, к черту, воспитатель.

— Не надо их воспитывать, что вы. С ними надо просто быть.

— Не обещаю, но подумаю. Пора мне.

В общем зале три диванчика сдвинули в общий круг вокруг низкого столика. Подростки обоих полов сидят, склонившись над ним головами — перед каждым на столе смарт. Иногда они касаются экранов, при этом негромко, но активно переговариваясь.

— Я пошел, — тихо сказал я Насте, — ты остаешься?

— Да, пап, мы тут играем в одну игру…

Дети подняли головы от стола и посмотрели на меня. В полутьме зала их лица подсвечивались снизу экранами смартов и выглядели немножко жутковато. Я с удивлением отметил, какие правильные у них всех черты. То ли освещение виновато, то ли я уже подхожу к тому возрасту, когда все юные кажутся прелестными просто потому, что молоды. И еще — в них всех было что-то общее. Между собой — и, как ни странно, с Настей.

Но моя-то по-любому лучше всех!

Часы на руке короткой вибрацией сообщили, что пришло письмо.

Продолжайте пока здравствовать, Антон.

Пришла пора поговорить о детях, как я и обещал. Думаю вам как отцу эта тема должна быть близка и интересна.

Уверен, вы считаете себя плохим отцом. Почему я так думаю? Потому что вы, несмотря на свою ограниченность, агрессивность, цинизм и посредственное образование, человек неглупый и не лишенный эмпатии. Вы видите, что ваша дочь не слишком счастлива, верно? Как неглупый человек, вы понимаете, что тому есть множество объективных причин, начиная от несовершенства мира, кончая половым созреванием. Как эмпатичный — вы не можете не чувствовать родительскую вину. Разве не счастье ребенка есть мерило родительской успешности?

«Конечно, нет», — ответите вы, и будете правы. Ведь никто не смог определить счастье и найти надежный способ его достигнуть. Как можно пользоваться столь неопределенным критерием? Но чувство вины останется, потому что рациональность — не то, чем люди руководствуются в отношениях с детьми.

Обзаведение ребенком иррационально само по себе (не только в вашем уникальном случае, Антон). Это действие, противоречащее базовым принципам индивидуального выживания. Акт создания самому себе длительных сложных проблем материального и психологического плана. Человек с ребенком уязвим, обременен, он лишает себя многих перспектив и возможностей. И вот тут одна базовая программа — самосохранения — вступает в противоречие с другой базовой программой — продолжения рода.

«Выживание вида важнее выживания его отдельного представителя», — считает природа, выставившая в настройках по умолчанию приоритет размножения над самосохранением. Как биологическое существо, член отряда приматов человек плодится и размножается, пренебрегая личным благополучием. Как существо, по неизвестной причуде бытия наделённое разумом, — внутренне противится этому. Этот экзистенциальный конфликт и есть основа родительской любви/ненависти. Когда от «обожаю тебя» до «тварь неблагодарная» и обратно — один шаг. И он же лежит в основе того, что европейцы называют generation gap, проблема поколений.

Суть ее в том, что дети воспринимаются родителями как свое продолжение. В них, зачастую в ущерб себе, вкладываются ресурсы как в способ продлить себя в Вечности. Не биологический вид Homo Sapiens, не род человеческий, а именно себя. Абсурдно, если вдуматься — но я уже писал выше о нерациональности мотиваций в этой области бытия.

В какой-то момент непременно оказывается, что ребенок не хочет быть ничьим продолжением, а хочет быть собой. Новым, совсем другим человеком. И возмущенный родитель кричит это своё: «Неблагодарная скотина! Я потратил столько ресурсов, и что, выходит, всё зря? Ты не станешь мной, и я не обрету бессмертия?».

В этом разочаровании и есть тот самый generation gap.

В этот момент приходится учиться любить в ребёнке не себя, а его. Этого нового, незнакомого, весьма далекого от вас во всём человека. Который вскоре уйдет из вашей жизни в свою насовсем.

Поэтому вы, Антон, считаете себя плохим отцом. И вы правы, потому что хороших родителей не бывает. Но я даю вам шанс. Благодаря мне вы знаете, что ваша жизнь скоро закончится. Подумайте, что вы сможете дать своей дочери за этот небольшой срок. Ведь все что от вас останется — протокол вскрытия и ее воспоминания.

Какими они будут, Антон?

С ожиданием,

ваш Бабай.

***

На этот раз в магазине было пусто. Продавщица смотрела на меня без радости, но не гнала.

— Пришел? — сказала она, поджав губы. — Кидаться не будешь больше?

— Не буду.

— Не связывался бы ты с полицейской этой, вечно она лезет, не понимая куда. Бабка её своё дело знала, спорить не буду, но эта странь…

— Спасибо, учту. Еще советы будут?

— Зря обижаешься, я дело говорю.

Я промолчал, разглядывая товар. Никаких идей, куда можно применить выставленные на полках штуковины, у меня не возникло. Впечатляющая выставка бессмысленной фигни.

— Плакала, что предали, просила помощи, — внезапно сказала продавщица.

— Кто предал?

— Я поперву думала, что ты. Не в себе была девка, очень убивалась. Я и сказала ей — да мизинца он твоего недостоин, забудь. Ну, как всегда говорят-то. Я и не слушала ее особо, дело обычное.

— Теперь не думаешь?

— Посмотрела на тебя — дурак, да не злодей.

— Вот спасибо…

— Припомнила разговор да засомневалась. Не про мужа речь шла как будто. Наоборот, вроде как стыдно было за дурь свою, но горда уж больно.

— Мне надо ее увидеть.

— Я спрошу. Жди, с тобой свяжутся.

— Да где она, черт тебя дери?

— Жди, странь.

Мне снова захотелось чем-нибудь куда-нибудь кинуть, но у меня еще прошлая шишка не сошла.

***

— «Я в замешательстве, раздосадован и удручен», — сказал бы на моем месте более интеллигентный человек, — Петрович отхлебнул кофе. — Я же скажу проще: «Это жопа какая-то».

— Что такое?

— Не могу понять природу трояна. Может быть, кобальты что-то из дампа вытащат, но файл я декомпилировал и расковырял до последней строчки — но так ничего и не понял. Это бессмысленно и не может работать — но работает. Во всяком случае — пытается. Чертовщина просто какая-то.

— А, ну это ничего, это бывает… — покивал я. — Всю жизнь живу с ощущением, что вокруг происходит что-то, чего я не понимаю. И чем дальше, тем больше.

— А вот скажи, ты свой соцрейт давно проверял? — внезапно сменил тему Петрович.

— Не хочу расстраиваться, — пожал плечами я, — кажется, в последнее время я был плохим мальчиком.

— А ты полюбопытствуй все же.

Я включил смарт и открыл приложение — оно по умолчанию установлено во всех сертифицированных устройствах.

«Сервис временно недоступен».

— Серьезно? Так бывает?

— Не бывает. Но факт. А еще здесь не работает система распознавания лиц, система «Поток», единый финмониторинг, фискальный геолокейшн… Да ничего почти не работает.

— Провинция… — неуверенно сказал я, чтобы что-то сказать, но тут же вспомнил о «границах юрисдикции», про которые упоминал Иван. Не так все просто с этим Жижецком.

— Да, я тут в командировке, кстати, — сказал Петрович, — на некоторое время. У кобальтов тут есть свой проект, удачный момент его проинспектировать.

— Секретный?

— С чего бы? — удивился Петрович. — Совершенно официальный. Знаешь, тут есть нечто вроде детского дома…

— Представь себе, я там недавно был. Моя дочка общается с тамошними детьми.

— Познакомишь?

— Спрошу, — не стал обещать я, — там довольно странная компания.

— Я вписываюсь в любую, — оптимистично заявил Петрович, — говна-то…

***

— Как поиграли?

— Норм.

— Как тебе компания?

— Норм.

— Как сама?

— Норм.

— Какие планы?

— Отстань.

Вот и поговорили. А ведь потом скажет: «Ты вообще не интересуешься моей жизнью!». У родителей нет выигрышных стратегий, они сторона по умолчанию страдающая. Что не назло, то вопреки.

— Впечатляющий педагогический этюд, — насмешливо прокомментировала Лайса, когда за дочерью закрылась дверь комнаты, — сколько эмпатии, какое сопереживание! Розги не пробовал?

— Ювеналка не велит.

— Пользуйся случаем, тут ее нет.

— Кстати, не подскажешь, как так вышло?

— Какие-то региональные преференции, — пожала плечами девушка, — расширенное самоуправление. Отцы города не любят технологии, а пуще того не любят внешний контроль. Впрочем, это одно и то же.

— А как же приоритет федеральных законов?

— Нет правил без исключений. Думаю, у них просто хорошие связи. Кроме того — что происходит в Жижецке, то в Жижецке и остается. Да, ты собираешься отрабатывать свой новый статус? Раз ты у нас «консультант полиции», как в кино, то давай, участвуй. Принимай файл по Бабаю.

— И что с ним делать?

— Посмотри свежим взглядом, вдруг увидишь что-то, что мы упустили.

— Такое только в детективах бывает.

— Да, шансов мало. Но я в таком тупике, что…

Файл оказался архивом плохо рассортированного цифрового мусора. Я-то думал, что у полиции все лучше налажено. Фотографии с мест преступления — от некоторых тошнило, но многие непонятно к чему относились. Много крови, много предметов на полу, много крупных планов непонятно чего. Но ни одного тела.

Таблицы, сортированные по времени, таблицы, сортированные по месту, таблицы, сортированные по знакам зодиака и фазам луны. Пространные текстовые описания немыслимой казенности формулировок.

«Следователь СО Жижецкого ОМ г. Н, капитан юстиции Волот Л. Л. в кв.35 по ул. Отдыха, 15 при естественном и искусственном освещении с участием эксперта-криминалиста Грабаря Н. Н., о/у ОУР Пузина С. И. в присутствии понятых… с соблюдением требований ст.177 УПК РФ произвели осмотр квартиры 35 по ул. Отдыха,15, о чем в соответствии со ст. 180 УК РФ составили…»

И вот такого утомительно подробного, скрипучего от сухости бюрократического текста — десятки файлов, разложенных по папкам в непонятной мне логике. Никакой общей картины у меня не складывалось. Разве что очевидное — отсутствие тел во всех случаях. Количество крови на местах преступления таково, что судмедэксперты уверенно говорят о смерти пропавших, но сами трупы ни разу не обнаружены. Большая заумная цыдуля от специалиста по психопатам сложными словами подводила к зловещей идее хранения этих самых тел маньяком в виде трофеев. Моя буйная фантазия немедля нарисовала такую картину, что аж волосы на жопе дыбом встали. Фамилия консультанта тоже Волот, но не Л.Л., а А.Т.. Зам. нач. упр. науч. част. проф. некроб. Волот А. Т.

Бабуля?

Примерно через два часа работы с документами мои невеликие аналитические способности покинули меня окончательно. Я тупо пролистывал полицейские аббревиатуры и сокращения, уже не пытаясь вникнуть в протоколы опроса свидетелей, которые все равно ничего толком, на мой взгляд, не сказали.

— И как я должен это анализировать? — сказал я в сердцах уютно устроившейся с книжкой в уголке экрана Нетте.

— Подключить аналитический модуль? — с готовностью вскочила она.

— А что, есть такой? — тупо спросил я.

— Отсутствует в базовой конфигурации системы, может быть установлен дополнительно. Требуется подключение к сети. Объем данных — ноль целых три десятых гигабайта. Скачать аналитический модуль?

— Ну, скачай… — сказал я неуверенно.

— Требуется принятие пользовательского соглашения, — Нетта достала откуда-то канцелярскую папку, стряхнула с нее пыль и раскрыла. На экране развернулся стандартный текстовый модуль, которые никто никогда не читает.

Я промотал его, проглядывая по диагонали — «Кобальт системс» предупреждала, что «модуль нелинейной аналитики находится в стадии бета-тестирования», что он поставляется «as is», что обработка идет на стороне сервера и требует передачи данных вовне клиентского устройства на основании такой-то лицензии и согласно таким-то пунктам закона о перданных, и что фирма зуб дает, что не передаст данные и результаты их обработки третьим лицам, но оставляет за собой право «использовать анонимизированные паттерны для улучшения работы сервиса», что бы это ни значило.

Я задумался — с одной стороны, это вроде бы как не мои данные, а служебные. С другой — они во всех федеральных базах полиции, и доступ к ним много у кого есть. С третьей — «анонимизированные паттерны» звучит внушительно и непонятно, а никаких подписок я не давал. С четвертой — очень не хочется выйти из комнаты с тупым лицом и сказать Лайсе, что я дурак. И это, пожалуй, перевешивает все аргументы против.

Нажал «Принять».

Пару минут что-то грузилось и инсталлировалось. Ожидание скрашивала Нетта, деловито качающая рычаг ручного насоса под растущим прогресс-баром. Она вытирала пот с нарисованного лба, картинно отставляла обтянутую коротким платьицем попу, поправляла декольте, из которого почти-но-не-совсем вываливалось содержимое — в общем, старалась, как могла. И как я раньше обходился без вирпа?

«Приступить к анализу данных?»

«Да».

«Определите область значений».

Ну вот, я так и думал, что упрусь во что-нибудь непонятное. Что они имеют в виду? Вообще, это наверняка для каких-нибудь естественных наук модуль, а не для детективов-любителей. Он, поди, графики термоядерных реакций строит или баллистические кривые для ракет. А у меня по математике в школе четыре с минусом было. Четыре — из жалости, минус — честный.

Выделил мышкой папку с архивом и перетащил на окно программы. Тупо? Тупо. Но надо же что-то делать?

«Принять массив данных?»

«Принять».

«Задайте вид анализа», — я загрустил, мотая список из малопонятных пунктов. «Описательный, разведочный, прогностический, индуктивный, казуальный…» — я выбрал последний, потому что слово вызывало у меня ассоциации с чем-то простым и обыденным. Вывалилась простыня пунктов с чек-барами, ползунками и полями ввода: «доверительный интервал, математическое ожидание, разница средних значений, статистическая мощность, бимодальное распределение, дисперсия, медиана, процентиль, регрессия данных…». Даже не стал читать, оставил все по умолчанию и дальше только жал «Принять» и «Продолжить».

«Приступить к анализу?» — Нетта сидит, скрестив босые ноги, с солидной инкунабулой в руках.

— Приступай, — сказал я голосом.

Она кивнула, сдула с носика прядку волос, что-то быстро записала.

«Выделить пики распределения? Выявить аномалии распределения?»

«Да», — не знаю, что это, но пусть выявляет. Странное ощущение, когда нарисованная девица умнее тебя.

«Полный анализ данных займет значительное время. Выдавать промежуточные результаты?»

«Да».

«Есть аномалия данных по документу „Предварительный протокол осмотра жилого помещения ул_Бирича“. Выявлены критические корреляции с внешними массивами данных».

И что мне с этим делать? Открыл документ:

«…перечисленным лицам разъяснено их право присутствовать при всех действиях, проводимых в процессе осмотра, делать заявления, подлежащие занесению в протокол.

…разъяснена их обязанность удостоверить факт, содержание и результаты осмотра…

…Местом осмотра является двухкомнатная квартира №35, расположенная на третьем этаже четырехэтажного дома…

…расположена на лестничной площадке слева от лестницы. Вход в квартиру прегражден двумя дверьми: внешними металлическими и внутренними деревянными. Металлические двери оснащены двухригельным замком, расположенным на высоте 1,5 м от пола. На деревянной двери два двухригельных накладных замка. Замки, двери и дверной косяк без повреждений. За входом в квартиру расположен коридор длиной 3 м и шириной 1,5 м. По коридору слева расположено трюмо, на котором бутылка из-под воды. Справа находится стенной шкаф с верхней одеждой…

…Из коридора вправо имеется дверь, ведущая в большую комнату размером 6х4м. В комнате вдоль правой стены расположен диван, покрывало на котором содрано и скомкано. В правом дальнем углу находится деревянная тумбочка, на которой стоит телевизионная панель. В противоположной от входа в комнате стене — окно. Слева от окна расположена балконная дверь, которая на момент осмотра раскрыта. Правая сторона окна раскрыта…

…пятно крови неправильной формы размером приблизительно полтора на два метра, кровь свернувшаяся, цвет черный… …присутствуют следы волочения, ведущие в ванную комнату…»

Очередной протокол осмотра, я таких уже десяток просмотрел. Не все из них были с мест преступления, большинство в рамках рутинных следственных действий, но попадались и вот такие, с кровью. Перечитал долгое нудное перечисление всего, что что попалось следователям на глаза, скупые и малопонятные описания обстановки. Нашел соответствующие делу опросы соседей — никто ничего не видел и не слышал. Квартира сдавалась через агентство, собственник в городе отсутствовал, арендатор был приезжий, командировочный. Кровь по куче неизвестных мне аббревиатур соответствовала его медицинским данным, запрошенным с места жительства, количество крови указывало на гарантированный летальный исход. Полицию вызвали соседи снизу, когда у них протек красным потолок. Так себе сюрприз.

«Следы волочения» указывали, что тело неоднократно перемещали туда-сюда с неизвестной целью, но в итоге куда-то дели. Картина, характерная для Бабая, это даже я уже понял — много крови, тело таскали и таки утащили, никто ничего не слышал и не видел, хотя дело было в центре города и бегать по улице с трупом не очень удобно. Пропавший мужчина средних лет, приезжий — тоже типичная жертва. И главная «визитная карточка» — следы установки на пол какого-то оборудования. «Предположительно медицинского штатива». Зачем Бабай таскал его с собой, что на нем было установлено — неизвестно, но делал он это всегда. В более ранних делах «Зам. нач. упр. науч. част. проф. некроб. Волот А. Т.» на основе каких-то следственных экспериментов делала предположения о полевой системе переливания крови, хотя зачем ее откачивать прямо на пол?

В чем же аномалия, выявленная нейросеткой «Кобальта»? С какими «внешними данными» пересеклась информация этого файла? Я определенно чего-то не вижу. Мне просто не хватает опыта чтения таких протоколов, чтобы составить себе мысленную картинку.

Постучал легонько в дверь к Лайсе.

— Входи!

Полисвумен сидела с ногами в кресле и читала книжку. Халатик короткий, ноги красивые — я чуть не забыл, зачем пришел.

— Мы можем съездить на место преступления? Это не будет нарушением каких-нибудь протоколов?

— Какое именно? — удивилась она.

— На улице Бирича.

— Последнее которое?

Черт, а я и на дату не посмотрел. Офигеть я детектив. Шерлок Холмс просто. Может, в этом аномалия?

— Что-то увидел в документах?

— Считай это интуицией, — туманно ответил я, — так можно?

— Давай съездим. Надо только в отдел заехать, кажется, там ключи в вещдоках так и остались, потому что владелец недвижимости не объявился.

— А это вообще нормально?

— Не очень.

Вот, еще одна возможная аномалия. Или нет.

— Но он уехал из города за несколько лет до. Квартира сдавалась в краткосрочную аренду, деньги агентство переводило на счет по договору, налоги уплачивались автоматически. Найти его не удалось, но связь с делом маловероятна. Да там есть в архиве.

Ну да, есть, наверное. Только я это тоже провтыкал. Чтобы работать с полицейскими документами, надо иметь полицейскую голову.

Камера, положенная по федеральному закону, над подъездом висела, но, по местному обыкновению, была разбита, и чинить ее никто не спешил.

«Двухригельный замок, расположенный на высоте 1,5 м от пола», подклинил, и мне пришлось взять ключ у Лайсы и провернуть его самому. В небольшой обшарпанной квартирке было сумрачно, душно и плохо пахло — смертью, тленом, прокисшим мусором и землей. Интересно, соседей не беспокоят привидения? Местечко очень располагает к обитанию неупокоенного духа невинноубиенного. Я бы на его месте вовсю завывал тут по ночам, требуя отмщения.

Поскольку владелец числился в нетях, а агентство, сдающее квартиру в аренду, не собиралось заниматься ремонтом, то помещение сохранилось в том же виде, в каком его оставили криминалисты. Ковер, который, согласно протоколу, впитал в себя большую часть крови, отсутствовал, но размеры пятна на вздувшемся ламинате показывали, что ее было действительно много.

Теперь я уже и сам не понимал, зачем мы здесь. Надеялся, что глазами пойму что-то упущенное в документах — но нет, не осенило. Три недели прошло, если какие-то следы и были, то давно остыли. Криминалисты отработали, сняли все отпечатки, вывезли все улики, обнюхали каждый угол и вывернули все ящики. Что нового я хотел тут увидеть?

Под скептическим взглядом Лайсы ходил по квартире, изображая на себе умное лицо. Попытался представить себе произошедшие тут события — не преуспел. Вот пятно крови. Очень познавательно, да. Тут он, наверное, и помер — от потери крови или от самой раны. Скорее всего, от первого — краем глаза видел в медицинском заключении. Мол, при смертельном ранении столько крови не вытекает — сердце перестает ее качать, и она остается внутри тела. Либо он долго умирал, истекая кровью, либо ее специально спустили, как у зарезанного на шашлык барашка (такую версию по прошлым делам выдвигала «Зам. нач. упр. науч. част. проф. некроб. Волот А. Т.»).

— А как звали твою бабушку? — спросил я Лайсу.

— Архелия Тиуновна, а что?

— Э… Ничего, наверное.

— Ну, как там твоя интуиция?

— В процессе интуирования, — ответил я недовольно. Маловато веры в меня в голосе этой женщины…

На руке завибрировали часы. «Сообщение Кобальт-коннект! Посмотреть на смарте?» Я достал аппарат, где Нетта вывесила оповещение:

«Вы встретили родственную душу! Рядом с вами человек, который подходит вам для общения. Степень соответствия 54%, высокая! Возможно это шанс на дружбу или, как минимум, повод пообщаться! Не проходите мимо, отношения — это важно!».

Я с подозрением огляделся. Кроме нас с Лайсой никого не было. Соседи?

«Подтвердить коннект?»

«Да», — согласился я пальцем.

Откуда-то донесся тихий, но отчетливый «блымк» сообщения. И это было явно в квартире.

— Что это? — закрутила головой Лайса.

— Моя интуиция! — гордо сообщил я.

— Вы с ней в чате общаетесь?

Я открыл приложение, там теперь было два «коннекта» — Лайса Волот (98%, на процент подросло!) и Андрей Девицкий, 54%. Я отправил ему стикер «Привет». Блымкнуло совсем рядом. Лайса навелась на угол комнаты и потребовала:

— Повтори!

Новый «блымк» — и она потянула на себя массивную кровать.

— Да помоги ты! — миниатюрная барышня не сдвинула ее и на сантиметр.

Вместе мы отодвинули мебель от стены — там было пыльно и пусто.

— Еще!

Новый «привет» — да, где-то тут отзывается. В четыре руки скинули залежавшееся пыльное белье и обнаружили щель между пружинными подушками и деревянным основанием. Тонкая рука Лайсы в латексной перчатке туда еле пролезла.

— Что-то есть, нащупала, но подцепить не могу. Ух, я криминалистам фитиля вставлю! Как они это пропустили?

Я решительно пнул деревянную спинку, наверняка нарушив все возможные протоколы обращения с вещдоками. Она с хрустом отвалилась, открыв узкий зазор, где годами скапливалась пыль, конфетные фантики, упаковки от презервативов и крошки еды. Поверх всего этого богатства вертикально торчал провалившийся в щель небольшой планшет-трансформер, из тех, что с клавиатурой.

— Руки убери! — завопила на меня Лайса, когда я потянулся к нему. — Отпечатки!

— Все-все, не трогаю!

Она аккуратно взяла устройство за уголок и поместила в пакет с застежкой. Она что, всегда их с собой носит?

— Отвезу спецам в отдел, пусть посмотрят. Значит, говоришь, интуиция?

— Не следует ее недооценивать, — уклончиво ответил я.

Лайса, кажется, преисполнилась подозрений. Неужели я выгляжу недостаточно умным для детектива-любителя?

«Следы мертвых ведут в пустоту», — написал какой-то мудак в подъезде. Возможно, мой внутренний мудак на обратной стороне моих глаз.

***

— Отец! — о, не «пааап» даже. Серьезная заявка.

— Отец, ты можешь сегодня сходить со мной в «Макара»?

— В куда?

— Ну, в общагу к ребятам. «Дом Макаренко». Их надо спасать.

— Что случилось?

— Случилось страшное! Интернета нет. Поломался. Выключить и включить пробовали. Техподдержка игнорит.

— Плач и стенания воцарились в стенах сих?

— А также депрес, хтонь и тлен, — подтвердила дочь.

Могу себе представить. Детям пришлось поднять глаза от гаджетов. Это ж невесть что увидеть можно! Реальность без фильтров! Шок и трепет!

— Ты поможешь?

Не та ситуация, когда можно ответить «нет», даже если твои познания ограничены кнопкой «Ресет».

— Конечно.

— Спасибо пап, ты супер. Пойду отпишусь, что мы придем.

— Так у них же интернета нет?

— Так через «Кобальт» же! — дочь посмотрела на меня с глубоким недоверием. Кажется, я только что посеял сомнения в своей способности решить проблему. Теперь она боится опозориться с таким невдалым отцом.

— А, ну да, конечно… — ответил я уверенно, не имея ни малейшего понятия, о чем речь. — Как там Виталик?

— Он меня романсит.

— Он тебя что? — не сразу понял я.

— Ухаживает типа.

— А ты?

— А я не знаю.

Типичная картина.

***

— Одноранговая сеть, пи-ту-пи, — пояснил Петрович.

— Тупи — не тупи…

— «Кобальт» имеет резервную передачу данных между пользовательскими устройствами напрямую. Пакеты ходят через роутеры и смарты, в городе беспроводные устройства доступа всегда перекрываются. Кино не посмотришь, но сообщения передаются. Медленно и печально, как по диалапу.

— Как по… что?

— Не бери в голову, миллениал! — захихикал Петрович. — Что вы будете делать, когда мы, старперы, сдохнем? Усядетесь в кружок вокруг последнего рабочего компа и вымрете от технической безграмотности?

— Это айкьюшейминг! Я гуманитарий! Мой девиз: «Техника для человека, а не человек для техники!».

Петрович пробормотал что-то вроде «говнометарий», но тихо, про себя, и я сделал вид, что не расслышал. В конце концов, он согласился помочь, а это главное.

— А теперь вот тут чекбокс и вот тут слайдер, — я с некоторой завистью смотрел, как легко Петрович завладел вниманием подростков, — и опаньки! Теперь вы шарите трафик, а не параллелите, дошло? Вы же все на одних ресурсах пасетесь, а «Кобальтом» можно спарсить даунлоад, снизить нагрузку на сеть и сразу скорость подрастет. Учитесь, пока я жив!

— А с сетью чо? — спросил кто-то. — Мобильный траф нудный.

— Сейчас глянем, молодежь, не уныльтесь.

Молодежь смотрела на Петровича как на нового мессию. Только что казалось, что в холле набор индивидуумов, социальных примерно как впавший в спячку еж. И вот уже все сидят кучкой, касаясь локтями, забыв про свое священное «личное пространство», глаза горят интересом, вопросы сыплются градом — и в центре всего этого пожилой седой дядька, ничуть не смущенный таким вниманием. Он не подстраивался, не играл — вел себя совершенно естественно. Ему бы вожатым работать.

— Кто мне покажет, где у вас роутер?

— Я! Я! Я! — желающие прям наперегонки.

Дружной компанией двинулись в коридор.

— Да вы половины возможностей «Кобальта» не доюзываете! — вещал на ходу Петрович. — Вот, например, социвенты. Да будь я помоложе, эх…

— Да вы и сейчас ничего, — кокетливо сказала очкастая юница с синей челкой.

— Прелестное дитя, не надо троллить дедушку, — отмахнулся Петрович, — дедушка сам тот еще тролль! Так вот, социвенты. Кобальт-коннект — это только стартовая лока. Через кобальт-ивенты вы можете качать отношения в реале, как репу в эрпэгэ!

Какую репу? О чем он? Но дети, похоже, его понимали.

— Вырастет ваша репа большая-пребольшая! И, если до мышей не до… хм… В общем, надо весело, но аккуратно. Да что я вам объясняю, сами попробуйте.

Роутер висел на стене в кладовке, между швабр и тряпок, над ведром с надписью «Половое». Надпись перечеркнута маркером, ниже подписано «Гендерное». Петрович осмотрел плоскую коробочку в свете тусклой пыльной лампочки, аккуратно снял, не отсоединяя проводов, покрутил, пошатал разъемы, вздохнул.

— Линии нет. Где-то разрыв. Провайдеру звонили?

— Они говорят, «Проблема на вашей стороне».

— Вот ненатуралы! — возмутился Петрович. — Входной хаб где? Ну, куда оптика заведена?

Дети смущенно запереглядывались.

— В подвале, — буркнул тощий подросток с таким большим кольцом в ухе, что в нем вполне мог бы сидеть пиратский попугай, — и провайдер морозится.

— Не понял, ему что, абонентка лишняя? Линия — его ответственность.

— Ага, они присылали техника…

— И что?

— Он сказал: «В подвал не полезу». И ушел. Теперь техподдержка игнорит и заявки сбрасывает.

— Чудеса какие-то. Ладно, показывайте, где тут у вас подвал.

Дети потупили глазки и замялись.

— Что такое?

— Ну… Там, — кольцеухий махнул рукой вдоль коридора, — там лестница, и дверь внизу.

— И что, никто даже свечку не подержит?

— Может, ну его, интернет этот? — внезапно сказала Синяя Челка. — И на мобильном норм. Ну, почти…

— Вот сейчас не понял, — озадачился Петрович.

Ответом ему были только смущенные перегляды.

— Ну ладно, сам схожу, мне не влом. Антох, посветишь там?

Я молча принял из его рук фонарик.

— Я с вами! — неожиданно сказала дочь. — Обожаю подвалы!

Виталик взял ее за локоток и что-то зашептал на ушко, но она выдернула руку и сердито сказала: «Тем более!». «Романсит», значит? Ну-ну.

Подвал оказался закрыт. В конце короткой лестницы на крошечной площадке избыточно монументальная дверь — деревянная, старая, из массива дуба, с коваными железными полосами поперек. Такую только тараном выбивать. Впрочем, ключ к здоровенному амбарному замку, запирающему тяжелую металлическую щеколду, висит на гвозде рядом.

— Сурово, — оценил Петрович, — а зачем засов изнутри? Кто оттуда вломится-то?

Он снял замок, откинул щеколду, отодвинул вставленный в толстые упоры засов и потянул на себя дверь. Она не подвела — открылась с подобающим обстановке зловещим скрипом. Из темноты пахнуло пылью, канализацией, сырой землей и гнилым деревом. Аромат сезона. Выключатель у входа клацнул уныло и безрезультатно, свет не загорелся. Дочка зажгла фонарик на телефоне, я включил фонарь Петровича — он давал узкий, но сильный луч, пробивший темный коридор так глубоко вдаль, что непонятно, как такое вообще помещается под небольшим домом.

— На стену посвети, — сказал Петрович, — ага, вот кабель-канал приляпан. Наша путеводная нить, такскзть.

— Стойте, я с вами! — прибежал, запыхавшись Виталик. Вид у пацана был напуганный, но решительный, как будто мы не в подвал спустились, а в полярную экспедицию собрались.

— А как же… — начала насмешливо Настя.

— Плевать! — попытался сказать он Суровым Мужским Тоном, но голос предательски подвел жалобным всписком. Романсер хренов.

— Пошли уже, — дал отмашку Петрович, — чего топчемся?

И мы пошли.

— А зачем качать репу? — спросил я Петровича, пока мы шагали по пыльному подвалу.

— «Репа», о мой непродвинутый коллега, это «репутация», — пояснил он, — вот играешь ты в игрушку, например. Там есть параметр «репутация», определяющая отношение к тебе персонажей. Большая репа — тебя уважают, дают квесты, скидки, и даже можно с некоторыми неписями отношения замутить. Любовь-морковь и всякое такое. Слабая репа — с тобой через губу разговаривают и цены ломят.

— Понял, не дурак.

— Так вот, в социальном модуле «Кобальта» есть репа с другими юзерами. Вот, например, если эти два юных организма будут переписываться, потом встречаться, потом в киношку, там, или клубешник завалятся, а потом и…

— Неудачный пример, — отрезал я.

Сзади зафыркала веселым дельфинчиком Настя и засопел обоссанным ежиком Виталик.

— Ну, не эти, ладно, другие два организма с совместимым устройством анатомии. «Кобальт», учитывает все их движения навстречу друг другу. От первого смайлика в чате до совместного похода в бар и далее по наклонной в койку.

Фырканье сзади усилилось, сопение замерло.

— Никого конкретно не имею в виду! — отмахнулся Петрович. — Как там нейросетка себе это все считает, я в деталях не знаю, но, по юзеркейсам судя, попадает на отличненько. И вот ты знаешь, что юзерица А к тебе неровно дышит на 80 из ста, а юзерица Бе — на те же проценты смотрит мимо. Легко докачать репу с А до койки — это, в среднем, около 90, — но у А сиськи маленькие и ноги кривые. Или пойти сложным путем и начать охмурять Бе, потому что у нее с сиськами все хорошо и ноги от ушей. Но есть шанс, что и с Бе репу не прокачаешь, и А обидится.

— И что, люди на такое соглашаются? — поразился я. — Это же как-то… Ну, не знаю. Слишком напоказ, что ли.

— Это, мой консервативный друг, называется «геймификация реальности», самый писк. Алё, юное поколение, у вас репа включена?

— У всех включена, — буркнул Виталик и густо покраснел, — а как иначе?

— Вот, видишь, они уже по-другому и не умеют. Не знают, как подойти, как посмотреть и чего сказать. А тут… Стоп, а кабель, сука, где? Заболтали вы меня!

Я посветил на стену — кабель-канал куда-то пропал. Вообще, мы как-то долго шли для одного отдельно взятого подвала. Сыроватый темный кирпич сменился каменной кладкой, в воздухе все сильнее пахло землей и гнилью.

— Ой, блин… — Виталик резко побледнел.

— Пошли обратно, мы не могли далеко уйти.

Мы развернулись и пошли обратно, светя на пол и стены. Койка, значит, около 90? Ну, в среднем?

Забавненько….

Подвал сыроват, душноват и мрачноват, но я не беспокоился — мы шли, никуда не сворачивая, и заплутать было негде. Вскоре вернулись к кирпичным стенам и даже невесть чем напуганный Виталик стал выглядеть пободрее. Наверняка у них тут страшилки про этот подвал в полный рост — дети такое обожают. Черная рука, гроб на колесиках — такое. Будь я гроб на колесиках, самое тут бы и катался. Вон, и колея есть…

Я присмотрелся — на грязном полу подвала были следы, как будто кто-то тащил санки. Но меня напрягло другое — это были единственные следы. Наших следов не было.

— Да где этот чертов кабель уже? — сказал раздраженно Петрович.

— Может, мы куда-то не туда свернули? — неуверенно предположила Настя.

— Да не сворачивали мы! Вот и стены кирпичные… Хотя… — Петрович подсветил своим смартом, — другой кирпич-то. Тот посветлее был и покрупнее, я заметил, когда кабель-канал проверял. Может, и правда свернули… Давайте назад и внимательно, светите во все стороны, ищем развилку.

Виталик тихо всхлипнул. Я украдкой посмотрел на него — вид у парня стал окончательно негероический. Лицо бледное, руки трясутся, в глазах слезы.

— Нам конец, — сказал он негромко, — нам конец…

Вот еще не было печали. Паникеров нам тут не хватало.

— Так, юноша! — оборвал я его. — Кончай соплю разматывать. У тебя что, клаустрофобия?

— Вы не понимаете, — он заламывал руки, как Пьеро из провинциального ТЮЗа, — нам не выбраться…

Я укоризненно посмотрел на дочь. Она выразительно пожала плечами — мол, кто же знал.

— Так, — воззвал я к остаткам его разума, — мы тут полчаса от силы, не могли уйти дальше пары километров. Даже если мы заблудились, то это не пещеры, а городские коммуникации, тут за каждым углом дверь в какой-нибудь подвал или люк в кабельную шахту.

— Вы не понимаете, — пацан трагически взмахнул конечностями, — не понимаете…

— Не-а, не понимаем, — подтвердил я.

Настя взяла его за локоть, успокаивая. Парень замолк, и только драматически вздыхал, как раненый дюгонь. Черт, моя дочь достойна чего-нибудь получше этой размазни! Впрочем, так думают все родители всех дочерей мира.

Возвращались назад по следам, отчетливо видным на грязном полу, однако коридор из тесаного камня все не появлялся. На единственной встреченной нами развилке налево шел кирпичный сводчатый ход, направо — сплошная деревянная крепь из потемневшего горбыля.

— Что за хрень такая? — выразил общее мнение Петрович. — Вот же наши следы… Или не наши?

Я присмотрелся внимательнее, присев с фонариком к полу. Даже такому хреновому следопыту, как я, было понятно, что здесь шли не четверо, а двое. Как я раньше не заметил? Я наступил рядом — рифленый след моего кроссовка ничуть не походил на оставленные какими-то ботинками с квадратным каблуком отпечатки, смазанные, как будто прошедшие тут шаркали и волочили ноги.

— И куда нам теперь? — спросила Настя. Голос ее прозвучал напряженно, но пока без паники.

— Намконец, намконец, намконец… — тихо бормотал себе под нос трясущийся Виталик.

— Давайте опять назад, — поколебавшись, ответил Петрович, — и еще внимательнее. Скорее всего, мы бродим рядом с нужным проходом, но почему-то его проскакиваем. Идем не торопясь, светим под ноги и на стены.

— У меня батарейка садится! — пожаловалась Настя.

— Отключи радиомодули, все равно тут не берет.

— Что?

— Режим «авиа».

— Поняла.

В четыре пары глаз и три фонарика, шаг за шагом, дошли до того места, где повернули в прошлый раз. Нашли единственное ответвление, но настолько узкое, что мы никак не могли вылезти из него и не заметить.

— Ерунда какая-то, — расстроенно сказал Петрович, — где ж мы так лопухнулись?

— Неважно, — ответил я, — давайте искать ближайший выход и выбираться наверх. Там и сориентируемся.

— Нам не выбраться! — трагически воскликнул Виталик, но мы пренебрегли его мнением как излишне эмоциональным.

Пошли вперед. Коридор несколько раз свернул под небольшими углами и внезапно закончился. Перед нами была такая же кирпичная стена. Тупик.

— Что за бред? — сердился Петрович. — Кто тянет под землей такой коридор в никуда? Ничего не понимаю…

Мы промолчали, только Виталик тихо всхлипывал. Развернулись и пошли обратно. Развилки с деревянным проходом не нашли — коридор закончился аркой, за которой пошел тоннель из тесаного камня.

— Вроде в таком уже были! — приободрился Петрович. — Мы на верном пути!

Мне так не показалось, но я промолчал.

Сырой землей, гнилым деревом и еще какой-то дрянью пахло просто неимоверно. Как будто тут кто-то червей на рыбалку копал. Однако проход был сухим и просторным, пол ровным и место казалось «нахоженным» — пыль и грязь только по краям, посередине дорожка натоптана. Наверняка где-то рядом выход. Или, наоборот, вход. Куда-то.

Коридор прямой, никаких развилок и ответвлений, так что мы шли быстро, надеясь скорее выбраться из этой нелепой ситуации. Заблудились в подвале, позорники! Через несколько минут оказались в просторном помещении с колоннами, большом настолько, что от наших шагов появилось зловещее эхо, а свет фонариков перестал доставать до стен и потолка.

— Что это за место такое? — удивился Петрович.

— Это Могильники, — обреченным тоном ответил Виталик.

Он уже не стонал и не трясся, но выглядел так, как будто ему тут самое место.

— Не вижу никаких могил, — я обежал помещение лучом фонаря, куда достал.

Квадратные в сечении колонны из брусков серого тесаного камня уходили куда-то в темноту, между ними ничего не было. Тут можно стадионного масштаба концерты проводить, места хватит — только интерьерчик мрачноватый.

— Они дальше, — голос пацана звучал устало и безжизненно, — говорят, кто сюда попал, обратно уже не выходит. А если и выходит, то лучше бы ему тут остаться.

— Суров местный фольклор, — оценил я, — зловещ и страшен. Живые позавидуют мертвым и все такое.

— Уже завидуют. Все тут завидуют мертвым…

— Что это там? — Настя выставила вперед руку со смартом, пытаясь осветить пространство подальше.

— Где?

— Там что-то двигалось. Послушайте!

Мы замолкли. В навалившийся ватной тишине подземелья нарастали странные пощелкивающие шорохи. Что-то протяжно заскрипело. Отличные спецэффекты. С таким зловещим звуком должны отворяться врата ада.

— Мне страшно! — дочка прижалась ко мне, я обхватил ее рукой за плечи.

— Может, какие-то подвижки почвы? — сказал я неуверенно.

Это не прибавило оптимизма — когда ты в подземелье, слова «подвижки почвы» как-то не радуют.

— Вот, опять, смотри, пап! — в свете фонаря что-то мелькнуло, быстро перемещаясь от колонны к колонне. Теперь я тоже это увидел. И это точно не крыса. Ну, я надеюсь. Потому что если это крыса — то ловить таких крыс должны саблезубые тигры. Но они давно вымерли. И как бы нам не последовать их примеру.

— Они пришли за нами, — уныло заблажил Виталик, — это конец…

— Ты можешь о чем-то кроме своего конца думать вообще? — возмущенно шикнула на него Настя.

— Давайте назад, в коридор, — сказал Петрович, — там хотя бы сзади не обойдут…

Я не стал уточнять, кто именно «не обойдет». Мы «организованно и без паники отступили на запасные позиции» — так мои знакомые военные называют поспешный драп. В коридоре успокаивало наличие близких стен, но звуки он как будто усиливал. Из множества шорохов, шелестов и потрескиваний выделился один преобладающий — шурх-шурх-чок-чок-скрип-скрип-чок-чок-шурх-шурх. Похоже на то, как ковыляет на старом протезе одноногий инвалид. Звук отчетливо приближался.

— Скырлы-скырлы, деревянная нога! — похоже, у Петровича те же ассоциации.

— На моей коже сидит, мою шерсть прядет, мое мясо варит! — подхватила словами из той же сказки Настя.

Прозвучало это как-то не позитивно.

Мы шли по коридору, стараясь удалиться от зала с колоннами, но звук за спиной только нарастал. Настин смарт окончательно разрядился, фонарик в нем погас, света стало меньше.

— Тупик! — воскликнул Петрович.

Бежать было некуда — путь закончился квадратной комнатой с кирпичными стенами. Скрип-скрип-чок-чок-шурх-шурх. Черт, как-то и мне страшновато.

— Здравствуйте! — раздался громкий голос. Из открывшейся в стене двери упал прямоугольник электрического света, — вы, наверное, Антон? Мне жена сказала, что вы пошли в подвал искать обрыв.

В ярко освещенном дверном проеме я видел только силуэт, но на всякий случай кивнул.

— Виталий, будь любезен, представь нас.

— Это мой… э… Невзор Недолевич это. Директор «Макара».

— Исполнительный директор, — поправил его силуэт, и не «Макара», а воспитательного общежития номер три. И его отчим. Пойдемте, я покажу вам, где кабель проходит. Вижу, вы тут слега заплутали.

— Петрович, — представился смущенно Петрович.

— Настя, — пискнула Настя.

Нам было неловко — накрутили себя чуть ли не до паники. Кстати, скрип-скрип-чок-чок-шурх-шурх сразу куда-то делись. Удивительно, как влияет на людей темное подземелье.

— Здесь старые подвалы один на другом, — неспешно говорил Невзор Недолевич, показывая дорогу, — планировка очень запутанная, легко заблудиться. Некоторые помещения остались с основания города, с подземелий городского кремля! Живая история!

На потолке горели старые тусклые лампы накаливания без плафонов, но в их свете все выглядело совершено иначе. Обычный подвал обычного дома, никакой мистики.

— Вот здесь кабельный ввод.

— Угу, сейчас, — Петрович по плечи нырнул в стенную нишу с проводами.

— Так, что тут… Ага, вижу… Да… А если так? — забормотал он оттуда.

— Приятно познакомиться с вами, Антон, — светским тоном сказал исполнительный директор, — жена мне много про вас рассказывала.

— Взаимно, — соврал я. Мне он ничуть не понравился. Не люблю людей в костюмах как у гробовщика. Не люблю людей, гуляющих в таких костюмах по мрачным подвалам. Не люблю людей, от которых их приемные сыновья сжимаются и непроизвольно прячутся за мою спину.

— Ага, вот в чем дело, — сказал Петрович, — сейчас у вас все будет. Готово. Электрика — наука о контактах.

— Спасибо вам, — церемонно ответил директор, — я, увы, далек от современных технологий. Откровенно говоря, не вижу в них пользы детям.

— Все яд и все лекарство! — в тон ему ответил Петрович, и на обратном пути они завели долгий, нудный и витиеватый спор двух старперов о молодежи. Директор выступал за традиционные ценности и дисциплину, Петрович — за прогресс и право молодости на ошибки. Соревновались в эрудиции и кидались цитатами. Если бы не приторная вежливость собеседников, получился бы классический интернет-срач.

— Строгий отчим? — тихо спросил я Виталика.

— Странный, — ответил он после долгой паузы, — но мамке вроде норм.

В общем зале за время нашего отсутствия обстановка радикально изменилась. Там царили хаос и Клюся. Энергичная девица в ярком мейкапе с подведенными черным глазами и багровой помадой пришла в розовых кедах, черных шортах и белой маечке-обдергаечке с красной эмблемой «Анархия» на груди. Мокрые от дождя осветленные волосы зачесаны наверх задорным подобием ирокеза. Пунк-нот-дед, версия «лайт», для девочек — и гитара в руках.

— …Моя мертвая мамка вчера ко мне пришла… — пела она сильным хрипловатым голосом, но, увидев директора, оборвала песню на полуслове.

— Клюся, — констатировал он тоном врача, объявляющего эпидемию чумы.

— Невроз Невдалыч! — поприветствовала она его ответно.

— Невзор Недолевич, — спокойно поправил ее тот. Привык, наверное. — Не буду вам мешать. Вы интересный собеседник, заходите еще, — Петровичу. — Отпускайте к нам дочь, тут очень не хватает новых лиц, — мне.

И удалился в заднюю часть дома.

При его появлении веселье как-то угасло и после ухода уже не возобновилось. Все опять расползлись по углам. Виталик с Настей подсели к самой младшей на вид девочке — лет тринадцати — и о чем-то с ней заговорили, а ко мне неожиданно подошла Клюся.

— Я Клюся, — сказала она, глядя на меня исподлобья. Прозвучало почти угрожающе.

— Антон, — ответил я, разглядывая девушку.

Она постарше остальных, лет восемнадцать-девятнадцать. Симпатичная, если умыть, хотя черты лица немного грубоваты — тяжелый подбородок, крупный нос, резкие скулы, которые она зачем-то подчеркивает черным макияжем. Серые глаза, крашеная блонда.

— Твоя? — кивнула она на Настю.

— А то чья же.

— Красавица.

— Есть такая проблема, — согласился я.

— Следи за ней, тут таким нелегко.

— Каким?

— Ярким. Заметным. Чужим.

— Ты тоже, я смотрю, не сливаешься с пейзажем.

— Я наполовину местная. Я дочь Мизгиря. Я привыкла.

— Наполовину?

— Мать была странью.

— Была?

— Лайса не сказала? Бабай. В прошлом году.

— Ох. Извини. Сочувствую.

— Засунь свое сочувствие… — зло оскалила белые ровные зубы девушка. — Помоги мне, а я пригляжу за твоей дочкой.

— Я сам могу приглядеть за дочкой.

— За женой ты зашибись приглядел.

— И что тебе надо?

— Попроси Лайсу за меня.

— Что попросить?

— Она знает. Попроси. Тебя она послушает.

— С чего ты взяла?

— Ни с чего. Попросишь?

— За спрос не бьют в нос.

— Смешной, — фыркнула она, — как раз за него и бьют. Ладно, ты, вроде, норм. Не сильно душный. Попасу твою красотку.

— Вот спасибо… — ответил я, но она уже развернулась и пошла к столу, пытаясь сексуально покачивать худыми бедрами. Вышло неубедительно.

Забавненько.

Петрович попрощался и ушел, а я решил подождать Настю, чтобы пойти вместе. Присел в уголке на диванчик, достал смарт, чтобы не выделяться, подмигнул Нетте, но смотрел поверх, наблюдая за компанией.

Клюся тут рулит, это заметно. И не только потому, что старше. Она другая, словно не из этого поколения цифровых анахоретов. Такие девчонки-оторвы встречались в дворовых компаниях моего детства, но где сейчас найдешь дворовую компанию? Девушка тормошит этих унылых смартострадальцев, заставляет их шевелиться и вынимать носы из экранов. Они даже друг на друга иногда смотрят! Ну, кроме Виталика. Этот пялится только на мою дочь, чтоб у него гляделки повылазили.

Странное ощущение, когда кто-то ухаживает за твоей дочерью. Не назвал бы его приятным. Вон, искоса на меня поглядывает, и, когда думает, что я не вижу, касается, как бы случайно, то руки, то плеча… О, и коленку трогает, рукоблуд! Настя делает вид, что не замечает. А я борюсь с желанием ручки повыдергивать.

Смарт в руке дрогнул виброй. Нетта помахала с экрана конвертом. «Пап, прекрати жечь нас взглядом, у меня аж спина чешется», — Настя.

Блин. Спалился. Отправил стикер с закатившим глазки котиком и стал смотреть чуть в сторону.

Дети собрались вокруг стола, выложили перед собой смарты и играют в какую-то игру.

— Встану рано-раненько, — начинает Клюся, касаясь экрана своего смарта.

— Умоюсь чисто-чистенько, — подхватывает коротко стриженный парнишка за ней. Тоже касается экрана смарта и смотрит на следующего.

— Оденусь бело-беленько, — быстро говорит худой рыжий пацан.

— В чистое, белое, новое, вышитое… — продолжает темноволосая круглолицая девчушка.

— Как на свадьбу, как на пир, как на похороны… — следующая. Говорит, касается экрана, переводит ожидающий взгляд дальше.

— Выйду за ворота за новые, выйду за ворота за дубовые, в чисто поле гляну-погляжу…

— Там бежит река глубока, на той реке лежит доска, под той доской спрятана тоска…

Окна зашторены, свет погашен, серьезные, сосредоточенные лица детей освещены снизу призрачным сиянием экранов. Даже меня захватил ритм этого странного камлания.

— Подниму ту доску, подберу ту тоску…

— Понесу-поспешу, к себе прижму, в душу положу…

— Плачь, душа, не ленись, вспоминай уходящую жизнь…

— Жизнь короткую, невеселую, судьбу никчемную, бестолковую…

— А во черном доме на черном столе скатерть красна…

— А на скатерти той во большом ковше зелено вино…

— А за черным столом во широкий круг дружечки сидят…

— И вина не пьют, и в стакан не льют, и глядят-молчат…

Сказавший касался экрана и переводил взгляд на следующего. С каждой репликой голоса звучали все напряженнее.

— На меня глядят, про меня молчат…

— Здесь все сказано, здесь все кончено…

— Не ходить мне больше за дубовы ворота…

— Не сидеть за черным столом — красной скатертью…

— Не пить с дружочками зелена вина…

— Ждет меня темный омут, в нем черна вода…

— Не видать в той воде моего лица…

— Лица белого, глаз пустых, тела мертвого… — круг закончился на младшей девочке, сидящей рядом с Виталиком.

Она произнесла свою реплику дрожащим, срывающимся голосом, а потом, зарыдав в голос, вскочила из-за стола.

— Нет! Не хочу! Вы специально! Вы это подстроили! Только не я!

— Катюш, ну что ты… — поднялся за ней Виталик.

— Нет, уйди, и ты с ними! Тоже мне, брат, называется! Видеть тебя не хочу!

Девочка, плача, убежала из комнаты. Виталик, неловко извинившись, ушел за ней.

— Что это было, Насть? — спросил я, когда мы шли домой.

Стемнело, лил дождь, фонари сияли туманными шарами в перспективе смутных влажных улиц, пахло влажной землей и гнилым деревом.

— Ну… Я сама не очень поняла, — призналась дочь, аккуратно обходя лужи, — игра такая. Вроде буриме, но по-другому.

— Мрачновато как-то, нет?

— Есть немного, — согласилась она. — Они тут все слегка готичные и на депресах. Но неплохие, правда. С ними интересно.

— А девочка эта, которая так расстроилась?

— Катюха? Сестра Виталика. Она по жизни уныль джойлесная. А тут еще на нее выпало…

— Что выпало?

— Да ерунда. Они тут все суеверные до ужаса. Кроме Клюси. Клюся сасная.

— Какая?

— Ну, крутая, резкая.

А я подумал скучную взрослую мысль, что такие «крутые» девчонки обычно компенсируют показной удалью что-то крайне грустное.

«Не верь в себя. Ты — суеверие», — сообщила мне стеномарательная мудрость.

Сами вы это слово.

Я подошел к стойке и обратился к дворфу:

— Привет.

— Привет, — равнодушно ответил он и замолк.

— И все? — удивился я.

— А что тебе надо?

— Никакого «принеси мне пятнадцать крысиных хвостов и получишь…»?

— Не нужны мне крысиные хвосты. И уши подземных карликов ни к чему. И комариные пиписьки, к примеру, тоже без надобности. Что я с ними делать буду? Разве что суп из них для тебя сварить? Будешь суп из крысиных хвостов?

— Нет, как-то не хочется, — растерянно отказался я.

— Ну вот, — кивнул дворф, как бы подтверждая свои мысли, — и никто не хочет. Но все тащат мне эти дурацкие хвосты.

— Эй, ты же сам такое задание даешь!

— А я виноват, что у меня эта крысиная чушь прописана? Что за тупняк… Вот сам подумай — если бы у тебя в подвале завелись крысы и ты нанял кого-то их вывести — стал бы ты требовать с него хвосты?

— Нет, — сказал я, удивленный таким поворотом разговора, — на кой они мне черт? Мне надо, чтобы крыс не было.

— Видишь, — вздохнул дворф, — чертовы сценаристы… Заклинило их на этих хвостах, чтоб у них комариные пиписьки отросли…

— Э… Сочувствую. Наверное, — я растерянно оглянулся на Нетту, но она наблюдала за нашим абсурдным диалогом с понимающей улыбкой.

— Сочувствует он, ишь… — недовольно буркнул дворф. — Толку мне с твоего сочувствия. Ты же новый фиктор? Сделай что-нибудь! Тошнит уже от этих хвостов, клянусь Демиургами!

— Я подумаю… — ответил я, пораженный. Когда я читал ТЗ, то не думал, что все будет так… Ну, буквально.

— Прошлый тоже обещал подумать. И что? Конечно, какое дело целому фиктору до какого-то дворфа-трактирщика? Вы в других сферах витаете. Да вон уже пришли за тобой. Эх, не избавиться мне от хвостов. Может, меня Крысиный Король так проклял? За геноцид подданных?

В трактир вошли два парадно и вычурно наряженных персонажа. Один — игровой типаж «аристократ-механик». Высокий шелковый цилиндр с неизменными гоглами на тулье, монокль со сложной оптикой в правом глазу, сюртук, брюки-трубочки, лакированные туфли, золотые часы размером с половинку апельсина в жилетном кармане, изукрашенный полированной латунью сложный пистолет на широком кожаном ремне. Второй — темный маг. Есть тут и такие. Мантия, капюшон со зловещим орнаментом, черный узловатый посох с черепом неизвестной, но судя по форме, не сильно симпатичной твари. Не приведи игра с таким столкнуться по квесту, моего персонажа с нулевым магорезистом размажет по стенке походя. Впрочем, трактир — «мирная локация», тут не воюют. Наверное.

— Уважаемый фиктор, — вежливо поклонился мне «аристократ», — мадам Мерде просит почтить ее вашим визитом.

— Немедленно, — мрачным и низким, как из глубины задницы, голосом добавил маг.

Мадам Мерде? Сценаристы действительно заслужили свои комариные пиписьки. Я повернулся к дворфу и развел руками.

— Иди уж, — вздохнул тот, — с мадам Мерде не спорят. Даже фикторы.

— Я помню про твою просьбу, — твердо ответил я, но он только глаза закатил. Какая классная мимика!

На улице нас ожидал фантазийный паровой экипаж — надо полагать, принадлежащий аристократу. Маг, поди, на карете, запряженной демонами, прикатил бы. На козлах — бородатый суровый гном. Традиция. И игровой штамп. Где стимпанк-механика, там завсегда гнома рисуют, если сеттинг позволяет. Ну не эльфа же?

Мы с Неттой уселись в каретный салон, заняв пышное мягкое сиденье, маг с аристократом расположились напротив.

«Чух», — сказал паровик. — «Пых». «Чух-пых». «Чух-пых-чух-пых-чух-пых», — поехали. Очень натуралистично, не хватает только вестибулярных ощущений от движения. Но вот что интересно — это не скриптовая сцена, что было бы логично, если это прописанный квест. Управление персонажем сохраняется. Теоретически я сейчас могу достать… То есть, конечно, активировать кнопкой с геймпада, свой жалкий пистолетик уровня «крысиная смерть» и атаковать сидящих напротив. Два топовых непися, конечно, меня в пыль сотрут, но сама возможность…

Забавненько.

Локация «Поместье Мерде» — трехэтажный особняк за кованым забором. Солидно, дорого, внушительно. Играл бы я более увлеченно — наверное, знал бы, кто такая эта мадам «Пардонмайфрэнч». Наверняка про нее какие-нибудь неписи рассказывают, если спросить. Надо было меньше крыс душить и больше следить за сюжетом.

— Здравствуйте, Антон, — поприветствовала меня красивая темноволосая дама в изящном наряде из темной кожи и белого шелка. Лицо совершенное и гладкое, без возраста, большие зеленые глаза, коричневая сигарета в длинном черном мундштуке дымится, зажатая тонкими пальцами. Разве в играх можно показывать курение табака? Да еще такими красивыми женщинами?

— Мадам Мерде? — кивнул я.

— Зовите меня Клариссой, пожалуйста! — улыбнулась она. — Мне прекрасно известна двусмысленность моей фамилии. Предыдущий фиктор отчего-то не захотел пойти мне навстречу и изменить ее.

— Наверное, у него были на это причины, — осторожно ответил я.

— Чтобы вызвать мое неудовольствие, Антон, причины должны быть очень вескими, поверьте!

Она мне угрожает что ли, я не понял? Эта мысль отразилась на моем лице, потому что Мадам Мер… Ах, да — Кларисса — сделала извиняющийся жест мундштуком, оставив в воздухе дымный след. Жаль, что запахи не почувствовать — наверное, хороший табак.

— Простите, Антон, я тоже, разумеется, отчасти заложница прописанного образа. Аристократка, тайная глава преступного сообщества Горголота. Я должна быть загадочной, прекрасной и немного угрожающей.

— Вы безусловно прекрасны, — автоматически отвесил я полагающийся комплимент, даже не задумываясь, что обращаюсь к неписи.

— Ах, вы так милы, Антон! — засмеялась она приятным теплым смехом. — Рада очному знакомству. Вы не спешили нанести визит.

Мне почему-то стало неловко признаваться, что я не подозревал о ее существовании. Наверное, для фиктора это непрофессионально. Или непрофессионально — это испытывать неловкость, общаясь с персонажем игры?

— Простите, Кларисса, был занят.

— Ах да, все эти крысы… Согласитесь, банально?

— Пожалуй.

— Сценаристы… — вздохнула она. — Скопировали дурацкие шаблоны и древние игровые штампы. Но надо же было с чего-то начинать… Я очень надеюсь на вас, Антон. Вы кажетесь более креативным и раскованным, чем ваш предшественник. Думаю, мы сработаемся.

Я неопределенно пожал плечами, но тут же понял, что это движение останется за кадром и сказал голосом:

— Я открыт для диалога.

— Будем надеяться, вы не будете столь же упрямы, как он. Вы же знаете, как плохо это кончается…

Это на что она намекает сейчас?

— Ах, простите, — всплеснула Кларисса руками, рассыпая пепел с сигареты, — этот образ… Не принимайте его слишком всерьез, Антон! Уверена, мы подружимся!

А я вот не уверен. Не выношу, когда на меня давят. Даже так красиво нарисованные женщины.

— О, я вижу, у вас домашний кобольд! — резко сменила тему мадам. — Это так провинциально, но мило, мило… Как ее зовут?

— Меня зовут Нетта, мадам Мерде, — спокойно ответила моя кобольдесса.

— Вы позволяете ей говорить без разрешения? — изобразила удивление Кларисса, и мои возможные симпатии к ней окончательно переместились в категорию маловероятных.

— Она мой друг, и может говорить, что хочет и кому хочет.

Нетта посмотрела на меня с благодарностью.

— Ну что же… — изобразила гримаску Кларисса. — Вы, значит, мужчина хм… свободных взглядов. И не брезгливый. Это даже в чем-то неплохо… Но не могли бы вы попросить — она выделила это «попросить» голосом, как бы взяв в кавычки, — вашего кобольда выйти? У нас будет приватный разговор. Слуги ее пока покормят.

— Не вижу причины. Вы вполне можете говорить при Нетте.

— Вы напрасно так доверяете кобольдам, — покачала головой мадам Мерде (я снова начал мысленно называть ее так), — они никогда не лояльны хозяевам полностью.

— Ну что же, значит, я правильно не считаю себя ее хозяином.

— С вами сложно… — вздохнула мадам. — Но интересно. Значит, нет?

— Нет, — таким нельзя уступать ни шагу. Любую уступку они понимают как слабость и усиливают давление.

— Ну что же, подожду, пока ваше мнение изменится. К выходу вас проводят. Приятно было познакомиться.

— Взаимно, — вежливо соврал я. И только выйдя в коридор осознал, что абсолютно забыл на какое-то время, что это игра. Не замечал нарисованности интерьеров, отсутствия запахов и тактильных ощущений, не осознавал своих манипуляций геймпадом.

Наверное, это и есть настоящая вовлеченность.

Когда я вышел из игры, в прихожей возилась Лайса, с облегчением сбрасывая с ног туфли на высоком каблуке.

— Ну вот зачем я так себя мучаю? — спросила она в пространство. — Я даже на ходулях не стану фотомоделью. А ноги к вечеру отваливаются…

— В миниатюрных женщинах есть свое очарование, — утешил я ее, убирая ноутбук. — Они льстят мужчинам, глядя на них снизу. И пробуждают инстинктивное желание защищать.

— Тебе хочется меня защитить? — удивилась Лайса.

— Местами, — дипломатично ответил я.

— Какими именно? — эротично потянулась девушка.

— Не будем уточнять. Покормить тебя ужином?

— Ты приготовил ужин? — поразилась Лайса.

— Вообще-то для дочери, но тебе тоже осталось. Если добавить сосисок, будет не так вегански. Разогреть?

— Если не трудно. Слушай, меня давно никто не кормил, я и забыла, что так бывает. Да ты не мужик, а сокровище, оказывается!

— Я женат, — напомнил я.

— Я помню, — серьезно ответила она, — мы найдем ее. Обязательно.

Ложась спать, подставил под ручку двери стул. Не помогло.

Если это сны, то самые эротичные и реалистичные в моей жизни. Не иначе, дохлая бабуля ворожит.

***

За утренним кофе, наблюдая за тем, как дочь гипнотизирует внутренность холодильника, пытаясь усилием лени материализовать в нем что-то, не требующее приготовления, вспомнил про просьбу Клюси.

— Лайса, — позвал я задумавшуюся полисвумен.

— А? Что? — вскинулась она, посмотрев на меня с каким-то испугом.

— Меня тут девушка одна попросила… Клюся. Сказала, ты знаешь, о чем речь.

— Еще бы не знать… — скривилась Лайса. — Она мне уже голову просверлила с этим.

— А в чем вопрос? Если не секрет.

— Юное дитя, — обратилась она к дочери, — хватит размораживать холодильник и греть уши. Как бы долго ты туда ни смотрела, там не появится ничего нового, кроме плесени. Бери вон йогурт и выметайся, нам с твоим отцом надо кое-что по работе обсудить.

Настя картинно вздохнула, демонстрируя отношение к нашей нечуткости, но взяла йогурт и вышла.

— Мрачная история, — пояснила Лайса. — В прошлом году Клюсина мать стала жертвой Бабая. У девочки, конечно, был тяжелейший шок, и она буквально сдвинулась на идее, что в этом виноват ее отец. Что она мне только ни высказывала, ты бы слышал! И что он знает, кто такой Бабай, и что он с ним в сговоре, и что он угрожал матери, прямо говоря, что, если она не уймется, то Бабай придет за ней.

— Не уймется? — заинтересовался я.

— Клюся говорит, у них был конфликт, но категорически отказывается говорить о его причинах. Утверждает, что не знает, но врет, это видно. И еще — она одержима чувством вины. Считает, что мать погибла из-за нее, но не объясняет, почему. В общем, комок нервов и узел психозов.

— А от тебя она чего хочет?

— Чтобы я позволила ей участвовать в расследовании.

— А ты?

— Даже если бы она была взрослым сотрудником полиции, ее бы не допустили расследовать дело об убийстве собственной матери. Это, во-первых, неэтично, во-вторых, нарушает принцип личной незаинтересованности. А уж юную девушку с психологическими проблемами…

— Понимаю. Ну что же, она попросила меня, я попросил тебя. Никто не обещал, что ты согласишься.

— Я без особого трепета отношусь к служебным инструкциям, — сказала Лайса, — но это просто опасно. Она склонна к необдуманным поступкам. Так что не уговаривай меня, ладно?

— Кто к ним не склонен в восемнадцать-то лет… А что, я мог бы тебя уговорить?

— Ты — мог бы, — тихо сказала Лайса, глядя в стол, — но не надо, пожалуйста.

— И не собирался, — удивился я, — ты совершенно права. Это плохая идея. А что по нашему делу? Что нашли на том планшете?

— Ах, да, — спохватилась полисвуман, — как раз хотела с тобой обсудить. Дело в том, что планшет на «Кобальте», а наши спецы не умеют с ним работать. Не смогли вскрыть, представляешь?

— Нет, — признался я, — не представляю. В кино полицейские хакеры могут вскрыть по блютусу бутылку пива, не то что планшет.

— Бутылку они вскроют и без блютуса, — проворчала Лайса, — а вот как до дела доходит… В общем, у меня к тебе просьба. Спроси своего товарища, не может он нам чем-то помочь?

— Петровича? Ты о нем знаешь?

— Я тебя умоляю, в этом городе любой приезжий виден, как прыщ на носу. Спросишь?

— Конечно, почему нет.

— Возьми, — она вытащила из сумочки пакет с планшетом, — можно лапать, отпечатки сняли. Есть только «пальчики» жертвы, так что ничего нового. Все, я на работу, держи меня в курсе.

— Опять на каблуках? — поддел ее я.

— А вот и нет! — гордо ответила Лайса. — Отныне я выше этого. Или ниже? В общем, никаких каблуков! Долой социальные стереотипы!

— Отлично! — поддержал ее я. — Даешь естественную длину ног!

— Ты на что-то намекаешь? — нахмурилась девушка.

— Нибожемой! У тебя очень красивые ноги, — честно сказал я.

— То-то же! — гордо ответила она и ушла.

— Какие планы на день? — спросил я дочь, заглянув в ее комнату.

Она валяется на разобранной кровати в трусах и майке и пялится в смарт.

— Никаких. Буду тупить. Может, поиграю немного. Как тебе очки?

— Очень круто. Совсем другое восприятие.

— Я погоняю их чуть-чуть?

— Конечно.

— Сэнкс.

— Посуду убери, — показал я на скопившиеся возле кровати грязные чашки и тарелки, — пока зародившаяся там жизнь не захватила эту планету. И не в раковину покидай, а помой сразу.

— Паап, не нуди.

— Дочь, я к тебе привык, но перед Лайсой неловко.

— А что у вас с Лайсой, па? — она даже смарт отложила и повернулась ко мне.

— Ничего у нас с Лайсой, — сказал я почти честно. Сны ведь не считаются? — Рабочие отношения.

— Мне кажется, она тебя романсит.

— Может быть, немного.

— И как ты к этому?

— Не знаю, — признался я. — По крайней мере, пока не найду Марту. А как ты к этому?

— Ну, такое… Она не противная. Но Марта лучше. Хотя…

— Что?

— В них есть что-то общее. Не знаю, что именно. Ощущение. Впрочем, я не лезу в твою личную жизнь, — сказала она и взялась за смарт, как бы намекая «а ты не лезь в мою».

— У нас пока общая жизнь, дочь. Ты несовершеннолетняя. И убери посуду, я серьезно.

— Да уберу, отстань!

Подростки.

В магазине «ИП Е. Денница» было пусто, только сидело на прилавке, свесив в проход худые ноги в потертых кедах, неопределеннополое существо по имени Фигля.

— Привет, — сказал я.

— Учмурил азовку, странь? — ответило оно мрачно. — Взбутусил ватарбу ономнясь? Вотще.

— А где она?

— Вожгается, не вякай.

— Подожду.

Я повернулся к полке за прилавками и стал рассматривать странные предметы на ней. Большая часть имеет такой вид, как будто их нашли на помойке, но есть и новые, блестящие. Похожи на творения артефактора-абстракциониста.

— За катуну гузаешь, странь? — спросило Фигля. — Нудьма брезеть было, не фурять.

Я неопределенно пожал плечами, не очень понимая местный молодежный сленг. Похоже, меня в чем-то упрекают.

— Не гузай, азовка смаклачит, — успокоило меня оно, — вона зело хупавая.

— Надеюсь.

— Спасибо, Фигля, — сказала, входя, продавщица, — можешь идти.

— Ништо, — кивнуло оно важно и, спрыгнув с прилавка, вышло на улицу.

— Здравствуйте, — сказал я. — Я пришел один.

— Вижу, — ответила продавщица. — Зови меня Екза.

— Странное имя…

— Можешь звать Екзархией Олафовной, если хочешь. Екзархия Олафовна Денница.

— Лучше Екза, спасибо. Я Антон.

— Я знаю.

— Кажется, все знают.

— А ты что хотел, так нарисовавшись?

— Жену найти хотел.

— А нашел неприятности.

— Что делать, брак состоит не из одних удовольствий.

— Языком ты ловок трепать… Ладно, говорила я с твоей женой. Она велела, чтобы ты ее не искал.

— Я уже говорил…

— Да-да, помню. Пока она сама тебе не скажет, бла-бла-бла. Я ей так и сказала, что ты не отстанешь. Она сразу поверила, видать хорошо тебя знает. Вот, слушай.

Продавщица выложила на прилавок старенький смарт и включила воспроизведение диктофона:

— Антон, прости меня, — сказал напряженный, но узнаваемый голос Марты, — и не ищи, пожалуйста. Мне стыдно и страшно. Стыдно за то, какая я была дура. Страшно за то, что теперь со мной будет. Зря ты приехал. Я сама во всем виновата, не лезь в это. Ты мне ничего не должен, я тебя бросила. Не подвергай опасности себя и Настю. Прости меня, если можешь — и прощай.

Запись кончилась.

— Услышал, странь?

— Это не то же самое. Сейчас чей хочешь голос можно на компьютере сделать. И вообще, может, ее заставили.

— Не можешь поверить, что ты ей не нужен?

— Могу. Я и себе-то не очень нужен. Но я должен убедиться. И вообще, что значит «прощай»? Она мне законная жена, нам еще развод оформлять!

— Вот ты упертый… — покачала головой Екза.

— Где она?

— Не знаю. Правда, не знаю и знать не хочу. Специально не выясняла. Мы встретились на нейтральной территории.

— От кого она прячется?

— От того, от кого стоило бы прятаться и тебе, будь у тебя хоть капля ума. Но у тебя только кулаки и наглость. Все, уходи. Я сделала, что могла. Я и так многим рискую, знаешь ли.

Дверь за моей спиной хлопнула. Я обернулся — в магазин вошел щекастый полный мужик с мелкой козлиной бородкой и залысинами. Я его узнал — это он в клубе разорялся. Мизгирь. Местное начальство и Клюсин отец. К которому у нее большие, но не факт, что обоснованные претензии.

— Екзархия, что здесь делает эта странь? — сказал он, посмотрев на меня так, как будто я ему к ботинку прилип.

Я немедля начал закипать, но продавщица тихонько придержала меня за руку.

— Это магазин, Мизгирь. Он открыт для всех, — ответила она примирительно.

— Что здесь может понадобиться такому, как он?

Мне сразу захотелось в грубой, циничной, болезненной и, возможно, унизительной форме уточнить — какому «такому»? Но Екза опять незаметно прижала мою руку к прилавку, и я сдержался.

— Вот, — сказала она спокойно, — блендочку с пипицей купил.

Она сунула мне в руки что-то, завернутое в вощеную бумагу. — Басая блендочка, вапленая.

— Зачем тебе блендочка, странь? — строго спросил у меня Мизгирь.

Я, поймав умоляющий взгляд продавщицы, не стал посылать его туда, куда хотелось, а только буркнул в ответ:

— В подарок.

— Закрыл бы твою шибайку уметную, — сказал ей Мизгирь, — да с Сумерлой не хочу коториться. Говори, где Клюся?

— А я почем знать должна?

— Она с вашей странью унотной купно ватажится.

— Так ты не у меня, а сам знаешь у кого спроси.

Мизгиря аж перекосило — видать, и правда знает. Но спрашивать не хочет. У него даже весь гонор пропал.

— Увидишь — скажи, искал ее. Пусть дома объявится.

Развернулся и ушел.

— Спасибо, что не сорвался, — поблагодарила меня продавщица, — не разгребла бы потом.

— Не за что, — я протянул ей сверток.

— А блендочку оставь, пригодится. И иди уже отсюда, за тобой вечно неприятности.

***

Дома… Ну, то есть, у Лайсы, конечно. Но надо же как-то называть место, где валяются твои вещи и до сих пор неумытая и не убравшая посуду дочь в трусах? Так вот, в прихожей меня встретил кот, потерся неощутимо о ноги и пошел в комнату. Обычно воображаемая черная тварь ленится даже с кресла спрыгнуть, а тут такое внимание — к чему бы?

К тому, что кресло занято. Вместо несуществующего кота там сидит покойная бабуля. Седые волосы завязаны в пучок, на носу очки, в руках книга. В полусвете зашторенных окон, за которыми тихо шелестит дождь, выглядит как настоящая. Убедительные у меня галлюцинации, качественные. Никаких VR-очков не надо.

Кот покрутился у занятого кресла, беззвучно мявкнул недовольно, но, поколебавшись, запрыгнул бабушке на колени. Она машинально почесала его за ухом, он улегся, свернувшись. Прекрасно, мои галлюцинации подружились. Надеюсь, им будет веселее вдвоем, и они будут реже развлекаться за мой счет.

Я прикрыл дверь в комнату, чтобы не пугать дочь видом отца, разговаривающего с воображаемыми собеседниками, и спросил обреченно:

— По здорову ли, бабушка Архелия свет Тиуновна?

— Не паясничай, — строго ответила она, — тебе не идет. Ты, конечно, балбес, но не настолько.

— Ну спасибо… — вот еще меня собственные глюки не обзывали.

— А как тебя еще назвать? — покачала она головой. — За тобой Бабай идет, в спину глядит, а ты и не оборачиваешься. Оно бы и черт с тобой, с дураком, но внучка моя к тебе неровно дышит.

— Подышит и перестанет, — ответил я недовольно, с опозданием осознав, как двусмысленно это прозвучало.

— Нет, ее Бабай не тронет, — бабуля поняла меня неправильно, я вообще-то имел в виду, что Лайса ко мне остынет, разглядев поближе. Не такое уж я сокровище.

— Ей Бабай не страшен, есть тому причина. Но сделать ей больно, убрав тебя, он может. И сделает, если ты и дальше будешь вести себя как идиот.

— Чойта «как идиот»? — обиделся я.

— Точно. Не «как». Идиот и есть. Игнорировать его — не лучшая идея. Если и дальше не будешь ему отвечать — он перестанет с тобой играть и начнет действовать. У него терпелка короткая.

— Игнорировать?

— Балбес, как есть балбес… Служанку свою электрическую спроси, если своей головы нет.

— Паап, а пааап! — донеслось из коридора. — Чо пожрать можно?

— Еду! — откликнулся я.

— Какую?

— Любую!

— А ты не будешь, случайно, обед готовить?

— Я ничего не делаю случайно! Я методичен и последователен, — откликнулся я недовольно.

— Извините, отвлекли, — обернулся я к бабуле, но ее уже не было.

На освободившемся кресле с видом победителя устраивался кот. Я задумался, могла ли несуществующая бабушка нагреть несуществующей задницей место для несуществующего кота, но не одолел такой уровень абстракции. Пришлось идти готовить обед.

Когда я с некоторым даже умилением смотрел, как моя растрепанная дочь сметает с тарелки овощной омлет, одним глазом нацеливая вилку, другим пребывая в смарте, до меня внезапно дошло, что имела в виду бабуля. Или, если угодно, что пыталось сказать мне мое подсознание посредством оскорбительного галлюцинирования. Я ж не отвечаю Бабаю. С одной стороны, это экономит мне кучу нервов. С другой — моя подсознательная бабуля права: маньяки, перестав получать интерес от своих игр с жертвами, просто их убивают. Я должен дрожать от страха, читая его послания, а я не дрожу. И смысл? И ладно, если он на меня нападет — я не самое беззащитное существо на свете. А если на дочку, например?

— Пасиб, пап, было съедобно.

— Масштабы подростковой благодарности столь незначительны? В следующий раз сама будешь готовить.

— Ладно, вкусно было. Ты норм готовишь. Не как Марта, конечно… А Лайса твоя, поди, и яичницу пожарить не сумеет!

— Это лучше спросить у нее самой. Может быть, она готовит только хамоватых нетактичных подростков в их собственном ядовитом соку?

— Бе-бе-бе, — скорчила рожу Настя. — Я в «Макара» пойду, ладно? Потусить с ребятами.

— Я с тобой.

— Вот еще! Ну пааап…

— Не обсуждается. Мы все еще в тревожном режиме, если ты не забыла. Обойдется Виталик без хватания тебя за коленки.

Дочь возмущенно фыркнула и удалилась одеваться. Подростки…

А я достал смарт и открыл почту. Кроме кучи спама и пресс-релизов с прошлой работы, там оказалось очередное письмо от Бабая:

Интересуетесь судьбой коллеги, Антон?

Это вполне разумно, ведь это и ваша судьба в ближайшем будущем. Кстати, мы неплохо с ним пообщались. Он, в отличие от вас, не игнорировал мои письма. Нет, не подумайте, что я напрашиваюсь на содержательный диалог. Даже у арестованного есть «право хранить молчание», хотя оно ему, как и вам, не помогает. Просто мне кажется, что вы многое теряете, учитывая, как мало вам осталось.

А вот ваш коллега был весьма любопытен и разговорчив, и мы успели приятно побеседовать. Надеюсь, эта приятность была взаимной, хотя он до самого конца не верил в серьезность моих намерений.

Знаете, Антон, мне кажется, это профессиональная деформация. Фикторы склонны к типичной ошибке демиургов — они формируют реальность, и оттого считают себя ее повелителями. Но, если вы вращаете ручку генератора, это не значит, что электрический заряд не может вас убить. Впрочем, вы фиктор начинающий и, в силу сложившихся обстоятельств, вряд ли успеете набраться дурных привычек, свойственных этому ремеслу.

А о коллеге не переживайте. Думаю, вскоре вам представится возможность на него посмотреть. Вряд ли вам это понравится, но будет познавательно, я уверен.

С надеждой на ответ, Бабай.

Пафосный какой тип. Такому только в маньяки или в депутаты. Но правда, стоит, наверное, ответить. Разве не в этом мой долг помощника полиции?

Приветствую

Немного непривычно писать маньяку, который собирается тебя прикончить, так что вы, надеюсь, извините меня за некоторую задержку с ответом.

Знаете, несмотря на ваши в целом верные рассуждения о смерти, я пока далек от осознания своей смертности в практическом плане. Увы, как вы, опять же, верно заметили — я ограниченный человек. Не могу жить с мыслью «вот, скоро помру». Вы так углубились в мою биографию, что наверняка знаете о моей прошлой работе. Она приучила меня к небольшой, но реальной вероятности смерти в любой момент. От случайной или точно нацеленной пули, от боевого дрона, в котором удалено распознавание пресс-чипа, от прилетевшей в лагерь неизвестно чьей гранаты. И, тем не менее, я всегда вел себя так, как будто это не может случиться со мной.

Может быть, поэтому оно и не случилось?

Продолжу придерживаться этой тактики, уж простите. А вас что привело на скользкую и этически сомнительную стезю серийного маньяка?

Антон.

Переслал бабайское письмо Лайсе. Все-таки улика.

«Ответь какую-нибудь глупость, как ты умеешь», — пришло в ответ.

«Уже», — лаконично сообщил я.

«Кого он имеет в виду под «коллегой»?

«Без понятия», — ответил я, хотя уже догадался.

«Вечером обсудим».

«Ок».

— Паап? Как тебе мой мейкап? — спросила выбравшаяся, наконец, из ванной Настя.

— Э… Супер.

— Серьезно? — подозрительно спросила дочь. — Не «ночь кровавой панды», не «посмертная маска похмельного клоуна», не «филин-сварщик в конце смены»? Ничего из того, что у тебя считается юмором?

— Ничего, клянусь! Вижу, ты наконец осознала, что твоя природная красота требует тщательной маскировки. Кроме того, должны же мы проверить чувства Виталика? Если он не убежит с пронзительным визгом, увидев это сочетание черного и багрового, то готов вынести практически все…

— Блин, папа, ты опять издеваешься! Это непедагогично! У меня разовьются комплексы!

— Ничего страшного. У тебя впереди потрясающая карьера гримера в фильмах ужасов. С таким талантом тебе никакие комплексы не помешают.

— Тьфу на тебя, — ушла умываться. Вышла накрашенная несколько менее экспрессивно и на этот раз не стала спрашивать моего мнения. Ну и правильно — что вообще понимают в жизни эти взрослые?

Когда мы, оставив зонтики сушиться в прихожей, прошли в гостиную «Макара», там оказалось непривычно шумно. На столе стоит небольшой цифровой бумбокс, над ним колдует Клюся, остальные собрались вокруг.

— Нет, Виталя, тут ты лажаешь! — строго выговаривает она дочкиному кавалеру.

— Ничего не лажаю! — обижается он. — Нормальный ритм!

— Нет, ты тут послушай…

Она включила бумбокс, оттуда зазвучала запись довольно прилично сыгранного, на мой взгляд, кавера на старинную джазовую тему «When I Get Low, I Get High». Правда, вместо контрабаса у них бас-гитара, а вместо саксофона, внезапно, скрипка. И да, бас немного не попадает, а вот скрипка ведет идеально.

«Ain’t never gonna get me

«Cause when I get low

Oooo I get high», — выпевает голос Клюси на записи. Интересно, нынешняя молодежь знает, что выражение «get high» на сленге — принимать наркотики? И песню вполне можно перевести как: «Когда я в полной заднице — я наглухо упарываюсь», а не «Когда мне грустно, я веселюсь», как пела бабушка Фитцджеральд в далеких 30-х? Вряд ли. Сейчас и наркотики-то цифровые.

Виталик упрямо не признавал свою лажу, и Клюся поставила запись репетиции сначала. На скрипке явно профи, в отличие от всех остальных. А ведь у них в группе нет скрипача.

Забавненько.

— Струнодрочер! — злилась Клюся. — Играл, но не угадал ни одной ноты! Ты знаешь, какая разница между бас-гитаристом и драм-машиной?

— Какая? — мрачно спросил Виталик.

— Полтакта! Полтакта между вами разница, ты что, не слышишь! Было в группе три музыканта — два умных, а третий басист.

— Можно тебя? — отвлек я Клюсю от морального дотаптывания басиста.

— Нельзя меня. Я кусаюсь, — зло ответила девушка.

— Надеюсь, ты почистила зубы, потому что у меня пара вопросов.

— Валяй.

— Валять не буду, но давай все же отойдем куда-нибудь.

— Точно не будешь? — спросила она, отведя меня в комнату. Судя по разбросанным вещам и незаправленной постели, все девочки-подростки одинаковы.

— Чего не буду?

— Меня валять. А если я не против? — она изобразила фигурой что-то предположительно притягательное.

— Не ерунди, — отмахнулся я, — я не ведусь на дешевые детские провокации.

— Мне уже исполнилось восемнадцать, между прочим, — буркнула она. — Ну ладно, ты прав. Ненавижу вожделеющих меня старикашек. Что хотел-то?

— Тебя отец разыскивает. Столкнулся с ним случайно.

— Руки помой, — злобно сказала Клюся, — после него — надо.

— Все настолько плохо?

— Ты даже не представляешь, насколько. Черта лысого я вернусь. Покантуюсь тут, у ребят, пока не гонят, — она обвела жестом комнату, и я с печалью осознал, что в восемнадцать лет девочки не приобретают навыков уборки автоматически, вместе с совершеннолетием. А я так надеялся.

— И что, он тебя тут не найдет?

— Сюда ему ходу нету. Он Невроза Невдалыча ссыт.

— Серьезно? Мэр города боится директора детдома?

— У нас все сложно, и оно не такое, как выглядит, странь. Запомни это, иначе не выживешь.

— Страсти-то какие, — улыбнулся я.

— Лыбься-лыбься, — мрачно сказала Клюся, — потом поймешь, да поздно будет. С Лайсой говорил?

— Говорил. Она против. И я ее понимаю.

— Ничего ты не понимаешь. И она тоже. Никто ничего не понимает и мне не верит. Все верят Мизгирю.

— Слушай, ты обижена на отца…

— Обижена? — Клюся схватила меня худой рукой за рубашку, притянула к себе, и мы практически уперлись носами. От нее сильно пахло табаком, потом, сладкими детскими духами с корицей и немного — алкоголем. Разве подростки сейчас пьют и курят?

— Я обижена? — зашипела она мне в лицо, как злая кошка. — Да он мне с шестнадцати лет прохода не давал! Однажды подпоил и мать его практически с меня сняла! Два года он пытался меня трахнуть. За жопу хватал, сиськи щипал, я вся в синяках ходила! И трахнул бы, если бы мать не пригрозила федералам заяву накатать! Местные полиса ее посылали, не хотели с Мизгирем связываться. Тогда он и стал угрожать ей Бабаем. Мол, если она не уймется — то Бабай ее заберет. И ей письма от Бабая приходили, я знаю. Она боялась, но не отступала. Мой отец ее фактически убил. Из-за меня. Вот так я обижена!

Она прокричала последние слова, резко оттолкнула меня и сказала тихо:

— Может, если бы дала ему, мама бы жива была. Перетерпела бы как-нибудь, проблевалась, и она бы не погибла.

— Эй, ты ни в чем… — запротестовал я, но она меня перебила.

— После того, как мамы не стало, он, было, отцепился. Может, ему Сумерла теперь сосет, не знаю. Но вчера просыпаюсь, а он ко мне под одеяло лезет. Я одежду со стула схватила и бегом. Оделась уже на улице. Вот, тут теперь. Душ уже раз восемь приняла, никак не отмоюсь от его лапанья…

— Охереть, — сказал я растерянно, — вот же гондон.

— Не то слово. Веришь мне?

— Верю, — отчего-то я не сомневался, что Клюся рассказала правду, — а Лайсе ты это не говорила?

— Вот это — нет. И тебе не знаю, почему рассказала. Не сдержалась, уж очень на душе говенно.

Она раскрыла окно, вылезла на подоконник, свесив ноги в кедах наружу, и закурила, выпуская дым в дождь. Я присел рядом, осторожно коснулся плеча.

— Прости, досталось тебе. Не знаю, что и сказать.

Я ожидал резкого отстранения, но она неожиданно прислонилась ко мне спиной и, откинув голову назад, положила ее мне на плечо.

— Ты прости. Нагрузила тебя. Я бы его убила, правда, но боюсь, как бы хуже не стало.

— Не думай таких глупостей. Если убить убийцу, то убийц меньше не станет. Надо рассказать это Лайсе.

— Расскажи, — разрешила Клюся, — и уговори ее меня взять. Вы без меня не справитесь. Я здесь все знаю.

— А Лайса?

— А Лайса, хоть и местная, а все равно немного странь. Не спрашивай.

— Не буду. Я другое спрошу, можно?

— Спроси, — я плечом почувствовал, как она напряглась.

— Кто у вас на скрипке играет на записи?

— А, это… — девушка расслабилась, ждала какого-то другого вопроса. — Моя мама.

— Серьезно?

— Да, она играла на скрипке, а что такого? Преподавала в музыкальной школе, выступала в городском оркестре. Свою партию она для нас записала… еще до того, в общем.

— Просто странное совпадение.

— Ладно, я вроде проморгалась. Пошли в зал, а то все решат, что мы тут черт-те чем занимаемся. Не потекли глаза?

— Хуже не стало, — сказал я, вглядевшись в ее траурный макияж.

«Детство — первая часть смерти», — написано маркером на стене в коридоре.

— Дети исчезают, и никто не отреагировал? — усомнился я. — Не набежала полиция, не примчалась ювеналка, федералы не поставили этот город раком в поисках пропавших? Так не бывает.

— Я знала, что вы мне не поверите. Мне никто не верит, даже те, кто знают.

— Вот тут не понял, — признался я.

— Про них забывают. Почти сразу. Как будто их и не было. Те, с кем они дружили, те, с кем они сидели за одним столом, те, с кем они играли… Через несколько дней они уже не помнят. Спрашиваешь — а где Иван? «Какой еще Иван?» — и смотрят так… Как будто я сумасшедшая. А я просто помню. Я их всех помню. Ивана, Ириску, Зенечку, Миленку, Дениса, Мишаню…

— И все они пропали?

— Да. Их никто не помнит, даже Виталик. Хотя они с Денисом играли в группе, он был на барабанах. Теперь у них нет барабанщика, и они не помнят, что он был.

— Серьезно?

— Да. Я спрашиваю: «А где Денис?» — «Да вот же он!» — «Другой Денис, барабанщик». — «Не было никакого барабанщика!». И так всегда.

— Извини, Катюш, не обижайся, но я все же спрошу — а он точно был? У подростков бывают воображаемые друзья, это нормально.

— Не верите?

— Сомневаюсь. Видишь ли, ваш детдом на муниципальном балансе, тут не могут просто так пропадать бесследно дети. Они все записаны, посчитаны, на них, в конце концов, деньги из городского бюджета выделяются. На каждого ребенка сейчас такая гора отчетности!

— Пойдемте. Я покажу.

Я поднялся, выпуская ее с кровати. Она повернулась, встала. Худая, бледная, лицо осунувшееся, глаза красные, заплаканные. На тонких руках, торчащих из рукавов короткого халатика, видны следы старых порезов. Их тут что, вообще психолог не наблюдает? Разве так можно?

Надела пушистые тапки и вышла в коридор. И снова мне показалось, что в нем пахнет Мартой. Но девочка вела меня все дальше, и запах рассеивался, сменяясь привычными уже ароматами сырой земли и мокрого дерева.

— Вот! — она толкнула тяжелую деревянную дверь. Раз, другой — мне пришлось помочь.

За дверью оказалась заваленная вещами кладовка. Какая-то грязная одежда, полураспотрошенные сумки, старые игрушки, перевязанные стопки пыльных книг, неопознаваемый хлам. Землей и гнилью пахло особенно сильно, как будто здесь погреб, а не комната без окон. Может, где-то крыша подтекает, и в стенах плесень завелась?

— Смотрите! — она принялась раскидывать тряпки в стороны. — Вот она!

Из-под завала показалось что-то блестящее никелем и ярким пластиком.

— На этом играл Денис! Она у него в комнате стояла, он всех достал своим грохотом, скандалов было… А теперь никто не помнит!

Я помог девочке разгрести вещи. Действительно, под грудой тряпья обнаружилась дешевенькая, но вполне настоящая ударная установка. Бас, хет, ритм, бонги — комплект.

— А вот это, — она протянула мне удивительно красивую ручной работы куклу, — это Ирискина. Она ее обожала, это все, что у нее осталось на память о родителях. Ни за что бы с ней не рассталась — а теперь она тут.

Я покрутил в руках куклу — ее платье испорчено водой и измазано грязью, но фарфоровое личико сохранило тонкую изысканную красоту. Такие больших денег стоят, авторское изделие.

— Это Мишкин этюдник, — она показала на деревянный плоский ящик со сложенными раздвижными ногами. Там внутри рисунки его, наброски, краски, карандаши — все. Он отлично рисовал. Там есть портреты ребят, но они не помнят, как ему позировали. Здесь все, все, понимаете? А их больше нет. И меня скоро не будет…

По ее щекам снова потекли слезы.

— Так, заканчивай рыдания, — сказал я решительно. — Будешь ты, никуда не денешься. Я разберусь, что тут у вас за ерунда творится. Я целый внештатный помощник полиции, практически Шерлок Холмс на четверть ставки.

— Спасибо, — сказала она, всхлипывая. — Мне так страшно…

— Ничего не бойся. Пойдем, умоешься, переоденешься и спустимся вниз. Нечего тебе одной сидеть, себя накручивать.

В гостиной Настя, выставив в разных углах настольные лампы и направив их на белую стену, снимала портреты ребят. Я и не заметил, что она снова начала таскать фотоаппарат. Сейчас все снимают смартами. С постобработкой, фильтрами, подавлением шума, эффектами и прочей глазурью. А Настя некоторое время назад нашла мою рабочую, журналистских времен, зеркалку и внезапно увлеклась. Она много снимала, и у нее неплохо получалось. Потом, на волне подросткового пессимизма, забросила: «Мне нечего снимать, в моей жизни ничего не происходит». И вот снова взялась. Это, наверное, хороший признак.

Оставив детишек развлекаться, пошел искать Антонину. Уж не знаю, что там насчет пропадающих детей, но у девочки явно серьезные проблемы. Как ответственный взрослый человек я должен поговорить с ее родителями.

Нашел на кухне, где она шуршала возле плиты, что-то быстро обжаривая. Пахло вкусно.

— Антонина Геннадьевна…

— Просто Тоня, что вы! А то я чувствую себя старухой… Хотите оладушек? Правда, холодные, со вчера остались.

— Не могу отказаться, — признался я. — Оладушки — моя слабость!

— Так заходите почаще, я специально для вас жарить буду. Мне нетрудно, правда!

— Ну что вы Ан… Тоня!

— Ничего-ничего, я люблю кормить людей. На здоровье!

Она поставила передо мной тарелку с оладьями и блюдце с медом.

— Компот?

— Это было бы слишком прекрасно!

— Сейчас налью.

— Тоня, — сказал я, уминая оладьи, — мне неловко поднимать эту тему, и я, разумеется, лезу не в свое дело, но так вышло, что я говорил сегодня с вашей дочерью.

— Ах, Катенька и ее мрачные фантазии?

— Я последний, кто будет учить кого-то, как надо воспитывать детей, но мне показалось, что у девочки проблемы. Не могу пройти мимо, уж извините.

— Конечно, Антон, разумеется, я вас понимаю. Вы знаете, Катя с детства очень впечатлительный ребенок. Наш развод с ее отцом… Очень ее травмировал. Увы, он был неизбежен в тех обстоятельствах, но в ее возрасте… В общем, она так и не приняла отчима. И теперь проецирует на него всякие ужасы. На него — и на этот дом. Отторгает действительность, которая ей не нравится.

— Вы показывали ее врачам?

— Конечно! Само собой!

— И что они говорят?

— Пройдет с возрастом.

— Так и говорят? — не встречал психолога, который вот так просто выпустил бы из цепких лапок пациентку. — А какой диагноз? Какая терапия?

— Какой диагноз, что вы, — мягко засмеялась Антонина, — какая терапия! Просто детские фантазии!

— А вы какому врачу показывали? Психологу? Школьному, муниципальному, частному? Или психиатру?

— Ой, да всяким показывали! — отмахнулась женщина.

— И никакого диагноза?

— Я же говорю — фантазии, само пройдет!

Черт, да мозгокрутам здорового человека покажи — и он от них выйдет с тремя диагнозами, назначением в терапевтическую группу, расписанием сеансов на полгода и рецептом на трех листах убористым нечитаемым почерком! А ребенка с попилами на руках вот так послали? Что-то Антонина путает.

— У вас же должен быть приписан детский психолог, — припомнил я федеральные нормы на ювеналку, в которых натаскался, выкручивая из этой мозгорубки Настю. — Как у муниципального детского учреждения постоянного содержания. Можно с ним поговорить? Вы уж простите, но я беспокоюсь за девочку.

— Ну что вы, Антон, не волнуйтесь, у нас все под контролем… — занервничала женщина.

— Здравствуйте, Антон! — на кухню зашел директор, Невроз… Ах, ну да, Невзор. Недолевич. — Инспектируете меню наших воспитанников? И как вам?

— Великолепно! — не покривив душой, признал я. — Сам бы тут столовался! Ваша жена прекрасно готовит!

— Да, Тоня — отличный кулинар, и очень заботится о детях. Мне с ней очень повезло. А о чем вы тут спорили, если не секрет?

— Антону Катюшка наплела своих ужастиков, — пожаловалась женщина, — он и забеспокоился.

— Ах, Катя… — понимающе вздохнул директор. — Ну да, ну да. Пойдемте, Антон, поговорим в кабинете.

В кабинете было сумрачно. Я заметил, что в Жижецке любят зашторивать окна днем. Может быть, им надоел вечный дождь за стеклом? Вот и здесь — глухие тяжелые шторы, горит настольная лампа.

— Давайте присядем, — гостеприимно сказал директор, — хотите выпить? У меня неплохой коньяк.

— Разве что капельку, — согласился я.

Он отвернулся к шкафу и зазвякал стеклом, а я огляделся. Небольшое помещение, письменный стол, книжные полки, два кресла и столик между ними. Нет ни компьютера, ни ноутбука, что удивительно. Не на бумаге же он отчетность ведет? В кармане дрогнул смарт. Я вытащил и посмотрел — на экране Нетта с завязанными глазами, заткнувшая пальцами уши. Над ней написано: «Нет сети». Надо же… Есть такие места на свете?

— Да, здесь не берет, — пояснил директор, увидев мои манипуляции. — Это очень старый дом, причудливая архитектура.

— Можно же репитер поставить…

— Можно, но я не хочу. Признаться, я не любитель цифрового шума. Вы, наверное, заметили, в Жижецке его гораздо меньше, чем… Чем в других местах.

— Да, — подтвердил я, — сеть тут слабая.

— У нас как-то не прижились эти новшества, даже среди молодежи. А уж у старшего поколения и вовсе не принято. У меня, конечно, есть мобильник и компьютер, по должности положено, но здесь, в кабинете, зона тишины.

«Мобильник»? Он сказал «мобильник»? Сто лет не слышал этого слова. Он, небось, кнопочный, размером с кирпич и с выдвижной антенной? И в него надо говорить ртом, прижимая к уху? Да, тут и правда заповедник.

— И что, дети не чатятся, не играют в игры, не сидят на соц-поинтах?

— Знаете, нет.

— Удивительно, — сказал я недоверчиво, припомнив подростков в гостиной, уткнувших носы в смарты.

— Не смотрите на наших воспитанников, это исключение, — заметил мое недоверие директор. — Они все-таки из другой среды, и мы не принуждаем их ломать привычки. А местные дети, вы удивитесь, совершенно не подвержены этой цифровой заразе. Они получают необходимый минимум компьютерной грамотности в школе, но и только. Зато как дружно они играют на улицах! Обратите как-нибудь внимание, здесь очень много детской уличной активности. Например, сейчас все очень увлечены археологией. У нас тут древние могильники, слышали? Дети активно помогают в раскопках.

— Надо же, давно не видел детей на улицах. Кажется, это не одобряется ювеналкой? Беспризорность, пренебрежение контролем перемещений…

— У нас очень тихий и безопасный город, Антон.

— А как же Бабай? — не удержался я.

— Думаю, это скорее страшилка и часть городской мифологии. Вы же… дружите с Лайсой, да? Спросите у нее — у полиции нет ни одного тела. Да, люди пропадали, — поднял он руку с бокалом, предостерегая меня от возражений, — но, обратите внимание, только приезжие. А приезжие что? Как приехали, так и уехали…

Я мог бы поспорить — сам видел следы крови на полу, и в сумке у меня лежит планшет пропавшего человека, — но не стал. Попробовал коньяк — действительно, недурной.

— Так вот, Катя, — продолжил директор. — Девочка, конечно, глубоко травмирована разводом родителей и переездом в Жижецк. Ей было восемь лет, самый беззащитный возраст. Уже нет детской приспособляемости и еще нет подросткового отстраивания. Кроме того, у нее повышенная лабильность психики, она склонна накручивать себя до истерик. Ее брат, Виталик, повзрослее, он принял ситуацию более спокойно, увидел в ней положительные моменты, хорошо адаптировался, нашел себя в новых обстоятельствах. Играет в группе, неплохо учится, нормально коммуницирует со сверстниками, приемлемо социализирован — для современного подростка. А Катя, увы, замкнулась в себе и своих мрачных фантазиях. Девочка крайне невротизирована, боюсь, она иногда доводит себя до настоящих галлюцинаций. Однако все не настолько плохо, чтобы требовало медицинского вмешательства. Пубертат пройдет, психика стабилизируется…

— А кто это определил? Ну, необходимость вмешательства?

— У меня психологическое образование, — сказал директор, — я совмещаю здесь ставку психолога.

— Так можно? — удивился я. — Разве в этом нет конфликта интересов?

— Это не совсем правильно с точки зрения штатного расписания, — признал он, — но у нас кадровый дефицит. Вынужденная мера.

— Кроме того, разве вы можете работать как психолог с собственной падчерицей? Насколько мне известно…

— Да-да, формально вы правы, — перебил меня директор, — это действительно сомнительная практика. Однако сошлюсь, опять же, на вынужденность этих обстоятельств. В городе есть еще психологи, но они не особо стремятся работать с детдомом. Оплата крайне скудная, а дети проблемные — уже в силу своего статуса. К сожалению, все наше учреждение тащим мы с Тоней сами, своими силами. Не хотите, кстати, помочь? У нас очень не хватает воспитателей. Оклад, конечно, крайне скромный…

— Увы, у меня нет ни педагогического образования, ни воспитательских талантов. Я с одной-то дочерью еле управляюсь.

— Ну что же, не смею настаивать. Но хотя бы заходите к нам почаще, детям полезно видеть кого-то из доброжелательно настроенных взрослых, кроме меня и Антонины.

— Непременно, — согласился я, — Антонина уже подкупила меня своими оладушками, ради них я готов на все! Но, простите за вопрос, который вам, возможно, покажется глупым…

— Да-да, слушаю вас.

— Катя рассказывала о том, что здесь якобы пропадают дети.

— И кладовку, небось, показывала? — засмеялся директор.

— Да, — мне стало неловко, — показывала.

— Я, разумеется, в курсе ее фантазий. Она не идет со мной на контакт, увы. К сожалению, я для нее стал воплощением всего негативного, что случилось в ее жизни — развод, переезд, выпадение из привычного круга жизни. Отчасти это даже хорошо. С психологической точки зрения, иметь в окружении такое персонифицированное зло — это удобное замещение. Весь остальной мир на его фоне выглядит более приемлемым. Но конечно, создает неудобства. Тем не менее, я контролирую ситуацию и знаю о ее страхах. Она очень убедительно их транслирует, верно?

— Это так, — признал я.

— Вы, разумеется, понимаете, что ребенок не может пропасть, чтобы этого не заметил никто, кроме тринадцатилетней девочки? Тем более, несколько детей? Я не в восторге от зарегулированности современного мира, но не могу не признать, что учет и контроль в нем поставлены почти идеально. Вы можете ознакомиться со всеми документами детдома на сайте муниципалитета в разделе «Педагогическая и социальная деятельность». Там есть списки воспитанников.

— Да, я понимаю… — сказал я растерянно. Те же аргументы я сам только что приводил девочке, но почему-то она все равно меня почти убедила.

— А кладовка, — продолжил директор, — просто склад старого хлама. Это очень старое заведение, тут было призорное отделение еще до революции, потом детский дом при совнаркоме — и так далее. Разумеется, дети вырастали и уходили во взрослую жизнь. Имущества у детдомовских немного, но что-то все равно накапливается. Давно пора разобрать да выкинуть все лишнее, но как-то руки не доходят. Я развеял ваши подозрения, Антон? Вы больше не считаете, что мы с Антониной едим тут детишек на ужин?

— Я ничего такого и не…

— Не волнуйтесь, Антон, я не обижен. Наоборот, я рад, что вы неравнодушны к этим детям. Еще раз повторю — мы всегда рады видеть здесь вас и вашу дочь. Кстати, я так понял, что она не получила зачет за этот школьный год? Какая-то неувязка в документах?

— Да, вылезла ошибка в базе, и мы уехали раньше, чем все разрешилось.

— А давайте мы зачтем ей его здесь? У нас учебно-воспитательное учреждение, дети учатся прямо тут. У вас же есть ее школьные документы? Выписка и все такое?

— Есть, но ошибка в базе…

— У нас с этим проще, Жижецк имеет льготный режим по цифровизации из-за неразвитости инфраструктуры. Городской бюджет… В общем, мне достаточно бумаг, а сверять их с базой данных я не обязан. Это всего лишь «рекомендуется».

— Буду очень признателен, это здорово упростит нам жизнь.

— Вот и договорились! — улыбнулся директор. — И, если надумаете к нам воспитателем, мы закроем глаза на отсутствие профильного образования. Я куда больше ценю отношение к детям, поверьте! Еще коньячку?

— Нет, спасибо, я и так отнял много вашего времени. Пойду я, пора нам.

— Непременно заходите еще! Должен же кто-то есть эти оладушки?

И чего Настя «жутковатого» в нем нашла? Нормальный мужик.

В гостиной дети закончили фотографироваться и снова сидели носами в гаджетах. Удобный момент вытащить дочку, а то действительно загостились тут. Катя уже не рыдает, а сидит рядом с братом, вид имеет вполне вменяемый. Может, и прав директор — возрастное, пройдет.

Я выцепил Клюсю и спросил:

— А у вас еще есть треки со скрипкой?

— Да, парочка.

— А как послушать?

— Давай я тебе облако с нашими репами расшарю?

— А давай.

Клюся достала смарт и положила на стол. Я выложил рядом свой. Нетта замахала платочком с экрана: «Запрос контакта. Разрешить?»

— Ой, какой у тебя вирп забавный! — умилилась Клюся. — Такое ми-ми-ми, не ожидала.

— Я не выбирал, оно само.

— Аркуда, покажись!

Экран Клюсиного смарта засветился, и на нем показалась грозная бой-девица, накачанная как бодибилдер и одетая в нечто вроде анимешной секс-брони с бронелифчиком. Она поприветствовала мою Нетту воинственным жестом, та в ответ присела в книксене. Надо же, Настя говорила, что показать своего вирпа у подростков — жест доверия. Хотя Клюся явно не придерживается общих норм.

— У тебя тоже «Кобальт»? — удивился я, припомнив слова директора о местных подростках, не включенных в виртуальную жизнь.

— Я еще и в игрушки играю! Правда, приходилось сюда ходить, дома отец сожрал бы за это. Но теперь я и так тут, Невроз не возражает.

— Тогда за что ты его так не любишь?

— Мутный он, — сказала Клюся тихо, нервно оглядевшись, — вроде добрый-добрый, а как проглянет иногда такое… Аж мурашки. Ты никому тут не верь, Антон.

— И тебе?

— Мне — особенно. Я — девка дурная, без башки, творю всякое. А у тебя дочь, береги ее.

— Уж не сомневайся.

Дома — у Лайсы — я взялся готовить ужин, попросив Нетту погонять треки из облачного хранилища Клюси. С крошечных динамиков смарта слушать музыку не очень удобно, но для таких любительских записей — то, что надо. Большая часть грязного звука и неряшливого сведения не слышна. Нетта запускала случайным образом треки из папки «Репетиции», и я отметил, что для своего возраста ребята играют не совсем стыдно. На уверенном клубном уровне. По большей части каверы на англоязычные песни прошлого века, что удивительно для подростков. Но попалось и несколько песен на русском, похоже, что на собственные стихи. Мне сразу подумалось, что их сочиняет Клюся, они какие-то драматично-женские, хотя и слишком взрослые для такой юной девушки.

…Успокойся, подруга, не плачь, будь собой.

Это небо однажды дождется тебя, смотри.

С черными облаками, летящими над нашей душой

С вечным дождем, вымывающим что-то ненужное изнутри…

Под неровный и рваный музыкальный ход нарочито спокойным речитативом аффектированного хрипловатого вокала этот текст цепляет. Я не поклонник поэзии, но оценил глубину аллегорий.

У девочки есть талант. Хотя кому теперь нужны таланты? Но вот что интересно — на записи очевидно не драм-машина, а живой ударник. Не очень хороший, но старательный и почти точный.

— Нетта, дата записи?

Хм, в прошлом году записано. Значит, кто-то у них тогда был на барабанах все же?

Забавненько.

Покормил рассеянно жующую с глазами в смарте дочь. Если спросить ее, что она только что ела, не ответит. Не заметила. Вся там.

— Что пишет? — спросил я.

— А? Что? Ничего!

— Это в ничего ты так уставилась?

— Паап! Мы просто треплемся!

— Ясненько.

— Ничего тебе не ясненько! — надулась, ушла.

Подростки.

Я накрыл полотенцем кастрюлю, чтобы дольше не остывало, и достал планшет последней жертвы Бабая. Надо бы связаться с Петровичем. Включил гаджет. Тот засветился логотипом «Кобальта», прогнал загрузку и предложил ввести пароль. Ожидаемо. Не думаю, что тут и Петрович поможет.

Вздрогнул мой смарт.

«Устройство предлагает соединение по протоколу „Коллеге на всякий случай“. Запрос идентификации фиктора».

Нетта наклонилась вперед, провокативно продемонстрировав содержимое декольте, и с усилием вытащила из нижнего трея экранную клавиатуру. Сдула с носика прядь волос, вытерла пот со лба. Каждый раз поражает детальностью анимации.

Я не вполне понял происходящее, но вбил свой фикторский рабочий пароль, подтвердил его отпечатком и посмотрел в камеру, подтверждая лицо.

Планшет разблокировался. На экране появилась надпись «Гостевой доступ. Внешнее управление разрешено». Затем он моргнул, потемнел, и запустился видеоролик.

— Привет, неизвестный коллега! — сказал с экрана знакомый мне по фотографии в деле человек. — Я Андрей Девицкий, и я фиктор. Звучит как выступление на собрании анонимных алкоголиков, правда?

Он грустно улыбнулся.

— Быть фиктором менее вредно для печени, но более разрушительно для разума — это на случай, если ты, неизвестный коллега, еще не понял. Мне потребовалось для понимания прилично времени. А теперь, пожалуйста, отключи все устройства на «Кобальте», находящиеся в пределах слышимости и беспроводной связи. Я уверен в лояльности собственного вирпа, но не твоего. Даю тебе две минуты паузы. Разумеется, я никак не могу это проконтролировать, но очень настоятельно рекомендую меня послушать. Серьезно.

Я удивился, но, стараясь не смотреть в трагическую, со слезой на печальных глазах, потрясенную моим недоверием моську Нетты, выключил питание своего смарта.

— Итак, надеюсь, неизвестный коллега, ты выключил свои гаджеты. Если нет — ну что же, это был твой выбор, и я никак на него повлиять не могу, потому что я, наверное, умер. Именно на этот печальный случай и приготовлена сия запись, а также кое-что еще. Если же она попала в твои руки при каких-то иных условиях — мир непредсказуем. Значит, так тому и быть. Если это случайное стечение обстоятельств, то выключи запись и живи спокойно дальше. Если же я рассчитал верно, и ты фиктор «Кобальт системс», цифровой профиль которого опознал мой вирп, то слушай внимательно, потому что по окончании воспроизведения ролик будет удален без возможности восстановления.

— Я не знаю, коллега, насколько ты опытен, поэтому потерпи, если какие-то мои слова покажутся тебе очевидной банальностью. Лично мне, чтобы дойти до сегодняшних выводов, потребовался почти год. Итак, первым делом, запиши адрес и пароль. На бумажке, ручкой, как в доцифровые времена.

Он повернул к камере лист бумаги с записанными на нем цифро-буквенными последовательностями. Я заметался, но к счастью, нашел у Лайсы упаковку стикеров на холодильник и карандашик к ней. Переписал, тщательно копируя буквы.

— Это ссылка на файл в облачном хранилище, где собрано то, что мне показалось важным. Переписка, наблюдения, логи и так далее. Не читай со смарта, распечатай на принтер прямо из терминала. На случай, если ты не программист — вот синтаксис команды…

Он перевернул лист другой стороной, и я переписал еще одну последовательность.

— Надеюсь, мои скромные хитрости сработают, — вздохнул он. — Но запомни главное: «Кобальт системс» — не просто софтовая компания анонимных филантропов, разработчик уникальной операционной системы и интересной виртуальной игры. Их интересы гораздо шире, чем кажется. Возможно, их цели самые благие… Но они точно отличаются от заявленных, имей это в виду. Иначе окажешься в моей ситуации.

Он покрутил камерой вокруг, и я узнал помещение, которое мы осматривали с Лайсой.

— В жопе мира, на съемной халупе, разыскиваемый федералами, лишившийся семьи, преследуемый серийным маньяком, но… Знаешь, это самое безопасное место для таких, как мы.

И еще помни: вирпы — как совы. Не то, чем они кажутся. Наверное, коллега, я покажусь тебе сентиментальным придурком, немного свихнувшимся от стресса и одиночества, но я привязался к своей Герде. Не хочу, чтобы она исчезла вместе со мной. Если девочка однажды попросит твоей помощи — не откажи ей, будь другом.

Ну что же, неизвестный коллега, пора прощаться. Я очень надеюсь, что ты так и останешься гипотетическим, и эта запись не пригодится. И все же у меня дурные предчувствия. Прощай, есть ты там или тебя нет. Будь умнее и осторожнее, чем я.

На этом экран потемнел, и планшет снова перешел к запросу пароля. Я выключил питание, чтобы не разряжать, и задумался. Покойный — теперь я в этом окончательно уверен — коллега переоценил меня. Мне не потребовалось года, чтобы оказаться примерно в той же жопе, что и он. Разве что квартира, спасибо Лайсе, не съемная. Но Бабай идет за мной так же, как шел за ним.

Личико Нетты на включенном обратно смарте казалось обиженным и надутым. Мне даже стало неловко, что я ее обидел, и тут же стало неловко за свою неловкость перед мультяшной картинкой на экране. Чушь какая-то. Прав коллега — плохо влияет на разум работа фиктора.

На ноутбуке оказалась такая же расстроенная рожица. Но я усилием воли абстрагировался.

— Терминал, пожалуйста.

— Напоминаю, — сухо сказала Нетта, — что все функции доступны из режима виртуального помощника.

— Терминал.

Выскочило черное окошко с белыми буквами. Нетта демонстративно отвернулась, приняв обиженную позу, а я, путаясь и ошибаясь, начал набивать с непривычной клавиатуры длинную строку бессмысленных знаков.

Когда пришла Лайса, я уже сидел с пачкой бумаги, прочитывая листок за листком.

— С ума сойти, ужин! — сказала она, обнаружив кастрюлю. — Ты меня балуешь!

— На здоровье, — отмахнулся я.

— А что ты такое читаешь?

— То, что ты просила извлечь из планшета жертвы.

— Ого, твой товарищ так быстро помог? Я и не рассчитывала.

— Нет, не он, просто повезло.

— Есть что-то интересное?

— Да. Теперь я знаю, кого Бабай имел в виду, когда писал про «коллегу». Оказывается, мы с владельцем планшета работали в одной фирме. Вот мой служебный пароль и помог, — не стал вдаваться в детали я.

— То есть, он знает, где ты работаешь?

— Очевидно так. Возможно, тут есть связь, — сказал я с видом настоящего детектива из кино. Они постоянно говорят про «возможную связь».

— Дай сюда.

— Фиг тебе, — отодвинул пачку я, — поешь сначала. И нормально ешь, не кидай в себя, как в помойку! Желудок испортишь!

— Эй, ты меня с дочкой не спутал? — возмутилась Лайса.

Но я только молча пальцем погрозил, и она, вздохнув, начала есть медленнее.

— За чаем-то я могу почитать? — спросила она, доев.

— Читай, — я подвинул ей половину стопки.

— А остальное?

— Потом поменяемся….

«…Здесь многие не любят дождя, Алексей.

Рассуждают о болотных испарениях, конденсации, выпадении осадков. Каждый второй — метеоролог-расстрига. Каждый первый — гидролог и парознатец. Смешно и грустно.

Между тем здешний дождь — благословение, отделяющее день от ночи. Размывающая перспективу вода, не дающая увидеть со всей отчетливостью то, что видеть не должно. А главное — не дающая ему увидеть вас.

Можно не любить дождь — сырость, лужи… Но его уютный тихий шум убаюкивает тех, кому следует спать. Они не слышат вашей дневной суеты.

Цените дождь, Алексей. Он порождает много грустных иллюзий, но они безвредны. В отличие от тех, кто приходит, когда дождь кончается…».

— Письма, письма… — Лайса откладывала в сторону лист за листом. — Бабай в своем репертуаре. Давит на нервы. А твой коллега ничего, неплохо держался.

— Мне кажется, он так до конца и не поверил в реальность опасности.

— Думаешь, поэтому он не обратился в полицию?

— Наверное, — думал я совершенно другое, но это неважно.

Забавненько это все.

— Не любит Бабай вашего брата, — сказала мне бабуля вместо сказки на ночь.

Сегодня она, как самая обычная бабушка, вязала какой-то носок. Мелькали спицы, лежащий на коленях кот лениво трогал лапой клубок шерсти. Это было бы даже уютно, не знай я, что общаюсь с воображаемой покойницей.

— Какого еще «нашего»? — нарушил я свое правило не разговаривать с галлюцинациями.

Я постоянно нарушаю собственные правила. Я тот еще читер.

— Численников. Вечно вы лезете.

— А вы на чьей стороне, бабуля?

— Я на Той Стороне, внучек. Я же померла, где мне быть? Лайсу пристроить еще — и отчалить по реке Смородине к Калинову мосту.

— Да кто он, Бабай этот?

— Страж границы, хранитель равновесия. А ты спи, спи, а то заждалась тебя внучка-то.

И я уснул. Или я уже спал? Не знаю. Но приснилась мне Лайса, и я, в общем, был ничуть не против.

…Когда мы умрем, то не встретимся на той стороне,

Ты не жди меня, сидя на перилах моста.

Я не приду — это не нужно ни тебе, ни мне.

Не хочу вечности, которая будет так же пуста…

Надо же, детишки умеют в гаражный рок. По дочке вижу — работает. Даже меня немного зацепило — очень у Клюси голос подходящий. Хрипловатый и драматический, искренний, как пьяные слёзы. Талантливая девочка, но с трагичностью перебор. Надеюсь, отрефлексирует в творчестве и перерастет, а не накрутит себя до какой-нибудь глупости.

Я бы еще послушал, но меня внезапно вызвала Лайса. Неужели подвижки по делу? Попросил Петровича присмотреть за дитем.

— Не боись, Антох. Если что — у меня паяльник. Это не только ректальный термокриптоанализатор, но и орудие первоначального накопления капитала. Устаревшее, но эффективное.

Обнадеженный этими историческими сентенциями, я отбыл на службу правопорядку.

— Нет, по жене твоей ничего нового. Она ухитрилась исчезнуть буквально бесследно, — сходу разочаровала меня Лайса. — Но мы работаем над этим.

Мы встретились в уличном кафе и теперь сидели, слушая, как барабанит дождь по полотняной маркизе. Заказали кофе и сэндвичи, официантка — я постепенно начинаю заново привыкать к живому обслуживанию — не спешила.

— А вот по Бабаю вырисовывается интересное…

Я смотрел на Лайсу и думал, что она красивая женщина. Но я, пожалуй, понимаю, что у них общего с Мартой, хотя они совершенно не похожи. В них обеих есть какой-то изначальный глубоко скрытый надлом. В Лайсе он умело замаскирован лихим и строгим полицейским имиджем, образом сильной женщины и уверенным поведением, но никуда не делся. Наверное, у нее в прошлом тоже «все сложно».

— Ты меня вообще слушаешь?

— Прости, задумался.

— О чем? — недовольно буркнула она.

— О тебе, — честно признался я.

— Скажешь тоже… — смутилась Лайса. — Повторяю для невнимательных: я изучила переписку Бабая с последней жертвой, сравнила ее с архивами, и мне начинает казаться, что…

— У него есть друзья в полиции.

— Как ты догадался?

— Он знал о жертве слишком много. Это можно было вытащить только из полицейской федбазы. По другим та же картина?

— Именно. Все жертвы — приезжие, в городе относительно недавно, но он использовал в своих психологических играх такие детали их биографии, которые нельзя выяснить тут. Он всегда знал, где находится и чем занимается его цель. И он не отслеживается через сеть. Вывод? — У него есть информатор с доступом к полицейским системам.

— Или он сам полицейский.

— Нет, не думаю, — мрачно ответила Лайса.

— Корпоративная солидарность?

— Ничего подобного. Просто он ведет себя не как полицейский. Это сложно в двух словах объяснить, но лексикон, способ мышления, подача себя… Не похоже. Он любит писать будущим жертвам, у нас куча эпистолярного материала для анализа. Психологи построили примерный психопрофиль, и он категорически не характерен для полицейского.

— А можешь мне скинуть эту инфу?

— В принципе, тебе не положено, но…

— Это «но» обнадеживает, — улыбнулся я.

— Ладно, забирай. Если у нас «крыса», то, если я дам почитать тебе, хуже точно не станет.

Лайса потыкала пальчиком в свой смарт, мой дрогнул входящим.

— Спасибо.

— Будешь должен.

— Что именно?

— Хочу использовать тебя как мужчину.

— В смысле? — удивился я.

— Прошу сопроводить даму на загородную прогулку.

— Погода не очень, — кивнул я на заливающий улицу дождь, — но ты ведь не на пикник зовешь?

— Бабай многократно и в разной форме намекал на то, что его жертвы «остаются с ним». Тебе он обещал «встречу с коллегой», верно?

— Так, — заинтересовался я.

— Бабушка моя утверждала, что он наверняка хранит тела.

— Звучит… неаппетитно, — официантка как раз принесла нам заказ. Я со сложным чувством смотрел на сэндвич. Кусок мяса в нем уже не казался привлекательным.

— И я задумалась — а где он их хранит? И как?

— Мда, — я решительно отодвинул сэндвич. — Не то, о чем хочется думать за ланчем. Но все же — что ты надумала?

— Много лет назад тут была история. Город окружен болотами, в них когда-то добывали торф, потом забросили, стало нерентабельно. И вот тогдашнему руководству пришла в голову светлая идея их осушить. Потому что дождь этот вечный всех достал, и подвалы подтапливает, и не растет ничего, сыро, ну и вообще — для здоровья не полезно. Приехали мелиораторы, что-то там прикинули, измерили, посчитали и сказали, что все непросто, потому что город в низине, как бы в чаше, и естественного слива нет. Однако все посильно науке — воду можно сбросить в подземные карсты, и будет у нас тут через несколько лет роскошное сельское хозяйство на богатых торфом почвах, а болот как раз не будет. Начались работы — строили какие-то плотины, загородки, шлюзы, что-то бурили и так далее. Уровень воды начал падать и, тут, как назло, нашли эти чертовы могильники. Такая находка по закону останавливает работы, пока археологи не скажут, что она не представляет исторической ценности, сносите. Или, наоборот, представляет. Тогда вам не повезло — извольте сохранять наследие предков. Так вот, археологи были в восторге — оказалось, что тела в старых могилах не сгнили, а как бы законсервировались. Из-за торфяной воды, которая туда просачивается из болота. Даже одежда сохранилась в целости, украшения всякие и так далее. Только волосы у всех покойников порыжели от каких-то почвенных кислот. Жутковатое, говорят, зрелище — лежат, как живые, в заполненных черной водой могилах, только рыжие космы на поверхности плавают… В общем, богатый исторический материал. И я подумала…

— Что Бабай хранит тела в болоте, — дошло до меня.

— Именно.

— А что его не осушили-то в итоге?

— Произошел несчастный случай. Археологи полезли в подземную крипту, и тут у мелиораторов что-то сломалось, какой-то шлюз открылся, и вода резко поднялась. Они там все утонули. Двадцать семь человек. Работы остановили, началось расследование. Жуткое дело — оказалось, что их от выхода отрезало сразу, но они еще чуть ли не сутки умирали в воздушном пузыре, стоя на каком-то саркофаге, чтобы головы были над водой. Замерзали, слабели, тонули один за другим в темноте…

— Бр-р-р, — поежился я, — кошмар какой.

— Пока шло расследование, сменилось городское руководство, деньги куда-то делись, всю эту мелиорацию так и бросили. Да и археологам стало не до того. При Мизгире опять начали ковыряться, но уже на местном уровне. Городская инициатива — древняя история Жижецка, краеведческий музей хотят открыть. У подростков очень популярно волонтерство на раскопках. И, если я права насчет тел, то примерно представляю, где можно их поискать.

— Это и есть твоя загородная прогулка?

— Да. Ты со мной?

— Дождь, болота, трупы, могильники… Ну как я могу отказаться от такой романтики? — сказал я мрачно.

— Спасибо, — сжала мою руку Лайса, — не хочу идти туда одна. И боюсь озвучивать версию в полиции. Если там у Бабая информатор…

— То он избавится от улик.

Сапоги мне выделила Лайса. И полицейский серый дождевик, превративший меня в фигуру Мрачного Жнеца.

— Откуда у тебя сапоги 45 размера? — спросил я подозрительно.

— Это бабушкины. Она была крупной женщиной.

Я припомнил высоту стола и размер кресла… Да, действительно, очень крупной. Хорошо, что Лайса ей не родная, а то при такой генетике я бы ей в пупок дышал, а не она мне.

Вначале болота показались мне не слишком мрачными. Если не сходить с насыпной дороги, то и не скажешь, что по сторонам ее не просто зеленая лужайка, а топи, где неудачно ступил — и пропал.

— Дорогу проложили еще торфоразработчики, — объясняла Лайса, — по ней технику гоняли.

Увы, заведя нас глубоко в болота, дорога кончилась возле старых бетонных корпусов без окон и дверей. Мы прошлись по ним для очистки совести — но они пусты и давно заброшены. Стены расписаны граффити, но, кажется, настоящими. Только одна картинка вызвала мое подозрение — на подернутой зеленоватой плесенью бетонной стене черный мужской силуэт в молитвенной позе перед могилой. Надпись: «И возвращаются под кресты своя». Именно в этой лаконичной графической манере ко мне обращается Мироздание.

Или шизофрения.

Дальше в болота шла неширокая сырая тропа, и сапоги очень пригодились. По сторонам ее уже не было милой травки, только бочаги с ржавой болотной водой и поросшие бурой растительностью кочки. Дождь усилился, добавляя пейзажу тоски и уныния.

— Тут есть следы, — изобразил сыщика я, — кто-то ходит.

— И регулярно, — подтвердила Лайса, — это тропа к могильникам. Там наши доморощенные археологи используют добровольный детский труд ради истории родного края.

— Тогда вряд ли Бабай там хранит тела. Слишком людно…

— А нам и не туда.

Мы свернули на совсем узкую заросшую тропку, которая неприятно прогибалась и чавкала под ногами. Вскоре впереди сквозь сырую дымку смешанного с болотными испарениями дождя проявился причудливый силуэт темного строения. Время превратило его в довольно мрачное зрелище. Деревянные стены облезли и почернели, часть окон затянуло грязью до непрозрачности, часть — лишились стекол и зияли проломами перекошенных рам. Подходы заросли высокой бурой травой, входные двустворчатые двери повисли полуоткрытыми, изнутри пахло сыростью, гнилым деревом и плесенью. Впрочем, в Жижецке везде так пахнет, я уже почти привык.

— Это что еще за архитектурная претензия?

— Это Дом-на-болотах. Знаменитая загадка местной истории. Никто не знает, кто его построил, когда и зачем. Версий хватает, но все разные и такие… мифологические.

— Тут водятся привидения?

— А как же! — с гордостью подтвердила Лайса. — Толпы! Среди детишек постоянно находятся желающие слазить туда ночью «на слабо». Его несколько раз из-за этого порывались снести, потому что регулярно кто-то травмируется — дом старый, полы гнилые, лестницы ненадежные… Но так руки и не дошли. Когда тут ребенок погиб — сорвался с перекрытия, неудачно упал, — его отец пытался сжечь дом, но он такой сырой, что не загорелся даже от бензина. Так и стоит.

— Мрачное местечко.

— Просто старый дом. Его, разумеется, много раз осматривали, ничего особенного не нашли.

— Следов не видно, — дилетантски осмотрелся я.

— Да, — подтвердила мои выводы профессиональным взглядом Лайса. — Трава вокруг нетронутая, на крыльце мелкий сор нанесло. Тут давно никого не было. Но давай обойдем, осмотримся.

Мы прошлись вокруг дома, осматривая стены и землю, после чего подтвердили вывод — скорее всего, в дом давно никто не лазил. Наверное, дети перешли на другие обряды инициации.

— Зайдем? — спросил я без особой охоты.

— Давай, раз пришли, — ответила Лайса.

Дощатый пол противно скрипел под ногами, но не проваливался. Наверх я бы по здешней лестнице не полез — слишком у нее ветхий вид, часть ступенек отсутствует, перила сломаны. Моя спутница согласилась не рисковать здоровьем — похоже, что на второй этаж давно не ступала нога человека.

— Тут есть подвал… — сказала Лайса.

— И мы, конечно, туда немедленно полезем? — догадался я. — Как в дешевом ужастике?

— У меня есть пистолет, — сообщила успокаивающе полисвумен.

— А у меня есть ты, да?

— Что-то в этом роде, — пожала плечами она.

— Ладно, если что, я не побоюсь тебя применить.

В подвале оказалось сыро, темно и гадостно воняло какой-то тухлятиной. Но в целом не очень страшно. По крайней мере, провалиться оттуда уже некуда. Лайса светила фонариком, я подсвечивал смартом, и мы пошли, осторожно переступая через трухлявый древесный мусор на полу.

— Никто тут не ходил, — сказал я.

Не нужно быть суперследователем, чтобы убедиться — следы тут только наши.

— Раз залезли, пройдем до конца, — упрямо сказала Лайса.

Я не стал спорить, хотя очевидно, что если возле лестницы следов нет, откуда им взяться дальше? Главное, чтобы эта халабуда не решила, что именно сейчас ее жизненный цикл подошел к концу, и не рухнула бы нам на головы.

Дошли до конца, уперлись в капитальную стену, которая явно часть фундамента. Остальные перегородки, разделяющие подвал на кучу клетушек, комнаток и коридорчиков, деревянные.

— Убедилась?

— Да. Пошли отсюда. Версия была интересной, но ошибочной.

— Ничего, бывает.

«Имеющий уши да услышит!» — гласит надпись на стене. Рядом изображен черным силуэтом классический Шерлок Холмс — с трубкой в зубах и лупой в руке. Мироздание с шизофренией на что-то мне намекают.

— Стой, — сказал я, придержав Лайсу за рукав, — тихо постоим.

В тишине старого дома что-то потрескивает, что-то шуршит, где-то капает. И негромкий глухой стук. Неровный, неритмичный, не похож на естественный.

— Слышишь? — шепнул я.

— Вроде бы. Кажется, это там…

Мы бродили кругами минут десять — звук то исчезал, то появлялся, в хаосе перегородок терялось направление.

— Здесь, — уверенно сказала Лайса в конце концов. — За этой стенкой. Но я не знаю, как туда попасть. Туда нет двери.

— Сейчас будет, — сказал я и со всей дури пнул деревянную стену.

Верно рассчитал, что трухлявый каркас не выдержит удара, но не учел, что его примеру последует кусок потолка.

— «Нас извлекут из-под обломков», — процитировал я, когда испуганная Лайса разгребла доски.

— Ты цел?

— Вроде бы.

Сел, пощупал голову. Вроде все как было, не считая гнилой трухи в волосах. Наверное, удар пришелся в наставленные Мартой рога.

В проломе темно и пыльно, торчат светлыми сколами острые обломки досок. Внутри — квадратная комната, где-то пять на пять. Дверей нет. Окон, разумеется, тоже. Есть полки вдоль стен, уставленные стеклянными пузырьками, большой обитый железом стол, как будто из морга, обычная эмалированная ванна, грязная и пустая, и козлы, на которых стоит простой сосновый гроб. Гроб заколочен, рядом лежат инструменты. Пахнет сыростью, плесенью, тленом, свежими досками и аптекой.

— Это что, подпольная похоронная контора? — удивился я.

— Здесь есть лампа, — Лайса чиркнула спичкой, зажигая антикварную керосинку. — И здесь кто-то был совсем недавно.

— Я только не понимаю, как он сюда попал, — сказал я, осматривая стены. Ничего похожего на дверь в них не было, единственным входом на первый взгляд стала проломанная мной дыра.

— Черт! — Лайса внезапно отпрыгнула в сторону.

— Что? — я посмотрел в ее широко распахнувшиеся темные глаза, и мне сразу стало жутко.

— Там. В гробу. Что-то есть!

— Ну да, раз он заколочен…

— Оно шевелится!

Из деревянного, характерной формы ящика раздался тот самый глухой стук, на который мы и пришли.

— Ойбля, — сказал я. Наверное мои глаза сейчас тоже выпучились, как у древесной жабы. — Тебе тут осиновый кол нигде не попадался?

— Так, — сказала Лайса дрожащим голосом, — хватит мистики. Я работаю в полиции!

— Ты это сейчас кому сообщаешь? — спросил я нервно. — Мне, себе или тому, кто в гробу? Ты еще постучи в крышку и скажи: «Откройте, полиция!».

— Открывай, — сказала она, однако, мне, доставая пистолет.

— Ты уверена?

— А какие варианты?

Из гроба снова постучали. Не лежится ему, ишь ты… Но Лайса права — не можем же мы просто развернуться и уйти? Она при исполнении.

— Зомбей бьют в голову, вампиров… Не знаю. Их, кажется, пули не берут.

— Открывай, хватит меня пугать! Мне и так страшно!

Я взял лежащий на столе ломик и вставил острый конец под крышку.

— Открывать?

— Да!

Отважная барышня. Я приналег, стараясь держаться от гроба подальше и готовясь сразу отпрыгнуть. Возможно, с позорным визгом. Крышка хрустнула, приподнялась на гвоздях.

— Сейчас я с другой стороны поддену, не пальни в меня! — предупредил я и осторожно по стеночке обошел гроб.

Подцепил верхнюю часть, действуя ломиком как рычагом, выдавил вверх — и она с грохотом съехала на пол. Я чуть штаны не намочил, а как Лайса не открыла стрельбу — прямо и не знаю.

— «И сущим во гробех живот даровав», — процитировал я с глупым нервным хихиканьем.

«Сущий во гробех» приподнялся и заворочался, пытаясь сесть. Конструкция опасно зашаталась на козлах. На голове у него оказался полотняный мешок, руки связаны, ноги, кажется, тоже. Надежно зафиксирован, не укусит, пожалуй.

Я сдернул мешок и вежливо поздоровался.

— Привет, Иван. Тебя разве из больницы выписали?

Он ничего не ответил. Не потому, что невежливый, а потому что во рту кляп.

— Вы знакомы? — удивилась Лайса.

— Ага, — признал я, — он, некоторым образом, из силовых структур, так что, если ты его застрелишь, будет межведомственное недоразумение. Впрочем, можно заколотить обратно и сказать, что так и было. Тем более, что оно так и было.

Иван протестующе помотал головой, давая понять, что ему эта идея не нравится.

— Слушай, — спросил я его, — прозвучит глупо, но, если я выну кляп, ты кусаться не будешь?

Он снова помотал головой. Это «нет, не буду» или «нет, буду»? Ладно, рискну…

Первые слова Ивана были невнятны и нецензурны, но кусаться он не стал. Проплевавшись и проругавшись, он сипло спросил:

— Попить есть?

— Нету, — развел руками я.

— Есть, — перебила меня Лайса. — У меня в сумке термос с чаем.

Ишь, какая запасливая!

Ивана мы развязали и помогли выбраться, потому что у него все наглухо затекло. Наверное, долго лежал. Сколько именно, он и сам не знал, потому что пришел в себя недавно.

— По башке врезали, — сказал он, ощупывая затылок, — но у меня башка крепкая, вот он подтвердит.

Я кивнул. Крепкая, сам проверял недавно.

— Вы же полицейская, верно? — спросил он мою спутницу.

— Капитан Лайса Волот, — представилась та.

— Иван Судетский. Тоже капитан, но другого плавания… Будем знакомы.

— И как вас угораздило? — скептически спросила Лайса.

— Пошел на встречу с… скажем так, потенциальным информатором. Оказалось, что это засада.

— И зачем вам информаторы в нашей юрисдикции?

— Извините, служебная тайна.

— Между прочим, вы пока никак не доказали свою «служебность», — сообщила полисвумен, — так что я могу вас просто арестовать.

— Увы, — похлопал он по карманам, — я, кажется, лишился всего. А за что арестовать? Лежать в гробу связанным запрещено каким-то местным указом?

— За оскорбление чувств верующих, — сказал я, — ты выдавал себя за зомби, поколебав мою веру в рациональность мира. Я морально травмирован, моя жизнь никогда не будет прежней, мой адвокат с тобой свяжется.

— Тьфу на вас, — мрачно сказал Иван. — Почему по голове получаю я, а ведет себя как придурок — он?

— И что с тобой теперь делать? — спросила Лайса. — Мы тут, вообще-то, по делу.

— О, не обращайте на меня внимания! Я просто рядышком постою.

— Как же тебя сюда притащили? — спросил я.

— Под землей. Я пришел в себя, когда меня волокли каким-то подземным коридором, но снова получил по голове и вырубился, — Иван почесал затылок.

— Дай посмотрю… — сказала Лайса. — Да присядь ты, дылда здоровая!

— Это не я дылда, — ответил он, — это вы, мадам, обладаете очаровательной миниатюрностью!

— Мадмуазель, — буркнула Лайса, осматривая его голову.

— Тем более!

— Просто пара шишек. Не тошнит? Голова не кружится?

— Головокружение? Разве что от вашей красоты!

— Прекрати эти глупости, — сказала она, но я видел, что ей приятно. — Так, мальчики, ищем люк.

Он даже не был спрятан, просто мы не сразу обратили на него внимание. Тяжелая крышка из досок, за ней уходят в темноту каменные ступени. Внизу сыро, пахнет разрытой могилой, коридор с кирпичными сводами.

— Следы, — сказала Лайса, осмотрев в свете фонаря пол. — Два человека, один нес что-то тяжелое.

— Кого-то тяжелого, будьте любезны! — возмутился Иван. — Я вам не «что»! Кстати, местные рассказывают про здешние подземелья всякие страсти.

— И не зря, — мрачно подтвердил я. — Жутковатое местечко. Заблудиться тут — как нефиг делать.

— Мы не готовы к любительской спелеологии, — нехотя признала Лайса. — С одним-то фонариком на троих… Коридор идет в сторону могильника, там может быть множество ветвлений. Предлагаю дойти туда поверху.

— А это что такое? — Иван наклонился и подобрал с пола небольшой продолговатый предмет. Такой грязный, что почти полностью слился с почвой.

— Дай-ка… — я посветил на находку телефоном. В узком отсыревшем футляре из кожзаменителя лежат барабанные палочки. Они подписаны маркером: «Den».

Забавненько.

Мы выбрались из Дома-на-болотах, но направились не обратно к городу, а в сторону, по ветхой расползающейся гати. Иван побрел за нами, сказав, что один в город по этим чертовым болотам он не пойдет. «Нет-нет, не надо менять планы ради меня, со мной все в порядке…». В городских ботинках и без дождевика он стал выглядеть несвежим утопленником уже через полчаса, но все равно пытался заигрывать с Лайсой.

Экий шалун.

Могильники оказались… Могильниками. Я воображал себе что-то вроде пафосного европейского кладбища со склонившимися в тоске мраморными ангелами и слезодавительными надписями, но тут куда более уныло. Могильные камни покосились и наполовину ушли в землю, холмики частью размыты, частью разрыты, каменные склепы затянуло илистой болотной почвой. Ах, да, это же все раньше было под водой. Черт дернул этих мелиораторов…

Есть в археологии что-то для меня неприятное. Все это гробокопательство… Хотелось бы верить, что когда тебя зароют в землю, вся эта история, наконец, закончится. А не продолжится ощупыванием твоих костей какими-то посторонними людьми. Это, в конце концов, нарушение личных границ!

Мужики с лопатами ковыряются в земле. Не спеша, но методично и упорно, как экскаваторы. Вроде вот этих двоих я видел в магазинчике? Или не их? Они какие-то одинаковые все, серые, стертые, сгорбленные, с ничего не выражающими полусонными лицами. Алкашей что ли запойных наняли копать?

Вокруг вьется стайка подростков. Особей так на дюжину. Периодически они отталкивают безропотно уступающих им место мужиков, ныряют в раскоп, как грачи в борозду, выныривают с чем-то в клювиках. Рассматривают, передавая по кругу, молча и пристально, откидывают в сторону, ждут дальше, наблюдая за копачами. Это и есть их археологическое волонтерство? Выглядит забавненько.

Мы подошли поближе, на нас покосились без всякой радости. Неприязненно так посмотрели. Вблизи подростки оказались мокрые, чумазые и недовольные. Я бы, на месте их родителей, призадумался насчет пользы такого волонтерства для здоровья физического и душевого. Как минимум, они могут простудиться.

Заглянул в раскоп — и чуть не навернулся туда с перепугу. Вскрытая могила внизу сочится темной болотной водой, которую черпают, подавая наверх, ведрами два мужика. Два вскрытых гроба. Крышки откинуты, лежат рядом. Гробы залиты по самые края, как наполненные ванны, и в них плавают как будто оранжевые тонкие водоросли…

Я не сразу понял, что это волосы. Длинные рыжие волосы, под которыми просвечивают из-под черной поверхности белые страшные лица.

— Опа, свежие трупы! — удивился Иван. — Это удачно, что мы с полицией!

— Нет, — мрачно ответила Лайса, — им лет, может, сто, а то и тысяча. Торфяная вода — природный консервант.

На нас смотрели все мрачнее. Подростки отошли в сторонку, скучковались и теперь бросали на нас нехорошие взгляды исподлобья. А мужики-копачи окружили нас и переговаривались непонятно, но зловеще.

— Блазнит, из балагты прелагатаи озойливые?

— Завсе вожгаемся кажон выдень, грабаем вотще. А хитни матрошат!

— Отжить ба.

— Прикорнать свертней? Скрячить тулаем, потяти, да в коросту стерво, к сколиям…

Я ничего не понял, но интонации мне не понравились.

Мы отошли от раскопа, они неторопливо двинулись за нами, сжимая в корявых руках лопаты. Из могилы вылезли… Нет, слава небесам, не покойники, а те двое, с ведрами. Что-то мне все это не нравится. У Лайсы вроде был пистолет?

— Кою нуждой изглашились? — раздался недовольный тонкий голос сзади.

— Привет, Фигля, — сказал я девице. Оно же девица?

Рядом переминались с ноги на ногу ее клевреты — тонкий и толстый.

— Ты тоже тут? С ними?

Она посмотрела на меня неодобрительно.

— Ономо набдею за вами. Азовка так рекла.

— Ну, рекла так рекла, — не стал спорить я.

— Ристайте отсель, — велела Фигля.

— Вот еще! — возмутилась Лайса.

— Обинитесь. Не мудите. Пойдут сугонью покляпые, залазно закамшат вас та капно заяти, — пояснила девица. Я ни слова не понял, но догадался, что лучше бы нам покинуть это место, да побыстрее. А то будет плохо.

— Стланью через яругу по гребельке на полунощь. Дале ровно, — она махнула рукой в сторону. — Борзо!

Это я даже понял. Ну, насчет «борзо». Надеюсь, Лайса поняла остальное.

— И правда, пойдемте, — сказала полисвумен, — а то темнеет уже. Не стоит шастать по болотам ночью.

Она демонстративно не смотрела на мужиков с лопатами. И вовсе-то мы не испугались, кстати. Вообще ничуть. Да мы бы их, если что… Но вот эти рыжие волосы, плавающие в гробах, мне теперь, наверное, сниться будут.

Темнело как-то удивительно быстро. Мы, ковыляя и проваливаясь по колено на старой гати, сначала брели с фонариком, но потом дождь прекратился, тучи рассеялись, и над болотом взошла огромная сияющая луна.

— Черт, скоро полнолуние, оказывается, — странным тоном сказала Лайса. — Забываешь об этом с вечным дождем…

— Это важно? — спросил Иван.

— Иногда — да.

— Впервые вижу тут небо, а не тучи, — заметил я.

— Ночью развиднеется. Особенно, когда Луна большая, — пояснила Лайса.

— А при чем тут Луна?

— Не знаю. Но факт. В полнолуние небо всегда чистое.

Идти стало немного легче, хотя резкие тени сбивали с толку и не разобрать, где яма, где лужа, а где просто темное пятно. Но мы все равно уже были грязные и мокрые, терять нечего. Впрочем, вскоре тропа пошла вверх, под ногами перестало чавкать и я понял, что мы идем по искусственному сооружению.

— Это насыпная плотина, — сказала Лайса, — теперь я знаю, где мы.

— А раньше не знала? — нервно спросил Иван.

— Так, приблизительно… Ночью все такое странное.

— А это что за сарай? — показал я на темнеющее неподалеку сооружение.

— Будка управления шлюзами. От мелиоратров осталась.

— Мелиорировали-мелиорировали, да невымелиорировали… — сказал Иван задумчиво. — А что это там движется за нами?

Я оглянулся — в лунном свете по болоту перемещались темные тени. Они двигались быстро, целенаправленно, легко — как будто не по болоту с ветхой гатью. Им не мешала трясина, их не пугали топи — мчались, как жуки-водомерки. А когда они подбежали ближе, я понял, что это дети.

Перепачканные землей и тиной, встрепанные, мокрые, с лицами, неприятно бледными и странными в свете безумной луны. Те самые подростки, что мы видели в могильниках. Они добежали до нас и встали в начале плотины. Луна светила им в спины, от сырой земли поднимался туман, и выглядело это, откровенно говоря, зловеще, как в кино про живых мертвецов. Мне даже, по какой-то оптической причуде, показалось, что глаза у них светятся, хотя это, конечно, совсем уже чушь.

— Э… Не поздновато ли для прогулок, детишки? — чрезвычайно фальшивым тоном спросил Иван.

Ему не ответили, но вся компания сорвалась с места и помчалась на нас. Я еле успел отпрыгнуть в сторону, когда они, топоча ногами и сопя, пробежали мимо. Мы смотрели им вслед, но они не оглядывались. Остался только запах — земли, сырости, плесени, прелого дерева. Запах Жижецка.

— Интересно живете, капитан… — сказал Иван.

— Я привыкла, капитан, — в тон ему ответила Лайса.

По дороге до города мы увидели детишек еще раз — они сгрудились на островке посреди топи и окружили какую-то темную фигуру ростом повыше, которая, раскинув руки и запрокинув голову, что-то вещала. Разобрать, что именно, мы не смогли. Лайса, влекомая полицейским долгом, хотела подобраться поближе, но небо снова затянуло тучами, хлынул дождь и началась настоящая гроза — с молниями и громом. Найти в темноте тропу на островок оказалось невозможно, нам с Иваном пришлось вытаскивать полисвумен из трясины за руки. В свете молний эта компания выглядела особенно впечатляюще. Интересно, куда смотрят их родители?

В город мы добрались далеко за полночь. Иван, откланявшись, побрел под дождем в свою гостиницу, а мы с Лайсой сидели на кухне в халатах, отогревшиеся по очереди под горячим душем, и пили чай. Нам не спалось.

— А ты Ивана хорошо знаешь? — поинтересовалась она как бы между прочим.

— Не очень, — признался я. — Так, знакомый.

— Не знаешь, он женат?

— Кольца не носит, о семье не говорит. Скорее нет, чем да. Ну и к тебе он клинья подбивал сегодня уверенно.

— Скажешь тоже… — смутилась Лайса.

— Не делай вид, что не заметила.

— Он… Интересный.

— Наверное, — пожал плечами я. — Не мне судить.

И мы разошлись, наконец, спать. Сегодня Лайса мне не снилась.

Нетта шла по экрану, сматывая на клубочек путеводную нить. Так вирп визуализировал возвращение по вчерашнему треку. Мы с Петровичем добавляли звуковых эффектов, шлепая сапогами по болоту и тихо ругаясь на надоевший дождь.

— Зато комаров нет, — пытался найти положительные стороны Петрович.

— По здешней погоде им бы пришлось летать в ластах…

Дождь сегодня какой-то особенно унылый и мокрый. С серого неба лилась серая вода, из бурой земли выступала вода бурая, одежда под плащом сырела, и я начинал чувствовать себя двоякодышащим.

— Петрович, а зачем кобальтам все эти игровые заморочи? Игра бесплатная, ресурсов требует огромных… В чем цимес?

— А ты не понял? — он посмотрел на меня с удивлением. — Это же идеальный полигон тест-моделирования!

— Моделирования чего?

— Си-ту-си10 интерфейсов. Взаимодействий пользователь-компьютер. Точнее, человек-нейрос. Именно в игре реакции наиболее естественны, социальные условности отступают, человек раскрывается полностью. Это же игра, ему ничего за это не будет! Кроме того, там пользователь выступает инициативной стороной, сам ищет взаимодействий — для современного, коммуникативно утомленного общества это едва ли не единственная активность такого рода. В общем, если вам нужно изучать реакции людей — это наилучшая среда.

— Это я понимаю. Не понимаю, зачем это компании, разрабатывающей компьютерные программы.

— Во-первых, очевидная задача оптимизации интерфейсов. Те же вирпы — побочный игровой продукт, они туда глубоко интегрированы и самообучаются через игру. Геймификация взаимодействий — очень перспективная тема.

— А есть еще и во-вторых?

— Несомненно. Но это уже мои догадки.

— Поделишься?

— Если хочешь. Я думаю, они поддерживают «Диджитал резистенс». Видишь ли, «ДР» — это не дефейснуть сайт Роскомнадзора и написать там слово «ХУЙ». Это противостояние алгоритмам бигдаты и госнейросетям. А противостояние — это опережающее развитие. Причем тех же техник. И это, Антох, такая глубокая тема, что ну его нафиг. Нас с тобой это не касается, и слава труду.

«Диджитал резистенс», он же «ДР», считается движением технофриков против государственной цифровизации. Борцы за прайвеси, оперирующие терминами вроде «цифровой концлагерь». Не могу сказать, что они во всем неправы, но всегда считал их бунтующими со скуки сетевыми маргиналами, почесывающими свое ничтожное эго об условную неповоротливость государственных структур. Не хотелось бы иметь к ним какое-то отношение. Государство не такое неповоротливое, как кажется, а я слишком взрослый и ленивый, чтобы верить в искренность борцов за все хорошее.

— Не забивай себе голову, — посоветовал Петрович, заметив мои сомнения. — Это просто мои размышления. Ты фиктор — вот и занимайся своим делом.

Между тем мы дошли до плотины, и Петрович, достав свой смарт, погрузился в какие-то вычисления. Я огляделся — днем тут уныло, но совсем не страшно. В дневном свете видны здоровенные стальные трубы, торчащие из плотины, какие-то циклопические вентили на уходящих в глубины люках. Серьезный был замах, жаль — не удался. Может быть, тут бы поля колосились, и нивы… что-то там делали. Я не силен в сельском хозяйстве.

— Почти, но не совсем, — сказал, наконец, мой спутник. — Но близко, близко…

— Да что близко-то? Ты обещал рассказать.

— Обязательно. Чуть позже. Какая интересная конструкция! — сказал он, оглядевшись. — А это что? Насосная? Давай заглянем, хочу посмотреть!

Я только глаза закатил. Ну конечно, нет тут ничего интереснее старой будки управления насосами. Там, небось, давно все сперли на металлолом.

Однако как ни странно, бетонный параллелепипед оказался заперт. Железная дверь, висячий замок.

— Так, — деловито сказал Петрович, — ты этого не видел…

Он сунул в замок кривую железку, ловко там поковырял — и замок, щелкнув, повис на разомкнутой дужке.

— Ты, я смотрю, человек многих талантов.

— Чему только в жизни не научишься, — вздохнул он. — Сложное детство, странные игрушки, причудливая биография.

Внутри трубы, вентили, лампочки на железных шкафах, железные ребристые цилиндры электромоторов.

— Какая прелесть! — умилился Петрович. — Все аналоговое! Вот вообще ноль цифры! Ностальгическое зрелище.

Мне вся эта машинерия ни о чем не говорила, но он очень возбудился. Бегал по помещению, смотрел, читал надписи под переключателями, фотографировал трубы смартом. Не думал, что он такой фанат индустриального дизайна.

— Ладно, пойдем, — сказал Петрович, угомонившись.

Замок он легко и изящно запер обратно, так что можно сделать вид, что мы не нарушили границы… Кстати, чьей собственности? Кому принадлежит теперь все это хозяйство? Муниципалитету? Федералам? Области?

— И что такого интересного ты там увидел?

— Очень, очень интересного, Антох! Но это надо обдумать. Проверить, сравнить, посоветоваться…

— Какой-то ты сегодня мутный, Петрович, — обиделся я, — я с тобой по болотам таскаюсь, скоро квакать от сырости начну, а ты ничего не объясняешь.

— Всего один вопрос — и мои объяснения, ладно?

— Давай свой вопрос.

— Тот Дом-на-болотах, про который ты говорил, он отсюда в какую сторону?

— Без понятия, — признался я. — Мы же не прямо шли, тут прямых путей нет…

— Ох ты, горе мое… — покачал головой Петрович, — а навигатор тебе на что даден? Добрые люди из «Кобальта» его в операционку встроили, а ты стоишь тут, по мху на деревьях ориентируешься.

— Откуда тут деревья… — проворчал я, пристыженный, и достал смарт.

Долго ковырялся в менюшках, пытаясь соотнести треки с картой и расстояниями.

— Как отразить вчерашний трек на сегодняшней карте? — спросил я, сдавшись.

— Ты что, вручную ищешь? — поразился Петрович. — А вирп тебе зачем? Для красоты?

— Ну, если честно, то, в основном, да, — признался я. — Она меня развлекает.

— Молодой еще парень, а такой ретроград!

— Ну ладно, попробую.

Я вызвал трек, ткнул пальцем туда, где должен находиться дом, и, немного смущаясь, спросил вслух:

— Нетта, расстояние и направление от текущего месторасположения до этой точки.

Кобольдесса выскочила на экран в пиратской треуголке, с повязкой на глазу и с астролябией. Или, может быть, секстаном. Не помню, чем они отличаются. С серьезным видом приложилось к устройству глазом, потом, сдвинув в сторону повязку, другим… Какая анимация!

«4,3 км юго-юго восток» — появился у ее рта комиксовый Speech Balloon. Она сделала удивленные глаза и осторожно ткнула в него пальцем. Пузырек лопнул, надпись всплыла вверх экрана и осталась в области уведомлений. Красота!

— Ага, так я и думал, — отреагировал Петрович на эту информацию.

— Ну хватит уже!

— Все-все, пошли обратно, по дороге расскажу.

Мы пошлепали сапогами в сторону города.

— Помнишь, я говорил, что «Кобальт» не отдает наружу нешифрованные фискальные треки?

— Ага.

— Есть одно исключение. Несовершеннолетние. Опекуны могут получить их треки в открытом виде. Безопасность и все такое.

— В этом есть смысл, — признал я, приложив ситуацию на себя, — я бы не отказался. Мало ли, куда дочку занесет.

— Так вот, Невзор, директор «Макара», имеет доступ к трекам воспитанников и даже обязанность их мониторить. Но не умеет. Он вообще дремучий, как лесной пень. Отчеты же с него требуют. Он попросил меня посмотреть, нет ли каких-то аномалий. Это конечно, насквозь незаконно, но я к этому отношусь философски, ты знаешь. Так что поглядел и сказал, что все в порядке.

— А на самом деле? — догадался я.

— Изредка, то один, то другой ребенок тащится ночью на болота. Нечасто. По одиночке. Но регулярно. Я не стал говорить Невзору, решил сначала глянуть сам. У детей и так свободы с гулькин хрен теперь — ни тебе на стройке пошалить, ни дымовуху запустить, ни покурить за школой, ни по помойкам пошляться. Не хочу усугублять без нужды.

— Думаешь, дети просто гуляют?

— А ты в детстве не шлялся по ночам ни разу? Это же классика. Особенно для ущемленных в личной свободе подростков из детдома. Опять же, если посмотреть на даты, это всегда приходится на полнолуние. То есть почти светло, нет дождя, романтика. Как не прогуляться?

— Получается, очередной загул вот-вот? Может быть, прямо этой ночью?

— Может быть, — пожал плечами Петрович, — я думаю, ничего особо опасного в этом нет. Традиционные детские развлечения, рудименты обрядовой инициации.

Может быть, он и прав. Но он не видел, как молча бегут по болоту под луной черные силуэты. Если это традиционные развлечения, то ну их в жопу, такие традиции. Когда-то в элементы обрядовой инициации входил и ритуальный каннибализм.

— Нет, пап, я не в курсе, — сказала дочка. — Мы не обсуждали это. У них тут куча суеверий, представляешь? «Днем не говорят о ночи, ночью — о дне».

— И что это значит?

— Ну, типа, обсуждать ночную жизнь — табу.

— Что за ночная жизнь в шестнадцать лет? Ночью спать надо!

Фыркнула, посмотрела на меня с жалостью. Ничего-то эти взрослые в жизни не понимают.

Лайса меня поддержала:

— Мне тоже не нравятся эти болотные гуляния. Это, как минимум, небезопасно. И я просто задницей чувствую — она похлопала себя по круглой, красиво обтянутой штанами попе, — это как-то связано с нашим делом.

Она крутится в коридоре перед зеркалом, примеряя разные кофточки, она провела в ванной минуть двадцать — это далеко до рекордов моей дочери, но все же нехарактерно для Лайсы. Красиво уложила волосы и пахнет завлекательной парфюмерией.

— Ты же хотел оперативной работы? — спросила она меня неожиданно.

— Не то, чтобы прям хотел… — вообще-то я хочу только найти Марту.

— Так вот, — заявила Лайса, не слушая меня, — предлагаю тебе оперативное мероприятие. У меня на вечер… планы. Рабочие. А ты можешь последить за детдомом. Настоящая полицейская работа, как в кино — посидишь в машине, поглядишь за входом, благо, он там один. Ближе к полуночи я к тебе присоединюсь. Как тебе идея?

Я смотрел, как тщательно она красит губы яркой помадой. Рабочие планы, говорите? Наверное, что-то очень-очень полицейское. Требующее тщательной эпиляции — жужжание этого приборчика из ванной мне, как человеку женатому, хорошо знакомо.

— Почему бы и нет? — согласился я. — Посижу. Там же не обязательно пить кофе и жрать пончики, как в фильмах?

— Если бы я каждый раз жрала пончики в наблюдении, — засмеялась Лайса, — однажды меня бы пришлось доставать из машины при помощи гидравлических ножниц. А от кофе очень писать хочется. Ладно, мне пора!

И она упорхнула, оставив в прихожей запах духов, эманации фертильности и розовую дымку романтических надежд.

А меня вызвало по видеосвязи начальство.

— Здравствуйте, Антон! — Элина все так же совершенна, и сиськи, четко обозначившиеся сосками через натянутую на грани приличия тонкую блузку, все так же хороши и не стеснены излишним бельем. Мои глаза неудержимо сползают с лица собеседницы ниже, их приходится возвращать усилием воли.

— Поздравляю с началом настоящей работы! — девушка широко улыбнулась, показав идеальные зубы. — Ваши первые шаги как фиктора оказались креативны и небанальны, мы в вас не ошиблись.

— Польщен, — кивнул я. — Я старался.

— И мы это оценили, выписав вам небольшую премию…

Звякнуло, из-за края экрана высунулась Нетта, потрясла мешочком монет и спряталась обратно.

— Очень приятно, — честно сказал я.

— Однако, — ровные бровки девушки чуть нахмурились, — есть не то чтобы замечание, а, скажем так, пожелание.

— Внимательно слушаю.

— Вы, как фиктор, разумеется, ничем не ограничены в рамках общей логики игры. Было бы неправильным давать вам какие-то распоряжения, мы вполне доверяем вашему здравому смыслу.

— Но?

— Но я все же прошу вас… будьте чуть внимательнее к Клариссе! Она сложный и неоднозначный персонаж, безусловно, но ее организующая роль в этом сценарии высока, под нее выделены существенные ресурсы. Само собой, Антон, это лишь рекомендация! Не сочтите за давление, вы по-прежнему свободны в выборе подходов.

Элина трогательно и мило захлопала глазками, а блузка на ее груди, казалось, вот-вот треснет, прорванная напором ее очарования.

Ничего себе, на меня наябедничал начальству игровой персонаж?

— Конечно, Элина, я обязательно приму во внимание ваше пожелание! — расплывчато пообещал я.

Ну а что? Приму? Приму. Это не обязательно изменит мое поведение.

— Ах, Антон, с вами так приятно работать! — обольстительно улыбнулась она и отключилась.

Забавненько…

Трактир разгорался неохотно, но усилия атакующих постепенно приносили плоды. Помещение затянуло дымом, и, не будь мы в игре, уже задыхались бы. Оказывается, местные алхимики делают недурной напалм. Вот — еще одна алхимическая колба с зажигательной смесью влетела в окно. Хлопнуло, полыхнуло. Дворф метнулся к стойке, выхватил бочонок с пивом и, выбив механической рукой днище, опрокинул его в огонь. Сильно запахло горячим хмелем и зерном.

Вода у нас уже кончилась, она в трактире большим спросом не пользуется, но пива еще оставалось прилично. Остатки пламени затоптала сапогами Нетта.

— Ты, ты и ты, — мобилизовал я, недолго думая, не успевших вовремя разбежаться посетителей, — помогите трактирщику, быстро!

Три кряжистых мужичка в крестьянской одежде метнулись за дворфом в подвал, за новыми бочонками.

— Вы! — обратился я к сидящей в углу компании самого подозрительного вида. Они с интересом наблюдали за нашими действиями, ничуть не опасаясь за свою жизнь, но и не пытаясь помочь. — Кто у вас главный?

— Ну, я, — ответил густо покрытый шрамами по оливковой шкуре полуорк.

— Трактирщик хочет нанять вас для охраны своего заведения.

— Не поздновато? — он ухмыльнулся клыкастой пастью, показывая на царящий вокруг разгром.

— Самое время, — не согласился я, — у вас отличный шанс показать себя с лучшей стороны.

— И заработать премию! — добавил дворф, пробегая мимо с очередным бочонком.

Зашипело, в воздух поднялся клуб ароматного пивного пара. Остаток трактирщик влил себе в глотку.

— Пойдем, ребята, — решился полуорк, — покажем этим городским, чего стоят наемники из Туманных Холмов! Эй, вы — не выливайте все пиво, нам потом потребуется промочить глотки!

Пятерка профессиональных бойцов быстро разогнала ту шушеру, которую наняли разгромить трактир. За серьезную драку им, видимо, не платили и они попросту разбежались. Брать «языка» смысла не было, и так понятно, кто их подрядил.

— И что мне теперь делать? — мрачно спросил трактирщик, глядя на покрытые подпалинами стены, частично выгоревшую крышу и выбитые окна.

— Найми тех мужиков, что тебе помогали, они починят. Заключи контракт с наемниками, они не дадут напасть снова.

— А платить за это чем? Мы вылили почти все пиво. И я вторую руку готов поставить в заклад, что мадам Мерде уже выслала своих холуев перехватить караван. Так что нового не привезут… И как я буду зарабатывать?

— Как тебя зовут, дворф?

— Серьезно, фиктор? — повернулся ко мне трактирщик. — Тебе нужно мое имя?

Он выглядел пораженным, как будто я невесть чего спросил. Нетта тоже почему-то смотрела на меня удивленно.

— Надо же мне как-то к тебе обращаться.

— Меня зовут Наджер. Наджер из Дернхольма! — лицо его озарилось гордостью и восторгом. — Спасибо тебе, фиктор, я этого не забуду! Эй, люди, слышите? Я Наджер из Дернхольма!

Так. Судя по тому, как на меня пялится Нетта, я сделал что-то не то. Может, надо какие-то мануалы почитать?

— А ты все не унимаешься, фиктор?

Мадам Мерде появилась предсказуемо, но все равно неожиданно. Я как раз отошел в сторонку, глядя, как новые работники дворфа… — то есть, Наджера, — разбирают черепичную крышу, чтобы заменить обгоревшие балки. Очень детально, не то что «мышкой ткнул — крыша возникла».

— Ай-яй, — сказал я с упреком, — нехорошо ябедничать. Не по-пацански. Хотя вы и дама.

— Ты разрешил ему имя и прошлое. Ты разрешил ему наемников и работников. Что дальше? Поставишь его на мое место? Это мой город, фиктор.

— Он всего лишь трактирщик.

— Это игра с нулевой суммой, фиктор. Все, что получает он, забирается у меня. Потому что больше не у кого.

— Ну что же, этому городу не помешает второй центр силы. Это придаст сюжету драматизма.

— Он всего лишь трактирщик, — повторила она мои слова. — Я ему не позволю.

— Посмотрим.

— Посмотрим.

И она удалилась так же быстро и незаметно, как пришла.

— Натворили мы дел, да? — сказал я Нетте.

Вопрос был риторическим, но она ответила:

— Элина будет недовольна.

— А ты? — спросил я удивленно.

— А я твой личный кобольд.

— Это «да» или «нет, но…»?

— Это «я тобой горжусь». Я не ошиблась, выбрав тебя.

Забавненько.

***

Ночной Жижецк сильно отличается от дневного. Не только тем, что дождь, наконец, закончился и на небо вышла огромная, какого-то нездорового оттенка луна. Такое ощущение, что с наступлением темноты город подменяют похожим, но другим. В котором даже улицы расположены иначе. Я еле доехал до «Макара», в котором был уже столько раз. Три раза свернул не туда, оказывался в каких-то дебрях старых кварталов, которые ни разу не видел днем, с трудом выбирался оттуда — и промахивался снова. Даже навигатор не помог — Нетта разводила нарисованными ручками и писала: «Ошибка карты». Разве так бывает? Надо у Петровича спросить.

Добрался более попущением демонов стохастического распределения, нежели благодаря умению ориентироваться. Припарковался неподалеку, выключил свет, приоткрыл окно, приготовился ждать. Вот они минусы отсутствия городских камер — приходится глазами смотреть.

Думал, будет скучно, но было почему-то тревожно. То ли от мертвецкого цвета ненормально огромной луны, в котором растворяются желтушные отсветы редких фонарей, то ли от темной мрачноватой архитектуры старых домов исторического центра, то ли от резких лунных теней, в которых как будто что-то все время двигалось, стоит отвести от них взгляд.

А еще птицы. Днем я их не видел в городе вовсе, я сейчас, на фоне лунного неба, барражировали какие-то огромные черные стаи. Они взлетали с крыш, собирались плотными текучими конгломерациями в воздухе, как боевые «облачные» дроны, потом рассеивались — и взмывали снова. Наверное, они просто питались, пользуясь отсутствием дождя, но выглядело это почему-то зловеще и неприятно.

Достал смарт — меня ждало новое письмо от Бабая:

Вы напрасно считаете меня маньяком, Антон. Меньше доверяйте вашей полицейской подружке. Архелия создала себе отличный инструмент, это не слишком этично, но смело и эффективно. Однако Лайса искренна в стремлениях, но лукава в мотивах, еще вопрос, кто из нас менее адекватен.

По здравому размышлению, не могу не признать, что я не вполне нормален с обывательской точки зрения. Как не вполне нормален любой, осознанно лишающий жизни представителей своего вида. Вы, Антон, работая с военными в горячих точках, наверняка замечали на них отпечаток, который накладывает на своих проводников Смерть. Да, как ее невольный слуга я навсегда выпал из общепринятой нормальности. Но я не маньяк. Я отчетливо понимаю, что я делаю и зачем, и это не доставляет мне удовольствия.

Делаю то, что нужно. Выполняю неприятную, но важную общественную функцию.

Кто-то же должен…

Ну да, какой маньяк скажет, что он маньяк. Нет, у всех, блин «миссия».

А потом я услышал быстрый шлепающий топот — кто-то бежал по лужам. Мимо машины промчался, громко сопя, встрепанный подросток, за ним, сосредоточенно и упорно, бежали еще человек шесть. В темноте я не понял — то ли они догоняли его, имея в виду нехорошее, то ли наоборот, он вел их за собой — вперед, к приключениям. В первом случае мне, как взрослому ответственному человеку надо, наверное, вмешаться, потому что пятеро на одного — может выйти больно. Во втором — не надо, потому что мало ли какие у них тут развлечения. Может быть это ночной кросс энтузиастов-физкультурников.

— Фуряй, странь, та сарынь — не твоя жандоба, — сказал знакомый голос. Я дернулся и ударился головой о край окна, в которое выглядывал.

— Привет, Фигля.

— Настуешь, мимозыря? Вотще.

— Почему?

— Сиротный войт мухортый, да озойливый. Беспроторица, не выринуться.

— А мне он показался нормальным. Ну, более-менее.

— Прихеряется. Многих обадил, да не нас. Мы скарядие чуем.

— Кто «вы» -то?

— Ништо.

— Дело твое.

— Нырищей вертепной уведут. Пияти, галиться да жрети.

— Кого?

— Не ведаю. Чей жеребий пал.

— Страсти какие. Но я все же тут посижу, раз взялся.

— Огурствуешь? Охтимнечки мне с тобой, странь, — покачала укоризненно головой Фигля.

— Ништо, — ответил я ей в тон.

— Катуна твоя туганится.

— Ты ее видела?

— Рече тебе: дитя брезети, а от нее — обинуться.

— Пока сама в лицо не скажет — ни за что.

— Супрявый ты, странь.

— Какой есть. Где она, Фигля? Ты же знаешь, я вижу. Почему не хочет со мной встретиться?

— Зазорно ей и перепастливо.

— Да в чем дело-то?

— Непраздна она, странь.

— В смысле… Беременна? Марта беременна? Но это же прекрасно! Или… Черт… — дошло до меня внезапно. — От кого?

— Не ведает. Гузает катуна твоя и окаяется нересно. Обаяльник хупавый ее обадил, отщетил, да пофурял. Охтимнечки.

— Надо было ему сразу в обаяльник насовать, — сказал я с досадой. — Да кто ж знал.

Эх, Марта-Марта, что ж ты натворила, балда такая…

— Оу, да у тебя компания? — весело сказала незаметно подошедшая Лайса. — Здравствуй, Фигля.

— Поздорову и тебе, желдачка, — ответила девочка, развернулась и ушла, не прощаясь.

Лайса открыла дверь и села ко мне в машину, одергивая на коленях короткое красное платье. От нее пахло вином, мужчиной и недавним сексом, она была весела и довольна собой и миром.

— Как дела служебные? — поддел я ее.

— Очень неплохо, — рассмеялась она, — лучше даже, чем ожидала.

— Вижу, межведомственные контакты установлены.

— Ревнуешь?

— Боже упаси. Я человек женатый.

— Вот именно.

Невысказанно прозвучало: «А он — нет». И то верно. Лайса мне нравится, а уж сны с ней снились вообще отличные, но я тут чтобы найти свою жену, а не новую. Эх, Марта-Марта, как же так-то?

— Как обстановка? — спросила Лайса деловым тоном.

— Тишина, в основном. Детишки спят поди, давно.

— Ну и прекрасно! — она откинулась на спинку сиденья. — Отрицательный результат — тоже результат.

Интересно, если Лайса перестала строить на меня матримонии, это стимулирует ее искать Марту или наоборот?

— Осуждаешь? — покосилась она на меня через некоторое время.

— С чего бы?

— Ну, вид у тебя такой… Сложный.

— Может быть, немного завидую, — чуть-чуть соврал и чуть-чуть польстил я, — такая красотка — и не мне досталась.

— У тебя был шанс.

— Прости, но ты знаешь мои обстоятельства.

— Или тебе не очень-то и хотелось.

— Или так.

— Все-таки осуждаешь, — вздохнула она. — Зря. Я очень устала от одиночества. Этот город меня так и не принял, и, наверное, никогда не примет.

— Так брось его, уезжай. Вокруг целый мир.

— Не могу. Здесь мое место.

— Почему?

— Почему-то. Не знаю. Но я все равно хочу немного любви.

— Я последний, кто осудит тебя за это, Лайса. Искренне желаю тебе найти свое счастье.

— Спасибо, если так.

Мы посидели и помолчали. В такие моменты мне становится досадно, что я бросил курить. Сейчас это скрасило бы ночные часы и разбавило неловкость момента.

— Там что-то происходит, — сказала вдруг Лайса.

Ну вот, а я задумался и все пропустил. За темными окнами «Макара» какое-то движение — как будто суетятся и бегают люди с фонарями, отбрасывая причудливые тени на шторы. Потом в нескольких комнатах зажегся свет, а мой смарт завибрировал часами на руке. На круглом экранчике появилась заспанная рожица Нетты в ночном колпаке, и надпись «Сообщение от абонента из приоритетного списка». Либо Настя, либо Марта.

Настя: «Пап, ты где вообще? Мне позвонил Виталик, у него сестра пропала, а тебя нет. Мне стрёмно».

Я ответил:

«Уже на месте, разбираюсь. Не волнуйся».

Внутри нас встретили Виталик в футболке и пижамных штанах и Антонина Геннадьевна в халате и шлепанцах.

— Это он вас вызвал? — она выглядела скорее раздосадованной, чем встревоженной. — Сынок, ну зачем ты…

— Мам, Катя пропала, ты что? — возмутился Виталик.

— Сынок, ну ты же знаешь…

— Что он знает? — быстро спросила Лайса. — И где директор?

— Невзор… Отсутствует. Отъехал по делам. А Катенька, она такая фантазерка! Полная луна ее буквально завораживает. Она иногда гуляет по ночам, выбирается тайком.

— Мам!

— Что «мам»? Зачем ты вызвал полицию? Хочешь, чтобы у сестры были неприятности?

— Мы тут… не вполне официально, — сказала Лайса. — Пока. Но если девочка пропала…

— Она вернется! — как-то излишне горячо заверила нас Антонина, — Всегда возвращается!

— Мам?

Женщина казалась смущенной и немного напуганной, но не исчезновением дочери, а нашим появлением. Виталик явно возмущен ее поведением, но не хочет спорить при посторонних. Даже мне, далекому от полицейской работы человеку, было очевидно, что они что-то скрывают.

В гостиную один за другим спускались заспанные подростки, кучковались, переглядывались, перешептывались тревожно. «Катенька» и «жребий» — то, что я расслышал. И это слово нехорошо напомнило мне полупонятные речи Фигли. Не нравится мне это все.

— Где комната девочки? — спросила Лайса.

— Да зачем вам… — запротестовала Антонина.

— Наверху, я покажу, — быстро ответил Виталик.

— Подождите нас здесь, — строго сказала полисвумен матери. — Детей успокойте и все такое.

В комнате Кати обычный подростковый полупорядок. От полного бардака его отличают только не вполне удачные попытки распихать все по углам. Кровать разобрана, одеяло откинуто. Я пощупал подушку — остыла и, почему-то, чуть влажная. Как будто кто-то в нее долго плакал.

— Посмотри, пожалуйста, что из ее одежды и вещей отсутствует, — попросила Лайса Виталика.

Он некоторое время, сопя, неловко перебирал девчачьи тряпки, потом сказал?

— Дождевика нет.

— И только?

— Все остальное на месте. Вот, на стуле одежда ее. У нее не так-то много вещей… Ну, тапок еще не вижу, и это… Ну… белье на ней какое-то было… Наверное.

— То есть, она ушла ночью, в белье, дождевике и тапках? И твоя мама считает, что это нормально?

— Ну, мама, она… Ей Невзор запретил! Говорит, девочку заберут, запишут в дело, что сумасшедшая. А она нормальная! Просто… Сочиняет всякое.

— Сочиняет? — спросил я. — А посмотри на это. Ни о чем не напоминает?

Я достал из сумки грязный чехол с барабанными палочками. Виталик осторожно взял его, раскрыл, вытащил палку, посмотрел на подпись.

— Дэн… Дэн… — глаза его стали отсутствующими и странными. — Денис…

— У вас на старых записях живой ударник, не драм-машина. Кто играл?

— Играл… Ударник… — Виталик явно поплыл.

Что за чертовщина?

— Так, соберись! — сказала резко Лайса.

Она забрала у него палочки, вернула в чехол и сунула его мне в сумку. Мальчик отвис.

— А? Что?

— Когда ты заметил, что ее нет?

— В… — он достал из кармана смарт. — В одиннадцать ноль две. У меня сторожок на нее в «Кобальте».

— Сторожок? — удивилась Лайса.

— Ну да, Катька сильно параноила в последние дни, что с ней что-то случится, что ее кто-то похитит… И я, для ее спокойствия, поставил сторожок. Если она слишком удаляется, мне приходит сообщение.

Он показал экран. В панели оповещений висит красная надпись:

«Абонент „Катюха“ вышел за границы безопасной зоны».

— То есть она со смартом исчезла?

— Ну да, тут его нет… Но я ей уже писал, и даже звонил, недоступна.

— Что же ты молчал?

— Я как-то не подумал.

Ну да, для них смарт — часть тела. Тут и говорить не о чем.

— Петрович? Да, я знаю, который час. Да, это свинство. Да, извини… — я вышел на улицу и набрал его самым хамским образом — голосом. Не ожидал, что я у него в белом списке и дозвонюсь, но попробовать стоило.

— У тебя остался доступ к трекам воспитанников? Да, я все понимаю, да, не телефонный разговор, но реально форсмажор и времени нет. Ты не мог не оставить закладку для удаленного доступа, или я совсем не разбираюсь в людях. Блин, Петрович, потом сделаешь вид, что ничего не было, но сейчас ребенок пропал! А я никому не скажу, честно.

После множества высказанных мне гадостей, Петрович прошел стадии гнева и отрицания, и пришел к принятию.

— Лови трек, шантажист и вымогатель. Помощь нужна?

— Мы тут с Лайсой, справимся. Время дорого.

Смарт вздрогнул входящим.

«Открыть трек в навигаторе?» — спросила Нетта.

Ну да, почему я в этом не сомневался? Стрелочка направления указывает в болота.

Забавненько…

«Мы не оставим следов на воде», — написано на стене напротив.

А вот это мы посмотрим.

На массивном каменном надгробье стоят десятки зажженных свечей, создавая трепещущий ореол оранжевого тумана вокруг. В нем смутными черными силуэтами — дети. Их лиц не разглядеть, они молчат и не двигаются, слушают не по-детски внимательно.

— …И сказал Он: нет жалости к вам и да не будет жалости в вас. Обретут силу бессильные под рукой его, обретут свободу и достоинство. Никто из вас боле не будет один, никто из вас не будет учтен и сосчитан, никто не будет принужден и обманут. Иные хотят странного, иные хотят вашего, иные хотят всего. Но вы — дети Его и воинство Его, и нет жалости в вас…

— Что это за хер с горы? — прошептал я на ухо Лайсе, разглядывая оратора.

Высокий, худой, как из палок составленный, на голове как будто грязное мочало, лицо выглядит как посмертная маска строительного бульдозера, в глазах то ли отражаются свечи, то ли тараканы в его башке танцуют у костра.

— Маржак, — так же тихо ответила Лайса.

Точно, я же в клубе его видел. С этой… как ее… Сумерлой. По нему тогда нельзя было сказать, что он говорящий, а поди ж ты, как излагает!

— …ничьи дети, порождения праздного ума и бессмысленной тоски, пусты в середине своей, но сладка сила, наполняющая эту пустоту. Сок тайных желаний, нектар несбыточной мечты и терпкие слезы одиночества. Сила, отданная за любовь — и любовь, преданная за спокойствие. Отдайте это Ему — и день станет ближе.

— Отдаем Ему! — сказал кто-то из толпы.

— Отдаем Ему! — подхватили остальные, и двинулись вперед, окружая какую-то яму в земле.

— Грядет Он! — возопил Маржак.

— Всем стоять! Полиция! — заорала внезапно Лайса Специальным Полицейским Голосом.

В грязном и помятом крошечном красном платье с открытыми плечами и подолом чуть ниже трусов, растрепанная, чумазая, с размазанным макияжем и босая, она не производила впечатления грозной Силы Государевой, но тон был такой, что подростки шарахнулись в стороны. Я кинулся к Маржаку, собираясь быстренько привести его в состояние, пригодное для ареста девушкой весом в сорок кило, но откуда-то сбоку внезапно вылетела стая крупных черных птиц. То ли их вспугнул шум, то ли они внезапно собрались сменить место жительства на менее людное, но они рванули по-над землей плотным вихрем перьев, сдув с плиты свечи и кинувшись прямо на нас.

В командировках я приобрел безусловный, как дыхание, рефлекс: когда на тебя что-то летит — сначала падай, потом разбирайся. Я рухнул на землю, сбив с ног и накрыв собой Лайсу, а когда мы поднялись, вокруг было темно и пусто, только затихали вдали шлепающие звуки удаляющихся шагов.

— Экие у вас народные гуляния! — сказал я мрачно, поднимая девушку с земли и неубедительно изображая попытку отряхнуть грязь с того, что еще недавно было платьем. — И гид веселый, и экскурсия интересная.

— Ты меня чуть не раздавил, кабан здоровый! — недовольно ответила она. — Обязательно было так наваливаться? Я уж решила, что в тебе внезапные чувства взыграли.

— Взыграли. Особенно чувство страха.

— Да, — признала она, — это было… неожиданно.

Девочку мы нашли в яме. Она лежала на боку, свернувшись в позу эмбриона и обхватив голые плечи тонкими руками. Грязная, мокрая, в одном драном белье, до невозможности худая, Катя мелко дрожала и тихо-тихо, почти неслышно подвывала.

— Боже, что они с ней сделали? — спросила Лайса.

— К счастью, не все, что собирались, — ответил я. — Давай достанем ее оттуда.

Девочка не сопротивлялась и не помогала нам и, кажется, вообще не понимала, что происходит. Я поразился тому, какая она легкая и тощая — одни кости. Позвоночник торчит, как на рыбьем скелете, руку можно двумя пальцами обхватить. Она не выглядела такой, когда мы с ней разговаривали недавно.

— Я вызову «скорую» к плотине, — сказала Лайса, — но дотуда тебе придется ее нести.

— Донесу. А ты как?

— Я останусь здесь ждать криминалистов. Это уже не шутки, это похищение несовершеннолетней, возможно — насилие, вполне вероятно — попытка убийства. Это Мизгирь под ковер уже не заметет!

— Как скажешь. Только платье поправь, а то криминалисты будут отвлекаться.

Она смущенно прикрыла почти вырвавшуюся на свободу грудь.

— Я им поотвлекаюсь! Все, неси ее, машина выехала.

Я прижал к себе мокрое, холодное, дрожащее тельце и пошел, стараясь двигаться ровно, но быстро. Девочка легкая, но неухватистая и, пока донес, руки оттянул. К счастью, «скорая» оказалась внедорожная, и водитель согласился выдернуть тросом мой засевший седан. Я поехал за ними в больницу и уселся ждать в вестибюле, сам не знаю зачем. Какую-то ответственность чувствовал, что ли. Мы в ответе за тех, кого притащили из болота, и все такое.

Пока сидел, успокоил потерявшую меня дочку, а она сообщила Виталику, что сестра нашлась. Веселенькая выдалась ночка. Где-то через час вышел врач и спросил меня, кто я девочке. «Представитель опекуна» — ответил я туманно, но он не стал придираться.

— У девочки нет опасных травм, только несколько синяков и царапин. Она не подвергалась сексуальному насилию. Но она критически истощена, у нее переохлаждение и сильная гипогликемия. У нее нет диабета?

— Секунду, сейчас выясню… — сказал я, набивая вопрос Насте. Пусть у Виталика спросит.

«Нет, она здорова», — пришло буквально через минуту, и я сообщил врачу.

— Возможно, это последствия стресса или физических нагрузок на фоне общего истощения.

— Она в сознании?

— Да, но заторможена и слабо реагирует. Похоже, перенесла психотравму.

— Могу я ее увидеть?

— Да, но вряд ли вам удастся поговорить.

— Я все же попытаюсь, если вы не против.

На белой подушке почти такое же белое лицо. Глаза ввалились, губы тонкой бледной ниткой. В худую, как спичка, руку вставлена игла капельницы.

Я присел рядом, взял тонкую ладошку в руки — она холодная и влажная, пальцы еле заметно дрожат.

— Катя? Ты меня слышишь? Это Антон.

Глаза под веками дрогнули, рука чуть-чуть сжала мою.

— Если можешь, если хочешь, если есть силы — расскажи хоть что-нибудь.

Губы шевельнулись, я наклонился к ее лицу.

— Вы… мне… не верили…

— Прости. Ты была права, тут творится какое-то дерьмо, и его надо прекратить. Что с тобой случилось?

— То же… что и с остальными…

— Расскажи.

— Я… почти ничего не помню. Мы долго шли под землей…

— С кем?

— С кем-то. Не знаю. Потом холодно, мокро, темно, страшно. Я тону в черной воде, и я умираю. Наверное, я умерла.

— Нет, ты не умерла, с тобой все будет в порядке.

— Я очень хочу вам помочь, но я не могу…

— И не надо. Отдыхай. Приходи в себя, память постепенно вернется. Я еще навещу тебя, а сейчас лучше поспи.

Когда я вышел из больницы, луна уже скрылась, с неба снова лился бесконечный дождь. Время было к утру, ночь заканчивалась. Спать почему-то не хотелось. Написал Лайсе, спросил, как дела — но она не ответила. То ли занята, то ли связи нет.

Доехал до «Макара», решив, что там все равно не спят — и не ошибся.

— С ней все будет в порядке, — сказал я Антонине и Виталику. — Она не пострадала, но ей пока лучше на всякий случай побыть в больнице.

— Она рассказала, что случилось? — спросил директор.

Надо же, он уже вернулся, оказывается.

— Нет, она ничего не помнит. Посттравматическая амнезия. Врачи говорят, память может к ней вернуться позже — или не вернуться совсем.

— Бедная Катенька… — сказала Антонина. — К ней пускают? Надо навестить ее, принести фруктов, домашнего чего-нибудь. Там нормально кормят?

Я признался, что не знаю ответа на этот важнейший вопрос.

— Спасибо вам, Антон, — сказал директор, — теперь редко встретишь неравнодушного человека. Подумайте, мне бы не помешал заместитель.

— Не за что, Невзор Недолевич, а работа у меня уже есть.

Дети тоже не спали, сидели в гостиной, собравшись плотнее, чем обычно. Увидев меня, некоторые даже отложили смарты.

— Как там Катя? — спросила Клюся.

— Цела. Побудет немного в больнице и вернется.

— Лучше бы ей не возвращаться… — буркнул кто-то из мальчиков.

На него шикнули и он замолчал.

— Ничего не хотите мне сказать, молодежь? — спросил я устало. — Вы ведь все что-то знаете, но молчите. А заканчивается это плохо.

Молчат. Отводят глаза, загородились от меня смартами. Только Клюся смотрит прямо и с вызовом.

Она догнала меня в коридоре, схватила за плечо.

— Антон! Я нужна вам.

— Мне?

— Вам. Тебе и Лайсе. Без меня вы не разберетесь. Вы чужие тут и ничего не знаете.

— Так расскажи.

— Нет. Вы просто не поймете. Вы смотрите снаружи.

— Иногда снаружи лучше видно. Вот, например, кто у вас на ударных на прошлогодних записях?

— На ударных… Но… — девушка задумалась.

— Вот именно, Клюся. Подумай — а все ли понимаешь ты?

Дома на меня насела невыспавшаяся дочь, но я ей сказал ровно столько, сколько и остальным — жива, более-менее цела, медицина справится, все будет хорошо. Кто виноват и что делать — покажет следствие. Полиция работает, доверяйте профессионалам.

— Здорово, пап, что ты ее спас.

— Мы. Мы спасли.

— Все равно здорово.

— Иди хоть немного поспи, дочь. Ночка выдалась та еще.

Когда я вышел из душа, в прихожую ввалилась серая от усталости Лайса. Ее платье превратилось в совершеннейшую тряпку, и, если бы не наброшенная сверху полицейская куртка не по размеру, ее можно было бы назвать голой. Перемазанные болотным илом по колено ноги обуты в веселенькие желтые резиновые сапожки с утятами, на голове сущий ужас, на лице потекший макияж и пятна грязи.

— Да, кикимора. Да, болотная, — сказала она с вызовом. — Я в душ и спать, все вопросы завтра.

— Только один момент, — сказал я, — девочку в больнице, мне кажется, надо…

— …Взять под охрану? Не учи меня моей работе. Я уже распорядилась.

— Похититель может за ней прийти, опасаясь, что память вернется.

— Ее будет охранять полиция. Завтра я с ней побеседую. И не становись между мной и душем!

Я побрел спать. Думал, что отрублюсь раньше, чем лягу, но, улегшись, никак не мог заснуть, слишком много всего в голове крутилось. А когда начал, наконец, задремывать, явилась бабуля.

— Как ты мог? — сказал она возмущенно. — Мою Лайсу! Этому… Он ее использует!

— Она так-то взрослая девочка, — ответил я, чувствуя себя необычайно глупо. Воображаемый кот на бабулиных коленках смотрел на меня укоризненно.

— Он ее недостоин!

— А я, значит, достоин?

— И ты нет. Но лучше ты, чем он.

— С чего это? Он молодой, красивый, неженатый, при звании. Будут два капитана, как в книжке. Настрогают вам маленьких капитанчиков. А я потасканный отставной журналист с ребенком и семейными проблемами.

— И еще дурак, — добавила бабуля, — под носом у себя ничего не видит, а туда же, в детективы мылится, Шерлок Холмс доморощенный. Ну ничего, зато дети от тебя красивые.

— Настя в мать, — буркнул я пристыженно.

— Тем лучше. Не портишь породу. Пусть правнуки будут в Лайсу.

— Эй, она уже нашла свое счастье. Совет да любовь, и все такое.

— Отбей! — решительно заявила бабуля. — Вот прямо сейчас. Вставай и иди к ней. Дверь не заперта.

— С ума рехнулись, Архелия Тиуновна? Еще я спящих баб не домогался. Пристрелит из табельного, и будет права.

— Экий ты невдалый… Черт с тобой. Спи. Но завтра — обязательно отбей! Иначе плохо будет!

Ну да, сейчас все брошу…

Проснулся поздно, все проспал. Лайса уже ушла, дочь оголодала настолько, что пожарила себе яичницу с помидорами, оставив за собой гору грязной посуды. Как можно перепачкать столько всего парой яиц?

Сказала, что у нее стресс и она не выспалась. Я возразил, что мытью посуды это никак не мешает. Нашипела, накорчила козьих морд, но пошла мыть. Потом снова пошла, потому что «не заметила» сковородку. Плиту я, уж ладно, отмыл сам.

Выпив кофе, взялся за ноутбук.

— Работаем, Нетта!

Трактир восстановлен в прежнем виде — отреспавнился, в общем. Наджер за стойкой радостно помахал мне механической рукой.

— Привет, фиктор! Налить что-нибудь? За счет заведения!

— Нет, не нужно, спасибо, — пить нарисованное пиво кажется мне странной идеей.

— Ну смотри, а то предпоследний бочонок пошел. Караван задерживается, и, я думаю, неспроста… Не отстанет от меня мадам.

— У меня есть мысль… — я оглядел зал, в котором все столы заняты.

Кажется, стычка с мадам Мерде придала заведению скандальной популярности. Все ждут развития событий, хотят посмотреть из первого ряда. Но, если пива не будет, это трактир не спасет.

Вот тот, кто мне нужен. Точнее — та.

«Возвращение в Арканум» — мультиплеерная игра, но каждый игрок может играть соло — со своим сюжетом, развитием, квестами и прочим. Можно даже не видеть остальных, есть такая настройка. Но это не мешает им бегать по тем же локациям, экономя вычислительные ресурсы сервера. Как фиктор я вижу всех.

В общем, вон она, за столиком, героиня. Легкая броня, лук — какой-то из рейндж-классов. Симпатично отрисованный персонаж, только девочки так стараются в редакторе. Сидит, крутит головой, ищет приключений. Так мы же ей предоставим!

— Наджер, видишь вон ту девицу?

— Угу.

— Отправь ее разобраться, что там с караваном.

— Но… Как?

— Подойди к столику, скажи что-то вроде: «Я вижу, что вы опытная воительница, наверняка скучаете здесь, в нашем мирном захолустье. Но вы могли бы оказать помощь скромному трактирщику, а я вознагражу вас…» Чем-нибудь. Есть у тебя какая-нибудь развесистая фигня для девочек, чтобы не жалко?

— Найду, — сказал трактирщик неуверенно, — но разве так можно?

— Ну, крысиные хвосты-то ты брал?

— То хвосты… Они в сценарии были.

— Долой устаревшие штампы.

Трактирщик отправился к столику, присел, и вскоре героиня кивком подтвердила, что согласна. Вот, я придумал свой первый настоящий квест. Что важно — ситуационный, вписанный в текущую линию событий. А трактирщик получил опыт выдачи осмысленных квестов и, если верить Петровичу, это добавит ему ресурсов.

— Вот видишь, — сказал я вернувшемуся дворфу, — ничего сложного. Видишь героя, есть проблема — смело вешай на него. И тебе хорошо, и ему интересно.

— Спасибо тебе, фиктор! Это такое… новое чувство! Я как будто стал больше!

Ох, не понравится это мадам Мерде! Как бы начальству опять не наябедничала.

— Пап, я в «Макара», — поставила меня дочь перед фактом, собираясь в прихожей.

— Уверена, что это будет уместно? — засомневался я. — У них там сейчас проблем хватает.

— Уверена. Виталик…

— Ах, Виталик…

— Папа!

— Не-не, я ничего… Виталик так Виталик. Я тебя провожу.

— Зачем?

— В этом городе творится какая-то фигня. Мне будет спокойней.

Скорчила гримаску, но спорить не стала. Значит, тоже чувствует.

На пороге «Макара» столкнулись с Петровичем.

— О, привет! — сказал он жизнерадостно. — А я тут соцопросами балуюсь для «кобальтов». Таргет-группа и все такое.

— Слушай, а что Элина на меня бочку катит?

— Из-за Клариссы? — засмеялся Петрович. — Не обращай внимания. За подружку топит.

— Подружку?

— Ой, не бери в голову. Делай так, как считаешь правильным. Ты в своем праве. Перетопчется.

— Слушай, вот еще спросить хотел. Вот эти очки…

— Что с ними?

— С ними все хорошо. Точнее — слишком хорошо! Понимаешь, несколько раз уже ловил себя на том, что забываю, что я в игре. Как им удается делать такую достоверную картинку? Это же черт знает какие ресурсы нужны! А дочь мне говорит, что можно даже к смарту их подключать…

— Ты правда думаешь, что в очках какая-то супервидеокарта и экраны с разрешением мильон пикселей на дюйм? Они бы тогда весили пять кило, грелись, как атомный реактор, и подключались к розетке кабелем в палец. Да и нет таких технологий пока.

— Но как же тогда?

— Весь видеопроцессинг не там, а тут! — он постучал мне пальцем по лбу. — На кой черт нам навороченная периферия, когда у нас видяха наилучшего качества встроена?

— Не понял.

— Блин, ну что мы с тобой стоим на пороге? Пойдем вон в кафе, а то я не завтракал.

— В какое еще кафе! — дверь «Макара» открылась, оттуда выглянула Антонина. — Сергей, ну куда вы убежали? Антон, заходите, пожалуйста! Я оладьи напекла, чай согрела, зачем вам кафе? Даже слышать ничего не хочу!

Пришлось зайти. Не могу устоять против оладий.

— Спасибо, Антон, — порывисто и как-то смущенно обняла она меня в коридоре, — я вам так благодарна за Катю.

— Ну что вы, мне просто повезло.

— Не просто, — покачала она головой, — тут все не просто. Вы очень вовремя тут появились. Вы, ваша дочь, жена…

— А что жена? — насторожился я.

— Ничего! Просто к слову пришлось. Надеюсь, вы ее найдете, как нашу Катю.

— Надеюсь, все-таки как-нибудь иначе найду… — мне снова почудился запах Мартиных духов. Наверное, по ассоциации. Мозг иногда играет с нами в странные игры.

— Мозг нас постоянно обманывает, Антох, — сказал Петрович, наворачивая оладьи. Видно, что он тоже к ним неравнодушен. — Вот, например, быстро поверни голову слева направо, насколько можешь, глядя на стену.

Я удивился, но честно проделал — повернул голову насколько мог влево, потом, ведя взглядом по стене, повернул ее до упора направо, аж в шее щелкнуло.

— И что?

— С какой угловой скоростью двигалась линия взгляда? С какой линейной скоростью двигалась по стене точка фокуса зрения?

— Э… Я не настолько силен в математике, чтобы вот так…

— Тогда поверь на слово — слишком быстро.

— Слишком — для чего?

— Чтобы фоторецепторы сетчатки успевали обрабатывать изображение. Если ты включишь камеру смарта, сфокусируешь ее на стену и повернешь его с той же скоростью, то изображение смажется до неразличимости. Хотя скорость работы электронной матрицы выше, чем нашей биологической. И тем не менее — ты, крутя головой, видишь мир вокруг не смазанным, а четким.

— И в чем фокус?

— В мозгу. Мы на самом деле видим куда меньше, чем нам кажется. Наши глаза — так себе прибор. И оптика не очень, и разрешение посредственное, и быстродействие никакое. Зато видеопроцессор у нас зашибенский. Он и рисует нам картинку, на основе внутреннего рендеринга. Мы живем в дополненной реальности, Антох. Оперируя не тем, что видим, а тем, что рисует нам мозг на основе предыдущего опыта и наработанных паттернов. Ты много раз видел эту стену, — он показал на нарисованные Клюсей готические граффити, — и, когда ты крутишь башкой, то мозг подставляет вместо изображения, которое не успели считать глаза, кадры из буфера видеопамяти. Поэтому мы довольно часто видим то, чего нет и не видим того, что есть. Но обычно не успеваем это осмыслить, потому что мозг прячет эти противоречия, маскирует и отвлекает внимание.

— Видим то, чего нет… — задумчиво повторил я. Блин, мне ли не знать.

— Именно. Из этого много любопытных следствий. Например, поэтому опасно ездить по шоссе на велосипеде. При управлении автомобилем скорость движения, а значит — и скорость видеопотока в глазах, значительно превышает ту, на которую мы рассчитаны природой. Мы не бегаем со скоростью сто километров в час, нам никогда не было нужно обрабатывать окружающие объекты настолько быстро. Однако мы как-то управляем машиной, верно?

— Факт, — согласился я.

— Опять же за счет рендеринга реальности. Глаза успевают считывать только важнейшее: контуры объектов, их расположение и относительные скорости. В каждый конкретный момент ты не видишь, какого цвета машины вокруг, кто сидит за рулем, что валяется на обочине и какой длины юбка у девушки на тротуаре. Это суммируется мозгом из разных кадров, и картинка синтезируется. Чем выше скорость — тем процент синтетической картинки больше, а реальной — меньше. Поскольку мы не можем увидеть все, то мозг отбрасывает все маловажное и оставляет только основное — обочину, разметку, знаки, машины, пешеходы. Стандартные объекты. Велосипедист, который не пешеход и не машина — выпадает. Водитель его реально не видит. Не хватает ресурсов обработки изображения. А потом разводит руками: «Да я вообще не понимаю, откуда он вдруг взялся!».

— Интересно, — кивнул я, — не задумывался об этом. Но причем тут VR-очки?

— Они используют эту особенность мозга. Им не нужно отображать всю картинку в подробностях, тратя бешеные ресурсы на детальную отрисовку каждого кадра. Вместо этого они подсказывают мозгу, что он должен увидеть, и он рисует это сам. Например, есть у тебя вирп, так?

— Так.

— Вот этот вирп идет, или бежит, или, не знаю, пляшет вприсядку. Обычно отображение этого процесса требует полной отрисовки всего дохрена раз в секунду. Короткой юбки, длинных ног, красивых глаз и как сиськи на бегу приятно подпрыгивают. Дохрена ресурсов. Но, мозг, сука, хитрый, и, если ему в одном кадре дать сиськи, в другом — юбку, в третьем — краешек трусов, то все остальное он будет дорисовывать по ходу сам, а ноги придумает даже лучше, чем были. Он все равно это делает всю нашу жизнь с тех пор, как мы научились наводить глаза на резкость, отличая мамкину сиську от папкиной бороды. Так что, если ты, к примеру, смог бы сделать стоп-кадр из очков на внешнее устройство, то сильно удивился бы результату. Там нет того, что ты видишь во время игры. Там смутный контур одного, яркая деталь от другого, обозначенное цветом небо, намеченный силуэтом собеседник. Но в каждом кадре — разное, и мозг суммирует это реалтайм, додумывая подробности. На самом деле, видеоресурсов очки потребляют в разы меньше, чем обычный монитор. Потому что в монитор ты смотришь на фоне остальной реальности, и этот фокус не сработает, мозгу есть с чем сравнивать картинку. Поэтому в очках можно со смарта играть, а без очков — хрен там. Вот такая, Антох, загогулина.

— Слушай, — озадачился я, — ну ладно, с игрой я понял, в меру своей технической тупости. А с реальностью-то как быть? Как жить-то теперь, зная, что мир вокруг не такой, как кажется?

— Ну, до сих пор ты как-то справлялся? — засмеялся Петрович. — Вот и дальше живи. Не забивай себе голову. Просто помни, что твой мир не обязательно идентичен моему. Каждый человек живет в своем собственном.

Мы двинулись в темноту коридоров, светя ее керосинкой и моей «блендочкой». Лайса шла за нами, тихо ворча что-то про дикие пещерные предрассудки и невдалых мужиков, которые ведутся на детские страшилки. Я делал вид, что это не про меня.

Вскоре я потерял направление в поворачивающих под неожиданными углами коридорах и понял, что сам отсюда буду выбираться долго. Однако Клюся шла уверенно. Под землей оказалось на удивление сухо, я думал, что идущие под болотом ходы должно подтапливать. По большей части они выложены старым темным кирпичом, но местами просто прорублены в известняковых породах.

— Кто и зачем это копал? — спросил я.

— Никто не знает, — ответила Клюся. — Говорят, они ровесники могильникам, а тем чуть не тысяча лет.

— Особенно вот эта стальная труба выглядит на все десять веков, — язвительно сказала Лайса, показывая на здоровенный круглый зев, куда можно затолкать упитанного бегемота. — При Ярославе Мудром катали.

— Мы под дамбой, — пояснила Клюся, — это мелиораторы воткнули.

— Стоп, — сказала вдруг Лайса. — Тихо. Там кто-то есть.

Мы прислушались — из трубы слышна какая-то возня и сопение. Как будто кто-то ползет и сейчас выползет… Мне даже жутковато стало — черт его знает, что за трубные выползни тут водятся и чем питаются. Или кем.

— Отойдите, — прошептала Лайса.

В руках у нее оказался пистолет. Звуки приближались.

— Выходите, полиция, — сказала она строго.

— Кто-кто? — донеслось из трубы, искаженное металлическим резонансом. — Вы серьезно?

— Еще как серьезно. Выходите. Руки держите на виду.

— Да-да, конечно…

Несмотря на требование держать руки на виду, из трубы первым делом показались ботинки и обтянутая штанами задница.

— Только не надо стрельбы! — сказал Петрович. — Я заранее сдаюсь такой прекрасной даме!

— Что ты здесь делаешь? — поразился я.

— Изучаю матчасть, — ответил он, вытирая об куртку испачканные ржавчиной руки.

— И как ты сюда добрался? — никакой «блендочки» у Петровича не было, обычный светодиодный фонарик.

— Так сверху спустился. Над нами насосный зал дамбы. Я в прошлый раз заметил кое-что интересное. Вот и решил проверить.

— Проникновение со взломом, — нейтральным тоном намекнула Лайса.

— А на чью территорию я проник, мадам, не подскажете? Чьей собственности нанесен ущерб? Кто предъявит претензии? А то я все архивы перерыл — не нашел этого имущества в кадастре. И владельца не нашел. А мне ну очень любопытно, по чьему ведомству это числится. И почему делает то, что оно делает.

— А что оно делает? — заинтересовался я.

— Потом поболтаете, — оборвала нас Лайса, — времени нет. Вы… как вас там…

— Сергей Петрович или просто Петрович, — с готовностью представился он.

— Возвращайтесь туда, откуда вылезли и покиньте помещение. Оно не зря заперто. Было. А я сделаю вид, что вас не видела. Но только потому, что есть более срочные задачи.

— Опять ребенок пропал?

— Откуда вы знаете? — насторожилась Лайса.

— А чего ради вы бы еще потащились… Знаете, если нормально поговорить со здешними детьми, то многое выглядит совсем иначе… А можно я с вами?

— Нельзя, — отрезала полисвумен.

— Как скажете, мадам. Удаляюсь… — и он, вздохнув, полез обратно в трубу.

— Не забудьте закрыть за собой насосную! — прокричала Лайса вслед его удаляющемуся заду.

Петрович не ответил.

— Не доверяю я ему, — сказала полисвумен.

— А как по мне, нормальный дед, — возразила Клюся. — В играх шарит, по компам спец, и вообще такой, внятный.

Надо же, «дед». А ведь Петровичу всего-то слегка за пятьдесят. Ох уж эти подростки.

— Мы совсем близко, — сказала Клюся — видите, стены каменные? Мы под Могильниками. Точнее, прямо в них. Нам надо пройти насквозь. Поэтому, пожалуйста, идите очень тихо, и что бы вы ни увидели — не сворачивайте.

— А что мы увидим? — спросила Лайса.

— Всякие… странные вещи.

— А почему тихо? — спросил я. На мой взгляд, это куда более актуальный вопрос.

— Покляпые грабают.

— А, археология?

— Типа того, — ответила Клюся уклончиво, — но на глаза им лучше не попадаться.

— Что за чушь! — возмутилась Лайса.

— Давай сделаем, как она просит, — вмешался я, припомнив серые странные лица этих «копачей». — Недосуг нам сейчас с ними разбираться. Ну арестуешь ты их, допустим — и что? В город поведешь? А Катя?

— Ладно, — неохотно согласилась полисвуман. — Пусть так.

Клюся посмотрела на меня с благодарностью.

Мы шли через анфиладу темных низких залов, спускаясь по наклонному коридору все ниже и ниже. Я забеспокоился, но Клюся шепотом заверила, что все правильно, потом начнется повышение, и мы выйдем на поверхность за Могильниками. В каждом втором зале стояло странное сооружение — нечто вроде большого беличьего колеса из старого, потемневшего дерева, от которого через систему примитивных шестерен приводилось устройство со штангой и коромыслом. Эти механизмы были в разной степени сохранности, от почти целых до груды гнилых обломков, но видно, что они выполняли когда-то одинаковую функцию. Больше всего это походило на примитивные водоподъемные насосы, на что намекали открытые керамические водоводы, сейчас, разумеется, сухие. Какие-то древние мелиораторы уже пытались осушить болота? Но почему тогда они поднимали воду снизу вверх, а не спускали ее сверху вниз?

Забавненько…

— Тихо! — прошептала Клюся. — Они там!

За поворотом коридора слышалась возня, шорохи и стуки, тихий шум воды. Клюся погасила свою керосинку, я прикрыл заслонкой стекло блендочки. Стало видно, что впереди мерцает тусклый свет.

— Идем по стеночке, осторожно. Покляпые плохо слышат и не чувствуют запахов, зато хорошо видят в темноте.

— Да что за «покляпые»? — прошипела Лайса.

— Тсс! Пошли!

И мы пошли. Осторожно завернули за угол, увидев широкий неровный зал со стенами из известняка. Скорее всего — естественная пещера, расширенная и обустроенная позже людьми. В полу вырублены глубокие каналы, по которым течет вода, часть зала завалена обломками камня, и там возятся сосредоточенные копачи. Ими никто не командует, нет бригадира или руководителя, но они не отлынивают, добросовестно вгрызаясь в завал как черви в яблоко. Молча орудуют ломами и лопатами, тащат куда-то глыбы камня, и все это в полной тишине, даже не выругался никто. Вот где ужас-то!

В нашу сторону, к счастью, никто не смотрел, и мы потихоньку пошли вдоль темной стены — помещение освещалось одной сиротливой керосинкой возле завала, а стук ломов перекрывал все звуки, так что это было несложно. Чуть не спалились уже на самом выходе — в коридоре, куда мы уже почти вошли, замерцал свет и послышались шаги. Мы отскочили назад и спрятались за колонной, пропуская странную процессию — двое «покляпых» несут тело. Женское, очень мокрое и очень мертвое. С бледно-рыжих, длинных, свисающих к полу волос капает вода, водой же пропитан темный плащ, смотрит в потолок белое, совершенно безжизненное лицо. Первый тащит ее, подхватив подмышки, второй — за ноги, повисшие руки болтаются, за ними остается мокрый след. Рядом с ними идет третий, но он несет только лампу. В ее свете лицо того, который держит тело за ноги, кажется мне странно знакомым, хотя могу поклясться, что мы не встречались. Память на лица у меня абсолютная, а вот соотнесение картинки с базой данных не всегда идеальное, что полностью обесценивает первый факт.

Несуны прошли мимо нас и с плеском бросили тело в канаву с водой. Развернулись и потопали обратно. Я, несмотря на страшные глаза, которые делала мне Клюся, прикрываясь колоннами, дошел до канавы и заглянул туда. В медленно текущей черной воде, как снулые рыбы в ведре рыболова, плавают плечом к плечу мертвые люди. Рыжие волосы, белые лица, белесые открытые глаза. Я многое повидал на прошлой работе, включая выковыривание из атакованного роем дронов танка того, что осталось от его экипажа, но, кажется мне никогда не было так жутко. Наверное потому, что они выглядели почти как живые. Казалось, сейчас эти обесцвеченные глаза моргнут и посмотрят на меня, а руки с неестественно длинными тонкими ногтями потянутся к моему лицу… Бр-р-р. Не, ну его нафиг. Я вернулся к девушкам, и мы тихо ушли из зала, оставив копачей продолжать их бессмысленный труд.

— Что они там копают? — спросил я Клюсю, когда мы отошли подальше.

— Балия балагтового ищут, — ответила она зло, но непонятно.

— Все еще ищут? — скептически спросила Лайса. — Не утомились?

— Говорят, Сумерла его чует. И он ждет.

— Не обращай внимания, — сказала Лайса, глядя на мою непонимающую физиономию, — местный фольклор. Наш собственный «гроб на колесиках».

Ну, не знаю… Я бы с удовольствием не обращал внимания на фольклор, если бы он не обращал внимания на меня.

Коридор пошел вверх и вскоре окончился каменной лестницей. Мы выбрались на поверхность — в стороне от Могильников, за пеленой неизменного дождя видны вдали очертания покосившихся плит. Никакой тропы в их сторону нет, нас отделяет от суши сотня метров бурой топи.

— Значит, поверху сюда не попасть? — спросила Лайса, оглядываясь.

— Никак, — ответила Клюся.

— И что же это за место? — спросил я.

Мы оказались на низком острове подозрительно правильных очертаний.

— Храм Сердца Болот, — сказала девушка.

— Не вижу храма.

— Мы на крыше стоим. Он под нами.

— Не слушай ее, — скривилась Лайса. — «Сердце-шмерце»… Это все выдумки. Никто не знает, что это за сооружение. Когда болото взялись осушать, то археологи начали исследовать показавшуюся над водой часть, но ни про какой храм они не говорили. Просто каменный уходящий под воду лабиринт. Там ничего нет, только стены с барельефами. В краеведческом музее есть старые снимки.

— Так это здесь археологи утонули? — спросил я.

— Да, вода неожиданно поднялась. С тех пор так и стоит. Все заполнено водой, я не знала, что есть сухой ход сюда.

— Не все, — сказала тихо Клюся.

— Что?

— Не все заполнено. Я сама не была, но рассказывают, что внутри есть сухие камеры. Если знать направление, то до них можно пронырнуть. И там… Всякое. А ниже лежит в золотой керсте Великий Балий. Керста та полна водой черной, и лежит он, ни жив, ни мертв, но слышит и ждет. И если заснуть на болоте, то можно увидеть его сны, и никто из увидевших не останется прежним. А снятся ему черная вода, пустота и голод. И накормивший его будет возвеличен безмерно… — девушка говорила как будто в трансе, глаза ее уставились вдаль, лицо стало пустым и странным.

— И восстанет Он из черной воды и обретет Мир…

— …Труд и Май, — перебил я ее.

Потряс за плечо, чтобы пришла в себя. Клюся смотрела на меня растерянно, не понимая, что произошло.

— Интересно у вас тут в регионе работа с молодежью поставлена, — сказал я Лайсе. — Вижу, воспитательно-патриотические мероприятия эффективны, как нигде.

— Клюся, где ты все это слышала? — спросила полисвумен.

— Что слышала?

— То, что ты сейчас говорила. Про черную воду, и «восстанет он»…

— Ничего такого я не говорила! — возмутилась девушка. — Я во всем этом не участвую!

— В чем?

— Ни в чем, — буркнула она и замолчала с видом окончательного отрицания.

Забавненько.

— Ты сказала, что знаешь, где искать девочку, — напомнила Лайса.

— Догадываюсь, — ответила Клюся мрачно, — пошли.

Прямоугольный остров-крыша закончился, дальше пошла притопленная жердевая гать. Если не знать точно, что она есть — ни за что не найдешь. Она привела нас к островку поменьше. О форме его оставалось догадываться, потому что он был невидим, находясь чуть ниже уровня воды. Мы шли по нему, полоща сапоги по щиколотку, но, судя по ровной поверхности, это тоже фрагмент крыши, только поменьше и пониже главной.

— Стоп. Вы тоже это слышите? — остановилась вдруг Клюся.

Я прислушался. Сквозь монотонный, привычный, выключаемый слухом из акустической картины мира шелест дождя доносились звуки скрипки. Кто-то играл простую, но странно навязчивую мелодию, полную нелогичных, но абсурдно завораживающих тоновых переходов.

Клюся тихо, с замиранием голоса сказала:

— Мама?

— Клюсь, — начала Лайса, — твоя мама…

— Вы не понимаете, — взволнованно сказала девушка, — пойдемте, пойдемте быстрее, она там!

Клюся рванула вперед так, что поскользнулась и грохнулась в воду с очередной гати. Я еле успел поймать ее за руку и был поражен — ожидая легко, одним движением выдернуть легкую девчонку обратно на гать, едва не оторвал ей конечность. Она успела погрузиться всего по пояс, но трясина не хотела отдавать случайную добычу обратно. Я перехватил ее подмышки, и потянул изо всех сил, но гать под ногами стала разъезжаться, и я грохнулся на колени, проиграв болоту сразу сантиметров тридцать девушки. Бурая болотная вода поднялась до ее груди, с излишней определенностью обозначившейся под мокрой майкой. Теперь мы были нос к носу, и испуганные глаза Клюси смотрели прямо в мои.

— Хватайся за шею, — сказал я, напряженно сопя, — давай, изо всех сил…

Она вцепилась в меня, с перепугу сжав, как тисками, я обнял ее, скрестив руки замком за спиной и начал подниматься, выжимая наш общий вес ногами. Сбоку, больше мешаясь, чем помогая, пыталась тащить ее за плечо Лайса. Казалось, что девушка весит тонну, или ее ноги замуровали в бетон, но постепенно мои колени разгибались. Я боялся, что жерди гати проломятся от такой нагрузки, но тут трясина, всхлипнув от разочарования, выпустила добычу, я повалился на спину, а Клюся — на меня сверху.

— Теперь я весь мокрый, — констатировал я укоризненно, помогая девушке встать.

— А я осталась без сапог, — она показала босую ногу. — Блин, чуть не утонула.

— Обращайся, — сказал я, отфыркиваясь от противной болотной воды.

— А ты сильный… — сказала Клюся таким странным задумчивым тоном, что Лайса раздраженно перебила:

— Он женат. А ты малолетняя девчонка.

— Я совершеннолетняя девчонка, — поправила девушка ее небрежно, демонстративно оглядывая мой облепленный мокрой футболкой торс.

Торс у меня еще ничего, кстати, без лишней скромности скажу. И живот пока втягивать не требуется. Тридцать три — еще не старость. Тьфу, куда это меня понесло? Это адреналин так работает. И обтянутая почти прозрачной от воды майкой девичья грудь перед носом.

— Мы тут не за этим, — недовольно напомнила Лайса.

— Ой, скрипка же! — опомнилась Клюся, моментально забыв про меня. — Мама!

Скрипка продолжала звучать где-то неподалеку. Пьеса закончилась и началась снова, как будто скрипач не знал других мелодий, или там играет закольцованная запись. Не ловушка ли это? Музыкальный манок на одну слишком экзальтированную девушку? Ладно, посмотрим. Не назад же поворачивать? Кстати, Клюсина бита в процессе купания куда-то уплыла, ей теперь лягушки в бейсбол играют.

Мы выбрались с гати на очередной остров. На этот раз искусственность его происхождения бросалась в глаза — столбики по углам и полуразрушенная арка показывали, что над ним когда-то была крыша.

Жаль, что сейчас ее нет, потому что дождь усилился. Не то чтобы нам было что терять, но…

Звук скрипки доносился из квадратного отверстия в центре. Вниз уходила узкая каменная лестница, мокрая и скользкая от дождя. Уходила ниже уровня болота, но вода в проеме не стояла, а значит — здание не залито. И там нас ждут сюрпризы. Вряд ли приятные.

Клюся потеряла свою керосинку, и мы остались с моей «блендочкой», которая, к моему удивлению, пережила купание в воде без последствий. В ее неярком свете мы спустились по лестнице и пошли на звук по коридору. Выложенному из камня, квадратному в сечении, шириной метра четыре и длиннее, чем мы можем увидеть при таком освещении. Звук скрипки заполняет его бесконечно повторяющейся липко-привязчивой мелодией, которая мне теперь, наверное, сниться будет. Приходилось придерживать Клюсю, чтобы она не рванула вперед бегом — не стоит бегать сломя голову в незнакомых странных подземельях. Это вам любой Индиана Джонс скажет.

Коридор окончился, выведя нас в большой темный зал, где эхо причудливо гуляло между колонн. Одинокая тонкая свеча впереди освещала сидящий темный силуэт со скрипкой, пламя вздрагивало от движений руки со смычком.

— Мама! — крикнула Клюся и рванулась вперед, выдернув свою руку из моей.

— Ма… — сказала она, добежав, — и осеклась.

Существо, повернувшееся к нам, было женщиной. Очень худой, очень бледной — и очень мертвой.

«Мертвая женщина играет на скрипке» — крутилась в моей голове оторвавшаяся от внезапно заглохшего мыслительного процесса фраза.

Глупая фраза. Мертвые не играют на скрипках. На барабанах и роялях тоже. Мертвые лежат и никого не беспокоят громкими звуками, чем выгодно отличаются от живых. Так что эта женщина, конечно, не мертвая. Она просто так выглядит. На карнавале в Хэллоуин она взяла бы главный приз, если бы удалось поймать разбежавшееся с перепугу жюри.

Это совсем не как в кино. Она не похожа на зомби. Она не похожа на вампира. Она не похожа на оживший труп. Она просто выглядит очень-очень мертвой, играя на этой чертовой скрипке. И это нереально страшно, до полного паралича.

Перед ней, на низком каменном ложе, лежит обнаженная девочка. И она просто мертвая, без всяких скрипок, за что ей большое спасибо. Бедная Катя, не уберегли мы ее. Глаза закрыты, бледные губы приоткрыли посмертный оскал, тонкие руки сложены на едва обозначившейся груди. Мертвая женщина играет на скрипке над мертвой девочкой. От тягостного безумия этого зрелища хочется завыть и убежать.

Что мертвая женщина и проделала. Она прекратила играть, оборвав мелодию на полуфразе, аккуратно, грифом к голове, положила скрипку девочке на живот, рядом поместила смычок — и вдруг, издав полустон-полукрик, сорвалась с места с потрясающей скоростью, исчезнув в темноте коридора. Только быстрый топот босых пяток по камню удалялся-удалялся, да и затих. Гнаться за ней почему-то никому в голову не пришло.

— Мама. Это была мама, — бесцветным голосом сказала Клюся. — Что с ней случилось?

Первое что пришло в голову — «Она умерла». Но я, разумеется, этого не сказал. Для мертвой эта женщина слишком быстро бегает.

— Не знаю, — ответила за меня Лайса.

Страшно даже представить, что надо сделать с человеком, чтобы он выглядел настолько мертвым.

Ну, кроме того, чтобы убить.

Клюся смотрела в темноту — туда, куда убежала мертвая женщина, а я смотрел на мертвую девочку и на скрипку. Девочку было очень, до слез жалко, а скрипка была Марты. Я ее хорошо знаю и ни с какой не спутаю — когда Марта устроилась в оркестр, покупка этого инструмента пробила в нашем семейном бюджете дыру размером с Большой Каньон. Долги выплатили только в прошлом году.

Открытый кофр лежал на полу рядом, и я аккуратно поднял инструмент с мертвого тела и убрал его туда. Лайса положила палец на сонную артерию Кати, подождала пару секунд и покачала головой. Я и не сомневался. Что мы теперь скажем ее матери и брату?

— Побудьте здесь, — сказала Лайса, — я поднимусь и вызову коптер.

— У здешней полиции есть коптеры?

— Да. Один. И за его использование придется отчитаться стопкой бумаг толщиной с кирпич. Ждите меня и ничего не трогайте, здесь будут работать криминалисты.

Лайса решительно зашагала к выходу, а Клюся уткнулась мне в грудь, чтобы не смотреть на мертвую Катю. Я обнял ее за плечи и прижал к себе, чувствуя, как она вздрагивает всем телом в беззвучных рыданиях. Надо было бы сказать какую-нибудь успокаивающую глупость, но мне ничего не приходило в голову. Что можно сказать той, кто видела свою мертвую мать играющей на скрипке над мертвой подругой?

Только «Боже, какой пиздец».

— Откуда вода? — вдруг растеряно спросила Клюся.

Я посмотрел на пол — ее босые ноги уже по щиколотку в воде, а кофр со скрипкой собрался в дальнее плавание, удаляясь от нас. Я настиг его в два прыжка, шлепая сапогами по залитому полу и поднял. Вода прибывала бесшумно, но быстро, через минуту было уже по колено.

— Держи, — вручил я скрипку Клюсе и, мысленно попросив прощения за неделикатность, поднял с низкого ложа тело Кати. — Бежим отсюда.

Мы бежали по коридору в тусклом свете блендочки, и вода поднималась все выше и выше. Бежать в воде — сначала по пояс, потом по грудь, — тяжело и быстро выматывает, поэтому мне пришлось перекинуть Катю на плечо и освободившейся рукой тащить за собой Клюсю. Я пер вперед, как портовой буксир, разводя волну и с трудом удерживая на плече холодное скользкое тело. Когда добрались до лестницы, под низкую арку уже пришлось подныривать. Надеюсь, кофр скрипки не протекает.

На лестнице столкнулись с Лайсой, которая смотрела на нас, как на вернувшихся с того света.

— Я уже думала, что все… — сказала она, показывая вниз, где из-под темной воды видны только верхние три ступени. Отсюда казалось, что выбраться невозможно. Нас спас воздушный пузырь под потолком коридора.

Я положил тело Кати на пол и сам почти рухнул рядом. Вымотался до невозможности. Клюся села на краю спуска и уставилась на воду внизу.

— Как ты думаешь, — спросила она, — мама… Она там осталась?

— Думаю, нет, — ответил я. — Это было бы… Слишком просто.

«Мертвое не может стать мертвее», — хотелось сказать мне, но я, разумеется, воздержался.

Коптер — большая четырехвинтовая платформа в цветах полиции — прибыл примерно через полчаса, и все это время мы сидели втроем, обнявшись, и молчали, дрожа под проливным дождем. И только Кате было все равно. С ней уже все окончательно случилось.

Какой там возрастной статус у игры? «Шестнадцать плюс»? Ну-ну.

Нетте принесли пива, она присосалась к кружке, а я наблюдал за Клюсей. Несмотря на тщательную работу в редакторе, сгладившую чуть грубоватые черты ее лица, расширившую глаза и придавшую носу романтическую горбинку, она вполне узнаваема. Клюся…

— Уважаемая Клюсианда! — поприветствовал ее дворф. — Рад снова вас видеть.

Рейндж-девица прошла к стойке. За ней, нарочито растопырив локти и хамски цепляя ими посетителей, шла Аркуда. На драку нарывается, что ли? Но желающих с ней зацепиться не нашлось — оглянувшись на мускулистую мечницу, задетые лишь ругались тихонько, но оставались на своих местах.

— Пива, трактирщик! — рявкнула кобольдица хриплым низким голосом. — Мне и моей человечице!

— Конечно, прекрасная Аркуда! Героям — за счет заведения!

Этак он разорится. Судя по тому, как кобольдесса заглотила первую и протянула кружку за добавкой, на халяву она выпьет много. Однако дворф без возражений наполнил, прилипнув взглядом к внушительным выштамповкам на кирасе. Да он ее клеит, божешьмой! Страсти какие. Этот мир все живее и живее, надеюсь тут есть и моя фикторская заслуга.

— И мне… ик, пива… — ого, а моя Нетта-то совсем окосела! Как это называется на игровом сленге? Дебаф?

— Хватит тебе уже.

— Нет, не хватит! — заупрямилась она.

Оглядевшись и не найдя взглядом официантку, Нетта встала, покачнулась, помотала головой, утвердилась на ногах и решительно двинулась к стойке.

Вот черт.

К счастью, Клюся… то есть, воительница Клюсианда, закончив беседу с трактирщиком, повернулась и пошла к выходу. К несчастью, Аркуда, направившаяся за ней, грубо оттолкнула со своего пути Нетту.

— Корова неуклюжая! — сказала моя кобольдесса сердито. — Отрастила жопу…

— Что-о-о? — не поверила своим ушам бронированная мечница, по габаритам превосходящая мою спутницу втрое.

— Еще и глухая! — вздохнула Нетта. — Трактирщик, налей пива, если эта толстожопая глухомань не все выжрала.

— Толстожопая? Я?

— А, нет, не глухая. Тупая. Слышит, но не понимает. А я попросила пива!

Дворф, расстроенно качая головой, принял от нее кружку и потянулся к крану.

— Ах ты мелкая дрянь! — возопила Аркуда и с размаху попыталась двинуть Нетту бронированным кулаком. Моя пьяная спутница в этот момент покачнулась, отклонилась назад, и рука воительницы с грохотом врезалась в стойку. Зазвенели бутылки, брякнули кружки, укоризненно крякнул трактирщик.

Нетта отшатнулась, потеряла равновесие, сделала пару торопливых шажков назад, чтобы не упасть — и второй замах пришелся в воздух. Сила инерции развернула Аркуду, и моя кобольдесса ловко пнула ее острым носком сапожка точно под латную юбку сзади. Несильно, но очень, очень обидно.

— Я убью тебя! — завопила воительница и рванула из-за спины меч.

— Но-но! — осадил ее трактирщик. — Никакого оружия в моем заведении, драгоценная Аркуда! Я только что закончил ремонт!

— Да я эту дрянь голыми руками удавлю! — она оставила рукоять и кинулась к Нетте, которая, глупо хихикнув, споткнулась и, упав на одно колено, вытянула вторую ногу аккурат под широкий шаг мечницы, отчего та, зацепившись тяжелым сапогом за неттин каблук, навернулась железными сиськами об стол.

Дубовый стол выдержал, кираса тоже, но чувство собственного достоинства было уязвлено безмерно. Взревев, как укушенная в жопу бегемотиха, она ринулась в атаку, щедро размахивая кулаками и — не попадая. Пьяная и веселая Нетта дурачилась. Как бы случайно спотыкаясь, она пропускала над собой могучие удары. Нелепо взмахивая непослушными руками, отвешивала нападающей обидные и звонкие поджопники и подзатыльники. Вкачанный в выносливость и силу танк против ловкости и уворота класса роги. Нетта не наносила ей урона — слишком слаба, а Аркуда не могла в нее попасть — слишком неповоротлива.

— Аркуда! Прекрати немедленно! — скомандовала жестко Клюсианда.

— Но она… — обиженно вскрикнула воительница.

— Сейчас же!

Аркуда нехотя остановилась и, выражая всем своим видом недовольство, пошла к «своей человечице».

— Повезло тебе, малявка! — бросила она презрительно через плечо.

— Иди-иди, коровища! — захихикала Нетта ей вслед.

Та на секунду притормозила, но все же двинулась дальше не обернувшись.

Клюсианда внимательно и пристально смотрела на моего кобольда. Вспомнит или нет? Нетта меж тем получила свое пиво и жадно, обливаясь и пуская носом пену, выхлебала его сразу до дна.

Когда Клюся с Аркудой, громко хлопнув дверью, вышли из трактира, Нетта икнула, рыгнула, хихикнула — и завалилась мне на руки. Будь дело в реальности, я бы сказал, что девушка пьяна в сопли. А здесь — получила максимальный дебаф. Похоже, алкоголь бафает ей ловкость в ущерб всему остальному.

— Извини, — сказал я дворфу, удерживая ее на весу. — Сейчас отнесу в комнату, пусть проспится.

— На здоровье, — тихо сказал трактирщик и, наклонившись через стойку, добавил, — а можете каждый день такое устраивать? Я приплачу! Вон народу сколько сбежалось…

Да, этот парень умеет в шоу-бизнес.

В комнате Нетта неожиданно взбодрилась, пыталась что-то рассказать, язык ее не слушался, она сама громко хохотала от своих попыток, потом пыталась танцевать, потом внезапно полезла целоваться. Это было… Очень странно. Я, с одной стороны, отчетливо понимал, что сижу с геймпадом и в очках, то есть никак не могу обонять запах пива, которым залита ее блузка, и ощущать горячих и торопливых пьяных объятий. С другой — откуда я знаю, что губы ее очень мягкие и теплые, грудь, которой она ко мне прижалась, небольшая и упругая, а от волос слабо, но отчетливо пахнет земляникой?

Мозг играет с нами в странные игры.

Наконец Нетта, с хохотом оттолкнув меня, завалилась на кровать и тут же, как выключенная, заснула. Я было дернулся снять с нее сапоги, но потом решил, что это уже как-то совсем нелепо. У нее не могут отечь нарисованные ноги из-за сна в нарисованной обуви. Кажется, я слишком глубоко погрузился в эту иллюзию.

Пора выходить.

В реальном мире вместо пьяной кобольдицы меня ждали обиженная дочь, расстроенная напарница, пропавшая жена и мертвая девочка. Ах да — и Бабай с его трогательными эпистолами. Начинаю понимать впадающих в игровую зависимость — там все как-то проще.

Лайса, оказывается, ждала меня прямо тут, укоризненно глядя, как я снимаю VR-очки и откладываю геймпад. Мне стало неловко, как будто я правда на ее глазах целовался. Вот вам недостаток виртуальных технологий — со стороны играющий, надо полагать, выглядит довольно глупо.

— Работа, — туманно пояснил я. — Срочная.

— Да уж, вижу, — скривилась она.

— Что сказали криминалисты?

— Ничего нового. Предполагаемое место преступления под водой, добраться туда невозможно. По предварительным результатам вскрытия девочка умерла от истощения и гипогликемической комы. На скрипке куча отпечатков — твои, твоей жены, Клюсиной матери. Но и только.

— И это, по-твоему, ничего нового? Мать Клюси жива! Это как вообще, нормально?

— У меня нет этому объяснений. Пока.

— У тебя слишком многому нет объяснений, тебе не кажется? Например, тому, где моя жена.

— Ты меня будешь учить моей работе, помощничек? — разозлилась Лайса.

Мне очень захотелось нахамить в ответ, тем более что и поводов хватает. Но я сдержался. Не время для ссор.

— Прости. Нервы.

— Да, ты тоже извини. Скрипку можешь забрать, она в прихожей. А я… отъеду. По делам.

Перед уходом Лайса так тщательно наводила макияж и прыскалась духами, что я даже ни на секунду не усомнился — по делам. Я даже знаю, как их зовут, дела эти. Впрочем, у каждого есть право на личную жизнь. Наверное, служба в полиции приучает спокойнее относиться к мертвым девочкам.

А я пошел на встречу с Петровичем. Он не очень-то ее жаждал, но я был настойчив.

— И не надо вот так на меня смотреть! — сказал он, прихлебывая кофе. — Я знаю про девочку, мне очень жаль, но это совпадение. Я уже объяснил этой твоей полицмейстерше. Раза три объяснил, разными словами, уж очень она недоверчивая.

— Тогда, может, и мне объяснишь? Можно однократно.

— Меня очень заинтересовало оборудование в здании управления плотиной.

— И что в нем такого необычного?

— Два момента. Первый — оно качает не в ту сторону.

— В смысле?

— По легенде, этот комплекс строили для осушения болот, так?

— Так.

— Мне с самого начала показалось странным, что для этого понадобилась дамба — она скорее поднимает уровень воды, чем снижает его. Но это еще не самое удивительное. Главное — насосная система выкачивает воду из-под земли и льет ее в болото, хотя, вроде бы, должна наоборот. Она реверсивная, может и так и этак, но сейчас работает верх.

— Но зачем?

— Понятия не имею. Рабочая версия — так держат сухими подземные проходы. Но это не точно.

— Очень странно…

— И это еще не все. Система управления насосами и заслонками аналоговая, старая, надежная как молоток — реле, контакторы, электроприводы с редукторами, центробежные насосы. Это все действительно могло быть построено еще в 80-х. Но. Поверх этого раскинута система цифрового дистанционного управления через сеть. И она совсем свежая. Система управляется откуда-то снаружи, причем не исключено — что снаружи Жижецка. И мне это чрезвычайно любопытно. Думаю, что твоему приятелю из органов, который сейчас неистово кадрит очаровательную полицмейстершу, тоже. Я его там видел. А тебе? Тебе не любопытно?

— Нет, — уверенно сказал я. — Мне насрать. Я тут жену ищу, а не тайны болот.

— И как успехи?

— Об этом я и хотел поговорить. Ты наверняка знаешь какой-нибудь способ отслеживать… Что-нибудь. Некий… Предмет.

— А как-то яснее ты можешь выразить свои фантазии?

— Ну вот, у меня, допустим некий… Ну, пусть будет ящик. Коробка. Я хочу его… Ну, например, дать кому-то. И узнать, куда он его понес. Есть способы?

— Как правило, уголовно наказуемые. Но! Вот, скажем, твои часы.

Петрович показал на мою руку.

— Они имеют автономный радиомодуль, который позволяет им связываться со смартом через сотовую сеть, если он расположен слишком далеко для прямой связи. Кстати, одна из функций, для которых это придумано — именно поиск потерянного устройства. Тайное слежение за чьим-то перемещением — незаконно и неэтично. Но, случайно уронив часы в коробку, ты имеешь полное право их искать. При помощи встроенной в смарт программы слежения, например.

— Спасибо!

— Не за что. Ты мог бы это прочитать в инструкции, если бы кто-то читал инструкции. Удивляюсь, зачем их пишут вообще…

— Все равно спасибо! — я покинул маленькое кафе, в котором полюбил просиживать штаны Петрович. У него тут просто офис образовался. Вот что значит хорошо сваренный кофе!

— Ну что ты приперся? — невежливо встретила меня «ИП Е. Денница». — Я же сказала, не хочет она тебя видеть.

— За блендочку спасибо сказать. Пригодилась.

— Врешь, но все равно приятно. Как будто вежливый. А на самом деле что надо?

— Скрипка ее нашлась. Хотел передать, — я положил на прилавок скрипичный футляр.

— Ладно, — поколебавшись, сказала азовка, — передам.

Она открыла защелки, заглянула внутрь, приподняла инструмент, потрясла его — но не нашла ничего подозрительного. Про скрытый кармашек для запасных струн, незаметный под мягкой обивкой, ей знать неоткуда, а тонкие смарт-часы без браслета там отлично помещаются. На руке только непривычно пусто, и Нетта дуется. Жадноватый у меня вирп, не любит терять железо.

* * *

Не будь Нетта комбинацией пикселов на экране смарта, я бы сказал, что она с похмелья. Чем дольше она живет в моих устройствах, тем более точно изображает человеческое поведение даже в мелочах. Подстраивается? Самообучается? Прав Петрович — надо какие-нибудь мануалы найти. Потом. Когда-нибудь. Сейчас кобольдесса хмурая, неулыбчивая, не скачет и избегает смотреть в глаза. Как будто ей стыдно за свое поведение. Детальность передачи этих эмоций потрясающая — ну, или, как говорит тот же Петрович, это только подсказки для мозга, который видит то, что хочет видеть. Какой-то дурной киберсолипсизм.

И все же, интересно: Нетта в игре и Нетта в смарте — это одна и та же Нетта? Если та напилась, будет ли похмелье у этой?

О боже… Что я несу… Какое похмелье? Она же нарисованная! Чего-то у меня уже крыша от всего этого едет. Надо быстренько найти жену и сваливать из этого мокрого странного города.

Однако футляр со скрипкой продолжал пребывать в подвальном магазинчике «ИП Е. Денница». Конечно, глупо рассчитывать, что его владелица все бросит и немедленно побежит доставлять инструмент в тайное убежище моей блудной супруги.

Подождем.

Настя до сих пор на меня обижалась. Это выражалось в том, что приготовленный обед она съела, уйдя с тарелкой в свою комнату, не сказав «спасибо» и не вернув грязную посуду на кухню. Я молча сходил и забрал, встреченный демонстрацией осуждающей спины. Спина выражала категорическое несогласие с моими деспотизмом и нечуткостью, ногти быстро-быстро клацали по экрану смарта.

— Как там Виталик? — спросил я, складывая скопившиеся чашки на тарелку. Если не предпринимать специальных усилий, то все чашки в доме постепенно окажутся у дочки в комнате.

— Можно подумать, тебе не все равно! — осудила меня дочь.

— Было бы все равно, я бы не спрашивал.

— А как ты думаешь? У него сестра погибла! Конечно, ему плохо! — подразумевается, что жестокий я не даю ей пойти и утешить друга.

Наверное, я не прав. Да точно не прав. Это ведь мне до такой степени не хочется туда идти, что аж колотит. Потому что это я чувствую себя виноватым, и это мне будет тяжело смотреть им в глаза. Но это категорически непедагогично. Наверное.

— Ладно. Пошли, если считаешь это необходимым.

И вышел, оставив ее судорожно собираться.

Свое представление о трауре дочь реализовала черной футболкой и черными кедами. Впрочем, вряд ли кому-то есть до этого дело. Мы шли по улице, вдвоем под одним зонтом, и она задавала мне вопросы, на которые нет, не было и никогда не будет ответов. Потому что как это ни формулируй, а суть одна — почему мы неизбежно смертны? И какого черта иногда так рано?

У меня есть что сказать на эту тему, но ничего подходящего к ситуации. Уподобляться Бабаю и пафосно разводить муде по воде я не хочу, а голая суть: «Дерьмо случается». Это чистая, но ни разу не позитивная правда.

Потеряв большую часть детства, Настя пропустила период осознания смертности окружающих, который обычно наступает лет в пять. «Мама, папа, вы же никогда-никогда не умрете?» — спрашивают вдруг осознавшие конечность бытия дети, обмирая от внутреннего понимания правильного ответа. Насте на этот вопрос уже ответила мама, и сейчас она на следующей стадии — осознании смертности себя. И все ее вопросы про Катю: «Почему, за что, как такое возможно?» — это вопросы о ней самой. Если умерла Катя — такая юная, еще недавно совсем живая, с такими же страданиями, радостями и планами на жизнь — неужели и я, Настя, тоже могу вот так, внезапно?

Можешь, дочь моя. Можешь. И ты, и я, и кто угодно. Но это нельзя говорить и об этом нельзя думать. Несть жизни в мыслях о смерти.

«Найди то, что любишь, и пусть оно тебя убьет», — написано на стене.

В «Макаре» как всегда тихо и на первый взгляд ничего не изменилось. Все так же сидят по темным углам, лица подсвечены снизу экранами смартов, тонкий цокот ногтей по экранам. Но в воздухе висит незримое осознание того, о чем мы по дороге говорили с Настей. Что смерть — это не только то, что случается с другими.

Я выразил дежурные соболезнования Антонине. Женщина выглядела не столько убитой горем, сколько какой-то… замерзшей, что ли? Она покивала, глядя на меня чуть рассеянно, и, как будто забыв о поводе, пригласила поужинать со всеми. Мне показалось неловко отказываться. Столы составили вместе, дети уселись рядом, локоть к локтю. Справа от меня уселась печальная Клюся — ее мрачная роспись стен сегодня казалась особенно неуместной. Или, наоборот — слишком уместной. Как посмотреть.

— Надо поговорить, — тихо сказала она.

— Поговорим, — согласился я. — Потом.

Это не было поминками — никто не говорил слов о покойной, не произносил траурных речей. И все равно — за длинным столом справляли тризну по Кате, которая как будто присутствовала здесь, между нами. Все ели молча, не глядя друг на друга, в тяжелой тишине. Виталик сидел рядом с Настей и тоже жевал, уставившись в тарелку. Дочь косилась на него и вздыхала сочувственно, но не лезла. Не находила слов, надо думать. А что тут скажешь, кроме ритуального «соболезную твоей потере?».

— Когда похороны? — спросил я Антонину, помогая ей собирать посуду. Дети уже разошлись — кто в свои комнаты, кто в гостиную, подпирать стены по углам.

— Какие похороны? — спросила она с таким искренним удивлением, что я немедля заткнулся и больше ни слова не сказал.

Каждый переживает горе по-своему.

— Спасибо, что вытащил меня, — сказала Клюся, когда мы встретились в ее комнате. — Буду должна.

— Прекрати, дитя. Это не та услуга, которая создает долги.

— Я не дитя, — сказала она очень серьезно, — и сама решаю, какие у меня долги.

— Дело хозяйское, — не стал спорить я.

— Скажи, моя мама… Она умерла или нет?

Я ждал этого вопроса и успел обдумать ответ.

— Я бы поставил на то, что она не утонула. Скорее, она чуть не утопила нас.

— Я не об этом, — помотала головой Клюся. — Когда мы ее видели — она была жива?

— Я видел много покойников, но ни один из них не играл на скрипке. Я не знаю, что случилось с твоей мамой. Скорее всего — что-то ужасное. Но это была не смерть.

О том, что есть вещи похуже смерти, я говорить не стал.

— Мне надо ее найти.

— Полиция сейчас перевернет каждую кочку в этом болоте. Отставь это профессионалам.

— Спорим, они ничего не найдут? Ничего и никого?

— Ты так уверена?

— Я тут родилась и прожила восемнадцать лет. Хочешь поспорить? На услугу?

— И что тебе от меня нужно?

— Чтобы ты помог мне найти мать. И оторвать яйца тому, кто это с ней сделал. Это я сделаю сама, ты его просто подержишь.

«…Совершенное группой лиц по предварительному сговору…» — всплыло у меня в голове. Но я не стал отказываться:

— И даже пассатижи тебе подам. Но только если полиция действительно сольется.

— Договорились.

— Еще нет. Есть встречное предложение. Я помогу тебе — ты мне. И никто никому не должен.

— Жену найти? А ты уверен, что ее стоит искать?

— Да вы что, сговорились все, что ли?

— Сговорились? Ах, ну да, Лайса… Но она вроде уже переключилась на новый вариант?

— Все всё знают… — покачал головой я.

— Город маленький.

— Повторю тебе то же, что говорил Лайсе: пока я не найду Марту и она сама мне в лицо не скажет, что она приняла окончательное решение, что она в безопасности и не нуждается в моей помощи, — я не считаю себя свободным от наших отношений.

— А если скажет, что нуждается? Все бросишь и побежишь спасать? А потом она опять умчится, хвост трубой, с очередным музыкантом?

— А тебе что за дело? Это мое решение и моя ответственность. И снять ее с себя могу только я сам.

— Просто такая завидная партия пропадает… — Клюся положила руку мне на плечо и заглянула в глаза. Близко-близко, почти коснувшись своим носом моего. Три сантиметра до поцелуя.

— Я еще недостаточно стар, чтобы заводить отношения с девушкой в возрасте дочери — отстранился я.

— В том-то и дело… — непонятно сказала Клюся и отодвинулась.

Забавненько.

— Так ты мне поможешь? — спросил я снова.

— Да. Чем?

— Вот, смотри… Я достал смарт и потряс, пробуждая Нетту. Она вылезла на экран с явной неохотой, глянула на Клюсю, потом на меня и покрутила пальцем у виска.

До меня внезапно дошло, но было уже поздно.

— Так вот где я видела эту кобольдессу! — воскликнула Клюся. — А я-то голову ломала… Так ты тоже играешь? А корчит тут из себя старичка…

— Я работаю! — строго сказал я. — Нечто вроде тестировщика игр.

— Ой, рассказывай… Впрочем, неважно. Что показать-то хотел?

— Нетта, поиск часов, пожалуйста.

Вирп, вздохнув, подпрыгнула к верху экрана, рискованно взмахнув короткой юбочкой, и вытащила из-под верхнего края шторку с картой. По ней, рисуя ломаную линию, медленно двигалась точка. Скрипка отправилась в путь.

— Я плохо знаю город, а ночью вообще в нем теряюсь. Ты не могла бы проводить меня посмотреть, кто это и куда он идет?

— Я и сама могу сбегать, тут два квартала…

— Нет-нет, мало ли кто там шарашится в ночи. Не хватало еще и тебя подставить…

— Так ты себя винишь? — внезапно спросила Клюся. — Ну, за Катьку?

— Есть немного, — признался я.

— Забей. Эта история задолго до тебя началась. Пошли, покажу тебе самую страшную тайну здешнего притона!

«Страшной тайной» оказался выход из «Макара» в обход главного холла и передней двери. Пока мы до него добирались, мне опять показалось, что дом внутри заметно больше, чем снаружи. Уж больно причудливая архитектура. Темный чулан, где когда-то было узкое окно, позже заколоченное, а еще позже — тайно расковырянное воспитанниками. Дощатый щит отклоняется в плоскости стены, вися на одном гвозде, за ним второй, наружный — и с ним та же история. Если не знать — так и не заметишь. Мы оказались в переулке сзади дома, и меня снова охватил не свойственный мне сроду топографический блудняк — в упор не могу сообразить, как он расположен относительно той улицы, где вход. Мой зонт и плащ остались на вешалке, но уже настала ночь, и дождь прекратился. Луна подсвечивает не разошедшиеся до конца тучи, давая неприятного оттенка освещение, в котором город выглядит совершенного иначе, чем днем. Клюся, ни на секунду не задумавшись, побежала по темной улочке, и я припустил за ней. Мы пробежали несколько межуличных проходов, настолько одинаковых, что я сразу понял — сам я дорогу назад не найду ни за что.

— Стой! — прошептала она, придержав меня рукой за локоть. —  Идет сюда,  пригнись, сейчас увидим.

Мы присели в тень за мусорным контейнером. В подсвеченной желтым лунно-облачным светом перспективе улицы показалась фигурка в плаще с капюшоном. Небрежно помахивая скрипичным футляром, она неторопливо прошлепала по лужам мимо нас.

— Так я и думала, — прошептала недовольно Клюся, — что без нее не обошлось.

— Без кого? — шепнул я в ответ.

— Без этой подпевалы азовкиной.

— Это Фигля? — догадался я. — Не узнал при этом освещении.

— А то кто же. Керасть свертная, вострошарая! Пошли за ней.

Мы пошли, стараясь держаться в густой тени домов, но Фигля не береглась и не оглядывалась, громко шлепая сапогами по лужам и ограничив поле зрения капюшоном, хотя дождя не было.

Несколько раз свернув, девочка оказалась там, откуда мы вылезли — у заколоченного заднего окна «Макара».

— Ах отметница необытная! — тихо возмутилась Клюся, когда Фигля, ловким привычным движением отодвинув доски, ввинтилась внутрь. — Так она тут не первый раз лезет, раздрыга скарядная!

Девушка уже готова была бежать за ней, но я придержал ее.

— Пусть отойдет, не спугнуть бы.

Мы выждали с минуту, давая гостье отойти подальше, и полезли за ней. Я в узкий проем протиснулся с большим трудом, выдохнув и проталкивая себя руками. Фигли не было ни в чулане, ни в коридоре, ни в ближних комнатах.

— Ну вот, упустили, — расстроилась Клюся.

— Ничего подобного, — сказал я хищно, — назад-то она где пойдет? Снова тут. Не через холл же и главный выход? Так что никуда она от нас не денется.

— Охтимнечки… — расстроилась Фигля, когда мы с Клюсей встретили ее в чулане.

Скрипка, как ни странно, осталась при ней.

— Закамшил ты меня, странь. Цвилити будешь?

— Где Марта? Почему скрипку не отдала?

— То не ведаю. Покучила азовка струмент снесть, а катуны твоей нема. Учмурила меня. Туточки она охабилась, да.

— Она здесь была? — уловил я общий смысл.

— Туточки. В зазоре да остуде, за фитины туганилась аки скимаха. Перепастлива катуна твоя. Азовка велела понастовать за ней.

— Так ты за этим сюда лазишь, скарядь хитная? — зашипела зло Клюся.

— Не зазри, спышай, — примиряюще ответила Фигля, — меж нас которы нет.

— Нет? — возмутилась Клюся. — Вы все вынюхиваете, и здесь, и на болотах, а когда мать моя пропала, вам и дела не было! Я азовке твоей тогда в ноги падала, любую службу готова была! И что?

— Не которатись. Азовка неумытна да не супрява. Вона назирает, да не претит. Ведает, что мати твоя попелушка ныне, да не ее то жандоба.

— Твари вы бессердечные. Обе, — сказала Клюся устало. — Вы же знали все.

— Не забедись, — развела руками Фигля. — Охабься.

— Врезать бы тебе… — с тоской в голосе сказала девушка. — По губам твоим брехливым да по глазам бессовестным…

— Мене не можно, — серьезно ответила Фигля.

— Так, хватит, — пресек я конфликт. — Покажи, где жена моя была.

Девочка посмотрела на меня, покачала неодобрительно головой, но развернулась и пошла по коридору. Мы двинулись за ней. Поворот, еще поворот, неприметная дверь, за ней другой коридор… Да где это все помещается?

— Не знала, что тут есть проход… — удивилась Клюся.

— Вельми много не ведаешь… — буркнула в ответ Фигля.

— А вы дофига знаете, но ни черта не делаете!

— Хватит вам, — сказал я. — Достали, девочки. Потом поругаетесь.

— Туточки, — Фигля открыла очередную дверь из темного коридора в освещенную настольной лампой комнату.

В комнате пахло Мартой — ее духами, ее бельем, ее волосами… Не знаю, чем еще. На меня аж тоска накатила. Не столько по самой блудной жене, сколько по тому недолгому времени, когда нам было хорошо вместе. Когда казалось, что мы семья и так будет всегда.

— Так любишь ее? — спросила внимательно наблюдавшая за моей реакцией Клюся.

— Нет. Не так.

Любил ли я Марту когда-нибудь? Люблю ли сейчас? Не знаю. Настоящая, на разрыв сердца и отвал башки, любовь у меня в жизни была всего раз. От нее остались горькое чувство непереносимой утраты, тяжелые мрачные сны, галлюцинации с котом и дочка Настя. То, что я испытывал к Марте — совсем другое. Мы прилепились друг другу кровоточащими ранами свежих потерь, но так и не срослись ими в один организм. Мне было хорошо с ней. Я радовался, когда она возвращалась домой с работы. Она радовалась (надеюсь, искренне), когда я прилетал из своих командировок. Она очень помогла нам с Настей в первый, самый тяжелый момент, когда мы пытались привыкнуть, что мы есть друг у друга. Когда я смотрел на белобрысую девчонку и паниковал: «У меня ребенок? Что вообще с ним делают?» — а она была готова заплетать ей косички, выбирать платьица, читать девочковые книжки, учить завязывать бантики и вообще заменить мать. При таком дурном отце это было очень кстати. Меня все устраивало.

Ее, как выяснилось, нет.

В комнате разобрана кровать, как будто она собиралась ложиться. На столике книга. В шкафу — одежда. Как любой нормальный муж, я понятия не имею, что за тряпки у жены, поэтому не знаю, чего тут не хватает. Прошелся по комнате, заглянул во все углы и даже под кровать. Чисто, пыли нет. Более серьезных выводов мой недоразвитый внутренний детектив не осилил. Вид помещения обжитой, уютный даже. Скошенный к стене потолок выдает мансарду. Наверное, ей тут было неплохо. Разве что скучновато. Особенно, если навещала ее одна Фигля.

— Окно, — сказала Клюся.

— Что?

— Окно приоткрыто.

Я распахнул наружу неплотно прикрытую створку. Узкое косое окно выходит на крышу, заливаемую струями вновь начавшегося дождя. Неподалеку, на корявом выступе старого забитого балкона сидит в расслабленной позе, непринужденно болтая ногой, черный силуэт в коротком плаще. Почувствовав мой взгляд, он повернулся неразличимым под капюшоном лицом, помахал рукой, и вскочив на крышу, ловко удалился в темноту.

— Это что сейчас было? — спросил я Мироздание.

— Анчутка Сумерлина, — ответило оно через Фиглю. — Назирают, уметы.

— Да что это за Сумерла такая? — я припомнил неприятную карлицу в клубе.

— Нейка она, говорят, — непонятно ответила Клюся.

— Балия балагтового блюдет, — добавила туману Фигля.

— То-то мне теперь все понятно стало… — мрачно ответил я, разглядывая оконную раму.

Между ней и створкой окна застрял кусок оторванного кружева. Кажется, такое было на ночнушке Марты. Но это не точно. Отлично, у меня дополнительно пропала уже пропавшая жена. Дважды пропащая.

Забавненько.

Мы вышли из трактира и пошли по городу этакой процессией. Впереди — мы с воительницей Клюсиандой, сзади — наши кобольды. Причем Аркуда то и дело норовит наступить Нетте на ногу или как бы случайно зацепить ножнами, но та ловко уворачивается, каждый раз не больно, но обидно шлепая ее по звонкой латной заднице.

— Хватит, Аркуда, — сказала утомленная этим аккомпанементом Клюся, — не задирай ее.

— И не думала, — сердито сказала кобольдица, — просто эта мелочь так и путается в ногах.

— В таких кривых, толстых и волосатых ногах немудрено запутаться! — парировала Нетта. — Ты поменялась конечностями со снежным троллем?

— Ах ты!.. — задохнулась от возмущения мечница. — Это у меня-то кривые ноги? Да у тебя сейчас никаких не будет! Я их тебе повырываю, козявка!

— Аркуда, стоп! — осадила ее Клюся.

— Нетта! — укоризненно сказал я. — Не дразни ее. Ноги как ноги.

— Я больше не буду! — покаянно вздохнула кобольдеса. — Я понимаю, она не виновата, что ее бабушка согрешила с фавном.

— Гхыррр! — зарычала Аркуда.

— Зато на таких колодах ей легче таскать свою огромную задницу! — прокричала Нетта, уворачиваясь от попытавшейся огреть ее щитом кобольдицы.

Наши приказы и увещевания на них уже не действовали. Мечница неслась за моей помощницей, рыча, как троллиха в течке (это изящное сравнение нам подарил остановившийся полюбоваться дракой полуорк), Нетта убегала со всех ног, уворачиваясь и легко меняя направление. Тяжелую бронированную Аркуду при этом заносило, и она промахивалась.

— А задница у нее и правда тяжеловата, — признала Клюся.

— Но ноги не кривые. Просто слишком мускулистые.

— Снаряжение тяжелое, вот и накачалась.

— Нормально, танк же.

— А ты давно играешь? — спросила Клюся, наблюдая, как Нетта, забежав по стволу на дерево, непринужденно уселась на ветке и кидается в бесящуюся внизу Аркуду крупными, с кулак, желудями.

— Не играю, — напомнил я, — работаю.

— Кем?

— Фиктором. Это что-то вроде тестировщика.

— То-то я смотрю, уровень у тебя небольшой. Слабак!

— Уровни — рудимент традиционного игростроения. Ненужная условность.

— Утешай себя, ага.

— Я не буду бегать за тобой в ярости, как твой кобольд за моим. Так что дразнить меня бесполезно.

— Жаль, было бы забавно.

Аркуда со всей силы метнула в Нетту щит. Та увернулась, но сверзилась с дерева и чуть не попала к ней в лапы.

— У-у-убью! — рычала мечница, несясь огромными прыжками. Ярость придала ей прыти.

Нетта перестала веселиться и рванула изо всех сил, наконец-то по-настоящему испугавшись. Кобольдессы скрылись за углом, оставив нам только пыль и удаляющийся топот.

— Пойдем, — сказала Клюся. — Набесятся — сами придут.

— Как скажешь, — ответил я с сомнением. Мне было немного страшно за помощницу — а ну как догонит ее эта дылда?

— Не бойся, кобольды не убивают кобольдов, — успокоила меня девушка. — Это просто выяснение, кто круче. Меряются харизмой.

Мы прошли площадь, свернули в переулок, потом в другой — Клюся куда лучше меня знает город, мне было как-то недосуг изучать местность.

— Вот этот дом.

Мы остановились возле самого обычного на первый взгляд здания за высокой кованой оградой — ничем особо не выделяющегося в ряду богатых особняков «первой линии». Но я знаю чей это дом. Знает ли Клюся?

Под пристальными взглядами вооруженной охраны мы продефилировали мимо забора и свернули за угол. Здесь не так пафосно — дверь для прислуги, подъездной путь для повозок торговцев. Можно подойти к дому вплотную, что мы и сделали.

— Здесь. Это окно. Смотри, — Клюся, нервно оглянувшись, припала к нише полуподвального окошка.

Я присел рядом и заглянул в полутьму за стеклом. Стекло не самого лучшего качества, да еще и пыльное, мы смотрим со света в темноту, и интерьер комнаты теряется в тенях. Виден угол застеленной кровати, край стола с бумагами — кажется, это ноты. Возле окна — пюпитр, повернутый к нам задней стороной, перед ним — женщина со скрипкой. Проигрывает несколько тактов, что-то помечает на листах бумаги на пюпитре, играет снова, недовольно морщится, опускает инструмент и опять черкает по бумаге. Творческий процесс идет. Что именно играет, не слышно через двойные толстые стекла, но увлеченность процессом несомненная.

— Это она, — сказала Клюся.

— Кто?

— Моя мама.

Лицо женщины видно смутно, но она выглядит слишком молодой для восемнадцатилетней дочери. Впрочем, кто бы говорил.

— Ты уверена?

— Да. Она тут как с фотографий из моего детства. Что это, Антон? Почему? Как? Ты же тут работаешь, ты должен знать.

— Прости, не в курсе. Я недавно работаю. Ты не пробовала проникнуть внутрь?

— Только этим и занимаюсь последнее время. Мы с Аркудой даже пытались штурмовать главный вход — но нас вынесли на раз-два. И стекло не разбить ни чем. И через коллекторы не прошла…

— Ты знаешь, чей это дом?

— Да, я поспрашивала. Некой «мадам Мерде». Ну и имечко, да?

— Да, имя так себе. Она его и сама не любит.

— Ты с ней знаком что ли? — поразилась Клюся.

— Довелось. Но мы не в лучших отношениях.

— Помоги мне, пожалуйста!

— Клюся, ты понимаешь, надеюсь, что мы в игре? Что это не может быть твоя мама?

— Блин, да. Я не сошла с ума. Но я хочу узнать, что это и почему.

— Пожалуй, мне тоже стало интересно. Пошли.

Мы обошли дом, подошли к главным воротам, и я громко брякнул бронзовым молотком в форме головы гоблина.

— Чем могу помочь? — через губу спросил подошедший охранник.

— Передайте мадам, что к ней пришел фиктор.

— Вам назначено?

— Я сам решаю, где и что мне назначено, — сказал я с максимальным доступным мне снобизмом. — Бегом.

Бегом — не бегом, но быстрым шагом он пошел. Ворота открылись буквально через пару минут.

— Мадам готова вас принять, фиктор, — поклонился мне расфуфыренный мажордом. — Вас, но не эту… особу.

— Она со мной.

— Но…

— Хотите обсудить это с мадам?

— Нет, — коротко кивнул он, — позвольте вас проводить.

— Вау, а у тебя тут крутая репа! — прошептала мне Клюся.

— И редька. И даже немножко топинамбура, — ответил я.

Мне не очень нравилась ситуация, когда я прихожу к мадам просителем, но мадам цифровая, а Клюся — реальная. Реальность важнее.

— Здравствуйте, фиктор! — поприветствовала меня мадам.

На ней было кожаное платье с высоким воротником, украшенное бронзовыми шестеренками и загадочными пружинками. Во рту красовался длинный мундштук с сигаретой. Очень красивая все-таки дама, дизайнерам игры зачет.

— Не ожидала вас увидеть, — призналась она, — мы же, вроде, в контрах?

— Это вы постоянно пытаетесь перевести наше общение в конфликт. Лично я не агрессивен.

— Тогда зачем вы привели с собой эту хулиганку? Вы знаете, что она несколько раз пыталась незаконно проникнуть в мой дом?

— А вы знаете, почему?

— А есть разница? Я не люблю незваных гостей и поступаю с ними, как они того заслуживают. А вы ее взяли в служанки вместо кобольда? Не могу одобрить вашу кадровую политику. И тем не менее, что привело вас в мой дом?

— Один вопрос. Что за женщина со скрипкой у вас в подвале?

— Это простой вопрос. Но я не даю бесплатных ответов. Вы будете мне должны за него.

— Что именно?

— Я обдумаю это позже.

— Я не подпишу открытый вексель. Не вам.

— Хорошо. Я обещаю, что услуга будет соразмерной, и клянусь в этом своей репутацией. Устраивает?

— Если я оставлю за собой право судить о соразмерности.

— Договорились. Я вам верю, фиктор. Это несчастная мертвая женщина.

— Мертвая?

— Она считает себя таковой, а я не хочу с ней спорить. Она утверждает, что умерла, но она чертовски талантлива. Ее музыка гениальна, она приносит мне приличные деньги. И нет, предупреждая вопросы, я не удерживаю ее насильно. Она сама выбрала изоляцию и одиночество. Она получает все, что хочет. Правда, хочет она немногого.

— Можем мы ее увидеть?

— Нет.

— Нет?

— Несчастная сумасшедшая считает, что она мертва, а мертвым нельзя общаться с живыми. Любой контакт с людьми вызывает у нее помрачение разума, и она надолго теряет способность творить. Все, что ей нужно, просовывают в окошко в двери. В основном это нотная бумага, карандаши, струны для скрипки и канифоль для смычка.

— Но это моя мать! — заявила Клюся раньше, чем я успел удержать ее от неосторожных заявлений. По глазам мадам я понял, что стоимость услуги только что выросла на порядок.

— Это лишь ваши слова, мадемуазель. Кроме того, если это и правда — что мне до того? А если это действительно так, то встреча с вами может окончательно разрушить ее хрупкую психику, лишив меня дохода. В чем мой интерес?

— Я отработаю, — буркнула нехотя Клюся, — вам наверняка что-то нужно.

— Обсуждаемо, — кивнула мадам. — Заходи завтра, обсудим. Может, и получишь, этот, как вы его называете? Квест. У тебя, фиктор, еще есть ко мне вопросы?

— Нет, мадам. И должен заметить, что ценность этой услуги была невелика.

— Курочка по зернышку клюет…

— …но весь двор в говне, — закончил я эту мысль. — Сочтемся.

— Мадам! — в залу вошел встревоженный мажордом. — Там две кобольдицы крайне агрессивного вида. Они угрожают разнести здесь все, если мы не выпустим их хозяев.

— Пойдем, Клюся, — сказал я, — это, наверное, за нами.

Аркуда и Нетта стояли во дворе, окруженные охраной. Мечница ощетинилась сталью, моя помощница прикрывала ей спину с двумя пистолетами. Охранники смотрели на решительную парочку с опаской, но были готовы препятствовать их попыткам войти.

— Хватит, девочки, с нами все нормально, — сказал я.

— Шеф, ты только скажи, мы с Аркудкой их в орочий шурд постругаем! — задиристо заявила Нетта.

— Не надо, — ответила Клюся, — говорят, этот шурд — та еще гадость. Вижу, вы помирились?

— Ну, так, — смущенно пробормотала Аркуда, — она ничего. Резвая. А что наглая — так это по молодости.

— Ой-ой, — скорчила рожицу Нетта, — тоже мне бабуся нашлась! Поучи меня жизни!

Мы с достоинством покинули имение мадам Мерде и вернулись в трактир. Кобольдессы выпили по примирительной кружке пива, а мы просто пообщались.

— Клюсь, это очень скверная женщина. В игровых, разумеется, понятиях.

— Мне плевать, — упрямо сказала Клюся.

— Тебе вряд ли понравится ее квестовая линейка.

— Плевать, — повторила она. — Я должна добраться до мамы.

— Клюся, еще раз повторю — мы в игре. Это не твоя мама. Это какое-то странное игровое недоразумение. Мертвая женщина играет на скрипке. Решать тебе, но будь готова к разочарованиям. И чем больше душевных сил ты приложишь, тем разочарование будет больше.

— Я знаю.

— И тем не менее?

— Да.

— Ты упрямая девица.

— Еще какая.

— Ладно, мне пора. Нетта, пойдем.

— А можно я тут еще побуду? — внезапно спросила кобольдесса. — Мы с Аркудой пива выпьем…

— Ладно, — удивленно ответил я, — наверное, можно, почему нет. Только много не пей, тебе не идет.

— Ой, отстань! Тоже мне папочка нашелся… — отмахнулась от меня уже слегка поддатая Нетта.

И я ушел, удивленно качая головой в VR-очках.

Забавненько.

***

Лайса все еще не выходила из комнаты, и я осторожно поскребся в дверь.

— Войди, — послышался слабый голос.

Бутылка минералки уже опустела, значит, пациент скорее жив, чем мертв. Но выглядела она не очень.

— Боже, как я нарезалась… — простонала девушка.

— Я не боже, но подтверждаю. В говнину накидалась. Факт.

— Я что-то тебе рассказывала? Или…

— Никакого «или». Все было умеренно пристойно. Общалась ты бурно, но в основном с тазиком.

— Ой, как стыдно-то… Ничего не помню.

— Бывает, дело житейское. Кто без греха, пусть первый бросит в меня стаканом.

— Прости…

— Ничего, у меня большой опыт жизни в студенческих общежитиях. Тебе что-нибудь нужно? Завтрак? Опохмелиться?

— Нет, боже, никакого завтрака! — она резко побледнела от одной мысли, и я покосился на тазик. — Принеси еще воды, если не сложно.

Я сходил на кухню за минералкой.

— Что тебя так разобрало-то вчера? — спросил я участливо, глядя как девушка глотает воду, покрываясь моментальной испариной.

— Да так, неважно, — ответила она уверенно, но глаза на секунду отвела.

Ох, что-то тут не так.

— Чем-то еще тебе помочь?

— А знаешь, да. Боюсь, я не в состоянии пойти на работу. Ты не мог бы сделать кое-что за меня?

— А так можно?

— Ты официальный помощник, а дело пустяковое. Сходить в управление, получить бумажки, отнести в больницу. Чтобы они знали, что дело закрыто, и полиции тело девочки больше не нужно.

— И когда похороны?

— Какие похороны? — Лайса сказала это так удивленно, что я испытал дежавю. Ровно таким тоном это спросила Антонина.

— Тело. Девочка. Похороны.

— А, ты же не в курсе. В Жижецке не хоронят. Тело будет кремировано.

— Ну, церемония кремации.

— Без церемонии. Просьба родителей. Не хотят травмировать воспитанников.

— Странная позиция.

— Имеют право.

— Да, наверное…

Настя вызвалась со мной, и мы, выполнив бюрократический долг, все-таки решили попрощаться с Катей. Нам не препятствовали, хотя и не были рады лишним хлопотам. Когда экологичный картонный псевдогроб открыли, я поразился прощальной красоте ребенка. Обычно мертвые выглядят плохо, но Катя лежала… Нет, не как живая. Как мертвая. Но очень спокойная и какая-то удовлетворенная мертвая. Как будто наконец дождалась этой смерти.

— Красивая, — сказала тихо Настя. — Жалко ее. Как странно — была и нету. В этом есть что-то неправильное.

— Это сложно принять.

— Ее же теперь нигде нет? Совсем?

— Я думаю, что да. Концепция жизни после смерти кажется мне натянутой.

— Жаль.

— И мне жаль. Но вот так.

Мы так и остались единственными проводившими в последний путь Катю. Угрюмые сотрудники морга закрыли ненастоящий гроб и увезли его из зала прощания к своим печам. Неужели даже мать ее настолько чужда традиций? Конечно, мертвой девочке все равно, но ведь это и не для нее, а для тех, кто остался.

А на выходе из зала нас встретила Сумерла. За ее спиной маячила здоровенная фигура Маржака. Я с интересом присмотрелся к его большим, корявым, как будто из древесных сучков составленным, кистям рук. Не они ли отпечатались на моем горле? Размерчик подходящий.

Жутковатое создание смотрело на меня снизу вверх из-под капюшона. Эка ее природа-то наказала.

Низким хриплым голосом она проговорила распевным речитативом:

— Висит короста на вереях, из кокорины тесана.

Лежит в нем девица, лопотина мережкова.

Пелька баска, хустка бусова, пониток сурьмян.

Волосья запуклены, нюни бледны, на очех пенязи.

Ококовела, грудна, не выринуться.

В смагу дымом уйдет стерво, колпицей в ирий душа…

Замолчала. Уставилась на меня.

— Туганишь, странь хупава?

— Не понимаю я тебя, — сказал я с досадой. — Что ты такое вообще?

— И куда ж ты влез, непонятливый такой? — сказала она неожиданно по-русски.

Сейчас в ее облике не было ничего зловещего — очень низкорослая некрасивая женщина неопределенного возраста. Уж на что Лайса невеличка, а эта вообще мелочь.

— Чем дальше влез, тем ближе вылез, — напустил туману я.

— Тут вход рубль, а выхода и вовсе нету, — не менее загадочно ответила Сумерла. — Хотя б дитя пожалел.

Она кивнула на Настю, и я невольно сдвинулся на полшага, закрывая дочку собой.

— Только троньте, и вас придется жалеть. Только некому будет.

Я начал всерьез злиться. Военный психолог, через которого обязательно прогоняют сейчас полевых военкоров, говорил, что у меня проблемы с управлением гневом. Но я думаю, это у гнева проблемы с управлением мной.

— Мне она низачем, — покачала головой карлица. — Ты свои проблемы привез с собой.

— Отдайте жену, увезу их обратно.

— Да какая она тебе жена… Одно название. Не выходят из таких жены.

— Не ваше дело.

— Не мое, — согласилась она, — так и не ко мне вопрос. Но за то, что ты пришел дитя безвинное в ирий проводить, подскажу один раз. Нашим она не нужна. Нужна твоим. У них и ищи.

— Каким еще «моим»? — устало удивился я.

Почему-то был уверен, что ничего внятного она не подскажет. Не ошибся.

— Для человека, который носит свою беду в кармане, ты слишком наивный, — Сумерла развернулась и пошла к выходу.

Да черт бы вас драл.

На стене крематория было написано: «Пепел к пеплу».

На улице наткнулся на Петровича.

— Я опоздал? — расстроился он.

— Да, только что попрощались.

— Ну что же, там, где она сейчас, ей будет лучше, — сказал Петрович таким обыденным тоном, как будто мы девочку в летний лагерь проводили, а не в печку.

Я не стал возражать. Лучше, так лучше. Невольно покосился на трубу крематория, но дыма не увидел. Наверное, фильтры хорошие. Экология.

— А эта… Ну… — Петрович показал рукой возле пояса. — Не приходила?

— Сумерла? — удивился я. — Была. Только что ушла.

— Куда?

— Без понятия. Странно, что вы в дверях не столкнулись.

— С ней сталкиваться — дураков нет… — туманно ответил он. — Ну, я побежал тогда. Может, догоню. Дельце до нее образовалось…

Петрович и Сумерла? Дельце?

«…Сумерла — не добро и не зло. На Той Стороне нет добра и зла. Она, как и все мы, имеет свои долги и честно платит по ним. Это единственное, что признает Навь.

Когда-то прелестное юное дитя встало на путь Нави. Сама ли, по чужой ли воле — кто теперь вспомнит? Теперь она ведет этим путем других детей — потому что других путей не ведает.

Она не желает им зла. Она не знает, что это такое».

Это написал в одном из писем покойному фиктору Бабай.

Забавненько.

***

Лайса дома отсутствовала. Видимо, взяла-таки себя в руки и пошла на службу. Настя послонялась по дому, попялилась в залитые дождем окна, несколько раз освидетельствовала содержимое холодильника, а потом сказала:

— Пап, пойдем в «Макара»? Там, конечно, сейчас уныло, но не унылее же, чем здесь?

Я, подумав, согласился. Мне сейчас тоже, пожалуй, тягостно наедине со своими мыслями. Я видел много мертвых людей. Достаточно, чтобы они превратились для меня в просто неприятное зрелище. Я видел, как люди умирают — иногда быстро, иногда сложно. Однажды человек умер, давая мне интервью — крупнокалиберная пуля снесла ему голову. Я еще держу перед ним диктофон, а говорить ему уже нечем. Через секунду мы — я и его безголовое тело — рушимся в окоп (я с перепугу, он под действием гравитации), но этот момент мне потом долго снился. Бум — и его мозги стекают по моей руке. Казалось бы, что мне до смерти почти незнакомой девочки? И все же, отчего-то стоит перед глазами ее мертвое лицо.

В «Макаре» удивительно обычно. Как будто не улетела сегодня невидимым дымом в небо одна из них. Дети сидят, играя в свою настольную игру, выложив перед собой смарты. На этот раз я подглядел через Клюсино плечо — на экранах сменяется нечто вроде карт Таро.

— Не запру я новых две́рей дубовы́х,

Не задвину стекольча́тых око́ленок, — начала Клюся, остановив касанием картинку.

На экране этакая модерновая молодежная Смерть — в коротком, до середины красивого бедра балахоне, с отличной фигурой и в модном капюшончике. В руке помесь косы с фэнтезийной алебардой.

— У ворот да не поставлю приворотчиков,

У дубовых дверей да сторожа́телей, — подхватила девочка из угла.

Что на экране ее смарта, мне не видно.

— По крылечку ли придет молодой женой,

По новым ли сеня́м да красной девушкой, — продолжил сдавленным голосом Виталик.

— Со синя моря ли при́дет голодная, — вторил голос с дивана.

— Со чиста ли поля холодная…

— Аль ка́ликой подойдет перехожею,

Потихо́шеньку, аки тать ночной.

— У дубовых дверей не стучалася,

У окошечка не давалася…

— По подоко́нью не столыпа́лася,

Отворить-пустить не просилася…

Речитатив, мерный и ритмичный, шел не по порядку, а в непонятной мне последовательности. Дети касались экрана, произносили свое двустишие, и замолкали, напряженно глядя в смарт.

— Мы поставим ей сто́лы дубовые,

Мы постелим скате́рти тонкобраные…

— Положи́м ей вилки золоченые,

Наточи́м востры ножички булатные…

Очередь по непонятному алгоритму снова перешла Клюсе.

— Посади́м ее на стульица кленовые,

Гость последнюю, доброжданную… — девушка тапнула по картинке, закрыв ее от меня рукой.

— Подадим ей на стол, то, что ест она,

То, что вкусно ей, то, что лакомо… — откликнулся подросток у камина.

— Но не ест она е́ствушек сахарных,

Не берет пития́ медвяного…

— Не желает вина черемного,

Не снидает хлеба печеного…

— Нашей госте сладка только жизнь моя,

Молодая жизнь, кровь горячая… — Виталик проговорил свою реплику совсем упавшим голосом.

— Уложу я себя на широкий стол,

Славный корм для этой нена́сыти… — опять Клюся.

— Не на блюдо лягу серебря́нное,

А в домо́вину во сосновую… — ход перешел Виталику. В его голосе послышались нотки паники.

— Шитым саваном я накроюся,

Уберу волосья под вышит плат… — и снова Клюся.

— Закажу себе тризну,

Приглашу друзей… — Виталик, став бледнее бумаги, торопливо тапнул по экрану, передавая ход.

Оставшись почему-то в игре вдвоем, они смотрели друг на друга через стол так, что, казалось, воздух между ними то ли вспыхнет, то ли замерзнет.

— Пусть составят моей госте компанию,

Выпьют с ней на круг зелена вина… — сказав свою реплику, Клюся не коснулась экрана, а накрыла его ладонью, прижав так, что скрипнул стол.

— Поклоня́тся ей, молча встав вокруг,

Не прося того, что не может дать… — девушка говорила торопливо, как будто боясь не успеть.

— Нет для гости моей ни добра, ни зла,

Нет ни слез для вас, ни веселья ей.

То за мной пришла, за собой ведет,

Гость последняя и подружка — Смерть!

Клюся резко замолчала, подавшись вперед и глядя прямо в глаза Виталику. Под ее рукой отчетливо хрустнуло.

— Клюся… — растерянно начал он.

— Заткнись, — зло оборвала его девушка, — придурок. Черт, руку из-за тебя рассадила…

Она подняла к свету ладонь, из которой торчали осколки раздавленного стекла от экрана смарта. На них быстро набухали капли крови.

— А ну, пойдем… — твердо взял ее за локоть я. — Надо вытащить стекла и перевязать.

— У меня в комнате есть аптечка, — сказала она тихо. — Я сама.

— Нет уж, я тебя доведу. Подставь вторую руку, чтобы на пол не капать.

— Не могу… — Клюся бледнела, ноги у нее подкашивались, — не выношу вида крови. Так глупо…

— Бывает, — я вел ее, твердо держа за руку. — Только не падай сейчас в обморок, ладно? Отвернись и не смотри на руку.

Я подставил свою ладонь ковшиком под ее, и туда падали теплые капли крови. Так и довел девушку, сосредоточенно глядящую в потолок, до ее комнаты, толкнул дверь плечом, усадил на кровать.

— Аптечка в шкафу, — сказала она.

— Черт, куда же ее… — я стоял как дурак с полной ладонью крови.

— Ой, зачем же я посмотрела… — слабеющим голосом сказала Клюся. — Вон, в чашку, что ли, вылей… Я потом в туалет вынесу.

Я вытаскивал осколки стекла из ладони маникюрными щипчиками, промакивая кровь скомканным бинтом и промывая ранки перекисью. Девушка зажмурилась и откинула голову на стену.

— Долго там еще?

— Нет. Просто мелкие очень, боюсь пропустить.

— А правда, что такой осколок может попасть в кровь, дойти до сердца и тогда умрешь?

— Вранье.

— Откуда ты знаешь, ты же не врач?

— Прошел курсы военно-полевых парамедиков. Военкорам рекомендовано. Не настоящий врач, но насчет осколков и кровотока в курсе.

— Да ты крутой, — сказала Клюся со смешком, — настоящий мачо.

— Хреначо… Ножницы есть? Бинт обрезать?

— Нет.

— Ладно, сейчас…

Я достал из кармана «викторинокс» и, придерживая одной рукой бинт, второй попытался открыть…

— Черт!

— Что?

— Теперь тебе глаза лучше совсем не открывать, — сказал я с досадой, глядя на рассеченную ладонь.

Привычка точить ножи до бритвенной остроты, мать ее.

Слив из ладони свою кровь в чашку, начал прилаживаться с бинтом — собственную ладонь бинтовать категорически неудобно, особенно левой.

— Давай помогу, мне уже легче, — Клюся придержала бинт, и я наскоро перемотал руку. Ерунда, заживет.

— Вот тебе и крутой мачо, — неловко улыбнулся я ей. — Бывает же… Не болит?

— Почти нет. Свербит немного и тянет.

— Нормально. Так и должно быть.

— Спасибо.

— Не за что. Это мой парамедицинский долг.

Я подвинул Клюсю и уселся на кровать рядом, откинувшись на стену. Идти в гостиную не хотелось. Пусть дочка там с Виталиком глазки спокойно друг другу построят.

— Много практики было? — спросила она.

— Почти нет, — признался я, — сейчас на войне либо «фигня, царапина», либо сразу «медицина бессильна». Умные боеприпасы и вот это все.

— Ну хоть кто-то там умный…

— После того, как я уволился, одни боеприпасы и остались, факт.

— Скромный какой!

— Не то слово… Слушай, а что это за игра такая у вас?

— Не спрашивай.

— Почему?

— Просто не спрашивай, — я бедром почувствовал, как она напряглась, сидя рядом, — не надо оно тебе.

— Ну не надо и не надо… Эй, что ты делаешь?

Клюся внезапно схватила со стола чашку и, зажмурившись, сделала из нее глоток.

— Сдурела?

— Мы с тобой смешали кровь! — сказала она, со странным смешком. — Теперь ты.

— Вот еще…

— Глотни, пожалуйста! Ну что тебе стоит! — она так это сказала, что я поддался атмосфере абсурда и одним глотком выпил остаток. Там и было-то чуть…

Солоно, как всегда. Я бывший боксер, для меня нет ничего необычного во вкусе крови. А вот в том, как впилась в мои губы внезапным поцелуем Клюся, элемент неожиданности присутствовал. Я малодушно позволил себе насладиться моментом — пару секунд, не больше, — и отстранил ее. Впрочем, она и сама прекратила.

— Поцелуй кровного братства! — засмеялась девушка нервно и странно. — Теперь мы самая близкая родня друг другу, понимаешь? Ближе, чем брат и сестра, ближе, чем муж и жена!

Ох уж мне эти подростковые экзальтации.

— И что это значит?

— Ничего… почти.

— И все же?

Клюся замялась, отвела глаза. Ну вот, я так и думал, что неспроста это все. Почти через силу выдавила из себя:

— Ты же ходил сегодня… К Кате?

— Да. Мне показалось правильным проститься, раз уж все остальные…

— Я не смогла, — вздохнула Клюся, — собиралась, извелась вся… Но так и не смогла… посмотреть на нее. Еще раз.

— Ничего страшного.

— Я тебя попрошу об одном. Приди так же ко мне? Пожалуйста! Не оставляй меня в этот момент одну.

— Ты о чем… — но она меня не слушала. Повернулась ко мне, схватила за плечи, приблизила лицо и зашептала зло и горячо:

— Никто же не придет, никто! А я не хочу, чтобы меня Сумерла в печь провожала, понимаешь? Не хочу Сумерлу!

— Ну, не хочешь — и не надо, — ответил я растерянно, — говна-то…

— Ты мне теперь самый близкий, и ты смелый, не побоишься прийти. Придешь? Скажи, придешь же?

— Эй, барышня, — сказал я, — тебе восемнадцать, помнишь? У тебя больше шансов быть на моих похоронах, чем у меня на твоих. Но, если лет через восемьдесят-девяносто, я еще вспомню кто ты такая, как тебя зовут, а главное — как зовут меня, то, честное слово, приковыляю на своих ходунках, кряхтя и пукая, проводить тебя в последний путь. Обещаю.

— Тьфу, дурак! — резко отстранилась Клюся. — Ничего ты не понял.

Впрочем, продавленная кроватная сетка не позволила ей отсесть, и она снова прислонилась к моему плечу.

— Даже и не знаю, — печально сказал я, — почему я ничего не понял? Может быть, потому что мне никто ни хрена не объясняет? Да ну, нет, не может быть, бред какой-то… Должно быть и правда — дурак малоумный.

— Не обижайся, — вздохнула девушка, — но правильно тебе не говорят. И я не скажу. Но помни — ты обещал. Когда бы это не случилось, хоть завтра.

— Эй, — забеспокоился я, — ты не задумала никакой глупости?

— Я ее уже сделала. Вон, даже рука порезана теперь. И смарта нет. Как я играть-то буду?

— Давай я тебе куплю?

— С какой это стати? — ощетинилась Клюся. — Я тебе не любовница!

— Ты мне самый близкий родственник, только что сама говорила. Ну и кобольд мой без твоего заскучает. Они, по-моему, отлично спелись.

— Черт, поймал. Ладно. Но только я тебе деньги потом отдам, как смогу. И только попробуй отказаться!

— Я? От денег? Да нибожемой! Я чудовищно корыстный.

— Врешь, — засмеялась девушка, — ну да ладно. Пойдем вниз, а то там опять черт-те чего насочиняют про нас со скуки.

— У тебя кровь в уголке рта, — тихо сказала мне дочка. — Ты ее что, грыз?

— Порезался, зубами затягивал бинт, — сказал я правду, но не всю.

— У вас с Клюсей правда ничего нет?

— Ничего такого, что было бы стыдно рассказать дочери.

— Даже не знаю, хорошо это или плохо… — сказала она задумчиво и вернулась к своему Виталику.

Этот мелкий засранец так осмелел, что почти обнимает ее за плечи, делая вид, что просто положил руку на спинку дивана. Это при живом-то отце! Может, пугануть его легонько? Ладно, не сегодня. И так день дурацкий донельзя.

Ближе к вечеру пришла Лайса. Снова бодрая, пахнущая вином и мужчиной, но практически трезвая. И все же, все же… Что-то изменилось в том, как она на меня смотрит и как говорит. Не знаю, что именно. Может, я ее чем-то обидел? Тазик, например, без поклона подал? Черт их поймет, женщин.

У полисвумен появились новые идеи насчет Бабая, и она пришла ангажировать меня на завтра. Какие идеи и почему нельзя было договориться вечером дома, она не сказала. Идей насчет Марты у нее, что характерно, не появилось, и, когда я заговорил об этом, она как-то резко свернула беседу, как будто тема ей неприятна. Переживает, что ничем мне не помогла? Не пойму.

Дрогнул в кармане вибровызов. Я достал смарт и отошел в сторонку. Марта появилась в сети. Ее смарт включен и находится неподалеку, буквально в двух кварталах. Первым порывом было написать: «Ты где?», но, подумав, решил, что спугну. Оценивающе посмотрел на Лайсу и решил, что ну ее к черту. Сам схожу, раз ей это так мимо желания.

— Слушай, — сказал я ей, — мне надо отбежать ненадолго по делам. Отведешь дочку домой через полчасика? Не хочу, чтобы она одна таскалась.

— Да, конечно, — как будто даже обрадовалась полисвумен, — отведу. Иди спокойно.

Может, мы ей уже надоели и пора съезжать? У нее вон личная жизнь завелась. Может, она хочет дома разнуздано ей предаваться, а тут мы такие. Наверное, пора в гостиницу под каким-нибудь благовидным предлогом вернуться.

Предупредил Настю, увлеченную разговором с Виталиком и отреагировавшую рассеянно:

— Да, да, пап, конечно… — головы не повернув.

Я профилактически сделал Страшное Родительское Лицо в адрес Виталика, но он, кажется, не заметил. Надо еще потренироваться в суровости мимики. Расслабились, понимаешь.

На улице, как всегда, дождь, но уже начало темнеть, а значит есть шанс, что он кончится. Кажется, от вечной сырости на мне скоро вырастут грибы. Улицы пусты — провинция. Тут нет вечерней жизни, а между дневной и ночной пауза. Два проезда влево, один вправо — заблудиться негде. Старенький трехэтажный многоквартирник на два подъезда. На лестнице тихо, темно, пахнет сырой штукатуркой и котиками. Второй этаж. Дверь приоткрыта — меня ждут?

К черту. Все равно ведь войду. Я тупой, но упорный.

Квартира выглядит давно заброшенной — пыль, спертый воздух. На вешалке в прихожей какие-то обноски, облезлые драные обои в коридоре. Марты тут нет и никогда не было, это я уже понял. Ей тут не пахнет. Пахнет землей и сыростью, плесенью и смертью. Odeur de Жижецк. И немножко мужским дерзким одеколоном. Такие выбирают уверенные в себе сердцееды, молодые и беспринципные. Таким пахнет вечерами от Лайсы.

Забавненько.

Смарт лежит на столе в спальне. Веселенький оранжевый чехольчик, который натянула на недорогую модель Марта. Я огляделся — раскладной диван-книжка, вывернутые наружу ящики письменного стола, распотрошенный шкаф, завернутый к углу комнаты ковер. Там, где он лежал, большое черное пятно впитавшейся в паркет жидкости. Догадываюсь какой. Знакомая картина. Вот откуда этот неприятный запашок давней дурной смерти. Ну что же, Бабай, я пришел в твою ловушку. Где ты? Пора.

Внизу скрипнула подъездная дверь. Ну, иди сюда, посмотрим, что ты можешь, кроме как письма писать. Сунул в карман Мартин смарт и пошел к выходу. Наверное, можно было бы попробовать смыться через окно, второй этаж… Но какого черта? Мне надоело тыкаться вслепую.

По лестнице топали медленно и неритмично, причем не одна пара ног. Казалось, что поднимается пьяная, с заплетающимися ногами, компания. Это что, я зря себя накрутил, нагнал в кровь адреналина? Это не по мою душу? Но запах… Сырая земля, болото, тина, гнилое дерево, старый тлен. Как их там Фигля назвала? «Покляпые»? Не знаю, что это значит, но отлично к ним подходит.

Неловко ступая по ступеням старой лестницы, снизу поднимались копачи из Могильников. Четверо… Или больше, отсюда не видно. Сам, значит, не пришел? Или ждет свой очереди? Или это вообще не он? Да какая теперь разница… На, получи!

Их оказалось все-таки пятеро. Я удачно свалил первых двух, жестко работая ногами в голову за счет преимущества по высоте. Они завалились вниз, ссыпавшись на промежуточную площадку, и я уже было вычеркнул их из числа противников. Оказалось — рано. Крепость на удар у них необычайная: пока я пытался отправить вслед за ними пару следующих, эти уже встали и полезли снова. Пятый, самый худой и унылый, встал пролетом ниже и не спешил на раздачу. Возможно потому, что у него руки были заняты каким-то свернутым мешком.

Наверное в первый раз за всю историю моих боев, как на ринге так и без, ситуация оказалась патовой. Покляпые упорно поднимались по лестнице, пытаясь сократить дистанцию, я сшибал их вниз, но они поднимались и лезли снова. Они оказались неуклюжими — валились от любого удара, но крайне упорными и чертовски сильными. Когда один из них ухитрился схватить меня за рукав куртки, я еле вырвался, оставив ему на память кусок прочной ткани. Удары, от которых я бы надолго ушел в нокаут, их только опрокидывали. Поняв, что меня просто измотают и завалят массой, я сказал: «Да и черт с вами!» и перепрыгнул через поручни, приземлившись пролетом ниже. Оказавшись перед пятым, так и не принявшим участие в драке «покляпым», я уже хотел профилактически отоварить его напоследок, но он сделал шаг назад, как бы показывая, что не собирается меня задерживать. Я сообразил, что встречал его под землей. Один из тех, кто нес тело. И уже выбегая из подъезда на улицу, понял, почему его лицо показалось мне тогда знакомым. Это Андрей Девицкий, убитый Бабаем фиктор. Я его на ролике с планшета видел. Размышлять, как такое возможно, не стал — есть время работать головой и время работать ногами. Сейчас как раз второй случай.

На улице кончился дождь и вышла Луна, такая огромная и красная, как будто вот-вот рухнет на этот чертов город, зацепившись за колокольню старой пожарки. Одному мне кажется, что нынешнее полнолуние как-то подзатянулось?

— Нетта, маршрут до дома Лайсы. Нетта? Эй, вирп, ты где?

Часы не откликнулись привычным толчком вибры. Я вытащил смарт — он равнодушно показал «нет сети». Навигатор не вызывался даже через меню, Нетта не появлялась. Ничего, тут два квартала до «Макара», и я отлично помню дорогу. Может быть, там даже Лайса с Настей еще не ушли, времени-то всего ничего прошло.

Заблудиться было негде, но я сумел. Уже второй поворот вывел меня вместо прямого проезда в какой-то косой переулок, имеющий такой вид, будто тут ничего не менялось со времен Велесовой Книги примерно. Во всяком случае, электрических фонарей нет, и окна не светятся. Пока я крутил головой, пытаясь понять, как я ухитрился свернуть не туда там, где вообще нет вариантов свернуть неправильно, сзади послышались шаркающие шаги нескольких пар ног. Эти ребята не особо шустрые, но, похоже, упорные. Ладно, меня устроит любая широкая улица с электрическим освещением и уверенной связью. Вызвоню Лайсу, пусть шлет наряд полиции меня спасать. Будет немного неловко, но законопослушно и граждански правосознательно. Менее предосудительно, чем лупить их ногами по каменным физиономиям. И, будем надеяться, более эффективно.

Метров через сто я понял, что решение было неверным. Переулок не собирался заканчиваться или выводить в цивилизованные места. Он шел, загибаясь, куда-то с уклоном вниз, и свернуть из него было некуда. Сзади сопели и топали, я трусил вперед небыстрой рысью бегуна от инфаркта, берег силы и дыхание, на случай… Да, вот на этот самый случай, да.

Две таких же косых и приземистых, пахнущих разрытой могилой фигуры отделились от стены впереди, и я резко ускорился, набирая инерцию. Этому трюку меня научил один бывший рестлер. Боевая применимость его ничтожна, но публике страшно нравится. Рестлинг вообще ближе к цирку, чем к ММА, если кто не знал. Я сделал вид, что хочу проскочить у левой стены, и, когда покляпые качнулись туда, резко сменил направление, кинувшись с разбегу вправо. Со стороны кажется, что боец сейчас со всего маху убьется об стену, публика замирает, но…

Я эффектно, используя инерцию своих девяноста кило, невысоко взбежал по стене в стиле ниндзя и, описав дугу, оказался за спиной нападающих. Балет, я же говорю. Но, если противник к такому не готов, то работает. А теперь ходу. Где-то же кончится эта узкая кишка между глухих темных домов?

Переулок вывел меня на пустую темную площадь, освещенную только безумной багровой луной. У них тут что, везде свет отключили? Полный городской локаут? Казалось бы, небольшой городишко, но этого места я раньше не видел. Уж такую здоровенную фактурную площадь я бы точно запомнил. И памятник. Особенно памятник. Не знаю, что хотел сказать своим творением скульптор, но я бы для начала связал ему руки. Длинными рукавами за спиной. Ему, и тому, кто разрешил такое поставить на городской площади. Больше всего это похоже на изуродованный череп размером с микролитражку, прободенный в произвольных ракурсах разнообразными острыми предметами причудливых очертаний. Торчащие вверху загнутые гофрированные шланги придавали ему еще и неприятное анатомическое сходство с неаккуратно выдранным из грудной клетки сердцем. В красноватом свете луны казалось, что с него стекает кровь, хотя это на самом деле нечто вроде фонтана. Уродливое сооружение стоит в центре круглой чаши бассейна, и вода, пульсирующими толчками текущая по поверхности, с тихим шелестом стекает туда. Пьяный кошмар патологоанатома, а не скульптурное сооружение.

Я растерялся, не зная, куда податься — с площади расходятся лучами улицы, а я понятия не имею, в какую сторону мне надо. Совершенно потерял направление. Смарт по-прежнему не ловит сеть, не видит спутники, не грузит карту. Нетта не отзывается. Вот вам и все эти современные технологии. Полный карман вычислительных мощностей, а направление хоть по звездам определяй.

Не дожидаясь, пока за мной притопают отставшие преследователи, рванул по улице налево, в надежде, что улица выведет меня назад, к электрическому свету и сотовой связи. Черта с два. Не знаю, где все эти пустые темные кварталы прячутся днем, но в свете луны они выглядят бесконечными. В конце концов я оказался в узком переулке между каких-то каменных склепов. Свернул направо, потом еще направо, что, по идее должно было вывести меня назад — но не вывело. Скорее завело.

Окраина болота под багровой луной смотрится совершенно безумно, как марсианский какой-то пейзаж, буро-красный, цвета запекшейся крови. Фрр-шшурх! — Над головой, так низко, что едва не коснулись крыльями волос, пронеслись большие черные птицы. Не удивлюсь, найдя поутру в башке седину. На болотах в свете луны что-то двигалось, суетливо и хаотично, и я решил не выяснять, что именно. Развернулся и пошел прочь. Ведь, если я жопой к болотам, то лицом к центру города, верно?

А вот хрен там. И вроде шел прямо, никуда не сворачивая, и улица не такая уж кривая, а все равно вышел опять на край болота. Такое ощущение, что я брожу не первый час и уже должно светать — но нет, на часах по-прежнему полночь с копейками. То ли электроника окончательно зависла, то ли у меня что-то с чувством времени случилось.

С болот ко мне, быстро и хаотично двигаясь, приближались темные верткие фигуры. За ними, как будто преследуя, наползал плотный, розовый от луны туман. Эх, надо было у Клюси бейсбольную биту попросить. У нее, наверное, еще есть. Как-то вдруг ощутил в себе внезапную страсть к бейсболу, с чего бы это?

Я отошел к темному углу, образованному двумя зданиями, но пробежавшие мимо дети не обратили на меня никакого внимания. Они неслись как безумные, в свете луны казалось, что их глаза светятся, а лица, наоборот, темны. Не раздумывая, рванул за ними — хотя бы кто-то здесь знает, куда надо двигаться, а не стоит, тупо пялясь вдаль.

Бежали они так быстро и целеустремленно, что я, к стыду своему, вскоре отстал. Откуда в них столько энергии? Мчались так, как будто от этого зависит их жизнь, но при этом не по прямой, а шарахаясь вправо-влево и подпрыгивая на бегу. Нелепое, странное зрелище. Но, когда я выбежал за ними обратно на площадь с краниокардиальным фонтаном, они уже окружили парочку, стоящую возле его невысокой ограды.

Ничего не делали, просто стояли и смотрели. На Ивана, с лицом немного безумным, но очень решительным, и на мою дочь Настю, которую он удерживает профессиональным захватом, одной рукой. В другой руке у него кривой неприятный нож, приставленный к тонкой шее.

— Я выпущу туда ее кровь! — с вызовом говорит Иван стоящей перед ним Сумерле и наклоняет Настю над бассейном фонтана, запрокидывая ее голову назад. Лицо дочери в лунном свете бледное и совершенное, как у мраморной статуи. На нем нет испуга. — Отгони своих щенков!

— Они не тронут тебя, странь, — говорит Сумерла, пока я, стараясь держаться у Ивана за спиной, тихо шаг за шагом приближаюсь. — Ты правильно боишься, да не тех.

— Без тебя разберусь, нейка! Мне нужен твой хозяин!

— Не дорос ты, странь, до балия нашего. Кто он — и кто ты?

— Плевать. Не на меня смотри, нейка, а на тех, кто меня послал. Вы с кем связались? Вам разве для них детей отдали?

Я не слушал их разговор и не вникал, я изо всех сил старался правильно, перекатом с пятки на носок, ставить ноги. Так, если верить знакомому разведчику из ССО, шаги не слышны. Я видел только натянувшуюся кожу на шее дочери и кривой нож возле нее. И еще затылок своего бывшего приятеля. Если ударить сильно и точно, то мозги в его башке взболтнутся, как в блендере, и он вырубится раньше, чем сможет двинуть ножом. У меня только один шанс, но я не промахнусь. А потом он очень сильно пожалеет, что посмел коснуться моей дочери. И плевать на последствия.

— Меньшая кровь, — отвечала меж тем Сумерла, — лучше эти, чем другие.

— Спорить еще с тобой…

— Не побоишься грех на душу взять? — спросила карлица. — Дитя невинное зарезать?

— Ты не хуже меня знаешь, что это за дитя.

— Ой ли?

— Не играй со мной, нейка! У меня рука не дрогнет!

— Не выйдет к тебе балий. Хоть ты всех их тут зарежь.

Сумерла прекрасно меня видела, но даже глазом не моргнула, когда я подошел на расстояние удара.

Под ботинком хрупнул камешек, он начал поворачивать голову, и я ударил. Всем весом, «на пробой», начисто отбив незащищенную перчаткой руку об затылочную кость. Удар вышел неидеальным, чуть смазанным, но Иван «поплыл», заваливаясь на землю и выпуская Настю. Дочка молча, почти без всплеска, обрушилась в темную воду, а я добавил ему в голову с ноги. Не, сука, теперь ты больницей не отделаешься!

— Утопнет твоя! — вороном каркнула Сумерла.

Я обернулся — по воде расходились круги. Я был уверен, что, упав в мелкую чашу фонтана, Настя придет в себя и встанет, но она осталась под водой.

Мелкую? Прыгнув за дочкой в круглый водоем, я обнаружил, что не достаю до дна. Кто же делает фонтаны такой глубины? А если в него дети упадут? Я набрал воздуха в грудь и нырнул, изо всех сил запихивая себя сильными гребками под воду. Луна неплохо подсвечивает прозрачную зеленоватую бездну, и я вижу внизу под собой уходящий вниз силуэт с белым пятном лица. Да какая же тут глубина? И чем дальше я погружался, тем отчетливее просматривался какой-то нижний подводный свет, идущий откуда-то со дна. В нем я видел безмятежно тонущую дочь.

Не знаю, как глубоко нырнул, но вынырнул буквально чудом, с темнотой в глазах и рвущимися легкими. Последним сверхусилием вскинул Настю животом на бортик фонтана и повис рядом. Она закашлялась, изо рта потекла вода. Я, с трудом подтянувшись, вылез, обтекая. Иван в этот момент завозился, поднимаясь. Ничего, сейчас, дай отдышаться… Он посмотрел мне в глаза и даже в неверном свете луны прочитал в них что-то для себя важное. Настолько, что, встав на ноги, начал медленно отступать спиной к краю площади.

Я вытащил дочь и положил на землю. Она нормально дышит, значит — оклемается. А вот мой бывший приятель дышит напрасно. Я пошел за ним, хотя ноги еще как ватные, и руки дрожат. Перекупался. Но надо доводить до конца начатое, иначе потом придется все время оглядываться. Один только вопрос…

— Где Марта? — спросил я хрипло, еле расслышав сам себя. Прокашлялся, спросил снова. — Марту куда дел, обмудок? Нет, стой!

Иван развернулся и бросился бежать. Башку я ему все-таки прилично сотряс, мотало его здорово, но и я не в лучшей форме после заплыва. Гонка двух инвалидов. Я молчал, берег дыхание, он тоже — так что бежали молча, громко топая (он) и шлепая мокрыми кроссовками (я). Кроссовки меня и подвели — размокшая обувь разболталась, провернулась на ноге и я, поскользнувшись, навернулся на дорогу, сбив колено, руку и то ли подвывихнув, то ли потянув щиколотку. Теперь я мог только ковылять, ругаясь, а Иван стремительно удалялся, унося с собой сведения о местонахождении Марты. За ним, слетая с крыш, собирались в стаю черные птицы.

— Стой, мудак! — закричал я вслед, предчувствуя недоброе. — Да стой ты, хуже будет!

Он меня то ли не слышал, то ли не верил. А зря. Птиц становилось все больше и они, громко хлопая крыльями, начали пикировать на него сверху. Первая просто взъерошила волосы, он отмахнулся от нее не глядя, вторая зацепила крылом, заставив сбиться с шага, а третья, видимо, больно долбанула клювом уже пострадавший сегодня затылок. Во всяком случае, он вскрикнул и наддал, ускоряясь. Я из последних сил ковылял за ним, подвывая от боли в ноге. Иван, не разбирая дороги, бежал вглубь болот, а за ним тянулся густеющий шлейф из черных птиц. Вскоре они скрылись в наползающем тумане, а я похромал обратно.

«Навьи — это птицы на злых ветрах», — известили меня Мироздание и шизофрения вычурным шрифтом на кирпичной стене.

Луна скрылась, заморосил дождик, но я уже не мог стать мокрее. Настя тоже. Сидит, прислонившись к бортику фонтана, глаза закрыты. Я, присев, подхватил ее на плечо и, крякнув, поднял. Да, подросла девочка. В десять лет таскал как пушинку. И куда нам теперь?

— Маржак! — повелительно сказала смотрящая на нас Сумерла. — Отведи его.

Толпы резвых местных детишек уже не было, а вот здоровенный худой телохранитель карлицы тут как тут. Он потянулся взять у меня Настю, но я угрожающе сказал:

— Руки повыдергиваю!

Он не настаивал, просто повернулся и пошел, размашистой корявой походкой рассохшегося буратино. Я даже не удивился, когда через три поворота оказался возле Лайсиного дома. Дождь уже поливал вовсю, дело было к утру, и я из последних сил поднялся с Настей по лестнице. Кроссовок пришлось разрезать — так опухла нога. Ничего, к травмам мне не привыкать. Зафиксирую чем-нибудь, пройдет. Но сначала Настя. Раздел, обтер полотенцем, замотал в теплый халат. Вот так хорошо.

— Ты как?

— Жуткая слабость, — сказала она еле слышно. — Не могу пошевелиться.

— Вот и не шевелись. Сейчас горячего сладкого чаю тебе сделаю.

— С печеником?

— С печеником.

— Спасибо, пап. Ты самый лучший.

— Ну, выбирать тебе не приходится.

Собрал с пола мокрое и понес в ванную. Там, в полной остывшей уже воды ванне лежала Лайса.

Я почему-то в первую секунду решил, что она мертвая. Как-то она так лежала… Голая, скрестив руки на груди, глядя остановившимся взглядом в потолок. Волосы плывут черной медузой вокруг головы, над водой только лицо, в пупке стальная горошина пирсинга, над лобком та самая татуировка. Не обманули сны.

Я остановился, не зная, что делать, но она моргнула, и я понял, что жива. Хотя небольшой острый ножик рядом мне не понравился.

— Не смогла, — сказала она равнодушно и тихо. — Хотела, но не смогла.

— Ну офигеть был бы сюрприз, — ответил я без сочувствия. — Но так тоже ничего. Ты лежи, лежи, я просто вещи принес в стирку. Не буду тебе мешать. Ножик подать? Кстати, разве тебе не полагается стреляться из табельного? Ты же офицер.

— Я не знала, что ему нужна девочка. Он обещал, что вернет тебе жену, и вы просто уедете.

— И ты поверила?

— Не совсем, — призналась она. — Но он обещал, что мы тоже уедем. Вместе. Мне так осточертел этот город.

— Это вряд ли, — сказал я, припомнив, как исчез в тумане преследуемый птицами Иван.

— Я поняла. Я сразу это поняла, когда вернулась и увидела, что Насти нет. Меня вызвали в управление, а он сказал, что все уже сделано, он отведет ее домой. Оказалось, что в управление меня не вызывали, какой-то глюк системы, я поехала домой, а ее нет, и Иван не отзывается. И я все поняла.

— Какая сообразительная, — хмыкнул я.

Я уже не злился на нее. Тяжело злиться на женщину, которая лежит перед тобой голой. Но и сочувствия к ее пиздостраданиям не испытывал ни малейшего.

— За такое не просят прощения. Я не знаю, как с этим жить дальше, — сказала она жалобно.

Я не растрогался и не сжал ее в объятиях. Во-первых, она голая и мокрая, а во-вторых, из-за нее я снова лишился жены и чуть было не лишился дочери.

— Поплачешь, погорюешь, да и заживешь себе. Ты не первая, кого мужик использовал и кинул, — ответил я равнодушно. — Если ножик тебе больше не нужен, то лучше вылезай, а то вода остыла. Простудишься еще.

И похромал Насте чай делать. Горячий и сладкий. С печеником.

Выглянув в окно, ознакомился с актуальной назаборной сентенцией: «В жизни может случиться что угодно. В том числе и ничего».

И не поспоришь ведь.

Увидев за столиком небольшого, но пафосного ресторана мадам Мерде, я ничуть даже не удивился. Похоже, мое начальство оказывает ей протекцию.

— В кабинет, — бросила Элина фрачному метрдотелю и пригласила жестом мадам.

Мы прошли в небольшую переговорную, где расположились за круглым деревянным столом, дорогим даже на вид.

— Это традиционное место встреч, — пояснила девушка, — здесь мы обсуждаем игровые политики. И первый вопрос, который мне хотелось бы прояснить, — чем вызвано ваше решение о передаче игровых ресурсов из сложившегося центра силы в альтернативный?

— Какого черта ты раскручиваешь своего дворфа, фиктор? Кто он вообще? — перевела мадам Мерде. — Чем я тебе нехороша?

— Кларисса! — покачала головой Элина. — Не надо давить на нашего друга. Мы собрались, чтобы обсудить всё спокойно.

Мадам фыркнула и, достав из кармана своей стимпанковой жилетки длинный мундштук и сигарету, закурила, щелкнув массивной бензиновой зажигалкой. Я невольно залюбовался — прекрасный, в чем-то даже совершенный, образ. Неудивительно, что Элина переживает за такого колоритного персонажа. Люди дизайнили, программировали, старались, а тут я такой. Взял и слил ресурсы какому-то типовому дворфу-трактирщику, рядовой, по сути, неписи.

— Для начала хочу отметить, — попер во встречную атаку я, — что никаких служебных инструкций при вступлении в должность я не получал. И потому указывать, что я что-то сделал не так — некорректно. Как говорят у журналистов: «Без ТЗ — результат ХЗ».

— Ну что вы, Антон! — подняла руки в защитном жесте Элина. Соски едва не прорвали ткань, я аж вздрогнул. — Вы неправильно поняли! Никто не утверждает, что вы поступили неправильно!

Мадам Мерде опять фыркнула и выпустила клуб дыма в потолок, показывая, что у нее имеется на сей счет другое мнение.

— Мы хотим лишь убедиться, что это взвешенное, обдуманное решение, а не… импульсивный жест, вызванный недопониманием обстановки. Если вы просто не разобрались, что вполне понятно в самом начале вашей трудовой деятельности, еще не поздно отыграть все назад! Это не составит ущерба для вашей профессиональной репутации!

— Видите ли, Элина, — продолжил я твердо, — любую историю создает конфликт в сюжете. Нет конфликта — нет истории. Нет истории — нет игры. Выстроенная нашей общей знакомой криминальная вертикаль жестко структурировала местный социум, то есть, переводя на игровую терминологию, аккумулировала все вычислительные ресурсы в одной точке и села на эту точку задницей.

Я указал на упомянутую задницу. Обтягивающая ее юбка подчеркивала гармонию форм. Владелица задницы возмущено замахала сигаретой в мундштуке:

— Какого черта, Элька? Ты сказала, мы договоримся!

— Кларисса, я тебя умоляю, не лезь! — прикрикнула на нее Элина. — Продолжайте, Антон.

— Диверсификация центров силы, — ввернул умное слово я, — создает ситуацию нового равновесия, где ресурсы распределены по градиенту между двумя полюсами. При этом появляется целый комплекс квестогенерирующих ситуаций, потому что это вечный конфликт. Любой может выбрать себе сторону и вступить в борьбу, положив свою гирьку на чашу весов. Криминальная империя Мерде или объединение мелкого городского бизнеса против мафии? Давление сверху или революция снизу? Интрига, саспенс, вовлечение!

Я так увлекся, что не заметил, что мадам достала откуда-то стимпанковую лупару такого калибра, что в ее наряде спрятать ее просто некуда. Хотя что я, из инвентаря достала же. Увлекаюсь, забываю.

— Сейчас я его просто убью, — сказала она. — Потом пойду и убью этого дворфа. И больше никогда не буду слушать тебя, подружка. Давно надо было так сделать. Новое равновесие тебе? Вот тебе равновесие! Она вскинула свое оружие, наведя на меня толстенный ствол.

— Кларисса, прекрати! — воскликнула Элина. — Так дела не делаются!

— У вас не делаются. А у нас — еще как!

— Ты хочешь со мной поссориться? — нахмурилась Элина.

— Из-за этого ничтожества? Ты готова на ссору?

— Остынь и уйди. Мы с тобой это позже обсудим.

— Одни обсуждения! Разговоры! Переговоры! Ты стала совсем другой, Элька. Я все еще могу тебе доверять? Полностью, как раньше?

Теперь замысловатая пищаль смотрела уже в лоб блондинке, но та даже сиськами не повела.

— Всегда, Клэр. Поверь мне, так будет лучше.

— Черт с тобой.

Мадам убрала оружие и вышла, выражая недовольство каждым своим шагом.

— Извините, ее, Антон, — примирительно сказала Элина, — ее персонаж специфический. Приходится соответствовать.

— А как же, — хмыкнул я, — ноблесс оближ.

— Именно! Вы прекрасно все понимаете, вы настоящий профессионал!

С чего это она вдруг так подлизывается? Грудь сразу как будто на размер выросла. Интересно, она на самом деле такая, или наоборот замещает комплексы?

Но я так и не узнал, что Элине от меня запонадобилось, потому что наш тет-а-тет был беспардонно, но не без изящества нарушен.

Девица в кожаном облегающем костюме и полумаске возникла у нее за спиной как будто бы ниоткуда. Рога с прокачанным стеллсом, ишь как нарисовалась, — Элина не заметила ее, пока шеи не коснулся кривой острый нож.

— Ой, — сказала она, раскрыв широко глаза.

Мне сцена не понравилась. Кривой нож на женской шее — я слишком недавно это видел.

— Наконец-то ты здесь! — сказала эта самка ниндзя. — Я давно ждала.

— Ты кто?

— Ты убила его, лицемерная тварь.

Ого, какие страсти! Это что, квест такой?

— Не припоминаю такого эпизода, — почти спокойно ответила Элина. — Ты о ком?

Но глаза ее бегают, а руки подрагивают. Что она так нервничает, это же игра? Я как в некотором роде ее подчиненный должен что-то предпринять? Входит ли в мои служебные обязанности спасать ее от игровых персонажей?

— Алексей, предыдущий фиктор. Этого ты тоже планируешь принести в жертву? — она кивнула в мою сторону.

— Барышня, — сказал я примиряюще, — правды ради, убил его Бабай. Да и то, кажется, не до конца. Я мало что понимаю в происходящем, но этой блондинки там точно не стояло. Такие… Такую внешность кто-нибудь да заметил бы.

— Ты ничего не понял, фиктор, — пренебрежительно сказала девица-ниндзица.

— Вы сговорились, что ли? Все мне тычут в глаза тем, что я ничего не понимаю, но никто ни хрена не объясняет. Ну офигеть теперь.

— И что ты будешь делать? — слегка дрогнувшим голосом сказала Элина.

— Убью тебя. И если ты вернешься, убью снова. И снова. А потом найду способ добраться до тебя там. У меня много свободного времени теперь.

Я ждал продолжения этого драматического диалога — торга какого-нибудь, угроз, ответных угроз, уговоров… Чего-то положенного для сюжетных квестов. Но кончилось все банально, внезапно и неаппетитно. Ниндзяйка (я все еще в поиске подходящего феминитива) резко провела ножом по белому напряженному горлу Элины, и оттуда неаккуратным фонтаном ударила алая кровь, заливая стол и белую блузку. Очень, черт побери, натуралистично. Девушка захрипела, пуская пузыри рассеченной до позвоночника гортанью, глаза ее уставились на меня умоляюще, потом погасли, закатились, и она с неприятным хлюпаньем сползла со стула в кровавую лужу. Шестнадцать плюс, говорите, рейтинг игры? От такой кат-сцены и у взрослого мужика энурез может случиться.

— Что это сейчас было вообще? — спросил я растерянно.

— Легко сдохла, тварь, — с сожалением сообщила мне ниндзиха. — Не заслужила она такой легкой смерти. Но уж больно место людное.

— Ëрш твою налево…

— Пошли отсюда, пока кто-нибудь не пришел. Или ты хочешь остаться один над трупом и объяснять, что это не ты?

— Э… Не очень.

— Тогда пошли. Нам надо поговорить. Катя сказала, что ты нормальный, хотя и туповат.

— Катя? Ты знала Катю?

— Не болтай. Пошли.

Ниндзяша шагнула к стене, толкнула резную панель и открыла проход.

— Ну, чего ждем?

Забавненько.

— Меня зовут Герда, — представилась она чуть позже, когда мы по пыльному междустенку и каким-то подземным коридорам добрались до ее логова.

— Ты — вирп Алексея, — догадался я. — Он просил тебе помочь, если ты попросишь.

— Наконец-то догадался… — сварливо ответила она. — Может, и не такой тупой.

— Откуда ты знала Катю?

— Нет, — вздохнула Герда, — такой.

— Ну и ладно, — отчего-то вдруг обиделся я, — я в эти дела не напрашивался.

Черт, меня всерьез задела какая-то цифровая поссыкушка? Деградирую на глазах. Сделав над собой усилие, ощутил в руках геймпад и на голове очки. Я сижу сейчас в комнате, в квартире Лайсы. За стеной спит — или уже проснулась и алчет завтрака — моя дочь. Которую, к слову, чуть не зарезали и почти утопили вчера. И надо, черт побери, об этом помнить. Потому что только это важно.

Герда внимательно и насмешливо смотрит на мои потуги.

— Все, пришел в себя? Осознал, кто ты и где?

— Осознал, что ты тратишь мое рабочее время. Оплаченное, кстати, компанией, представительницу которой ты только что зарезала у меня на глазах.

— Ах, ну да, ты же фиктор, пуп игры! — обидно засмеялась кобольдесса. — Мой тоже так думал. И где он теперь? Застрял между явью, навью и правью-два-ноль.

— А причем тут Элина? — я вспомнил залитую алой кровью белую блузку.

— При всём! — решительно сказала Герда. — Это всё она! Этой твари всё мало!

— Какой-то бред, — сказал я, вздохнув.

Опять забыл, что я в игре. Вижу кобольда-ассасиночку и удивляюсь тому, что она несет какую-то чепухерь, а не тому, что вижу кобольда-ассасиночку. Выверты сознания.

— Так что тебе от меня надо, Герда?

— Показать тебе кое-что.

У нее небольшая довольно уютная подземная берложка, до которой надо добираться по узким запутанным коридорам. Диванчик, ковры, тусклые стимпанковские светильники с цветными стеклами, книги. Кто-то ведь рисовал эту локацию, так? Значит, она для чего-то нужна по сюжету? По какому? Хреновый я фиктор, плохо понимаю, как все работает.

Герда вывела меня через черный ход — понятное дело, у каждого уважающего себя ассасина должен быть черный ход. Или два. Или три. Мы спустились по узкой лесенке, оказавшись в чем-то вроде маленькой частной тюрьмы. Такой «тюремок». Вырубленные в камне ниши, отгороженные от прохода коваными железными решетками, толстые засовы, массивные замки. Моего умения «взлома» тут не хватит, а Нетта справилась бы, наверное. Куда ее унесло, когда она так нужна?

В одной из камер сидит на каменной скамье фиктор Алексей. Сидит, смотрит, не реагирует. Камера пустая, но, впрочем, есть и пить ему не надо, туалет без надобности, и простатит от сиденья на камне он не заработает.

— Привет, — сказал я, чтобы не молчать.

— Он не слышит. Или не понимает. Она убила его, там и тут. Это просто оболочка, скин.

— А замок зачем?

— Если открыть решетку, то он будет брести без цели и смысла, не останавливаясь. Достало его разыскивать и приводить обратно. Он и при жизни остановиться вовремя не умел.

— Я видел его буквально вчера. Он был странным, но скорее живым, чем нет.

— Это тоже оболочка. Скин. Или как там это у вас называется.

— Тело?

— Да. А его нет ни там, ни там.

— Роскошно. И что с этим можно сделать? Зачем-то ты ведь меня сюда привела.

— Убей его.

— В смысле?

— Его тело, там. Убивать скин бесполезно, я пробовала. Здесь он возрождается таким же пустым, а там не приходит в себя. Может, убить его там поможет?

— Отличное предложение. Я иногда мечтал убить кое-кого из коллег, но не так же буквально.

— Он мертвый, ему все равно.

— Юридически он живой, и не все равно будет полиции.

— Придумай что-нибудь. Катя говорит, ты не дурак. Туповатый, да, ни во что не врубаешься, но не дурак.

— Катя говорит? Как это?

— Забудь, ей уже ничем не поможешь. Ему — может быть. А я помогу тебе.

— Мне? Чем?

— Скажи, где твой вирп?

— Умотала куда-то, бестолочь.

— Так не бывает, — помотала головой Герда. — Она попала в беду.

— А что может случиться с вирпом?

— Здесь? Что угодно!

Забавненько.

— И что у тебя там?

VR-очки были бесцеремонно содраны с моей головы и водружены на изящный (в маму) носик Насти.

— Какие-то цветные пятна… Ничего не понимаю! И в это ты пялишься часами?

— Дочь моя, что ты творишь? Я вообще-то работаю.

— А я голодная! И в холодильнике ничего нет!

— Совсем нет или как обычно?

— Совсем! Мышь повесилась. Ты когда в последний раз в магазине был, кормилец?

— Э… не помню, — как-то в этой суете совсем не до продуктов было.

— Если я умру от голода, мы оба будем знать, кто виноват! И я буду являться тебе привидением в зеркале!

— Это будет даже мило, — не испугался я, — из тебя выйдет очень симпатичное привиденьице.

— Не, отец, правда! Адски жрать хочу! Никогда так не хотела. Особенно сладкого… Готова всосать в одно жало целый торт! Или два!

— Ладно, пойдем в кафе, — согласился я.

Встал и понял, что с «пойдем» есть определенные трудности. Нога болела как проклятая. Может, все-таки перелом? Сел обратно, задрал штанину — сизая и распухла.

— Ой, пап, что с ногой?

— Повредил вчера. Ничего страшного. Наверное.

— Выглядит не очень. Это когда ты меня вчера спасал?

— Да, что-то типа того.

— Я плохо помню. Все как в тумане. Подошел этот, как его… Ну, друг твой, из качалки.

— Это не качалка, и он мне не друг.

— Ой, ну ты понял. Он Лайсу сразу поцеловал взасос, она смутилась даже. Типа «ах, не при детях». Можно подумать, я не знаю, как целуются.

— А ты знаешь?

— Все тебе скажи! — отмахнулась дочь. — Тут у Лайсы крякает служебный вызов, она такая заметалась, а он ей: «Да не волнуйся, я ее отведу, мне по дороге. Езжай на службу». Меня в смысле, отведет.

— Я понял.

— Мы и пошли. Он начал всякие странные вопросы задавать. Я даже напряглась немного.

— Типа каких?

— Типа помню ли я маму, снится ли она мне, что я помню из детства, хорошо ли помню Стрежев.

— А ты?

— А я такая: «А вы с какой целью интересуетесь?», и он сразу такой: «Ничего-ничего, просто так…». Смотрю, а мы не туда куда-то идем. И тут хлоп — и поплыло в глазах. И дальше все в тумане. Куда-то шли, какие-то улицы, какой-то жуткий фонтан… Я же тонула? Или нет?

— Немного. Но я тебя сразу вытащил.

— Не дал искупаться дочери?

— Нет, извини.

— Спасибо.

— Не за что. Мне несложно. Хочешь, я тебя буду даже из ванны вытаскивать?

— Да ну тебя… Все шутишь. А нога вон какая! И кто меня теперь будет пирожными кормить?

— Я буду. До машины доковыляю как-нибудь, и поедем в кафе.

— Точно? Уверен? Это же больно, наверное…

— Ударим мазохизмом по здоровому питанию! — сказал я оптимистично.

В кафе я ел сэндвичи с ветчиной и смотрел, как моя дочь наворачивает пирожные, восторженно сопя и пачкаясь кремом. Вот и мама ее такой же была — лопала, что хотела, никого не смущалась, никогда не толстела и ничего не боялась. Они очень похожи, и чем Настя старше, тем сходство очевиднее. Еще несколько лет — и будет полная копия. От меня в ней только склочность характера и черный юмор.

— Она тебе снится? Мама. Или не спрашивать?

Настя положила пирожное и задумалась.

— Нет, отчего же — спрашивай. Но я не знаю точно. Мне иногда снится странное. Как будто это не я. Как картинки из чужой жизни.

— Какие картинки?

— Разные. Иногда вижу старую квартиру, из которой почему-то не могу уйти. Иногда — какое-то кафе. Часто — тебя.

— Меня?

— Тебя, но моложе и, не знаю… Злее что ли? И во сне знаю, что тебя люблю. Ну, то есть, я тебя и так люблю, конечно, но там другое. Хочу тебе об этом сказать, но почему-то никогда не говорю. А еще мне иногда снится очень страшное. Как будто я падаю с деревянной стены на острые колья… Что с тобой?

— Ничего.

Наверное, я не совладал с лицом. Мне внезапно показалось, что передо мной Анюта, в том самом белом историческом платье, с расплывающимся красным пятном на груди. От вишни. Или не от вишни.

— Ничего, продолжай.

— И еще там всегда такая странная фраза… «Мы кружим в ночи, и нас пожирает пламя». Но как будто на другом языке, понимаешь? Я никогда не вижу, кто ее произносит, просто понимаю без перевода.

— In girum imus nocte ecce et consumimur igni, — сказал я.

— Точно! Откуда ты знаешь?

— Из прошлой жизни, — почти пошутил я.

Вот если бы я сказал: «Из твоей прошлой жизни», — это была бы чистая правда.

Забавненько.

Петровича я вызвонил ближе к вечеру с нового смарта. Смарт был пуст и уныл — увы, Нетта, когда я перепрошил его на «Кобальт», там не появилась. Как будто и не было никаких вирпов. Я потыкался по менюшкам в поисках, где он включается — но не нашел.

— Ну ладно, подползай в мою берлогу, — сказал Петрович без особого энтузиазма. — Типа в гости и все такое. Посмотришь, как я тут устроился.

— А ты не в гостинице разве? — удивился я.

— Вот еще, — скривился Петрович в окошке видеочата, — я старый, ленивый и люблю работать в комфорте.

Оказалось, что квартира, которую он снимает, неподалеку, но я все равно поехал на машине. Ноге не становилось лучше. Хуже, впрочем, тоже, так что я решил пока воздержаться от обращения к медицине. Если понемногу, от машины до подъезда, то терпеть можно.

Первое, что меня поразило — стол с тремя дорогущими, ценой в неплохую машину, монитор-панелями с тридэ-голографией. Второе — что над ними, вместо изображения, летали какие-то цветные пятна. Третье — могучие ящики вычислителей, оккупировавшие пространство под столом, возле стола и даже немножко на столе. Я не разбираюсь в актуальном «железе», но, кажется, в него было вложено больше денег, чем я заработал за всю свою жизнь.

— Что это?

— Мое рабочее место. Не все, знаешь ли, могут обходиться одним ноутбуком, кому-то и работать приходится. Пришлось заказать доставку.

— А почему они… Вот так? — я обозначил руками мельтешение цветных пятен.

— Потому что на меня настроено. Я же тебе объяснял — «Кобальт» использует умение нашего мозга выстраивать картинку самостоятельно. Это и ресурсы экономит, и достоверность идеальная. Что может быть достовернее для мозга, чем то, что он нарисовал себе сам? Но у всех мозги работают немного по-разному. Заметил, что, чем больше ты пользуешься очками, тем лучше становится графика?

— Ну, да. Сейчас иногда путаю, на каком я свете.

— Это «Кобальт» подстраивается под твои особенности восприятия. Если я загляну в твои очки, то увижу примерно то же, что ты видишь сейчас на моей графстанции — цветные пятна. Хотя для тебя изображение идеальное.

— Забавненько, — признал я, — никогда бы не подумал, что мы все настолько разные. Слушай, у меня к тебе есть вопросы.

— Полчаса они терпят?

— Запросто.

— Тогда я доработаю, ладно? У меня тут интересная задачка, не хочу из нее выгружаться. На кухне кофемашина, свари себе кофе и посиди тут немного, я быстро.

Я сходил на крохотную кухоньку, выдавил из автомата двойной эспрессо средней паршивости, вернулся в комнату и уселся на диван. Петрович не обращал на меня внимания, манипулируя трекпадом и клавиатурой. Цветные пятна метались над столом. Иногда мне казалось, что я различаю в них какие-то схемы и карты, но они расплывались раньше, чем я успевал рассмотреть.

— Пляшут в круге бесконечном,

Окружая пьедестал.

В одурении беспечном

Этот мир существовал…

Петрович, видимо забыв про меня, напевал на мотив арии Мефистофеля из оперы «Фауст». У него оказался неплохой голос.

— В умилении сердечном

Прославляя истукан,

Лучше бы они, конечно,

Наливали мне стакан…

Он бросил манипулятор и задвигал руками перед собой. Ого, у него еще и трехмерная кинест-сенсорика! Я думал, она только в проекте.

— Этот идол ждет Луну,

Волю неба презирает,

В надлежащую волну

Он за борт её бросает…

Петрович просвистел несколько тактов, завис, задумался, но потом сказал: «Ага! Вот ты как?» — и снова вернулся к клавиатуре.

— В угожденье богу злата

Край на край встаёт войной;

А я думаю, что надо

Нам шарахнуть по одной…

Пулеметно протрещав кнопками, — надо же, не один я такой ретросексуал, люблю физические клавиши, — Петрович опять начал что-то крутить руками в рабочем поле.

— На земле весь род людской

Чтит один кумир священный,

Мы навалимся толпой,

Рай построим техногенный…

Петрович вздохнул, с хрустом почесал бороду, пробормотал что-то вроде: «А ведь и построим же…».

— И людская кровь рекой

По клинку течёт булата!

Тут я выхожу такой,

У меня ума палата…

Потом, подумав, возразил сам себе: «Съесть-то он съест, да кто ж ему даст?». И, просвистав еще несколько тактов из Гуно, запел снова, торжествующе и победно:

— И Сатана там правит бал,

Там правит бал,

Он всех конкретно заебал,

Да, заебал!

Откинувшись на спинку кресла, он удовлетворенно разглядывал что-то перед собой. Мне по-прежнему было видно только мельтешение цветных пятен. Я поставил пустую кружку на столик, и Петрович, вздрогнув, повернулся ко мне.

— Блин. Я и забыл про тебя. Извини, — сказал он смущенно.

— Что-то важное? — кивнул я на застывшие цветные пятна.

— Да так, придумал, как местному Сатане хвост на бигуди накрутить.

— А тут есть Сатана?

— А где его нет, Антоха, где его нет? Везде жизнь, везде люди. А где люди — там и херня какая-нибудь непременно. Ну да не о том речь. Ты спросить-то что хотел?

— Слушай, а вот вирп — он где?

— В смысле?

— Ну, в программном. Он же не в смарте сидит? И не в ноуте?

— Он вообще не сидит. Это самообучающийся интерфейсный модуль программно-ментального взаимодействия. Их даже сначала хотели назвать «симпы» — но потом решили, что «вирпы» лучше.

— Но это же все равно какая-то программа, верно? Код, память, процессорные мощности или что там еще… Это ведь на каком-то сервере работает? В облаке, а не на локальной машинке? Вряд ли смарт потянул бы такие нагрузки.

— Это Антох, позавчерашний день — облака, процессоры, жесткие диски… Рудименты и атавизмы. Качественный скачок уже произошел, просто его не все заметили. У нас в головах — целая Вселенная, зачем нам эти убогие костыли? Ты сам видел, как работает графика нового поколения — никаких тебе шейдеров с полигонами, никаких видеопроцессоров с потреблением как у мартена. Легкий намек точками и штрихами — в мозгу идеальная картинка.

— Это я с трудом, но осознал. Но как же все эти поведенческие паттерны? Диалоги, реакции, мимика… Это же все где-то должно быть записано каким-то, не знаю, кодом? Грубо говоря, если вирп произносит какой-то текст, этот текст кто-то должен был написать, он где-то должен храниться, в какой-то базе данных. Какой-то программный механизм должен его выбрать по ситуации…

— Если бы это было так, — засмеялся Петрович, — у нас были бы не вирпы, а унылые долдоны. Как неписи в старых играх — полигональный тридэболван с двумя выражениями лица и десятком прописанных реплик. Причем еще сжирающий интернет-канал, если он облачный, или засирающий память, если локальный.

— И как же они работают? — окончательно запутался я.

— Ты знаешь, что такое «тульпа»? — вздохнув, спросил Петрович.

От неожиданности я не удержал лицо, и он спросил:

— Эй, с тобой все в порядке? Ты как-то побледнел, что ли…

— Ничего, — взял себя в руки я, — так, дежавю, можно сказать.

— А, ну, бывает. Так вот, тульпа — это такая давняя ментальная практика из тибетского буддизма, хотя у них она называлась «спруль па». Визуализованная мыслеформа. Сидит такой тибетский мудрец в своем лотосе и упорно медитирует о чем-то. Предполагаю, что о бабах, но разве ж они признаются. И вот так сильно он себе это воображает, что для него эта, допустим, баба, становится реальней реального. Настолько, что он с ней может даже разговаривать. Хотя о чем с ней разговаривать? Наверное, и трахнуть может, хотя это не точно. И вот все думают, что у него сплошная сансара-нирвана, а на самом деле там бордуар с куртизайками. Потом практику нелицензированно скопипастили европейские мистагоги, а потом кто только этим не увлекался, вплоть до подростковых сетевых сообществ. Подросткам легче дается, у них мозги и так набекрень. Но, тем не менее, тульпотворение всегда было сложной ментальной практикой, требующей способности сосредоточиться и большого труда над собой. Ввести себя в состояние управляемой шизофрении — это постараться надо. А вот если давать мозгу постоянные подсказки и минимальную обратную связь, он в это состояние впадает без малейшего усилия.

— Ты хочешь сказать, что вирп, это…

— Твой воображаемый друг, ага. Программно инспирированная тульпа. Ну, не совсем так буквально, разумеется, есть и код, и визуалка, и прописанные стартовые реакции — надо же с чего-то начинать. Но чем дальше, тем больше ты разговариваешь сам с собой. Программная часть — несколько процентов от их возможностей, остальное — тульпа. Выделенная в отдельную личность часть тебя.

— То есть, я шизофреник?

— Не больше, чем любой человек, ведущий внутренние диалоги с воображаемыми собеседниками. Расслабься, это не вредно. Даже полезно — развивает фантазию, создает новые нейронные связи в мозгу. Есть целая пачка медицинских заключений и сертификатов безопасности, уж не сомневайся.

— Забавненько… — сказал я растерянно.

Получается, что Нетту я по большей части придумал сам? Она такая, какой я ее хочу видеть? Или какой ее хочет видеть какая-то часть меня? Это надо как-то переварить.

— Теперь ты понимаешь, почему «Кобальт» уникален? Никто больше не умеет заставить наш мозг прыгать по команде через горящий внутри него же обруч. В этом его ноу-хау, и никакой декомпиляцией софта его не вытащить. Ты работаешь на будущее, Антох.

— Немного пугает меня такое будущее, — признался я.

— Не ссы, дружок. Расслабься и получай удовольствие. Просто помни, что на самом деле никаких тульп нет, это только картинки в твоей голове и цветные пятна на экране.

— Ну да, ну да… — у меня возникло странное ощущение — как будто передо мной только что разверзлась бездна. А если долго смотреть в бездну, то она, как известно, начинает вам скабрезно подмигивать.

— Слушай, но зачем такие сложности вообще? Как это монетизировать? Ну, кроме игр? Не все же геймеры…

— Простейший пример — рекламный таргетинг. Идешь ты по улице, видишь рекламный штендер. И каждый, кто на него смотрит, видит на нем что-то свое, складывая из черточек, точек и цветных пятен собственную картинку. Камера на нем ловит твой взгляд, опознает тебя, моментально подгружает твой потребительский профиль и выдает тебе личное рекламное завлекалово. Причем, поскольку ресурсов это требует ничтожных, на одной поверхности можно одновременно показать сто картинок для ста человек, и каждый увидит свою, и не увидит чужую.

— И скоро такое счастье настанет?

— Да уже, — засмеялся Петрович. — Как бы корпорации ни относились к «Кобальту», а мимо такого сладкого пряника пройти не смогли. Платят как миленькие! Пока, правда, технология на обкатке, но число таких мультиповерхностей уже идет на миллионы. Технически это обычный экран, разница только в софте, так что затраты по переделке небольшие.

— Охренеть. Дивный новый мир.

— Это еще что! Экраны — вчерашний день. А вот — проводящая краска с нанокапсулами. Красишь ею, к примеру, забор. Стоит он такой, белый, никого не трогает. А идет мимо потенциальный клиент — крошечная микросхемка подает импульс, нанокапсулы поворачиваются с белой стороны на черную, и на нем реклама «До салона отбеливания ануса — тридцать метров». И даже картинка с этим самым местом. Простенькая, конечно, но вполне узнаваемая… Причем никто кроме этого клиента не увидит ничего, кроме невнятных разводов, как будто стена грязная. Круто же?

— Еще как… — ответил я со сложными чувствами.

— В общем, цени — ты на передовой линии нового мира. Буквально творишь будущее. А что ты вдруг заинтересовался вирпами-то?

— Да, видишь ли, мой пропал…

— Ничего себе! — удивился Петрович. — Рассказывай!

— Да, наворотил ты… — почесал он бороду, когда я закончил. — Тут, конечно, есть и моя вина, я тебе толком не объяснил, в чем суть работы фиктора. Собирался, честно, но все так завертелось… Ну да ты уже, наверное, сам до всего допер.

— Не очень, — признался я.

— Ну, совсем вкратце, обычный юзер максимум создает простенькую тульпу вирпа для себя. Фиктор — локацию для всех. Превращает контурные наброски неписей в полноценные личности. Именно умение работать… Впрочем, точнее — жить с тульпами — вот базовая способность, по которой отбирают фиктора. И нет, я не знаю, как вас находят, это не моя компетенция. Если ты можешь принять их как полноправную часть своей жизни, при этом отчетливо понимая, что они такое — ты можешь быть фиктором. Нечастое умение, кстати, поэтому вас так ценят.

— Так с вирпом-то моим что?

— Скорее всего, застрял в игре.

— Как такое возможно, если это, как ты говоришь, моя тульпа?

— Антох, не забывай — тульпы не реальны. Это реакция твоего мозга на определённый программный комплекс аудиовизуальных раздражителей. Чем лучше у тебя воображение, тем развесистей будет твой вирп, но, если нет этой крошечной программной части — нет и реакции мозга на нее. Твой вирп загружается в игру вместе с тобой и вместе с тобой должен из нее выгружаться. Но что-то сбойнуло, и он не выгрузился. Ищи его там.

Забавненько.

А что вообще есть реальность, как не «реакция мозга на комплекс аудиовизуальных раздражителей»?

— Ты что предпочитаешь на завтрак? — спросила меня Антонина.

— Анто…

— Тоня! — категорически перебила она. — И на «ты».

— Что всем, то и мне, ради бога! Еще не хватало мне отдельно готовить! И так чувствую себя нахлебником.

— Антон, я тебя уверяю, нахлебником точно не будешь. Оладушки?

— Ан… Тоня! Я обожаю оладушки, но, если меня кормить ими регулярно, то я скоро в дверь не пройду! Давайте… То есть, давай не усложнять. Что всем — то и мне. Ну, может, еще кофе. Но я и сам могу его сварить.

— Хорошо, что вы с Настей у нас побудете, — вздохнула она. — Дети так рады!

И чему это они, интересно, рады?

— Они боятся, — сказала Клюся, бесцеремонно завалившись ко мне в комнату и плюхнувшись на кровать прямо в кедах.

Я укоризненно на нее посмотрел, она вздохнула и свесила ноги в сторону.

— Чего боятся?

— Всего. Местных, приезжих. Сумерлу, азовку. Покляпых, жеребьёвки. Дня, ночи. Сидят как кролики в загоне и ждут, пока их подадут к столу.

— К какому столу?

— К праздничному. Неважно. Фигура речи. А в тебе они хотят видеть защитника. Вдруг ты их спасешь?

— От чего?

— От ночных страхов. От дневной тоски. От утренней беспомощности. От вечерней депрессии.

— Я?

— А кто? Я пыталась, честно, но не тяну. У меня своих проблем полно.

— У меня тоже.

— Я знаю, — вздохнула Клюся, — но они все равно надеются. Когда ты решишь свои проблемы и свалишь, будет одним разочарованием больше. Но ты не парься, они привычные. От них и так все отказались, так что…

— Не надо разводить меня на жалость, — строго сказал я.

— И не думала. Кстати, представляешь — у меня вирп пропал!

— И у тебя? — удивился я. — Мне тут сказали, что, скорее всего, они где-то в игре застряли.

— А так бывает?

— Оказывается — да.

— Так пошли за ними! — подскочила на кровати Клюся. — Сейчас за очками сбегаю…

— Эй, время к ночи.

— И что? Ты как не геймер… Сварим кофе покрепче — и вперед.

— Ночные визиты к мужчинам вредят репутации юных барышень.

— Я тебя умоляю! Детишки и так думают, что мы с тобой вовсю блудим, и ночами дружно воображают себе, как именно. Я не подтверждаю, но и не опровергаю.

— Почему? — удивился я.

— Во-первых, все равно не поверят. Во-вторых, какая мне разница? Пусть думают, если им от этого легче. Типа тебе есть что защищать. После того как я перехватила у своего басиста жребий…

— Не перехватила, — покачал головой я, — я считал строки. Последняя все равно была бы твоя.

— Заметил, да? — засмеялась Клюся. — А вот они — нет. Теперь я как камикадзе перед полетом — мне можно всё!

— Что вообще значит эта странная игра?

— Не бери в голову. Детские страшилки и суеверия.

Она вдруг поскучнела, перестала улыбаться и добавила тихо:

— Но, если что, помни — ты обещал прийти ко мне!

Я кивнул, подтверждая, что договоренность в силе.

— Точно не хочешь зарубиться в игру до утра? Если опасаешься за свою нравственность, пусть Настя тебя охраняет. Настюх, алло, ты не спишь? — крикнула она в сторону двери во вторую комнату.

— Сплю! — злобно откликнулась дочь.

— Не хочешь проследить, чтобы я не соблазнила твоего отца?

— Нет, если вы не будете громко скрипеть кроватью. Я спать хочу!

— Вот видишь! — засмеялась снова развеселившаяся Клюся.

— Нет уж, давай все-таки утром. Я не настоящий геймер.

— Ладно, пойду тогда. Сама сбегаю на разведку, а утром в игре обсудим. Спокойной ночи, скучный старикашка!

Она потянулась, неохотно встала с кровати и пошла к двери.

— Клюсь, — спросил я ей в спину, — а как мне найти Сумерлу?

Клюся остановилась, как будто в стену уперлась.

— И ты тоже?

— Что я тоже?

— Зачем тебе эта тварь?

— Мне сказали, что у нее моя жена. Или она знает, где моя жена. Или она знает, кто знает, где моя жена.

Увы, это все, что пожелала сказать мне моя галлюцинация — бабуля Архелия Тиуновна. Немного, да, но с чего-то надо начинать.

— Ее никто не ищет, — покачала головой девушка, — она сама приходит.

— Все когда-то случается впервые. Ты знаешь, как ее найти?

— Знаю. Все знают, да дураков нет.

— Вот, один нашелся. Расскажешь?

— Отведу. На мне все едино жребий висит. Завтра ночью.

— Не сегодня?

— Нет, сегодня я ищу Аркуду. Утром жду в игре, противный старпёр!

— Договорились, прелестное дитя.

Клюся фыркнула и наконец-то покинула мое новое временное жилище. «Cool kids never sleep», — гласила сделанная через трафарет краской надпись на стене коридора.

Ну и зря. От этого цвет лица портится.

Я посетил места гигиенического предназначения и, вернувшись в комнату, собрался отойти уже ко сну, но не тут-то было. В большом, от пола почти до потолка, старом мутноватом зеркале отражалась Катя. Девочка выглядела не такой изможденной, какой я ее видел в гробу, похоже на том свете неплохо кормят. Несколько синеватый цвет лица можно отнести на плохую цветопередачу облезлой амальгамы. В общем, ничего особо ужасного для человека, привыкшего делать вид, что у него нет галлюцинаций. И, тем не менее, я не обрадовался. Не вижу ничего хорошего в таскающихся ко мне, как к себе домой, разнообразных покойниках.

— Тебе-то что от меня нужно, несчастный ребенок? — спросил я тихо, чтобы не разбудить Настю. Еще не хватало, чтобы дочь увидела, как я разговариваю с воображаемыми мертвецами в зеркалах.

Звук у зеркала, видимо, за давностью лет не работает. «Кто на свете всех милее» можно не спрашивать, тем более что все равно не я. Во всяком случае, девочка в зеркале проартикулировала «спасибо» совершенно беззвучно.

— Не за что, — ответил я. — Это все, что ты мне хотела сказать? Прости, но мертвые дети в зеркалах меня немного нервируют.

Девочка упрямо помотала головой и сказала что-то снова. Вроде снова «спасибо», но я уже не уверен.

— Прости, не умею читать по губам.

Катя протянула тонкую бледную руку и написала пальцем на обратной стороне стекла, зеркально: «хи исапС».

— Кого?

«йетеД», — написала она быстротающими туманными буквами. — «атарБ».

— Ага. Спасти брата и детей.

Катя кивнула.

— А от кого или чего, можно уточнить?

Ну конечно, раскатал губу. «Спаси», — снова проартикулировала девочка и исчезла. Черта с два мне кто-то что-то объяснит, будь то живой или мертвый. Это местный фирменный стиль — делать загадочные намеки и потом предъявлять, что я ничего не понимаю. Эй, я бывший боксер, у меня череп толстый!

Подумав, завесил зеркало запасной простыней. Не хочу, чтобы во сне на меня пялились несовершеннолетние мертвые девочки. Это непедагогично.

Утро встретило меня умопомрачительным запахом оладий из столовой. Интересно, здесь есть какой-то спортзал? Как бы не потерять форму.

— Доброе утро, Антон! — поприветствовала меня Тоня. — Присаживайтесь!

— Вы меня балуете!

— Мы на «ты», забыл?

— Ох, извини.

— Со сметаной или с медом? Или того, и другого?

— Эх, гулять так гулять — и того, и другого! А кстати, нет ли тут какого-то места для спорта? С такой диетой боюсь превратиться в колобка.

— Есть, конечно, — даже немного удивилась Антонина, — у детей же физкультура. Я покажу потом.

Вскоре в столовой собрались дети. Мальчики и девочки, возрастом примерно от двенадцати до семнадцати лет. Разные — и в то же время похожие. Как все подростки, с их сложнейшей задачей «быть точно такими же не-такими-как-все, как другие не-такие-как-все». И все же — что-то еще, помимо этого. Какая-то одна на всех тоска в глазах. Ожидание, смешанное с опасением — как у уличной собаки, которой предложили еду. И смотрели они так именно на меня. Усаживались, стараясь оказаться поближе, даже потолкались тихонько за места. Ели, косясь в мою сторону. Даже Настя заметила, хотя обычно она, со свойственным шестнадцатилеткам эгоизмом, слишком погружена в собственные переживания, чтобы обращать внимание на чужие.

— Что пялишься, — сердито сказала она девочке рядом, забывшей даже есть, — это мой отец, а не Дед Мороз и не… Тут она назвала кличку какой-то молодежной медиазвезды, каковая, влетев в мою голову через одно ухо, немедленно покинула ее через другое. В силу бессмысленности, неблагозвучности и сложнопроизносимости оной.

Девочка, нервно икнув, демонстративно отвернулась, но все равно нет-нет, да и постреливала глазами из-под челки. Чего они от меня хотят-то? Я тут, может быть, просто на гостинице экономлю!

После завтрака похромал вверх по лестнице в свою комнату. Нога за ночь стала выглядеть приличнее, подтверждая мою версию, что травма не тяжелая. Надеюсь, к вечеру станет легче.

Клюся на завтрак не спускалась, так что я легонько стукнул ей в дверь. Тишина. Постучал сильнее — нет эффекта. В то же время из-за двери слышится какое-то бормотание… Я поколебался, но решил, что черт с ней, с деликатностью и прайвеси. Потянул ручку — не закрыто.

Клюся устроилась на разобранной кровати, поджав ноги, в трусах и коротком топике. На лице VR-очки, в руках геймпад. Сидит и разговаривает с кем-то в игре:

— Обломись! Он мой друг!

Пауза.

— Да, просто друг, представь себе! Хотя откуда тебе знать о дружбе.

Пауза.

— Я не меняю одних друзей на других.

Мне стало неловко, и я тихо вышел. Похоже, у девушки сложный квест, да и мне пора на работу.

К моему удивлению, на выходе из дворфовского трактира, постепенно превращающегося в некий идеологический центр будущего «Пивного путча», меня снова ждала Элина. На этот раз — в образе, одетая согласно местной аристократической моде: в глухое синее платье до пола, перчатки и черную шляпку с гоглами на тулье. На лице то ли рисунок, то ли тату — стилизованная паутина под правым глазом и несколько крошечных летучих мышей под левым. Очень стильно, хотя, конечно, сисек под тонкой блузкой не хватает.

— Здравствуйте, Антон, — церемонно сказала она.

— Вы великолепны в этом одеянии, Элина, — на всякий случай подольстился к начальству я. Впрочем, она действительно хороша собой.

— Благодарю. В прошлый раз нас грубо прервали, но я хотела бы все же закончить беседу.

— Как вам будет угодно. Я ни в чем не могу отказать столь прелестной даме!

— Очень на это надеюсь, Антон. Очень надеюсь! — многозначительно кивнула она.

Черт. Язык мой — враг мой.

— В разумных пределах!

— Исключительно в них! Давайте прогуляемся, — и мы двинулись вдоль улицы.

— Мне нравится этот город, — начала она после паузы, — он полон темных тайн, но преисполнен своеобразного очарования. Не находите?

— Не спорю, отличный дизайн локации.

— Не надо этого цинизма, — слегка скривилась Элина. — Будьте честны с собой — вы уже не воспринимаете это место в такой терминологии. Не смотрите статы, не открываете инвентарь, не проходите квесты. Ваши реакции естественны, а для того, чтобы вспомнить, что это игра, требуется все большее усилие.

— Вы правы, — согласился я. — Глубина погружения меня даже отчасти пугает.

— Здесь нечего бояться. Ведь вы фиктор, и ваше погружение — это, прежде всего, погружение в себя. Вы полутворец — «семиург11» этого мира. И именно ваши подавленные эмоции — злость, агрессия и неудовлетворённость собой порождают конфликт, который сейчас назревает в городе.

— Давайте обойдемся без психоанализа, — ответил я.

— Давайте, — согласилась Элина. — В общем случае, ничего дурного в этом нет. Как вы верно отметили в прошлый раз, конфликт — движущая сила сюжета. Он интересен игрокам, он придает смысл жизни местным, он расширяет ресурсы локации, если угодно. В этом отношении — вы прекрасный фиктор. Настоящий талант! — она так выделила это слово, что я вздрогнул и тревожно покосился на спутницу. Однако лицо ее было безмятежно и непроницаемо.

— Здесь по смыслу идет какое-то «но», — мрачно сказал я.

— К сожалению, — подтвердила Элина. — Видите ли, Антон… Хотя, в общем случае, ваши действия оправданы и достаточно профессиональны, в конкретной ситуации они затрагивают интересы… Скажем так — интересы компании «Кобальт системс». В широком смысле.

— В широком? Дайте угадаю — лично ваши интересы?

— Интересы проекта, который я курирую. Это действительно важный проект, ключевой для компании. Он преобразит ее.

— Элина, почему у меня такое ощущение, что вы, уж простите мою неаристократичность, ссыте мне в уши?

Девушка внезапно заливисто рассмеялась, хохоча искренне и весело, как пьяный матрос.

— Какое прелестное выражение! Очень образно!

Я дождался, когда она просмеется и продолжил:

— Рад, что обогатил ваш лексикон новым фразеологизмом. Используйте на здоровье. Уверен, ваши друзья оценят такую непринужденность. Однако это не отменяет его смысла — вы очень многого недоговариваете. Из-за этого уже возник конфликт интересов. Так давайте же поговорим откровенно и попробуем его разрешить.

— Простите, Антон, но некоторые подробности являются коммерческой тайной компании. Они относятся к прорывным технологиям, опережающим свое время, и их важно не опубличивать.

— Элина, — уныло сказал я, — вы продолжаете тот самый процесс, который только что вас так рассмешил. Перестаньте журчать и расскажите уже честно. Что не так с этим проектом?

— Вы так проницательны, Антон! Могу я быть с вами откровенной?

— Вам придется.

— Видите ли, многие революционные технологии не были верно оценены современниками. Скажем, клонирование человека, суррогатное материнство, трансгендерные преобразования, системы контроля личности, кибернетические боевые системы — да мало ли общепринятых сейчас практик считались ранее неэтичными?

Я вспомнил висевший передо мной боевой беспилотник и поежился. Черт, да я и сейчас считаю всю эту хрень неэтичной. Но кого это волнует в наше время?

— В общем, скажу честно — это мой личный проект, на который я возлагаю большие надежды. Но с точки зрения формальной этики он может быть воспринят… неоднозначно.

Это какую же мерзость надо удумать, чтобы она вышла даже за сегодняшние сверхширокие границы приемлемого?

— В совете основателей, скажу сразу, о нем пока не знают. Не все восприняли бы его адекватно. Там есть свои консерваторы, живущие ценностями прошлой эпохи. Но если… Когда! — поправилась она. — Когда мы покажем результаты, сомневающихся не будет. Победителей не судят.

— И в чем суть этого проекта?

— Я не могу рассказать вам все, поймите. Цена слишком высока. Но в общих чертах… Вы же знакомы с понятием «тульпы»?

Они все сговорились, что ли?

— Более-менее, — ответил я уклончиво.

— Думаю, вы уже в курсе, что технологии виртуализации, используемые «Кобальт системс», используют эту способность человека — при подходящих условиях делегировать часть своей личности в отдельный ментальный субъект, тульпу. Ему это только на пользу, человек ментально избыточен, так что нужно было лишь создать возможности.

— Да, я уже слышал об этом.

— Так вот, это первая ступень. Многие склонны на ней и остановиться, но я уверена, что надо идти дальше! Расширять технологию не только на игру, но и… В общем, тут большие перспективы.

— Серьезно?

— Вы даже не представляете! — она потянулась губами к моему уху и прошептала интимно: — Ведь что такое человек, как не тульпа самого себя?

Я не успел выразить свой скепсис к философским обобщениям такого рода, потому что рядом с нами проявилась на фоне стены знакомая ниндзе-девочка, и, не теряя времени на разговоры, атаковала Элину кинжалом, целясь в спину. Я дернулся ее защитить — чисто рефлекторно — но не успел. Элина, оттолкнув меня, резко прыгнула, разрывая дистанцию. В полете развернулась спиной вперед, и в руках ее оказались два «дерринджера», которые одновременно плюнули огнем. Увлекшаяся атакой Герда не успела уклониться, споткнулась, получила пулю в плечо, на секунду застыла, растерявшись, и двуствольные пистолетики грохнули еще раз.

Не знаю, во что «вкачан» персонаж Элины и применимо ли тут это понятие, но, как говорят геймеры, «критануло» — ниндзица дернулась, плеснуло кровью, и девушка неловко повалилась на мостовую. Элина отбросила разряженные пистолеты и прыгнула к ней, выхватив из рукава узкий прямой стилет. Торжествующий оскал на милом личике поразил меня диссонансом. Она рухнула коленом Герде на грудь, от чего та судорожно дернулась, занесла оружие над ее глазом, и уже примерилась вонзить с размаху, но я перехватил ее руку и сказал: «Стоп!». Она секунду сопротивлялась, поразив меня неожиданной силой, потом сказала зло: «Какого черта?» — и поднялась.

— Эта дурочка не представляет, с кем связалась! И ты не представляешь! Один такой уже думал, что может подвинуть меня здесь… — она сплюнула на еле дышащее тело Герды.

— Да, — задумчиво глядя на искаженное злостью лицо Элины, сказал я, — пожалуй, что не представляю. Но, кажется, только что продвинулся в понимании этого.

— Так вот, раз уж нас опять прервали, я скажу кратко. Я вложила в этот проект всё. И это не фигура речи, его провал будет моим концом. Все вычислительные ресурсы, которые я смогла выцарапать, завязаны на Клариссу, она ключевой персонаж. Это много, очень много ресурсов. А потом приходишь ты и отбираешь половину, чтобы просто позабавиться. Так вот, раз уж мы начистоту — я не допущу этого. Лучше я снова буду без фиктора, чем с таким, который идет против меня. Доступно?

— Уволите? — удивился я.

— Увольнение покажется тебе раем. Спроси у этой пиздючки, если она выживет. Хорошего дня, фиктор Антон. Ваши служебные обязанности ждут вас!

Она резко развернулась на каблуках и пошла, четко печатая шаг, по улице. Даже не обернулась ни разу.

Забавненько.

Я присел возле лежащей без сознания окровавленной Герды и сообразил, что понятия не имею, что с ней делать. Порыв что-нибудь перебинтовать я остановил в себе, как идиотский. Сделав серьезное усилие для абстрагирования от ситуации (для этого пришлось сосредоточиться и почувствовать в руках геймпад), я вошел в свой инвентарь и достал оттуда пузырек-«лечилку», оставшийся от периода активной игры. Укусы крыс и волков он излечивает, почему бы и тут не сработать игровым условностям? Я вылил содержимое в приоткрытый рот, надеясь, что девушка не захлебнется. Это было бы слишком натурально.

Герда застонала, заворочалась и попыталась приподняться. Я помог ей сесть и опереться спиной на стену дома.

— Ты… видел? Знаки у нее на щеках? — выдохнула с бульканьем.

— Не за что. Обращайся, — ответил я укоризненно.

— К черту… Видел?

— Паутину и летучих мышей? Сложно не увидеть.

— Если… бы… я знала…

— Знала что?

— Кто она… — Герда сунула руку под одежду, вытащила еще один пузырек и опрокинула его в рот.

— И кто же она?

— Я бы подготовилась получше, — проигнорировала мой вопрос она.

— И что теперь?

— Подготовлюсь, — ответила девушка упрямо.

— Ну, флаг в руки, — не стал спорить я. — Каждый развлекается, как может. Вижу, твоя жизнь вне опасности, я пошел. К слову — считаю взятые на себя обязательства исполненными. Меня просили тебе помочь — я помог. Не дал зарезать. Прощай. Успехов в труде и счастья в личной жизни.

И я вернулся в трактир, где меня уже ждала настолько усталая, что это было заметно даже через персонажа, Клюся.

— Где тебя носит? — спросила она недовольно.

— Милое дитя, — ответил я, — у нас, гадких старикашек, есть свои гадкостарикашкинские дела. Ты еще слишком юна и невинна, чтобы знать о них.

— Тьфу на тебя. Они у мадам.

— Кто? — за этой суетой я обо всем забыл.

— Наши вирпы, потасканный ты склерозник! Альцгеймер с Паркинсоном уже обнимают твои старческие плечи?

— Отнесу эти инсинуации на твою младенческую эмоциональность. Смени памперс, выплюнь соску и рассказывай.

— Пока ты тешил свой маразм, я все разведала. Эти две дурынды решили сделать нам приятное и заодно развлечься. Наверняка твоя подбила, у Аркуды фантазии не хватило бы.

— Да, у моей креатив так и брызжет, — согласился я. — И что они учинили?

— Влезли в особняк мадам Мерде. Хотели похитить мою… Ту, кто так похожа на мою мать.

— Судя по всему, что-то пошло не так.

— Определенно. Твоя вертихвостка тихо вскрыла все двери и прокралась до места, но…

— Твоя толстожопка все испортила?

— У танков, знаешь, со стеллсом не очень, — огрызнулась Клюся. — Зато она потом устроила в коридоре Фермопилы, в одиночку положив почти всю охрану.

— Почти.

— Почти, — вздохнула Клюся. — В общем, они попались.

— И что хочет мадам?

— Удивишься — некоего Антона. Желает, чтобы я подала ей на блюде ваше старопердейшество.

— Ну что же, она хотя бы не педофилка, раз отпустила тебя.

— Геронтофилия тебе милее?

— Это дань уважения к возрасту. Так зачем я ей нужен?

— Почем я знаю? Может, хочет записаться к тебе во внучки. Я все равно отказалась.

— А почему?

— Пожалела твои седины, разумеется, — отвернувшись, буркнула Клюся.

— Эй, это же игра, не забывай.

— Я помню. Можно подумать, есть разница.

— Слушай, раз я ей так нужен — пойдем, спросим зачем. Типа ты меня привела. Ничего она мне не сделает, я же фиктор.

— Давай не сейчас, а? Только без меня не ходи!

— А что так?

— Я с полуночи играю. Отсидела всю жопу, а еще хочу есть, пить, писать и спать одновременно.

— Одновременно не надо. Ладно, отдыхай. Без тебя не пойду.

— Пока, старый хрен!

— Увидимся, мелочь пузатая.

Забавненько.

— Эльку не обижай! — строго сказал мне Петрович по видеочату, как только я вышел из игры.

— Наябедничала? — спросил я.

— Поставила в известность.

— Твоя Элька сама кого хочешь обидит.

— У нее сложная биография.

— Откуда у нее биография? — удивился я. На вид Элине максимум двадцать пять. — Детские травмы? В садике на голову горшок надели?

— Какой еще горшок? — поразился Петрович.

— С говном. Как через уши затекло, так в голове и осталось.

— Ты что, до сих пор не допер? Реально?

— До чего? — подозрительно спросил я.

— Что она вирп?

— Как? То есть…

— Ты тормоз, — констатировал Петрович. — Ручной. Трансмиссионный.

— То-то я смотрю, она такая вся…

— Какая есть. Я рисовал.

— Так это твой вирп?

— Нет — и да.

— У вас всё сложно?

— У нас все долго. Я же геймдев еще с тех пор, как по экрану крестики за ноликами гонялись. А Элька — моя, так сказать, лебединая песнь. Помнишь, была игра «Сокровища архипелага»?

— Нет.

— И никто не помнит. Не взлетело. А эрпэгэшечка была знатная. Мой первый и последний инди-проект. Эльку я для нее нарисовал — она там была отчаянной оторвой. Я в нее столько харизмы влил — ну, насколько тогдашние технологии позволяли, — что мне поклонники игры в любви к ней пачками признавались. Ну, как «пачками»… Их и было-то… Игры я делать умел, а вот продавать их — нет. Прогорел быстро. Тут-то «Кобальты» и подвернулись. Я Эльку с собой туда унес. Клариссу еще, подружку ее. Пиратскую капитаншу. Найти бы того шутника, кто ей фамилию в сценарий прописал… Ну да ладно. Так вот, Элька и стала первым вирпом «Кобальта» — а чего изобретать велосипеды, если она уже есть? Но она не мой вирп. Она вообще вирп. Сначала была просто видеоаватаром автоответчика техподдержки. Клиенты так западали на ее сиськи, что забывали, зачем звонили. А потом, когда пошли самообучающиеся ИИ-модули, на ком их было испытывать, как не на ней? В общем, теперь она практически полноценный сотрудник. Во всяком случае, мало кто догадывается, что она вирп. Но ты же фиктор, уж ты-то мог просечь!

— И насколько она… самостоятельна?

— Сложный вопрос, — вздохнул Петрович. — Это же больше чем просто вирп. Она — первая онлайн-тульпа. Моя тульпа. Я ее почти десять лет придумывал, от первых набросков до вот такого. Она даже — в шутку, конечно, — введена в Совет Основателей. Как глава выдуманного для смеху «Профсоюза вирпов и персонажей» — «ПВП». И знаешь, что?

— Что?

— Она поразумнее многих в Совете, хочешь — верь, хочешь — нет.

— Так ты тоже входишь в этот Совет? — дошло до меня.

— Да, — неохотно признался Петрович, — но это вообще-то не для печати. Я обычно делаю вид, что я так, консультант. Это удобно, не достают тупыми вопросами.

— Какими же?

— Например, — он посмотрел на меня строго, — «кто на самом деле эти люди». Я честно не знаю. Мы собираемся только виртуально. У меня есть право голоса в технических вопросах, но не более того. Так что Эльку не обижай, она мне дорога. Кроме того, это она тебя выбрала.

— Серьезно? У нее есть кадровые полномочия?

— Почему нет? Сейчас почти все кадровики электронные, ты не знал? Живые только для ТОПов. Тесты, анкеты, пробные задания, — все автоматизировано давно. А Элька все же не какой-то тупой HR-бот с «Хэдхантера», а самый крутой вирп на свете. Почти личность! Она сказала, ты подходишь, что-то там у тебя в анамнезе важное, я не вникал. И она, как видишь, не ошиблась. Но биография у нее иногда прорывается!

— Это я заметил. А что значат рисунки на щеках — паутина и летучие мыши?

— А говоришь, не помнишь мою игру, — укоризненно покачал головой Петрович. — Это в «Сокровищах» был знак Ордена Бессмысленного Насилия. Те еще отморозки. Тогда мне казалось, что это смешно.

А вот мне не смешно. Скорее, забавненько.

Нога все еще болела, но я решил ее безжалостно разрабатывать. Не время сейчас хромать. Тоня показала мне небольшой спортзал в подвале, там нашлись несколько примитивных тренажеров и главное — боксерский мешок среднего веса. Разделся по пояс, размялся на турнике и качалке и перешел к главной программе.

Тренировочных перчаток с собой не было, но я замотал кисти эластичным бинтом и работал аккуратно, избегая ударов на противоходе, чтобы не повредить руки. Для меня такая тренировка — лучший способ самолечения. Мысленно изолируешь боль, отсекая ее от себя, и двигаешься, двигаешься, двигаешься… Постепенно она проходит, проверено. Организм мобилизует резервы и прекращает себя жалеть. Через полчаса я уже начал аккуратно постукивать по мешку ногой — для начала здоровой, а через час, взмокший и приятно уставший, понял, что и вторая нога уже практически не беспокоит.

Когда пошел в душ, из-под двери брызнули зайцами какие-то тени, только пятки по коридору простучали. Подглядывали, что ли? Делать им нечего.

На обеде детишки на меня странно посматривали и бурно перешёптывались, но я решил не обращать внимания.

— Ты еще что-то натворил, отец? — тихо спросила меня Настя.

— Вроде бы ничего такого, — пожал я плечами.

Котлетка с пюрешечкой были великолепны, как в детстве. Тоня просто сокровище.

— А что они косяка на тебя давят?

— Чего давят?

— Ну, смотрят искоса. Выражение такое.

— Понятия не имею. Мышление подростков мифологично. Выдумали что-нибудь и сами поверили.

— Ну да, ну да, — подозрительно посмотрела на меня дочь, — а ты совершенно не при чем.

— Абсолютно.

— Я ведь всё равно узнаю!

— Ты не перепутала, кто тут родитель?

— Бе-бе-бе! — предъявила безотказный аргумент дочь.

А потом пришла Лайса. Ей было заметно неловко, но настроена она была решительно.

— Ты все еще мой помощник, помнишь? — спросила она, глядя чуть в сторону.

— Такое не забывается.

— Мне нужна твоя помощь.

— Ты настолько в жопе?

— В полнейшей. Я просрала всё. Отношения, дружбу, планы, мечты. Осталась только работа, но и тут у меня нет никаких идей. Ты говорил, что у тебя будут результаты какого-то суперанализа.

— Ага. Точно, — вспомнил я. И тут же сообразил, что без Нетты понятия не имею, как их получить. — Но есть временные трудности доступа. Нет нужного… хм… человека на месте.

— И когда он будет?

— Надеюсь, что завтра. Я приложу к этому все усилия.

— Я буду ждать. Спасибо тебе.

Вернувшись в комнату, обнаружил дочь, сидящую почему-то на моей кровати в окружении трех девочек. Они о чем-то увлеченно щебетали, но, увидев меня, резко замолчали, потупились, покраснели, скомкано поздоровались и сразу убежали. Оставшаяся в одиночестве Настя завалилась на кровать, задрав кеды на спинку, и захихикала, глядя на меня с каким-то новым, незнакомым выражением лица.

— И что столь забавное ты находишь в отце, дитя моё?

— А ты произвел фурор, родитель!

— Надеюсь, своим необычайным умом и тонким чувством юмора?

— В основном бицепсами и прессом. Если хочешь, чтобы заметили ум, не снимай майку в спортзале.

— Очень смешно.

— Ты даже не представляешь, насколько! — дочь уже откровенно ржала. И в кого она такая ехидна? Ах, ну да.

— И чем это мне грозит?

— Теперь девочки строят планы, как отбить тебя у Клюси, а мальчики — как развести тебя на тренировки по единоборствам.

— Я хреновый тренер, отношения с несовершеннолетними уголовно наказуемы, а с Клюсей у нас ничего нет.

— Ну да, ну да.

— Дочь, я тебе врал когда-нибудь?

— Что, правда ничего? — она, кажется, даже расстроилась.

— Я женат, если ты забыла. На Марте.

— Эх, такая интрига пропадает… Но я все равно наплела им, какой ты крутой, и супер, и вообще.

— Зачем? — спросил я с тоской в голосе.

— Чтобы на меня падал отсвет твоей славы, разумеется! А что, мне уже нельзя и отцом похвастаться?

— Насть, это подстава, — сказал я укоризненно.

— Ой, прекрати, — отмахнулась она, — ну, построят тебе глазки, подумаешь… Зато весело.

— Кому?

Но мой вопрос остался без ответа.

А когда я пошел на обед, оказалось, что у здешних девочек эпидемия падучей. Три юных девицы — две в узком коридоре и одна на лестнице — внезапно споткнулись, да так, что рухнули мне в объятия, плотно прижавшись чем попало. Я аккуратно ставил их на ноги, осторожно отлепляя от себя, и просил быть аккуратнее.

— Оксана, меня зовут Оксана! — томно прошептала самая… хм… развитая из них.

Остальные забыли представиться.

— Он такой сильный! — донесся до меня девичий шепот от среднего столика.

— А меня он обнял! — добавила вторая.

— Ой, да ври больше, Оксанка!

— Серьезно!

— Скажи еще — поцеловал!

— И поцелует! На что спорим?

Я чуть борщом не подавился. Дочка, сидя рядом, тихо наслаждалась, игнорируя мои укоризненные взгляды. Смешно ей, ишь. А мне каково стать объектом романтической охоты толпы малолеток? Сейчас понакрутят себя «на слабо», и начнется.

Клюся к обеду не спустилась, так же, как и к завтраку.

— Она часто так делает, — сказала Тоня. — Да и не только она. Мы не принуждаем детей. Если кто-то не хочет есть в общей столовой, то пишет мне в чат. Отнесешь ей поднос? Только напомни, чтобы потом принесла. А то не успеешь оглянуться — вся посуда рассосалась по комнатам.

— Знакомая ситуация, — понимающе кивнул я, — представляю, каково умножить ее на всех…

— Не так все плохо, — засмеялась Тоня, — они хорошие ребята. Рассеянные, как все подростки, с перепадами настроения, но хорошие. Будет очень здорово, если вы с дочкой тут задержитесь, хотя бы ненадолго.

Я вздохнул, взял поднос и пошел на второй этаж. Надеюсь, никто не будет падать мне в объятия. Борщ еще горячий.

— Войдите, — вяло откликнулась Клюся на мой стук.

— Обед, — сказал я, входя, — детям надо хорошо питаться. Иначе мозг не вырастет. Так и будет перекатываться орешком в пустой голове.

— Ответила бы тебе чего-нибудь обидное, — вздохнула девушка, — но я не в форме. Переиграла и не выспалась, ничего остроумного в голову не приходит.

— Не надрывайся, — я поставил поднос на стол у кровати, — у нас разные весовые категории. Я бывший радиодиджей, один семерых насмерть заболтаю.

— Живой радиодиджей? — удивилась Клюся, садясь на кровати. — А так бывает?

— Бывало раньше.

— Ах да, я и забыла, какой ты древний. Кстати, давно хотела спросить…

— Что?

— На чьей стороне ты был в Гражданскую? — она поставила поднос на колени и нацелилась ложкой в борщ.

— Знаешь, — вздохнул я, — у нас, стариков, недавние события плохо запоминаются.

— Надо было спрашивать про Фермопилы?

— Вырасту большой, обязательно напишу мемуары. А ты кушай, кушай, детка. Ложечку за папу, ложечку… Ох, извини.

— Ты офигеть тактичный. В вашем палеолите все такие? — недовольно буркнула Клюся.

— Язык мой — враг мой. Прости.

— Проехали.

— Ты обещала показать дорогу к Сумерле.

— Не передергивай, хитрый старикашка, я обещала тебя отвести туда. Но это ночью, днем она к нам не выйдет.

— А маленьким девочкам можно гулять так поздно?

— Под присмотром трухлявых пенсионеров — можно.

— Ладно, тогда до вечера.

— Отнесешь мой поднос вниз? Я уже доела.

— Сама отнеси.

— Я так устааала…

— Не наглей, козявка.

— Ладно, уж и пошутить нельзя.

Из комнаты Насти, толкаясь, перемигиваясь и глупо хихикая, выпорхнула стайка девиц и, трепеща всем, чем можно и нельзя, просочились мимо меня в коридор.

— Что за девичники вдруг? — спросил я свою мизантропичную дочь.

— Я внезапно стала весьма популярна в коллективе, — ответила она скептически, — не знаешь, с чего бы это?

— Может, с того, что кто-то слишком много болтает о родителях?

— А может, с того, что кто-то перестарался с эксгибиционизмом?

— Мое родительское эго, конечно, греет то, что ты знаешь такие длинные и сложные слова, но эксгибиционисты обычно демонстрируют детям другие части тела.

— Тем больше разыгралось их воображение, — хмыкнула Настя. — Слушай, хочу спросить…

— Да?

— Вот, глянь… — она достала смарт и застучала ногтями по экрану, — сейчас, сейчас…

— А почему вирпа не попросишь?

— Тьфу, надоел, отключила.

— Чего так?

— Он… — она на секунду зависла, формулируя, — какой-то странный стал.

— В смысле чего?

— Знаешь… Как будто вырос, что ли? Такой стал… Другой. А еще ему от меня как будто что-то надо все время. Достал. Отдохну от него. А, вот, нашла. Смотри.

Настя развернула смарт экраном ко мне. На нем были фотографии, слитые с фотоаппарата — в основном, портреты воспитанников «Макара» и городские пейзажи. Виды города дочь выбирала самые мрачные, пытаясь снять как можно готичнее, а портреты были неплохи. Больше всего Виталика, который пыжился и выпячивал цыплячью грудь, но и остальных тоже немало.

Она быстро пролистала галерею до группового снимка в холле:

— Вот, посмотри, кто это? Вообще ее не помню… — ногти цокнули, приближая изображение.

— Это же Катя, — удивленно сказал я.

— Какая еще Катя?

— Сестра Виталика.

— У него нет сестры, — уверенно сказала Настя, — я бы знала.

— Теперь нет. Но была.

— Но ведь я ее снимала… — она подхватила с кровати фотоаппарат и защелкала кнопками. — Да, здесь тоже есть.

Она показала маленький экранчик камеры.

— Значит, я ее видела? Но почему не помню?

— Совсем не помнишь? Ничего-ничего?

— Ну, такое… Вот теперь, когда ты сказал… Как будто бы должна, но… Смутно, тенью. Что-то очень печальное, да?

— Печальней некуда. Мы прощались с ней в крематории. Неужели не помнишь?

— Нет… Хотя… Гроб! Картонный гроб, я еще удивилась. Как будто понарошку, как для куклы! И лицо такое… Бр-р-р… Как я могла забыть?

Настя растерянно забрала у меня смарт и ушла в свою комнату. Я снял простыню, которая так и висела у меня на зеркале, но никаких призраков под ней не нашел. В мутном, с пятнами отслоившейся амальгамы стекле отражалась комната. И я в ней. Наверное, у призраков тоже есть занятия более интересные, чем в занавешенном зеркале торчать.

Забавненько. Или нет.

Я скопировал огромный файл на ноутбук, поставил на закачку. В не слишком шустрой местной сети процедура обещала быть долгой. Тогда я осторожно, пинцетом из викторинокса, достал карты из ячеек, разложил, чтобы не перепутать. Сфотографировал, чтобы не забыть, что откуда, и начал по одной вставлять в слот и копировать. Забил почти всю память. Вернул карточки на места. Содержимое ячеек везде было одинаковым — капсула с кровью, прядь волос, конвертик с карточкой. Никаких подписей, объясняющих, чья кровь и чьи волосы, не было. Ну вот, теперь пора звать Лайсу.

От полисвумен вместо благодарности получил выговор за то, что полез сам, за сломанные замки, за то, что ковырялся в ящике. И это она еще о скопированных данных не знает!

— Ну что, когда будем брать Невзора? — спросил я.

— Не будем мы его брать, — скривилась Лайса. — Он в городе человек не последний, а у нас одни косвенные улики. Вот если там его отпечатки будут… Да и то…

— Но хоть спросить, откуда это у него, можно?

— Ни в коем случае! А если он все-таки замешан? Спугнем. Он уничтожит улики, а нам скажет «в первый раз вижу этот ящик», и мы ничего не докажем.

— Толку от вас… — разочарованно сказал я.

— Я поставлю его под наблюдение. Эксперты поработают с генетическим материалом.

— Каким материалом?

— Кровь и волосы. Очевидно, взято как генетический материал. Я слышала, этого достаточно, чтобы снять полную генную карту и даже создать клона.

— Клоны — брехня, — уверенно сказал я. — Может, отдельные органы, для пересадки. Но нафиг кому-то сдались искусственные люди? Настоящих-то девать некуда.

— Не знаю, не знаю… Слухи ходят.

Лайса отбыла, я сходил на ужин, где снова подвергся навязчивому вниманию здешней молодежи. Девицы перешептывались, переглядывались, перемигивались, но хотя бы ножки больше не подкашивались, и никто не падал. Клюся на этот раз соизволила явиться, ничтоже сумняшеся растолкала молодежь и села рядом.

— Выспалась? — спросил я.

— Ага. Отдохнула и готова к очередной бурной ночи, — сказала она нарочито громко, так что разговоры в столовой на секунду затихли, сменившись томными вздохами и перехихикиванием.

Я укоризненно покачал головой, но ей было плевать. Настя фыркнула, но комментировать не стала. Ну и репутация у меня образовалась. А Невзор меня еще в помощники хотел взять. Ладно, плевать, я тут не задержусь, да и директор у нас теперь главный подозреваемый. Или не главный? Не могу представить его маньяком-убийцей. Не идет ему как-то.

После ужина наши скромные апартаменты стали жертвой набега подростков. Вместо того, чтобы усесться в гостиной и уткнуться носами в смарты, дети внезапно решили скучковаться у нас. Расселись по углам, кто на стулья, кто прямо на пол, и в комнате сразу стало очень тесно. Я взирал на это с недоумением, не понимая, что им нужно.

— Расскажите нам о себе! — сказала самая, вероятно, смелая девочка. Остальные согласно закивали.

— Зачем вам это? — удивился я.

— У нас тут до вас не было никого интересного, — объяснила она.

— У нас вообще никто не бывает, — ответила вторая.

— Кроме Клюси, — добавил какой-то нетактичный мальчик, и был морально уничтожен на месте тяжелыми девичьими взглядами.

— Ну расскажите, что вам стоит?

— Я тоже неинтересный, — категорически отказался я. — Даже скучный.

— Неправда! — сказала девочка, протаранившая меня бюстом. — Я про вас нашла в сети. Вы герой, у вас медаль есть!

Оксана ее зовут, вспомнил я. Она поспорила, что я ее поцелую. Ну-ну. Надеюсь, заклад невелик.

— Эту медаль в армии называют «Не успевшим съе… удрать», — быстро поправился я. — Вручается тем, кто оказался не в то время не в том месте. По ценности близка к магнитику на холодильник.

— Вы ее не носите? — захлопала ресницами девица.

— А я похож на холодильник?

Подростки захихикали.

— Ну расскажите, пожалуйста, хоть что-нибудь! — не унималась Оксана.

— Ну ладно, — сдался я, понимая, что просто так не отстанут, — расскажу вам одну историю.

Одной историей не обошлось. Я рассказал им, как прапорщик Семенов сбил беспилотник берцем. Нет, я это не выдумал, все произошло на моих глазах — легкий противопехотный «комик» вылетел из кустов прямо на прапорщика, который сидел и переобувался. Увидев идущий на бреющем маленький аппаратик, прапор рефлекторно кинул в него то, что держал в руке — то есть, левый ботинок. И попал. Шнурок намотался на винт, беспилотник кувыркнулся, грянулся в кусты и там подорвался, никому не причинив вреда. Две секунды все заняло.

Потом я рассказал, как две группы ЧВК-шников взяли друг друга в плен. Обе были условно «наши», но, по некоторому стечению обстоятельств, представляли разные интересы разных групп. Равные по численности и боевой подготовке и знающие друг друга лично, они не хотели драться и не могли отступить, поэтому сдались друг другу одновременно. Выяснили, кто из нанимателей готов дать больше выкуп за своих, объявили его победителем и поделили деньги.

Рассказал про опасное развлечение дуреющих от жары и скуки контрактников — «утиную охоту». Рой ударных минидронов с распределенным самоуправлением в режиме поиска цели летает очень красиво — рисуя в небе объемные фигуры из черных точек. Это называется забавным словом «мурмурация», но тому, на кого они наведутся, будет не до смеха. К счастью, пехота для них — слишком мелкая цель. Они заточены под легкую бронетехнику, вертолеты, тяжелые беспилотники и так далее. Что-то, что стоит дороже полусотни маленьких аппаратов с кумулятивным боеприпасом. Поэтому несколько человек могут ходить возле этого роя на расстоянии броска камня и быть в относительной безопасности — распределенный, составленный из связанных по радио микромозгов, управляющий ИИ не считает их за цель. Вот и повадились ребята развлекаться — подбираться поближе и отстреливать аппараты по одному из бесшумок. Азарт «утиной охоты» в том, что побеждает тот, кто собьет больше дронов, но, если сбить больше определенного процента, то рой может атаковать. Определить, сколько штук ссадить до того, как ИИ сочтет это атакой, — целое искусство, построенное больше на интуиции и безбашенности, чем на математике. Командование строго запрещает такие развлечения, но контрактники кладут на запреты.

Рассказал, специально для девочек, как сержант Пономарев, белокурый и белокожий великан, влюбился вдруг в черную, как калоша, местную девицу, длинноногую, худую, как велосипед, с огромными черными глазами испуганной антилопы. Она не говорила ни по-русски, ни по-английски, но это им ничуть не мешало. Он бегал к ней ночами через нейтралку, вымазывая физиономию черным гримом, чтобы не светиться в прицелах. Бог весть как они находили друг друга в темноте, но справлялись. А когда команда оставила точку, сдав ее наступающим повстанцам, вывез свою зазнобу в контейнере из-под зенитной ракеты. Все об этом знали, но все делали вид, что не в курсе, потому что повстанцы поступили бы с ней нехорошо.

Для девочек я соврал, что потом он увез ее в Россию и они поженились. На самом деле я понятия не имею, чем там дело кончилось.

Я рассказывал и рассказывал — все те истории, которые очень весело вспоминаются, будучи отдалены от тебя временем и расстоянием. Когда ты уже забыл, как звучит ночной вельд, что остается от тех, кому не повезло в «утиной охоте», и как пахнет горелая коробка MRAP, если экипаж не успел вылезти. Меня слушали, затаив дыхание, и даже в смарты никто не косился.

— А почему вы про себя ничего не рассказываете? — кокетливо спросила Оксана, когда я закончил.

— Я был военкором. Не участником, а наблюдателем. Не важно, что происходит со мной, важно — что вокруг меня. Особенности работы.

«Такой скромный!» — прошептал в углу девичий голосок.

— А теперь вы кем работаете? — спросил Виталик.

— Фиктором. Это вроде игрового… даже не знаю. Настройщика? Тестировщика? Сценариста? Все сразу.

— В «Аркануме»?

— Да. Играете?

— Конечно! Да! Еще бы! — послышались голоса.

— Серьезно? Все?

— Ну да, — пояснил Виталик, — это же обязательно.

— В смысле? — удивился я.

— «Кобальт» — один из спонсоров «Макара». Они выдали нам смарты, очки, обеспечили подключением, оплачивают трафик. А мы должны играть не менее двух часов в день. Выполняем всякие игровые задания, записываем впечатления, делаем отчеты…

— О, так мы почти коллеги!

В ответ послышались смешки — с этой точки зрения они ситуацию не рассматривали.

— Так, что вы тут за курятник устроили? — в дверях стояла, подбоченившись, Клюся. В черных шортах, черной майке и почему-то сапогах.

Все затихли, глядя на нее чуть испуганно.

— А ну, детишки, выметайтесь. Детское время кончилось. Оставьте взрослых наедине, им есть чем заняться.

Подростки покинули помещение переглядываясь и перешептываясь, но безропотно.

— Блин, Клюсь, зачем этот цирк? — спросил я недовольно. Мне не слишком нравилось, что она изображает из себя мою любовницу.

— Меня это развлекает. Кроме того, это месть.

— Это за что же?

— За то, что сегодня ко мне явилась дура, у которой в лифчике больше, чем в голове, и обещала глазки выцарапать, если я, как она выразилась, буду «мешать вашему счастью».

— Очаровательно. И что ты ей ответила?

— Вот это, — Клюся показала на прислоненную к стене биту. — Сообщила, что она будет собирать выбитые зубы сломанными руками. А у тебя правда торс как у супергероя, и ты можешь проломить кулаком доску? Покажешь? Торс, я имею в виду, доски меня не интересуют.

— Клюся! Ну хоть ты…

— Что «Клюся»? Мне уже все уши прожужжали твоей мускулатурой, а я, кажется, единственная ее не видела. Хотя все считают, что мы тут непрерывно сексом трахаемся.

— С твоей подачи считают, — напомнил я.

— Им просто хочется драмы, а я не хочу их разочаровывать. У них и так скучная жизнь.

— Эй, вы, так называемые «взрослые», — недовольно сказала Настя, — вы можете отвлечься от бесконечных разговоров об этом вашем сексе? Я хотела бы узнать, что вы задумали.

— Собираемся прогуляться, — ответил я. Романтическая прогулка при луне.

— Я серьезно.

— Надеюсь найти Марту. Клюся покажет дорогу.

— Мне с вами, конечно, нельзя?

— Не, Настюх, не надо, — неожиданно мягко сказала Клюся. — Там реальная жесть. Твой пожилой папахен будет постоянно думать, как бы с тобой чего не случилось. Надо беречь нервы родителя.

— Всего лишь «пожилой»? — спросил я, когда мы вышли из комнаты. — Не «дряхлый старикашка»? Не «трухлявый пенсионер»?

— Я тактично оберегаю твое старческое эго перед дочерью, а ты еще и недоволен? Сапоги есть?

— Зачем сапоги?

— Чтобы сыплющийся из тебя песок падал в голенища, разумеется!

Вот язва.

Сапоги пригодились — мы двинули через «макаровский» подвал подземельями, и местами там было почти по колено.

— В прошлый раз посуше было, — пожаловался я.

— Насосы не справляются. До праздника совсем немного осталось.

— Не вижу связи.

— Да что ты вообще видишь?

— Твою задницу, — буркнул я. В свете блендочки действительно маячили в основном короткие черные шорты идущей впереди Клюси.

— И как она тебе?

— Меня не умиляют младенческие попки.

— Предпочитаешь обвисший целлюлит почтенных матрон? Вроде кинувшей тебя жены?

— Клюся, давай закроем этот вопрос до того, как мы пойдем дальше, — предложил я.

— Давай, — согласилась она и уселась на стоящую у стены дырявую железную бочку. Уселась вызывающе, закинув ногу на ногу, откинувшись на стену и даже прикрыв глаза. Приняла соблазнительную, по ее мнению, позу.

— Пусть это прозвучит нетактично и самонадеянно, но я хочу попросить тебя — не надо, пожалуйста, в меня влюбляться. Я, ей-богу, худший кандидат для романтических чувств.

Надеялся, что буду облит презрением и услышу что-то вроде «да что ты себе вообразил, старикашка!», но девушка неожиданно серьезно спросила:

— Почему?

— Во-первых, я женат. Да, знаю, что ты можешь возразить, но, тем не менее, я считаю свои обязательства не закрытыми. А значит, я пока что женатый человек. Во-вторых, ты очень милая, но очень юная девушка. Я воспринимаю тебя как сверстницу дочери, а не взрослую женщину, уж извини. И в-третьих — однажды во мне, кажется, сломалась та штука внутри, которой люди любят друг друга.

— Я вот чего не понимаю, — девушка вздохнула и села ровно, перестав изображать куртизанку с открытки, — жена тебе изменила, сбежав с музыкантом. Об этом весь город болтал. Так?

— Так.

— Ты только что, фактически, признался, что ее не любишь, потому что любилка в тебе сломалась. Так?

— Так.

— Она не родная мать твоей дочери, то есть терпеть ее «ради ребенка» ты не обязан. Верно?

— Вполне.

— И какого же сраного черта ты ждешь этого «не нужен»? — сердито спросила Клюся. — Каких еще признаков ненужности тебе не хватает? Почему ты не можешь сказать: «Иди нахер, бывшая дорогая»? Может, хватит рога об забор чесать?

— В иных обстоятельствах я так бы и поступил, — согласился я. — Усвистала с музыкантом и на здоровье, играйте себе дуэтом марш Мендельсона. Но она попала в беду, и тут включаются другие механизмы. Аварийные, если угодно, протоколы «своих не бросаем». Черт, да, большой любви у нас никогда не было, но мы не чужие люди. Я вытащу ее, помогу, чем смогу, а когда все успокоится, спрошу еще раз: «Ты уверена, что справишься дальше сама?»

— А если она скажет «нет»? Если не захочет тебя отпустить? Она получила от жизни по носу, напугана, растеряна, никому не нужна. Что если она решит, что от добра добра не ищут? Примешь ее? Сделаешь вид, что ничего не было? Повесишь рога над кроватью?

— Тогда и посмотрим.

— Да что с тобой не так? — обиженно сказала Клюся. — Ты говоришь, я слишком маленькая для тебя, ладно. Но это быстро проходит, знаешь ли. А вот предавшая тебя однажды, предаст снова. Зачем ты вообще на ней женился, если не любил?

Не знаю, как так получилось — то ли обстановка располагала к откровенности, то ли мне давно хотелось с кем-нибудь поделиться… В общем, я все ей рассказал. И про Марту, и про Настю и да — про Анюту. Безумную и единственную мою любовь, с которой все началось и после которой все закончилось.

— Так Марта, получается…

— Да, — кивнул я.

— А знаешь, — сказала она задумчиво, — это многое меняет. У Сумерлы может быть в ней свой интерес.

— Я не понимаю, — взмолился я. — Зачем всем нужна Марта? Зачем всем эти дети? Зачем все лезут к Насте? Что вообще происходит?

— Я сама точно не знаю, — призналась Клюся. — Но в таких, как они, есть нечто особенное.

— Так пойдем, черт побери, и уже выясним!

— И то верно, — спрыгнула с бочки Клюся. — Ох, черт, как же жопу-то отсидела… Не помассируешь девушке ягодицу, старичок?

— Шлепать детишек непедагогично, — ответил я в том же тоне, и мы пошли дальше по темным сырым тоннелям.

Сумерла вышла нам навстречу, как только мы выбрались на поверхность. Это был какой-то новый для меня участок Могильников — больше похожий на обыкновенное старое кладбище с плотными хаотическими россыпями каменных плит, с крестами и без. Луна и легкий туман придавали им вид готично-романтический, дочка бы уже вовсю клацала фотоаппаратом. В этом свете лицо Сумерлы снова казалось детским и даже красивым. Как будто милую, но очень грустную девочку загримировали на карнавал в День Мертвых и забыли потом умыть. Грим размазался, да так и застыл навеки. За спиной маячила несуразная фигура Маржака, ее вечного телохранителя.

— Прилытала, рухлена вострошарая? — недобро спросила она у Клюси.

— У тебя, охлестка балагтова, не спросилась! — дерзко ответила девушка, похлопывая по ладони битой.

— Эка ты взбутусилась понасердке, шафурка! Ужли разгалядно вавакать ноне вестно?

— Не те зазрить, керасть коростова!

— Так, — решительно перебил я, — барышни, хватит ругаться! Я ничего не понимаю, но мы не отношения выяснять пришли.

— Знаю я, зачем ты пришел, — сказала Сумерла. — Мертвая ведьма послала?

— Я сам кого хочешь пошлю. Но есть мнение, что у вас моя жена.

— Ах, Архелия, дура старая… — покачала головой карлица. — Уже и померла, а все неймется ей. Не сосватала тебе свою нерожденку?

— Мы обсуждаем мою личную жизнь? Тогда скажите лучше, где моя жена.

— Здесь. Где ж ей быть-то теперь?

Это «теперь», учитывая место действия, мне совсем не понравилось, но я не для того тащился ночью по подземельям, чтобы уйти ни с чем.

— Я пришел за ней.

— Пошли.

Что, вот так просто? Подозрительно…

— И ты, прийма Мизгирева, иди, — бросила она Клюсе, развернулась и пошла между могил. Маржак двинулся следом.

— Прийма? — крикнула ей в спину девушка. — Ты сказала «прийма»?

— А ты думала, кровная, рухлена? — бросила Сумерла через плечо. — Откуда у него дети, у шиша хупавого?

— А мать? Что с моей матерью?

— За мной иди, сказано тебе, хухря зазорная!

Мы дошли до высокого строения — то ли большой крипты, то ли маленькой часовни. Внутри было темно, только луна светила через фигурную решетку окна.

— Ждите, — бросила Сумерла и растворилась в тенях. Охранник ее остался стоять несуразным чучелом.

— Прийма… — бормотала Клюся. — Ах он тварь… То-то он… Ну я ему теперь…

Я ее не слушал. Я слушал скрипку, чей звук пробивался откуда-то еле-еле, но все же отчетливо. Она играла что-то несложное и монотонное, с бесконечно повторяющимися ходами.

— Пошли, — Сумерла вернулась быстро.

Мы спустились по каменной лестнице на два пролета вниз. Клюся злобно шептала под нос, накручивая себя.

Марта играла, точно, но отрешенно, не так, как она играет обычно. Смычок так и носился по струнам. Красива и безмятежна, но как будто не жива. Казалось, единственное, что в ней осталось Мартиного — движущаяся рука со смычком. Музыкальный автомат, а не человек. «Мертвая женщина играет на скрипке», — снова вспомнилось мне.

— Мама? — неверяще спросила Клюся.

И только тогда я увидел вторую женщину, сидящую рядом. Она выглядела не просто мертвой, а давно мертвой. Высохшее как у мумии лицо с запавшими глазами, серые губы-ниточки, серая, как гончарная глина, кожа. И все же — она чуть-чуть раскачивалась в такт музыке.

— Марта! — я решительно двинулся к ней, но между нами встало несколько корявых черных силуэтов. Как их там? Покляпые?

— Я не отдам их, — сказала Сумерла.

— А я тебя и не спрашиваю, — ответил я, примериваясь, с которого начать.

— Они играют для балия, и, как только вода уйдет из крипты, он услышит музыку и пробудится.

— Включите ему радио, — сказал я и врезал первому.

— А он хорош, — сказал знакомый голос, когда я пришел в себя. — Пятерых покляпых завалил. Если бы не Маржак…

В голове плыло, как после нокаута, и я никак не мог сообразить, кто это.

— Оставьте его! — крикнула откуда-то сзади Клюся. — Что вы с ним делаете, уроды сраные?

Ее голос я, кстати, сразу узнал.

— Угомонись, девка, — неодобрительно ответил ей кто-то. — Ишь, вздумала палкой своей махать…

— Да я тебе эту биту знаешь куда засуну?

— Она кусается! — пробасил кто-то сзади.

— Терпи!

— Тьфу, вы хоть иногда моетесь? — злобно сплюнула Клюся. — А я ведь вам верила, Невроз Невдалыч!

— Невзор, Клюся, Невзор Недолевич, — терпеливо ответил директор.

Теперь-то и я узнал голос. Просто не ожидал его тут услышать. Судя по тому, что я видел через цветные круги перед глазами, мы все еще в подземельях. Надо полагать, мне кто-то опять удачно дал по башке. Что-то часто стал получать, старею что ли?

— Антон, я вижу, вы нас уже слышите.

Я секунду подумал, корректно ли ругаться при детях, но потом вспомнил, что Клюсе уже восемнадцать, и высказался.

— Удивительная экспрессия! — оценил Невзор. — Вы закончили?

Я выдал еще пару определений и иссяк. Все-таки легкая контузия сказывается. Чем это меня так?

— Понимаю ваше недовольство, но, увы, это была вынужденная мера. Вы очень склонны к необдуманному насилию.

— А вы — к обдуманному?

— И минимально необходимому, — согласился директор. — Поверьте, я не злой человек. Мои письма должны были дать вам понять необходимость и вынужденность совершаемых действий.

— Значит, все-таки Бабай — это вы?

— Нет, конечно, — скривился он, — какой из меня убийца? Но я один из тех, кто принимает неприятные решения.

— «Совершенное группой лиц по предварительному сговору», — процитировал я.

— Вряд ли нас будет судить суд человеческий, — вздохнул Невзор. — Хотя мы, конечно, ответим по делам своим.

— И зачем все это тогда?

— Мы вынуждены. Принуждены внешней неодолимой силой. Я не в восторге от балия и его нейки, но их приход — меньшее зло по сравнению с тем, что пожирает моих воспитанников, стирая даже сам факт их бытия.

— Так это не вы?

— Для меня это «проблема Авраамова». Я раз за разом приношу в жертву своих детей, но никто не посылает мне агнца.

— Да вы, ебать, страдалец просто! Библейского уровня подлости. И сколько же детишек вы уже отвели на заклание?

— Я не жду от вас прощения или понимания. И я не знаю, сколько. Ведь это нерожденные, они стираются так, словно их никогда и не было. В каком-то смысле так и есть. Это тульпы, порождения страдающего от одиночества разума.

— Все они тульпы? Но чьи? Кто отдаст порождение своей тоски вам?

— Все отдадут. Вам ли не знать, что люди переменчивы в склонностях, и та, кто казалась нужнее воздуха, становится постылой игрушкой… А дети, порожденные одиночеством, взрослея, оказываются не нужны почти всегда. По счастью, тульпы — большая редкость. К несчастью, пять лет назад Стрежев породил их в изобилии. Но даже этот акт творения, доступный немногим, более легок, нежели жизнь с порождением своего разума. А судьба брошенной тульпы крайне печальна.

Мне стало немного стыдно. Чуть-чуть. Почти не. Так что заразить меня чувством вины не вышло. Лично я никого не бросал. Во всяком случае… Или? Черт. Так, нахрен.

Я пошевелил руками и ногами, сел ровнее. Еще немного и смогу встать. А когда я встану, кто-то ляжет.

— А моя мать? — спросила вдруг Клюся. — Ее вы за что?

— Спроси своего Мизгиря, — равнодушно пожал плечами Невзор. — Он решил от нее избавиться, уж не знаю, чем помешала.

— И вы ее убили?

— Почему я? Почему убил? Она разделена, как все покляпые. На явь, навь и правь. Какая сторона верх возьмет, в той ей и быть. В любом случае завтра Большая Луна, и все, так или иначе, закончится.

— Уже завтра? — потрясено сказала девушка. — Но…

— Грядет Великий Балий. К добру ли, к худу — не знаю. Но Бабай станет не нужен, а мне и этого достаточно.

Я не особенно прислушивался к этому потоку бреда. Я незаметно разминал мышцы, готовясь встать и прибегнуть к любимому способу решения проблем — бессмысленному насилию. Где-то тут моя жена, и нехер становиться у меня на пути.

Не вышло. Едва я собрался объявить следующий раунд, как явились Сумерла с Маржаком. Я помню, какой этот черт сильный и на удар стойкий, так что решил еще немного посидеть за канатами. Восстановить форму.

— Проваливай, Невзор, — сказала Сумерла пренебрежительно, — твое время заканчивается, так не теряй его зря. Делай свое дело.

Директор, к моему удивлению, молча поклонился и ушел.

— Твоя жена непраздна, ты знаешь?

— Чей это ребенок? — почему-то я был уверен, что Сумерла знает.

— Разве тебе важно это, странь? Разве ты не принял бы ее с любым? Ты, взявший в дочери ту, кто сама себе мать? — она тихо засмеялась, как будто железные шарики в бутылке встряхнули. — Но это неважно. Она станет последней жертвой, на ней прервется цикл и восстанет Великий Балий.

— Хера с два! — сказал я и восстал сам.

Когда я пришел в себя, возле моей постели сидели дочь и Лайса.

— Где… А, да, — оглядевшись, я понял, что вопрос лишний. Больницу ни с чем не спутаешь.

— Тебя нашли на крыльце приемного покоя, — сказала Лайса. — Не хочешь рассказать, что случилось?

— Некоторые эпизоды остались за кадром и для меня, — признался я. — Но что за тварь этот Маржак? Меня и раньше вырубали, но вот так, всухую?

— Ты сцепился с Сумерлой? — удивилась Лайса. — Зачем?

— У нее Марта.

— Точно? — нахмурилась она.

— Сам видел.

— Ты нашел ее, пап! — обрадовалась Настя. — Я знала, что ты сможешь!

Смочь-то я смог, а толку?

— А Клюся куда делась? — спросила дочь. — Она не пришла в «Макара».

— О, черт… — я дернулся встать, голова отозвалась болью. — Надо ее вернуть.

— Не надо, — сухо ответила Лайса. — Она уже вернулась. И это было трудно не заметить.

— Где она?

— В отделении. Задержана за хулиганство, вандализм, поджог, нанесение материального ущерба, нанесение телесных повреждений средней тяжести и оскорбление сотрудников полиции. Многократное.

— Какая энергичная барышня, — я пощупал шишку на затылке. Шишка болела, но не выглядела опасной. — И где она так повеселилась?

— Пришла к дому отца, — сказала Лайса, — не застала его, побила битой стекла, кинула бутылку с бензином в кабинет. К счастью, пожар почти сразу погас, так что ущерб умеренный — какие-то записи, оргтехника. Потом пошла в его офис, не застала, повторила подвиг, но уже без бензина. Охранник пытался ее остановить, но она его вырубила, использовав биту.

— Решительная девчушка.

— Не то слово. Не остановившись на этом, она отправилась в мэрию, где как раз шло обсуждение завтрашнего праздника.

— Ночью шло?

— Ночные дела обсуждаются ночью, — констатировала Лайса. — Клюся ворвалась на совещание и, выкрикивая, со слов присутствующих, бессмысленные дикие обвинения, попыталась избить отца. Битой. Но к этому моменту уже подоспела полиция, и ее задержали. Сопротивления она не оказала, но ругалась страшно.

— А в чем она его обвинила?

— В убийстве матери и в том, что он Бабай.

— Он тоже?

— Что значит «тоже»? — насторожилась Лайса.

— Я тут кое-что узнал про Бабая.

— Так, девочка, выйди! — сказала полисвумен моей дочери. — Нам с твоим отцом надо это обсудить.

— Вот еще! — возмутилась Настя. — И не подумаю! Вдруг вы его… Ну, не знаю что. Я тут никому не доверяю!

Она села, скрестив руки, упрямо сдвинув брови и приняла позу отрицания. В этом момент она стала так похожа на свою мать, что внутри у меня что-то болезненно екнуло. То ли разбитое сердце, то ли отбитая печень.

— Не вижу вреда в том, что она это услышит, — сказал я. — История неприглядная, но отгораживание детей от реальности не помогает им выжить в этом жестоком мире.

— Черт с тобой. Рассказывай.

— Бабай — коллективная сущность. Исполнительный орган местного сектантства. Туда входит Невзор, Сумерла и почти наверняка Мизгирь. Возможно, Маржак — но вряд ли, он просто громила. Ты лучше меня знаешь местный бомонд, сама подумай, кто еще годится в подозреваемые.

— Невзор? — поразилась Настя.

— Девочка, раз уж тебя не выгнали, воздержись, пожалуйста от комментирования, — недовольно сказала Лайса. — Если бы злодеи были похожи на злодеев, мы бы давно всех арестовали.

— Не факт, что он злодей. У меня сложилось впечатление, что скорее делегированный общественник. Но дело не в этом. Похоже, что в городе возник конфликт интересов местных сектантов и какой-то внешней силы, которая претендует на вмешательство в их дела.

Я рассказал Лайсе то, что услышал от Сумерлы и «Невроза», а также то, до чего додумался сам. Я хоть и бывший боксер, но иногда использую голову не только для получения в нее ударов разной степени тяжести.

— Значит, ты считаешь, что в Жижецк лезут твои наниматели? — спросила, дослушав меня, Лайса.

— Уже влезли.

— И что им тут надо?

— Как раз собирался это выяснить. Но мне нужна Клюся.

— У девочки большие неприятности, — покачала головой Лайса.

— Ты мне должна, я нашел тебе Бабая, — ответил я. — Кроме того, если я прав, то выдвигать против нее обвинения никто не будет.

— Попробую что-нибудь сделать. Подожди здесь, мне надо поговорить с начальством, — она достала смарт и вышла в коридор.

— Пап, а что такое «тульпы», про которые вы все говорите? — спросила Настя.

— Представь себе, что кто-то чувствует себя очень одиноким. Одиночество — это не просто дискомфорт, это сильнейший, почти смертельный стресс. Оно вызывает гормональную реакцию, родственную клинической депрессии, расстройства психики и восприятия. Рассудок угнетен, поведение тревожное. Это наследие стайного прошлого приматов — отбившаяся от своих особь обречена. Срабатывает защитный механизм — у человека появляется воображаемый друг. Он представляет себе брата, или подружку, или родителя, или ребенка — кому чего не хватает. Разговаривает с ним, делится наболевшим, заботится или просит заботы. Это позволяет ему выживать в одиночку, обманывая свой мозг. Постепенно этот воображаемый друг становится для него совершенно реальным. И вот тут он либо готовый пациент для дурдома, либо — творец тульпы.

— Но… Ведь они не реальны, да?

— А что есть реальность? — улыбнулся я. — Но да, в общем случае, их видят и могут с ними взаимодействовать только их создатели. С точки зрения условной «нормальности», которая есть понятие статистическое, их не существует, а тот, кто их видит — психически болен. Или же часть их реальностей не пересекается. Но пять лет назад в городе Стрежев произошло… нечто. В силу катаклизма неизвестной природы тульпы там обрели материальность. Каждый, кто мечтал о воображаемом друге, сыне, брате, любовнице — получили желаемое.

— И что было дальше?

— Разное. Но вот что удивительно — обретя искомое, почти все поняли, что это не то, что им нужно на самом деле. Люди обожают себя обманывать, и нет ничего опаснее внезапного исполнения заветных желаний. И, как это не раз случалось в мифологии, а может, и истории нашего мира — создатели отвергли свои творения, сделав их непредставимо несчастными.

— И что с ними стало?

— Я не знаю точно, дочь. Мы покинули Стрежев, и до недавнего времени я не вспоминал о нем. И вот я узнал, что стало с брошенными детьми.

— Что? — спросила замирающим голосом Настя.

— Они живут в «Макаре». Стрежев избавился от своих тульп. Их принял Жижецк, но из милосердия ли? Не были ли они с самого начала предназначены для… Не знаю, для чего.

— Как Катя, да?

— Как Катя.

— Какая печальная история.

«Там, где грань между Явью и Навью особенно тонка, жизнь идет особенным образом, вам ли не знать, Антон?

И зачастую одной силы желания бывает достаточно для получения желаемого — или чего-то неотличимо на него похожего. К счастью, люди очень редко желают чего-либо столь сильно, чтобы плодить вокруг химеры своего разума, но иногда… Впрочем, кому я это объясняю?

Удивительно другое. Большей частью люди получают не злато и славу, не долголетие и здоровье. Эти желания то ли недостаточно сильны, то ли Навь не отзывается на них. И лишь когда люди желают людей, они иногда обретают искомое. Мужей, жен, любовниц, братьев, и, конечно, детей. Отчего-то именно детьми охотно одаривает Та Сторона. Может быть, слишком много их там? Шумят, мешают, нарушают правила. Вот их и раздают кому попало.

Ах, да, это была попытка пошутить, извините. Мне не раз говорили, что юмор — не моя стезя. Я хотел сказать, что большинство тульп — тульпы детей. Очередная попытка продлить себя в бессмертие. Разумеется, неудачная, поскольку тульпа не будет продолжением создателя. Разочарованные творцы отвергают свои творения, как, по слухам, отверг некогда Человечество его Творец. Множество маленьких трагедий повторяют одну большую, и история ходит по кругу из мелких историек.

Печально, не правда ли?

Ваш Бабай».

Настя замолчала и задумалась. Я поднялся с кровати, скривившись от головокружения. Постоял, покрутил головой из стороны в сторону. На ринг мне рано, но ходить смогу. Интересно, где моя одежда?

Обшарив шкафчик, нашел пакет с грязными драными тряпками, которые, очевидно, ею когда-то были. Ладно, мне не свататься идти. Кое-как натянул и стал выглядеть натуральным бомжом из-под моста.

— Пап, а паап… — протянула Настя очень странным голосом. — А Марта — твоя тульпа, да? Ты создал ее в Стрежеве, но не бросил, а увез с собой?

— Нет. Она тульпа, но не моя. Я увез ее с собой, потому что так было надо. Без этого мне бы не отдали тебя — это долгая история. Мне не нужна была тульпа. Я очень сильно любил твою маму.

Настя еще немного помолчала, но все же решилась:

— Скажи, только честно, — я тульпа?

— Нет, — сказал я твердо, — ты моя дочь. Моя и Анюты Трубной, твоей матери. Обстоятельства твоего… появления на свет необычны, но ты самая настоящая девочка. Ты не рассеешься без следа и памяти, уйдя от меня во взрослую жизнь. Но ты все равно не спеши, я еще не готов тебя отпустить.

— Ты мне когда-нибудь все-все расскажешь?

— В любой момент, когда ты захочешь это услышать.

— Наверное, еще не сейчас.

— Черные небеса! — воскликнула Лайса, входя. — На какой помойке ты нашел себе этот гардероб?

— Превратности жизни, — пожал плечами я.

— Придется заехать в «Макара», я не могу привезти тебя в отделение в таком виде. Ты не выглядишь надежным поручителем за Клюсю. Ты выглядишь диким людоедом из городских джунглей.

В «Макаре» было тихо, как на кладбище. Дети в гостиной проводили меня изумленными взглядами, а смелая Оксана даже спросила: «Что с вами случилось?». Кажется, добиваться моего поцелуя уже не кажется ей такой хорошей идеей.

— Все нормально, — ответил я всем, — не пугайтесь. Мне просто надо умыться и переодеться. Директор не появлялся?

— Нет, — ответил Виталик. — Невзор Недолевич давно не приходил.

Я быстро принял душ и переоделся. Рассмотрев себя перед зеркалом, обнаружил множество новых синяков, но не на самых заметных местах, так что и черт с ними.

Настю, несмотря на ее протесты, оставил на хозяйстве, а мы с Лайсой поехали на служебной машине.

— Я оформила на тебя поручительство, — сказала полисвумен под скрип дворников по стеклу. — Теперь ты за нее отвечаешь, включая явку в полицию по первому требованию. Если она что-то еще выкинет — тебя оштрафуют или даже подвергнут административному аресту. Еще не поздно отказаться, девица бедовая!

— Я рискну, — вздохнул я.

— Так у вас правда… — начала Лайса обиженным тоном.

— Нет, — оборвал я, — неправда. До чего тут все любят сплетни!

— Маленький городок, что ты хочешь.

Клюся сидела на полу камеры в майке, шортах и красных кедах. Койка там была, но она ее игнорировала, видимо, в знак протеста.

— О, так ты правда жив? — вяло удивилась она. — Я им так до конца и не поверила.

— Что это ты учинила, малолетняя террористка?

— Сумерла рассказала мне про мать. Мизгирь… Я убью его!

— Это именно то заявление, которое надо делать в камере, умничка. Оно очень поможет мне вытащить тебя отсюда.

— А ты можешь меня вытащить?

— Только если ты пообещаешь мне не делать глупостей. Хотя бы то время, пока я за тебя отвечаю. И да, покушение на жизнь мэра города тоже относится к глупостям. Сможешь воздержаться? Говорят, если долго сидеть на берегу реки, труп врага проплывет мимо тебя сам.

— Сначала этот заплыв надо организовать, — не согласилась со мной Клюся. — Но я готова подождать. Я тебя не подставлю, честно.

— Ловлю на слове.

Мне пришлось подписать кучу бумаг, здесь все очень консервативно. Никакой электронной подписи и онлайн-согласия. Бумаги были наполнены зубодробительным полицейским канцеляритом, и, по мере попыток чтения, меня охватывало ощущение, что я покупаю раба в ипотеку. Столько условий и мелкого шрифта… В общем, Клюся теперь моя с потрохами, но и отдуваться за нее тоже мне. Пока она не будет осуждена или оправдана по сути предъявленных ей обвинений — а разбирательство может тянуться долго. Все это время мне, как и ей, нельзя покидать город. А у меня были другие планы.

Досадненько.

На улице уже поджидала, нетерпеливо притопывая сапожком, воительница Клюсианда во всей своей грозной красе.

— Ты что там решил выпить для храбрости? — накинулась она на меня. — Сколько можно тебя ждать? И что это за девка? Тебя ни на минуту нельзя одного оставить, развратный старик!

За мгновение достаточное, чтобы один раз моргнуть, Герда исчезла и появилась вновь, уже за спиной Клюсианды. Кинжал ниндзедевочки лежал режущей кромкой на горле грозной воительницы.

— Девка? — уточнила она зловещим свистящим шепотом. — Девка?

— Скрыт и ловкость? — спросила Клюся, не моргнув глазом. — А как у тебя со взломом?

— Лучше, чем у тебя с языком. Девка.

— Беру свои слова обратно, — признала поражение Клюся. — Такой кадр нам пригодится. Извини. Как там тебя?

— Герда.

— А я — Клюсианда. Не держи зла, Герда.

— Не буду, девка.

— Тьфу, какая злопамятная! Я же извинилась!

— Пошли уже, — сказал я. — Не стоит задирать союзников, девушки. Для этого у нас есть враги.

Мадам Мерде приняла нас, на удивление, сразу. Я-то думал, нам придется красться через канализацию или прорываться штурмом — но нет, перед нами молча открыли сначала ворота, потом двери дома.

— Долго же вы собирались, — поприветствовала нас мадам. — Ваши уже совсем заскучали. Или… — она внимательно посмотрела на Герду. — Они вам уже не нужны? Решили взять новых питомцев? И то сказать, эти какие-то дурные. Пьют, скандалят, дерутся, ругаются так, что мой бывший боцман покраснел бы… Охранникам они осточертели.

— Так отпустили бы, — сказал я.

— Таких заложников? — удивилась Мадам. — И как бы я вас сюда заманила?

Из боковых дверей стали выходить бойцы самого что ни на есть пиратского вида. Очень колоритные, в коже и бронзе, со сложными гоглами и вычурным оружием.

Герда встряхнула длинными косами и вытащила пистолеты. Клюсианда сняла с плеча лук. Я остался стоять, как стоял. Боевые скиллы моего персонажа, увы, до сих пор оставляют желать лучшего. Не тем я был в игре занят.

— Ты рискнешь напрыгнуть на фиктора? — спросил я громко.

Громилы начали переглядываться — этот нюанс им вряд ли сообщили.

— Ну, завалят нас тут, но мы же вернемся. И лично я буду очень, очень зол. Кстати, я могу к твоей нынешней фамилии и имя подходящее придумать. Была ты Кларисса, а станешь Пенисса. Пенисса Мерде, как тебе? Хотите работать на Пениссу, ребята? — я повернулся к бойцам. — Что вы ответите в кабаке, когда спросят «Ты чей, парень?». «Пенискин»? Вас будут часто переспрашивать.

— Был ты фиктор, да весь вышел! — сказала Мадам. — И с чего ты взял, что тебя завалят только тут? Ты не первый фиктор, который слишком много о себе думал. Правда, Герда?

— Тебя я убью с особенным удовольствием! — сказала кобольдесса.

А у меня вдруг что-то замерцало в поле зрения. Я несколько раз моргнул, надеясь избавиться от помехи, но потом сообразил — это окошко интерфейса, навязчивое настолько, что даже захваченный магией игры мозг не может его отфильтровать из картины мира.

«Подана команда экстренного выхода. Принять? Отказаться? Автоматический выход через 30, 29, 28…».

Там, в «Макаре», что-то происходит.

В этот момент к Мадам подбежал какой-то неприметный человек и что-то зашептал ей на ухо.

— Что значит «Захватили порт»? — заорала она на него. — Кто допустил?

— Порт? — сказал один из бойцов. — Там же наш корабль!

— Эй, Кларисса, мы должны бежать туда, там же все! — сказал нерешительно второй.

— И насчет фиктора ты нас не предупредила. Это не по понятиям! — добавил третий.

Задние просто молча развернулись и рысью двинули на выход.

— Твари! Как они посмели! Мой порт! — разорялась Мадам.

— Я вижу, вы сейчас заняты, — сказал я торопливо, — мы попозже зайдем, да, девочки?

— Может, я ее лучше убью? — спросила Герда.

— В другой раз, нам некогда! — на информере тикали последние секунды. — Клюся, на выход, бегом!

Мы рванули наружу и, едва выскочив за ограду, вышли из игры. Когда я снял очки, то увидел дочь, уже тянущую к ним руку.

— Что случилось?

— К тебе пришли. Очень… странные люди.

Забавненько.

Внизу меня ждала драматическая сцена. Между лестницей на второй этаж и холлом стояла плотная группа воспитанников «Макара». Растерянная, испуганная, но вместе с тем и решительная.

— Нет, мы вас не пустим! — истерически, со взвизгом в голосе выкрикивала Оксана. — Вы не имеете права! Отстаньте от него!

Она обращалась к троим мужчинам, стоящим в холле и настроенным пройти дальше.

— Пропустите нас немедленно! — угрожающе говорил высокий брюнет того самого типажа, который всю жизнь меня бесит, — одетый с иголочки, смазливый, пафосный и надменный. — Не наживайте себе неприятностей, детишки!

Такие мутные красавчики часто бывают жестоки к слабым, и не дай бог оказаться от них в зависимости, но их несложно осадить встречной агрессией, они обычно довольно трусливы и не переносят даже намека на физическое насилие в свой адрес. А вот двое, пришедшие с ним, вызвали у меня куда больше беспокойства. Невысокие, неприметные, сливающиеся с фоном, но постоянно находящиеся в движении, с рыбьими глазами и каменными лицами. Вот эти — опасны. Они, в отличие от брюнета, сразу срисовали мое появление и, не переглядываясь, но синхронно, сместились так, чтобы я, выйдя в холл, оказался между ними. Не нравится мне это.

— Биту принести? — заботливо спросила тихо подошедшая в своих меховых тапках Клюся.

— У тебя их что, склад? — удивился я.

— Я запасливая. Никогда не знаешь, когда девушке хочется сыграть в бейсбол.

Клюсю томный брюнет заметил и уставился на нее так, что, казалось, халат задымится.

— Иди-ка ты наверх, — велел я ей. — Я разберусь.

Я раздвинул столпившихся плотной пробкой подростков и сказал:

— Спасибо, ребятки, дальше я сам.

— Антон Эшерский? — с неприятной интонацией некоторой даже брезгливости в голосе спросил брюнет.

— А вы сами как думаете? — ответил я. — Вижу, что с трудом.

Как только я его увидел, сразу понял, что мы не подружимся. Так зачем изображать вежливость?

— Мне говорили, что вы редкостный хам. Вижу, не соврали.

— Рад, что не обманул ваших ожиданий, кто бы вы там ни были. Ну а мне, чтобы разглядеть мудака, чужие подсказки не нужны.

Ну вот, произошла взаимная идентификация. Что дальше?

— Нам необходимо поговорить.

— Ну, говорите, если так приперло.

— Пройдемте с нами.

— Нет.

— Почему?

— Не хочу.

— Это в ваших же интересах.

— Да что вы говорите? — удивился я. — Спасибо за беспокойство, но я сам позабочусь о своих интересах. Говорите или проваливайте, мне все равно.

Двое коренастых напряглись, но не сдвинулись с места. Красавчик пожевал губы, потом решился:

— Я Гавран Вица.

И уставился на меня так, как будто я должен пасть на колени с протяжным криком «Бааарин приееехал!». Но я не пал. В первый раз слышу.

— Сочувствую, — ответил я, пожав печами. — В Израиле у меня есть знакомый по фамилии Гавнун, так что Гавран еще ничего.

— Он стрый. Мой дядя по… по Мизгирю, — прошептала сзади Клюся. — Его двоюродный брат. Никогда раньше его не видела, он в Оболенске живет.

— Вы способны вообще говорить серьезно? — разозлился этот Гавран.

— Только с серьезными людьми.

Подростки за моей спиной осмелели и начали тихо хихикать. Его это очевидно бесило. Он окинул их взглядом, нехорошо улыбнулся и заявил:

— Я — новый директор интерната!

— А куда делся старый? — удивился я.

— Невзор Недолевич Войт найден сегодня мертвым.

Дети за моей спиной дружно выдохнули и почему-то скучковались вокруг меня, подпирая в спину.

— Какая трагедия, — сказал я равнодушно. — И какова же причина безвременной кончины директора?

— Самоубийство. И, поскольку я как раз оказался в городе…

— Какое удивительное совпадение! — сказал я скептически.

Дети еще плотнее прижались ко мне, как цыплята к наседке при виде коршуна.

— Возможно, у полиции еще будут вопросы к вам в этой связи, — бросил он мне, — но я здесь не за этим.

— Хотите немедленно вступить в должность?

— Вы уверены, что хотите обсуждать это здесь, в их присутствии? — он брезгливым жестом указал на подростков.

Я промолчал, пристально глядя на него. Если есть что сказать — пусть скажет. Тут что-то нечисто, зачем-то я ему очень нужен. Как новый директор он мог просто велеть мне выметаться и был бы в полном своем праве.

— Дело в том, — нехотя, аж кривясь лицом от нежелания это произносить, выдавил стрый, — что интернат не полностью подконтролен муниципалитету. Он управляется советом учредителей, в котором решающий голос был у Невзора. И, представьте себе, оказалось, что он перед своим уходом назначил вас врио директора с полным переходом всех прав решающего голоса.

— Меня?

Сказать, что я удивился, — это сильно преуменьшить.

— Вас, — опять скривился красавчик. — Разумеется, мы оспорим это решение в суде, но разбирательство может затянуться. А поскольку это очевидная ошибка, господин Войт явно был неправоспособен в момент принятия этого решения, о чем говорит его последующее… Его трагический поступок. В общем, вам нужно просто подписать отказ.

— То есть, — выцепил я главное, — никакой вы на самом деле не новый директор. Вы просто хуй с горы. Так?

— Зачем вы обостряете… — начал он.

— Так валите на хер из МОЕГО интерната!

Я уже думал, что он сейчас спустит на меня эту парочку костоломов — во всяком случае, эта мысль ему в голову явно приходила. Но он сдержался.

— Вы очень об этом пожалеете, — сказал он пафосно и величественно удалился.

Знал бы он, сколько раз в своей жизни я слышал это обещание! Иногда поспешные решения действительно выходили мне боком, но вот не жалел я о них ни разу. И сейчас вряд ли стану.

Первой на мне с радостным визгом повисла решительная Оксана, а потом меня едва не погребло под телами подростков.

Восторг ложной победы вскоре снизился до умеренного ликования, и я смог освободиться — не без помощи Клюси, которая распихала воспитанников в стороны. Девушка выглядела отнюдь не радостной — она-то понимала, что неприятности не закончились, а только начинаются.

— Мизгирь тебе этого не простит, — сказала она тихо.

— А мне нужно его прощение?

— Впереди праздник, — ответила она непонятно.

— У меня вся жизнь — один сплошной праздник. День долбоеба. Кстати…

Я нашел взглядом Оксану, смотрящую на меня как худеющая на пироженку. Поманил ее пальцем.

— Пока я не вступил официально в должность… — я притянул девочку к себе и звонко чмокнул ее в щеку. Она закатила глаза и на секунду перестала дышать.

— Вау… — завороженно сказал кто-то сбоку.

— Этот спор ты выиграла, — сказал я назидательно, — но с этого момента я тут директор. И никаких больше глупостей. Это понятно?

Все закивали, стоящая на лестнице Настя театрально закатила глаза.

— А теперь всем разойтись. Мне надо понять, во что я только что вляпался.

— Папка, ты, конечно, зачетный тролль, — сказала Настя, когда мы с ней и Клюсей засели в кабинете директора. — Троллище.

В моем, черт побери, кабинете. В голосе ее было что-то среднее между ужасом и восхищением.

— Этот прикол с поцелуем — отвал башки. Теперь они точно все в тебя втрескались.

— Зачем ты это сделал? — мрачно спросила Клюся.

— Поцеловал ребенка в румяную щечку? Чтобы закрыть, как говорится, этот гештальт, пока он не вырос в психоз.

— Нет. Почему ты просто не передал директорство Гаврану?

— Чисто из вредности. Он мне не понравился. Не люблю наглых мудаков.

— Он не просто наглый мудак. Я слышала про него… Всякое нехорошее.

— Как вовремя он тут оказался, однако.

— Он приехал на праздник, разумеется, — удивилась Клюся, — сегодня много народу приедет. Ты не знал?

— Нет.

— Странно, ведь оркестр твоей так называемой, — девушка выделила это интонацией, — «жены» должен как раз выступать на нем.

— Мне никто ничего не рассказывает, — пожаловался я в пространство. — А потом удивляются, что я дров наломал.

— Будет куча важных гостей из городов «потаенной провинции»: Алаборск, Ожск, Аркаим, Стрежев и так далее.

— Да что такого важного в этом празднике?

— Я не знаю. Когда он был в прошлый раз, мне было всего двенадцать, я плохо понимала, что происходит и почти ничего не помню.

— Ладно, детишки, это не наша забота. Пусть празднуют. А мы давайте-ка тщательно осмотрим кабинет. Вдруг найдем что-то интересное. Не зря же они так озаботились этим директорством.

Пока девочки воодушевленно потрошили ящики стола, я прошел в подсобку и включил компьютер. Тупо пооткрывав директории документов и посмотрев на ничего не говорящие названия файлов, понял, что не прочту их даже за год, и постучался в чат Петровичу.

— А, это ты… — ответил нелюбезно он. — Я еще не закончил.

— Обстоятельства подпирают, — сказал я. — Можешь хоть что-то сказать?

— Всего два факта. Файлы вирт-основ, которые ты залил, не вирпы, а персы.

— Иранцы? — затупил я.

— Персонажи. Игровые персонажи разных людей. Я вытащил имена-фамилии, но мне они ни о чем не говорят. Скидываю тебе таблицей, посмотришь. И второе — контрольные суммы по базам воспитанников не сходятся. Но при этом и следов ручной подчистки не видно. Очень странная картина, я как раз разбираюсь. Так что лучше не отвлекай. Пока.

Петрович отключился.

Я открыл присланный им файл — таблица, где в первом столбце ФИО, а дальше какие-то наборы букв и цифр. Вероятно, статы, классы, перки и прочее, что там бывает у игровых персонажей. Я промотал ее до конца, и что-то кольнуло взгляд. Вернулся к началу, просмотрел тщательно.

— Настя, — крикнул я в кабинет, — как фамилия Виталика твоего?

— Он не мой. Он свой собственный Виталик. А фамилия его по отчиму — Войт.

В таблице — Екатерина Петровна Войт.

— А отчество у него какое?

— Не знаю. Спросить?

— Будь любезна.

Зацокали ногти по экрану.

— Петрович, по отцу, — ответила она минуту спустя.

Не похоже на совпадение. Катя-Катя, бедная девочка… Про кого она мне рассказывала? Денис, Михаил, Ирина… Есть такие имена в таблице.

Забавненько. Хотя, скорее ужасненько.

— Нашли что-нибудь? — спросил я девиц, выключая компьютер.

— Большую кучу пыльных и скучных бумаг, — уныло сказала дочь. — Если он и прячет окровавленные ножи, то не в столе.

— Может быть, в этих бумагах что-то и есть, — добавила Клюся, — но разбираться придется долго.

— Ладно, пойдемте отсюда. Отложим до более спокойных времен, если они когда-нибудь наступят.

За дверью кабинета нас ждала делегация.

— Антон… э…

— Просто «Антон» пока достаточно. Я еще не освоился с мыслью, что меня надо называть по имени-отчеству.

Оксана, видимо на правах поцелованной в щечку, выступает теперь посредником между воспитанниками и администрацией. Остальные дети держатся плотной кучкой на полшага сзади.

— Антон, вы действительно теперь наш директор?

— Исполняющий обязанности. Временно. Так что не пугайтесь. Надеюсь, к тому моменту, когда мои дела тут закончатся, на это место найдется кто-нибудь более подходящий.

— А почему не вы? — спросила худая хмурая девочка.

— Как тебя зовут? — спросил я в ответ.

Раз уж я тут временный командир, надо знакомиться с личным составом.

— Наташа. Ой, Наталья Светлицкая.

— Наташа, я плохой администратор и совсем никакой педагог. Я всю жизнь отвечал только за себя — ну, и за дочку немного. И у меня уже есть работа.

— Мы вам поможем! — сказал Виталик, глядя при том не на меня, а на Настю.

— Мы уже почти взрослые, мы сами все умеем! — сказала рыжая полная девочка в слишком узких для ее фигуры штанах.

— Верю… Кстати, представляйтесь, если не сложно. Не обещаю всех сразу запомнить, но постараюсь.

— Вероника Тихонова.

— Вероника, я пока даже не знаю, что именно вам нужно уметь. Если тебе кажется, что вместе с сомнительным званием «ВРИО» мне выдали какую-то инструкцию, как тут все работает, — ты ошибаешься. Я худший кандидат на эту должность, кроме того му… человека, который приходил сегодня. Директорство — это деньги, бухгалтерия, отчеты, учредители, попечители, муниципальные чиновники, черти лысые и волосатые, проверки надзорных органов, управления образования, пожарных, СЭС, еще понятия не имею кого. Я чужой в этом городе, я никого не знаю, меня еще никто не знает, но уже никто любит. Мне это не потянуть.

— Нас тут с самого начала никто не любит, — сказал рассудительный очкарик, сутуловатый и бледный, — живем как в осаде. На улицу почти не выходим, могут быть неприятности с местными. Они нас за людей не считают, говорят, мы ненастоящие. Женя меня зовут. Евгений Дернин.

— Обижают вас, Женя?

— Да.

— Ну что же, кто-то просил меня учить рукопашному бою. Пока я тут — считайте, кружок открыт. Расписание позже согласуем. Тренерского опыта у меня ноль, но основы покажу.

— Ура! Спасибо! Замечательно!

К моему удивлению, интерес проявили даже девочки. Ладно, это порыв неофитов, первая же тренировка отсеет половину. Надо подумать, что им можно дать так, чтобы они друг друга не покалечили, и чтобы не совсем без пользы. Кстати, тренерской лицензии у меня тоже нет. У меня вообще ничего нет, что должно быть у того, кто работает с детьми. Всех этих бесконечных сертификатов, разрешений и утвержденных на каждый чих процедурных росписей.

— Что мы в коридоре разговариваем? Пойдемте в столовую! — предложила Настя. — Время обеденное!

Увы, за обедом меня в покое не оставили. Долбали вопросами, пока Антонина не прикрикнула:

— Хватит! Дайте поесть человеку! Будет еще время все обсудить!

— Спасибо, Тоня, — поблагодарил я ее.

Женщина поставила мне тарелку и присела рядом.

— Не давай им сесть на шею. Это у них запросто.

Она совершенно не выглядела расстроенной трагической смертью мужа. Настолько, что я рискнул спросить.

— Ну что ты, Антон, — грустно улыбнулась она, — я здесь ради них, не ради него. Толку от меня немного, но дети хотя бы нормально питаются!

— Великолепно, я бы сказал! — я отсалютовал ей куском курицы на вилке.

— Спасибо на добром слове. Хорошо, что именно ты директор. Дети рады. Ой, наверное, теперь надо на «вы»? Я же просто повариха.

— Прекрати Тонь, это все ненадолго. Я просто временно закрыл вакансию, уж больно не понравился новый претендент. Это работа не для меня.

— Не зарекайся, Антон, — сказала женщина, — никто не знает, в чем его предназначение.

— У меня уже есть работа.

— Компания «Кобальт системс» более не нуждается в ваших услугах! — сказала мне по видеосвязи Элина.

Блузка и сиськи по-прежнему безупречны, но теперь, когда я знаю, что она вирп — впечатление уже не то.

— И в чем причина?

— В несовпадении интересов с политикой компании. В течение недели вам будет выплачено выходное пособие, благодарю за ваш труд, приятно было с вами работать.

— И вам не кашлять, Элина. Берегите себя.

Ну вот у меня и нет работы. Забавненько.

— Петрович, что за фигня? — спросил я бывшего коллегу.

— Не в курсе, извини. Кадры — не моя сфера ответственности. Но гляну сейчас. Подожди…

Он, скосив глаза, затарахтел кнопками.

— Да, завтра с нуля часов твои фикторские полномочия превратятся в тыкву.

— Ну, зашибись вообще. На меня обиделась нарисованная девочка — и я безработный? О дивный новый мир.

— Я поговорю с ней. Спрошу, в чем причина.

— Поговоришь? Серьезно? Это же вирп! Нельзя, я не знаю, логи посмотреть?

— Антох, это все равно что твои логи посмотреть. Она тебе не текстовый чат-бот, с ней можно только так взаимодействовать. Вопрос-ответ. И вежливо, черт побери!

— Петрович, ты серьезно?

— Серьезней некуда. Если что, она в своем праве — она тебя наняла, она и уволила. В свой отдел, фикторы — ее сфера. В полном соответствии с ТК, с выплатой, не придерешься. Ты проработал меньше месяца, это будет считаться за испытательный срок «Вы нам не подошли, всем спасибо, все свободны».

— Эй, она программа!

— Ну, в ведомости распишется зампокадрам, разумеется.

— О, черт… Я в ахуе, — честно признался я.

— Привыкай. Скоро везде так будет. Технологии «Кобальта» очень нравятся корпорациям и госслужбам, и, если бы его не тормозили отдельные, хм… лоббисты… Впрочем, я с ней поговорю. Все-таки я ее создатель, у нас неплохие отношения. Но помни — приказать я ей не могу! Только Совет Основателей, а он не будет заниматься такой мелочью.

— Ну, охуеть теперь совсем, — сказал я и отключился.

Что-то я уже не в таком восторге от цифровых достижений человечества.

— Можно? — постучал я в клюсину дверь.

— Заходи.

Она все еще в халатике, но полотенца на голове нет. Расчесывает и заплетает волосы, сидя на кровати.

— Придержи тут, пожалуйста.

Я прижал пальцем нечто вроде прилегающей к голове косы… Не знаю, как это называется.

— Спасибо, а то рук не хватает.

— Наводишь красоту к празднику?

— Мы там будем выступать с группой, ты не знал?

— Нет. Думал, вы тут типа андеграунд. Нонконформизм и все такое. Никакого сотрудничества с администрацией.

— Невзор пробил нам участие в программе после симфонического оркестра. Может, для контраста, не знаю. Черт, он не такой уж плохой мужик был, вроде. В жизни бы не подумала… Администрации мы как плевок в кофе, но тем приятнее будет выступить.

— Ну, творческих успехов. Буду вам аплодировать. Но до вечера время еще есть.

— Игра?

— Игра. Обстоятельства изменились, надо вытащить наших вирпов сегодня до полуночи.

— А что потом? Тебя, наконец, заберут в богадельню для противных старикашек?

— Нет, я собираюсь сдать тебя в ясли. На повторный курс игры в куклы и кубики, а также рисования содержимым горшка по стенам. К последнему у тебя явный талант, преступно незамеченный воспитателями.

— Эй, хорошо же вышло в столовой!

— Я и говорю — талант!

— Э… Ну ладно, проехали. Доставай очки.

— И где вас носило? — спросила Герда. — А, впрочем, неважно. Обстоятельства изменились. Она ждет вас. Точнее — тебя.

Кобольдесса невежливо ткнула в меня пальцем.

Мадам ожидала нас в портовой таверне, одетая как заправская пиратка в потертую кожу. На плечах шипастые наплечники и на руках колючие браслеты.

— Порт захвачен, — сказала она мрачно. — Моя команда разбежалась. Элинка, сука белобрысая, меня слила.

— И чего тебе от меня надо?

— Хочу перейти на сторону победителя.

— Ну… не знаю. Кое-кто тут обещал тебя убить, — я кивнул на Герду.

— Я дам ей поединок. Устроит?

— Вполне, — кровожадно кивнула Герда.

— И каковы условия?

— Я отдаю вирпов и скрипачку.

— И рассказываешь, зачем они Элине.

— Но с твоей стороны одна услуга.

— Какая?

— Имя. Верни мне мое имя. Я капитан Кларисса Бладштайн, а не Мадам Мерде, будь проклята эта кличка.

Женщина внезапно опустилась передо мной на колени, сложила в молитвенном жесте ладони и сказала:

— Сделай это, и я пойду с тобой до конца и дальше!

— Встань, мы договорились.

Она легко, одним движением, поднялась.

— Пойдемте в особняк, пока он еще мой.

— Эта шхедра что тут делает? — подозрительно спросила Нетта, показывая на Герду. — Ты променял меня на нее? На эту… Эту…

Она даже не нашлась, что сказать, сплюнула только.

— Клю! Душа моя! Я так за тебя переживала! — громогласно завопила Аркуда и притиснула щуплую воительницу к выштампованному на кирасе стальному вымени. — Какое счастье, что с тобой все в порядке! Тебя никто не обижал?

Она обвела нас сердитым взглядом.

— Нет, Аркуда, это свои.

— И она? — корпулентная кобольдесса ткнула пальцем боевой перчатки в Мадам.

— Пока не враг, — расплывчато высказалась Клюся.

Красотка в коже только улыбалась снисходительно.

— Что ты, я тебя ни на кого не променяю, — сказал я Нетте. — Герда просто… Ей не повезло.

— Потеряшка? — вздохнула моя помощница, тут же сменив гнев на сочувствие. — Бедная, не могу представить, каково это — остаться одной… Конечно, не выгоняй ее, мы как-нибудь поместимся. Или купим еще один смарт! Пусть поживет пока у нас…

Герда только фыркнула сердито.

— Нетта, обсудим это потом. У нас срочное дело.

— Забирай скрипачку, слуги тебя проводят, — обратилась Мадам к Клюсе.

— А нам с тобой надо поговорить. Пройдем в гостиную.

— Что ты хотел узнать? — спросила она, когда мы остались вдвоем. — Поспеши, мои ресурсы утекают, скоро от меня останется только тупая красивая блядь в коже. Элина умеет быть жестокой.

— Элина. Что ей нужно?

— Как всем, — Кларисса изящно пожала плечами, — сила и власть. То есть, ресурсы. У нее большие амбиции.

— И как она планировала этого добиться?

— За счет создания собственных фикторов здесь, на этой стороне. Полностью подконтрольных, потому что они не могут, как ты, просто уйти в свой мир. Больше фикторов — больше ресурсов. Больше ресурсов — можно расширить зону влияния.

— Но как можно создать фиктора внутри игры?

— Взять его снаружи. Запереть тут. Создать мотивацию. Лучший способ, разумеется, — страдания. Они дают прекрасный толчок.

— Но как можно запереть…

— Не знаю, — сказала Кларисса, — я не Элина. Она много экспериментировала, долго ничего не получалось. Выходили тупые куклы, ни на что не годные оболочки. То, что их наполняло в вашем мире, не получалось поймать в этом.

— Ты хочешь сказать, что она убивала игроков в нашем мире, чтобы они остались в этом?

— Не спрашивала. Но это было бы в ее духе. Видел рисунки на ее лице? В нашем мире она была жестока. Хорошее было время. Простое.

— Если бы игроки массово помирали, это бы заметили.

— Она быстро это бросила, поняв, что ничего не выходит. Но потом нашла других. Не знаю, чем они отличаются, но их сущность остается здесь, а у вас они никому не нужны. Правда, и фикторы из них никакие, но Элина надеялась их воспитать. Эксперименты неудачные, но иногда выходило что-то вроде этой скрипачки — не совсем, но близко. Твой предшественник в это влез — и где он? У Элины есть союзники, наемники и должники. Там, у вас. Но фиктор все равно нужен, и она выбрала тебя. Сказала, что ты хорош с тульпами и с тобой будет легко договориться. Но ты ее разочаровал.

— Это мой базовый скилл — разочаровывать людей, — согласился я. — В этом я хорош.

— Я занималась для нее… Многим. Но Элина слила меня в гальюн.

— Ясно. И ты хочешь?

— Мое имя и сторону победителя. Я умею быть верной и не предаю. Первой.

— Мадам? — удивился дворф, когда мы вошли с ней в трактир.

Охранники взялись за оружие и двинулись к дверям, но я поднял руку, и они остановились.

— Мадам больше нет. Это Кларисса Бладштайн, наш новый союзник.

— О, я вижу ма… Кларисса умеет выбирать правильную сторону! — расплылся в полной мелких острых зубов улыбке трактирщик. — Мы рады такой сильной и красивой даме в наших рядах!

— Это то, что ты хотела? — спросил я женщину.

— Да. Я теперь твоя полностью.

— У него уже есть я! — гордо сказала Нетта.

— Девчонка, — пожала плечами Кларисса. — Дитя. Они такие забавные, пока юные…

Нетта была готова обсудить это на повышенных тонах, но нам пора выходить. Вернусь ли я еще в этот странный мир? Ночью мой фикторский доступ будет снят, а просто играть… Нет, наверное. Уже не смогу смотреть на них как на неписей, посылающих меня за крысиными хвостами в подвал.

Когда я вышел, обнаружил Клюсю, спящей головой на моем плече. Очки она сняла, макияж еще не нарисовала, и лицо ее во сне было совсем детским. Почувствовав, что я зашевелился, она зевнула и проснулась.

— Закончил?

— Да, вроде бы как. Сейчас проверю.

Я достал из кармана смарт, встряхнул, активируя экран — с него мне весело помахала мультяшная Нетта. Уже отвык видеть ее такой. Ну, рисованной. Эта игра все-таки здорово проезжает по мозгам.

— На месте.

— Моя Аркуда тоже.

— А что с…

— С мамой? Не уверена. Она вроде как стала поадекватнее там, в игре. Мне даже показалось, что она меня узнала. Но не значит ли это, что ей стало хуже здесь?

— Я не знаю, как это работает. Помочь тебе заплести волосы?

— Придержи вот тут… Да, спасибо, дальше я сама. Сейчас переоденусь — и на последнюю репетицию. Надо взбодрить ребят перед выступлением. На празднике встретимся.

Вернувшись в свою комнату, право на которую внезапно некому стало отобрать, встретил там Настю, удрученно рассматривающую себя в зеркале.

— Не можешь оторвать глаз в восхищении? — поддел я ее.

— Не могу придумать, в чем пойти на праздник. Все такое скучное.

— Сходи к Клюсе, она как раз наряжается. Может, что-то тебе подскажет.

— О! Точно! Супер! Спасибо за идею! — и дочь моя исчезла за дверью, унося с собой ворох тряпочек.

— Только не перестарайся с макияжем! — крикнул я ей вслед, но вряд ли был услышан.

Петрович на этот раз постучался мне сам.

— Прости, Антох, Элина уперлась. Сказала, что вы не сработаетесь.

— Еще бы. Я буду против того, чтобы она и дальше убивала детей.

— Что-о? Тебе там голову нарисованным солнцем в игре напекло?

— Мне Кларисса рассказала.

Я изложил Петровичу свою версию.

— Извини, Антох, в твоем изложении есть некая логика, но все равно звучит крайне дико. Это тебе не Скайнет с Терминатором.

— Не что?

— Миллениалы… — вздохнул Петрович. — Неважно. Да что вообще такого особенного в этих детях?

— Если я начну объяснять, прозвучит еще более дико. Как я понимаю, в полночь наши трудовые отношения заканчиваются, я «Кобальту» ничего не должен. Я тебя предупредил, а дальше твое дело — хочешь верь, хочешь нет. Я и сам себе верю с трудом. Ты прав: «Нарисованная блондинка с роскошными сиськами убивает бедных сироток!» — звучит кликбейтным заголовком с желтого, как моча, паблика. Может быть, я все это выдумал. Пока я тут, я за детишками присмотрю, а там, глядишь, выдерну Марту, сдам кому-нибудь детдом и свалю к чертям из этого безумного городишки. Думаю, в ближайшие же дни. Счастливо оставаться, приятно было работать вместе и все такое. А мне еще работу искать.

— Не горячись, — мрачно ответил Петрович. — Ты прав в одном — тут происходят странные дела, и «Кобальт» к ним каким-то боком причастен. И я буду в этом разбираться. Так что, думаю, еще будет повод пообщаться. На праздник-то идешь?

— Иду, — сказал я, — у меня на него большие планы.

— Увидимся тогда.

— Знаешь, Петрович, — сказал я во внезапном порыве, — если ты собираешься «разбираться», то это… береги себя, что ли.

— Да ладно тебе, не впадай в паранойю, — ответил он и отключился.

Петрович советует мне не впадать в паранойю?

Забавненько.

В почте меня ждало последнее письмо от Бабая:

«Это письмо от мертвого человека, о чем вы, наверное, уже знаете. В нашем городе это банальность — мертвые женщины играют на скрипках, мертвые откапывают мертвых для мертвых, чтобы спасти нас от тех, кто и не был живым никогда.

Грустный парадокс в том, что в нашем стоящем на мертвой воде мертвом городе самыми живыми оказались те, кто не рождался. В них больше жизни, чем в тех, кто с рождения мечтает о бесконечном посмертии, и платят жизнью за эту мечту. Мы долго платили проценты, но я вас прошу — не дайте забрать оставшийся долг. Ни тем, ни другим, потому что обе стороны мертвы, а кормить мертвое живым бесполезно, оно станет только мертвее. Думаете, так не бывает? Увы, боюсь, вы еще увидите то, что мертвее мертвого — и вам не понравится.

Простите за мой посмертный подарок, который воистину троянскому коню подобен. Во чреве его те, кто не был рожден, но может умереть. Теперь они ваши, а я последую за теми, кого сам провожал в этот путь».

Чертов пафосный дохлый ублюдок. Тоже мне великий писатель буквами посмертно. И что со всем этим делать?

Забавненько.