Железная лавина конных рыцарей неудержимо накатывала на ратный строй новгородской пехоты, в котором стоял Калева. Вот-вот они врежутся в линию копейщиков, опрокинут её и покатятся, вминая растерзанные тела все глубже в землю. Подскочивший в упор огромный, как гора, дан занёс свой сверкающий меч над головой, и до неизбежной смерти оставалось всего лишь одно мгновение. Руки Калевы были словно ватные, его большая пятиметровая пика с четырёхгранным шилообразным наконечником слишком медленно ползла вверх, явно не успевая за противником.

Медленно, как же медленно двигаются его руки! Меч рыцаря резко пошёл вниз, и Калева, сделав судорожный вздох, закричал и проснулся.

– Тише-тише, сынок, успокойся, ты дома, это просто дурной сон, – мать, стоя на коленях около лежанки, гладила вспотевший лоб Калевы, расправляя его мягкие и спутанные светлые волосы, – Опять тебе эта страшная война приснилась? Ты уже третью ночь вот так вот кричишь и всех в коте будишь. Надо нам к ведунье Иинес на Иййоки речку сходить, пусть она пошепчет над твоей макушкой и нужного отвара нам потом даст. Иинес сильная, все стихии ей покоряются, с любого порчу или наговор она снимет, всякую хворобу или недуг уберёт, а испуг водой отлить сможет.

– Глупости это всё, мама, ворожба. Я ведь крещёный.

И Калева достал из-под исподней рубахи свой медный нательный крестик.

– Негоже мне по ворожеям да по языческим капищам ходить. Древнюю веру нашего народа я уважаю и чту, потому как от природы она, тем более, что нет на ней крови людской. Однако, и в обрядах участвовать теперь не смогу, не обижайся мама, – и Калева нежно обнял сухенькую старушку, – Правильная вера ведь не разъединяет, а только собирает людей. Как знать, может, примет её наш народ? Не зря же славяне уже более трёх сотен лет веру Христа приняли, и в великой силе этот народ состоит. Я сам не всё ещё разумом охватил, но вот сердцем чувствую, мама, что добрая и правильная эта вера будет. И уже много наших карел крещение приняли. А мой командир и вовсе говорит, что коли на то Высшая воля будет, так и все люди наших земель со временем её примут. Ну да о том мне сложно пока говорить, я-то два года всего как крестился, и к этому самолично пришёл, пока там русскому ратному делу учился… Эх, мама, знала бы ты, как в нашей дружине интересно. Там нет деления на то, какого ты роду племени будешь. Лишь бы человеком был хорошим и товарищем надёжным.

– Хорошо, сынок, – улыбнулась покладисто Хилма (Тихая-фин.), – За руссами большая сила нынче, и нам, Карелам, они обиды не творят. Отдыхай, сынок, где как не в родительской коте ещё можно выспаться. Вам ведь с отцом ещё рыбу на озере ловить да потом её на зиму готовить.

И Калева опустился на крытую шкурами лежанку.

Две коты, традиционные жилища финских народов, стояли на высоком берегу речки Кохисеваноя, что выходила с южной оконечности озера Кайвасъярви, и катила свои быстрые воды дальше на восток, в огромное, как море, Ладожское озеро. Карельские семьи любили селиться в таких местах, где были хорошие охотничьи угодья и богатая рыбная ловля. Этот народ делился на пять родов, не любил скученности, городской сутолоки и суеты. Соседи жили друг от друга порою в десятках километрах, собираясь вместе только лишь по важным событиям, на торгу, по великим праздникам или же на зов своих родовых вождей валитов.

Жилищем финских народов была кота. Тонкие концы длинных, ровных, очищенных от коры вершин деревьев сходились в ней конусом кверху и там уже скреплялись так, чтобы образовывать отверстие для выхода дыма. Под этим отверстием в середине постройки находился очаг, сложенный из плоского камня и обмазанный глиной. На него, или же вовнутрь, клали дрова, а над разводимым огнём на крюках висели чугунные да медные котлы. Зимой снаружи стены коты покрывали шкурами и окружали для лучшего сохранения тепла высокой снежной насыпью. Пол внутри жилища устилали хорошо просушенным сеном и укрывали поверх него плотным войлоком или же выделанными шкурами. По бокам жилища из шкур пушных зверей устраивали лежанки. Вход в коту для защиты от холодных северных ветров был всегда обращён к югу. По сторонам от него на высоких и гладких столбах для сохранности от зверей находились кладовые, где держали вяленое мясо, сушёную и копчёную рыбу, добытую охотниками, и выделанные меха.

На лето люди переселялись в другую коту, сложенную из более тонких жердей и покрытую вместо шкур берестой. Семьи карел жили обособленно, занимаясь в основном рыбной ловлей и пушным промыслом. В более южных и равнинных местах издревле велось подсечное земледелие.

Разбудил Калеву смех сестёр погодок Локки и Пьяско (Чайка и Ласточка), им было по 14 и 15 лет, и девушки входили уже в возраст невест. Сидя в «женском углу», девицы о чём-то оживлённо шептались и, примеряя яркие платки, привезённые братом в подарок, порой увлекались, ведя себя слишком шумно.

Вот, кряхтя и покашливая со своего места, встал отец Войтто (Победа-карел.).

– Расчирикались, птички, всё бы вам свои пёрышки приглаживать! Пока мать готовит, делом лучше займитесь, сороки, – проворчал хозяин семейства и начал натягивать поверх исподней верхнюю плотную рубаху из грубого сукна.

Хилма, помешивая густоё рыбное варево в большом чугунном котле над очагом, неодобрительно посмотрела на дочек и кивнула на большой, стоявший у входа, кувшин.

– Всех разбудили, болтушки? Воды ка лучше принесите, чем красоваться с утра. Балует вас брат, вон, сколько подарков навёз, и платки им, и отрезы тканные, и ленты разноцветные, да бусы стеклянные. Будет в чём теперь перед людьми на сходе показать. И медный котёл ещё отмойте и речным песком ототрите, как следует! – прикрикнула на собиравшихся, на улицу дочек хозяйка.

Локки и Пьяско схватили посуду и вышмыгнули за входной полог.

– Да ладно, мама, пусть веселятся, пока живут в родительском доме. На чужую сторону за мужем уйдут, там то им уже вовсе не до веселья будет, – с улыбкой произнёс Калева, натягивая меховые полусапожки.

Стоял уже ноябрь, и лёгкий снежок покрывал землю по самую щиколотку. Мороз пока ещё не сковал голубой бронёй озера и речки Карелии, и Калева легко пробежал мимо огромных валунов, туда, где в скалистой расщелине сбегал по камням небольшой ручей – водопадик. Сестрёнки уже наполнили студёной водой широкий глиняный горшок и теперь оттирали мхом с мелким речным песком котёл. Пальцы у девушек застыли от ледяной воды, и, кутаясь в свои меховые накидки, они с удивлением смотрели на то, с какой лёгкостью их брат, скинувший с себя полушубок, с громким уханьем и фырканьем умывается да обтирает по пояс своё крепкое тело.

– Застудишься, Калева! Неужто не зябко тебе?

На что тот только усмехнулся и шутливо плеснул в сестрёнок полной пригоршней воды из ручья.

«Птички» громко завизжали и пустились на утёк. А Калева с весёлым смехом перекинул через плечо полушубок, подхватил на руки сияющий чистой медью котёл, наполненный водою горшок, и с лёгкой натугой побежал вверх к коте. На душе стало как-то легко и весело, а впереди у него ещё был целый месяц ратного отпуска в родительском милом доме. Отпуска, полученного им и всеми его товарищами после недавнего заграничного похода. И так же, как Калева, сейчас сотни бойцов Андреевской бригады из славян, эстов, веси, води, карел, берендеев и других народов и народностей находились так же на заслуженном отдыхе.

– Р-р-р! – громко как медведь зарычал Калева, и, откинув полог, шагнул в коту.

Локки и Пьяско быстро порскнули, спрятавшись за мать, а старая Хилма только укоризненно покачала головой:

– Уже скоро двадцать лет, мужчина в самой силе, жениться давно бы пора, а он всё сестрёнок пугает как в детстве, эх, Калева, Калева!

– Ладно, не ворчи, мать, – ухмыльнулся Войтто, – Вспомни, какими мы с тобой сами были в молодости. Я в ту осень, когда тебя сватал, как раз из похода на Або, куда мы вместе с русскими ушкуйниками ходили, вернулся. Хорошими подарками тестя с тёщей одарил! Уважил всю будущую родню, вот и сговорились, видать, тогда легко, – и Войто лукаво усмехнулся.

– Ты наговоришь тоже, старый, – махнула в его сторону хозяйка семейства, – Если бы сам не по душе был мне, то никакие дары бы тебе не помогли, вон, так же как Саули отворот-поворот бы получил!

– Эй, Урхакко (Бесстрашный – карел.), сбегай-ка к старшему брату, зови, их всех есть, и любят же поспать подольше, лежебоки!

Самый младший из сыновей, одиннадцатилетний мальчуган, накинул телогрейку и с готовностью выскочил на улицу. Пожилые Войтто и Хилмари со своими младшими детьми жили одной большой семьёй в своей коте. Рядом с ними стояла кота их старшего сына Элокуу, где он и проживал с женой Тойникки и двумя малыми детками. Такое совместное проживание одной большой семьёй здесь не было редкостью, так как вместе было гораздо легче противостоять всем трудностям и опасностям сурового северного края.

Поздняя осень в Карелии больше походила на зимнюю пору. Дули пронизывающие северные и западные ветра. Выпавший снег уже не таял. И вот-вот можно было уже ждать прихода более серьёзных морозов, что буквально за пару-тройку дней смогут покрыть льдом ближайшее озеро Кайвасъярви, с которого-то в основном и кормилась рыбной ловлей вся большая семья.

Плотно позавтракав, все обитатели обеих кот направились на берег озера. Заготовка рыбы на зиму было делом ответственным, и каждая пара рук тут была на счету. На двух небольших лодках долблёнках мужчины вывезли, расправили и выставили на узкой северной стороне озера широкие, плетёные из конопляной нити, сети. Все три они были накрепко связаны между собой. Сверху на них были навязаны берестяные и деревянные поплавки, а низ снасти расправлялся за счёт каменных грузил.

После подготовки сетей челны бесшумно заскользили к северной оконечности озера, чтобы уже там развернуться и загнать рыбу в снасти. По бокам с берега, чтобы добыча не выскальзывала по краям, готовились её отгонять шестами к центру сестрёнки Локки и Пьяско. По взмаху самого старшего рыбака Войтто, однодревки двинулись в сторону сетей. Гребли вёслами в них самые младшие, Калева с Урхакко. Отец со старшим сыном Элокуу в это время громко хлопали по воде длинными боталами – шестами с навершием на конце в виде роготульки.

По команде, стоявшие на берегу у выставленной сети сестрёнки тоже начали бить шестами по воде, выгоняя от берега рыбу в сеть. Та буквально на глазах отяжелела и немного притопла, погружая свои поплавки в воду. Есть добыча! Осталось только перетрясти всю снасть и выбрать из неё улов.

Сеть перетряхивали с обеих сторон, Калева придерживал на вёслах лодку и как ребёнок радовался каждой крупной рыбине, падающей на её дно. Есть в каждой рыбалке что-то такое сказочное и таинственное. Никогда ведь не угадаешь наперёд, что она тебе принесёт, богатый ли улов или лишь парочку мелких плотвичек.

На этот раз трудились рыбаки не зря. На днище долблёнки прыгали, блестя чешуёй, судаки, щучки, окунь, лещи, язь, форель, сиги и крупная плотва, даже несколько лососей и красивых редких хариусов сегодня попались.

«С такой-то добычей даже и в ледяной воде веселей работать,» – подумал молодой рыбак, сменив у сети отца, у которого уже онемели на холоде руки.

Однако, замёрзли на озере все!

Тем приятней было на берегу пить горячий травяной отвар, держа в изрядно закоченевших руках небольшие глиняные горшочки.

– Сейчас мы с Тойникки уху из свеженького жирного сига вам отварим, мои мальчики, будет у вас в животе горячо да сытно, не так иззябните на ловле, – суетилась Хилма у потрескивающего костра на берегу, – Замёрзли наши добытчики, вон ведь как мороз пробирает до самых костей!

Впереди у рыбаков было ещё два участка для облова, а затем ещё нужно было прибрать для долгого хранения всю рыбу в те самые склады, что высились на верху ошкуренных стволов перед жилищами. Вот потом-то и можно было отдыхать да отогреваться у очага в жарко натопленной коте и слушать истории-легенды родного лесного края.

Тело само, без всякой указки разума, бросило Йибу тысячи раз отработанным движением на слегка прикрытый снегом мох. Не одна веточка стланика или черничного кустика не дрогнула, выдавая этим пластуна. Только насторожённый Арно подполз тихонько под левую руку хозяина и молча ткнул его носом в плечо.

– Тьфу ты, дружище, мы же на своей земле, ты что у меня тут шуткуешь-то? – и карел-собаковод потрепал ласково за ухом своего четвероногого товарища.

Но Арно, как это ни странно, на ласку хозяина не ответил, а всё также напряжённо вглядывался туда, где его явно что-то сейчас тревожило. Йибу уже давно не был тем наивным карельским недотёпой, что пришёл вместе со своим родичем Ерхо на службу в новгородскую бригаду Сотника. Выучился он ратной службе, выдрессировал прекрасного четвероногого друга, участвовал в битвах и в заморском датском походе. Теперь же вот отдыхал он от ратных дел в родном краю Южной Карелии, в семейной стоянке у озера Нуйямаярви, а родич Ерхо навсегда остался под поклонным крестом в германской долине Борнхёведе.

– Что такое, Арно, тебя что-то там беспокоит?

Ийбу, всецело привыкший доверять чутью своего пса, исподволь насторожился и тихонько переместился под свисающие нижние ветки ближайшей ели. Замерев под ними, он начал напряжённо всматриваться туда, куда так же пристально, оскалившись, всматривалась и его собака. Там явно кто-то был! Вот с большой и густой ели у дальнего поворота тропы дрогнула в середине кроны ветка, качнулся кустик можжевельника напротив, и снова стало тихо. И точно, у поворота тропы наверняка кто-то был, и был он там, судя по всему, точно не один. Лёгкий ветерок сейчас дул в сторону Ийбу, потому-то и почувствовал тех людей Арно.

Тропка, по которой шёл пластун, вела от многих семейных стоянок и просто одиночных кот к центральному селищу рода, рядом с которым располагался традиционный торг и Хийси – священная роща, где под руководством своих жрецов-арбуев карелы справляли свои древние обряды. До селища было уже недалече, всего-то пара вёрст по извилистой лесной дорожке, и никогда ещё прежде не было такого, чтобы таились люди к нему на подходе, да ещё так удачно, как в настоящей воинской засаде. Сердце пластуна тревожно заныло. Тут явно что-то было не так, и Ийбу, обогнув опасное место широким полукругом, зашёл неизвестным людям со спины.

Под густыми кустами можжевельника, всего в паре шагов от тропки, лежали двое. Оба были в меховых полушубках и в лохматых шапках, на ногах койби – сапоги из оленей кожи мехом наружу, а на всей одежде по традиции финских народов были нанесены оберегающие знаки, по которым всегда можно было определить принадлежность рода их хозяина. И это были не карелы! Таких нашивных оберегов у народа Ийбу просто не было! Вот тот, что был справа, слегка приподнялся и глухо крикнул в сторону приметной ели. И ответ ему раздался такой же приглушённый отклик. Люди, скрывавшиеся сейчас в засаде, были из народа Хями (Емь – старорусский), и это были воины! Пластун чётко разглядел у приподнявшегося боевой лук и большое воинское копьё. Теперь нужно было быть крайне осторожным, ведь эти, что здесь затаились, явно неспроста тут так грамотно устроились. И Ийбу осторожно отполз в сторону извилистого, усыпанного валунами оврага, по которому можно было скрытно прокрасться к селищу, сведя возможность встречи с врагом к минимуму.

Нужно было предупредить старейшин и вождей рода о воинах Хями, если только ещё было не поздно. И они с Арно прибавили ходу.

Отношения между финскими народами всегда были непростыми. Карелы, мирно существовавшие с восточными и южными народами: Весью, Водью, Ижорой и Чудью, зачастую враждовали с теми, что жили от них к западу, то есть с финскими народами Сумь и Емь. Причин тут было множество, и в последнее время на первый план из всех выходило внешнее враждебное влияние Швеции, пытавшейся подобрать под себя всю восточную Фенноскандию. Если с западными финскими народами у свеев были несомненные успехи, и там их влияние медленно, но постепенно росло, то карелы стали именно той преградой, через которую потомкам викингов перешагнуть, идя на восток, уже явно не получалось. И опорой им в этом был Батюшка Великий Новгород.

Подкрадываясь по заросшему кустарником оврагу, Ийбу почувствовал запах дыма. Тянул он явно с того направления, куда и держал свой путь пластун. Дым. Был он совсем не такой, когда горит простое дерево. Тянуло сейчас чем-то прогорклым и тошнотворным, как будто бы от сгоревшего ворса шкур, а иногда так и вообще накатывало тошнотворно-сладковатым запахом сгоревшей плоти. Точно такой же запах уже довелось встретить пластуну в заграничном походе. И это был запах войны и смерти!

Ийбу достал из-за плеча боевой лук и наложил на тетиву стрелу. До цели оставалось всего ничего, и нужно было быть готовым к бою.

Сторожились не зря. Арно, следуя в паре шагах впереди, вдруг напрягся и вытянулся в сторону заросшей боковой расщелины. Помятый мох на камне, сбитый на валежине снег, чуть сдвинутая в сторону ветка кустарника, всё подсказывало хорошему следопыту, что совсем недавно тут прошли люди, и, скорее всего, где-то здесь они и затаились. Но его собака на удивление вела себя сейчас мирно, совсем не проявляя агрессии, значит, опасности она не чувствовала, и карел, сложив руки у рта, тихонько позвал неизвестных особым кличем, принятым только в их роду. Ветка крушины впереди дрогнула и чуть сдвинулась в сторону, а в открывшемся проёме блеснуло острое жало копья.

– Кто тут? – раздался тихий окрик на родном наречии, и Ийбу осторожно выступил из-за валуна.

– Я, Ийбу, сын Тойветту с озера Нуйямаярви, рода Роуккола, шёл в родовое селище, увидел чужих людей и почувствовал дым, что тут случилось, выходи! – ответил пластун, и на всякий случай чуть прикрылся за камнем.

Осторожность, как известно, никогда не бывает лишней!

Из куста с копьём наперевес выступил подросток. С виду ему было не более 14-15 лет. На голове шапки не было, а его когда-то белые волосы сейчас слиплись и потемнели от запёкшейся крови.

– Я тебя узнал, Ийбу, вы два года назад вместе с Ерхо за Ладогу в русскую дружину подались, к их князю на службу. Сказывали у нас, что с большими дарами ты в свою коту на отдых вернулся. Меня Коргей зовут, я младший сын Суло.

Пластун погладил Арно по голове и подошёл поближе. Лицо подростка было осунувшимся, на лице и одежде виднелись следы крови, выбежавшей похоже из глубокого рассечения головы возле самой макушки. Он крепко сжимал в своей руке копьё, а его глаза горели каким-то внутренним лихорадочным огнём.

– Кто ещё с тобой? – задал вопрос Ийбо и заглянул за куст в расщелину.

Сжавшись в небольшую кучку, в самом дальнем углу её сидела женщина с маленьким ребёнком на руках, девушка и ещё двое детей. Все они с огромным испугом уставились на высокого мужчину с оружием в руках, буквально вжимаясь в страхе в каменную стену расщелины.

– Тише-тише, дорогие, свои! Сейчас вас подальше отсюда выведем, не бойтесь, – как только мог, успокоил беженцев Ийбу и выбрался из-за куста обратно в овраг, – Рассказывай! – потребовал он у подростка, присаживаясь на корточки и стянув из-за своей спины дорожный мешок, – Арно, сторожить! – и по его указанию рыжий пёс пробежал шагов десять по расщелине вперёд и вытянулся, усиленно втягивая ноздрями воздух.

– На нас напали на рассвете, – запинаясь, начал свой рассказ Коргей, – Со всех сторон над частоколом взметнулось множество вражеских воинов Хями, потом разом полетели стрелы, копья и горящие факелы, а выбегающих в панике из своих кот карел начали тут же рубить топорами и колоть копьями. Сначала убивали всех, упиваясь жаждой мести. Затем, видно пресытившись, в основном убивали уже выборочно, в первую очередь мужчин и мальчишек подростков, а так же старых и пожилых людей. Девушек, молодых женщин и детей хватали и тут же вязали верёвками с ремнями. Сопротивление тех карельских воинов, кто успел схватиться за оружие, было подавлено быстро, слишком неожиданным было для всех нападение.

Ему с сестрой Виеной, женой брата Нанхикки и их детьми удалось скрыться по тому потайному ходу, что вёл из селища за частокол. Они решили до ночи затаиться в этой расщелине оврага, а дальше уже выбираться на восток поближе к Ладоге.

– Голову нагни! – скомандовал Ийбу, и, заметив удивлённый взгляд подростка, пояснил, – Рану на голове прижечь надо, рассечение у тебя сильное, от того и кровит до сих пор. Терпи, терпи, – вдавил он его плечо вниз, когда мальчишка попытался вскочить. Такой огненной, жгучей водой мы в бригаде всегда раны друг другу обрабатываем, чтобы потом кровь не испортилась, и огневица не взяла. Всё, перетерпел? – и пластун, убирая глиняную фляжку с крепким хмельным назад в свой дорожный мешок, сочувственно посмотрел на мальчишку.

– Молодец, Коргей, хорошим воином будешь. Замолвлю перед своим командиром за тебя слово, если ты в нашей сотне служить захочешь. У нас уже больше трёх десятков карел есть в бригаде. Только бы нам отсюда к своим выбраться, и всех твоих родичей с собой вывести. Пошли к ним! – и они нырнули в расщелину.

Беженцы всё так же молча сидели сиротливой кучкой, недоверчиво посматривая на незнакомого воина. И только когда Коргей объяснил всем, кто такой Ийбу, напряжение у людей понемногу спало.

Из мешка были извлечены ржаные лепёшки, вяленое мясо лося и вода в плоской фляге. Не Бог весть, конечно, какая еда, ну да хоть что-то, чтобы всем подкрепиться.

Глядя, с каким аппетитом беженцы хрустели лепёшками, Ийбу поймал на себе заинтересованный взгляд Виены. Девушка была красивая, с правильными чертами лица и большими светло серыми глазами в окаймлении длинных ресниц. Не портил её простой потёртый полушубок и испачканный, как видно, в тайном лазе платок. На вид ей было около шестнадцати-семнадцати лет.

«Самое время в невестах ходить, а не по лесам от врага бегать,» – подумал пластун и с ободряющей улыбкой подмигнул красавице.

Виена вспыхнула всем лицом и спряталась за плечо самой взрослой из здесь присутствующих Нанхикки. Та же, размочив водою лепёшку, кормила ею малыша. Рядом с ней на корточках сидели ещё детки-погодки семи и восьми лет от роду, мальчик и девочка и, глядя на маму с маленьким братиком, они усиленно жевали сушёные полосы лосиного мяса.

Ийбу был молодым воином, вся его ответственность распространялась ранее только на него самого и на его верного четвероногого друга. Теперь же всё разом изменилось. Он был в ответе за эти шесть человеческих жизней, которых нужно было вывезти из враждебной территории, спасти их от злого человека или лесного зверя, прокормить и переправить в безопасное место. А как это сделать, нужно было хорошо и крепко подумать, и все мысли у разведчика теперь были только об этом. Оставаться в этой расщелине долго было нельзя, у еми были прекрасные следопыты, и, прочёсывая ближайшую местность после разграбления селения, они непременно наткнутся на свежие следы беглецов. А тут ещё недавно выпавший снежок будет им в помощь. Лесовики читают след по земле как грамотные люди по бересте или же по умной книге. Поэтому следовало срочно убираться подальше к востоку, пока враг сейчас занят в селении, а потом будет отдыхать и праздновать свою победу. Помимо спасения беженцев пластун понимал, что необходимо как можно быстрее предупредить другие карельские роды, ведь вся сила врага сейчас была во внезапности. Карелы были сильным народом и вполне могли за себя постоять, для этого им только нужно было время, чтобы собраться, ну и хоть какие-то знания о враге, о его численности, вооружении и всего того, что могло бы пригодиться для успешной лесной войны.

Поэтому, все хорошо взвесив, Ийбу принял решение, озвучив его вслух для всех: «Беженцам идти по оврагу, как только можно дальше к востоку. Выбираться из него только тогда, когда он повернёт на юг. После этого выходить на ближайшую тропку и следовать, никуда не сворачивая на восход солнца, в направлении озера Ханхиярви. Ну да там я сам уже догоню, и затем вместе продолжим путь. Веди всех с осторожностью, Коргей, ты за старшего мужчину в своей семье сейчас. Береги женщин и детей, а я вас скоро нагоню.» – напутствовал Ийбу подростка.

И, когда небольшой отряд беженцев скрылся за поворотом, он, неслышно ступая по оврагу, двинулся вслед за своим Арно к селищу. Засад на пути не было, и через короткое время они сумели подобраться к нему на расстояние полёта стрелы.

В натопленном штабе бригады было шумно, каждому присутствующему командиру было, что узнать у друзей и просто поговорить по душам с теми, с кем они не виделись более двух месяцев.

Наконец Сотник с улыбкой стукнул тихонько пару раз по столу и, кашлянув, обвёл всю большую комнату своим искрящимся взглядом. Гул голосов постепенно стих, и теперь все присутствующие командиры выжидающе вглядывались в своего воеводу.

– Ну что, друзья, вот мы наконец-то и собрались все вместе. Теперь уже можно говорить, что заморский датский поход для нашей бригады закончился. Мы выполнили все те задачи, что перед нами ставил Высший Господний совет Батюшки Великого Новгорода. Бригада прорвалась в германские земли Гольштейна, соединилась со своими союзниками и приняла участие в главной битве этой военной компании при Борнхёведе. В той знаменитой битве, что закончилась нашей общей победой над войсками датского короля Вальдемара II. Как её итог, влияние Дании во всей Балтике упало после неё ниже некуда. Потеряв большую часть своей регулярной и отменно выученной армии на германской равнине, король сам чуть было не попал в плен к союзникам, – и комбриг с осуждением взглянул на своих ухмыльнувшихся разом заместителей Варуна с Тимофеем, – Да, их величество чуть было сам не попал в плен к нашим союзникам, буквально каким-то чудом избежав плена. Он с остатками своей армии отошёл в исконные земли королевства, заключив с Ганзой, Саксонцами и северогерманскими княжествами мирный договор, уступая при этом им значительные территории и выплачивая большие отступные. Сейчас датский монарх занимается внутренними делами своей проигравшей эту войну державы, и поверьте, ему теперь уже не до наших Ижорских земель или Копорья. Как врага Данию можно смело исключить из нашего длинного списка. Напротив, полагаю, что Вальдемар теперь будет искать мира и дружбы с Батюшкой Великим Новгородом, лишь бы совсем не потерять Эстляндию и прилегающие к ней острова под тем всё усиливающимся в последние годы натиском немецких орденов крестоносцев. И тут уже наши с ним интересы совпадают, – Ну да это уже большая политика и вам, полагаю, друзья, это уже не очень-то интересно, – и, отметив согласно закивавших головами своих офицеров, понимающе усмехнулся, продолжив речь после небольшой паузы.

– Понятное дело, всем нам как-то ближе дела военные. Это Селяновичу всё бы о высших «антиресах» властей распинаться да выгоды всех сторон высчитывать, но так как его с нами сейчас рядом нет, то мы спустимся с небес на грешную землю и продолжим свои дела, – Итак, участвуя в заграничном походе наша бригада, только недавно сформированная, прошла ратную проверку, которая показала высокую боевую выучку, как простых воинов, так и их командиров. Нам пришлось брать крепости и города штурмом, вести лесную пластунскую, морскую и конную войну. В этом походе мы проверили всё своё новое и наработанное нашими ремесленными умельцами оружие. В общем, всё получилось неплохо, и те недостатки и ошибки, которые всё же были, мы ещё отдельно и подробно с вами разберём и ещё не раз подумаем, как бы их можно устранить сейчас и не допускать в будущем. Самое горькое из всего – это то, что мы потеряли в этом походе своих друзей. Из девяти сотен участвующих почти что две сотни сложили в боях свою голову, умерли от ран или же остались калеками. Вечная память павшим героям! Пусть земля им будет пухом! – и Андрей со всеми присутствующими поднялся с места, чтобы стоя почтить память своих боевых товарищей.

Стояли убелённые сединой ветераны, командиры конных сотен Обережного и Дозорного эскадронов, отдельных степной, крепостно-размысловой и пластунской сотен. Стояли командиры ладейной дружины и судовой рати, тыловой команды и лекарской службы, командиры курсов ратной школы во главе с самим начальником школы и стояло всё командование бригады. У каждого из присутствующих кто-то погиб в этом походе, и каждому было кого сейчас помянуть.

– Не бывает больших походов и сражений без крови и потерь, но нужно, чтобы было их как можно меньше. Значит, мы с вами где-то не доработали, господа командиры, что-то не додумали, кого-то не подготовили как следует. Каждый из нас должен подумать, что ещё можно сделать, чтобы уменьшить тот траурный список, что всегда следует за ратными подвигами. Свои соображения попрошу вас изложить на бересте и представить в штаб Филату Савельевичу через седмицу. Больше времени дать не могу, вы уж меня извините. Только что пришедшим с похода нужно дать отдохнуть, а тем, кто уже устал отдыхать, – и Сотник посмотрел с усмешкой в зал, – Продолжить боевую подготовку и готовиться к новому походу.

И увидев, как зашевелились все присутствующие в большом зале, усмехнулся:

– А как вы хотели, чтобы мы тут тихой мышкой в глубине Деревской пятины сидели, когда у Новгорода весь север и запад в огне? Помяните моё слово, месяца не пройдёт, как из стольного града по вставшему зимнему пути весть о крайней нашей нужности прилетит. Пока вон на Балтике датский лев приболел или в своём логове раны зализывает, тут уже другие хищники окрепли, и свежей крови жаждут. Крестоносцы с Ливонии да потомки викингов свеи именно сейчас выбирают тот момент и то место, куда бы им вцепиться при удобном случае можно будет. У себя-то они уже все, что только было можно, прибрали, самых слабых соседей своих порвали или примучили. А тут на востоке столько ещё землицы завидной и людей на ней столько, из кому свою веру и власть можно было бы силком навязать. Вот и остаётся думать да гадать, кто же из них первый и куда нанесёт свой удар. Князюшка наш Ярослав Всеволодович да бояре новгородские чай не глупее нас будут, видят сию угрозу и что-то предпринять обязательно должны будут. Ну а мы вместе с княжьей дружиной как раз именно и есть то оружие, коим только что названных хищников остановить можно. Ополчение народное в бой пойдёт только тогда, когда враг у самых ворот будет, а до этого только обученное дружинное войско ратиться будет, и мы к нему, братцы, уже с вами теперь принадлежим. Так что, готовьтесь исподволь к новому походу. У штабных вон уже скоро волосы из голов повыпадут, они уже давно всё кумекают наперёд целыми днями, – и командир с улыбкой посмотрел на нахмурившегося и что-то чиркающего на листовой бересте начальника штаба Филата.

– И в заключение, прибывшим командирам до завтрашнего обеда подготовить наградные на всех тех, кто у нас отличился в походе. Основная дружина свои награды уже получила, а третий курс школы, помимо всего, ещё и воинские береты с погонами надел. Я правильно говорю, Кочет Свирьевич?

И с места, блестя новеньким орденом Святого Владимира IV степени, вскочил рыжий подпоручик, начальник воинской школы отроков:

– Так точно, господин майор, весь третий курс ратной школы, что участвовал в походе и в главном сражении, был награжден медалями «За храбрость» первой степени с причитающимися к ним премиальными. А двое курсантов Оска с Игнаткой, проявивших особую храбрость в сражении при Борнхёведе и спасшие там командира, получили и вовсе по Георгиевскому кресту. И самое главное, за особую доблесть проявленную курсантами, весь третий курс был переведён в разряд строевых бойцов, с заменой их курсантских серых беретов и погон на зелёные, воинские.

– Молодцы мальчишки!

– За дело, храбрецы!

– За дело, всё справедливо! – раздались с мест возгласы командиров.

– Ни один пацан не дрогнул в бою! А уж как они свою песню орать перед рыцарями начали, так у нас аж мурашки по спине побежали, мы и сами не заметили, как её потом все подхватили!

– Все, верно, отличились мальчишки, – с улыбкой кивнул Сотник, – Хорошая вам, старики, смена растёт, так и на печь скоро можно будет лезть да бока греть, – и подмигнул ветеранам.

В зале приёма королевского дворца Уппсалы было жарко и сумрачно. Хоть и горело тут более двух десятков смолистых факелов и жировых светильников по всем бокам, но света всё равно было мало, и смутные тени стояли в углах, искажая лица присутствующих, оттого делая их ещё более резкими и неприветливыми. Да и как тут было выглядеть по-другому, когда на малом королевском регентском совете обсуждались вопросы, касавшееся всех многочисленных кланов и родов Швеции. Со времён древних Инглингов не было покоя и стабильности в королевстве. При установившемся со времён викингов выборном начале, власть тут передавалась конунгам из трёх самых могущественных родов, носивших имена своих основателей: Стенкиля, Сверкера и Эрика. Возникшее из владевшей землями древней крестьянской аристократии дворянское сословие, являясь опорой в военных делах, набирало всё больше веса на общественных собраниях – тингах. Из их среды тоже начали выдвигаться несколько сильных родов, также требовавших свою долю власти. И самым сильным здесь был род Фолькунгов, вышедший из потомков вестготов. Любому королю Швеции приходилось учитывать все разногласия и чаянья родов и кланов своих поданных. В противном случае, шатающийся трон занимал другой, более удобный претендент, а прежнего монарха в лучшем случае ждало изгнание, ну а в худшем – смерть, причём зачастую со всей своей семьёй и близкими из проигравшего борьбу рода.

Шумные дебаты уже подходили к концу, Эрик XI Шепелявый обвёл взглядом длинный стол, за которым заседали разгорячённые спорами представители основных шведских кланов и вновь постарался примирить все враждующие стороны.

– Славные сыны Швеции, не время враждовать и считать ошибки у своего соотечественника и соседа. Сейчас самое время объединить все наши силы для того, чтобы усилить нашу общую державу. Морская владычица Дания ослабла в противостоянии с Ганзой и Саксонцами. У немцев, в свою очередь, весь интерес сейчас – это выдавить датчан на их острова и забрать под себя земли в Эстляндии и Ливонии. За Готланд мы можем пока больше не опасаться. Он теперь никому не по зубам, и пришло уже время сосредоточить свой взгляд на востоке. Только там, в Тавастии, мы можем прирастить королевство новыми землями и данниками. Край тот богат мехами, что так ценятся во всех странах и приносят хороший доход. Жители же этой дикой страны делятся на три народа Суоми, Хями и Карела. Мира между ними и раньше то не было, а теперь же с нашей помощью там и вовсе идёт затяжная война. Нам осталось только помочь западным тавастам против восточных карел, и тех изгонят за Ладогу, а там уже и исконные земли русского Новгорода начинаются. Богатые, замечу вам, земли. Пройдёт немного времени, и мы сможем покорить все местные финские народы с помощью креста и меча, а там уже займёмся и самими русскими. Папа Григорий IX обещал мне продолжить дело своего предшественника Гонория III, поддержать все наши деяния на востоке и даже, более того, объявить и благословить крестовые походы против язычников Тавастии и против Руси. А это значит, что, если разразится война с Новгородом, то мы в ней будем не одни, и в общем натиске на Русь нас поддержат Ливонские ордена немцев крестоносцев и многие другие западные народы.

Уставший от такой длинной речи Эрик сделал длинную паузу, собираясь с силами. Король был весьма слаб физически, и его постоянно мучили головные боли.

Кнут Хольмгерссон, Глава Регентского совета при короле, сидящий напротив монарха, сделал недовольное лицо и, воспользовавшись повисшей паузой, постарался набрать политических очков в вечной гонке за власть.

– Все мы знаем, как Его Величество ревностно отстаивает интересы нашей державы и… – Кнут, сделав постное и бесстрастное лицо, закатил глаза к закопчённому потолку… – И, в первую очередь, интересы своего личного трона.

Все, кому адресовалось это послание, зашептались на своих местах и закачали согласно головами.

– Ему, в силу сложившихся обстоятельств, – и Кнут печально развёл руки, – Не идти со своими славными войсками в битву, как это сделал только недавно его ближайший родственник, храбрейший король Дании Вальдемар II, да и другие князья, и монархи с противоположной Вальдемару, германской стороны. За всё на поле брани придётся платить кровью нам, верным подданным королевства. Готовы ли мы все выступить сейчас на войну с Русью? Ещё четырёх десятков лет не прошло с тех пор, как прошлись эти русские вместе с карелами по нашим прибрежным городам и землям. Не зря в их главном новгородском храме Софии стоят Сигтунские врата, вывезенные из разрушенной до последнего камня нашей старой столицы. А до нас тут ещё слухи доходят, что не слабей прежнего сейчас русская земля, и даже в том кровавом сражении при Борнхёведе принимало участие её войско, пробившись в германские земли и затем вернувшись к себе обратно. Тут надо много раз подумать, стоит ли нам так огульно бросаться в войну с таким сильным противником. Не лучше ли исподволь, руками тех же прикормленных тавастов, да с помощью малых сил втянуть Новгород в затяжную войну, ослабить все силы противоборствующих сторон, а уж потом и прибрать всё к своим рукам?

И многие головы на королевском совете закивали согласно головами.

Молчал Эрик, прекрасно понимая, что не время ставить на место этого выскочку, слишком пока слаб его шатающийся трон. И совсем уже притупил он свой взор, прикрыв рот платком, словно бы в кашле, когда главный регент нанёс ему последний, по-змеиному точно рассчитанный удар, ударив по самому слабому месту короля, по его семье.

– Все мы скорбим по той причине, что у короля пока нет законного наследника, чтобы передать ему затем всю высшую власть в стране, конечно же, с одобрения всеобщего тинга и, в первую очередь Высокого Совета, – и Кнут Хольмгерссон с обвёл взглядом всех собравшихся за огромным столом, – Тем печальнее, что до нас доходят слухи о якобы имевшей место быть хм…некой дружеской связи между герцогиней Мартой и тем вождём из новгородской дружины, что как раз и совершил столь дерзкий поход в германские земли, и где, сказывают, добыл для себя и своего войска великую славу. Ещё и получив к тому же титул Барона Любекского. А Любек это, на минуточку, господа, один из тех двух городов, что его войско взяло приступом, причём попутно, идя на своё главное поле брани морем. Всё это, конечно, очень неприятно и было бы хорошо, если бы Его Величество решил бы сам все те возникшие неприятные вопросы в своей личной семье.

И Глава Регентского Совета с масляной улыбкой воззрился на монарха.

В зале всё стихло, и только было слышно, как потрескивают дрова в огромных каминах по бокам, да шипят выгорающей смолой факела.

Крыть тут было нечем, и, совладав с волнением, Эрик, подняв глаза, прошепелявил:

– В своей семье я всё улажу сам. По восточным делам пусть всё идет так, как вы и задумали. На этом сегодняшний совет предлагаю закрыть.

Свой сегодняшний бой, в своём же личном дворце король проиграл «в сухую», и он словно физически почувствовал всю эту шаткость и слабость своего трона, и не последней в этом была заслуга его родной любимой сестры. Король шёл по тёмным переходам вглубь дворца, туда, где жили его самые близкие в этом мире люди, единственные, кому он мог доверять и кто любил его таким, какой он был: хромым, шепелявым и уродливым человеком.

– Подождите за дверью, – кивнул он двум своим телохранителям и, шагнув в комнату, поплотнее прикрыл за собой дверь:

– Добрый вечер, сестра, у тебя тут как всегда чисто и уютно.

Поднявшаяся со скамьи высокая и белокурая девушка что-то перед этим вышивающая, отложила платок в сторону и вежливо поклонилась королю.

– Я рада, что тебе у меня нравится, брат, только ты в последнее время почти совсем не заходишь к своим сёстрам Марте и Ингеборге. Я-то всегда могу найти, чем себя занять, а вот младшей совсем непросто сидеть в этих мрачных стенах после такого интересного летнего путешествия, – и тёплые воспоминания осветили мягкой улыбкой лицо Марты.

Глаза Эрика же оставались сухими и бесстрастными.

– Давай присядем и поговорим по душам. Я как раз хотел обсудить это ваше последнее путешествие на Готланд и ещё дальше в Голштинию, и как вы его там все вместе провели.

У Марты буквально опустились руки, и она тихонько присела на скамейку.

– Что ты хотел бы от меня услышать, Эрик?

Король искренне любил свою сестру, пожалуй, что это был единственный человек в этом мире, кто принимал его таким, какой он был, не обращая внимания на все его физические недостатки. Марта была именно той, кто относился к нему с нежностью и любовью. Но всё же он был монарх, и на его плечах висела ответственность перед всем родом Эриков и перед всей верховной властью королевства.

– Ответь мне прямо, Марта, тебя что-то связывает с этим русским бароном Андреасом, что спас тебя в морской битве и с кем вы совершили путешествие в германские земли, а затем обратно на Готланд?

Как видно, Эрику было нелегко задавать такие непростые вопросы, и он буквально побагровел, а его голова начала снова резко дёргаться от мучившего нервного тика.

Руки Марты перебирали шёлковый платок с вышивкой, на её щеках выступил лёгкий румянец, и, немного помолчав, она подняла взгляд своих огромных голубых глаз на брата.

– Да, Ваше Величество, если Вы хотите это услышать от меня, то я скажу всё, как есть, без утайки. Всё равно, как я понимаю, до Ваших ушей уже дошли какие-то слухи. Если меня что-то и связывает с Андреасом, то это, Эрик, называется Любовь. Кроме него мне просто больше никто не нужен. И я прошу Вас, мой великодушный король и мой любимый брат, отпустить меня к нему. Свой титул герцогини Швеции я готова с себя сложить добровольно, чтобы только не подвергать нашу династию внешним угрозам и риску. У нас в семье, кроме меня, есть ещё Ингеборга, да и Вы, Ваше Величество, Бог даст, ещё возможно сможете стать счастливым отцом, найдя себе человека по сердцу, как это произошло этим летом со мной.

Эрик, не дослушав до конца, вскочил со своего места и, нервно подволакивая ногу, заходил по комнате.

– Как ты так легко можешь только говорить такое, Марта! И от кого я это слышу, ладно бы от взбалмошной и легкомысленной Ингеборги! Так нет, ты же была всегда такая грамотная и разумная! Неужели же ты не понимаешь, что своим поступком ты наносишь удар по всей нашей династии и даёшь такие козыри в руки её врагам. Да они даже не мечтали их получить, и теперь это лишь вопрос времени, когда по мне ударят. Пять! Пять родов рвутся сейчас к власти в нашем королевстве! И наш шатающейся трон только и держится лишь от того, что они пока что грызутся между собой и не хотят пропускать вперёд никого другого. А тут эта связь родной сестры монарха, герцогини крови, с военным вождём чужой и враждебной нам державы! Ты хоть об этом подумала?!

Марта вскочила с места и, прижав руки к груди, воскликнула:

– Но почему нашим странам не быть добрыми соседями и союзниками?! В конце концов, Эрик, ведь в тебе, так же как и во мне течёт такая же русская кровь. Кровь нашей новгородской бабушки, княгини Софьи!

– Лучше помолчи, Марта, ты вообще ничего не понимаешь в политике, или твои мозги перекосило от этой самой любви! – в гневе закричал Эрик, – А я говорил вам, что во всём виновата эта необузданная славянская кровь! Сейчас ты своей связью уже сорвала мне всеобщий поход на восток, тот великий поход, который бы укрепил мою власть и дал бы нашей державе такие нужные всем нам земли и богатства! А я ведь уже начал к нему подготовку. Теперь же, по твоей милости, я спутан ограничениями этого регентского совета и уже шагу самостоятельно не смогу сделать без его одобрения! И во всём этом виновата именно ты! Я немедленно выдам тебя замуж за первого претендента высокой крови, и ты уже не посмеешь мне в этом перечить!

Таким злым и враждебным Марте никогда прежде не доводилось видеть своего брата. Он был совершенно нетерпимым и чужим. Ни разу ещё ранее не позволял он себе кричать на сестёр или же унижать кого-либо из семьи.

Румянец схлынул с щёк Марты, уступив место бледности, и, приняв гордую величественную осанку, она уставилась своими потемневшими до яркой синевы глазами на Эрика. И словно бы окатила его холодной водой: – Ты забываешься, мой венценосный брат, что я не служанка или какая-нибудь там рабыня, а член королевской семьи по священному праву крови! И даже лиши ты меня права титула герцогини, в моих жилах всё равно будет бежать кровь первого короля Швеции, коронованного церковью, Благословенного Эрика X Кнутсонна, нашего с тобой отца. И выдать меня насильно замуж у тебя уже точно теперь не получится, братец! Знай, что я жду ребёнка от своего возлюбленного, барона Любекского Андреаса, и нравится тебе или нет, а в моей жизни будет лишь один мужчина!

При последних словах собеседник Марты вздрогнул как от удара и буквально осел на скамью, а в комнате герцогини нависла гнетущая тишина.

– Это конец, – тихо пробормотал король, – Ты хоть понимаешь, что ты наделала, Марта? Теперь, боюсь, даже я не смогу тебя защитить. Ты погубила и себя, и, скорее всего, всю нашу семью. Теперь-то уж враги точно найдут, как и когда им по нам ударить, используя вот это твоё сомнительное положение. Ты должна срочно избавиться от ребёнка, Марта, ты меня слышишь?! – в исступлении выкрикнул Эрик, – Срочно! Пока что-то ещё можно скрыть!

– Два десятка лет назад на свете появился маленький мальчик, – вдруг тихо заговорила герцогиня, – Он получил сильнейшее увечье при рождении. И он вообще бы не должен был выжить. Но он выжил, потому что его любили его близкие и потому что они все искренне молились за его жизнь. Положение семьи и тогда было шатким, «Откажись» – нашёптывали по углам его отцу высокородные конунги и ярлы, «пусть он умрёт, этот уродец!» Но близкие не отказались от маленького мальчика, они не предали его, и, когда один из злопыхателей всё-таки захватил в стране его отца власть, то вся его семья, вся, до единого человека ушла в чужую страну в изгнание. Этого мальчика звали маленький Эрик, и, преодолев все трудности, он затем вырос и стал великим королём Швеции Эриком Эрикссоном XI, с которым сейчас считаются все великие правители мира. А теперь этот выросший мальчик хочет, чтобы умер его ещё не рождённый племянник, он уже сейчас отказался от него, потому что до дрожи боится за свою власть. Ну, так я скажу этому мальчику, ставшему сейчас королём. Ваше Величество, я не откажусь от своего возлюбленного и от своего ребёнка. Вы вправе лишить меня жизни, если так будет легче для Вас и для всей нашей династии. Что ж, пусть так и будет, но тогда мы умрём вместе с моим ребёнком, а Вам пусть Бог будет судьёй!

– Я услышал тебя, сестра, – тихо прошелестел губами Эрик и вышел прочь за двери покоев.

Ноябрь 1227 года пришёл на новгородскую землю со студёными, пронизывающими насквозь ветрами, и с затяжным дождём, который в очень скором времени сменился на снегопад и на раннюю позёмку.

По всем приметам подступающая зима обещала быть ранней и очень лютой. Всё живое, как могло, утеплялось и готовилось пережить эту суровую пору. Медведи залегли в берлогу пораньше. Мягкой травой, мхом и комочками шерсти устилали гнёзда белки и лесные куницы. Лисы, волки, рыси, копытные, все звери, не имеющие постоянного зимнего логова и не впадающие в холода в спячку, покрылись особенно густой и тёплой подпушкой, помогающей им стойко переносить большие морозы и сохранять в теле тепло.

Андреевское так же утеплялось. Все избы и строения в поместье были плотно проконопачены традиционной конопаткой, просушенным красным болотным мхом, перемешанным с паклей, основу которой составляли отходы от переработки льна и конопли.

Густо дымили по утрам трубы изб и огромных казарм от протапливаемых внутри них печей. Главная посадская истопная-котельная коптила теперь небо круглосуточно, пережигая за сутки массу дров, и котловым истопникам в ней всегда было много работы. Обогревать требовалось множество построек, начиная с цехов литейно-кузнечного и оружейно-механического заводиков, суконно-прядильную, портняжную и кожевенную артели, гончарную мастерскую, пекарни, теплицы, птичник и свинарник, и ещё множества отдельных мастерских и всевозможных производств. От неё, как от центра паутины, шли во все стороны под землёй трубы с подающимся в помещения горячим воздухом.

Вопрос с потерей теплоотдачи друзьями Аристархом с Осипом был решён с помощью изоляции труб, набитыми внутри них керамзитом, таким глиняным просушенным материалом, имеющим крайне малую теплопроводность. Наверху, по земле, над каждой из центральных линий отопления стояли особые теплички. Именно на них ушли многие сотни пудов дорогущего стекла, привезённого из-за моря. Воистину драгоценными должны были быть все те диковинные фрукты и овощи, что закладывались сейчас в них на посадку. Ну да, Сотник со своим хозяйским советом толк в деле знал, и все проживающие в поместье всё новое принимали достаточно спокойно, потому, как у каждого на слуху были многочисленные истории, подтверждающие правоту местной власти.

Вот взять хотя бы дело с крестьянином Архипкой, упрямым и своевольным мужиком из Смоленских, что поселился со своим большим семейством на дальней росчище у Лосиной пади.

Каждому из заселявшихся поместная плотницкая артель строила избу пятистенок и пару хозяйственных построек в виде сарайки да амбара в придачу. Печники выкладывали в избе печь. Управляющий Парфён Васильевич выделял, глядя по количеству едоков, съестного на первое время, кухонной утвари, полотна, ну и всякой там домовой мелочи для хозяйки.

Первичный мужской инструмент и инвентарь в виде кос, серпов, лопат, плуга, топора, пил и всякого многого прочего выдавался лично хозяину в аренду с последующим дальнейшем выкупом уже в его собственность.

Семья получала и скотину: рабочую лошадку, корову, по две-три козы и овечки, пару свинок с кабанчиком и птицу, в основе своей гусей и курей. Всё с условием дальнейшего разведения и без ближайшего права их забоя. Так же семье выдавались семена для посадки в поле и в огороде. Всё это сопровождалось самым подробным объяснением, как и какую культуру, где и когда лучше зажать и что с ней нужно делать, чтобы поднять урожай побольше.

Простой народ на Руси не был избалованным таким к себе вниманием, и люди просто ошалевали, получая это всё в свои руки, буквально даже не веря своим глазам и ушам. С ними заключали обязательный ряд с самыми щадящими условиями отдачи и необременительной для хозяйства податью. Излишки скупались по договорной и доброй цене. Всё это принималось простыми людьми с искренней радостью и с великой благодарностью. Трудились потом все они на совесть, прекрасно понимая, что от результата их работы зависит их личное и семейное благосостояние. А если для того нужно было перенять какую-нибудь там хитрость или же особое умение, так это только на пользу им будет. Всё это для каждого было просто и понятно.

Но всё-таки в любом правиле завсегда найдётся какое-нибудь исключение. И как раз вот таким вот исключением-то и стал наш мужик Архипка.

Хозяином, конечно, он был работящим, умелым да справным, но уж больно-то человеком сам был ершистым да непокладистым. За это, похоже, и попал он в кабалу на родной Смоленщине со всею своей большой и дружной семьёй. Как пить дать загнали бы его куда-нибудь на гиблые промыслы, ту же соль под Старой Руссой добывать или же болотное железо в гнилой трясине выковыривать. Но попался удачно под руку приказчика Путяты наш Архипка. Тот же как раз строгий наказ имел – работящих кабальных приглядывать да выкупать их при каком удобном случае. Ну а так как молва об Архипе как о справном хозяине от людей была, а особенно же как об огородаре искусном, то был он выкуплен со всем своим большим семейством и отправлен затем в Андреевское речным караваном. Другой бы радовался своей судьбе и в рот бы спасителям смотрел, ан нет, всё-то не так тут было, ну не нравилось опять всё Архипке! И земля-то на Лосиной пади «не жирная» вовсе, «плохо ро-одить овощь она будет», и поля-то у него какие-то все кособокие, да не всякое корчевье от бывшего леса ещё выбрано. И скотинка-то ему была выделена вся какая то худоватая. Да и леса мало наготовлено для более позднего пристроя.

Уже и баба-то его шпыняет, и старшие сыновья, что с него росту были, тянут тятю от Парфёна с его помощниками, что периодически объезжали да приглядывали за всеми хозяйствами поместья.

Нет, всё никак Архипка не угомонится!

Всё он по-своему у себя сделал, как бы не советовали ему настойчиво вести полеводство по всем новым правилам, а это по трёхпольной системе с чередованием пара, озимых и яровых культур.

Нет же, всё по-своему мужик сделал! Засадил всё семя в одну половину, а другую оставил отдыхать. Озимую рожь посадил меньше яровой, землю навозом не удобрил, как ему советовали. Снег наколоченными и плетёными из лозы щитами на полях не придержал. Полевые культуры: овёс, ячмень, пшеницу да горох в своих посадках не чередовал.

Вот и подвели неутешительный итог на общем крестьянском сходе по прошествии двух лет, как раз, когда уже закончился последний полевой сезон. Все, абсолютно все, кто вёл хозяйство по совету посадских полеводов, получили итоговый урожай в два, а то и в два с половиной раза больше, чем наш Архипка. И как не упирался он, упрямо ссылаясь на то, что вёл он всё по проверенной, старой, ещё дедовской традиции, а во всем у него, дескать, виновата плохая земля, что ему тут как в наказанье подсунули. Однако, был он прилюдно «обсчеством» осмеян, и чуть было даже не жестоко бит, не вмешайся в ту крестьянскую свару сам Сотник, стоявший, оказывается, тут же рядышком, и всё, что здесь происходило, слышавший.

Вмешался он как раз тогда, когда встрёпанный Архипка со своею всклоченной бородой заорал, что на кой ляд ему такая земля бы сдалась, куда его насильно тут забросили с семьёй бедовать да с детьми с голодухи пухнуть! И уже потянули за ту всклоченную бороду ерша, да под бесстыжие его глаза успели пару раз приложиться. Только как воробьи порскнули в сторону те ярые поборники справедливости, только лишь заслышав командирский рык Хозяина!

– Стоять! Не трогайте его, уважаемые, – спокойно глядя на собравшихся на главной площади, молвил всему народу Сотник, – Пошли-ка со мной, Архип Матвеевич, потолкуем что ли с тобой с глазу на глаз.

И, не оглядываясь, ушёл вперёд к своей избе.

– Ох, ну вот и всё, Архипка, догорланился дурачёк уже теперь, – охнул кто-то в толпе.

И все собравшиеся, только что желавшие дружно «отбуздать» мужичка, теперь вот так же дружно и искренне уже его жалели.

– Так-то не плохой ведь он сам по себе, хоть и поперечник, конечно. Трудяга всё же изрядный, семьянин ведь вона какой добрый. Эвон сколько на овощах и полезной травке то наработал. Одной только капусты с репой да луком столько возов Парфёну Васильевичу на долгое хранение свёз. Хана теперь мужику, вместе с семьёй в кабалу пойдёт, а там-то уж точно навеки сгинет!

– Ты заходи в избу-то и вон к столу присаживайся, Архип, – кивнул ему на лавку у печи хозяин, погладил по голове Ванятку и шепнул ему что-то на ухо.

Тот только кивнул в ответ светлой головёнкой и убежал за загороженную занавеской комнатёнку.

– Ладушка, ты бы угостила чайком нашего гостюшку, своим-то расчудесным пирогом. С морозу чай человек пришёл, вот и согрелся бы. Ну а мы с ним побеседуем здесь, пока тот твой чаёк греется.

– Проходи, проходи, Матвеевич, снимай поршни и проходи ближе, что ты всё мнёшься у порога-то, – повторно пригласил гостя Сотник, и Архип, в смущении мявший руками снятую шапку у самого входа, на негнущихся ногах прошёл вовнутрь избы.

– Прости, Андрей Иванович, за слова мои поганые, – не смея присесть, бормотал мужик, – Не знаю, что и нашло-то нынче на меня там, на площади этой, когда я Вашу милость прилюдно хаял. Ведь истинно же всё получил сполна. Семья в тепле, сыта, одета, обута вон вся, грех было жаловаться. Всё-то язык мой поганый, истинно говорят – без костей. Не губи, хозяин, оставь хотя бы их на своей земле, а меня хоть в какую кабальную неволю отправь! – причитал всегда такой занозистый мужик, нутром чуя свою неправоту и ответственность перед близкими.

– А ты перед посадкой репы, сколько замоченными семена в тепле держал, седмицу или только три дня?

Неожиданно заданный вопрос заставил буквально выпучить его глаза на Сотника.

– Так и трёх дней хватило, хозяин, за неделю б упрело семя-то, и в рост бы потом не пошло, – ответил он, тряся в недоумении бородой.

– А капусту чем удобрил, чтобы она крупный кочан набрала, куриный помет, небось, разводил, или настоянной на солнце травяной водой с коровяком вперемешку поливал? – опять задал вопрос Андрей.

Архип почесал голову пятернёй и уже уверенней отвечал:

– Так не только этим, ещё и золу обильно подсыпал, и не только под корень, а ещё и сами листья сверху порошил, чтобы, значит, на них гусеница потом не нападала. И ещё землю хорошо глядел, ей ведь не всякая для роста-то подойдёт!

– Ну да, – кивнул Сотник, – На кислой почве, урожая капусты не жди. Для неё и тень с сушью губительны ведь будут.

– Как есть правда, Андрей Иванович, земля и свет – это первое дело, какое условие тут нужно соблюсти, – согласно закивал крестьянин, – На гнилой почве лишь одни кочерыжки к осени будут торчать, а поливать так вообще постоянно ту капустку надо, чтобы всё время под ней бы влажной землица была.

– Ну да, всё верно, – подтвердил сказанное Сотник, – Правильно про тебя люди сказывают, Архип Матвеевич, что ты с овощами своими, как с детьми малыми нянчишься. От того-то они у тебя и вырастают лучше, чем у всех. То, что ты говорливый не в меру, это, конечно, не делает тебе чести. Да ты и сам всё прекрасно понимаешь, не зря же и разговор наш сам с извинений своих начал.

Архип покраснел до самых своих корней волос и, винясь, попытался подняться с лавки.

– Сиди, Матвеевич, сиди, не буду я больше тебя журить. Волен ты сам свою судьбу выбирать, из-под кабальной ты выкуплен подчистую. Можешь хоть здесь оставаться, а хоть идти, куда твои глаза глядят как полностью обелённый. Вольный ты человек теперь, и можешь искать себе на другой стороне добрую долю. Торопить я тебя не буду. Семью никто с места не сгонит. Заберешь её, как обоснуешься на новом месте.

Огородарь, не выдержав, всё-таки вскочил и, низко поклонившись, быстро затараторил:

– Прости, Андрей Иванович, виноват я, никуда не хочу отсюда уходить. Здесь привольно и мне самому, и моим близким жить. Не в жизни больше поганого слова никто от меня впредь не услышит, Христом Богом клянусь, – и он истово перекрестился на икону в чистом углу, – Только оставь ты нас на земле этой!

– Так сказал же уже, не гоню я тебя. Живи, коль по нраву тебе здесь, – серьёзно глядя ему в глаза, ответил Сотник, – Только и ты уж, Архип Матвеевич, прислушивайся к добрым советам властей посадских. Не зря же Парфён Васильевич со своими помощниками полеводами всё тебе подсказывал как зерновое хозяйствование правильней и удачней вести. Ты вот огородарь знатный, никто ведь тебе слова не сказал поперёк вот этого твоего удачного дела. Ну а в полеводстве, видишь, у тебя промашка вышла. Согласись, что неправильно ты там свою работу построил, от того то и выход ржи, овса и пшеницы у тебя такой был малый. Небось едва-едва на прокорм семьи хватает да на посев следующего года лишь заготовил? А вот коли прислушивался бы сам к доброму совету, так ходил бы сейчас как глухарь на токовище, важно так и во всём красивом. И близким бы своим на сданные излишки накупил бы даров знатных, всё бы было у тебя как у людей. Прости, братец, но ты сам во всём виноват.

Сидел Архип на лавке и вздыхал сокрушённо. Все верно, нечем тут было крыть, во всём прав был Хозяин. И уже ругал про себя распоследними словами этот свой дрянной характер мужик.

– Ладно, не журись, семье-то хватает ли еды, не бедствуете? – с сочувствием, от которого аж в пол было в пору провалиться, спросил собеседника Сотник.

– Всего хватает, хозяин, – сокрушённо вздохнул крестьянин, – На прокорм и на семя всего изрядно заложено. Чуток сдал зерно в счёт податей. Да и овощ мой изрядно семью выручил. Хорошо, что хоть он в зачёт пошёл. Опять же скотинка с птицей приплод дала, так что всего пока нам хватает. Ещё бы с полем вёл себя разумно, так и вообще бы всё было бы хорошо. А-а, что уж тут говорить! – и он сокрушённо махнул рукой.

– Батюшка, откушаете с гостем? – подошла с пирогом Лада и поставила разогретую ей еду на стол.

Тут же по глубоким канопкам был разлит душистый кипрейский чай с чабрецом. Вот и почаёвничали вдвоём в удовольствие.

Затем как-то само собой зашёл за столом разговор об любимом деле Архипа, огороде. Тут он мог часами рассказывать о любой травке и об хитростях в её выращивании. Всё это было понятно Андрею, что и сам в какой-то мере был не чужд вот этому доброму делу.

– Архип Матвеевич, скажи ты вот мне, а все ли огородные культуры, что ты сейчас выращиваешь, знали в глубокую старину наши предки? – задал с эдакой подковыринкой вопрос хозяин.

– Дык, репу-то давно наши пращуры выращивали, – почесав макушку, начал перечислять гость, – Бобы, редьку, капусту, горох тоже издревле растили, а вот если морковь, лук, свеклу, так их уже гораздо позже начали. А в нашей северной земле так и вообще, пожалуй, недавно. Поговаривают, что многие овощи к нам из Греции или Царьграда пришли, тогда, когда Русь ещё при светлом святом князе Владимире святое крещение приняла. Ещё тогда, в старину греческие монахи с пастырским словом многие семена и плодовые саженцы сюда к нам завезли. Сказывают, во многих монастырях свои огороды издревле были, откуда-то потом овощи уже и расходились по всем нашим землям.

– Ну да, видно, всё так именно и было, – кивнул, соглашаясь с ним, Сотник, – А как ты думаешь, Матвеевич, есть ли ещё какой такой овощ на земле из тех, что мы не знаем, но который в иноземных землях растят и где он обильно, затем в пищу идёт?

Огородарь внимательно посмотрел на собеседника и, подумав, с уверенностью ответил:

– Знамо дело, Андрей Иванович, сказывали мне сведущие люди на Смоленском торгу, из тех, что в дальних странах бывали, что там и овощи, и фрукты-ягоды весьма диковинные есть. А некоторые они так даже сами пробовали, и те по вкусу им были весьма приятными.

– Вот! – улыбнулся Сотник, – Иноземцы, значит, диковинные овощи и фрукты вкушают, а мы, русские, значится, нет. Потому, как мы их и не знаем вовсе даже, и на стол свой их выставить не можем. Не порядок-то!

– Не порядок, – поддакнул Архип, – А что же делать-то? – и он внимательно уставился на Андрея.

– Так то уже к тебе вопрос, Архип Матвеевич, – ответил Сотник, – Ты ведь у нас знатный огородник. Вот и займись своим любимым делом. Есть у меня масса новых семян и клубней новых овощей, что пришли ко мне из заморских стран. Кое-какие я со своими близкими на своём опытном огороде уже третий год как выращиваю, да и ты, небось, о том уже слышал?

– Как не слыхать… – кивнул собеседник, – Поговаривали меж нас, серых, что хозяин, прошу меня простить, блажью самой что ни на есть занялся. Какие-то там новые травы, кусты и овощи у себя в тайном месте выращивает. И грозится, дескать, потом всех скопом заставить всё это у себя в хозяйствах растить, да ещё потом и вкушать.

– Прям вот так вот под остриём копья заставлю я всех диковинку выращивать и потом её же есть, да? – залился смехом Сотник и хлопнул ладонью по столу.

– Ну не так уж, как вы сказали, конечно, хозяин, – заёрзал в смущенье на скамье Архип, – Но что заставит, это уж точно гуторили. Так говорят и будет. Не зря же он сам это всё у себя выращивает.

– Ладушка, голубушка, а запеки-ка ты нам пару резаных клубней картофеля, что мы от тех общих, убранных на хранение, отложили по осени, так только, по-быстрому, и без всяких изысков, – попросил приёмную дочку Сотник и продолжил разговор, – Насильно, никто и никого заставлять что-либо сажать, или что-нибудь делать, ну а уж тем более вкушать, не будет. Поверь мне на слово, Матвеевич, – Всё только по обоюдному согласию и по договорённости. Но новые зерновые сорта, овощные, ягодные и плодовые культуры я продвигать, конечно же, буду. В том вижу пользу для всей нашей земли. Взять вот тот же жгучий кайенский перец, который за три года уже чуть ли не в каждом огороде и у каждого окошка в крестьянской зимней избе прижился. Хорошо пресную пищу он сдабривает, скажи? – и, отметив согласные кивки собеседника, продолжил, – Вон, как он по душе-то всем нам пришёлся. Теперь каждая хозяйка перетирает его и в отдельном узелке для приправ держит. А управляющий мой так и вовсе на торг первую партию того молотого перца отправил, и что ты думаешь, всё влёт у него ушло! С большим барышом к тому же, а всё почему? А потому что большой спрос на этот товар в наших землях есть, потому что нуждаются в нём люди. Вот так и с новыми культурами. Разведём мы их у себя. Будут они у нас в избытке, накормим и своих людей разнообразной пищей, и на сторону их затем продадим. А потом те культуры и в других землях Руси разойдутся и нашему народу в дальнейшем прокорме послужат. И ведь не жалко, то ведь доброе дело, а всё же мы в нём родоначальниками будем, – и Сотник с улыбкой воззрился на Архипа.

– Эх, и интересные дела-то Вы рассказываете, Андрей Иванович, – аж причмокнул со смаком огородарь, – А много ли сих культур у Вас, за которые взяться можно?

Глаза у собеседника горели.

«Заинтересовался мужик, теперь просто так от нового дела не отступит, с его-то хваткой и природной упёртостью,» – подумал про себя Андрей.

– Ну, про зерновые я тебе растолковывать не буду, ибо не по душе тебе полеводство, – и подмигнул смутившемуся огородарю, – А вот по овощам изволь: земляной овощ – картофель, что как репка под ногами растет, и урожаи при правильном уходе даёт он весьма обильные. А ещё он сам вкусом богат и как пища весьма сытным будет. Перец сладкий, из Царьграда семенами привезённый. Помидор, красный как яблоко, и вкусом к тому же он необычный очень. Огурец, который уже выращивают у Киева, но досюда он ели как добрался пока. Кукуруза, её, конечно и к зерновым бы отнести можно, но всё же она пока для огорода ближе будет. Её жёлтые зёрна на початках в таких больших кочерыгах зреют, и очень вкусные и питательные на вкус. Подсолнечник, в нём как в огромном цветке зреют семечки – семена, а их можно и так есть, и ещё масло из них давить, причём с подсолнечником это гораздо проще будет, чем с той же коноплёй или льном. Есть у меня новые сорта лука, более крупного, чем наш здешний и уже всем привычный. Моим другом Путятой Селяновичем доставлены сюда заморские семена красной и жёлтой моркови, очень крупной тыквы, фасоли, сортов более крупной, чем у нас свеклы, ну и есть ещё семена пряных трав. В общем, тебе есть, над чем тут работать, Архип. Готов ты себя в этом интересном деле попробовать?

– Ну, если вспоможение, какое будет от власти, да подати на первое время уменьшить, то почему бы и не попробовать, – осторожно с эдакой крестьянской хитринкой начал Архип, – Не-е… Вы не подумайте, Андрей Иванович, я не отказываюсь от дела, работать-то буду с прилежанием. Силёнок только, боюсь, моих не хватит. Два помощника пока у меня, Васька с Кузькой, в полную мужскую стать ещё не вошли, а остальные вообще совсем ещё пока малые. Для прополки и другого какого труда в огороде, конечно, вспоможение от бабы и дочек мне будет, но вот коли мужскую ломовую работу делать или там большую стройку вести, так тут уже мужская сила нужна. Боюсь я подвести вас.

– То правильно, что сомневаешься, Матвеевич, – кивнул одобрительно Сотник, – Со стройкой мы тебе поможем. Даже вернее, на себя всю стройку поместье возьмёт. Лошадку ещё одну в хозяйство выделим, инструмент и приспособь всякую для огородных работ дадим, ну и так, по мелочи чего. Зерновое полеводство тебе в разы уменьшим. Будешь только для себя зерно сажать, безо всякой его отдачи в усадьбу. От тебя же мы будем ждать только хорошего выхода овощей, ягод ну и всяких там пряных трав. Стройка в Лосиной поди будет приличная, не удивляйся даже. Помимо открытого выращивания овощей, будешь разбивать огород ещё в закрытых стеклянных теплицах. Дело это не простое, хлопотное, тут свои хитрости тоже в нём имеются. Поэтому пока зима стоит, предлагаю тебе в центральных теплицах усадьбы поработать, вон их сколько у нас тут уже раскинулось. Со старшими тепличниками я тебя сведу, под их началом ты и будешь трудиться до весны. Ещё и плату за то серебром помимо бесценной науки получишь.

Дотошный и любопытный крестьянин всё не унимался, много он ещё разных вопросов задал и последним своим аж припечатал Сотника.

– При хорошем уходе любой овощ на огороде добрый урожай даст. Зачем же крытые теплицы городить, возиться с ними, и на них такое драгоценное стекло тратить? Тут ведь и ста лет не хватит, чтобы всё это добро окупить. Воистину золотыми овощи становятся.

Ну что было ответить мужику? Что ещё только одно будущее лето до четырёх страшных лет затяжного ненастья осталось. Что его родной Смоленск практически весь до единого человека от голода вымрет, а Батюшка Великий Новгород в общих скудельницах будет ДЕСЯТКАМИ тысяч своих горожан хоронить! Что случаи жуткого каннибализма будут вовсе не редки на русской земле! Что жуть жуткая надвигается! И поделать с этим Андрей ничего не мог. Слишком уязвим был человек в этом времени от негативных погодных явлений. Единственное, что можно было делать, это постараться как-то смягчить их последствия. И небольшим шагом тут и было создание вот таких вот теплиц, которые, если и не насытят поместье продуктами, так хотя бы сохранят под защитой его семенной фонд.

Помолчав и все хорошенько обдумав, Сотник решил всё же сказать всю правду Архипу. Разумеется, слух об этом разнесётся, такое-то в тайне не удержишь. Ну что же, пусть, глядишь, и подготовятся умные хозяева получше. А уж с паникой или какими другими недобрыми проявлениями он в своём поместье постарается справиться. И Андрей, пристально глядя в глаза крестьянина, выдал чётко отточенные слова:

– Через год к нам придёт четырёхлетнее ненастье. Обложные дожди затянутся на всё лето. Летние заморозки, снег в июне и в августе выбьют все посадки и посевы полностью. Дальше продолжать?

Архип буквально побелел на глазах. Кто, как не крестьянин, понимал, что всё это значит…

– Вот и думай теперь, Матвеевич, что тут можно делать. Теперь понятно, для чего я такое драгоценное стекло на теплицы пускаю?

– Теперь понятно, Хозяин! – выдохнул Архип, – Но откуда? – и он буквально поперхнулся, встретив жёсткий стальной взгляд.

– То тайна великая, и сказать я тебе всего не могу, извини. Достаточно и этого тебе, – твёрдо ответил Сотник.

– Да всё понятно, хозяин. Благодарствую за то, что упредил с вестью-то такой, теперь я уж буду из кожи вон лезть и готовиться.

К столу опять подошла Лада и положила небольшую глиняную сковород – гусятницу с несколькими запеченными в ней картофелинами, миску с топлёным маслом, хлебушко и солонку.

– Попробуй, Архип Матвеевич. Это тот земляной овощ, который со временем вторым хлебом на наших столах должен стать.

И Сотник, первый очистив картофелину от кожуры, подсолил её, и, макнув в масло, отправил в рот вместе с кусочком каравая.

Огородарь самым внимательным образом зафиксировал все манипуляции хозяина, и затем, повторив их точь в точь, так же съел и своё угощение.

– Ну как, можно ли есть сие кушанье? – с улыбкой обратился к нему Андрей.

– М-м-м… вкусно-то как, ну да, с маслицем и хлебушком, да ещё с солью и не то съесть-то ведь можно, – рассмеялся в ответ Архип, – Шучу я, шучу, извините, Андрей Иванович, – покаялся насмешник, – Хорош овощ, непривычен конечно маненько, но хорош. Видать, и взаправду за ним будущее есть, ежели ещё и урождаться богато будет.

– Будет, обязательно будет, – кивнул, соглашаясь со сказанным, Сотник, – Три лета назад у меня клубней таких вот больших семян с пол ведра-то всего было, а сейчас больше четырёх сотен уже на хранилище заложили. Это ещё нужно учесть, что я резанную, ну или совсем уж огромную картошку на еду отложил. Выход картофеля не менее, чем один к десяти при должном уходе получается. А при большом старании, думаю, и того больше выйдет. Такие вот дела, Архип Матвеевич…

Попав в это время и слившись в нём сознанием и телом со своим далёким предком, Андрей прекрасно понимал, что, встав на путь служения своей земле и отстаивая её от многочисленных врагов, одним лишь мечом тут просто так не намашешься. Чтобы был уже какой-то прогресс и движение вперёд, браться ему придётся за все стороны этой жизни. Всюду нужно пытаться внедрять всё-то новое, что может послужить затем в усилении своей страны, начиная от сельского хозяйства и основ медицины, и заканчивая зачатками промышленного производства, геологии или той же выработке новой боевой тактики в способах ведения войны.

На его стороне сейчас выступал опыт многих сотен лет, с помощью которого можно было отбрасывать ошибочные тупиковые пути, не имеющие за собой большой перспективы или же, напротив, сосредотачиваться на всём том, что даст весомое преимущество уже в самом ближайшем будущем.

У него уже было своё воинское подразделение, целая бригада более, чем в тысячу копий, стояла сейчас в строю, всего лишь за четыре года выросшая в неё из небольшого отряда ветеранов единомышленников.

На него работал авторитет, заработанный ещё Дозорным Сотником князя Мстислава Удатного, плюс ещё и преумноженный за последнее время ратными делами самого Андрея.

Было и своё поместье, где собранные вместе даровитые да честные люди под его непосредственным приглядом учились вместе трудиться и воевать, а самое главное, они тут все учились думать по-новому. И это было главным, что изо всех сил пытался развивать в этом мире Андрей Сотник. Вложить близким людям знания, научить их быстро и гибко мыслить, научиться брать на себя ответственность, выбирать и принимать верные решения. Вот к чему, в первую очередь, готовили в ратной воинской школе отроков, на краткосрочных командирских курсах да и вообще в бригаде и в поместье. Косность, «мямленье», нерешительность или же лень здесь вышибали «на раз-два». На третий раз проявивший это, из поместья или из бригады вышибался уже стопроцентно.

С подлостью, злобой и трусостью здесь и вовсе всё было гораздо быстрее. И большим плюсом тут, конечно, было то, что костяк общества в поместье составляли матёрые дружинные воины ветераны, естественным своим жизненным и кровным отбором сохранившие себя достойными людьми и дожившие такими же до самых своих седых волос. Гадких людей среди них не было. Гадкие люди в их среде попросту не выживали.

Сотнику было сорок семь. Уже не мальчик давно, но и далеко ещё не старик. Чувствовал он себя, конечно, прекрасно. И лет двадцать-двадцать пять, если его жизнь не перечеркнёт стрела, меч или ещё какая-нибудь хвороба, у него тут точно были. А за эти годы нужно было сделать много. Нужно было выучить несколько тысяч воинов новой тактике и приёмам боя. Собрать вместе мастеров и людей, что научены техническим премудростям, и запустить с ними со всеми новые производства и технологии. Основать новый развитый город и отстроить в нём школы и университет, чтобы знания копились и аккумулировались в своей родной стране, давая ей конкурентные преимущества в будущем. Вот какие ставил перед собой цели и задачи Сотник. Ну а на пути к этому, свою мечту и свою цель нужно было суметь защитить вместе со всеми теми людьми, которые ему тут уже доверились.

Русь ведь всегда была и будет окружена врагами. Их в своей основе можно было не бояться, но нужно было изучать, учитывать и готовиться к схваткам с ними, а затем уже закономерно побеждать, не устилая при этом поля своими телами. Но было тут одно исключение, и это исключение называлось . Десять лет осталось всего до прихода на Русь всё сокрушающей орды. И как бы Андрей не готовил свою бригаду, расширив её, вымуштровав и дав ей самое современное из имеющегося в этом времени оружие, а всё-таки победить такого врага своими силами или даже силами всей Новгородской республики у него явно не получится. Слишком велико было численное превосходство спаянного железной дисциплиной степного войска, имеющего колоссальный опыт завоевания десятков сильнейших стран этого мира.

Только три месяца назад умер основатель Монгольской империи, великий завоеватель Тэмуджин – Чингисхан, и сейчас его держава, следуя мудрым заветам, была на самом пике своего могущества. И, по всей видимости, чтобы её победить, без серьёзного прогрессорства в военной области тут было уже не обойтись. Как не лежала душа Андрея торить путь для страшных технологий будущего, а всё же, по всему видать, сделать ему это придётся. Придётся делать упор на порох и на всё то, что в более поздние века потомки назовут «огненным боем».

Только с помощью пороха и всего того оружия, в котором он работает, и можно было переломить хребет знаменитой монгольской коннице. Физически выбить ядро её профессиональных воинов и заставить остальных понять, что на северной Руси для них поживы и славы нет, а есть лишь одно поражение и их же неминуемая смерть. А вот тут-то как раз и потребуется передовое и сокрушительное оружие будущего.

С созданием дымного пороха Андрей больших проблем не видел. По своей прежней жизни в 20 и 21 веке и по линии службы в МЧС определённые знания в соответствующей области у него имелись, и оставалось только все их вытащить из дальних уголков сознания и уже затем, более-менее систематизировав, разложить по полочкам, да и применить потом на практике.

Итак, дымный порох – самое первое взрывчатое вещество, состоявшее в своей основе из трёх компонентов: селитры, древесного угля и серы. Селитры в нём должно было быть процентов около 70, оставшиеся 30 делили между собой остальные два компонента.

Изобретателем Андрею здесь, конечно, не быть, ибо дымный порох был изобретён ещё задолго до этого времени на востоке, в далёком Китае, и там он уже давно использовался в качестве пиротехнических изделий в увеселительных целях. А не так давно он даже нашёл своё боевое применение и в военной области, в так называемых копьях яростного огня. Это была своего рода ручница огненного боя, где полая бамбуковая трубка набивалась порохом и камнями, затем в ней поджигался фитиль и… Бабах! Эффект от всего этого был небольшой, камни летели на десяток метров, но, как видно на практике, порох в военных целях здесь уже начинал работать. Пройдёт всего полторы сотни лет, и первые прародительницы пушек, бомбарды и рибальды, начнут рвать на куски закованные в латы тела славных рыцарей, а затем начнут и рушить их каменные замки. Но это будет уже совсем другая история, а пока нужно было готовиться выбивать огромные массы конницы на полях и отбивать штурмующую городские стены осадную рать.

К чему-то подобному Андрей уже исподволь начал подготовку, делая соответствующие заказы Селяновичу, и в конце морозного ноября на отдалённый стрелковый полигон, где воины бригады учились бить из самострелов, была приглашена высокая мастеровая комиссия. Входили в неё лучшие мастера поместья: кузнецы, литейщики, механики, а ещё главный артельный старшина из углежогов и смолокуров Василий Чёрный, прозванный так, что не удивительно, за свою вечную закопчённость. Присутствовали здесь же все высшие воинские чины из командования бригады и управляющий поместьем Парфён Васильевич вместе со своим главным животноводом, берендеем Рузилем из рода Имамеев. Был и мастер дубильщик-затравщик от кожемяк Томила Завидович, да много кто ещё был.

Представительство было большим, и каждому из собравшихся было интересно, для чего же их всех тут вместе собрали.

Сотник поздоровался с обществом и на глазах у всех всыпал в большой глиняный горшок из трёх холщовых мешочков два белых порошка и ещё один чёрного цвета. Затем тут же всё прилюдно внутри горшка тщательно так перемешал, отошёл на пару метров и закинул в этот горшок тлеющий уголек. Огромный язык пламени из посудины вдруг резко вздыбился на высоту человеческого роста, а клубы белёсого туманного дыма окутали место необычного представления.

– Ого! Аха-ха-а!! Чудно!

Заохали и загалдели разом все присутствующие. Вот такое диво дивное им тут командир устраивает! Потешил! Что бы это значило-то?!

Андрей подтащил стоявший поодаль горшок с узким горлом с маленьким боковым отверстием на боку к трём воткнутым в землю соломенным чучелам. Засыпал туда опять такие же три части разного порошка из своих заветных мешочков, снова потряс и перемешал всё хорошенько. Затем вовнутрь горшка засыпал гальки и маленьких камешков, горлышко сосуда крепко накрепко забил деревянной чуркой, а в его боковое отверстие вставил серую верёвочку и затем её же поджёг.

– Тика-ай! – вдруг громко заорал он и первым бросился в вырытый неподалёку ров.

Повторять два раза ему не пришлось, все команды в военном поместье исполнялись быстро, а уж когда их отдавал сам комбриг, да к тому же таким голосом!

Через пять ударов сердца все сидели во рву и с удивлением озирались друг на друга, совершенно ничего не понимая в происходящем!

Ба-а бах! – раздался оглушительный взрыв, и по стенкам рва посыпался вниз снежок с песком, да несколько камешков выбили дробь на бровке траншеи.

– Вылезайте, господа советники, сейчас уже можно, не бойтесь, – усмехаясь, промолвил уже стоящий наверху комбриг и направился к тому месту, где до этого стояли чучела.

Открывшаяся картина поразила всех. Всклоченные и пробитые чучела лежали навзничь, а на том месте, где только что недавно стоял горшок, была теперь хорошая такая, коптящая едким дымком ямка. Все сугробики, особенно в том направлении, куда ранее была направлена горловина кувшина, были густо посечены каменной крошкой.

– Ну, и последнее испытание на сегодня, господа, мастеровой совет. Пройдёмте-ка в ту часть полигона, – и Сотник махнул рукой в его самый дальний конец.

На дубовой колоде была жёстко закреплена толстостенная медная труба, направленная своей открытой горловиной в стоящие в шагах пятидесяти деревянные щиты. Работа, которая выполнялась перед этим Сотником с глиняными кувшинами, чем-то напоминала и эту. Были опять смешаны в деревянном ведёрке все остатки из мешков с опасным огненным зельем, затем получившаяся смесь была пересыпана в медную трубу, уплотнена там деревянной биточкой и ещё прижата внутри войлочным пыжом. На пыж Сотник засыпал каменную гальку и маленькие металлические обрезки, а затем всё опять же уплотнил и поставил теперь уже крайний наружный пыж. Вставив в верхнее затравочное отверстие трубы быстро горящую и шипящую верёвку, Андрею даже не пришлось ничего скомандовать. К рядом находящему ровику вся компания теперь неслась дружно, а кое-кто из неё так даже и опередил своего командира.

Бабах! Клубы белёсого дыма расходились от того места, где только что стояла колода. Сама же она лежала на боку вместе с закреплённой на ней медной трубой. Труба, однако, была целой, только лишь хорошо закопчённой с горловины и у верхней затравки. А вот щиты представляли из себя довольно необычное зрелище. Во многих местах они были пробиты насквозь металлической обрезью, кое-где в них зияли сколы щепок или же виднелись глубокие вмятины от камней.

– Вот тут только что наступала конная сотня в плотном строю, что с ней потом стало, Тимофей Васильевич? – задал вопрос своему заместителю Андрей.

– Так, известно что, господин майор, – усмехнулся поручик, – Посекло её третью часть, а остальная от такого грохота и вида кишок в обратку припустилась, ну да часть из неё ещё и опосля кровью истечёт. Вон как много мелкой крошки-то по всей округе подвымело!

– Всё правильно, – кивнул в подтверждении сказанного Сотник, – Перед вами наше оружие ближайшего будущего, господа совет. Вот эта медная труба называется пушкой. В неё закладывается истолчённый порошок, состоящий из трёх частей зелья: селитры, серы и древесного угля. Получаемая потом смесь называется порох. Вот этот самый порох горит с такой яростной силой внутри пушки, что выталкивает он своими огненным газом, словно горячим ураганом, весь каменный и железный заряд, что находится внутри. Выталкивает он всё так шибко и с такой скоростью превеликой, что калечит и убивает всё то живое, что только есть перед пушкой. А мелкий заряд тот сыпучий, каменный или железный, что внутрь пушки закладывается, называется картечью. Но пушка может бить ещё и ядром, когда он в трубу вставлен и вот такой вот с виду круглый, – и Сотник показал на лежащий, на земле рядом каменный шар, – Ядро, конечно, не сыпет во все стороны своими убийственными мелкими частями, а летит прямо, проламывая и пробивая всё перед собой: людей, коней, обозы, заборы, частокол и даже мощные каменные стены. Ну а то, что вы в той части полигона видели, когда глиняные кувшины взрывались, то можно смело называть миной или фугасом. Начини такие вот или же металлические сосуды каменной или металлической крошкой, подожги длинные, пропитанные селитрой верёвки, что называются фитилем, да отбегай подальше. Так рванёт, что посечёт всю округу осколками. А можно и сами крепостные стены подкопами с миной рвать, главное, подвести его правильно и побольше пороха в него заложить. Рванёт так, что всем мало не покажется! Да вы и сами всё своими глазами только что здесь видели.

И народ согласно закивал головами:

– Воистину страшное дело – это ваше огненное зелье!

– Трудностей, конечно, во всём этом, как и в любом новом деле, хватает, потому то и собрал я вас всех здесь, господа, вместе. Кому-то надлежит думу думать, как лучше те пушки отливать. Тут я, полагаю, можно будет опыту колокольных дел мастеров отливщиков довериться, – и все посмотрели на новгородцев литейщиков Зозиму с Фёдором, – Точная обработка стволов, шлифовка и всякая там механическая доводка будет за нашим оружейно-механическим заводом. Уважаемый Кузьмич, всё то что я только что сказал однозначно вашим делом будет.

– Поглядим, конечно, подумаем, Андрей Иванович, – солидно прокашлялся главный механик поместья.

– Будет дело и для твоих столяров-плотников, Лука Мефодьич, – обратился к главному деревянному зодчему Луке Тесло Сотник, – Видел, как огромную дубовую чурбачину словно лёгкую щепку при пушечном выстреле в сторону отбросило? Вот ведь какая в этом огненном зелье сила, что даже её откат не сдержишь просто так. Нужно будет, Мефодьич, придумать какие-нибудь такие хитрые штуки, назовём их, к примеру, лафетом, которые бы как ложе на себя эти пушки держали и не отбрасывались бы прочь, ломаясь после выстрела, а словно бы назад откатывались, ну и затем снова бы на своё место приставлялись.

– Это как у онагра, которым мы горшки с горючей смесью на данов в Любеке закидывали, – встрял в разговор заместитель крепостно-размысловой сотни Илья, – Того тоже при выстреле на своих широченных колёсах здорово так подкидывает, мы даже тюфяки с соломой под него и со всех его сторон подкладывали.

– Вот, точно! Вот вам, похоже, и думать вместе с Лукой Мефодьевичём над этой самой задачкой с лафетом предстоит. Возьмёшься, Лука, за такое хитрое дело с Ильюхой? Осилишь ли? – и Сотник, улыбаясь, уставился на своего старинного друга плотника.

– Кхек, кхек, – привычно закхелал Лука, – Хм… Дел-то невпроворот, конечно. Вона сколько строим кажный день-то в поместье. Ужо пять десятков столяров-плотников под моим началом сейчас трудятся, а еще, сколько приписных на валке/заготовке леса стоят? И всё равно ведь не справляемся. За кажным делом тут свойский пригляд нужен, Андрей Иванович…

– Ты дело-то говори, что ты нас тут жалобишь, старый, – загалдели с издевкой собравшиеся, – У каждого своих дел тут море безмерное. Не можешь или не осилишь умом, так тогда и скажи прямо! Что ты мнёшься-то как девка на выданье!

– Ты рот-то поразевай, поразевай там, сосунок! – взъярился Тесло на горланящего громче всех кузнеца Никитку, – У самого-то вон молоко ещё на губах не обсохло, а всё бы ему старших поучать! Зазнался!

И уже для всего общества в более спокойном тоне:

– Кхе, кхе, да возьмусь, конечно, я ведь не отказываюсь от дела чай. Посидим вот с Гудымом, повечерием, покумекаем, вон и Ильюшку с собой думу думать возьмём. Авось что и сладится с этой самой лафетой. Чай из дерева всё делаться будет, неужто ж русский мужик с деревом-то не совладает, а?! Кхек. Чай с рождения с топором за пазухой-то живём, – и подмигнул озорно Никите.

– Ну, кто с топором, а кто и с молотом да клещами, – прогудел басом кузнец. И вся компания дружно рассмеялась.

Распустив всех мастеровых и пообещав встретиться потом с каждым отдельно, Сотник собрал в штабе тех, кому, собственно, и предстояло готовить необычное огненное зелье. За большим столом с Сотником сидели управляющий имением Парфён, углежог Василий Чёрный, берендей животновод Рузиль и кожемяка Томило.

– Мастера наши будут хитрую механику думать, как им пушки и мины сладить, но без пороха все они работать не будут. А вот как нам тот порох сладить, для того-то мы все здесь с вами и собрались, – и Андрей обвёл взглядом всех присутствующих, – Поглядите друг на друга, вот вы вчетвером, господа пороховой совет, и будете отвечать за то, сколько мы сможем наработать нашего огненного зелья, которое нашим воинам будет в бою помогать. Каждый из вас хороший мастер в своём деле и, казалось бы, не связаны эти ваши дела друг с другом. Вот взять хотя бы дело кожевенное, где обезволашивание шкур, дубление кожи, их пропитка и выделка столько хитрости своей имеет, что, а-ай-ай, даже мыслью сразу не обхватишь! Какими только порошками и зельями не обрабатывает Томило Завидович шкуры и кожи. Сгоняет он волос известью и золой, пропитывает для смягчения кожу всяким жиром, ворванью и, простите за сравнение, даже отходами птицы и человечьей мочой. Замачивает и держит в кадках с квасцами, дубит и красит кожи всякими хитрыми растворами.

У Василия Чёрного есть свои секреты, как лучше в углежогной яме без доступа кислорода все чурки на уголь пережечь, да как бы смолу, скипидар или дёготь, и из какого дерева лучше выгнать.

И у уважаемых Рузиля Имамеивича и Парфёна Васильевича тоже своих секретов хватает. И только все вместе, вложив в общее дело все свои навыки, мы сможем чего-нибудь общего добиться. Как я только недавно рассказывал на полигоне, порох состоит из селитры, древесного угля и серы, смешанных в разных частях. Древесный уголь будет готовить у нас Василий. Тут тоже не всякое дерево подойдёт. Нужно только-то для пороха, которое бы не давало смолы, и самым лучшим получается уголь из крушины или же из ольхи. Думаю, Василий, ты приноровишься и сможешь угля наделать столько, сколько нам нужно.

Василий, согласно кивнул:

– Пережжем, почему бы нет, ничего хитрого пока тут не вижу, конечно, крушины не так уж много крупной у нас. Она – о всё больше кустами мелкими по опушкам, по пойме рек да по оврагам растёт. Ну да ничего, сыщем, небось, сколько надо.

– Сыщем, – подтвердил Андрей, – Не хватит той, что у усадьбы растёт, так из дальних выселок навезём. Главное, жги качественно, Василий, без спешки.

Селитра. Вот это зелье как раз и составляет самую большую часть в нашем порохе, и нужно её в четыре-пять раз больше, чем всех остальных. Здесь, Парфён Васильевич, основная работа на вас с Имамеевичем ляжет. Подготовим на дальних выселках огромные бурты, закрытые навесами с боков и сверху. Туда мы будем свозить навоз с коровников, освободим все выгребные ямы и все злачные кучи. Все отходы с уборных, помои с кухонь и вообще любые отбросы нужно будет отправлять только туда. Затем переложим всё это золой и известью, а сверху накроем ещё ветками и соломой. Вот такие бурты мы и назовём с вами селитряницами. Сами представляете, какой там дух зловонный будет стоять, но другого способа добывать селитру у нас тут просто нет. По прошествии двух лет, когда в селитряницах вызреет и начнёт оседать нужное нам серое зелье, мы сюда подключим и Томило Завидовича, ему-то в дальнейшем и придётся его собирать, промывать да вываривать/выпаривать в котлах, ну а потом уже и хранить на отдельных складах. Готовить сам порох уже в отдельной, отдалённой от усадьбы артели будем, ибо шибко опасный он, одной только искры может хватить, чтобы всё в округе в клочья разнести. Горсти хватает, чтобы глиняный кувшин на мелкие кусочки разорвать, а представьте, если его бочек двадцать или тридцать вместе собрать?

– Даа, – закивали дружно мужики, – Весьма опасное зелье, тут особая осторожность нужна и люди для работы весьма аккуратные. А как с третей-то частью быть? – полюбопытствовал у Сотника Василий, – Сами же, Андрей Иванович, говорили, что этот самый порох из трёх частей состоит. Мой уголь, пережженный из крушины – первая часть, – и он зажал один палец в своей закопченной пятерне, – Рузильки с Томилкой эта их селитра вонючая второю частью будет. Стало быть, ещё одна есть, да и мешал-то ты порох из трёх мешочков в поле же?

– Ну да, – согласился Андрей, – Всё верно, третей частью в порохе сера должна быть. Ее, конечно, поменьше, чем селитры будет нужно, примерно столько же, сколько угля, но вот сработать её у себя мы никак с вами не сможем. Добывать её нужно из самих недр земных и пока не в наших краях вовсе. Это зелье зарождается в южных землях, где землю постоянно трясёт и где огромные горы-вулканы огнём дышат. И ещё с самого дальнего востока её везут, откуда к нам шелка завозят. Сами представляете, какой это длинный путь будет, оттого-то таким дорогим этот порошок до нас и доходит. Я, Парфён Васильевич, нашему другу Селяновичу строгий наказ дал, чтобы всю серу, какую только и где его приказчики найдут, чтобы немедля бы он скупал и к нам бы в поместье вёз. Особенно же надеюсь на его дальние торговые связи. Не зря же у него в торговых товарищах даже генуэзские купцы состоят. Так вот, есть в Средиземном море, неподалёку от Италийских земель, огромный такой остров Сицилия, как раз там-то этой самой серы огромные залежи есть. Добывается она на этом острове совсем неглубокими шахтами, большим спросом пока не пользуется, вот и нужно выбрать её как можно больше, пока у нас конкуренты не появились. Хоть обменом на наши ценимые италийцами меха или же на мёд, пеньку, воск, да хоть бы и на серебро нужно эту серу скупать. Ну да Селяновича и его приказчиков тому учить не нужно, верю, что они наизнанку вывернуться, а это зелье подешевле и в больших количествах долго ещё для нас смогут скупать. Потом-то всё его ещё дальним путём сюда нужно будет довезти, через Византийские ворота-проливы – Дарданеллы, Чёрным морем, Днепром и уже дальше волоками к нам в северную Русь. Ну да мы тоже пока не торопимся, время на раскачку у нас ещё пока есть. Когда вон у Васи уголь из крушины нажжётся, у Томилы с Рузилем селитра в селитряницах вызреет. А там уж и наши литейщики с механиками придумают, как правильно наши пушки отливать и какой сплав для этого всего самым лучшим будет. Весьма хлопотное это дело, братцы, я вам скажу.

На том пороховой совет пока свою работу закончил.

Анселми был доволен. Этот набег поздней осенью у него явно удался. Южный карельский род, что проживал к юго-востоку от огромного озера Сайма, никак не ожидал прихода вражеских воинов в ноябре, да ещё и по студёной озёрной воде. Ведь вот-вот затянет её стоящую первым осенним льдом, и придётся тогда бросать свои быстрые челны и всё то, что не сможешь в них увезти. Но риск себя оправдал, и основное селение карел было взято приступом просто играючи. Его воины были большей частью побиты, и всё имущество побеждённых перешло разом в руки победителей. А это пленники, пушные меха, что уже успели обильно набить местные охотники, шкуры, утварь, оружие, вяленое мясо с рыбой, да мало ли ещё чем можно было поживиться в богатом селении.

Сумели затем пройтись по всему восточному побережью озера и даже зайти на несколько дней пути в глубь карельской земли, выбивая там семейные стоянки местного населения и присоединяя их жалкое имущество к общей добыче.

Войско захватчиков было не однородным, основную часть из более, чем трёх сотен, составляли воины из племени Еми. Около двух сотен в набег прислала западная Сумь, и пять десятков со своим ярлом составлял отряд шведов. Свейский ярл Ральф, огромный и рыжебородый, явно оправдывал своё имя – «вожак волков или красный волк». Всюду он совал свой длинный горбатый нос и пытался везде командовать, только лишь хищно щерясь на замечания финских вождей об их ранее оговоренном старшинстве в этом набеге.

Ссориться с ярлом, вождям Анселми и Отсо – представителю от Суми, всё же очень не хотелось. За ним стояло могучее соседнее королевство, а старейшины западных финских народов всё больше начинали от него зависеть, получая дорогие товары, оружие, зерно и многое другое, в чём так остро нуждались их племена. В ответ же от них требовались только меха и признание верховного шведского могущества, ну и небольшие земельные наделы для многочисленных шведских поселенцев. Стремление враждебного давления на восток финнов также всемерно поддерживалось, и под этот и все будущие набеги в главные селения Суми и Еми уже пришло много оружия и металла.

– Поэтому потерпим его, Отсо, пусть суёт свой нос дальше, всё равно последнее слово за нами будет, – недовольно выговорил Анселми, поправляя свой длинный чёрный плащ из плотной шерсти, – А совсем надоест, так оставим его одного со своим хирдом на ночной стоянке, посмотрим, сколько его воинов из этих лесов до нашего озера доберётся.

Уже вторые сутки вокруг объединённого войска кружили летучие отряды карел. Две засады Еми были ими вырезаны вчистую, а сегодняшней ночью даже от многолюдной стоянки умудрились они скрасть дозорного и уволокли его затем в лес. Сунувшийся по их следам отряд был встречен роем стрел и, потеряв своих пятерых воинов в тёмном лесу, он был вынужден отступить под свет костров. Но всё это было не страшно, оставалось только пара дней пути, и тогда можно будет уходить по озёрной воде на запад. Случившаяся оттепель с дождём была тут только на руку, теперь-то точно можно было не бояться оледенения озера, да и лесные луки карел были не так страшны в такой сырости. А вот прямого сражения финны не боялись, подавляющее численное преимущество и вооружение с доброй шведской бронёй вселяло в них уверенность. От того-то и радовался Анселми, и его громкий голос и смех слышался всюду на лесной дороге.

– Уходят волки, – тихо проговорил Калева, вглядываясь со скалы на людской ручеек, струящийся по лесной тропе в той стороне, где заходит солнце.

– Да, уходят, старший, и пленных вон всех с собой связанными ведут, – подтвердил Микко, лежащий на камнях рядом со своим родичем, – Эх, не успеют наши валиты от дальней Вуоксы сюда подойти, не перехватить их дружинам эту отходящую емь!

Около трёх десятков охотников было под рукой у Калевы. Но что это по сравнению с более, чем полу тысячной вражеской ратью? Только и оставалось вертеться надоедливым слепнем вокруг, да жалить время от времени врага стрелами. Вчера же и вовсе удачные сутки выдались. С помощью обученного пса Йибу карелы обнаружили две искусно замаскированные засады, так что на пару десятков воинов у суми и еми стало уже поменьше. Да и ночью хорошо отдохнуть они им не дали. Пластуны Микко и Васси совершенно чисто и безо всякого шума выкрали ночного сторожа на стоянке, тем самым дав хорошо подготовиться к встрече погони, посланной уже позднее по их следам. И перебили бы её всю в отдалённом распадке, не пойди неожиданно проливной дождь. Тетивы луков, навитые из кишок животных, от обильной влаги быстро промокли и растянулись. От того-то и летели стрелы карельских лесных луков в половину менее убойно, чем раньше, а затем и вовсе перестали они работать. И только хорошо провощённые тетивы тех пластунов, что прибыли на побывку домой с дальней новгородской службы, ещё щёлкали время от времени, посылая в ночи свою оперенную смерть. Оставив на месте засады пятерых убитых и утащив с собой всех раненых, враг отошёл затем на стоянку, а у Калевы наступила неприятная, но такая нужная работа – допрос захваченного сторожа «с пристрастием». Уже под утро Калева смог собрать воедино все те отрывочные сведенья, что поведал им воин еми, и теперь лично, затаившись на скале, рассматривал отходящий лесной караван.

– Вот они! – глухо воскликнул он и приподнялся, чтобы лучше видеть тех, кто шёл внизу.

Косые струи дождя и сырость скрадывали резкость взгляда, но всё равно можно было разглядеть, что проходящие отряды весьма отличаются друг от друга. В голове колонны шли в основном воины из племени Сумь, от замыкающих их воинов Еми отличия у них были совсем незначительными, состоящие в основном в верхней одежде, да и то, если очень и очень хорошо приглядеться. По всему же остальному, оружию, доспехам, массивным дорожным мешкам за спиной и вовсе никаких отличий между ними не наблюдалось. А вот в середине, рядом с перегоняемыми пленными, шли те, про которых-то им и рассказал допрашиваемый ранее «язык». Вот они, те пять десятков воинов с мечами и с единообразными копьями в руках. У многих из них виднелись на голове округлые шлемы, а на ногах меховые, подбитые грубой кожей сапоги. И шли они как единая стая волков, след в след друг за другом и с одним и тем же интервалом. Чувствовалась жёсткая дисциплина и большой воинский навык в отряде. За спиной у них не было тех массивных, набитых добычей мешков, что тащили сейчас почти все финские воины.

Нет, эти, как видно, пришли не за тем, чтобы просто вот так пограбить, а затем тащить несколько дней на себе отнятое. По всему видно, что это были настоящие профессиональные воины, те самые воины шведы, кого даже их союзники в тайне бояться, а это уже было серьёзно.

Скверное дело, когда в набег идёт одно финское племя, совсем плохо, когда разные племена объединились для войны, но, если с ними ещё и идёт воинский отряд от западного королевства, вот это и вовсе тогда из рук вон плохо. Тут уже попахивало большой опасностью для всего лесного народа карел и напрямую касалось его союзника Батюшки Великого Новгорода.

И это, командир самого низового звена в Андреевской бригаде, пластун Калева понимал прекрасно.

Через десяток минут, собрав всех, кто не дежурил в дозорах в скрытном распадке, он выслушал соображения тех, кто только захотел высказаться. Ничего нового они сейчас не поведали, предлагая, так же как и прежде, нападать на боковые дозоры и уж, коли перестали работать от большой сырости их луки, то постараться выманить вражескую малую часть сил под скалы, где и засыпать потом каменным обвалом да и добить после этого копьями.

– Всё это хорошо, – кивал Калева, обдумывая уже своё, – Вот только враг-то у нас здесь уже битый и, сломя голову, как прежде в погоню он теперь уже не ринется, прекрасно понимая, что мы тут с вами на своей земле и сможем легко его заманить в удобную нам западню. Маленькими дозорами, по трое, гляньте, он уже больше не ходит, сторожится всё и оглядывается. Луки, и правда, наши почти не работают, а те пять, что мы из-за Ладоги с собой привезли, и те уже не в счёт. Им тоже пять-шесть выстрелов под моросящим дождём сделать, и нужно будет тетиву на новую менять, а в лесном бою, сами понимаете, это не таким быстрым делом будет.

– Что бы мы сейчас с вами не делали, а задержать отход врага мы не сможем. Но и в глаза не стыдно будет нашим валитам смотреть, как-никак мы изрядно смогли взять вражескую кровь, да и свою тоже пролили немало, – и он кивнул на перевязанных охотников, – Но, кроме всего того, мы можем попытаться совершить ещё одно великое дело, захватить того особого языка, за которого все наши старейшины нам потом огромное спасибо скажут. Догадываетесь, о ком я говорю? – и Калева обвёл взглядом стоящих товарищей, – Там, кроме воинов суми и еми, идут шведы, и их там целый отряд. О них нам язык этой ночью рассказал, и мы с Микко лично их со скалы только вот совсем недавно видели. Если мы сможем хотя бы одного из них живого добыть да представить его перед нашими старейшинами и вождями, то все труды и раны наши тогда будут не напрасными, потому, как много вопросов встанет об этом самом набеге, и с союзниками новгородцами будет потом о чём нашим старейшинам при встрече толковать.

По мере рассказа у всех стоящих охотников начало проскальзывать во взглядах понимание всей важности предстоящего дела, и совсем скоро началось обсуждение плана особой засады, такой, где на чашу весов ставилась жизнь многих против одной лишь единственной.

– Самое рискованное дело у вас, друзья, будет, – заканчивая последний инструктаж, напутствовал друзей Калева, – Ни на кого больше не смогу я положиться, кроме как на наших бригадных пластунов. У нас и выучка особая есть, и к ближнему бою с таким противником мы более, чем все прочие карелы, готовы. Наших лесных охотников-то свеи «на раз» своими мечами порубят, а у нас есть шанс и языка из них скрасть, да и первый рывок погони отбить, пока его подальше от места засады утаскивать будут. Ну, давайте обнимемся, братья, – и пять пластунов взялись за плечи друг друга, встав в тесный кружок.

Дождь почти прекратился, лишь слегка морося по чёрной, раскисшей от влаги земле. Колонна по извилистой лесной тропе шла через низовую падь с очень малой скоростью. Сотни ног размесили в ней серый суглинок с песком, и теперь приходилось выбирать, куда ставить ногу, чтобы только не попасть в глубокую яму с густой жижей. Нависавшие с правого бока скалы, поросшие кустарниками и деревьями, подступали совсем близко к тропе, вызывая у идущих по ней законные опасения. В эту сторону уже устремился десяток дозора, проверяя, нет ли там засады, и нужно было как можно скорее проскочить этот неудобный участок пути.

Ральф оглядел шведские десятки и громко крикнул, пытаясь подбодрить своих воинов и вселить в их души уверенность:

– Веселей, славные потомки викингов, остался всего один день пути, и мы уйдём прочь из этой грязи! Впереди нас ждёт много вина и женщин, а кому невтерпеж, я лично обещаю вам любую из тех, кого мы сейчас гоним за собой, но только на той стороне озера. Нужно поскорее убраться из этого проклятого леса. И подумайте о том серебре, которое обещано нашим славным королём за этот поход.

– Сорен, поглядывай на правый бок, уж больно хорош он для врага. Хоть эти наши союзнички – олени и пошли его проверить, а всё же я что-то не доверяю им в таком деле! – обратился он к старшему своего передового десятка.

Словно в подтверждение его слов с ближайших скал на дозорных финнов посыпался сверху град камней, раздался боевой клич, и вниз, достигая колонны, полетели копья и сулицы. Возникла неизбежная в таких случаях паника и сумятица. Кричали и визжали пленные. Несколько из них скинули связывающие верёвки и кинулись врассыпную прочь. Орал придавленный камнями воин, стонали раненые, слышались резкие команды наводящих порядок командиров. Неожиданно возникшие, казалось бы, с безопасного левого бока грязные и какие-то размывчатые фигуры, скинувшие с себя серую, облепленную листвой сетку, в общей колонне заметили не сразу. Всё внимание сейчас было обращено на тот «шумный» правый край, где именно сейчас происходили такие яркие и трагические события.

Три-четыре удара сердца шведы пластунам дали, а это было уже не так уж и мало. Пять копий вылетели разом, выбивая крайний десяток отряда. Двое передних пластунов Васси и Юури уже рубились на мечах с пришедшими в себя шведами, а тройка во главе с Калевой, оттаскивала бегом на себе в ближайший густой подлесок только что отбитого ими от отряда воина.

– Всем внимание на левый бок! – взревел Ральф, – Велунд, держи со своими правый край! Лудде, прикрывай наших раненых слева! Все остальные за мной! Того второго взять живым! – и ярл, срубая мечом Юури, бросился вслед за нырнувшими в лес пластунами.

Васси крутился как загнанная в западню рысь, отбиваясь сразу от пятерых воинов. Его уже давно бы изрубили на месте, но приказ ярла давал ему пока право на жизнь. Сейчас он пока был нужен шведам, а вернее, им было нужно его сознание и его язык. И, прекрасно понимая, что всё равно ему уже теперь не уцелеть, пластун стремглав ринулся на того шведа, что сейчас сражался без щита. В своём отчаянном порыве, пропуская встречный удар в левое плечо, ему всё же удалось пробить кольчугу на груди противника и вонзить острый меч дальше в податливое тело. Один удар, другой, затем его пронзила резкая боль в подсечённой ноге. Всё поплыло перед глазами пластуна, и, уже падая на родную землю под этот торжествующий рёв врагов, Васси сделал то последнее, что сейчас мог, выхватив из ножен свой остро отточенный обоюдоострый нож.

– Олени! Тюлени на сносях! Пни безмозглые! – ярился Лудде, старший оставленного на тропе десятка, – Ничего, как следует, сделать не можете! Ярл же приказал вам его взять живым, ну вот что мы ему теперь скажем, а!? Хмурые воины молча оттаскивали к тропе своего погибшего товарища, а на притоптанной и пропитанной кровью земле оставалась лишь одинокая фигура.

Трое пластунов с собакой и с местным охотником, да с оглушенным «языком» за плечами тяжело бежали в сторону ближайшего болота. Их лёгкие уже не справлялись с таким резким темпом, хрипя и заглатывая судорожными толчками этот сырой воздух. Нужно было быстрее проскочить через ручей, где их прикроет последний заслон из пяти оставшихся тут охотников, а там уже недалеко будет и до нужной трясины! Главное было до неё добраться, а уж дальнейший путь по ней был известен их местному охотнику. Но буквально по пятам у беглецов шла погоня, разметав за считанные секунды первый заслон.

– Продержитесь немного, – прохрипел Калева братьям Ораву и Тейко, пробегая мимо них со своей тяжелой ношей за спиной, – Шведы рядом!

И пластуны с проводником проскочили за спины очередной заслонной пятёрки.

Погоня долго себя ждать не заставила и буквально через несколько ударов сердца на противоположный берег выметнулось два десятка преследователей.

– Бей! – раздалась команда старшего пятёрки, пожилого охотника Элокуу, и в набегающих к ручью врагов устремился залп метательных сулиц. Всего на пару минут задержала эта пятёрка настигающих погоню шведов, вся до единого пав замертво на ручье, но как раз этого-то времени и хватило, чтобы пластуны, ступая след в след за своим проводником, зашли в зыбкое болото.

Крайним отступал Йибу. Ему приходилось следить за своим псом, которому болотная вода порою не давала никакой опоры для лап, и нужно было приглядывать за спиной, потому что на проторенную, и от того хорошо видимую дорожку, уже начали выходить их преследователи.

– Не уйти нам, старший, след хороший мы врагу оставили, всё равно они нас настигнут по нему, – оглянувшись, с тоской проговорил Анди, совсем молодой проводник из местного рода. – Сколько людей потеряли, чтобы вот тут вот в этом болоте сгинуть!

– Не хнычь, парень, – хрипло возразил ему Микко, – Мы ещё пока живы!

И он перетянул сыромятные ремни на руках у пленного покрепче. Тот уже очнулся и пару раз уже попытался вырваться, успокоившись только лишь после несколько тяжёлых затрещин Калевы.

Небольшой островок, поросший высокой пожелтевшей травой, кустиками багульника и кривыми тонкими сосёнками, дал такой необходимый отдых отряду, но нужно было уходить ещё дальше. Преследователи подошли вплотную, и их сдерживали теперь только лишь луки пластунов, но под мелко моросящим дождём и от болотной сырости их тетивы снова промокли, сильно растянувшись, а вот со стороны шведов уже пару раз щёлкнул арбалет, и теперь плечо Калевы здорово саднило, распоротое арбалетным болтом.

– Уходите, командир, мы с Арно постараемся придержать этих, – и Йибу кивнул на мелькавшие за болотными кочками фигуры, – Если что, расскажите нашим в бригаде и родителям, как у нас тут всё было, – парень наклонился и почесал грязный загривок своего четвероногого друга.

Калева помолчал, положил ему руку на плечо и тихо прошептал:

– Спасибо, Йибу, но мы с тобой не прощаемся. Скоро на землю сумерки опустятся, и тебе тогда полегче уйти будет. Вы только лишь по болоту с Арно пройдите и сами повнимательней будьте.

– Уходим, братья! – и маленький отряд потянулся дальше по своей тайной тропе, толкая впереди себя пленного.

– Держи, Йибу, это лук Васси, – проходящий мимо него Микко протянул ему закрытый налуч, – Брат всегда хорошо за ним ухаживал, тетиву и дуги вощил, да ещё и жиром отменно смазывал. Перед самым нападением он его мне отдал, говорит, только мешать в ближнем бою будет. Ну вот, глядишь, стрел пять или шесть с него, и ты теперь сможешь послать, пока он так же, как все наши, не отсыреет. Ты береги его, Йибу, потом мне обратно отдашь!

И легонько стукнув по плечу товарища, Микко пошел вдогон за всеми. А Йибу начал готовиться подороже продать свою жизнь, свеи всё ближе подкрадывались к его островку.

Через два дня на измождённых до предела пластунов Калеву, Васси, охотника проводника Анди и перегоняемого ими пленного шведа наткнулся передовой дозор карельского войска, идущего от Ладоги и с берегов Вуоксы.

Старший войскового дозора Онни с огромным трудом узнал в промокших до нитки, грязных, замерзших до полусмерти людей своих бойцов из пластунского карельского взвода их Андреевской бригады.

– Разбить костры, отогреть ребят, горячим напоить, накормить жидким, раны промыть и обработать, – поступила команда от командира.

И запылали костры под булькающим на огне котлом.

– Главное за вот этим, командир, хорошо приглядывайте, – кивнул осунувшийся и исхудавший Калева на пленного, осматривая своё раненое плечо, – То воин из шведского отряда. Шустрый и прыткий он, однако. Три раза по пути сюда пробовал сбежать, да всё как-то неудачно. Другого прибили бы давно при побеге, а этого всё терпели, уж больно дорого он нам стоил, Онни! Чтобы его сюда притащить, наши ребята Ййбу, Васси и Юури из пластунского взвода свои головы сложили. А сколько ещё наших охотников полегло, ту свейскую погоню сдерживая!

– Вот так дела! – протянул взводный, – Об этом нужно срочно вождям сообщить, это дело очень серьёзное! Отдыхайте, братцы, вы своё дело уже сделали, – и, крикнув пару своих охотников, отошёл с ними в сторону.

День спустя немного пришедшие в себя пластуны сидели у походного костра военных вождей от трёх карельских родов и рассказывали им обо всем том, что с ними произошло. Через день на их объединённое войско вышло с десяток уцелевших в недавнем нападении охотников и с дюжину сбежавших пленников, воспользовавшихся возникшей на тропе сумятице. А уже ночью к походным кострам вышел, спотыкаясь, измождённый Йибу, неся в руках своего неразлучного Арно. Оба они, человек и пёс, были серьёзно ранены и потеряли много крови.

– Держи лук брата, Микко, я из него троих врагов точно положил. Отомстил и за его хозяина, и за всех наших, – и, прохрипев это, свалился наземь без сознания.

Сумь и Емь карельскому войску настигнуть не удалось, они дошли до берегов озера Сайма, где погрузились на речные челны со всей добычей и пленными, а затем уплыли на дальние западные его берега, а продолжать погоню по воде было попросту невозможно.

Через два дня поздняя оттепель сменилась морозом, а моросящий дождь – обильным снегопадом. И очень скоро сугробы покрыли обгоревший частокол и сгоревшие чёрные остовы от строений карельского селения, разрушенного недавним набегом.

Южному карельскому роду Роукколо быть. Пройдут годы, и отстроится новое селище вместо разрушенного. Главное, что уцелели те, кто сможет это потом сделать, а родственные рода им в этом добром деле помогут.

В комнатах десятков было тепло и уютно. Третий курс ратной школы был по своей сути старшим. Впереди него был только лишь четвёртый – выпускной, а уже дальше шло только распределение по строевым сотням да сама служба в бригаде. Быт «старшаков» разительно отличался от быта «головастиков-первашей» или от тех же «скворцов» – второкурсников.

«Мелочь» располагалась в огромных комнатах-казармах на всю сотню курса. Койками им служили двухъярусные нары, тесно выстроившиеся по ней ровными линиями. Из личного же имущества были только стул-тумба с полочками внутри, ну и ещё форма – одёжа, что укладывалась ровненько ночью на эту тумбу.

«Старшаки» жили вполне себе, так скажем, по-барски. Каждый их учебный взвод занимал отдельное и довольно большое помещение, разделявшееся посередине тонкой перегородкой. У каждого десятка теперь уже было по своей отдельной комнатке, называемой здесь в школе необычно – кубрик. В общем коридорчике каждого старшего взвода стояла небольшая печурка, на которой всегда можно было что-нибудь приготовить или же, к примеру, разогреть. Да даже просто можно было её подтопить полешками и посидеть здесь же вечером рядышком, прижимаясь в блаженстве к её горячему каменному боку и отогреваясь после пронизывающих ветров полигона. Или же, отходя от лютой стужи ночной караульной службы, проводимой зачастую в секретах, среди лесных сугробов. Так-то тепла и пищи было, конечно, и так в достатке, никто даже и не думал жаловаться на какие-нибудь неудобства, но всё же, кто же из молодых и растущих парней откажется, когда от лишнего приварка, или же от душевной компании со своими верными друзьями товарищами, тем более возле своего уютного огонька. С теми ребятами, кто только недавно прикрывал твоё плечо в лютой битве и с тем, с кем ты делил хлеб/соль эти последние три года и, сроднившись так, словно бы родился с ними в одной семье.

Воинский порядок ребята давно не нарушали, словно сжившись кожей со своей службой, а взводные дядьки ветераны были уже для них больше старшими товарищами, чем суровыми и непререкаемыми командирами. Нет, «на орехи» от них порою, конечно же, доставалось. И пропесочить, пройтись по завравшемуся или провинившемуся курсанту они могли как положено и от души. Но всё равно чувствовалось, что ведут они себя с «третьяками» уже как с молодыми воинами, а не как с сопливой и глупой пацанвой. Да и шутки ли, весь третий курс одел по осени зелёные воинские погоны с беретами и щеголял теперь с колодками от медалей или даже крестов на куртках, а кто даже и планки за ранения одел.

Проявили себя, так сказать, заслужили! За дело перешли в разряд воинов «трятьяки»! Так что, было, было им теперь законное послабление, вот и пользовались они им по праву.

А ребята, и правда, изменились. Появилась в них какая-то хищная хватка и цепкость, глаз стал острым, а движения расчётливыми. Вроде бы и смеялись они так же дружно как раньше, и песни пели развесёлые, хороводились в слободке на отдыхе, а глаза-то всё видели вокруг, все они рядом примечали. Ухо каждый звук чувствовало и проверяло, а нет ли в нём опасности какой?

Или поглядеть на них при обязательной ежедневной пробежке. Бегут «перваши головастики», в разброд бедолаги бегут, топают, дышат в запале как загнанные лошади, гоношатся сами, шарахаются от каждого крика дядек воспитателей, мучаются малыши. А «третьяки» словно большой стаей волков бегут, след в след, ряд в ряд, только лишь глухое шуршанье меховых сапожек по прибитому снегу слышится. И улыбки у них искренние, когда их строй малышей «головастиков» обгоняет. Сами ведь такими были два года назад, что уж тут, помнят они всё.

Бежит Славка, сил уж нет дальше бежать, так бы и сел сейчас на обочине да взвыл бы по мамке с бабками и по былому своему привольному житью в княжьем тятином тереме. Третий месяц уже как притирается он к такой жизни бок обок с Ваньками, Никитками, Первушами да Вторушами из сиротских, крестьянских, посадских или дружинных пацанов. Не ладится служба у него, ничего-то у Славки не получается пока. Если бы не строгое тятино поучение, что знать он не хочет слабаков, да ещё пара его изрядных порок, когда он поябедничать на излишнюю суровость воспитателей к нему подошёл, так уже давно бы всё бросил бы и к мамане в терем сбежал. Но и тут всё было против княжича, понесла княгиня Анна, живя супругом Давыдом Мстиславовичем в отдельном тереме, что стоял совсем рядом с усадьбой.

Самому же князю стало гораздо легче от всего того лечения, что ему тут приписали, да ещё к тому же и весьма строго контролируемого.

«Вот, видать, и «спелись» родители, младшенького-то ожидаючи и уже заранее его любя, да забыв тут же про своего старшенького сына горемыку, отдав меня в суровое воинское обучение,» – всхлипывал на бегу от таких вот невесёлых мыслей и кручинился думая думу тяжкую княжич Славка.

– Подтянись! Ты ещё соплю на грудь повесь, будет она у тебя как медальная колодка на ней смотреться, – проревел вездесущий взводный дядька Матвей, а в строю звонко засмеялись.

– Весело вам огузки! А ну упор лёжа принять! Делай раз, делай два, девай раз, делай два, ниже грудь, ниже, снега все касаемся! – и опять понёсся отсчёт отжиманий.

«Тяжко, как же тяжко, теперь все из-за меня ещё вот мучаются, – думал маленький Торопецкий княжич, молча роняя слезинку в снег.

А мимо, шурша сапожками, пробегал ровный строй «старшаков».

– Ничего, ребята, держитесь, будет и на вашей улице праздник, всего через месяц рождественские каникулы, а уже через полгода в «скворцы» перейдёте. Держитесь, пацаны! – неслось от пробегающего мимо строя.

После ужина и часа обязательной чистки, подгонки, починки формы и уборки в спальном расположении, у «головастиков» была пара часов вожделенного свободного времени. Проводили они его каждый по-разному, но все с лёгкой душой, отдыхая от своих тяжких забот. А вот неудачники типа Славки проводили его кто с половой тряпкой, кто с ножом для чистки репы, а кто и вовсе с лопатой или метлой, отрабатывая полученные ими ранее «наряды вне очереди».

«Не управлюсь я до отбоя, опять этой ночью не успею выспаться,» – грустно подумал Славка и посмотрел на заметённую снегом дорожку, ведущую к зерновым амбарам.

– Что приуныл, Славка, а ну подвинься чуть в сторону!

Раздавшийся из-за спины голос заставил мальчишку вздрогнуть, и он с удивлением оглянулся назад. Позади, бесшумно подойдя, стоял крепкий и высокий парень лет эдак пятнадцати, в зелёных бойцовских погонах на полушубке с двумя лычками и с тремя курсовыми нашивками на плече.

– Двинься, двинься чуть левее говорю, ты что, весь плац собрался тут сегодня чистить?

Он взял наизготовку принесённую с собой лопату и споро ей заработал.

– Да не надо, я сам, – покраснел мальчишка и попробовал было боком отодвинуть помощника.

– Ты со мной что, тут побороться что ли решил, или тебе просто снега сейчас жалко? – буркнул третьяк и заработал ещё сильнее таким народным армейским инструментом.

– Ничего мне не жалко, чё его жалеть-то? Ещё столько же к утру нападает, – пробормотал Славка и тоже впрягся в такую ставшую уже привычной работу.

Не зря через семь с половиной сотен лет скажут, что два солдата и лопата заменяют экскаватор! Военные – это, братцы, сила! Уже через час вся та работа, которая у Славки бы растянулась часа эдак на три с хвостиком, была ими вся досрочно закончена.

– Давай, иди «наряд» сдавай дежурному командиру и быстрее бегом спать, – улыбнулся пацану разрумянившийся старшак, – Что, я сам не помню, как на своём первом курсе спать и рубать всё время хотелось? Все через это проходят, так что, нормально всё…

– Спасибо вам, господин капрал, – пролепетал еле слышно Славка, – У меня третий вечер уже в этих нарядах проходит, думал, что сегодня аж полночи тут ковыряться буду. Как вас звать, величать то?

– Да хватит тебе выкать-то уже! Осипом меня зовут, а друзья, стало быть, Оськой величают, – засмеялся «третьяк», – Держи руку, будем знакомы, Славка, – и он искренне улыбаясь, протянул ему свою.

– Вячеслав…Славка, – поправился мальчишка, вновь покраснев, и крепко пожал протянутую ему ладонь.

– Ну ладно, беги, давай сдавай уже наряд. Взвод-то какой хоть у тебя? – крикнул Оська вслед малышу.

– Двенадцатый, – откликнулся тот, останавливаясь.

– Ладно, беги, беги уже, завтра зайду вечером после приборки, гляди только новых нарядов не нахватай, – усмехнулся третьяк.

– Ни за что! – мотнул мальчишка головёшкой и припустился в сторону штаба.

– Эх, молодёжь, «ни за что» ещё говорит, молодо-зелено, – проворчал умудрённый жизненным опытом Оська и зашагал с лопатой на плече в свою казарму.

– Да ладно, дядь Матвей, опять, что ли наряд вне очереди Славка схлопотал? – удивлялся на следующий день в расположении казармы первашей Оська, – Вот ведь ему везёт как облупленному, что не вечер, так работу работает вместо отдыха!

– Да уж, трудолюбивый работничек, – усмехнулся взводный воспитатель, – Отличиться, видишь ли, он сегодня у нас захотел. Я на наклонных брёвнах их послал тренироваться перебегать, а перед тем говорю, чтобы лёд сверху у них скололи. Ну, этому-то ведь выделиться надо было перед всеми, по скользкому решил перед всем взводом побегать. Вот и набегался на синяк и на наряд вне очереди.

– Ну и суров же ты, дядька Матвей! Малец хотел себя мужчиной показать, а не слабаком, как обычно, а ты ему опять наряд влепил, – замотал неодобрительно головой Оська.

– Ну, ты там, советчик! – обозлился ветеран, – Сам-то давно ли по нарядам летал? Всё он советует мне тут.

– Виноват, господин сержант! Исправлюсь, господин сержант! Разрешите идти, господин сержант! – словно тупой болванчик с пустыми выпученными глазами забормотал Оська.

– Ну ладно, ты это, не дуйся на меня, – нахмурился взводный, – И не придуривайся тут, перегнул я, извиняй, если что. Но и меня ты тоже пойми. В мальчишках ведь не только решительность и смелость нужно вырабатывать, но и умение в подчинении приказам. Один раз он приказ не выполнит, и у него это легко прокатит, другой тоже так же удачно пролетит, а на третий уже такое может случиться, что весь его десяток или даже взвод от такого небреженья пострадает или даже кровью умоется. Сам ведь уже не головастик давно, в бою вон был, смерть видел, так что понимать должен! Мальчишка-то он неплохой, конечно, нашей ведь дружинной, воинской закваски парень, только вот надо всё его шелуху с него сначала снять и встряхнуть ещё, как следует, чтоб вся это его блажь напрочь отлетела. Вот и получится тогда из Славки вполне даже годный воин и командир. Подожди, он ещё тобой будет командовать, в походы ратью водить, – и улыбнулся эдак лукаво.

– Да я разве против, дядька, – усмехнулся Осип, – Пущай командует, тем более, если из пацана хороший командир потом получится. Где наряд-то свой отрабатывает ныне бедолага?

– Сегодня он на кухне трудится. Там, куда до него всяким там помощникам не добраться, – хитро улыбнулся пожилой наставник, – А то, знаешь ли, что-то со снегом у него уж больно легко начало в последнее время получаться. А на общей-то кухне Миронья махом любого постороннего помощника своей скалкой наладит, так что самому ему теперь там работать придётся, самому!

– Ну ладно, дядь Матвей, пора мне, – быстро засобирался покрасневший Оська, – Я ещё завтра вечерком загляну! – и выбежал из казармы на улицу.

– Идём к Великому Новгороду общим числом в тысячу человек, – подводил итог на походном совете комбриг, – Первым в колонне идёт Дозорный эскадрон поручика Василия и Степная сотня Азата Хайдаровича. За ними пойдёт знамённый взвод вместе с тыловой командой. Потом десяток розмыслов и большой лекарский десяток своим одним, единым обозом. После них третий курс школы и Обережный эскадрон Игната Ипатьевича следует. Ну и, разумеется, головным, боковыми и хвостовым дозорами, идёт большая пластунская сотня Севастьяна. Как уже ранее было сказано заместителем по тылу подпоручиком Лавром Буриславовичем, идём мы «о двуконь», с дополнительной вьючный лошадью на каждый строевой десяток. На этом выходе у нас уже сто двадцать оленьих нарт, и большую их часть в семь с половиной десятков мы передаём в введенье пластунов, ибо им более других по глубоким сугробам передвигаться придётся. Два десятка оставляем для лекарей, так как там нужен лёгкий и плавный ход. Остальные в твоём введенье будут, Буриславович. Сам смотри, что туда лучше загрузить, ибо помимо них у тебя ещё и с лошадиным ходом сани будут. Днём выхода определяю десятое декабря, и оставшуюся до него седмицу используйте, как можно разумней, чтобы и своих бойцов пустой суетой не утомить и к походу подготовиться наилучшим образом. Ещё раз проверьте каждую лыжу и палку, подковы на лошадях, сбрую, оружие и все припасы, чтобы ничего нас не подвело в этом дальнем зимнем походе. Ну, вроде всё, – и Сотник распустил своих командиров.

Впереди была суматошная неделя сборов, а уже дальше весьма неблизкий путь на Новгород.

Идти было решено верхним, старинным, Селигеровым путём. Для начала напрямик, не заходя в Яжелбицы и срезая этим пару десятков вёрст через озеро Ямное на Крестцы. Далее на Зайцево, а затем, забирая левее на реку Мсту, и там уже к самому батюшке Волхову. Этот путь был чуть покороче нижнего, и на нём можно было вполне сэкономить пару суток. И всё равно эти две с лишним сотни вёрст быстрее, чем через седмицу, бригаде было не миновать. В начале дальнего пути всегда вылезали мелкие неполадки и недочёты, которые нужно было тщательно устранять, дабы они не вылезли потом боком во враждебной стороне.

Первую ночёвку делали за Крестовским погостом. Большой передовой десяток тылового взвода, следовавший сразу же за дальним дозором пластунов, уже разложил с десяток костров на поляне, и сейчас его мужики рубили сухие лесины, заготавливая дрова для подходящих строевых сотен.

Вечерело. В воздухе пахло дымком и конским потом от прошедшей недавно рати, а Митяй стоял без шапки возле трёх деревянных крестов около лесной дороги и молчал. Три года назад вот на этом вот самом месте он принял тот первый бой, пролил свою и чужую кровь, потерял здесь товарищей. А вот теперь идёт уже в новый поход, но как же много произошло с ним за эти три года…

Из леса вынырнули три белые тени, обходя парня со всех сторон.

– Свои, – выдохнула та тень в зимнем маскировочном балахоне из белёной холстины и с речником на перевес, что стояла напротив, – Ты что это, Митька, тут один-то стоишь? Вон наши уже, небось, на котелках кулеша наваривают, скоро сёрбать будут – и подошёл к парню вплотную.

– Да вот, проведать пришёл, – кивнул курсант на могилки.

Пластун стянул шапку, перекрестился, помолчал немного и кивнул Митяю:

– Ну, мы это, мы не будем тебе мешать, паря, ты уж извиняй нас за то, что тут потревожили тебя ненароком. Сам понимаешь, служба такая.

Три тени мелькнули и пропали среди деревьев. Малому дозору предстояло ещё три часа рыскать по лесной чаще, и только уже во второй половине ночи их ждал горячий ужин и недолгий сон.

Никаких серьёзных неприятностей в пути не было. Все мелочи устранили на дневке ещё перед Мстой, и уже семнадцатого декабря к вечеру бригада прибыла в загородную княжью усадьбу. На огромной поляне возле неё было тесно. Более трёх тысяч дружинников, ушкуйников и других охочих до драки новгородцев собрались уже здесь, чтобы двинуться туда, куда им укажут старшие. Боевой поход собирался для набега на сторонние земли, а не для обороны своих пятин, поэтому всеобщее ополчение сейчас не собирали. Из народа шли все те, кому было скучно зимовать в их тёмных и дымных хижинах да кому не хотелось до весны лаяться с бабой или получать тумаки от сурового бородатого бати. Впереди было весело и просторно, а предстоящая встреча с опасностью лишь бодрила и играла в и так весёлой и озорной новгородской крови парней да мужиков.

Основной боевой единицей шла двухтысячная дружина князя. Старшим же над всем сборным войском Владыка благословил Ярослава Всеволодовича.

Сотника князь встретил приветливо, отмахнувшись от десятка визитёров да жалобщиков, и затворился с ним в тереме, не веля его пока более тревожить. После датского похода им пока ещё не довелось увидеться, и более двух часов Андрей рассказывал Ярославу о всём том, что приключилось с ним и с его войском в такой далёкой чужбине.

– Да-а, – протянул князь, отпивая лёгкую и пряную медовуху, – Воистину ваше деяние достойно будет даже в летопись вписать. Три тысячи вёрст пройти морем с боями, а потом сотни по суше в пешем и конном порядке. Десятки схваток и битв ведь провели. Две крепости взяли приступом. Ещё и в великом сражении вона как отличились. Славные деяния твоей бригады, Андрей Иванович, на многие страны оглушительно прогремели. Теперь уж призадумаются многие, а не высадится ли и у них та русская рать да не возьмёт ли их столицу приступом? Многие из них-то ведь совсем рядом с морем заложены, – и князь, мечтательно щурясь как кот, рассмеялся, – То-то послы иноземные нынче в Новгород зачастили. Как же, дружить нынче хочется. С сильными-то завсегда дружбу интереснее водить. Да всё ходят теперь вокруг, вынюхивают, и серебром-золотом около наших властей звенят. Чую, опять смуту наводить будут, подкупать алчных и слабым духом наших людишек.

– Ничего, у городских властей уже навык есть, как с ними бороться, – ответил князю Сотник, – В прошлый раз хорошо эдак датских соглядатаев проредили. И у Владыки, и у Посадника люди опыта теперь набрались, да и мы с Варуном им в этом поможем.

– Доброо, – протянул князь, – На тебя тут, было дело, на господнем совете взъелись многие. «Своевольничать начал Сотник!» – кричат. «Кто разрешал конной ратью по землям Эстляндии, Дерптского епископства и Ливонского ордена идти?! А у короля Дании Вальдемара города с крепостями брать, какая такая нужда их заставила? Уговор только был лишь принять участие в битве с союзниками, да и то лишь на вторых ролях!» Но потом они-то языки свои прикусили! Сейчас и не вякнешь ведь лишнего, вон, сколько политической выгоды от всего этого нам вышло. Да и с Ганзой все торговые споры теперь уже полюбовно решаются. Тем паче, куда им всем-то до барона цельного, один он у нас такой! – не преминул Ярослав мимоходом так подколоть Андрея, – Барон Любекский Андреас! Звучит, ах звучит! – и он снова громко рассмеялся.

– Ну ладно, Ярослав Всеволодович, что уж ты. Я ведь за титулами не гнался вовсе, – в смущении развёл руками Андрей, – Отказывался даже. На что оно мне, со всеми вот этими заботами баронства.

– Но-но-но! – поднял палец вверх Ярослав, – От титулов и от власти просто так не отрекаются. Иначе за такое судьба ведь и обидеться может! Баронство твоё, по большому счёту, с тебя многое-то не требует. Ты же свой лен, по своей сути, городу во владение отдал, подарив тем самым Любеку вольности. Теперь так только, ежели какой совет им дать, ну и подарки принять от своих благодарных подданных, – усмехнулся князь, – А вот свою господскую волю ты уже городу навязать теперь не сумеешь. Да, может, оно так-то даже и лучше будет. В противном случае, вышибли бы тебя из него, как пить дать. Хоть граф Гольштинский Адольф IV, а хоть бы и сам герцог Саксонии Альбрехт I, с кем у тебя, как я слышал, совсем даже дружба не заладилась. Нашлись бы там желающие ударить, даже не сомневайся. Как же, немцы бы, конечно, не потерпели никого русского на своих землях. Эвон как они быстро с Бодричами и Лютичами в своей этой северной Германии разобрались. Уже никто и не вспомнит сейчас, что совсем ещё недавно та земля славянскою была. Ну да ладно, что-то мы далеко от наших дел зашли в этих разговорах, а мне бы хотелось с тобой о нынешнем походе, Андрей, потолковать. Пока тут будем к выходу готовиться, чай ещё не один совет со всеми старшинами проведём, а пока давай-ка с тобой главное обсудим, – и князь пригласил Сотника за большой дубовый стол, придвинув на его середину большой бронзовый подсвечник на три свечи и ещё пару масляных светильников.

На столе же была раскатана большая карта из пергамента, в очертаниях которой можно было узнать Вотский (Рижский) залив Балтики и окружающий его земли русского Новгорода, датской Эстляндии и северных финских народов.

– Общий план похода, Андрей Иванович, таков, – Ярослав пододвинулся поближе к карте и начал излагать своё виденье.

– Под рукой у меня будет моя двухтысячная дружина, плюс сотен восемь, вызвавшихся в поход новгородцев пойдут, из которых три сотни будут опытные в походах ушкуйники, и вот твои ещё тысяча двести воинов. Общим числом получается у нас четырёхтысячное войско. Этого, я считаю, достаточно, чтобы пройти вдоль и поперёк все земли еми и суми. По сведенью купцов, наших соглядатаев и прикормленных местных старшин, нападения финны с нашей стороны не ждут. Только недавно два южных рода еми и один от суми совершили набег на самый западный карельский род Роукколо, уничтожили их главное селище, вырубили священную рощу, убили старейшин и увели с собой молодых и крепких пленников в рабство. Пришли они туда по воде через огромное озеро Саймо. По нему же и ушли обратно к себе с добычей. Карелы из других родов, собрав войско, попробовали было их догнать, но ударили морозы, реки и озёра встали, так и вернулись они ни с чем…Почти, ни с чем, – и Ярослав, улыбнувшись, посмотрел на Сотника, – Опять ведь там твои отличились. Пара десятков карел из твоей бригады на побывке дома были после вашего датского похода. Сколотили они отряд с местными охотниками. Повоевали там немного. Побили набежников несколько десятков, а самое главное – выкрали из присутствующего в той рати шведского отряда, да-да, не удивляйся так, именно шведского, одного их воина. Вот его-то мне на прошлой седмице и доставили сюда прибывшие посольством карельские старосты. После серьёзных вопросов и общения со знающими своё дело людьми этот швед соловьём потом запел и много чего интересного нам рассказал. Суть всего этого такова:

Шведское королевство заинтересовано забрать все земли к востоку от себя и вплоть до самой Ладоги, то есть до прямой границы с нами, с самим Великим Новгородом. Финские племена им как бы тут не нужны вовсе, но не желая воевать напрямую с русскими, они будут натравливать западные финские народы Сумь и Емь на племя Карелов, и уже дальше будут давить на нас. Для этого вот уже второй год подряд финнам завозят готовое оружие да железо на их кузни. Их учат воевать ратным строем, брать посады и крепости приступом, а самое главное – вкладывают им в головы мысли, что, дескать, все те земли, что лежат к востоку, это их исконная земля. И нужно, дескать, только полностью выбить русских данников карелу и затем вытолкать славян аж за Западную Двину, за Волгу и даже дальше за Днепр, вернув как бы своё. Не знаю уж, какие мухоморы при этом едят и что пьют там при этом в Тавастии, однако, мысль эта накрепко засела в головах тамошних правителей, и последний этот набег в том только небольшое, но верное подтверждение.

– Карелы поведали, что мелкие набеги в последние годы стали весьма частыми. То один, то другой отряд еми зайдёт на соседнюю территорию, где коты порушит, а где пушнину заберёт, и всё больше дальние пути дороги разведывает. Готовятся, судя по всему, к большой войне Тавасты, вот и подсылают свои небольшие отряды вглубь карельской лесной земли. Ну а на южном карельском роду они уже свою силу похоже опробовали. Шведы же, которые с ними в набег шли, те за ними как бы приглядывали только, да, видать, всё на ус себе наматывали. Они и не полезли бы этот в бой, да только твои пластуны их сами выманили и хорошо потом потрепали. Правда, и своих потеряли пластуны при этом много, всё-таки против настоящих матёрых воинов им пришлось там выйти. Ну да ты с этим сам разберёшься, они вас уже ждут дожидаются. Старейшины карел, когда узнали, как всё серьёзно закручивается против них, запросили подданства у Батюшки Новгорода, чтобы им уже не просто как русским данникам перед всеми выступать, а быть бы вообще в его составе, ну, может быть, со своими особыми привилегиями и послаблениями. Так что, похоже, что наша Вотская пятина может вскоре сильно расшириться на север. Ну да о том, как в ней управление строить, пусть уже Посадник с Тысяцким думают, это их прямое дело. Владыка же строгое условие поставил о принятии всем карельским народом святого крещения. Вот с этим пока ничего мне не понятно. Мнение старейшин с военными вождями разделилось, большая их часть за то, чтобы не оставлять свою старую веру, дескать, все их предки испокон веков в лесных духов верили и местным силам природы поклонялись. Как так им враз её вдруг взять и оставить да потом крещение принять!? Ну да я мыслю, коли мы разобьём нашего общего врага, и как увидят они, что сила-то на нашей стороне, так и посговорчивей затем уже будут. Вот про то, как нам его сподручней разбить, давай и подумаем теперь вместе, – и Ярослав пододвинул большую карту поближе к Сотнику, – Вот сам посмотри, Андрей Иванович. Западные финские традиции селиться на месте сродни карельским будут. Основная масса семей еми раскидана по всей земле на большом удалении друг от друга, две-три коты стоят у какой-нибудь реки или озера и редко, когда одна с другой семьёй видятся. Ну, может, собираются пару раз в год на общие праздники или в походы охотников вожди выкликивают. Но у каждого из родов есть своё селище, где за защитным частоколом стоят коты, есть кузницы, склады и амбары, и где живут их военные вожди рода со своими воинами, старейшинами и жрецами. Вот эти селища и являются центрами для всех родов из племени Тавастов. В них и собрана вся та живая сила, оружие и продовольствие, которые копятся ими на предстоящую войну. Если мы сметём все эти селища со всем тем, что там собрано, удара по себе и по карелам тогда мы на будущее избежим. Ещё и пленных освободим, которые как рабы там трудятся, набранные ранее ими в набегах.

– По поводу еми всё более или менее нам понятно. Вот сам посмотри, Иванович, южный их род около озера Таммиярви селище своё держит, удобное там место, и Вотский залив совсем рядом, всего-то в двух десятках вёрст к югу, и река от него на север как большая дорога к другим родам идёт. Ещё мы знаем, что в глубине Тавастии пять или шесть родов с их селищами есть. Это здесь, здесь, и вот здесь, – и князь положил на неё небольшие камешки.

Карта была, конечно, отвратительная. Любой курсант школы у Андрея снимал местность и вычерчивал простейшую карту гораздо точнее той, что лежала сейчас перед ними на столе. Ну да, как говорится, что имеем в руках, и то хорошо, лишь бы было. В общем то понятно, что глубинный массив Тавастии был весь обильно покрыт озёрами, болотами, ручьями и реками, и многие озёра были не просто лишь одним водоёмом, нет, они были гигантской системой больших и малых озёр, соединяющихся между собой многочисленными реками и протоками. Над всем этим хорошо в своё время потрудился древний ледник, оставив после себя вот такое вот наследство из воды и скал, поросших затем сплошным хвойным лесом.

Вот в этих-то озёрных системах и стояли родовые селища Тавастов, тут-то и придётся с ними воевать.

Андрей углубился в изучении карты, а Ярослав в это время излагал свой план дальше.

– Я думаю, что, если мы вот так же, как и прежде, и всё тем же привычным путём надумаем совершить поход в глубину финских земель, а это от Ладоги через карельские земли на запад, то весть к врагу прежде нас самих до их становищ долетит. В этом случае противник свои силы объединит, и с ним тогда нам гораздо труднее воевать на его же земле будет. Каждая сосна в этом случае свою стрелу в нас посылать будет, каждая скала валун скинет. Поэтому мы сделаем вот что, – и Ярослав пододвинул к себе карту, – От Великого Новгорода мы совершаем переход в направлении Нарвы и, не доходя до неё вёрст эдак сорок, старинным трактом по нашему Копорью выходим на берег замёрзшего Вотского залива возле самой Лужской губы. Оттуда два дня пути по льду до острова Гогланд. Там делаем отдых днёвку и дальше два дня двигаемся до южного берега Тавастии. Разбиваем с ходу селище южного рода Таммиярви, а там разделяемся и двумя потоками по рекам и озёрам все идём на север. Карельское войско союзников самостоятельно движется нам навстречу, выбивая с восхода солнца рода у озёр Сайма, Хаукивеси и Калавеси. Домой мы возвращаемся в направлении Ладоги по союзной нам карельской земле. Ну, вроде как-то вот так, в общем, мы сообща с воеводами задумали. По мелочи, конечно, не всё у нас ещё продумано, но это уже по ходу дела можно будет всё устранять. Ты что сам-то думаешь, посоветуй, у тебя, Иванович, ведь голова хорошо варит в этом.

Андрей разглядывал карту и напряжённо размышлял. Задумка с переходом по льду Вотского залива и удар на север там, где никто не ждёт нападения, была, конечно, прекрасной. Подвижные быстроконные сотни русских как веером могут пройти по всех селищам и становищам Тавастии. Главное им было разбить все силы противника на отдельные части и не дать им соединиться воедино. Селища у финских народов были укреплены слабо, без каменных стен и крепостных сооружений. Взять их не составит большого труда. Поэтому, если по основному плану вопросов не возникало, то подправить оставалось лишь небольшие частности, и Андрей поднял глаза от карты.

– Общий план прекрасный, князь, – уважительно кивнул Сотник, – Если мы сможем перейти Вотский залив по окрепшему льду, решим вопрос с передвижением всего войска на конях или на конной тяге, перевозя на них пешцев и весь свой припас, то всё у нас должно получится. Одно только дополнение у меня есть по общему плану, Ярослав Всеволодович, – и, увидев удобрительный кивок князя, продолжил, – Рода еми и суми проживают в основном тут, тут и тут, – и Андрей положил на карту несколько щепочек, – Выбивать их все нужно разом, иначе опомниться и выковыривать их из лесов, потом себе же дороже станет. Поэтому я предлагаю создать не две, а целых три атакующие рати. Левая, та, что самая западная, пройдёт по прибрежным селищам Суми и затем на север в направлении озёр Лохъяньярви и Пюхяярви. Центральная – выбьет силы врага в районе озёрной грозди Пяйянее и Кейтеле Ярви и закончит свой бег возле озёра Нилакка. Третья правая колонна совместно с карельской ратью должна будет ударить по множеству озёр Саймы, Хаукивеси и Калавеси. Тут у Тавастов самое большое количество укреплённых селищ и военных сил, и карелы с ними просто так не справятся в одиночку.

Ярослав пригляделся оценивающе на карту с разложенными щепками и согласно кивнул:

– Добро, так, думаю, даже лучше будет, негоже своих союзников под удар подставлять, да и в совместной рати дружба, связанная кровью, крепче потом будет. Продолжай, Андрей Иванович, вижу, еще что-то сказать хочешь.

– По основному плану у меня всё, княже, но есть предложение в деталях, – кивнул, соглашаясь с Ярославом, Сотник, – Каждую из идущих колонн нужно укомплектовать таким образом, чтобы в ней были и быстрые подвижные силы из конных сотен, и осадное войско для взятия укреплённых селищ, и дозорные десятки, дабы вычищать от охотников окружающие леса. Если мы тех оставшихся охотников финнов в глубину лесов сразу же не загоним, то потом кровью умоемся, однозначно. Они нам просто потом покоя не дадут. Ушкуйников предлагаю в левую колонну сместить, они побережье залива там хорошо знают, вот тут им и карты в руки. Да и у меня особая просьба будет к тебе, князь, – и Сотник с серьёзным видом встал из-за стола.

– Хм, – удивлённо поднял брови Ярослав, – Говори, Иванович, внимательно тебя слушаю.

Андрей вздохнул и посмотрел в глаза хозяину терема.

– Дозволь, князь, в разрушении становищ бригаде моей участие не принимать. При штурме в рати в первых рядах выйдем, но избавь нас от этой доли.

Князь тяжело молчал, он остро взглянул на Сотника, вздохнул и промолвил:

– В селищах враги живут, в селищах оружие на весь род хранится, в селищах пушнина на складах сложена, на которую потом мечи, секиры и наконечники для стрел и копий докупаются. В селищах еда для воинов лежит, и в них же рабы из захваченных карел бедуют. Кому-то ведь нужно с этим всем дело иметь?

В словах князя, конечно, был смысл, но Андрей прекрасно сам знал, что творится во взятых на меч селениях, и как только мог, старался отвести своих воинов от такой доли.

– Всё так, князь, то моя личная просьба, прости. Почти что тысяча ушкуйников и лихих новгородцев из охочих людей в поход этот идут, всем им за радость такое будет, а для нас воинская честь и слава дороже того будет.

Ярослав помолчал, тяжело вздохнул и ответил:

– Неволить тебя я не буду, пусть так и будет, как сам хочешь. Только и ты уж имей ввиду, кто во вражье селение входит, тот и добычу потом на себе из него же и уносит.

– Да ничего, чай не обеднеем, Ярослав Всеволодович, – улыбнулся Сотник покладисто, – У нас князь честный. Хороших воинов чай не обидит, а для добычи у нас и свой обоз есть. Она ведь у бригады тяжёлая, на своей спине, как вон те ушкуйники пушнину, добычу нашу не утащишь просто так, – и лукаво при этом улыбнулся.

– Ну-ну, – усмехнулся князь, – Хитрован ты, Иваныч, я гляжу. Ладно, главное дело сделать, а о добыче потом поговорим. Знаю я, что Андреевских, в первую очередь, металл интересует. Ладно, давай-ка по чарочке и не буду я более тебя задерживать. Выход в поход планирую уже через три дня, на двадцать первое число.

Русская рать двигалась походным порядком от Великого Новгорода в сторону Ижорских земель и Копорья. Пять сотен вёрст по лесным дорогам были немаленьким расстоянием, и четыре тысячи человек растянулись по ней на десяток вёрст.

Первыми шли, как и положено, головные дозоры пластунов, а затем уже и строевых сотен. После них шла княжья дружина, а за ней следовала Андреевская бригада, и после неё с большими такими промежутками шли ушкуйники да санный поезд новгородских охочих людей набежников. Заднее прикрытие из двух сотен княжьей дружины буквально подталкивало вперёд этих несобранных добровольцев из стольного города и с новгородских пятин. Порядка там явно не хватало, и не раз уже князь спрашивал с новгородских старшин за их беспутство и небрежение.

– Ничего, – кивнул в сторону шумного лагеря набежников Сотник, – Пару раз вырежут у костров с десяток горлопанов, или же стрелами на переходе побьют, так враз они потом поумнеют. До первой серьёзной крови только такая дурь, до чужой земли, потом и мужики поменяются, что уж о самих воинах то говорить.

До чужой земли было уже, что называется, рукой подать. В двадцати верстах к западу была уже датская крепость Нарва.

Анселми, делая традиционный обход в своём неизменном чёрном плаще, легонько стукнул древком копья молодого воина, задремавшего на внутренних мостках частокола.

– Сеппо! Я тебя в следующий раз за рабами, что выгребные ямы чистят, приставлю приглядывать, а не на заборе стоять. Будет потом так же, как и от них, в твоей коте вонять. Толку-то от тебя, ещё ведь только заступил в сторожа, а уже дрыхнешь здесь. Что, тебе молодая жена Хелка ночами спать не даёт? Смотри, старейшинам скажу, её тоже на стирку мигом приставят. Будете потом ночами вместе как медведи спать, – и под смех сопровождавших воинов отправился дальше.

– Сеппо, Сеппо! – ворчал про себя тихо воин, – Только и придирается ко мне постоянно при любом случае. Как сдурел после того, как я на Хелке женился. Видать, сам на неё глаз положил, а теперь вот злится. Что тут выглядывать-то, когда такая пурга только что прошла.

И он, попрыгав на месте, пошёл по приставным мостам вокруг. Шагов через двадцать ему навстречу попался такой же как он сторож Инту и они, потолкавшись с друг другом для согрева, начали неспешную беседу.

– Что это? – оглянувшись на какое-то мельканье в стороне реки, вдруг протянул Инту и указал вдаль рукой.

От речки, обходя широким полукругом защищённое частоколом селение, расходились, обтекая его с двух сторон, два отряда на нартах, которые тащили за собой оленьи пары.

В беге рогатых животных не было той резкой скорости, которой славились кони, но они совершенно спокойно и равномерно везли сейчас за собой небольшие санки на их широких полозьях с двумя сидящими в них ездоками. И эта равномерная скорость по сугробам давала им явное преимущество. Оба отряда прошли уже половину большой дуги, двигаясь дальше, а на пройденном ими отрезке уже стояли на лесных лыжах люди, одетые в белые балахоны. И они практически сливались сейчас с сугробами. Высадившие лыжников оленьи упряжки разворачивались и убегали снова туда, откуда только что недавно выскочили. А от недалёкого русла реки уже накатывала огромная конная масса.

– Тревога! – раздался крик военного вождя, а за ним и протяжный рёв сигнального рога, – Бейте их стрелами, что вы все истуканами застыли!

Сеппо с Инту выхватили из-за спины свои луки и резко дёрнули тетивы. Одна, две, три стрелы уходили в сторону застывших фигур в белом, не долетая до них шагов пятьдесят-семьдесят.

Вдруг фигуры зашевелились, скинули луки и, как видно, примяв возле себя снег, выпустили рой стрел в сторону крепости. Одна или две стрелы вжикнули у головы Сеппо, а в двух шагах от него хрипел со стрелой в горле на мостках Инту, исходя ярко алой кровью. Луки пришельцев били гораздо дальше лесных луков финнов, и не один из защитников уже пал или был ранен в самом начале боя.

Анселми, как огромный чёрный ворон в своём плаще, метался изнутри частокола, ругаясь и подбадривая своих воинов. В этом центральном селище южного рода еми было сейчас около трёхсот воинов, да ещё около сотни из охотников и рыбаков могли бы биться копьями и бить врага стрелами своих лесных луков. Но вождь был опытном воином и, глядя, как разворачиваются по бокам селища около тысячи всадников, посылая на скаку оперённую смерть, самим нутром понял, что уже всё пропало, и им нужно готовиться к смерти. Можно было бы в первые минуты боя, пока ещё не подошли конные рати, кинуть всё и попытаться прорваться сквозь заслон из высаженных на задах лыжников. Но время было упущено, и Анселми в бессилии рывком послал две стрелы.

– Старейшины рода и военный вождь, выйти сюда. Даю вам пять минут времени, потом будет приступ! – раздался вдруг густой бас на русском языке со стороны ворот.

– Кто ти ест, собака-а? – коверкая русскую речь, выкрикнул Анселми, выглядывая из-за частокола и сразу же за него прячась обратно.

– С тобой, пёс, разговаривает князь Батюшки Великого Новгорода Ярослав. И у тебя осталось три минуты, потом будет приступ!

В становище носились ошалелые соплеменники, не было того, кто бы погасил внутри него панику. Все планы и задумки рушились на глазах у военного вождя. А как же хорошо всё начиналось. Союз с племенем сумь и свеями. Потом недавний удачный поход на южных карел. Подготовка к большому летнему походу всем объединенным войском на восток. И вот теперь это!

– Щёлк, Щёлк, Щёлк! – впились стрелы в частокол, со свистом перелетая через него.

Завизжали и закричали мечущие внутри люди. Три минуты прошли, как и сказал русский князь, и теперь пришла смерть. Анселми её не боялся. Он давно смерился с мыслью, что когда-нибудь может пасть в бою. Но всё время представлял он её в дальнем походе, и никак не на своей земле. Трое больших саней подкатили на расстояние чуть дальше полёта стрелы, и суетившиеся около них люди начали стучать топорами и чем-то там скрипеть.

Сквозь щели, загнанные с открытого места, защитники видели, как в копошенье тел и стуке начинают вырисовываться какие-то странные конструкции, а затем, как по команде, они протяжно заскрипели, раздались громкие щелчки, и в ворота с частоколом ударили огромные камни.

Затем послышались ещё удары, одна из половинок ворот покосилась, повисла на железных петлях и скобах и рухнула, открывая проём. Камни летели и летели, выбивая вторую створку и ломая брёвна частокола.

А за камнемётами уже выстраивалась гомонящая и свистящая лихим посвистом пешая новгородская рать.

Последний камень вывернул огромный заострённый кол и свалил на землю закреплённые верховые мостки с защитниками.

Восемь сотен новгородцев ринулись с рёвом в пробитый проем, круша всё на своём пути. Стенка из пары сотен воинов со щитами и копьями, встретившая их, была посечена и поколота за три минуты, и толпа победителей ворвалась вовнутрь становища.

– Собирайте бригаду, – поморщился Андрей, – Нам тут больше делать нечего.

– Как твои онагры ловко сработали, – восхищённо покрутил головой князь, – Сотню жизней точно набежникам этим сохранили. Да и лучники твои хорошо поработали, Иванович, прижали их стрелков от частокола. Головы им не дали над ним поднять.

– Да, пока неплохо получилось. Вроде бы никого не упустили, – кивнул, соглашаясь, Сотник, – Теперь лишь бы не медлить, расходиться и дальше уже бить тремя потоками.

– Делаем, как и задумали ранее, – подтвердил князь, – Ты, Иванович, в центре. Слева мой тысяцкий Верослав пройдёт по берегу Вотского залива, выбивая селища Суми. А я справа, по восточной еми ударю вместе с карельским войском. Пусть союзнички поглядят на наших орлов в деле. Авось затем посговорчивее будут. И не переживай ты так, мы только в этом первом селении более пяти десятков рабов из захваченных карел отбили, а сколько ещё их там бедует. И оружия наготовленного отбили множество, вот и доказательство в их подготовке к большому походу против нас. Опередили мы их! Опередили, Андрей!

Впереди был долгий зимний месяц битв. Три русских рати словно катком прошлись по финским лесам, выбивая укреплённые селища по отработанному и обкатанному в самом начале способу.

Осечка получилась уже на последнем, самом северном селище возле озера Оулуярви, что было ближе всех к шведским материковым землям, и по слухам именно там в своё время-то и стоял большой шведский отряд. Всё здесь было как обычно. Два десятка оленьих упряжек, расходясь на безопасном расстоянии по бокам от частокола, высадили своих пластунов и направились в тыл за очередной партией. Редкие головы противника мелькали за частоколом, посылая одну за другой стрелу в русских. Андрей стоял в отдалении и наблюдал, как скоро работают его розмыслы, собирая онагр камнемёт. Вот один, а следом и другой камень ударили в ворота и в частокол, руша тяжёлыми снарядами дерево. Вот-вот ринуться вовнутрь штурмующие и растекутся потом по внутреннему двору. Но что-то было не так вокруг. Было какое-то несоответствие в привычном уже ходе штурма. Три сотни приданных пеших находников разогревали себя, свистя и озорно выкрикивая в сторону ворот. У Андрея им раздолья не было, и нужно было успеть ворваться вовнутрь да пройтись по амбарам и котам, иначе бригадные махом потом вышибали их наружу, не давая всласть там покуражиться. Огромный и длинный детина, за своё телосложение прозванный Журавлём, вдруг сунул грязные пальцы в рот и пронзительно свистнул. Андрея вдруг как током ударило! Не было привычного шума за частокольными стенами! Не было того шума и панического ора, который всегда предшествовал их штурму. В селище же перед Андреем было тихо. Лишь изредка вылетали оттуда редкие стрелы, как бы создавая видимость присутствия воинов. На своё место, в самое безопасное, как всегда и было, на задах с противоположной стороны от ворот, уже ближе к дальней опушке выдвигалась и спешивалась там же курсантская сотня. Андрея как будто встряхнуло. Именно туда, по неготовым к ближнему бою мальчишкам и было удобнее всего ударить невидимому пока им врагу.

Всё предусмотрел умудрённый жизнью Сотник, но именно тут он сам же и сплоховал, подставляя под удар своих сопливых пацанов. И словно пронзаемый быстрой как ток мыслью пронеслось всё это через его разум, показывая последствия этой своей роковой ошибки. Проткнутые насквозь копьями тела, разрубленные мечами и секирами их части и кровь, кровь, кровь на всём белом снегу! Кровь его мальчишек, третьяков…

– Сотня, по коням! За мной! – взревел комбриг таким голосом, что у стоящих неподалёку и ошалевших от неожиданности новгородцев аж волосы встали дыбом.

А Андрей галопом, в отрыве от своей единственной силы, что была сейчас под рукой, его личной охранной сотни, стрелой вылетел в том направлении, где спиной к лесу выстраивались сейчас его курсанты.

На глазах у Андрея из леса плотным хищным клином выходила стена щитов с торчащими поверх них копьями, а над ними всеми реял стяг Шведского королевства. Не раз уже приходилось видеть плотную стенку копейщиков Сотнику, и сам он не раз в неё вставал. И не было страшнее для конницы этого построения. Сродни самоубийству было бросаться на такую боевую формацию, но другого варианта сейчас просто уже не было. Андрей выхватил с бокового чехла свой речник и разрядил его в упор. Откинув самострел в сторону, он выхватил оба меча и начал рубить ими копья, которые уже хищно тянулись к нему со всех сторон. Раз, два, хрустнули древки. Три. И он срубил выскочившего с большой секирой воина в округлом шлеме. Бум, бум, бум. Словно молотом ударили жала по его прекрасной броне, не сумев её пока пробить.

Орлик, верный конь, прошедший столько битв с Андреем, вдруг встал на дыбы и истошно заржал. Сразу несколько копий пробили его грудь. Заваливаясь на бок, Сотник успел перекатом отпрыгнуть в сторону, чтобы только не быть придавленным телом своего хрипящего четвероного друга.

– Живым его берите! Живым! Золотой тому, кто его возьмёт! – раздался повелительный крик от копейной стенки, и к Андрею, разрывая ее, подскочили сразу с десяток воинов.

– А мы будем умирать весело! – оскалился вдруг Андрей, боковым зрением видя, как его подлетевшая сотня, разредив свои самострелы, уже спешивается и вступает в свой ближний бой. А совсем недалеко прикрытая уже курсантская сотня, успев развернуться, перестраивается и готовится к бою.

– Ну, возьмите меня! – и Андрей боковым хлёстом мечей срубил сразу двоих воинов. Выйти целым из этой схватки было невозможно. В кольце из десятка мечников и оттеснённый от своих воинов вражескими копейщиками никаких шансов у него, конечно же тут, не было. Но жизнь свою следовало продать подороже! Шведы бы давно порубили его на куски, но уж больно лакомая добыча крутилась сейчас пред ними. Целый золотой стоила голова этого дерзкого русского. И они мешали друг другу, норовя заработать своё золото.

Меч на меч, связываем его клинком, с ходу левым разворотом рассекаем шею соседу, а затем в глубоком приседе булатом по ноге! Нет ноги! Из обрубка падающего противника ударили брызги крови! Андрей кувыркнулся назад, а в то место, где он только что был, уже ударили одновременно секира с копьём.

– Эй, шакалы! Кто тут за старшего у вас? Протявкай там, если язык у тебя от страха не отвалился! – вызывающе скалясь, на приличном шведском (спасибо Марте) прокричал с издевкой Андрей.

– Всем стоять! – вдруг раздался крик предводителя шведов, и вокруг Андрея замер круг из воинов.

– Кто ты такой, пастух, знающий наш язык и лишь немного умеющий держать железо!? Назовись! Перед тобой сам ярл Ральф! – и высокий рыжебородый воин понял вверх свой меч.

– Пастух – это ты, вонючий рыжий трель! А перед тобой сам барон Любекский Андреас! Надеюсь, что ты слышал о таком в своём тёмном, вонючем хлеве!? Выходи из-за спин своих воинов щенок, если в тебе осталась хоть капля чести!

И, воспользовавшийся замешательством врагов, Сотник резко бросился вперёд, надеясь достать предводителя шведов.

Удар! Ещё один! Прямым рубящим хлёстом ему удалось разрубить грудь одного мечника и ранить в плечо второго.

– Убейте его! Рубите его все! Это личный враг короля! – завопил опомнившийся Ральф, отходя назад от рвущегося к нему бешенного русского.

Всё закрутилось вокруг Андрея словно в каком-то железном вихре. На пределе человеческих сил он крутился в этом сверкающим круге из десятка копий и мечей. Один, другой, третий удар. Боль резко ударила в голову от рассечённого бедра, пробитой груди, бока и спины. Левая рука, подрезанная боковым хлёстом, выпустила в судороге меч Марты с ярким камнем в навершии. Оставалось совсем немного. Он дорого продал свою жизнь и спас мальчишек. Теперь уже можно было и умирать…

Сбоку, сминая строй шведских копейщиков, увязших в сече с охранной сотней и, прорываясь им в тыл, ударил Дозорный эскадрон Василия. В самом центре, поддерживая охранных, били броню самострелами курсанты. А от брошенного селища неслись верхами три закреплённые за Андреем княжьих сотни и целая орда пеших новгородцев.

– Комбрига убили! – нёсся рёв по поляне, и дрогнувшие шведы с их союзниками из еми, бросив своё знамя, кинулись разом в лес.

Спасения там не было. Сотни новгородцев были сами родом из охотников. Три десятка пластунов и сотня из дозорного эскадрона самая искусная в лесном бою, все они ринулась в погоню за отходящим врагом, лишь бы отомстить за смерть своего комбрига. На плотно утоптанном пяточке снега, залитом кровью и заваленном трупами, в окружении стоящих бойцов лежал, неловко повернув под себя руку, Сотник. Перевернув его на спину, все увидели в его руке крепко зажатый булатный меч.

– До последнего не выпустил, – шептали бойцы, – Весь клинок в крови, как и сам батя.

– Молчать всем! – проорала Елизавета, стоя над комбригом, – Я лично любого придушу, если кто сейчас только слово вякнет!

После нескольких затрещин, отданных в отдалении самым непонятным, на огромной поляне повисла гробовая тишина. Раздавшийся топот услышали все, и к лежащему телу, падая на ходу на колени, прыгнул, подлетая Митяй.

– Что!? Что там, Лизка, ну-у?!

– Не знаю, Мить! Не могу разглядеть, не чувствую я дыхание! – пролепетала бледная лекарша.

– Зеркало, зеркало сюда давай, дураа! Забыла, как там в затоне батька дыхание искал!

– Сейчас, сейчас, Митенька, прости меня дуру глупую, сейчас я! – затараторила Лизка и вытащила откуда-то из-за пазухи своё небольшое зеркальце.

Оба приставили его к чуть приоткрытым губам лежачего и начали напряжено в него вглядываться.

На их глазах чистая и полированная поверхность вдруг начала явно мутнеть!

– Живой батя! – проорал Митька во всю силу лёгких, – Костёр сюда! Десять костров! Холсты! Воду кипячёную! Бы-ыстро-о!!!

Сотни людей понеслись за дровами, котлами и всем тем, что только сейчас было нужно. Через три минуты уже подскочили оленьи лекарские нарты со всем требуемым медицинским припасом. Походный госпиталь бригады, разворачиваясь, начинал свою работу.

А по всему разбиваемому на поляне стану неслось из конца в конец: «Жив, жив, жив!»

– Жив, только ранен очень сильно! Еле дышит Андрей Иванович.

И крестились воины, прося всевышнего о здоровье своего командира.

На третий день, лёжа в большой войлочной юрте госпиталя, Сотник пришёл в себя. Рядом лежали ещё с десяток раненых. Кто-то стонал в забытье, от самого дальнего конца юрты раздался вскрик, шипенье, а затем бормотание санитара Митроши.

– Терпи, терпи, сердешный, тебе надобно холстину поменять, вон она у тебя уже как с раной ссыхается, всё промыть надо, обработать, как следует, а как ты хотел! Терпи!

Вверху, в самой середине свода, там, где сходились вместе боковые опорные жерди, зияло волоковое окно для выхода дыма от очага, что обогревал походное жилище. В это небольшое окошко сейчас светило солнышко, и был виден кусочек голубого неба.

Андрей попытался приподняться и застонал от ударившей в голову резкой боли. Он откинулся на ложе, а к нему уже спешила Елизавета с санитаром.

– Очнулся, очнулся Андрей Иванович! Митроша, беги за Митькой, зови его поскорее сюда.

И Лиза присела на корточки перед раненым.

– Сколько, сколько я так? – еле слышно, одними губами прошептал Сотник.

– Тише-тише, не шевелитесь и не разговаривайте, господин майор, – с напускной строгостью сказала главный лекарь, – Вы нас сами тому учили, чтобы только бы раненые свои силы не тратили, так что извольте правила соблюдать, а мы с Митей вам всё сами расскажем. Вы только тихо тут лежите.

Андрей чуть улыбнулся и согласно моргнул глазами.

Влетевший в юрту Митяй плюхнулся рядом с отцом и схватил его за руку:

– Ба-атя!

– Лежал ты так без памяти три дня бать. Мы, когда с Лизой тебя шили, девять ран на теле насчитали, не считая мелких царапин и рассечений. Больше всего у тебя левый бок пробит, там вообще три ребра рассечены, но вроде бы внутренности не задеты были. Левая рука тоже рассечена, правое бедро хорошо эдак взрезано и так ран ещё несколько поменьше было. Весь доспех, когда его с тебя снимали, изрядно покорёжен был. Если бы не был он таким хорошим… – и Митяй тяжело вздохнул.

– Самое главное, Андрей Иванович, вы много крови потеряли, – продолжила рассказ Елизавета, – Силы-то в вас ужасть сколько, другой бы давно на вашем месте от такого бы помер. Однако же, и ослабли вы тоже весьма. Теперь же, как вы и сами нас учили, вам долгий покой будет нужен и лечение крепкое. Третий год с такими ранами как-никак дело имеем, опыт то уже есть, слава Богу. Так, что вы не сомневайтесь, господин майор, вылечим, – и Елизавета улыбнулась.

– Думаю с месяц нам придётся здесь побыть, а там уж потихоньку и к себе тронемся.

– Всё, всё, а теперь попейте отвара целебного, вам питьё сейчас обильное нужно, и спите. Сон, он первое лекарство при ранениях, – важно заявила Лиза и выпроводила Митяя за дверной полог.

Через седмицу Сотник настоял, чтобы к нему допустили его командиров.

– Уже можно Лиза, поверь. Я себя лучше чувствую, – прошептал он слабым голосом и постарался нахмурить брови.

– Вы тут, Андрей Иванович, не командуйте у меня. Я тут Лекарь и я главная, а вы у меня раненый, – сварливым голосом заявила комбригу Елизавета.

– Лизонька, пара часов в день хотя бы, я тихонько лежать буду, обещаю, – прошептал командир.

– Ладно, один час и не больше трёх посетителей, и только слушайте их, не разговаривайте, – всё-таки смилостивилась Лиза.

В середине марта только прибыла бригада в свою усадьбу, вернувшись из ледового похода. Сотник уже мог тихонько передвигаться по дому, опираясь на палку и разрабатывая понемногу своё побитое и порезанное тело. Март вьюжил поздней пургой, заметая дорожки крепости, опять же доблестно расчищаемые трудолюбивыми курсантами. Печка грела бока ворчливому деду Кузьме, что вечно что-то мастерил на своём небольшом верстачке в углу. Ладушка стряпала многослойные пироги с разной начинкой да пекла шанежки из козьего творога, рубленого яйца, сметаны, а иногда и из с гороховой или пшённой каши. Семилетний Ванятка сновал туда-сюда по избе с игрушечным мечом и верхом на Андреевской клюшке-лошадке. Или же донимал всех своими вопросами отчего, куда, зачем и почему. А за всем этим с печи снисходительно наблюдал разжиревшей на хозяйских харчах кот Васька. Короче говоря, все были как обычно при деле.

По выходным из школы приходил с ночевкой Митяй, и всё оживало и начинало укорено крутиться в доме.

Дед с Митей пытались приделать какую-то штукенцию к тому механизму, что никак не поддавался Кузьмичу, а от Сотника в этом хитром деле было толку, как от козла молока, как фигурально выражался старый оружейник. Ванька вместо клюки теперь катался на широкой спине брата курсанта. Ладушка была вообще самая счастливая, воркуя со своим парнем о чём-то личном в уголке за печкой. Сотнику было тоже весело. Было о чём поговорить со сведущим в военном деле человеке, да ещё и при погонах. Васька же опять как, впрочем, и всегда важничал, греясь на печи и оживал лишь только тогда, когда ему предлагали угощение.

В конце марта/начале апреля на улице начал дружно таять снег, и вскрылись ото льда ближайшие реки Ямница да Дубница. Весна дружно забирала свои права у седой старухи зимы. И с приходом этой красавицы, казалось, всё вокруг оживало.

Снова потянулись на север многочисленные стаи птиц, возвращавшиеся домой с далёких югов. На озёрах, болотах, речках и в бобровых заводях многочисленных Валдайских ручьёв гоготало, пищало и крякало беспокойное пернатое племя. На берёзах начали набухать почки, а мальчишки собирали с её взрезов в те глиняные горшки, что стащили у мамок, холодный и сладкий прозрачный берёзовый сок.

Вновь, как и полгода назад, сидели в королевском дворце Уппсалы члены высокого Регентского Совета, куда входили представители основных шведских кланов и обсуждали текущее положение дел. Король Швеции Эрик XI Шепелявый, по большому счёту, молчал, вслушиваясь в то, что происходит сейчас в зале, и лишь изредка высказывался по основным и главным вопросам. Ему опять нездоровилось. Короля мучили постоянные головные боли, усиливающиеся, как правило, к непогоде. С Балтики же только с утра подошёл проливной дождь, и небо словно разверзлось над столицей скандинавского королевства.

Вёл совет его председатель Кнут Хольмгерссон, и, разобрав все второстепенные вопросы, участники наконец-то перешли к главному. Ситуация была весьма непростая. Тот план, который был разработан ранее королём и его самыми близкими доверенными лицами об организации большой коалиции для всеобщего давления на Русь с запада и об отделения её территорий с использованием всех сил в регионе был ими ранее откинут. Местная знать, вышедшая из шведского дворянского сословия, а особенно её главные представители, отнеслись весьма прохладно к тому, чтобы тот затевающийся крестовый поход, который уже успели благословить Папы Гонорий III с Григорем IX состоялся бы в том виде, как он и был изначально задуман. Делиться с немцами, англичанами, датчанами или же французами тем, что лежит совсем рядом и под боком, конечно же, никому не хотелось. Казалось бы, протяни руку и возьми под себя этих диких финнов, а затем забирай под себя богатые новгородские земли. Поэтому всем сторонним желающим шведы «вежливо» отказали, указав им в сторону Константинополя и Иерусалима, и взялись за хлопотное дело сами. Как это обычно и бывает, тогда, когда ломается хорошо продуманный и подготовленный план, а взамен ему запускается тот, что был «сляпан на коленке», в финских землях, которые должны были послужить трамплином для броска на восток, что-то неожиданно пошло не так. Хотя нет, не верно. В финских землях за последние полгода всё пошло не так как рассчитывали в Уппсале!

Первый пробный набег на южный карельский род двух финских вождей с дружинами и с полусотней шведских отборных воинов был, скорее, разведывательной вылазкой. И он показал, что на востоке их явно не ждали. Карелы к нашествию врага были не готовы и воевать против подготовленного к схватке противника не могли. Смущало, конечно, то, что командующий шведским отрядом ярл Ральф потерял половину своих отлично подготовленных бойцов. Но он сумел убедить всех, что шведы проявили себя в походе доблестными воинами, буквально в одиночку разгромив огромную карельскую рать. Пятьдесят шведов против трёх сотен, это, безусловно, впечатляло! На резонный вопрос, что же в этом случае делали в набеге их союзные финны, последовал понравившийся всем ответ – Финны получили хороший урок и убедились лично в могуществе шведского королевства, которое может легко покорить одними своими воинами любые окрестные народы. Поэтому они поняли, что им лучше быть нашими верными союзниками и смотреть на шведских воинов в восхищении, ожидая от них приказ.

Ральф получил высокую награду и три с половиной сотни отборных воинов под своё командование к тем своим, что у него уже и так имелись. Ему надлежало подготовиться самому и подготовить союзные финские племена к той войне, которую теперь уже планировалось развязать ближайшим летом.

Зимний поход русского новгородского князя, прошедшего по льду Балтики в Тавастию, обернулся для всех этих планов настоящей катастрофой. Им были разбиты основные воинские силы финнов, сожжены почти все их родовые становища, были уничтожены или вывезены на восток многочисленные, подготовленные для будущей войны, припасы.

Отряд ярла был наголову разгромлен, а сам он буквально каким-то чудом уцелел, скрывшись в лесах с небольшой горсткой своих людей. Карелы, сблизившись с русскими, приняли православие и стали подданными Великого Новгорода.

Всё, что готовили шведы ранее, теперь разом пошло прахом. Чуть-чуть подсластила эту чёрную новость весть о том, что в жестоком бою со всей дружиной князя был убит его близкий друг, знаменитый воевода барон Андреас Любекский, чему свидетельствовал доставленный из битвы его личный меч. Радовало так же то, что русские понесли жестокие потери, и теперь им нужно было много времени, чтобы от них оправиться.

И всё-таки все планы шведов рухнули с этим Ледовым походом русских, и теперь нужно было хорошо подумать, что делать дальше, и кто во всём этом виноват!

– А я предупреждал вас не лезть пока в Карелию и не связываться с Русью! – глухо, сквозь зубы выговорил Эрик, – Куда нам было спешить и лезть вперёд в одиночку? Шла подготовка к большому крестовому походу на восток, уже, кстати, благословенному католической церковью. Собирались большие силы и средства, заключались союзы, обучались войне с русскими племенные финские дружины, которые отдали бы сполна свою кровь в предстоящей войне, сохранив тем самым жизни наших подданных. А что теперь прикажите делать, когда вот это всё рухнуло из-за тщеславной прихоти некоторых недальновидных господ? – и король хмуро обвёл сидящих в зале.

Кнут Хольмгерссон прекрасно понял, против кого, в первую очередь, направлен этот выпад монарха. И если теперь срочно не предпринять никаких действий, для него эти ошибки в Тавастии могут кончиться весьма и весьма плачевно. Кресло под главой королевского регентского совета буквально зашаталось.

– Позвольте, Ваше Величество! – возвысил он голос, воспользовавшись паузой в речи монарха, – Вы кого-то ещё и обвиняете в своих же личных ошибках и просчётах? Вы, который как мог сдерживал всех от решительных действий против нашего общего врага! Вы, который не прекращал торговлю с Русью, завязав её почти на треть от всего нашего оборота! Вы, который содействовал тому, чтобы русские купцы наводнили наши рынки и чувствовали себя вольготно не только в этом свободолюбивом Готланде, но даже и у нас под самым боком! Вы, который не давал большие королевские воинские силы для контроля Тавастии и который требовал опираться там больше на волю местных вождей! А не всё ли это, ваше Величество, и послужило тому, что до этого русского Ярослава дошли слухи о нашем готовящемся вторжении, и он нас попросту опередил, ударив через замёрзший залив заблаговременно? Нет, что Вы, как я могу обвинять Вас в измене интересам королевства!? Конечно, это, скорее всего, Ваши личные просчёты и недальновидность, приведшие в итоге к гибели наших трёх сотен отборных воинов в финских лесах. Всё это так, однако, есть ещё то, что добавляет в наши души сомнения. Это личные дела в Вашей семье! Да-да, Ваше Величество, именно в королевской семье. Позвольте спросить Вас при всех присутствующих здесь на этом Высшем Совете, а где сейчас находится Ваша родная сестра Марта, что с ней, и как себя чувствует после того путешествия, которое она совершила этим летом в германские земли?

«Это был последний гвоздь в крышку гроба над моим троном. Теперь он может делать со мной всё, что пожелает. И мне нужно отвечать» – отчётливо понял Эрик.

– Моя сестра Марта находится в замке города Сёдертелье, – бесцветным голосом тихо ответил на заданный вопрос король.

– Вы не ответили на весь вопрос, Ваше величество! – решительно глядя в глаза королю, продолжил давить на него Кнут.

– Я полагаю, что это личные дела, и они не стоят того, чтобы их выносить на обсуждении прилюдно! – лихорадочно затряс головой болезненный Эрик.

– Позвольте напомнить Вашему Величеству, что всё то, что происходит в семье монарха, напрямую касается и его подданных, а уж тем более Высшего Регентского совета королевства! – заявил регент, и в зале понёсся приглушённый шепот от присутствующих.

– Хорошо, – промолвил Эрик, – Моя сестра недавно родила мальчика и сейчас они находится под особым контролем в крепости города Сёдертелье. Вы наверное это хотели от меня услышать? – и он обвёл взглядом всех присутствующих, – Она отлучена от всех дел семьи. И никакого влияния на дела королевства не имеет! Больше мне пока добавить нечего!

– Ну что же, – встал со своего места Кнут Хольмгерссон, – Всё это очень печально, ведь это касается высшей власти королевства, которая не может быть ничем запятнанной. В этом же случае с герцогиней, как вы видите, всё совсем не просто, ведь она, извините, судя по всему, – и регент совета прокашлялся в кулак, – Родила ребёнка от этого самого русского барона Андреаса, который, будучи лучшим другом русского князя Ярослава, как раз-то и участвовал в уничтожении нашего отряда в лесах Тавастии. Не находите ли, уважаемые присутствующие, что здесь слишком уж много совпадений? – и Кнут с торжествующим видом обвёл всех в зале.

Надо сказать, что присутствующие были впечатлены! А он наконец-то добился своего, ведь теперь Кнуту ничего не составляло добить поверженного монарха и взять эту вожделенную власть в руки. Но он пока не будет спешить. Нет. А зачем? Когда можно всем этим ещё долго наслаждаться? Да и не все конкуренты и претенденты на престол им пока ещё устранены. Пусть пока слабый Эрик сидит на этом своём разваливающемся троне и шагу не смеет шагнуть без разрешения своего регента.

– Всему своё время, всему своё время, – кивнул, улыбаясь своим мыслям, Кнут, – Я полагаю всё же, господа, что король не замешан в измене, – сладким голосом начал он вещать на весь зал. Все мы знаем о его трудностях со здоровьем и о всех тех заботах, которые гнетут нашего уважаемого монарха. Полагаю, что в этом случае нам просто нужно ему помочь, взять на себя весь груз забот и тяготы управления королевством. Вы ведь согласны, господа?

И в зале послышался хор одобрительных выкриков.

– По нашим планам полагаю, что действовать на востоке нужно решительно и скоро, не откладывая всё в долгий ящик. Враг, пройдя огнём и мечом по землям Тавастии, никак не ожидает от нас сейчас нападения, полагая, что нам нужны годы, чтобы восстановиться. Вот на этом мы с вами и сыграем. У племён суми и еми осталось ещё более восьми сотен обученной бою дружины, если мы потребуем, то найдут они и пару тысяч своих охотников, нечего им спать на шкурах в своих котах. Отправим с ними сотен пять или шесть своих воинов, всего этого вполне хватит, чтобы уничтожить южные карельские рода и спалить дотла русскую Ладогу. Оставим там выжженную пустыню, а потом, загнав русских подальше на юг, запрём им доступ на Балтику. В поход пойдём водой через восточный залив и Неву речными судами, так нам будет и быстрее, и добычу мы потом легче сможем вывезти, – и поймал одобрительные взгляды знати, – Во главе войска предлагаю поставить Ярла Адольфуса. Вы знаете, что его имя означает «благородный волк», вот такой предводитель нам там и нужен!

И с места поднялся высокий мужчина с узким и хищным лицом.

– Для похода потребуется большое количество судов, найдите их, ярл! Займите у тех же готландцев, пообещаете им к осени хорошую долю с добычи. Да, и всё это нужно держать в самой строжайшей тайне, чтобы не получилось так, как от этой зимой. Русским торговлю в королевстве запретить! Изъять все товары у новгородских купцов в пользу государства, а самих их нужно немедленно бросить в подземелье. Да, именно в подземелье, да хотя бы в той же крепости Сёдертелье, где, как нам поведал король, содержится его неблагоразумная сестра. Охрану крепости нужно усилить, а начальником туда, думаю, будет правильнее поставить надёжного человека. А кто может быть надёжен, господа, как не тот, кто сам лично пострадал от врага и повязал себя против него кровью его же лучшего военачальника. И я сейчас говорю о ярле Ральфе и о том, из чей холодной руки он вырвал этот меч, – и Кнут, громко зазвенев железом, бросил на стол регентского совета красивый меч, в оглавлении которого алел большой камень.

– Теперь мы можем быть совершенно уверены в том, что в Сёдертелье всё будет под надёжным контролем. И для убедительности ярлу коменданту будет отдан этот меч русского барона, чтобы он даже не на миг не сомневался в том, когда и ему вдруг придётся пролить кровь врага королевства, будь этот враг даже женщиной или младенцем, – и, обнажив в хищном оскале лицо, Кнут посмотрел с прищуром на Эрика Шепелявого, номинально, пока ещё носящего титул короля Швеции.

По всей Швеции прокатилась волна террора над всеми теми, кто был связан с новгородцами торговыми или с их личными делами. Самих русских, неважно, взрослые ли то были, женщины или же дети, гнали под конвоем в крепость Сёдертелье. А уже в самой крепости запихивали в узкие, тёмные и сырые подземелья. Один только Готланд, славящийся своей самостоятельностью в делах, не позволил разрушить русский двор и отдать в руки королевского правосудия своих дальних торговых товарищей.

«Войны приходят и уходят, а хорошие отношения и торг со своим торговым партнёром стоят гораздо выше, чем посулы из Уппсалы!» – решили на общем тинге гуты. Но собрать в дальний поход суда, которые могли бы пройти по реке и по морю, всё же не отказали. Уж больно большой куш причитался за их аренду и за перевозку на них войск. И уже в начале июня потянулись в сторону восточного побережья Швеции эти суда под погрузку.

Марта, проживая в каменной цитадели крепости Сёдертелье, была озабочено сейчас лишь тем, как защитить своего ребёнка и сделать все, чтобы он рос крепким и здоровым. А это было в её условиях весьма непросто. Все служанки, с которыми она прибыла в крепость и которые ей помогали, были заменены на чужих и не знакомых ей. Они молча подавали ей скудную пищу и пристально наблюдали за всем, что делала молодая мать, выступая скорее в роли надзирателей, чем прислуги. С вежливым и холодным молчанием, не оставляя её одну, находились они с ней рядом, и это было нестерпимо тяжело. Но Марта сдерживалась, несмотря на накатывающие приступы отчаянья. Ей нужно было думать о ребёнке, не дай Бог, у неё самой пропадёт молоко, никто ведь тогда даже пальцем не пошевельнет, чтобы найти малышу кормилицу. Одна только молодая девушка служанка смотрела на герцогиню без того традиционного льда, который сквозил во взглядах всех остальных. Особенно тёплым её взгляд становился, когда мать кормила или пеленала малыша, а недавно она принесла спрятанный козий сыр и быстро сунула его Марте, тут же выйдя в другую комнату. Теперь каждый день герцогиня получала тайные подношения от своей служанки: кусок окорока, горбушку хлеба, сыр. Зачастую было видно, что это объедки с какого-то господнего стола, но какая может быть великосветская гордость или брезгливость, когда ребёнку нужно было хорошее молоко.

Новый комендант крепости рыжебородый ярл Ральф со свежим лиловым шрамом через всю щёку, что прибыл недавно на замену старому Грегеру, стоял в дверях комнаты герцогини и вызывающе скалился.

– Рад представится Вам, герцогиня! – и он сделал лёгкий полупоклон, – Ваш старый комендант Грегер был слишком стар и мягок для исполнения своих обязанностей. Поэтому отныне, решением Высшего Регентского совета королевства, комендантом крепости назначен я, ярл Ральф, – и он довольно улыбнулся, – В эту крепость начинают сгонять всё то русское быдло, что уже успело пустить корни в нашем королевстве. Сюда же отправят и всех сочувствующих им. И смею Вас уверить, легко в наших «гостеприимных» подземельях им точно не будет. Вы не удивлены, герцогиня, почему я Вам сейчас это рассказываю? – и он с усмешкой уставился на Марту.

Герцогиня прижала к себе малыша и, сохраняя достоинство, встала с лавки.

– Нет, комендант. И поверьте, у меня нет ни малейшего желания отгадывать ваши загадки и играть в эту вашу игру. Потрудитесь хотя бы вести себя прилично в присутствии женщины, если в вас осталась ещё хоть капля благородного достоинства, ярл!

– О-о-о, – протянул Ральф, – Мне рассказывали, что вы, Ваше Высочество, весьма остры на язык. Однако, сейчас это может вполне обернуться против вас же. Мне пока не приказывали пролить вашу кровь, но ведь я могу вообще приказать урезать питание или даже и вовсе не давать его вам. Сколько тогда продержитесь вы лично и этот ваш, – и он кивнул на сопящего в сладком сне младенца, – И даже не думайте смягчить моё сердце, герцогиня! Я сделаю всё, абсолютно все, когда получу соответствующий приказ. А вот это, чтобы вы даже не сомневались в моих словах! – и он достал из ножен такой знакомый Марте меч, – Узнаёте его?

Всё помутилось перед глазами у женщины:

– Откуда он у вас?

– Вижу, узнали! – прорычал рыжебородый, – Да, это меч его, этого вашего русского барона! Именно им он мне и рассёк лицо и убил ещё с десяток подданных королевства. Но теперь-то меч там, где он и должен быть, он в руках у настоящего воина, а не того, кто сейчас гниёт в земле. Да, я лично вырвал его из рук вашего Андреаса, когда его изрубили на моих же глазах.

И ярл торжествующе захохотал.

У Марты всё поплыло перед глазами, и она рухнула на пол. Бросившаяся к ней служанка только успела перехватить младенца, и он отчаянно громко завопил, резко проснувшись.

– Заткните уже ему глотку! – прорычал Ральф, – Иначе я сам лично придушу его! Его жизнь здесь совсем ничего не стоит в отличии от герцогини! И приведите её чувство. Ей ещё не пришло время умирать! Начинайте давать ей уже пищу, чтобы не уморить совсем с голоду. Она должна дожить до того времени, когда я отрублю ей голову прилюдно на площади, при всём скоплении народа, ещё и вот этим вот самым мечом!

И, громко хлопнув дубовой дверью, новый комендант пошёл проверять свои подземные казематы.

Вот уже третий день в крепость прибывали колонны избитых и раздетых русских, оказавшихся по злому року в королевстве.

Ладейный караван из семи судов, пройдя реками Полометь, Пола, Ильмень озеро и Волхов, наконец-то приблизился к Ладоге. Древний город, помнящий своих первых поселенцев из славян, финских народов, скандинавов и варягов, а так же дружины былинного Рюрика, Вещего Олега и Ярослава Мудрого, открывался взгляду Андреевцев высокой каменной крепостью, куполами многочисленных церквей, большими деревянными посадами и огромной пристанью со всеми её постройками. Этот город был стратегически важным местом для Батюшки Великого Новгорода и для всей северной Руси. Именно в Ладоге была та единственная гавань, где могли полноценно швартоваться и останавливаться для разгрузки большие морские суда, не способные пройти к Новгороду через пороги Волхова.

С Ладоги же вечевая республика контролировала все те земли, которые лежали за одноимённым озером, по своей огромности называемым морем.

Была она ремесленным центром и одновременно же была и крепостью, преграждающей путь к столице и к сердцу северной Руси.

Оттого-то и держали в городе приличный гарнизон из четырёх сотен воинов. Да и сами горожане были людьми боевитыми, умевшими держать в руках как топор или кузнечный молот, так и меч с боевым копьём или секирой.

– Выгружайте какие нужно припасы и отдыхайте, ребята, – распорядился Варун и отправился ко двору ладожского посадника Павла, к кому у него имелась сопроводительная грамота. Нужно было налаживать отношения с будущими соседями. Как знать, может быть, придётся им вместе в этой стороне оборону от иноземного врага держать.

Городским посадником Павлом Степановичем оказался осанистый крупный мужчина с густой чёрной бородой, большим приплюснутым носом на широком лице и кустистыми бровями. Перво-наперво он предложил Варуну откушать и внимательно наблюдал, как тот уплетает тройную уху, пшеничную кашу и растягаи, запивая всё это резким ржаным квасом. Огладил в самом конце трапезы гостя бороду и довольно провозгласил:

– Однако, горазд ты поесть, служилый. Если так же и воюешь, как за столом ложкой мечешь, то не завидую я тогда врагу твоему!

– Это да-а, – согласился, ухмыляясь, Варун, – Поесть и подраться мы очень любим! Что это, что другое дело весьма важным будет и особливого душевного подхода к себе требует.

После трапезы посадник вскрыл поданный ему свиток и медленно зачитал послание, переданное ему из Великого Новгорода.

– Хм, даже так, – крякнул он в бороду, – «Всеможное вспоможение, какое только истребовано, будет». Ну, требовать-то у нас горазды все в стольном граде!

– Да ладно, Павел Степанович, ну что ты прям в обиды сразу бросаешься? Никто что-либо требовать у тебя не станет. Что у нас, с совестью плохо или же креста на нас нет? – успокоил посадника Варун, – Токма ежели с просьбой какой сердешной обратимся, конечно, без ущерба для Ладоги, ну или совета мудрого от вас попросим. Мы ведь люди новые в этих краях, а вы-то пять сотен лет на этих берегах стоите, и весь этот край издревле от врага оберегаете. Стало быть, теперь мы вместе будем одно дело делать, что уж нам тут между собою чего делить или же обиды друг другу строить.

– Ну, это другое дело, – улыбнулся посадник, – По-добрососедски, значит?

– По-добрососедски, – подтвердил Варун, – Сам же знаешь, Степанович, хороший сосед, он иной раз и получше родича будет. Хороший ведь сосед, если что, и словом, и делом другому поможет, а коли пожар рядом приключится или там вдруг тать лихой на одного наскочит, так они вместе и избы водою отольют, и татей дружно на вилы поднимут. Потому что что? – вопросил собеседника Фотич, – Потому что это обчество, во-о! – и он поднял указательный палец кверху.

– Добро! – соглашаясь крякнул Павел, – А что, опять, полагаешь, нам татей нужно ждать к себе, соседушка, на эту нашу многострадальную землю? Чай хорошо с князюшкой вы этой зимой тосупостата в походе повыбили, неужто думаешь, опять сюда сунется?

– Да как тебе сказать, Павел Степанович, – нахмурился Варун, – Повоевали-то ворога мы крепко, конечно. Всю воинскую рать почти у воевод суми и еми повыбили. Полон карельский освободили весь, можно сказать, породнились с союзниками в том бою и походе. Однако, за финнами шведы аки волки лютые свои клыки скалят, и всё на наши земли за их спинами зарятся. По мнению высокого начальства, – и разведчик кивнул наверх, – От своих планов они никак не откажутся. Залижут раны и через пару-тройку лет снова к нам на восток сунутся. Вот для этого-то и отстраиваем мы крепость у Невы и усиливаем своей воинской ратью весь этот край. Ладно, лесной народ из финских лесов выйдет, ну пожжёт он посады у вас, поозорует в округе и снова к себе в чащобы откатиться. А коли шведы, большой силой нагрянут, то что? Тут уже просто посадами не отделаешься, эти и на крепость по всем осадным правилам полезут, и истреблять всех под корень тогда уже точно станут.

– Хм, просто поса-ады, говоришь! – протянул неодобрительно Павел, – Да в этих посадах, почитай, тысяча душ людских живёт, и даже более того. В них и скотина, и утварь хозяйская, и зерно для сева или пропитания семей. Для простого человека посад-то – это почти всё. Лиши ты его имущества, и он гол как сокол окажется. Хорошо тебе вот так говорить, у тебя как у воина всего имущества-то вон – копьё да меч на поясе. Сгорит крыша над головой, всё равно найдется, кто тебя на постой возьмёт. А у простого люда такого нет, им всё горбом своим поднимать приходится.

– Хорошо-хорошо, – поднял примирительно руки вверх Варун, – Неудачно сказал я, каюсь, грешен. Ну, вот и будем стараться, Павел Степанович, чтобы не допустить бы врага к вашим посадам. Для того-то и встанет наша крепость как орешек крепкий на острове, который не разгрызть бы врагу, свои зубы об него не обломав. Ну а уж вы-то нам в этом деле, глядишь, и поможете, а, Степанович?

– Эх, и мастак ты говорить, Варун Фотич, – рассмеялся посадник, – Добро, поможем мы вам конечно! Что нужно будет прямо сейчас, говори?

– Дык, прямо так сразу-то я и не скажу, – развёл руками разведчик, – Сам вот еду приглядеться на месте и всю округу там самолично хочу прощупать. Со мной в ладьях и крепостники-розмыслы, и плотницкая артель плывёт. Вот они-то потом и подскажут, что на том месте нужно будет. Знаю точно, что побольше работного люда на строительство нам надобно. Там и сейчас над возведеньем крепости уже плотники трудятся. Да вот ещё и мы с подмогой подойдём, а там, глядишь, и вы работников пришлёте. Вот и быстрее тогда дело пойдёт. А мы серебром, как и положено, по ряду платить всем будем. Чай не обидим никого, Андреевских в скупости ещё никто не винил!

– Ну что же, – согласно кивнул посадник, – Так тому и быть. Крикнем на торговой площади охотников для строительных работ. Вам чай там всякие умельцы нужны будут: плотники, столяры, землекопы и каменотёсы, кузнецы да сваебойцы тоже потребуются. Я и сам к вам через пару седмиц наведаюсь, уж не откажете в канопке кваса то?

– Во-о! – поднял вверх указательный палец Варун, – Ещё стряпух нам добрых надобно, дабы горячую пищу для работников варить и квас со сбитнем ставить годный.

Павел Степанович на то только покачал головой, и мужики дружно рассмеялись.

Ладейный караван подходил к небольшой пристане, выстроенной на южной стороне острова Орешек, названный так за обильно росший на нём лесной орех-лещину. Небольшой этот островок был, где-то всего лишь на десять сотен шагов в длину и около семи в ширину и был расположен в очень удобном месте. Стоял он при выходе реки Нева из огромного как море Ладожского озера так, что буквально разделял собой эту большую реку на два её рукава практически посредине. Общая ширина Невы в версту, при возведении доброй крепости на Орешке и установке на ней скорпионов-стреломётов или, скажем, тех же камнемётных онагров, вполне могла себе бы простреливать оба её рукава. И то, и другое сейчас подходило к Орешку вместе с речным караваном.

– Ура-а! – кричали, стоя на крепостных бревенчатых срубах, Андреевские пластуны и строители!

– Ура! – отвечали им с подходящих судов.

– Ну, наконец-то! – обнялся Варун со своим заместителем и командиром большой пластунской сотни Севастьяном, спрыгнув на свеже выстроенную пристань, – Заждались нас тут уже чай?

– Есть такое, командир, – улыбался ему сотник, – Думал, когда же наши помощнички сюда пожалуют да у нас тут все топоры отнимут! А то мы не хуже плотников уже ими махать научились, да ещё сваи забивать и земляные работы вести, в общем, много чего при нужде тут освоили.

– Ничего-о, пригодится, когда свою усадьбу ладить будешь, господин подпоручик, – ударив по плечу Севу, подначил его Варун, – Ладно, сейчас нам тут всё покажите да научите топором махать, а там и мы вас уже сменим, – и, увидев, как задохнулся от возмущения пластун, воскликнул, – Шучу я, шучу! В достатке у нас работников, чтобы ещё пластунов на стройке занимать. Вон один Вторак чего стоит со своей артелью, а с нами ещё и Ильюша со своими розмыслами пожаловал. Вскоре и вовсе работники с Ладоги подгребать начнут, чтобы своё будущее серебро тут отрабатывать. Так что не боись, Севастьян, отдохнёте малясь и начнёте уже своим делом пластунским заниматься. Нужно будет оба берега реки как следует на пару дней пути в глубь прочесать да накрепко запереть этот проход в Ладогу. Так что, воинское дело начинается у твоих ребят, Севастьян, так ты всем и передай.

– С удовольствием, командир, сделаем, – улыбнулся сотник и повёл начальство осматривать то, что уже было ими здесь сработано.

Размах проделанных работ Варуна впечатлил. На естественной возвышенности западной части острова высился уже на высоту роста трёх взрослых мужиков мощный сруб крепостных стен. Не были они, конечно, ещё зачищены, как подобает, и не обработаны пока что известняковым раствором. Основа стены, уходящая вглубь, не была ещё вся засыпана и утрамбована навезённой для этого землёй с глиной, камнем да песком. Верх стены зиял незакрытыми провалами переходов, паутиной мостков из жердей, недостроенными башнями и стрелковыми площадками. Но всё равно работа была проделана гигантская, и главный разведчик глядел на работающих воинов и плотников с уважением. Потрудились Андреевцы и наёмные артели с ранней весны тут изрядно!

Со следующего дня работа на стройке закипела с новой силой. Прибывшие включились в неё с охотой дорвавшегося до знакомого и любимого дела человека, истосковавшегося по знакомому делу за своё долгое плаванье. А ещё через пару дней пришли три больших струга с плотниками и землекопами из Ладоги наниматься на стройку для долгого ряда. Пошло дело!

Вторак вот уже год был старшиной своей плотницкой артели. Десять человек с ним прибыли в эту дальнюю крепость. Неспроста их выбрал из пяти таких же десятков главный деревянный зодчий усадьбы Лука Тесло. Не было тут кумовства или какой нечестности. Артель Вторуши по праву считалась самой крепкой в плотницкой работе. Да и старшина её не был уже тем увальнем и простачком, пришедшим с Лукой четыре года назад в работу к Сотнику. Побывал он в бою уже не единожды, кровь пролил, и медали за Храбрость первой и Доблестный труд второй степени заработал по праву. Во многих постройках усадьбы и поместья была приложена его крепкая рука. Особенно удавалась ему работа по возведению больших и основательных сооружений типа крепостных стен, башен или литейных, механических цехов, там, где нужна была сильная рука и гибкий ум зодчего. Попробуй только не рассчитай так как надо угол схождения башен или основу для фундамента у высокой и тяжеленной несущей стены. Рухнет такое сооружение, а с ней и вся слава артельного старшины. Никогда ему больше не оправиться от такого позора. Так и будет бегать до скончания века в вечных подмастерьях. Вот и старался Вторуша везде поспеть и всё дело охватить своим вниманием и пытливым острым разумом. Во всех концах крепости был слышен его сварливый голос, а порой даже и незлобивые затрещины раздавались нерадивым. И слышались Варуну в том голосе знакомые нотки Луки Тесло, даже характерное кхеканье проскакивало порой.

Ну что сказать, повзрослел, заматерел паря. С близнецом братом Первушей шло у них давнее негласное соревнование. Женились они почти одновременно и, что характерно, обеих их жён звали Машеньками. Детки народились опять же почти в один месяц. Только вот у Первуши двойняшки девочки, а у Вторачка первенцем пацан родился – наследник! Жили в достатке братья, грех было жаловаться. Да и вся первая артель плотников, что начинала когда-то усадьбу строить, вверх пошла. У всех были свои семьи да избы. Даже Лука Тесло смог тётку Фёклу в оборот взять, всё ему не бобылём по жизни скакать. Один лишь Ослопя, дубинушка стоеросовая, всё не думал о том, чтобы своё гнездо свить. Вроде и девки порой заглядывались на здоровенного и добродушного работягу, а тот всё хлопал своими круглыми в опушке пшеничных ресниц глазами да улыбался во весь широкий рот и не думал даже поддаваться на женскую красоту и очарование. Так и жил в большом холостяцком доме со всеми мастеровыми и трудился в артели друга Второчка.

– А я тебе говорю, площадку шире делай тут и укрепляй её тройными перемычками! Ещё и балки поверх пропусти! – слышался сварливый крик Второка от тыловой стены, обращённой вглубь острова.

– Да куды ж ещё-то её укреплять? Чай и так в три раза больше опоры поставили здесь! – перечил ему визгливым тоном Хотен, новгородский артельный старшина из тех, кто зачинал крепость строить.

– А я тебе говорю, что больше опоры тут требуется! – настаивал на своём Вторак, – Ты же сам слышал, артельный, что старший из розмыслов тут площадку под дополнительный онагр задумал, а у тебя-то эта стена только под стрелковые места задумывалась. Вот и приходиться переделывать всё здесь не из вредности моей поперечной, а токма дела ради. Сам вот посуди, какая отдача от сброса каменьев в этот пол ударит, не укрепим его как следует, так всю стену камнемёт нам порушит.

– Да конечно, у тебя всё вон не из вредности поперечной, а токма ради дела, – визжал в ответ Хотен, – А сам всю мою крепость уже вдоль и поперёк расхаял и чуть ли не с изнова заставил её потом перестраивать. Все пять угловых башен, видишь ли, ему не угодили! Стена-то хлипкая, без удобных бойниц и верховая площадка под парапет узкая. Детиниц внутренний, и тот даже не по нраву! Без смотровой башни он ему, как же! Что ещё удумаешь-то, Вторак?!

Почти сразу же по приезду новой артели начался среди работного начальства разлад. Хорошо работали новгородские плотники во главе с их старшим Хотеном, а всё же много изъян увидели в их трудах Андреевские, особенно же их старшие Вторак и старший розмыслового десятка Ильюша. Вот и шла тут постоянная ругачка, а дело от того только страдало.

Глядел Варун на всё это безобразие со стороны и терпел.

Можно было, конечно, поставить ему всех в жёсткие рамки, назначить самовластно руководителя работ и подавлять потом только лишь глухие ростки недовольства. Да только ведь всё старание и творческую жилку убьёшь тогда в этих работягах. Для зодчего же его строительство словно бы детище родное, вон, сколько пота тут уже пролито Хотенскими, а сколько их старшим самим бессонных ночей в думах тяжких проведено. Нехорошо так вот руки-то разом отшибать. Плюнет он и уйдёт в другое место, да ещё людей своих с собой заберёт, а это как-никак три десятка прекрасных работников строителей. Но и оставлять всё, как оно есть, тоже не следовало, всё-таки в каждом деле должен быть свой хозяин. Вон даже на кухне две хозяйки не уживались, всегда одна главная у плиты была, а тут тебе целое строительство крепости!

– Ты уж давай, Вторак, попробуй как-нибудь без большого разлада-то, – высказывал ему Фотич, – Понятно, что сейчас и Ладожские плотники на подмогу подходят, а всё же новгородцы, как ты тут не крути, добрые работники всёж были. Вон ведь, сколько тут всего отгрохали!

– Да я-то что, – махал пятернёй-лопатой Вторачок, – Годами я не вышел вон новгородцу, молод, мол, ещё, и жизни не видел, не признаёт он меня пока здесь, Фотич.

– Ну-ну, ахтаритета, как Сотник говаривал, мало, стало быть, у тебя. Поправим, это дело коли нужно, – усмехнулся Варун, – Ты же у нас старший боец запаса? И форму свою с оружием как комбриг и требовал, небось, сюда взять не забыл?

– Обижа-ате, Варун Фотич, – пробасил артельный в ответ, – Весь мой большой десяток, как и положено, с формой, с бронёй и оружием личным прибыл. Чай знали, что на границу новгородских земель идём.

– Ну, вот и ладно, – кивнул Варун, – Завтра же на утреннем воинском построении всем твоим быть в строю. У вас завтра день ратный. От строительных работ я вас всех освобождаю. Проверим, чему вы у нас в усадьбе на энтих самых ваших воинских сборах выучились!

– Гарнизон, равняйсь! Сми-ирно! Равнение на знамя! – и на высокую мачту флагштока, затрепетав на ветерке, поднялось знамя Андреевской бригады.

– Доложитесь по строевому раскладу, Степан Васильевич, – обратился комендант крепости Варун к прикомандированному к крепости заместителю Обережного эскадрона.

– Господин поручик, по общему списку у нас всего 388 воинов. Пластунская сотня: в строю девяносто один боец, двадцать два пластуна находятся на прочёсывание леса и в дозоре.

Строевая большая сотня: в строю сто тридцать три бойца, три десятка, общим числом в тридцать пять бойцов из них несут сторожевую службу на стенах крепости.

От десятка розмыслов: в строю десять, два бойца сейчас на стенах. Тыловой десяток: в строю два человека, девять состоят на гарнизонных работах.

От судовой рати и двух судовых команд общим числом из шестидесяти пяти воинов одна полная команда на ладье находится в дозоре, вторая команда из тридцати двух бойцов сейчас стоит в строю.

Руководство и знамённое звено: всё общим числом в восемь человек находится сейчас в строю в своём полном составе.

Ратный плотницкий десяток в одиннадцать человек стоит в ратном строю весь.

Итого в строю 287 воинов. Находится на службе 101 боец, – доложился заместитель коменданта.

– Здравствуйте, воины Андреевцы! – крикнул стоящим перед ним бойцам Варун!

– Здравья желаем, господин поручик! – рявкнул в ответ строй.

Стояли в строю одиннадцать плотников Второка, и сам он по форме с погонами и одной поперечной лычкой старшего бойца, с двумя медалями и полосками за ранения стоял впереди своих плотников, держа в одной руке большой шит, а в другой – копьё. Всё было всерьёз. И смотрели со стен строители из новгородских и ладожских строителей, замершие на время утреннего ратного построения, да мотали себе на ус. И совсем в оторопь вошли, когда после объявления о том, что день будет посвящен отработке крепостных штурмов и их отражения, вся вот эта вот трёх сотенная орава вдруг начала потом громко орать, махать своими копьями, карабкаться со свистом и гиканьем на стены по приставным лестницам и шестам и бить обороняющихся. А те с таким же искреннем азартом и восторгом отбивались от них и спихивали потом товарищей со стен.

– Вот остолбени сняголовые! (сумашедшие лихие головорезы-старорусский). Как бошки-то друг другу не порасшибают и шеи-то себе не свернут только? – качали в изумлении головами новгородские и ладожские плотники.

– Посторонись! – проревел, разметав строителей в стороны, Вторак и отдавил на бегу ногу Хотену. Случайно конечно.

Бах! И его огромная секира срубила верх учебного щита, у вылезшего на площадку Ослопи. Бабах! И ударил не меньших размеров топор в щит артельного Андреевцев, вот и пошла потеха! Только огромные щепки неслись во все стороны, осыпая ими стоявших.

– Бежим отсель! – рявкнул старший новгородец, и плотники понеслись по крепостным мосткам вниз, – Подальше от этих бешеных плотников-воинов. Ну их!

День, потраченный на воинскую тренировку, не прошёл даром.

– Понял, Варун Фотич, как важно нашу тыловую сторону-то укрепить? – наседал на коменданта старший из розмыслов Ильюша.

– Понятно, что с этого пятиконечника крепости с её западной, южной и северной стороны врагу сложно будет приступ вести. Тут ведь везде берега изрезанные, в камнях огромных, да ещё и берег сам к тому же возвышенный. Не пристать на судне нормально, не развернуться потом для атаки. А тут-то, вот здесь, на этой восточной стороне крепости, коли они с самого дальнего конца своих воинов высадят, разворачивай там ты хоть тысячную рать да забирай потом крепость. Показывал крепостные чертежи старший командир от розмыслов.

– Ну, что ты предлагаешь-то, скажи? Ты же в этом лучше меня разумеешь? – горестно глядел на Ильюху комендант.

– А вот потому-то я и отдал команду изменить план крепости и, если не вытянуть шестой угол в восточную сторону из тыловой стены, так хотя бы сделать посереди её большую площадку для ещё одного онагра. Да стрелковых мест вдвое к уже имеющимся там ещё нужно будет нам увеличить, – торжественно заявил, ставя точку в старом споре, розмысловый командир.

– Да убедил, убедил, голова, – согласился Варун – Да только где же ты ещё один такой онагр соберёшь-то теперь, это ещё когда он из поместья с попутным караваном к нам пожалует? Сам ведь говорил, два стреломёта в вытянутый западный угол встают, чтобы ими оба берега простреливать, от того и площадку овальную выстроили, чтобы под оба, значит. Два привезённых онагра на северной и южной стороне у нас встали. Или ты мне что-то не договаривал ещё? – и он с подозрением уставился на Илью.

– Хм, ну как сказать, – усмехнулся десятник, – Это своим личным почином мы с ребятами сладили кое-что в усадьбе, как только узнали, куда на службу пойдём. Да вот только не успели всё доделать на месте, там работы ещё на две седмицы с хвостиком будет. Эта штука, вроде как, и онагр, а только не для дальнего боя будет. Так, на шагов триста, ну четыреста – это как максимум. Зато из него можно будет бить каменными осколками с кулак или даже поболее того, накрывая большие площади перед стеной. Как бы мы специально такой ковш для этого-то и задумали. Вот, глядишь, и испытаем всё тут, – и он подмигнул весело Варуну.

– Вот говорил же я тебе, что не простой ты человече, Ильюшенька, – улыбнулся Варун, – Ковырни тебя, а там вон какой человек, со своими антиресами вырисовывается. А вообще, ты полностью прав, убедился я на этом последнем шутейном штурме. Очень слабая у нас тыловая островная часть крепости выходит. И ров там нужно копать, и вал добрый насыпать там, и ямы волчьи ладить, ещё и рогатками обставляться, иначе как по ровному столу за пять минут вражина наверху наших стен окажется? Делайте всё, что там нужно, укрепляйте восточный крепостной торец!

Ну и вторым плюсом учебного боя стало то, что в плотницком стане наконец-таки определился главный старшина.

– Господин Артельный Старшина, разрешите вот тут перемычку поставить, – было первое обращение следующего утрешнего дня, с каким его встретил новгородский Хотен.

– А ну его, с этими Андреевскими ссориться. Ещё башку отвернут как тому курёнку, и потом в Неву плавать спустят. Бешеные ведь они, что с них взять!

Родька с Ваней Изборским тихонько подкрадывались по зарослям лещины поближе к двум котам, стоявшим на небольшой лесной полянке. С другой её стороны ползли сейчас Лютень и Микко. Коты были накрыты по-летнему берестой, а возле одной из них на большом чурбачке сидел белый как лунь дедушка в длиннополой рубахе до пят и что-то там вязал костяной иглой-челноком и длинной нитью.

– Ну и долго ещё так сидеть будете в кустах? – неожиданно густым и властным голосом пророкотал дедуля в сторону Родьки, – Или тебе, старшой, особое приглашение на то требуется? И ты, карел, совсем что ли позабыл наши обычаи на русской службе? На старших тут таращишься как сыч из дупла!

– Прости, дедушко, – по-карельски, а потом и по-русски произнёс вставший с той стороны Микко, и затем глубоко, до самых пят, поклонился, коснувшись рукою травы.

– Хм, извини, отец, неудобно как то получилось, – встал со своей стороны Родька и, тоже глубоко поклонившись, передал обеими руками деду свой засопожный нож.

– Да все, выходите уже. Вижу, что вас четверо тут, сейчас кушать будете, – по-русски обратился он ко всем сразу, принимая дар пластуна, – Чай со вчерашнего вечера ничего во рту, кроме водицы и сухарей, не было. Оголодали, по лесам-то ползая. И, обернувшись к коте, крикнул что-то по-карельски.

Из неё тут же выбежала девушка лет пятнадцати и начала сразу же раздувать угли у сложенного из плоских камней очага.

– Ему дай, он лучше с огнём справится, – кивнул дедуля на мальца лет двенадцати, выглядывающего из соседней коты, – А ты, сорока, за водой лучше к ручью сходи.

– А можно я ей помогу? – подскочил к деревянному ведру пластун Микко.

– Хм, ну помоги, что уж тут, – усмехнулся, глядя с прищуром на парня, дедуля.

– Вот и не зря, видать, парни сюда зашли, особенно это тебя, Оутти, касается. А ты меня ещё в весеннее гадание спрашивала, когда да когда всё будет? Всему своё время, внучка, – и прикрикнул на зардевшуюся девушку, – Ну что встала, долго ещё воды ждать?

Через пару часов, покушав нехитрого угощения и испив горячего травяного настоя, пластуны засобирались в дорогу.

– Спасибо, дедушка Карьялонни за то, что попотчевал и приветил нас от души, за то, что отдых у своего очага дал, – поклонился старику Родька, – Дальше нам надо идти, ещё три дня окрестности проверять будем.

– На-ка подарочек тебе, вижу ж, что ты сам из лесовиков будешь, – протянул свёрток из бересты дед, – Бери-бери, глядишь, пригодится когда, – и, открыв бересту, старший десятка увидел прекрасной выделки финский нож.

– Спасибо, дедушко!

– Потом поблагодаришь, когда… кхм… – и он прокашлялся, – Когда сам сильно того захочешь, и этого сюда взять с собой не забудь, – и он кивнул на Микко, – Хороший парень он у тебя. Да и ты воин ладный. Насчёт предложения к крепости вашей сходить, извиняй, не могу я, ноги плохо уже держат. Внуков с правнуком к вам пошлю, они как раз сейчас дальний промысел ведут. Ну, там и сторгуетесь, поди, охотники и рыбаки из них хорошие, а тяжёлую работу, чтобы у вас делать, нужно много мяса с рыбой есть.

– Да, и сюда подойди-ка поближе ко мне, поближе говорю!

И, когда приблизился к нему вплотную Родька, потребовал:

– Наклонись к самым устам!

– Старшему передай от меня лично, что скоро много чужих и злых дюже из-за моря нужно будет ждать. До осени всё это случится уже.

И, отвечая на немой вопрос пластуна, сурово произнёс:

– Сорока на хвосте принесла, и достаточно тебе знать о том более! Ты же в большой дружбе с сороками, как я вижу, состоишь, да и твой старший про то хорошо знает.

Словно холодом отдало Родьку от этих слов, будто пришедших из далёких зимних лесов за озером Ямным.

– Ну, всё, всё, идите, давайте. Пора уже вам, – буркнул Карьялонни и взялся снова за вязание невода, – Ходят тут, ходят, прячутся по кустам, как будто я лес душою не вижу. Ну да ладно, добрые воины пришли, хоть и натоптали вокруг изрядно, – ворчал про себя седой дедушка.

– Сорока, говоришь, на хвосте весть принесла, и я о твоей дружбе с сороками знаю? – с интересом глядя на Родьку, произнёс Варун, – Экого занятного вы дедушку на этой полянке нашли. Шутки шутками, а на примету эту весть все же взять надо. Такие люди просто так ничего и никогда не говорят! Опять же, что-то странно уменьшилось движение судов через Неву, и не одной шведской ладьи за последние две седмицы мимо ведь не прошло. Да и Готландцев не видно стало в последнее время. Странно всё это, к чему бы так?

– Ну да иди уже, отдыхай, седмицу ведь по лесам пролазили. Сначала в баню всем, потом отъедаться и спать! Три дня вас никто здесь трогать не будет.

– Сорока, значит, весть принесла, хм, – нахмурился снова Варун, – Надо бы послать к устью Невы одну ладью дозором, пусть разнюхают, что там вообще в Вотском заливе делается.

Действительно, тот поток судов, что проходил всегда мимо Орешка, в последнее время сильно сократился и состоял он теперь только лишь в основном из судов с самых далёких германских земель. Проходили мимо острова с возводимой на ней крепостью когги, струги да ладьи, и таращились на всё происходящее их команды с несказанным интересом.

– Вона как руссы развернулись-то! Одним махом заперли Неву и Ладогу на замок, а ключик-то от того замка в Великом Новгороде лежит!

Как-то поутру с северной стороны, напротив острова на прибрежный песочек вышли трое охотников. В руках у самого старшего из них была ветка с листвой. Они положили перед собой неразделанную тушу оленя, рядом с ним пару тетеревов и молча сели рядом.

– Дед кланяться дарами велел. И повелел узнать у старшего русского, не нуждается ли он в хороших охотниках и рыболовах.

– С превеликим удовольствием вас найму, – улыбнулся карелам Варун, – Мясца да рыбы нам тут много бы нужно, и платить вам за то доброй ценой буду. И за этого оленя с тетерками сколько нужно, говорите, не стесняйтесь, робята?

– То подарок, сказал же я уже тебе, дядька, – протянул старший из карел мужичок лет так тридцати.

– Ну не обижайтесь тогда, простите старого, – улыбаясь, протянул комендант крепости.

– Это вы-то старый? – усмехнулся мужичок, – Я Ортьё, самый младший внук у нашего Карьялонни, а эти двое Оттуас и Тиуру и вовсе его правнуками будут. Да, и вот ещё что велел вам дед лично передать. Говорит, что вы это поймёте, – и он протянул одно целое и ещё одну половинку от пера сороки.

– Это липень (июль), – и он указал на то перо, что было целым, – Так нам дед сказал.

Вот и ещё добавилось одной загадки Варуну.

В конце июня пришёл в крепость караван из пяти судов от Ладоги. Вместе с посадником Павлом Степановичем прибыл и настоятель главного городского храма отец Онуфрий, который провёл освещение русской северной твердыни и справил службу в маленькой крепостной часовни.

– Мы бы и больший храм заложили, батюшка, – оправдывался перед настоятелем Варун Фотич, – Да вот пока только этот успели.

– Не в величине и богатстве отделки церковного строения дело, сын мой, – остановил его добрым словом священник, – А вере крепкой, истинной да искренней, от самого сердца идущей у тех, кто в сим храме молиться будет. Я сам, коли на то воля Божья будет, или другие священнослужители будем теперь к вам почаще приходить и вас, свою паству молитвою окормлять.

С прибывших ладей сгружался всякий железный инструмент и кованые скобы, петли, полосы, костыли, а так же большие четырёхгранные гвозди. Тут же выносили и провиант: зерно, бочки с маслом или топлёным салом, блеющую, мычащую и хрюкающую скотину, птицу и прочее. Вся пристанька была заставлена всевозможными грузами.

– Однако, крепко вы тут встали! – оглядывал с самой высокой точки крепости, то есть со смотровой башни детинца, стоящего посредине крепости, окружающие окрестности ладожский посадник, – И что, прямо оба рукава здесь простреливаете?

– И со стреломётов простреливаем, и с орудий онагров каменьями голышами бьём, – кивнул утверждающе Варун, – Вчера вот только пристрелку начали. Вон по обоим берегам щепа как навалена-то, розмыслы эти щиты разнесли. Завтра вона плоты выпустим с Ладоги в реку Неву наплывом, сами поглядите, как они их разобьют онаграми.

– Занятно, занятно, – кивал ладожский посадник, – До завтра погостим у вас. Чай найдешь, чем угостить-то гостей, Фотич?

– Обижа-аете, Павел Степанович, – протянул Варун, – Всё по высшему воинскому разряду и хлебосольству будет, все, как и положено, не сумлевайся.

И начальство продолжило дальше свой высокий обход.

– Скажи-ка мне, комендант, – уже перед самым отплытием назад к Ладоге спросил поручика посадник, – Вы же тут никого назад к Вотскому заливу не заворачиваете? Что-то судов мало на Ладогу идти стало, а шведских так и вовсе в последнюю седмицу не стало. Сам понимаешь, это ведь и мыто (пошлина, налог), и товар, да и вообще всё торговое богатство Новгорода.

– Ну что вы, Павел Степанович! У нас такого приказа, как вести дело с торговыми судами, не было. А в нашем деле, сами понимаете, своеволие и вовсе не позволительно. Я и сам заметил, что тут только немцы теперь одни плавают, от того-то и послал одну ладью на разведку в Вотский залив. Дабы узнать, не задумали ли шведы чего худого там.

– Ну ладно, коли так, – улыбнулся посадник, – Если вдруг станет худо, так ты знак дымами давай. Подсобим уж, небось!

И караван судов ладожан убыл к себе домой.

А через пару дней прилетела к Орешку та самая ладья, что бегала к Вотскому заливу.

– Беда, командир! – докладывал прапорщик Доброслав, – У устья Невы, при входе в залив, стоят пять шведских боевых судов, как только мы попробовали пройти мимо них, так сразу же и были ими атакованы. Насилу смогли избежать абордажа. От их стрел и арбалетных болтов погибло трое из команды. Ещё пятеро сильно ранены. У человек десяти есть царапины. Мы им тоже, конечно, хорошо так ответили и вывернуться смогли довольно удачно. Благо, у меня старшим рулевым датчанин Фроуд Трескович состоит. Вот уж истинно, как рыба в воде за рулевым колесом себя этот дан чувствует. Когда он разворот ладьи делал, буквально по бортовым вёслам гребцов шведского дракара прошёл, поломал все их, ещё и на соседнее их судно поднятой волной тот корабль отбросил. Ну, те, пока расцеплялись да лаялись меж собой, ещё одно хорошо так наплывом зацепили. А мы им из всех самострелов да луков ещё и со своей стороны хорошо эдак всыпали. Надолго теперь запомнят, как на русских вероломно нападать!

– Вот! – поднял вверх указательный палец Варун, – Ты правильно только что сказал, Доброслав. Вероломное нападение на вас было, а это что? А это значит война, прапорщик. Вот теперь-то всё и складывается у меня воедино: отсутствие шведских торговых судов, нападение на военное русское судно, перо это сорочье ещё, будь оно неладно. Если его к времени привязать, то не больше месяца у нас есть до приёма «гостей». Так, Доброслав, твоя команда устала после плаванья. Отдыхайте пока, забирай с другой ладьи взамен своих выбывших людей и провиант, а через пару дней двигай опять к устью. Будете там нашими дальними глазами и ушами. У тебя вон там какие хорошие слухачи и смотрящие из данов есть, один только Трюггви Карась с Ульфом чего стоят! Как только враг к нам рекой двинет, так сразу же срывайся сюда и сигналь издали. А потом без промедления в Ладожское озеро уходи и ищи там ушуйников Редяты. С ним вместе там шведа кошмарить будете. Я его предупрежу через вторую ладью, а потом её к нашим в поместье с вестью пошлю.

Через два часа в сторону Ладоги и дальше к Андреевскому поместью пронеслась дозорная ладья с вестью «Враг близко! Прошу помощи!»

Ещё через седмицу на северный берег Невы вышли пять десятков охотников карел.

– Нас прислал дед Карьялонни, – представился старший карельской дружины, крепкий, словно лось, Сохрой, – Сказал, что вам скоро понадобятся хорошие стрелки тут?

– Не откажусь, конечно, – улыбнулся Варун, – Такой помощи мы всегда тут рады. И откуда только он знает всё наперёд, этот ваш дед Карьялонни?

– Так ему и положено, как бы, – удивлённо развёл руками Сохрой, – Белый ведун» ведь у нашего народа ещё его зовут, и лекарь он отменный к тому же.

– Однако! – протянул удивлённо комендант, – Вот тебе и сорочье перо. Ладно, пойдемте тогда знакомиться с крепостью!

Орешек начал ускоренно готовиться к бою.

Андреевское поместье жило привычной жизнью. Только что прошли переводные экзамены для первых, вторых и третьих курсов школы. Счастливые скворцы нашивали на плечи вторую курсовую полоску. Третьяки начинали обживать положенные им как старшакам уютные десятские кубрики. А выпускные четвёртые курсы просто напросто отдыхали после многодневных и изнурительных экзаменов. Впереди было ещё два летних месяца каникул, и каждый из мальчишек сейчас планировал, как бы их провести эдак поинтереснее, чтобы было, что вспомнить потом и рассказывать длинными зимними вечерами друзьям. Одни только несчастные кмбшники носились с обритыми наголо головёшками по таким изнурительным кроссам и мучительно страдали от жестокости и несправедливости этого мира.

Каникулы начинались с 15 июля, и оставалось до них всего-то ничего.

От северного берега, где стояла летняя кота карельских охотников, неслась в сторону Орешка небольшая лодка долблёнка.

– Беда, однако, старший, совсем близко! Дед велел тебе передать, что в лесу худые люди появились. А скоро их станет вовсе как грибов осенью, – докладывал Варуну внук Карьялонни, – Лес наш большую кровь чует.

– Поблагодари своего деда, Ортьё. Пусть он уходит к нам в крепость. Там в лесу нам его никак не защитить, – обратился Варун к старшему из карел.

– Нет, старшоой, дед со своей поляны никуда не уйдёт, – замотал он головой, – Семьи свои мы перевезём завтра поутру. А сами потом в лес пойдём, он ведь нам родной, мы на два дня пути тут каждый кустик и камень знаем.

Над самой высокой наблюдательной башней, высившейся над детинцем, выходили к небу густые чёрные клубы дыма. Орешек подавал сигнал всем, кто его видел: «Враг близко! Готовьтесь к бою!»

А ему вторили уже дымы с обоих берегов реки, значит, и там, в лесах, уже появился враг.

Вниз, в сторону Ладоги проскочила ладья Доброслава. За ней по пятам, словно стая волков, неслись три стремительных судна шведов, своими резкими очертаниями напоминавшие корабли их предков викингов-дракаров.

– Редяту найди, Редяту! – кричал вслед отходящей ладье из берестяного рупора Варун.

Высокий мужчина, стоящий рядом с рулевым, помахал в ответ, показывая, что он всё понял.

– Ну, давайте, розмыслы, не подведите нас, – кивнул комендант старшему из крепостного десятка.

Ильюха только махнул в ответ и скомандовал наводящему:

– Ещё клин, Егорий, ещё, чуть левее возьми, а тепе-ерь…Бей!

И огромная каменюка с южного онагра взметнула фонтан воды у переднего шведского судна. В него же с глухим стуком впилась и первая огромная стрела из стреломёта, а вторая сбила круглый щит на борту и приколола к противоположному борту гребца.

Дракар резко отвернул в сторону дальнего берега и начал делать разворот по течению. Два других судна с шведскими флагами на мачте, невзирая ни на что, продолжали всё так же упрямо двигаться вперёд против течения.

– Быстрее заряжайте! – кричал Ильюха, а его подручные накручивали торсион онагра с пучком жгутов из воловьих жил. Древнее орудие было готово к выстрелу, и прапорщик теперь уже самолично наводил его по высоте и по горизонту.

Подбив в очередной раз большим дубовым молотом станину, Ильюха удовлетворённо кивнул и дёрнул спусковой механизм, освобождающий рычаг. Онагр протяжно взревел выбрасывая своей гигантской пращей огромный камень в сторону судов. Сила удара была такова, что, проломив борт и размазав по ходу двух воинов, каменище пробило дно, вывернув при этом и всю нижнюю балку. Судно начало быстро тонуть, а отчаянные крики воинов, уходящих на дно во всём своём боевом железе, заглушил радостный рёв защитников крепости. Два оставшихся судна, не раз уже пробитые из стреломёта, спешно уходили теперь в сторону Вотского залива. Вылетевший им вслед третий камень только лишь вспучил воду далеко в стороне.

– Оружие-то у тебя хорошее, Ильюша, да вот только бьёт оно уж больно неточно, – вздохнул огорчённо комендант, глядя на удаляющегося врага.

– Так оно больше по площадям-то бить приспособлено, Варун Фотич, – развёл руками прапорщик, – Это вон стреломёты к точному бою приспособлены. Ничего-о, пристреляемся ещё, когда они уже кучно пойдут, ни одного ещё, Бог даст, на дно к ракам отправим, только бы от дождя рабочие жгуты жил сохранить! – и крикнул команде орудий, – Гуще салом и ворванью всё там промазывайте, не жалейте смазки! Потом всё кожаными кожухами укройте поплотней, и навесы сверху поставьте защитными!

– Эх, не к месту дождь Фотич, вся наша механика с жилами тетив подмокнет, чем тогда врага-то бить будем?

– Ну, не скажи, очень даже к месту дождик, Ильюша. Зато проливать всё тут не нужно будет. Смотри, как всё уже промочил, теперь-то уж нас точно тут не подпалят! – не согласился со своим розмыслом комендант. Навесы у нас от дождя есть поверх стены, самострелы отработают, как им и положено. Да и луки, пока не отсыреют, сколько смогут, а всё же возьмут своё. Ты вот только представь, каково вот этим-то тут будет! Ох, и не завидую я шведу. Хотя, зная их породу, думаю, что больше всего опять тем же финнам тут достанется. Ну да ладно, поглядим-увидим, как там дальше будет. Ты только своё хозяйство в готовности держи, надеюсь, теперь до ночи сюда эти архаровцы больше не сунутся. И всё-таки, что не говори, а время-то на нас сейчас работает.

Шесть ушкуев Редяты с ладьёй Андреевского Доброслава настигали семь шведских дракаров возле острова Киревядь. Уже третий день шла эта погоня после той битвы у острова Валаам, где на дно ушло три шведских и одно русское судно. И, похоже, совсем близко уже была итоговая развязка. Силы противоборствующих сторон были теперь примерное равными. И во всех командах шла последняя лихорадочная подготовка к битве.

– Разбираем себе по противнику! – прокричал команду Редята, и русский строй начал растягиваться полукругом, чтобы не упустить никого в тот западный проход между островами, что шёл в сторону Невы.

Ушкуйники и судовая рать Андреевцев облачались в гибкую, равномерно распределяющую вес кольчугу, пробовали, легко ли выходят мечи, кинжалы и топорики из чехлов и ножен. Подвязывали свою обувь и рваную одежду. Перетягивали окровавленные холсты и пробовали остроту копий и боевых секир. Ничего не должно было подвести бойца в тот отчаянный миг, когда раздастся команда: «На Абордаж!».

Любая мелочь и недогляд могут принести заминку и тогда стоить жизни.

– Давай, давай ближе, Трескович, – медленно приговаривал Доброслав, в напряжении сжимая копьё, – Ты смотри, как мы на шагов триста подойдём, резко влево отворот дай, чтобы наши из арбалетов сумели всем бортом отстреляться. Потом будет перезарядка, снова залп и, пока они там в себя будут приходить, резко выворачивай вправо и бросайся на него. Вишь, как идёт-то гад хитро, туда-сюда рыскает, опытный видать волчара, битый, небось, уже.

Судьба опять свела Гарольда Волосатого в этом бою с русскими. Победоносного рейда у них не вышло, те два сожженных селища бедных русских смердов были тут явно не в счёт. У большого северного карельского острова их нагнал отряд из тех отчаянных бородачей, кого новгородцы называют именем свирепого северного медведя – ушкуй. Шведов было больше, но русские понимали, что за их мечами и щитами стоят их родные городища и селища, и резались они с врагом отчаянно. Обещанной ярлом подмоги не было, и теперь потрепанные дракары уходили спешно к основному войску.

Чтобы прорваться через растянутый русский строй, нужно было пройти мимо этой ладьи, где на мачте трепетал такой до боли знакомый флаг с косым крестом.

– Узнаёшь знакомых, Бьёрн? – кивнул он на надвигающегося врага, и в глазах огромного медведеобразного и волосатого громилы мелькнула тревога, злость и понимание.

– Уводи в сторону нашу ласточку, Сигурд, – прорычал он рулевому, – Если эти смогут с нами сцепиться, ты будешь первым, кто их встретит в стенке. И почаще меняй курс, у них сильные арбалеты, не хватало того, чтобы они нас на расстоянии всех выбили.

– Внимание на палубе! – крикнул Доброслав, – Через минуту отворот влево, бейте все левым залпом с перезарядкой. Потом Фроуд идёт на сцепку!

– Понятно, капитан! – прокричал в ответ командир судовой рати, рыжий сержант Фрол.

– Самострелы дозарядить! Всем на левый борт, становись! – и команда выстроилась, дотягивая рычаг перезарядки речников до самого максимума.

Трюггви Карасик схватил огромный ростовой щит и прикрыл им кормчего. Потеряй его в самом начале боя, и тогда судно будет обречено. Ведь противник сможет совершить свой манер и поставить тебя в невыгодное положение. Да и вообще, дядьку Фроуда нужно было беречь изо всех сил, ведь они вместе с лучником Ульфом были теми единственными в команде, кто видел родные датские дюны Вайлефьёрда. Мальчишку знобило от предчувствия опасности, но он продолжал крепко сжимать щит, вглядываясь в надвигающегося врага.

– Рулевой! Поворот резко влево – прокричал капитан, и Треска навалился всем телом на рулевое весло, поворачивая судно.

– Огонь! – и Фрол сам, совместив линию прицела с целиком, нажал на спусковой крючок.

Два десятка гранёных болтов ударили в борт, щиты и тела надвигающегося врага.

– Перезарядка на пятнадцать щелчков! Огонь по готовности! – опять закричал командир русских бойцов, накручивая рычаг перезарядки, – Давайте, давайте, давайте, – шептали губы Доброслава.

Никак нельзя было им замедлиться и упустить этого шведа.

– Бить всем по корме! – прокричал Фрол, и с судна ударили перезаряженные самострелы, а расстояние было уже совсем близким.

– Треска, резко вправо!

– Да, капитан, – пропыхтел в ответ Фроуд, с натугой поворачивая ладью, – Уходит гад, не успеваю я.

До Шведского судна оставалось всего ничего, казалось, оно проскочит мимо, и тогда развернувшемуся вслед нему русскому его уже ни за что не нагнать. Но вдруг оно рыскнуло резко в один, а затем в другой бок и пошло вправо по кругу. На рулевом весле у него висело тело пробитого насквозь рулевого.

– Заходи в борт! – заорал Доброслав, – Команда всем! Мы идём на абордаж!

На корме шведа, откинув в сторону убитого рулевого, Гарольд уже поставил замену, но время и скорость были потеряны, и к его правому борту в притирку уже заходила русская ладья.

– Бёрн, всех в стенку, не дайте им заскочить сюда, скиньте этих русских в воду! – прорычал Волосатый, укрываясь за мачтой.

На выстроившуюся за бортовыми щитами шведскую стенку обрушился залп из арбалетных болтов, пробивая и сами щиты, и укрывающихся за ними людей.

– На абордаж! Русь! – заорал Фрол и первым перемахнул, оттолкнувшись от мостков, на вражескую палубу.

– Русь! – орали русские, рванувшие вслед за командиром.

На палубе шведа было тесно, и приходилось вертеться юлой, чтобы не получить удар секирой или суметь уклониться от копья. Стрела сорвала защитный наплечник, только лишь срезав кожу тела. Фрол отбил щитом меч врага напротив, крутанулся, и в полуприсяде подрубил его ногу.

– Ульф! Лучник на корме! – и рядом с вражеским кормщиком упал сражённый шведский стрелок.

– Русь! Русь! Русь!

Команда Гарольда постепенно вырубалась. Ничего не могло её спасти. На других судах сейчас происходило то же самое, а с восточной стороны озера неслись ещё десятки судов, и на передовых ладьях реяли бело-голубые флаги с косым крестом. Подходила русская подмога.

– Бьёрн! В воду! Острова рядом! – проорал Гарольд и, скинув с себя пояс с боевым железом и кольчугу, бросился за борт.

Накатывающей с востока русской речной рати из Андреевцев и ладожан принять участие в ожесточённой битве не удалось. До их подхода всё здесь уже было закончено, и оставалось только наблюдать, как строят на захваченных судах у самой кормы пленных и выносят на свою ладью и ушкуи раненых.

– Здравья желаем, командир! – прокричал подходящей ладье со значком комбрига Доброслав, – Сами уже вроде как управились, да и эти, как только вас увидали, так сразу же свои железяки побросали. А капитан их и вовсе со здоровым таким мужиком в воду сиганул и вон к тому островку поплыл. Вода-то холодная в Ладоге и летом даже, не утопли бы кабы, а, сердешные то наши.

– Сейчас проверим, – усмехнулся Андрей и кивнул кормчему, – Святогорушка, подведи-ка ты ладью туды. Посмотрим, кто это у нас там водные процедуры принимает нонче, – и, заметив недоумённый взгляд кормчего, поправился, – Проверить говорю надо, не замёрзли бы шведы в Ладоге, чай не моржи ведь, а люди.

Рано утром десятки судов, лодок и плотов устремились со всех сторон на русский Орешек. Гарнизон крепости сделал всё, чтобы оттянуть этот последний отчаянный штурм союзного войска, и теперь ему только оставалось отбиваться, не щадя своих жизней. Онагры топили корабли и лодки, самострелы и луки выкашивали штурмующие десятки лезущие на берег с приставными лестницами. Волна за волной устилали финны своими телами береговую полосу, и вот уже их первые воины, завалив ивовыми плетёнками и своими трупами ров, достигли наконец-то крепостной стены. Первые лестницы хлопнули по её верхнему краю, и наверх полезли воины с копьями и мечами.

– Не отвлекайтесь, накручивайте торсион! – орал Ослопе со Втораком Илья, сам наводя недавно сработанный ими онагр.

В большой ковш уложена была последняя дюжина голышей.

– В сторону! – рявкнул командир розмыслов, и орудие выкинуло град камней к подступам крепости.

Сюда под прикрытием волн воинов из племён суми и еми подбегали с восточного берега, причалившие на плотах и лодках, шведские сотни. Именно им предстояло сейчас решить судьбу ожесточённого сражения.

На верх стены, на площадку перед онагром, выскочило сразу три финских воина, четвёртый, не успев даже заскочить наверх, метнул своё копье, пробив им грудь заряжающего Анкудина. Ослопя, схватив руками здоровенный поворотный рычаг, резко завертел им в воздухе. Один, второй, третий воин слетел, сбитый страшным оружием со стены. Четвёртый, нагнувшись, сумел-таки ткнуть копьём богатыря в бок, но и его голова разлетелась как спелая тыква от бешенного удара, и Ослопя метнул свою здоровую деревяшку, сбив разом двоих из тех, что наседали сейчас на Илью. Вторак в это время дорубал своей страшной секирой очередного врага.

– К орудию! – заорал им прапорщик страшным голосом, – Там внизу уже шведы прут!

Вновь заскрипел весь окровавленный, огромный поворотный шест-рычаг под тяжестью орудия. Вторак докрутил рычаг взведения торсиона.

– В сторону! – рявкнул Илья, и в наступающих плотным строем шведов влетел с огромной скоростью град булыжников.

Ещё шесть убитых и покалеченных упали перед крепостным рвом.

– Самострелами бить Шведов, лучникам по Финнам! – кричал, сам находясь в гуще сражения, Варун.

– Степан, людей сюда срочно с других стен, там и так отобьются, самые сильные здесь прут! – и заместитель коменданта ринулся за подмогой.

Щёлк, щёлк, щёлк. Варун накручивал рычаг рейки своего самострела. Прицел в наступающих. Вот какой-то командир из шведов поднял призывно руку вверх, что-то крича своим воинам. Ших! С направляющегося сорвался граненый болт и вошёл ему в голову, пробив шлем. Швед упал, а Варун начал вновь перезарядку своего оружия. Рядом опустился, хрипя пробитым стрелой горлом, плотник из десятка Второка.

Варун, не поднимаясь с колен, прицелился и выстрелил в запрыгивающего на стену с лестницы шведа, и того буквально сбросило со стены вниз. Комендант, оставив свой самострел, схватился за щит и меч. Враг уже был совсем рядом. Бой шёл поверх стен, и то в одном, то на другом участке, выбив защитников крепости, штурмующие начали группироваться для броска вглубь, а к ним лезли и лезли ещё воины по приставным лестницам и шестам. Это был критический момент боя, не сбрось всех тех, кто уже забрался сюда, вниз, и крепость непременно падёт.

– Ко мне! – закричал комендант, призывая защитников.

С южной стороны подходили два десятка под командой Степана и, собрав всех, кто тут был, Варун скомандовал:

– Три тройки с речниками, уступом вперёд! Заряжай!

Заскрипели взводимые дуги самострелов.

– Первая линия – с колена, вторая – стоя, третья – с плеча из-за спины. Все товсь! Первая линия, бей! Заряжай! Вторая, бей! Заряжай! Третья, бей! Заряжай!

Девять болтов скосили первую волну атакующих, шведы заметались и дали нужную паузу для перезарядки оружия.

Снова последовала команда коменданта, и на новую волну наступающих вновь ударили взведённые самострелы.

– Сулицами бей! – проорал он опять, и десяток сулиц и копий разом полетели в мечущихся врагов.

– За мной! – заорал Варун, и русский клин ринулся тремя десятками воинов вперёд.

С другой стороны им навстречу наступало более пятидесяти бойцов, снятых с западной стороны. Вёл их командир пластунской сотни Саватей. Во главе же клина с огромным поворотным шестом от онагра, размером с толстенную оглоблю пёр весь окровавленный плотник Оглобля. Деревяха в его руках вращалась, словно крылья стрекозы, и слышался только треск щитов да вопли попавших под страшную молотьбу вражеских воинов.

Крепость бы непременно пала, если бы действия всех атакующих её отрядов были бы более согласованными. Слишком большим численным перевесом обладали штурмующие, чтобы суметь сдержать их яростный натиск всего трем сотням защитников. Но получилось так, что, когда поток отрядов с запада отхлынул вниз по реке под градом камней, стрел и болтов, летящих из орудий, бойниц и с верхнего парапета крепости, то южный отряд штурмующих только карабкался, высаживаясь с лодок и судов на берег. Восточный же, состоящий в основном из шведов, и вовсе только выгребал на своих плотах и однодревках вниз по течению. Всё это и дало возможность снимать людей с менее угрожающих участков и усиливать ими те, где сейчас было особенно жарко. В конце приступа и вовсе командиры смогли собрать два мощных кулака и сбили ими вниз тех, кто успел всё-таки забраться на стену.

Последний десяток шведов, срывая ногти рук и кожу на своих ладонях, буквально слетел по приставным лестницам вниз и бросился вслед отходящим к дальнему концу острова товарищам. Щелкнули два самострела, и ещё двое упали на усеянный телами берег.

Отбились!

– То дело личное, братцы. В поход я могу взять только пять сотен добровольцев. Идти нужно вглубь вражеской земли и вызволять близких мне лично людей, потому неволить никого не хочу, риск слишком уж велик, – стоя перед общим строем, обращался к своим людям Сотник, – Есть ли желающие помочь? Шаг вперёд.

Строй колыхнулся и сделал монолитный единый шаг.

– Спасибо, братцы, вам. Только извините, мне нужно всего пять сотен бойцов. И отберу я их самолично. Не обижайтесь, если что не так.

Через день, стоя навытяжку перед комбригом, пятёрка курсантов четвёртого курса молчала, упрямо глядя перед собой.

– Да не могу я вас взять! Не могу! Вы вообще, если что, ещё курсанты школы. Я вон даже каким бойцам в месте на ладье отказываю! – нервно выговаривал им в который раз Сотник, – И что я им скажу-то, по-вашему, а? Что у меня любимчики из курсантов есть, а им, бывалым бойцам, от ворот поворот, так что ли?

– Мы ведь тоже бойцы, бать, – нахмурился стоящий первым в пятёрке Митяй, – И в бою уже не раз бывали, – и, кивнув на награды и полоски за ранения, что были на каждом из здесь стоящих, – Да и вообще, так-то это дело семейное, а мы как-никак личные пажи её высочества, вот! – и нагло глядя в глаза отцу, буквально добил он его этим последним железным аргументом.

– Пажи?! – аж задохнулся от возмущения Андрей, – Пажи…

И как-то сник разом батя, весь боевой запал его пропал на глазах у мальчишек.

– Если б ещё знать, что всё не зря и мы туда не опоздали… А-а-а… – и он махнул рукой. Ну, раз пажи, тогда ладно, будь по-вашему! Но чтобы во время сечи вперёд не лезли! Лично следить за вами буду! А то я вам потом таких пажей покажу! Всё КМБ будете с малышнёй у меня возиться!

– Есть всё КМБ с малышнёй возиться! – рявкнул маленький строй из совершенно счастливых пацанов и, резко рванув с места, все они побежали собирать свои вещи.