Jill Dodd

THE CURRENCY OF LOVE: A Courageous Journey to Finding the Love Within

Сopyright © 2017 by Jill Dodd

The edition is published by arrangement with Atria Books, a Division of Simon & Schuster Inc.

Во время написания этой книги я сверялась с сотнями писем, отправленных мною из Парижа своей семье и друзьям. Кроме этого, опиралась на дневники, которые вела в тот период. Еще одним источником воспоминаний стали тысячи фотографий, как личных, так и профессиональных; они возвращают меня к описываемым событиям. Когда требовалось восстановить точные даты и другие детали, изучала новостные статьи. Некоторые из главных героев любезно согласились прочитать мою рукопись, чтобы подтвердить правдивость рассказанной истории. Я изменила отдельные имена и фактические сведения о людях, изображенных в книге. В отдельных случаях опустила упоминание действующих лиц и событий, чтобы сделать повествование кратким и последовательным.

Я всегда счастлива у моря

Август 1980 года, Канны, Франция

Земля скрипит под шинами, и мы подкатываем к стоянке.

– Мы на месте! – кричит Доминик.

Впятером проваливаемся в темноту и инстинктивно бредем на звуки музыки и свет мерцающих огней. Вдалеке виднеется огромное пламя.

– Где мы? – спрашиваю я.

Пеппер обхватывает меня, распевая на пьяном французском. Мы обе немного пошатываемся от горячительного, ранее принятого в бассейне, и шампанского, выпитого в лимузине. Приходится балансировать на пальцах, чтобы не споткнуться на каблуках. Я под кайфом и счастлива, что наконец-то наступил отпуск.

Доминик обнимает меня за талию:

– Джилл, это знаменитый старый Le Pirate, пошли!

Чем ближе мы подходим, тем громче становится музыка. Не могу поверить своим глазам – вижу ораву длинноволосых татуированных пиратов с обнаженными торсами, бьющих в тамбурины и бренчащих на гитарах. Трещит костер, поднимаясь вверх на двадцать футов и освещая ночное небо. Вверху другие пираты лезут по канатам с кинжалами, зажатыми в зубах. Картина напоминает сцену из «Пиратов Карибского моря», только тогда фильм еще не сняли.

Длинный стол искрится свечами, хрусталем и серебром. Во главе стола сидит молодая девушка с египетскими чертами: темные, экзотические глаза и черные волосы. Ее синее, расшитое бисером платье переливается в свете свечей. Мужчины и женщины рафинированного вида оживленно разговаривают. Раньше я, возможно, почувствовала бы себя не в своей тарелке, но после года работы моделью в Париже могу вписаться в любую среду. Внезапно встает хорошо одетый мужчина и швыряет в огонь свой бокал с шампанским. Другой парень бросает свой бокал на камни, и осколки хрусталя отлетают рикошетом. Адреналин пробегает по мне у разверзшейся обители демонов. Разумеется, я прыгаю прямо внутрь.

– Мне нравится это место! – кричу я Пеппер. – Это лучше, чем греческие рестораны в Сен-Жермене!

– В Голливуде таких мест нет, держу пари! – кричит она мне в ответ.

Почерневший от солнца толстый старый пират вручает каждой из нас по бокалу шампанского.

– Салют! – Я делаю глоток, а другой пират отодвигает стул для меня.

Доминик начинает представлять других гостей за столом, что не имеет смысла из-за грохота музыки. Тем не менее я пожимаю руки, киваю и улыбаюсь.

Пираты подают тарелки с печеным картофелем со сметаной и икрой. Никогда не пробовала икру и морщусь от соленого вкуса. Глотаю шампанское и бросаю стакан в огонь. Пират быстро приносит мне другой. Когда испанские гитары, тамбурины и барабаны ускоряют темп, меня тянет танцевать, а не есть, поэтому вскакиваю и бросаю в огонь свою тарелку.

В разгар этого безумия оборачиваюсь и замечаю человека, который наблюдает за мной, улыбаясь и слегка посмеиваясь. В обычной обстановке это выглядело бы гадко, но здесь все иначе. Я улыбаюсь в ответ и сажусь. Он приносит свой стул и ставит рядом с моим. Мужчина напоминает мне отца моей подруги, с которым я танцевала на свадьбе. Рада, что это не молодой парень, который попытается соблазнить меня. Он ниже меня ростом, с широкой грудью, лысеющий, что позволяет мне чувствовать контроль над ситуацией.

Не слышу ни одного его слова, поэтому он берет меня за руки и тянет танцевать. Мы кружимся вместе по пыльной земле, и вдруг он останавливается, хватает стул и бросает его в огонь. Мы наблюдаем, как пламя поглощает обугленный каркас. Он улыбается мне. Я принимаю вызов и бросаю в огонь другой стул. Мы смотрим друг на друга, смеемся и вновь, сомкнувшись, как два магнита, кружимся у огня под дикую цыганскую музыку.

Танцуем только мы. Все остальные пьют, едят и смеются за праздничным столом, создавая прекрасный фон для нашего маленького мирка. Музыканты снова кружат нас, и он вдвоем с пиратом берет меня зá руки и зá ноги и раскачивает взад и вперед, как тряпичную куклу. Я позволяю своей голове откинуться назад, задевая волосами землю, и смотрю на перевернутые языки пламени. Словно растворяюсь в атмосфере вечеринки, упиваясь свободой.

Они опускают меня на землю, и я, шатаясь, иду к столу. Пожилой мужчина с широкой улыбкой помогает мне сесть на стул, но остается стоять, наблюдая за мной. Затем он медленно садится, слегка наклоняясь к моему лицу и не сводя с меня глаз. Мы сидим, глядя друг на друга, и снова начинаем смеяться. Его сверкающие глаза полны жизни. Затем он нежно тянет мою левую руку, ладонью вверх, кладет ее на стол, подтягивает вверх мой рукав и пишет «я люблю тебя», кровью, вдоль моего предплечья. В первый момент даже не понимаю, что это кровь. Я ошарашена, но мне это нравится. Такое ощущение, будто мы заключили какой-то секретный союз.

Пират замечает кровь и уводит мужчину, чтобы наложить повязку. Пеппер где-то общается, а я сижу за многолюдным столом среди веселящихся, смеющихся гостей, пытаясь переварить случившееся. Я уединяюсь в своем мирке, охмелевшая до головокружения и окруженная незнакомцами в этом безумном месте. Не перестаю смотреть на свою руку. Время замирает, а сердце парит, как птица. Мне нравится, что он написал «я люблю тебя», и не стираю надпись.

Не знаю, кто он, но в течение ближайших двух лет буду близко общаться с ним. Это Аднан Хашогги, миллиардер из Саудовской Аравии, занимающийся торговлей оружием.

Первая профессиональная съемка в Голливуде, 1978 год

Сенчери-Сити, 1979 год

Вильгельмина Купер, или «Вилли», сидит напротив меня за столом и курит, листая мой портфолио. Живая легенда и тезка моего агентства Wilhelmina Models отправилась из Нью-Йорка в Лос-Анджелес, чтобы встретиться со своими девушками с Западного побережья.

Из-за ее репутации гламурной нью-йоркской модели шестидесятых годов я представляла ее великолепной красавицей, статной и элегантной. Но хрупкая женщина, сидящая передо мной, на самом деле тощая, с землисто-серым цветом лица. Она держится холодно и сдержанно – ни грамма теплоты, ничего личного. Может быть, Нью-Йорк делает людей такими. Пытаюсь наладить с ней контакт, но мне это явно не удается.

– Итак, Джилл, тебе нужно сбросить десять фунтов. Отрасти длинные волосы – и никакой челки.

Она взмахивает в мою сторону пальцами, в которых держит сигарету.

– Твои ногти должны быть длинными и ухоженными – всегда, – говорит она, делая затяжку.

– Но у меня ногти очень тонкие, поэтому они не вырастают длинными. Я даю уроки плавания, и они постоянно намокают.

Это ее не интересует.

– Тогда наращивай акриловые. Ты могла бы хорошо поработать в рекламе купальных принадлежностей и нижнего белья. Думаю, тебе нужно провести какое-то время в Париже. Я позвоню нашему французскому агенту. Было приятно с тобой познакомиться.

Она протягивает мне портфолио, мы пожимаем друг другу руки, и я выхожу уязвленная.

Руководитель моего агентства считает меня толстой, и ей не нравятся мои волосы. По-видимому, сто двадцать три фунта (56 кг) слишком много для моего роста в пять футов и четыре дюйма (176 см). Как мне быстро отрастить длинные волосы? Это займет годы!

В этот момент мой мир напоминает темный туннель отвращения к себе. Я дура, если думала, что смогу работать моделью в Нью-Йорке!

Пробираясь по крытой парковке, размышляю о том, как морить себя голодом. В оцепенении еду в маникюрный салон, где маникюрша наносит на ногти слои токсичной эпоксидной смолы и полирует ее электрической шлифовальной машинкой. Мое сознание мечется между плохими идеями, самоедством и ужасными способами заглушить голод.

Ненавижу фальшивые ногти. Они заставляют меня испытывать клаустрофобию, словно я задыхаюсь, поэтому срываю их кусачками в ночь перед отъездом в Париж.

Парижская автостоянка, зима 1980 года

Февраль 1980 года, из Международного аэропорта Лос-Анджелеса в аэропорт имени Шарля де Голля

Рядом со мной сидит девушка, она явно модель. Сужу об этом по ее нереально красивому, безупречному лицу. Возможно, она собирается работать моделью в Париже, как и я.

– Привет, я Джилл. Ты у кого?

– Я у Вилли. А ты?

Ее голубые глаза и пухлые губы имеют вполне товарный вид, а с такими длинными шоколадно-каштановыми волосами у нее не будет проблем. Хотела бы я, чтобы мои были такими же длинными.

– Я тоже, но никогда не видела тебя в агентстве. Извини, тебя как зовут?

– Скарлетт, я только что переехала из Портленда. Вот почему ты не видела меня.

Самолет набирает высоту, и салон заполняется сигаретным дымом, что мгновенно вызывает у меня пульсирующую головную боль. Я смотрю на Скарлетт.

– Ты ведь не куришь, правда?

– Нет! Это ужасно, я начинаю задыхаться.

Она машет рукой, пытаясь разогнать дымный туман перед своим лицом.

– Послушай, ты собираешься работать с Paris Planning? Ты знакома с Жеральдом? – спрашиваю я.

– Да, встречалась с ним в Лос-Анджелесе. Думаю, нас поселят в одном отеле.

– Хорошо! Рада, что нам не нужно делать это поодиночке.

– Тебе известно, что Жеральд выбрал только двух девушек из США для приезда в Париж, верно? – спрашивает она.

– Нет. Правда? – я сразу же чувствую себя польщенной, но задаюсь вопросом, действительно ли это так.

Вытаскиваю из сумки свою книгу «Французский язык для путешественников». Хочу узнать, как сказать «привет», «пожалуйста» и «спасибо». Скарлетт уткнулась носом в любовный роман с сексуальной женщиной и хмурым мужчиной на обложке.

Все пытались отговорить меня от поездки в Париж, кроме агентства и Аллейн, которая наставляла меня:

– Овечка, лучший способ описать французов – это если в комнате будет проклятая труба, они оклеят ее обоями. У них есть генетическая потребность все украшать. Ох, а зимой там холодно до чертиков. Я имею в виду, Чопперс, если ты поедешь в Париж зимой, то отморозишь свою задницу.

Аллейн – реалистка. И – да, это зима – февраль, чтобы быть точной. Аллейн – единственная из моих знакомых, побывавшая в Париже. Нервничаю – и не только о погоде. Я нахожусь на задании, чтобы поддержать себя финансово, и моя потребность в свободе и независимости сильнее страха, стучащего в висок. Кроме того, я научилась преодолевать страх и сбрасывать беспокойство, пока не перестану его ощущать. Намерена справляться со всем самостоятельно. Просто обязана. И настроена никогда больше не зависеть от кого-либо. Я должна быть свободна. Мне необходимо поддерживать себя в финансовом отношении и создавать свою жизнь на собственных условиях.

После одиннадцати часов полета, без сна, мы приземляемся за полночь в аэропорту Шарля де Голля, который оформлен в духе «Земли будущего» в Диснейленде. Пассажиры из других стран, названия которых даже не могу себе представить, штабелями спят на полу.

Мы волочим наши тяжелые, набитые чемоданы мимо спящих в вагон RER[1], который везет нас в центр Парижа. Поезд с шумом проносится в темном туннеле; смотрю на Скарлетт сквозь кровавую мглу.

– Я не останусь здесь больше месяца, максимум двух.

– Я тоже.

Наш поезд резко останавливается. Мы выходим и блуждаем в тусклом подземном лабиринте метро под Парижем.

– Что означает «sortie»? – спрашивает Скарлетт, глядя вверх.

– Не знаю, – говорю я встревоженно. Мы перетаскиваем наши огромные сумки из одного туннеля в другой, вверх и вниз по тысяче ступеней, пытаясь сдвинуть с места каждый закрытый турникет и дверь из нержавеющей стали. Метро закрывается ночью, и мы заперты. Стою перед парой стальных дверей и решаю их перескочить. Оглядываюсь назад, на лице Скарлетт написано: «ни за что».

– Пойдем, я помогу тебе, – упрашиваю я.

Я не заметила, насколько она миниатюрная, может быть, всего пять футов и четыре дюйма (163 см). Она закатывает глаза и наконец карабкается на турникет с той стороны, где вставляется билет, затем забрасывает ногу на стальную дверцу и скользит вниз по противоположной стороне. Поднимаю багаж, перетаскиваю на другую сторону, взбираюсь вверх и спрыгиваю.

Мы блуждаем по лабиринту, который кажется нам милями туннелей и тысячами шагов, пока не услышим звук автомобилей, проезжающих по мокрой улице наверху. Поднявшись на последний лестничный пролет, перетаскивая наши тяжелые сумки со ступеньки на ступеньку, мы наконец-то выходим на улицу. Как и говорила Аллейн, Париж чертовски холодный – к тому же дождливый и ветреный.

Вскоре нас, машущих в темноте, замечает такси, и мы передаем водителю адрес.

– Ah oui, Saint-Germain (Ах да, Сен-Жермен. – Фр.).

Он выскакивает из машины и кладет наши чемоданы в багажник.

– Allez, les filles, allons-y! (Ну, девочки, давайте, поехали!)

Мы садимся, и он жмет на газ.

Пока мы мчимся по улицам Парижа, его абсолютная красота избавляет от сонного, капризного недовольства и пленяет меня. Мы поворачиваем за угол, и сквозь туман вижу окаймленную деревьями Сену, сияющую мрачной чернотой, в которой отражаются уличные фонари и освещение мостов. Грандиозные дворцы подсвечены со всех сторон. При виде этого великолепия центр Лос-Анджелеса напоминает мне апокалипсис.

Такси останавливается возле отеля, который французское агентство забронировало для нас. Дверь заперта, поэтому нажимаем на звонок. С глухим стуком открывается толстая деревянная панель, за ней появляется взъерошенный полусонный мужчина в пижаме. Он жестом приглашает следовать за ним, и мы тянем наши сумки вверх по четырем пролетам скрипучей лестницы в маленькую комнату с одной небольшой кроватью, биде, раковиной, без туалета. Человек исчезает, мы падаем в постель и выключаем свет.

– Сколько тебе лет, Джилл? – тихо спрашивает Скарлетт.

– Недавно исполнилось двадцать, в октябре.

– Ты можешь хранить секреты? – спрашивает она.

– Да, конечно.

– Я солгала в агентстве. Мне не двадцать один.

Я смотрю в темноте на потолок.

– Так. Ну и сколько тебе лет?

– А на сколько я выгляжу? – нерешительно говорит она.

– Не знаю, может, двадцать четыре? Максимум, что я могу предположить.

– Нет. Мне двадцать восемь, и всего пять футов и четыре дюйма. Мне страшно оказаться здесь. Когда встречалась с Жеральдом, мы сидели. В основном я занимаюсь рекламой товаров для лица и волос, но не уверена, что трюк сработает. Как ты думаешь, они отправят меня домой?

– Прежде всего, ты не выглядишь даже примерно на двадцать восемь, ты такая хорошенькая и отлично справишься. Я прямо вижу, как ты сражаешь всех наповал своей внешностью. Надеюсь, мы обе останемся.

Парижская улица, зима 1980 года

Европейские полицейские сирены и сигналящие машины утром выводят меня из комы. В комнате так холодно, что мое лицо онемело. Краем глаза вижу трубу, которая идет вдоль стены. Она покрыта выцветшими цветочными обоями, такими же, как на стенах. С улыбкой думаю об Аллейн.

Город мерцает в утреннем тумане, а наше такси мчится через Пон-Неф и дальше вверх по улице Риволи. Офис фирмы Paris Planning находится в доме 29 по улице Тронше, на одном конце которой находится церковь Ла-Мадлен, а на другом – галерея Лафайет. Огромная деревянная дверь ведет в мощенный булыжником двор. Поднимаемся по старой лестнице на второй этаж, где блестящая медная доска на двери гласит: PARIS PLANNING MODELS.

За дверью нас ждет грохочущая клубная музыка, телефонные звонки и вопли на французском языке. Совершенно белое, современное, спокойное с виду пространство – какое угодно, только не спокойное. Громкоголосые, говорливые агенты отвечают на телефонные звонки за высокой стойкой, которая тянется по всей длине узкой комнаты, а напротив – стена с окнами и полками, уставленными композитками моделей. Каждая композитка с логотипом Paris Planning, или карта, содержит снимки модных фотосессий, портретные снимки, фотографии в полный рост, с указанием имени и физических параметров модели, как на аукционе или в офисе агентства недвижимости.

Жеральд, глава Paris Planning, подходит к нам и приветствует широкой улыбкой.

– Bonjour, les filles (Здравствуйте, девушки), вижу, вы уже в Париже! Как спалось? Вы, девочки, готовы работать?

У него сильный французский акцент. Он целует нас в обе щеки. Жеральд красивее, чем запомнился мне. Уверенный, немного дерзкий, но это подходит ему и выглядит естественно. Даже его кривые, прокуренные зубы выглядят круто. Растрепанные каштановые кудри спадают вокруг его лица, мимические морщины обрамляют озорную ухмылку и голубые глаза. Я думала, что черные кожаные штаны и байкерские куртки носят только рок-звезды. Это уже не так.

– Вот ваши букеры. – Он жестом показывает на стойку. – У вас есть Ивлин, Изабель, Жаклин и, наконец, но не в последнюю очередь, Пеппер.

Ее конторка в конце. Она перегибается через стойку, чтобы пожать нам руки, держа телефон возле уха, а ручку во рту.

– Bonjour, ladies (Добрый день, леди), – мурлычет она с хрипотцой и преувеличенным акцентом.

Жеральд продолжает:

– Ваши почтовые ящики здесь, а там дальше мужское агентство, Francois Lano. Пеппер предоставит вам список просмотров. По любым вопросам обращайтесь к ней. Увидимся позже.

Он целует нас в щеки и возвращается к своему компьютеру.

Пеппер слегка опускает веки.

– Дайте мне ваши буки, девочки.

На этот раз она говорит с американским южным акцентом, растягивая слова. Она маленькая, с каштановыми волосами, голубыми глазами и высокомерно вздернутым курносым носом, который можно назвать уродливым, но при этом он выглядит сексуально. На ней зеленый свитер, спущенный с плеч, узкая черная юбка, чулки в сетку и туфли на каблуках. Мне нравится ее макияж – жидкая черная подводка для глаз, матовые красные губы.

Она изучает мое портфолио и, к моему ужасу, начинает удалять самую лучшую работу. И вручает мне новое белое портфолио Paris Planning с четырьмя кадрами в пластиковых карманах.

– Как мне работать с четырьмя фотографиями в моем буке? – спрашиваю я.

Она игнорирует мой вопрос и передает мне список из одиннадцати просмотров, что явно многовато для первого дня. У Скарлетт их всего три. Я пытаюсь скрыть свое замешательство.

– Сходите в книжный магазин и купите Plan de Paris («План Парижа»). Это карта со всеми улицами Парижа, которая будет вашей библией. Если вам понадобится туалет, воспользуйтесь туалетами в кафе.

– Мы должны что-то купить, прежде чем воспользуемся их туалетом? Они не рассердятся? – спрашиваю я.

– Нет. О, включая и чаевые. Если хотите, вы можете провести весь день в кафе. Удачи.

Она берет телефон и показывает нам спину.

Я так расстроена и смущена сценой в агентстве: Жеральд, сам Мистер Красота и Очарование, и Пеппер, воплощение заносчивости и отчужденности, раздирающая мое портфолио, – что поскользнулась на куче собачьего дерьма по дороге в книжный магазин. Парижане не убирают собачье говно. Если мой бук настолько плох, зачем они вообще пригласили меня?

Мы находим книжный магазин и маленький темно-бордовый «План Парижа». Кассир по-французски рычит сердитые слова, когда выписываю дорожный чек. Понимаю, что ему нужны наличные деньги, но я их еще не получила. «План Парижа» похож на атласы из серии Thomas Guide, которыми пользуюсь дома, только на французском языке.

– Удачи сегодня, Скарлетт.

Я обнимаю ее.

– И тебе того же.

Мы выразительно закатываем глаза, в смысле «к черту!». Она отправляется на встречи, связанные с рекламой средств для лица и волос, а я устремляюсь на модные показы. Неуверенно спускаюсь в метро, которое теперь напоминает настоящий улей по сравнению с тишиной прошлой ночи. Все носятся туда-сюда, глядя прямо перед собой. Никто не приветствует и не улыбается друг другу, как это принято в Калифорнии. Одна сплошная деловитость.

На первом крутом повороте врезаюсь в какого-то лоснящегося мужчину. Извиняюсь на английском языке и хватаюсь за поручень.

Моя композитка в агентстве Paris Planning

Фотостудии в Лос-Анджелесе, как известно, трудно найти. Фотографы не хотят, чтобы воры похитили их дорогостоящее оборудование, поэтому они прячутся за обычными стенами без вывесок. Париж поднимает это искусство маскировки на новый уровень.

Но прежде мне надо найти нужную платформу и станцию, потом выйти и сделать несколько пересадок, отыскать выход и идти в правильном направлении квартал за кварталом, разыскивая улицу, адрес, дверь и человека, – не зная ни слова по-французски, и это притом, что парижане в 1980 году отказываются говорить по-английски. Поразительно, но я успеваю к 10 часам на встречу в журнале Elle в старом каменном особняке.

Секретарь приемной сопровождает меня в похожую на пещеру белую комнату с вращающимися стойками для одежды. Обувь и аксессуары лежат прямо на полу. Маленькая женщина, вероятно за тридцать, входит нахмурившись, глядя на часы. Я пока еще не знаю, что в Париже приходить вовремя невежливо. «Вовремя» в Париже означает на пятнадцать минут позже. Она вручает мне платье. Не вижу гардеробной, поэтому переодеваюсь на месте, пока она просматривает мою подборку фотографий.

В Лос-Анджелесе я привыкла к клиентам, которым нравилась, поэтому, хотя и нервничаю, тем не менее испытываю оптимизм. Меня поражает мысль о том, что если этой леди я понравлюсь, то смогу сняться для Elle и привезти великолепные снимки прямо в Нью-Йорк и добиться успеха. Но ничего подобного не происходит.

Она смотрит на мой бук, потом на меня, отрицательно качает головой, зажигает сигарету и предлагает мне покрутиться. Я кручусь, и она снова выражает недовольство, говоря:

– Non, ce n’est pas bien. Merci, au revoir (Нет, это не хорошо. Спасибо, до свидания).

Меня не взяли. Даже не сделали ни одного полароидного снимка. Когда она выходит из комнаты, мелькает вопрос: есть ли шанс, что она передумает? Может быть, она позвонит в агентство и на самом деле наймет меня. Может быть. Нет.

Пытаюсь собраться и сосредоточиться на том, как найти дорогу к моему следующему просмотру. Не представляю, куда иду. Более того, у меня еще десять встреч в этом городе-лабиринте. Шагаю по улице, расстроенная, как вдруг из-за двери выскакивает грязный человек с дредами и сует мне в лицо окровавленную, дергающуюся крысу. Я визжу, и он разражается дьявольским смехом. Что за идиотские фокусы? Я убегаю, а он преследует меня целый квартал с окровавленной крысой в руках.

Успеваю на следующий просмотр в студию, где собрались примерно пятьдесят других девушек. Все они американки, канадки и европейки. Ни одной азиатки, африканки, индианки или латиноамериканки. Жду два часа. Три женщины и один мужчина, очевидно фотограф, просматривают мой бук, указывая на фотографии. Они смотрят на меня и говорят по-французски. Хотела бы я понимать их. Интонация не слишком оптимистичная. Представляю себе худшее. Они вручают мне мой бук с фразой «Merci, au revoir» («Спасибо, до свидания»).

Около полудня хочу поесть и попи́сать и ныряю в кафе, где густой, влажный воздух воняет мокрой собачьей шерстью, сигаретами, выдохшимся ликером и старой мочой. Со временем буду тосковать по этим прогорклым запахам кафе, но только не сегодня. Достаю свой разговорник «Французский для путешественников» и обращаюсь к официанту: «Кофе, пажала сто». Он отходит и крутит руками в воздухе. Я вывожу его из равновесия.

Спрашиваю человека за стойкой, где находится туалет. Он указывает на лестницу. Спускаюсь и нахожу крошечную кабинку с фаянсовым полом. По обеим сторонам от ямы есть нескользящие приступки для ног. Стягиваю джинсы и приседаю над отверстием. Туалетной бумаги нет. Стряхиваю капли и ухожу голодной.

Я продолжаю таскаться по показам, каждый следующий оказывается все более удручающим. И не получаю не только одобрения, даже не удостаиваюсь улыбки. Мне достаются грубые, холодные люди, указывающие на мои недостатки и шепчущиеся обо мне по-французски.

После провального дня в сумерках поднимаюсь по лестнице, ведущей из метро. Чувствую себя потерянной, голодной, усталой и разбитой. Прерывисто вздыхаю и на выдохе начинаю рыдать. Париж отверг меня. О чем я только думала? Это место – ад!

Вокруг сгущается темнота. Стою на углу и плачу, сильно, но беззвучно. Я могу сдержать голос моей печали, но не могу контролировать потоки слез, учащенное дыхание или пульсирующую боль в голове. Никогда в жизни не чувствовала себя такой неудачницей, кроме, может быть, одного случая в шестом классе, когда все одноклассники опрокинули свои мусорные корзины на мою голову в день сбора мусора. Все против меня. Я фрик. Им нужно совсем другое. Я уродливая, грязная и дефективная. А не красивая, свежая и любимая.

Как мне быть? Если сдамся и вернусь в Лос-Анджелес, все равно не смогу заработать на приличную жизнь. Я должна справиться. Не могу сдаться. Мне нужны эти фотографии, чтобы поехать в Нью-Йорк. Если добьюсь успеха в Нью-Йорке, у меня будет достаточно денег, чтобы жить независимо и свободно. Я не отказываюсь от своей цели. А вдруг не справлюсь? Что мне тогда делать?

Пропускаю последние две встречи и ловлю такси до отеля, плача всю дорогу.

Вхожу в холл отеля, останавливаюсь и осматриваюсь. Замечаю, какое все грязное и запущенное, от облезлых обоев до потрескавшихся напольных плит. Менеджер поднимается из-за стойки, поражая меня. Он показывает на себя пальцем и, улыбаясь, говорит:

– Жан-Поль.

Его вьющиеся волосы цвета «соли с перцем» торчат во все стороны, напоминая птичье гнездо. На нем сморщенная одежда, которая велика ему на четыре размера, а брюки, подвернутые на лодыжках, явно принадлежат кому-то другому. Очевидно, он одевается из коробки с вещами, оставленными или потерянными в отеле.

– Я – Джилл.

Указываю на себя и пытаюсь перестать всхлипывать. Он обходит стойку и целует меня в обе щеки своим жирным, небритым, колючим лицом, и эта попытка утешить и заставляет меня рыдать еще сильнее.

Он замечает, что я смотрю на длинные тонкие иглы, которые выступают у него на лбу и ушах, и поправляет волосы, пытаясь скрыть их.

– Je souffre de migraines. C'est l'acupuncture (Я страдаю от мигреней. Это иглоукалывание), – говорит он и вручает мне мой ключ с грязной кисточкой винно-красного цвета.

– Спасибо.

Я направляюсь к лестнице и глубоко вздыхаю. Пока поднимаюсь на четвертый этаж, мечтаю о горячей ванне. Если в этом отеле нет отопления, в нем должна быть горячая вода, верно? Хватаю белое отутюженное льняное полотенце для рук из моей комнаты и иду через холл к Salle De Bains (ванной комнате).

Вхожу в ванную и включаю горячую воду, но даже после долгого времени она все еще леденяще холодная. Мою самые важные места и вытираюсь крошечным полотенцем. Замерзая, бегом возвращаюсь в свою комнату и прыгаю под одеяло. Я пережила первый день. С трудом.

Я выскакиваю из постели и писаю в биде. Черт побери эту морозильную прихожую. Сегодня суббота – а значит, мое лицо и моя задница сегодня принадлежат мне.

Хватаю с пола холодные джинсы Levi’s. Мои натруженные колени болят. От прогулок по гранитным тротуарам целыми днями на каблуках или даже в обуви на плоской подошве мои коленные суставы распухли, и теперь они настолько тугие, что едва могу их согнуть. Годы спустя я узнала, что у меня генетическая болезнь соединительной ткани, называемая синдромом Элерса-Данлоса. Прокалываю английской булавкой водяные мозоли на ногах и натягиваю теннисные туфли.

Завтрак проходит в подвале, за грубо отесанной известняковой аркой. Я подныриваю под нее, но Скарлетт проплывает прямо. Мы садимся за один из небольших столиков среди других иностранных гостей. Пытаюсь представить себе тысячи постояльцев, которые, должно быть, раньше уже ели здесь, и это заставляет меня чувствовать себя в относительной безопасности.

Входит Жан-Поль с широкой улыбкой и приносит наши cafés au lait (кофе с молоком), теплые багеты и треугольнички мягкого сыра. Я намазываю на теплый хлеб масло и абрикосовый джем и вгрызаюсь в него. Никогда-никогда в моей жизни не пробовала такой вкусный хлеб. Съедаю весь шестидюймовый ломоть. Французский багет скоро станет огромным источником стресса, поскольку он всегда доступен, дешев и чертовски хорош.

– Все это я не ем. Съем половину. Без масла и джема, – говорит Скарлетт. Затем она кладет свой сыр на середину стола.

– Можно мне взять твой сыр? – спрашиваю я.

Туристы за другим столиком выразительно смотрят на нас, зная, что по нашей вине вырубился электрический щиток отеля. Американский фен оказался ему не по силам.

Я кутаюсь в свою нелепую, длинную пурпурную пуховую куртку на гусином пуху, а Скарлетт напяливает на себя одежду для альпинисток. Мое лицо цепенеет от холода, когда мы гуляем по улицам, где царит покой по сравнению с сутолокой рабочей недели. Мы бесцельно бродим и доходим до Люксембургского сада. Так приятно просто гулять и разговаривать – никаких просмотров и ни на кого не нужно производить впечатление.

– Сколько ты пробыла в Лос-Анджелесе? – спрашиваю я.

– Всего пару месяцев.

– Итак, ты приехала, чтобы работать моделью? Наверное, в Портленде не особо много работы для моделей, верно?

– Нет, там этим не занимаются, – смеется она, – но на самом деле я приехала в Лос-Анджелес в школу косметологии.

– Правда?

– Я училась на визажиста, но кто-то из школы сказал, что мне нужно рекламировать товары для лица и волос. Поэтому прошла собеседование в «Вильгельмине», и они заключили со мной контракт.

– Это потрясающе! А ты действительно любишь делать макияж?

– Да! Я собираюсь заниматься этим снова, когда закончу работать моделью.

– Ты не могла бы сделать мне макияж как-нибудь?

– Конечно! – улыбается она.

Во время прогулки я забрасываю ее вопросами, пока мы не останавливаемся перед мраморной статуей под названием La Bocca della Verità – «Уста истины». Как гласит легенда, если вы произнесете ложь, держа руку у нее во рту, она ее откусит. Статуя игривая и красивая.

Никогда не видела такого высокого искусства ню. Там нет сексуальной вибрации, как у соблазнительных голых женщин из коллекции моего отца в гараже и в нашей берлоге. Эта изящная обнаженная женщина не заставляет меня испытывать неловкость; она вызывает положительные эмоции. Хочу быть похожей на нее, отдавая должное ее игривому, женственному духу, а не только ее красоте и сексуальности.

Мы блуждаем по фермерскому рынку под открытым небом, с ярко-оранжевой морковью и рубиново-красной свеклой, такими свежими, что к ним еще прилипла земля. Лук, картофель и лук-порей переполняют деревянные ящики. Не знаю, что такое «fromagerie”[2], но здесь искусно устроены и уложены маленькие горки крошечных сыров всех мыслимых оттенков желтого, кремового и оранжевого. Поставщики с гордостью смотрят на свою продукцию. Ничего похожего не увидишь в супермаркетах у нас дома.

– Bonjour mademoiselles! (Добрый день, девушки), – кричат мясники в фартуках, залитых кровью, когда мы проходим мимо мясного прилавка. Огромные куски мяса висят над головой. Мы хихикаем над чучелами уток, которые выставлены напоказ.

Валюта – для меня загадка, поэтому, расплачиваясь за товары, показываю продавцу свои банкноты и монеты. Они берут нужное количество и дают сдачи, великодушно обучая меня пользоваться французскими деньгами. Вскоре у меня оказываются пакеты со свежим йогуртом, сыром, фруктами, хлебом и пыльной бутылкой домашнего вина за один франк.

Мы со Скарлетт медленно возвращаемся в отель. Я привязываю свой пакет с йогуртом и сыром за окном, на перилах балкона, надеясь, что голуби не украдут его. Кому нужен холодильник в такую погоду?

Мы вырываем страницы из моего дневника и делаем доску для игры в нарды. Таблетки аспирина и монеты – наши игровые шашки. Мы играем часами, вместо бросания костей поочередно вытягивая вырезки с написанными от руки номерами из пустого контейнера из-под йогурта. Смотрю на милое лицо Скарлетт и испытываю глубокую благодарность за то, что она рядом со мной. Пока мы играем, я как бы отстраняюсь, чтобы взглянуть на эту сцену со стороны…

Я в своей любимой коричнево-белой мужской фланелевой пижаме, шерстяном свитере и трех парах носков. Скарлетт тоже закутана в свое ярко-красное пальто и лыжную шапочку. Даже при всех противостояниях и трудностях испытываю что-то совершенно новое. Нет ни одной души, которая наблюдала бы за мной и говорила, что мне делать. Нет домашних правил. Могу делать что хочу и когда захочу, и никто меня не опекает. Отсутствие давления со стороны сверстников, отсутствие родительского диктата и даже влияния друзей и подруг. Я совершенно неизвестна, анонимна. Абсолютно новое чувство свободы наполняет все мое существо, когда вижу себя улыбающейся и спокойной. И делаю именно то, что хочу в этот момент. Я свободна.

Хлеб и вино, нарды с аспирином и монетами, Париж, зима 1980 года

По мере того как один напряженный день собеседований перетекает в другой, чувствую, что мое тело становится заложником Парижа, а мой разум покинул меня и застрял в Лос-Анджелесе. Мне одиноко. Я расстроена и скучаю по всему, что связано с Америкой. Париж потребовал большей перестройки, чем мне представлялось. В основном это касается обычных вещей, которых мне не хватает, например мягкой туалетной бумаги или меню, которое могу прочитать.

В Лос-Анджелесе всегда жарко, но в Париже водосточные желоба заморожены и запечатаны кристаллами льда. И дождь! Никогда не видела столько дождя. Темное небо покрыто пеленой серых облаков. Это шокирует, если ты привыкла к солнечному голубому небу Калифорнии, – и действует довольно удручающе.

Для меня в порядке вещей повсюду носиться на своем красном спортивном автомобиле, от пляжа до города, в клубы и рестораны, а также в гости к друзьям. Здесь же нужно идти пешком и сесть на метро, которое никогда не подъезжает близко к тому месту, куда направляюсь, так что мне опять приходится идти пешком. У себя дома я отлично ориентируюсь, но здесь всегда теряюсь и путаюсь.

В Лос-Анджелесе я питалась здоровыми салатами в барах и вкусными блюдами мексиканской кухни. Здесь ем хлеб, сыр и вино, и мой живот постоянно раздут. Французские бистро не предлагают полезных салатов, только жирные немецкие колбаски, бутерброды из багетов и готовые бутерброды «croque monsieur» – хлеб, начиненный жирными сырами, маслом и ветчиной. Чувствую себя ожиревшей, но не могу ходить в спортзал. Здесь нет спортзалов. Во всяком случае, не могу их найти. Я привыкла заниматься по три раза в неделю плюс плавание. Похоже, мои мышцы тают, за исключением ног из-за этой ходьбы. Хотелось бы позволить себе машину, но я не знаю города и не могу объясниться по-французски. Смогу ли прочитать дорожные указатели, пройти тест на вождение или купить машину?

Дома я вписываюсь в среду. Здесь же выделяюсь, словно урод, фрик. Не знаю, как одеваться, не могу связать двух слов на этом языке и не понимаю здешний модельный рынок. Это все так не похоже на Лос-Анджелес.

Всю неделю мотаюсь по просмотрам, тем не менее не могу привыкнуть к появлению у меня свободного времени. Обычно я провожу досуг со своими друзьями во время перерывов в работе. Не знаю, куда направить мою нервную энергию, но ее необходимо выпускать, поэтому начинаю писать в кафе – помногу. Сижу между собеседованиями, пишу письма домой или делаю записи в своем дневнике. Иногда сижу, уставившись в окно, и смотрю на устало бредущих людей. Никогда в жизни так много не писала и не сидела так долго в молчании!

Накануне отъезда из США я рассталась с Джеком и скучаю по сексу. Мне нелегко заниматься сексом. Джек был первым моим мальчиком, с которым я спала. У меня с сексом сложные отношения. Боюсь и жажду его одновременно.

Тоскую по своим друзьям, тоскую по солнцу, тоскую по своей машине и ненавижу отели. Я так скучаю по английской речи, что езжу в отделение «Американского легиона» в Париже, чтобы поговорить со старыми ветеранами войны.

Мое любимое напоминание о доме, которое мне удалось найти, это ресторан под названием Joe Allen, потому что там все на английском. Даже официанты говорят на ломаном английском, хотя с сильным французским акцентом. Всегда заказываю одно и то же: морковно-имбирный суп, а потом теплое шоколадное пирожное «брауни», увенчанное горкой взбитых сливок. Ем медленно, наслаждаясь тем, что обстановка немного напоминает дом.

Невзгоды в Париже, зима 1980

Моя первая съемка – для журнала Paris Match, который я считаю журналом мод, но позже узнаю, что он ближе к Newsweek. Студию Pin-Up на авеню Жан-Мулен не так легко найти под проливным дождем. Чтобы защититься от ливня, прикрываюсь своим белым виниловым портфелем, вместо того чтобы купить зонтик.

Внутри гремит песня The Wall группы Pink Floyd и стоит гомон стилистов. В воздухе висит запах сигарет и эспрессо. Студия похожа на пещеру, с высокими потолками и белыми стенами. Здесь нет выцветших обоев и антикварных вещиц из дерева.

– Bonjour! Commencez les cheveux et le maquillage, s'il vous plaît («Привет! Начинайте делать прическу и макияж, пожалуйста»), – кричит мне фотограф и возвращается к настройке освещения.

– Привет, – говорю я, направляюсь в гримерную с зеркальными стенами и прозрачными круглыми лампочками и сажусь среди других моделей. Парикмахер накручивает мои волосы на термобигуди, в это время подбегает визажист, без умолку болтая на французском. Он вбивает маскирующее средство под глазами, покрывает мое лицо тональным кремом, кистью наносит румяна, затем тени для век, подводку для глаз и тушь для ресниц. Твердой рукой обводит мои губы и заполняет контур губной помадой и блеском. После того как парикмахер пробегает руками по моим волосам, я готова к съемке.

Фотограф показывает, чтобы я спустила с плеч, чуть выше груди, свою футболку с V-образным вырезом, что всегда означает съемку лица. Сегодня никакой великолепной одежды.

Чувствовать себя комфортно в обнаженном виде привыкаешь постепенно. Для меня это началось с жаркого детства в Лос-Анджелесе, где я постоянно бегала в своем бикини. Затем, когда работала инструктором по плаванию, бикини было моей униформой. Когда работала в качестве модели для компании купальных костюмов, моя грудь и задница служили инструментами – приспособлениями для раскроя, по которым задавалась форма идеально сидящих купальников. Я научилась отделять свое тело от своего внутреннего «я». Воспринимаю тело как инструмент с большим количеством применений – от создания ладно сидящих купальников до продвижения продуктов. Я использую свое тело, чтобы зарабатывать деньги, рекламируя все – от купальников и спортивной одежды до мыла и соды. Иногда это сбивает с толку, потому что бывают моменты, когда мне нужно дистанцироваться, например на работе или если мужчины глазеют на меня, но есть и другие моменты, когда мне нужно почувствовать связь с моим телом, чтобы испытывать мир и покой. И эти моменты происходят постоянно.

Во время натурных съемок в Калифорнии мы переодевались в общественных местах, на пляже под полотенцем или в автомобилях. На дефиле мужские и женские модели, визажисты, стилисты и дизайнеры работают за кулисами, пока я стою в крошечных стрингах «танга», без бюстгальтера, потому что нельзя отвлекать внимание от одежды на высматривание нательного белья. Нагота перестает быть большой проблемой на работе, где совсем другая ситуация, чем мое сумасшедшее смешанное отношение к сексу. Во всяком случае, мы все там только ради того, чтобы делать свою работу.

Меня подводят к широкой круговой композиции из обуви, разложенной на полу. Ступаю на цыпочках по нетронутой белой студийной бумаге, стараясь не оставлять следа, и занимаю такое положение, чтобы моя голова попала в центр композиции, как велено.

У французского стилиста растрепанные рыжие волосы, густая черная подводка глаз и красные губы. Она носит джинсы Levi’s 501s и розовую толстовку, туго опоясанную на талии. Она ползает на четвереньках, раскладывая обувь вокруг моей головы наподобие перьев павлина. Бетонный пол под бумагой кажется куском льда на моей спине. Помощник фотографа держит над моим лицом световой индикатор с поп-сигналом. Он сообщает цифры фотографу, который висит надо мной на лестнице, делая пробные снимки полароидом.

Когда он наконец доволен результатом, то переключается на свою 35-миллиметровую камеру и начинает щелкать.

– Bien, bon travail. Regardez-moi («Ну, хорошая работа. Посмотри на меня»).

Каждый раз вспышка сопровождается громким хлопком.

Я игнорирую холодный пол и свою голову в окружении обуви. Глядя прямо в стеклянные линзы камеры, притворяюсь, будто смотрю на лучшего друга или кого-то, кого люблю. Поскольку камера улавливает все мои эмоции, изо всех сил сосредоточиваюсь на мирных помыслах. И всякий раз, когда улыбаюсь, фотограф начинает кричать: “Ferme ta bouche!” («Закрой рот!»). Мне потребовалось некоторое время, чтобы понять, что в Париже не следует улыбаться на камеру, как хотели от меня в Голливуде.

Никто не учит вас, как работать моделью. Приходится все постигать самой. Каждая съемка – это возможность узнать освещение и ракурсы, которые могут преобразить или испортить мое лицо, тело и одежду, которую пытаюсь рекламировать. Каждая новая работа имеет новый набор персонажей, инструментов и проблем, на которых можно учиться.

У любой модели есть эффектная поза и проверенный практикой ракурс. Точно так же, у как Бена Стиллера с его взглядом «голубая сталь» в фильме «Образцовый самец», у всех нас есть ракурс, который, как мы знаем, работает каждый раз. Мы узнаем, как располагать наше лицо в строго очерченной плоскости напротив объектива камеры. Это заставляет каждую черточку нашего лица выглядеть так, как нам нужно. Вам нужны пухлые губы? Придвиньте их ближе к камере. Тонкие бедра? Встаньте в пол-оборота. Знание вашего тела и умение правильно подать его имеет ключевое значение и определенно является необходимым навыком.

Моя следующая работа – реклама моющего средства; я одета в милую розовую блузку на пуговицах спереди, чтобы выглядеть как французская домохозяйка. Я ворочу нос от кучи грязного белья на одном снимке и с радостью держу их товар на следующем. С фотографами товаров легко работать, потому что они больше сосредоточены на идеальном освещении, чем на моих недостатках.

Затем снимаюсь в бюстгальтере для кормящих матерей, держа прелестного ребенка. Я немного молода, чтобы быть кормящей матерью, но, поскольку мне платят, это меня не волнует. Конечно, ни одна из этих работ не войдет в мой бук. Они не произвели бы впечатления на нью-йоркских редакторов или фотографов, работающих в индустрии моды.

Наконец-то меня отправляют в фирму Dior для просмотра на подиуме. Район невероятно чистый по сравнению с моим, который бурлит рабочим людом, иммигрантами и туристами. Шикарные апартаменты расположены по обеим сторонам авеню Монтень. Пожилые люди в дорогой одежде обедают в бистро с полированными латунными перилами. Эти рестораны совсем иного уровня, чем те, где бываю я.

Охранник в униформе открывает дверь в доме 30 по авеню Монтень, а дальше пожилая женщина в белом халате провожает меня через бутик и дальше вверх по изогнутой белой мраморной лестнице, ведущей в ателье.

Никогда не видела изделия Christian Dior воочию, только в журналах. Здесь так много прекрасных вещей, к которым мне хотелось бы прикоснуться и примерить, но я не осмеливаюсь спросить. Как бы то ни было, «кутюр» для богатых пожилых дам, а не для бедствующих моделей. Стены дизайнерской комнаты покрыты иллюстрациями модной одежды, подписанными Марком Боаном, дизайнером Дома Диор. Его имя мне известно благодаря многолетнему изучению журнала Vogue.

Появляются еще четыре модели, и все мы необычайно спокойны. Dior создает серьезный настрой, как в храме.

Стилисты перелистывают наши буки, перешептываются по-французски, а затем протягивают нам платья, которые нужно надеть. Когда мы выходим из раздевалок, они жестом приглашают нас пройтись по комнате, и тут я паникую, потому что не владею европейской походкой по подиуму. Много раз я выходила на показах в Лос-Анджелесе, но здесь Paris Haute Couture – совсем другой класс дефиле и стиля.

Одна из девушек, участница конкурса красоты, мисс Миссури или что-то в этом роде, уверенно шагает первой, походкой в духе пышного зрелища, которая выглядит смешно в ателье Dior. Я устремляюсь вслед и иду с еще меньшей грацией, чем модель с конкурса красоты. Затем третья девушка направляется вперед; она словно плывет, элегантная, с отсутствующим выражением лица, демонстрируя мисс Миссури и мне, насколько далеки мы от цели. Знаю, что все испортила. Хочу, чтобы кто-то научил меня французскому шагу на подиуме. Злюсь на себя за провал в Dior. Но откуда мне было знать, как двигаться на подиуме, если мне этого не показывали? Чувствую себя в ловушке.

После беготни, продолжавшейся нескольких недель, я наконец-то попала на настоящую съемку для обложки журнала Girls. Поскольку это французский аналог журнала Teen в Америке, предполагаю, что это будет на высоком уровне. Стучу в дверь студии, и меня приветствует фотограф. Студия оказалась ненамного больше спальни. Кругом небрежно разбросаны пыльные реквизиты и осветительное оборудование, а пол покрыт мусором. Студия не отличалась порядком, как всякая другая студия, где я побывала.

Никаких гримерной, визажиста или парикмахера, а также никакого модельера. Сама делаю прическу и макияж, а фотограф сам утюжит одежду. Мои надежды на прекрасную обложку растворяются в мгновение ока.

Каждая толика воодушевления и надежды в ожидании великолепных модных фотографий в Париже терпит фиаско. Не думала, насколько Париж будет отличаться от привычной работы. Одно точно: я не та девушка, которая нужна Парижу.

Откуда мне было знать в столь молодом возрасте, что порой причины, по которым мы что-то делаем, вовсе не те, как мы думаем? Мне никогда не приходило в голову, что причина, побудившая меня приехать в Париж, может быть иной, чем желание стать успешной моделью. Как я могла предвидеть неожиданные результаты моих выборов и решений?

У меня не было никакого желания влюбляться в Париж или в кого-то еще, коли на то пошло. И не было программы обрести здесь свой внутренний мир. Я приехала сюда, чтобы сделать карьеру, и это означает только одно – проклятые ненадежные снимки. Никогда не искала славы. Это не мой путь. Мне хотелось свободы, независимости и ощущения достигнутого результата, будто я добралась до места назначения и полностью удовлетворена. Хотелось стабильного заработка, который позволил бы мне жить по-своему, чтобы никто не учил меня, как жить. Я поняла: если смогу встать на ноги благодаря работе, которую люблю, и провести фотосессии с лучшими из лучших дизайнеров, фотографов, визажистов, стилистов, то была бы счастлива, точно!

Ясно, что мне не хватает знания рынка, потому что все, что я делаю, совершенно не работает. В газетном киоске покупаю важные журналы моды, сижу в кафе, выпивая мой кофе с двумя кубиками сахара, и изучаю журнальные страницы. У всех моделей длинные прямые волосы, узкие бедра и ослепительно белые зубы. Мои волосы едва достигают плеч, и, хотя я довольно тонкая, мои тазовые кости шире, чем у девушек на фото. Ничего не могу поделать со своими тазовыми костями, но мне действительно нужно было поставить на зубы коронки, как рекомендовал мой голливудский агент. Скорее бы мои волосы выросли.

В то же время, пребывая в тоске и разочаровании, совершенно не замечаю, что постепенно влюбляюсь в этот город. Со временем Париж глубоко войдет в мою душу и станет частью меня.

Парижское кафе, 1980 год

– Ты и Скарлетт приглашены сегодня вечером на закрытую вечеринку. Наденьте платья и будьте там в девять, – говорит Пеппер, передавая мне мой список просмотров.

В течение всего дня в моем сознании мелькают удивительные образы предстоящей вечеринки. В точности как на фотографиях вечеринок на последних страницах журнала Vogue Paris: рок-звезды, художники, дизайнеры, всемирно известные фотографы – все будут там! По крайней мере, мне выпал шанс, чтобы отвлечься от реальности и блуждания по этому грязному городу.

В тот вечер Скарлетт слишком долго готовилась. Она напоминала копию моей мамы – вечно прихорашивается.

– Пойдем, Скарлетт, мы опоздаем. Пеппер сказала быть там в девять.

– Я делаю глаза. – Она сидит на кровати, прислонившись к ней и поглаживая ресницы тушью.

– Теперь все? – Я нервно расхаживаю по комнате.

– Мне нужно наложить тени и еще сделать прическу.

– Не обязательно доводить это до совершенства. Разве мы не можем просто пойти? Ты отлично выглядишь!

Мои доводы не заставляют ее ускориться. Мне приходится ждать. У Скарлетт свой стиль – думаю, потому что она с Тихоокеанского Северо-Запада, она прячет свое прекрасное тело под мешковатой одеждой любительницы природы. Клетчатые фланелевые рубашки и походные штаны являют полную противоположность ее суперженственному лицу и волосам. Хотя у нее определенно более практичная обувь. Мои черные замшевые туфли на каблуке с ремешком на лодыжке – это кошмар, и моя одежда тоже не работает. Все, что у меня есть, это футболки, пара малопривлекательных джинсов, две юбки, два свитера и мои цифровые часы Star Wars («Звездные войны»).

Мы находим адрес, который нам дала Пеппер, и это оказывается особняк, скрытый за высокими серыми каменными стенами. Мы звоним в домофон, и дворецкий открывает ворота, держа в руках бокалы с шампанским. Он ведет нас внутрь и берет наши пальто. Возникает мысль, что это не та вечеринка, которая мне грезилась. Она совершенно тихая, и нет молодых людей из мира моды – только пожилые бизнесмены. Двое из них подошли и поприветствовали нас по-французски, на что я отвечаю: «О, извините, я не говорю по-французски». Затем обращаюсь к Скарлетт: «Пойдем посмотрим на огонь», – и мы отходим к камину.

Я стою спиной к огню, осматривая комнату. И никак не возьму в толк. Группки бизнесменов стоят вокруг, беседуя и потягивая напитки. Большинство из них в костюмах, часть – в арабских одеждах с платками. Похоже, они только что закончили свои политические переговоры или что-то в этом роде.

Замечаю на кушетке молодую лежащую женщину. По-видимому, в прошлом она работала моделью, судя по ее поразительной красоте, но теперь она стала старше и более пышнотелой. Она смотрит на нас, словно сквозь густой туман. «Привет, девчонки…»

Мы подходим; Скарлетт остается стоять, а я сажусь на угол дивана, у ее ног. «Привет, я Джилл, а это Скарлетт».

Она слегка приподнимает голову и говорит:

– Вы здесь новенькие, не так ли?

– Новенькие? Вы имеете в виду в Париже? – спрашиваю я.

Ее голова поднимается и опускается, как будто она собирается потерять сознание. Она лежит на черной бархатной подушке.

– Я Джули. Я живу здесь.

– И как долго вы здесь живете? – интересуюсь я.

– Восемь лет.

Затем тихим шепотом она произносит:

– Не делайте этого. Вы застрянете.

Мы со Скарлетт переглядываемся. Джулия наклоняет голову, выкатив глаза на мужчин позади нас.

Она напоминает мне «потерянных девушек» Голливуда: группу моделей, в которую я старалась не быть втянутой. Некоторые из них обитали в особняке Playboy Mansion[3], испытывая судьбу. Встретят ли они преуспевающего актера, чтобы жить долго и счастливо? Или они быстро попадут в постель богатого старика и наркозависимость? Некоторые становились дорогими проститутками, которые в конечном счете оказывались зависимыми от героина. Они застревали с этими мужчинами, потому что им нужны были наркотики, а потом, когда они утрачивали свою свежую здоровую внешность, их продавали другим мужчинам для секса. Если в Париже порядки вроде тех, что царят в Лос-Анджелесе, мужчина будет использовать ее какое-то время, а потом поделится ею со своими друзьями. Вколи ей наркотик и поимей ее. Девочек держали как домашних животных. Я не позволяла этому случиться со мной раньше и, конечно, не хотела идти по этой дорожке в Париже.

К счастью, Скарлетт шепчет мне на ухо: «Давай уйдем отсюда». Мы блефуем, спрашиваем, где находится туалет, и бросаемся к двери. Бежим по саду, за ворота и попадаем на улицу. Адреналин пронесся по моему телу, в то время как образы Джулии и этой комнаты, полной мужчин, мелькают в моей голове. Мы бежим так, будто спасаемся от опасности. Меня смущает, почему Пеппер отправила нас туда. В лучшем случае эти люди, возможно, владели крупными журналами, а в худшем – хотели заняться с нами сексом.

На следующее утро, вместе с моим списком просмотров, Пеппер вручает мне записку со временем и адресом еще одной вечеринки. Не уверена, что захочу пойти. Возможно, эта вечеринка будет другой. Я так и не рассказываю Пеппер о том, что произошло вчера вечером.

Нас со Скарлетт встречают в дверях еще одного великолепного особняка, где симпатичная мужская модель в черной кожаной куртке и джинсах приветствует нас и наливает каждой по стакану красного вина. Сегодня вроде получше, думаю я. Старомодный французский джаз и свет от свечей заполняют огромный зал со сводчатыми потолками. Темные деревянные столы и синие бархатные диваны дополнены богемной мешаниной текстиля и подушек.

Снаружи, на заднем дворе, полным ходом идет оживленная игра в подковы, гости смеются и обмениваются колкостями в азарте состязания. Там собрались великолепные модели и явные инсайдеры мира моды. Людей, связанных с модой, легко заметить по тому, как они одеваются и ведут себя. Если вы сами того же замеса, то сможете различить такого за квартал.

Мне представляется богоподобный мужчина, который спрашивает низким голосом с французским акцентом, не американка ли я:

– Êtes-vous américain, chérie? Je suis Jean Marie (Вы американка, дорогая? Я Жан-Мари).

Он наклоняется и целует меня в щеки медленно и мягко – не обычное быстрое чмок-чмок. Я полностью застигнута врасплох и реально ощущаю, как пульсирует мое влагалище.

Он, наверное, самый красивый человек, которого я когда-либо видела воочию. Чрезвычайно высокий и мускулистый, с каштановыми волосами, карими глазами и порочной улыбкой. Чувствую неожиданный прилив вожделения и действительно боюсь того, что могу сделать. Если сегодня вечером мы начнем целоваться, на этом определенно дело не остановится. Кажется, он повернул ключ в замке потайной двери моей сексуальности, и это меня пугает. Для меня секс – это все или ничего, и я спала только с одним мужчиной, Джеком. Пребываю в ужасе и радостном возбуждении одновременно. Всегда боюсь потерять контроль над сексуальными побуждениями моего тела и стараюсь держать его «под крышкой». Весь этот безумный конфликт – результат того, как проходило мое взросление, правда, пока я об этом не подозреваю. Оказывается, Жан-Мари – мужская модель и член французской олимпийской сборной по гребле. Неудивительно, что он такой импозантный. Нас приглашают в столовую, отвлекая от нашего вожделения. Можно облегченно перевести дух.

Хозяйка стоит за одним из многочисленных длинных столов, выстроившихся в столовой, и, ударяя деревянной ложкой по медной сковороде, кричит: «Bienvenue! Bon appétit!» («Добро пожаловать! Приятного аппетита!»). В центре каждого стола поставлены огромные миски со спагетти под красным соусом – просто и в то же время гламурно. Я сижу между Скарлетт и молодым французским парнем невинного вида по имени Анри. Мы неуклюже болтаем, преодолевая языковой барьер.

После обеда все перемешиваются, когда старомодная музыка сменяется французской эстрадой. Слышу разговоры о том, чтобы отправиться в клуб. Скарлетт присоединяется к другой группе, а я ухожу с Анри. Немного опьяневшая от вина, улыбаюсь ему и говорю: «Я пойду с тобой, только если смогу вести твою машину».

– Oui, bien sûr! (Да, конечно!), – говорит он с энтузиазмом. – Allons-y! (Поехали!)

У Анри крошечный красный Renault Le Car с механической коробкой передач, но ручка передачи находится не на полу, а выходит из приборной панели. Понятия не имею, как ей управлять. Мои инстинкты берут верх, и я разбираюсь на ходу, проезжая по кольцевой развязке у Триумфальной арки и вниз по Елисейским полям.

«À droite! À droite!» – кричит Анри, указывая направо, и «À gauche! À gauche!» – указывая налево. Мысленно делаю пометку, чтобы добавить их в свою коллекцию французских слов. Даже не догадываюсь, где припарковала машину.

Европейские дискотеки полностью отличаются от американских ночных клубов. Маленькие круглые столы для коктейлей установлены низко над полом, в окружении пурпурных бархатных пуфов, на которых сидят. Вместо рока или «новой волны» на танцполе вспыхивают электронные импульсы и цветные огни. Моя группа – VIP со своими шкафчиками для выпивки за стойкой бара. Бутылки ликера приносят с ведерками льда и миксерами. Девушки танцуют с девушками, некоторых из них я узнаю по фотографиям во французских журналах и чувствую уколы зависти. Помню одну из них, со светлыми волосами до пояса, – и тут я, с каштановыми волосами до плеч. Как бы то ни было, присоединяюсь и танцую часы напролет, пока не вспоминаю про раннюю деловую встречу.

– Скарлетт, я пойду домой! – кричу я и машу рукой, пытаясь привлечь ее внимание.

Анри вскакивает. «Chérie (Дорогая), я отвезу тебя!» Испытываю облегчение от того, что мне не придется выяснять, как добраться домой. На внешней стороне стекла образовался лед, а обогреватель автомобиля затуманивает ветровое стекло, но приятно согревает мои ноги. Я сбрасываю туфли, расслабляюсь и любуюсь видами, пока он ведет машину.

Кафе ночью выглядят очень красиво, со стульями на столах, перевернутыми вверх ножками. На мокрой дороге отражаются цветные огни уличных щитов. Я забываюсь в этой красоте. Анри кладет мне руку на шею сзади. Думаю, он собирается погладить меня, но он хватает меня за волосы и сует лицом в свою промежность. Его штаны расстегнуты, и он возбужден. Изо всех сил пытаюсь вырваться, но он крепко пихает мое лицо вниз на свой пенис всю дорогу к моей гостинице.

В ту же секунду, когда он останавливает машину, я выскакиваю, бегу к двери и яростно жму на звонок. Чувствую, что он идет за мной. Ночной портье открывает дверь, и я пробегаю с криком: «Нет, пожалуйста, не впускайте его!» Конечно, он не понимает моих слов. Анри преследует меня на лестнице, врывается в комнату и толкает меня на кровать. Он так быстро и резко рвет на мне блузку, что пуговицы разлетаются по всей комнате.

– Нет! Пожалуйста, нет! – кричу я.

Он засовывает свою руку под юбку, стягивая мое нижнее белье. Бью его в живот, и он отлетает к стене. Затем быстро встает и уходит. Запираю за ним дверь и падаю на кровать. Я лежу, противясь тому факту, что меня едва не изнасиловали. Выключаю свет и пытаюсь утихомирить этот ад. Когда представляю себе в деталях, что могло произойти, не могу с этим смириться. Пытаюсь избавиться от ужасающих картин, мелькающих в моем сознании. Я отчаянно пытаюсь переключиться.

Примерно через час приходит Скарлетт, тяжело дыша.

– Ты не поверишь, что этот подонок Анри делал со мной! Он нападал на меня в машине всю дорогу домой! Чуть не выпрыгнула на ходу. Этот парень извращенец!

– Я прошла через то же самое! Он пришел за мной сюда! Я сильно ударила его, и он наконец отстал.

– Что за люди? Больше не буду участвовать в вечеринках Пеппер, – говорит Скарлетт.

– Я тоже.

Нам не спится. Я просыпаюсь под звуки дождя, мягко стучащего по деревянным ставням, и натягиваю одеяло на голову. Возникают страшные воспоминания. Ощущаю, как он хватает меня за затылок и пихает мою голову вниз. Не могу остановить видения, поэтому встаю.

Мы настолько измучены, что почти не разговариваем за завтраком. Я хочу поговорить с Жеральдом или Пеппер о вечеринке, но сама не знаю, что хочу услышать от них. Кроме того, я не особо умею постоять за себя. Это умение так и не пришло ко мне. Чувствую собственную уязвимость и даже виню себя за случившееся. Зачем я только села в его машину?

Меня осеняет мысль, насколько я зависима от агентства. Они как псевдосемья, от которой зависит мое выживание. Я получаю от них работу, деньги, руководство и моральную поддержку, потому что не знаю никого в этой стране, кроме Скарлетт, и она тоже никого не знает!

Агентство имеет право поднять меня на вершину или удерживать на дне бассейна, чтобы утопить. Вижу, как новые девушки приезжают в город и Жеральд отправляет их прямо на съемку в Vogue без всякого собеседования. Он самый могущественный агент не только во Франции, но и во всей Европе. Журналы и фотографы спрашивают его мнение, каких моделей им следует использовать. Хотелось бы, чтобы он рекомендовал им пригласить меня.

Пеппер поднимает глаза, когда я направляюсь прямо к ней.

– Можем ли мы поговорить минутку? – спрашиваю я.

– Bien sûr (Разумеется), милая, но прежде, пока не забыла, Джилл, тебя отобрали для рекламной кампании La Redoute. Это хорошая новость, chérie (дорогая). Ты снимаешься на следующей неделе.

Я стою, дымясь изнутри, с пустым выражением на лице.

– Что случилось, разве ты не рада?

Не могу ей передать, что сейчас испытываю, поэтому говорю: «Я не могу больше ходить на вечеринки». И жду ответа. Она смотрит на меня округлившимися глазами, не двигаясь. Жеральд слышит наш разговор и подходит к нам. «Что это, Жиль? У тебя проблемы с моими вечеринками?» Он разозлен. Мое лицо вспыхивает. «Я не чувствую себя комфортно…» – «О, тебя не устраивает? Хорошо. Нет вечеринок – нет собеседований!»

Он разводит руками и возвращается к своему столу. Включает музыку на полную громкость, зажигает сигарету и берется за телефон. «Мне жаль, Джилл», – говорит Пеппер. Я испытываю внутреннюю дрожь. Глубоко вздыхаю. Знаю, если мне не нравятся местные порядки, есть сотни других моделей, которые хотят занять мое место.

Позже в тот же день звоню в агентство из телефонной будки, чтобы отметиться, как делаю это каждый вечер. Пеппер отвечает и кажется расстроенной: «Эй, никаких назначений на завтра. И слушай, ты и Скарлетт возвращаетесь к работе только со мной. Жеральд больше не будет бронировать вас на мероприятия».

Его послание ясно.

– Хорошо, поговорим позже, – говорю я, чувствуя свое поражение. Она уже повесила трубку.

Я в папиной одежде пожарного, Дауни, Калифорния, 1965 год

1960-е годы, Калифорния

Дауни, штат Калифорния, – мой родной город. Это всего в десяти милях к юго-востоку от центра Лос-Анджелеса, в окружении 5, 710, 605 и 91-й автострад. Дауни горячий, плоский и неподвижный.

Конкретно, я из Южного Дауни, который отличается от более красивого, безопасного и респектабельного Северного Дауни. Мой квартал находится вблизи местности Догпатч, получившей свое имя по названию банды. Недалеко находятся киностудия Paramount и город Комптон. Мой папа – пожарный в Уоттсе, пригороде Лос-Анджелеса, что находится в пятнадцати минутах езды.

Помимо сомнительной местности и насилия за порогом моего дома, насилие было и внутри. Мои родители поженились, когда им было всего двадцать и двадцать один год, и у них сразу появилась моя сестра, а три года спустя и я. Они оба тянули за собой груз дурного, «токсичного» воспитания. Папин отец был жестоким алкоголиком, который избивал моего отца, а его мать была не слишком теплой и пушистой. Моя мама не выносила присутствия собственной матери, но любила своего отца. У моей бабушки был злой нрав, и она могла закатить гневную истерику. Мама всегда чувствовала, что ее мать больше любит младшего сына.

Хотя мой папа не проявляет такой жестокости с нами, как его отец, он пугает и может перейти от смеха к побоям в доли секунды. Никогда не знаю, когда это случится. Он может выйти из себя без всякого повода. Все мое детство ходила на цыпочках, чтобы избежать его гнева.

Когда мне было лет пять-шесть, мое любимое занятие – пройтись мимо соседнего квартала к молочной ферме «Лонгс Дери». Я карабкаюсь на крашеные белые заборы из еловой древесины и кричу коровам «му-у-у-у», пытаясь заставить их мычать в ответ. Собираю горсть сена из-под ограды и снова взбираюсь на забор, чтобы покормить коров. Всегда выискиваю стельную корову, надеясь понаблюдать, как она телится. Теленок появляется в большом прозрачном мешке, который мама облизывает, пока малыш не очистится и не попытается встать на ноги. Мне нравится смотреть на телятницу, и мечтаю когда-нибудь подоить корову. Если у меня есть с собой припасенные монеты, то иду к киоску для проезжающих машин у главного входа и покупаю мороженое на вафлях.

«Tаайти Виллидж» – мотель за нашим кварталом. Я перепрыгиваю через ограду соседей или прохожу до конца квартала по Роузкранс-авеню и поворачиваю налево, где большой деревянный мост образует арку над лагуной. Здесь есть факелы на бамбуковых подставках и старый корабль с огромной резной русалкой. Перехожу мост, иду через сувенирный магазин и попадаю в открытый атриум посреди двух этажей помещений с оранжевыми дверями.

Здесь находится тропический сад с пальмами и папоротниками и миниатюрным, заполненным водорослями искусственным ручьем в центре. Охочусь на головастиков. Крошечные головастики, головастики на полпути превращения в лягушат с лапками, крошечные лягушата и взрослые жабы – все шевелились и прыгали. Иногда гости мотеля давили некоторых из них на дорожке. Выживали самые приспособленные. Хватаю нескольких головастиков и лягушат, кладу их в карман или в пластиковый контейнер вместе с водорослями и спешу домой. Выкладываю все в стеклянную миску, наполненную водопроводной водой, и помещаю ее под листья колоказии в палисаднике. Затем иду ловить мух. Хватаю мухобойку из кухни, бью мух на наших мусорных баках и кладу их головастикам и лягушатам.

Большинство из них умирают. Но некоторые вырастают во взрослых лягушек, прыгая в нашем палисаднике, пока не окажутся на улице, под колесами машин.

Я принадлежу к головастикам. Не до конца сформировавшаяся лягушка. Я всего лишь наполовину сформировавшаяся девочка, остановившаяся где-то между ребенком и взрослой женщиной. И нахожусь во власти моих воспитателей. Меня, как и головастиков, лишают среды, в которой я действительно нуждаюсь, чтобы вырасти. Мне нужна забота и свобода, чтобы развиваться и расти в нетоксичной экосистеме. Да, в этом есть и моя доля вины, ведь я забираю головастиков из их дома и кормлю мертвыми мухами. Стараюсь растить их, но делаю это скверно.

Обеденное время – сущий кошмар. Я исследую еду и проверяю ее на наличие брокколи или спаржи. У меня нет выбора и возможности отказаться от того, что ненавижу. Запивать молоком тоже нельзя. Поскольку я еще маленькая, стол доходит мне до подбородка. Мне надоело сидеть на стопках справочника «Желтые страницы».

Нервно смотрю на свою тарелку. Если не буду есть быстро, папа запустит таймер. Моя старшая сестра ест в тишине, оставаясь под его радаром. Мама возится у раковины и не приближается к столу, пока мы не закончим.

Папа устанавливает кухонный таймер, зеленый, как авокадо, и кладет его перед моей тарелкой. Пять минут. Я сижу, словно замороженная, наблюдая, как он тикает, и пытаюсь набраться мужества, чтобы проглотить проклятую брокколи. Дин! «Черт возьми, Джилл!» Он выдергивает меня из моего стула за локоть и пихает меня на кровать в темной спальне.

«Спускай штаны!» Я подчиняюсь и сажусь на край кровати. Он сильно шлепает меня по каждому костлявому бедру. Сначала они болят, потом горят, как огонь. Закрываю глаза от ужаса, стараясь не развалиться, и душевная боль мучает меня сильнее, чем неприятные пульсирующие ощущения в ногах.

«Иди съешь свою проклятую брокколи!» На теле выступают красные рубцы в форме ладони. Иногда утром они превращаются в синяки. Задерживаю дыхание, насколько могу, и тихо плачу, чтобы он не ударил меня за слезы. Мой плач делает его еще безумнее. Пытаюсь контролировать свое дыхание, вдыхая воздух небольшими порциями, чтобы он не заметил, как я всхлипываю. Я подавлена. Мое лицо становится влажным от слез и соплей.

Тороплюсь к своей тарелке и сижу в испуганном, молчаливом трансе – состоянии повышенной готовности и отстраненности. И снова пытаюсь проглотить брокколи, когда он вновь устанавливает таймер.

Мама и папа сильно шумят в спальне. Мы понятия не имеем, что там происходит, но нам это не нравится. Я приставляю стакан к двери, чтобы послушать. Все равно не понимаю. Влезаю на шкаф и подслушиваю через вентиляционное отверстие. Это звучит просто мерзко.

Они одержимы сексом и не ограничивают себя спальней. Мама ходит по дому в шелковой рубашке, обнаженная внизу. Она не завязывает бант на груди, потому что папа все равно его развяжет. Он не может не схватить ее обнаженное тело, не сосать ее груди, не похлопать ее попку и не тянуть ее киску за волоски. Он часто это делает за обеденным столом, откуда мы ни при каких обстоятельствах не можем уйти. Когда я умоляю его остановиться, он смеется так, будто доволен реакцией, которую у меня вызывает. Он подавляет маму, убедив себя в том, что она глупа.

Сразу после этого он начинает говорить:

– Девочки, разве ваша мама не красавица? Посмотрите на ее сиськи, они идеальны.

Женщины существуют ради секса, а не ради их ума или души. Женщин любят за их красоту и за то, что они дают мужчинам секс, которого те постоянно жаждут.

– Да, она хорошенькая, – отвечаем мы.

Папа любит порнографию. Порножурналы разбросаны по всему дому. Penthouse и Oui – в их спальне, Playboy – на кухонной стойке и стопка откровенно пошленьких – под раковиной в ванной. Он читает Playboy, пока я ем свой завтрак. Он уходит на пожарную станцию очень рано, и все, чего я хочу, это побыть с ним. За тостами и кофе мы обсуждаем увлечения девушки с центрального разворота.

Коробки с порнофильмами хранятся в гараже, но мои родители не догадываются, что мне это известно. Журнальные развороты, целиком заполненные обнаженным телом, пришпилены на стены гаража, как обои. Папа в деталях делится со мной своим мнением о частях тела каждой женщины. Когда его друзья бывают в гараже, он говорит о каждой из женщин, глядящих со стен, будто лично их знает. И выдает каждой девушке порцию критики.

Я ложусь в свою кровать, а папа приходит и ложится на меня сверху, устраивая ловлю. Он хватает мои костлявые запястья своими массивными ручищами и бросает их мне на голову, сжимая так сильно, что кажется, мои суставы будут вывихнуты. Другой рукой он «щекочет» меня, перебирая пальцами между моими ребрами и засовывая их в мои подмышки. В продолжение этого он дико меня вылизывает по всей шее, лицу и глубоко в ушах своим жестким, влажным языком, пока я не начну пылать горячей сыпью от его бороды. Изо всех сил пытаюсь кричать – он закрывает мне рот. И смеется, испытывая от этого дьявольское наслаждение.

Когда он наконец уходит, от меня пахнет его слюной и кремом после бритья, и мне тошно до рвоты. Я плачу, но мама никогда не приходит. Пробираюсь в ванную, чтобы посмотреть на себя в зеркало, потому что шея горит. Моя шея, щеки и уши ярко-розовые, с маленькими красными точками крови, пробивающимися на поверхность. Кладу холодную влажную мочалку на шею, чтобы охладить ее, и моюсь с мылом, пытаясь избавиться от гнилостного запаха. Мои детские переживания внедряют в меня какой-то ужас и стыд по поводу секса. Мне потребуются десятилетия, чтобы выздороветь.

Пожарная станция в Уоттсе как второй дом для меня. Став капитаном пожарной команды, отец отправляется туда даже в выходные. Он проверяет парней, получает зарплату, оформляет документы, и, поскольку повсюду берет меня с собой, я тоже иду с ним. Мне нравится пожарная станция, и мне комфортно в комнате, где полно пожарных.

Они позволяют мне подниматься на грузовик, соскальзывать вниз по шесту и даже бить по боксерской груше в спортзале. Однажды, когда я находилась в его кабинете вместе с еще одним пожарным, папа говорит: «Знаешь, Джилл развивается». В смысле моей груди. Я паникую и хочу испариться. Понятия не имела, что он знает. Но почему он говорит кому-то об этом?

Я еще подросток и начинаю становиться девушкой. Папа смотрит на мое тело и изрыгает саркастические, сексуальные комментарии и критические замечания. Это заставляет меня стесняться, будто за мной постоянно подсматривают. Однажды, когда мы ездили кататься на водных лыжах на реку Колорадо, он начал обсуждать мое тело с другими подростками, мальчиками и девочками. Я так разозлилась, что набросилась на него с кулаками. Он такой большой и сильный, что легко ловит их в воздухе, показывая всем мое бессилие. И проделывает эти мерзкие штучки многие годы.

Время шло, летели годы. Как-то раз, после одного из его похотливых комментариев, я живо помню, как в одиночестве падаю на четвереньки у очага камина и колочу по твердому камню, пока мои руки не опухли и не покраснели. Корчусь всем телом, пока из глубины души не вырывается душераздирающий вопль. Я выкрикиваю, обращаясь к Богу: «Почему Ты не дал мне отца, которому могу доверять? Почему Ты дал мне извращенца»?!

И реально слышу голос внутри меня: «Не он твой отец, а Я». Это дает мне повод задуматься. Пишу папе письмо и предупреждаю: если он когда-нибудь снова заговорит о моем теле, то никогда больше меня не увидит. Он на время успокаивается, но я всегда начеку.

Мама эмоционально отсутствует. Она не имеет той привязанности к своим двум дочкам, какую проявляет к своим маленьким собачкам. Она избегает нас, укрываясь в ванной или спальне. Уверена, что она сожалеет о нашем появлении. Мне хочется поиграть с ее украшениями, косметикой и одеждой, но мне запрещено прикасаться к ним. Когда мамы нет дома, я изучаю и трогаю все ее вещи, осторожно, чтобы вернуть их на место. Так чувствую себя ближе к ней. Я сильно, до боли, нуждаюсь в ее любви и привязанности. Стараюсь не беспокоить ее. У нее злой нрав, но я не так боюсь ее, как папу.

Единственный человек, которого мы приветствуем в нашем доме, – это женщина, проносящая продукцию фирмы Avon. Мне не разрешают приводить домой друзей, что ставит меня в неловкое положение, потому что мне приходится объяснять, почему они не могут прийти поиграть и почему я могу играть только в их домах. В конце концов мама нашла работу, думаю, чтобы быть подальше от нас с сестрой.

Когда я была маленькой девочкой, мой отец стал первым героем для меня. Он был пожарным, вероятно, на самой опасной станции в стране. Борьба с беспорядками в Уоттсе в 1965 году, родовспоможение, перевязка колотых и огнестрельных ран лишь часть его работы. В сезон локальных пожаров он пропадал неделями. Возвращаясь домой, он бросает свои сырые, испачканные пеплом сапоги и форменный плащ на крыльцо, а шлем – в мойку на кухне. От усталости он с трудом двигается и весь пропах дымом.

Папа научил меня ремонтировать автомобили и дома и продавать их с прибылью. Я была его чернорабочим в малярном бизнесе, помогала чистить бассейны. Мы даже занимались уборкой в обгоревших домах и обшивали их досками. А дома он учил меня готовить еду и проверять баланс банковских счетов. Все это внушило мне уверенность, что смогу заняться любой работой, которая подвернется.

Мягко говоря, мои чувства к отцу были противоречивыми. Я любила и в то же время боялась его. Казалось, отец все знал и научил меня столь многому, но именно он причинил мне боль и испортил мое представление о ценности и роли женщины в мире.

Позирую для школьной фотографии, в платье, которое сама сшила в возрасте пятнадцати лет

1970-е годы, Калифорния

В седьмом классе я знакомлюсь с девочкой, которая выворачивает наизнанку мою странную, изолированную жизнь. Келли – мой первый настоящий друг. Она позволила ребенку внутри меня выйти из клетки, и этот ребенок уже не вернется туда. Никогда.

Поскольку друзей не допускают в мой дом, я все время хожу к Келли. Ее дом полная противоположность моему и наполнен миром, любовью и смехом. Ее родители не кричат, и в семье не происходит никаких жутких сексуальных сцен. Не могу поверить, что такое возможно. Там я чувствую себя в безопасности. Мы общаемся, слушаем альбомы, устраиваем кавардак в кухне и не спим всю ночь. Ее родители даже говорят: «Доброе утро, дорогая». Это по-настоящему?

Ночью мы убегаем на кладбище и взбираемся на огромный дуб посередине. Высоко в ветвях мы чувствуем себя в безопасности, курим косяк / сигарету с марихуаной и так надрываемся от смеха, что наши желудки начинают болеть. Она рассказывает мне истории о призраках, настолько ужасные, что мы кубарем скатываемся с дерева и пробегаем по жутким гранитным надгробным плитам (клянусь, что там был туман) до самого ее дома.

Мы лазаем по деревьям в Золотом парке, взбираемся высоко вверх, подальше от членов банды внизу, и вырезаем наши инициалы на ветвях. Рисуем мультяшные карикатуры на своих учителей и ходим за покупками в благотворительный магазин. Ее креативность подпитывает мою. Я иду в церковь с ее семьей, что для меня совершенно внове. Мои родители ненавидят религию и нетерпимо относятся к моему интересу к Богу.

Не считая моей бабушки, Келли была моим первым опытом любви. Она полностью изменила мою жизнь и стала первой из многих замечательных друзей, которые у меня есть сегодня. Думаю, она спасла меня. Серьезно.

Мои родители скопили достаточно денег, чтобы купить дом в более красивом, безопасном Северном Дауни. Это, может быть, всего в четырех милях, однако здесь совершенно другой мир. Из-за этого переезда у меня появился выбор из двух старших школ. Я иду в Уоррен-Хай, а не в Дауни-Хай, как все мои одноклассники. Хочу положить конец группировкам и давлению со стороны сверстников и думаю, если пойду в новую школу, могу быть сама собой, что бы другие дети ни говорили об этом.

Со свободой, которая приходит с анонимностью, я попадаю в десятый класс как образчик своеобразной моды. Совершенно не подозреваю, что я – прирожденный дизайнер моды. Не понимаю, почему вынуждена конструировать и каждый день шить новые костюмы для школы.

Часы пролетают, а я шью, забыв про сон и потеряв счет времени. Наконец-то мое сверхактивное воображение имеет цель. В понедельник одеваюсь как кинозвезда сороковых, а всю оставшуюся неделю – домохозяйка пятидесятых, моряк, норвежский молочный фермер, глэм-рокер… включая прическу и макияж. Для облика глэм-рокера в стиле Боуи я покрываю свои высокие платформы пайетками и блеском, используя зубочистки и клей.

Вскоре меня называют «девушкой, которая одевается странно», но мне это все равно, потому что вовсю наслаждаюсь своей креативностью. В конце концов ребята привыкают, и это хорошо, потому что я не собираюсь останавливаться.

Хочу пригласить Келли на школьный вечер выпускников с танцами, так как я не готова встречаться с мальчиками. Наслаждаюсь идеей предстать в образе парня, в смокинге и цилиндре. Мы приходим на танцы, одетые как пара – я в костюме, с бабочкой и в цилиндре, а Келли в черном платье. Учителя думают, что мы лесбиянки, и не пускают нас, поэтому нам приходится пробираться довольно долго, чтобы сфотографироваться. После фотографий три учителя прижимают нас к стенке и кричат: «Нельзя приходить на танцы без партнера!» Тогда я говорю: «Она мой партнер». Нас окружают наши друзья, сердито споря с ними. Когда учителя угрожают позвонить в полицию, мы с Келли уходим, чтобы наших друзей не арестовывали. Ходят слухи, будто я лесбиянка, но мне наплевать на это.

Хуже всего то, что после этого случая мои родители запрещают мне видеться с моей лучшей подругой. Я опустошена. Скучаю по ней и плачу каждую ночь. Иногда, когда мои родители засыпают, выскальзываю из дома и встречаюсь с ней за углом, чтобы поговорить, но наши отношения уже никогда не будут прежними. Она не может понять, почему мои родители не любят ее, и я тоже не могу. Стыд окрашивает мои эмоции. Я не в силах ничего изменить. Она самый лучший, самый честный человек, которого когда-либо знала. Моя тоска по ней никогда не проходит.

Переживая эту большую потерю, я развиваюсь по-новому и открываю для себя новые вещи. Поцелуи с мальчиками – во‑первых, а живые рок-концерты – во‑вторых. Поскольку Лос-Анджелес – музыкальная столица мира, любая известная группа приезжает в наш город, и я посещаю множество концертов. Неукротимая, живая рок-музыка делает мою душу свободной, в то время как наряды, которые носят Дэвид Боуи и Фредди Меркьюри, вдохновляют мое воображение и служат оправданием моего уникального творческого самовыражения.

К шестнадцати годам моя главная цель в жизни – уйти из дома, поэтому у меня есть две работы: учу детей плавать в бассейнах на задних дворах по всему округу Лос-Анджелес и работаю продавщицей в бутике под названием Nobby’s.

В семнадцать лет я должна окончить старшую школу. Хочу поступить в Институт дизайна и мерчандайзинга моды (FIDM), но мои родители считают, что это слишком дорогое удовольствие и я не буду всерьез заниматься карьерой дизайнера, поэтому они не хотят платить за обучение. Вместо этого посещаю муниципальный Серритос-колледж.

В колледже я вскоре замечаю высокого мужчину в клетчатой фланелевой рубашке, который покупает кофе в кафе кампуса. Со мной случается небольшой сердечный приступ, когда он спрашивает, можно ли сесть рядом со мной. Это мой первый серьезный парень, Джек, – блестящий механик. Его губы одновременно и сладкие, и соленые. Он изгоняет из меня страх перед сексом, и я преподношу ему свою девственность на серебряном блюде в задней части его грузовика на сеансе кино для автомобилистов и сразу наивно залетаю. Мама никогда не разговаривала со мной о сексе или предохранении, и я была невежественна в этих вопросах.

Я не могу сообщить моим родителям о своей беременности, и мне не к кому обратиться. Джек устраняется. Уверена, он напуган, но чувствую себя всеми покинутой. Отправляюсь в клинику абортов USC и лежу в одиночестве на холодном столе из нержавеющей стали, полная стыда и ненависти к себе. Без наркоза доктор открывает мою матку и вычищает ее. Я меняюсь навсегда. Больше нет невинного младенца. Это моя вина.

Мы с Джеком продолжаем наши отношения, используя средства контрацепции. Тем не менее в нем постепенно пробуждаются ревность и собственнический инстинкт. Он думает, что моя одежда обнажает слишком много тела, и не хочет, чтобы я ходила на пляж или в ночные клубы с кем-нибудь из моих друзей-парней. Мне не нравится, когда меня начинают учить жизни, но, стоит мне оторваться, он держит меня еще крепче – буквально. Однажды начинает из ревности кричать на меня в своей быстроходной машине и ведет ее так быстро, что я даже не могу выскочить на знаке остановки. Когда он, наконец, останавливает машину, его мускулистая рука сжимает мою руку так крепко, что не могу шевельнуться. Его стремление контролировать мое поведение на время отталкивает меня, но, когда он возвращается и плачет, я снова прыгаю в его постель, не понимая разницы между насилием и любовью и тем самым усугубляю путаницу вокруг собственных желаний и сексуальности.

Лодочный спорт, парк Марин Стадиум, Лонг-Бич, 1978 год

1977 год, швейный квартал Лос-Анджелеса

Бутик Nobby’s закрывается, поэтому я работаю официанткой в местном гастрономе и девушкой в стеклянном ящике в супермаркете. Но жажду вернуться в бизнес моды. Просматривая объявления о найме в газете Los Angeles Times, нахожу одну вакансию: компании требуется модель для подгонки купальных костюмов. Понятия не имею, что такое модель для подгонки, но, во всяком случае, пойду и выясню.

Компания High Tide Swimwear находится на Бродвее в швейном квартале Лос-Анджелеса – дымка смога, развязки автострад и небоскребы. Бездомные люди с тележками, наполненными скарбом, тянутся вдоль заваленных мусором улиц. Бесцветные здания покрыты граффити с метками банд.

Ограда с колючей армированной лентой по верху окружает мой пункт назначения, а окна закрыты решетками. Припарковав свой красный спортивный автомобиль Datsun 240Z на улице перед закопченной крепостью, звоню по домофону у металлической двери.

Я встречаюсь с рыжеволосой женщиной по имени Аллейн, с сильным техасским акцентом. Ей около тридцати пяти лет, и она выглядит круто в узких джинсах, сапогах на высоком каблуке и длинном пальто из меха красной лисицы. Почему-то на петличке ее джинсовой рубашки висит круглая граненая хрустальная подвеска от люстры. Она меня заинтриговала.

Ее дизайнерская студия – яркая белая комната с серым промышленным ковролином. Стойки на колесиках забиты купальниками, а эскизы моделей пришпилены к стенам. Цветные маркеры разбросаны по ее белому столу, плюс пластиковая тарелка с ребрышками барбекю, бобами и початком кукурузы и кока-колой.

Она берет со стеллажа раздельный купальник.

– Вот, дорогая, примерь это, раздевалка там, – она указывает на небольшую кабинку.

Я надеваю бикини и выхожу.

– О, ты просто маленькая Овечка! (Она так называет меня и сегодня.)

Она берет сантиметровую ленту и протягивает ее между моими ногами и через левое плечо, чтобы получить измерение туловища. Затем измеряет расстояние между моими сосками, а также снимает обычные мерки бюста, талии и бедер.

– Ты идеальна! Не могу в это поверить! Ты хоть представляешь, скольких девушек я измерила за последний месяц? Это потрясающе, перезвоню тебе сегодня.

Когда она звонит позже, чтобы предложить мне эту работу, я торгуюсь с ней и поднимаю оплату с 3,75 до 4,25 доллара в час.

Моя работа в качестве модели для подгонки заключается в примерке купальников, в то время как Аллейн или лекальщик скалывает их булавками, режет, пишет на них, чтобы усовершенствовать конструкцию или подогнать детали. Аллейн работает с зажженной сигаретой во рту. Ее руки дрожат, когда она сосредоточивается и разговаривает с купальником. «Давай, ты, ублюдок», – говорит она, натягивая ткань, разрезая и сажая ее на булавки.

– Хорошо, это выглядит лучше. Повернитесь, Овечка, дай мне посмотреть сзади.

Между подгонками я хожу по офису в ярко-розовом халате, чтобы всегда быть готовой переодеться.

Когда нет примерок, крою образцы. Водружаю массивные рулоны ткани длиной по пять футов на свой раскройный стол и экономично раскладываю лекала. Я использую тяжелые железные гири в качестве грузиков, чтобы выкройки не смещались. Затем обвожу детали черным маркером или белым портновским мелком, снимаю гири, скалываю слои булавками и крою.

Затем собираю все обрезки вместе с выкроенными деталями и складываю их в пластиковый пакет Baggie с ксерокопией спецификации. Теперь пришло время нарезать «спагетти», используемые для шейных и задних завязок. Это просто головная боль. Идеально параллельные полосы лайкры размером 152,5 см на 52,5 см – это проклятие моего существования, потому что лайкра ускользает из-под моих ножниц во время кроя. На моей правой руке полно мозолей и волдырей, но мне все равно, потому что я люблю свою работу и мне нравится мой наставник Аллейн.

Работая в High Tide, узнаю, насколько разнообразна и всеобъемлюща индустрия моды. Все приветствуются, будь вы гей, транссексуал, традиционной ориентации или выходец из любой страны на свете. Такой проблемы не существует.

Мне исполнилось восемнадцать лет во время моего второго года работы в High Tide. Мы снимаем нашу рекламную кампанию, и моя задача состоит в том, чтобы организовать процесс и посадить костюмы на двенадцать моделей. Никогда не была в настоящей студии голливудского фотографа, поэтому по секрету выясняю все необходимое. Я просто модель для подгонки у конструктора одежды, а не настоящая фотомодель. Внезапно раздается громыхание на съемочной площадке, когда Рон Харрис, фотограф, прямо в студии увольняет модель за ее маленький рост, а затем орет мне в гримерку на верхнем этаже:

– Эй, почему ты не в костюме?

Так все и началось. Я готовлю кампанию, а затем прошу президента High Tide платить мне такую же сумму, как и другим моделям, и договариваюсь о 800 долларах за день работы. Это намного больше, чем 4,25 доллара за час. Если мне этого хватало на жизнь, вероятно, смогу сама оплачивать учебу в школе дизайна одежды в FIDM. Я ушла из Серритос-колледжа, потому что узнаю намного больше из практики, работая в швейной промышленности.

Я решаю обзавестись агентом и прохожу собеседование в четырех ведущих голливудских агентствах. В трех местах меня берут. Выбираю то из них, которое, по моему мнению, проводит больше фотосъемок. В High Tide мне позволяют отлучаться, когда у меня просмотры или заказы на мероприятия, поэтому продолжаю работать на обеих работах и учу плавать по выходным.

Мое новое модельное агентство находится в Голливуде. Темный ковер в пятнах и искусственные панели «под дерево» – таковы особенности дизайна небольшого офиса. Мириам, руководитель агентства, сидит за своим столом спиной к окну, выходящему на Сансет-Стрип. Бумаги и сигаретный пепел покрывают ее стол. Черно-белые фотографии моделей размером восемь на десять дюймов приколоты по всем стенам. У нее темные волосы, широкий нос, жирная черная подводка глаз и глубокий, резкий голос.

По-видимому, мне потребуется сделать множество разных вещей. Она отправляет меня к стоматологу, посмотреть мои тетрациклиновые[4] зубы. Стоматолог рекомендует надеть на них коронки, а это означает, что мои зубы стачивают до основания и ставят искусственные. Я не готова к такому шагу. У меня на зубах серая полоска, но они крепкие и здоровые. Чувствую, что совершу предательство, если надену на них коронки. Вместо этого он отбеливает их, что в семидесятые годы ужасно болезненно и не дает стойкого результата.

Затем пластический хирург удаляет родинку у меня на подбородке. Он говорит, что она может стать злокачественной, поэтому соглашаюсь. Они хотят удалить еще и родинку на щеке, но я отказываюсь.

Затем Мириам отправляет меня в Беверли-Хиллз к парикмахеру по имени Карло. Уж не знаю, почему так действует шампанское, но я настолько расслаблена этим вечером в его салоне, что разрешаю ему срезать мои волосы до короткой мальчишеской стрижки.

Я не подозреваю, что Мириам раньше возглавляла агентство, которое поставляло сексуальных девушек для порнографического журнала. Итак, естественно, мое первое интервью с Фредериком из Голливуда. Он продает порнографическое нижнее белье. Мне это известно, потому что мои родители получают его каталог. Мириам идет вместе со мной на встречу с Фредериком, который велит мне надеть крошечную, прозрачную леопардовую вещичку с отделкой черным кружевом. Я должна переодеться в кабинке рядом со столом Фредерика, за жалюзийной дверью, которая, уверена, просматривается насквозь.

Чувствую безумную тревогу и неловкость по поводу непристойного наряда и кабинки, тем не менее заставляю себя сделать это. Робко выхожу, практически обнаженная, а Фредерик и Мириам изучают меня сверху донизу и просят меня повернуться. Ощущаю себя шлюхой и внутренне паникую. Они сходятся во мнении, что, хотя мое тело идеально подходит для демонстрации нижнего белья, однако в свои восемнадцать лет у меня слишком много детскости в лице для рекламы его продукта. Слава Богу.

Мириам ангажирует меня на затрапезные мероприятия, такие как собрания водителей автомобилей и грузовиков, где я должна быть одета в красно-бело-голубой обтягивающий комбинезон из полиэстера на молнии спереди. Она отправляет меня в номера отелей и мотелей по всему Голливуду, где иногородние клиенты проводят отрывочные собеседования.

Я иду в дом в Бел-Эйре, где меня встречает мужчина в своем доме, похожем на логово льва. По какой-то причине всю стену за его столом занимают глянцевые фотографии девушек размером восемь на десять дюймов, и это попахивает дорогой проституцией. Мой папа рассказывал мне десятки случаев, когда он спасал таких девушек от передозировки наркотиками и о вызовах на самоубийства – информация, которая остается со мной и, вероятно, удерживает меня от дурной дорожки в обозримом будущем. Мужчине около сорока лет, у него темный загар, лохматая шевелюра и волосы на груди, выбивающиеся наружу поверх рубашки. У него нет реального товара для продажи. По зрелом размышлении понимаю: я и есть тот товар, который он намерен продать. Он хочет взглянуть на меня в бикини.

Мириам отправляет меня в высотное здание прямо на пересечении Голливудского бульвара и Франклин-авеню, где мужчина, одобрив мое тело в бикини, говорит мне, что я буду сопровождать его в Лас-Вегасе в качестве эскорта. Замечаю, что человек на фотографиях за столом не соответствует мужчине, которого вижу перед собой. Пытаюсь убежать, но он запер дверь. Отчаянно умоляю его открыть дверь. Он наконец смягчается, и я несусь к своей машине на подземной парковке и сообщаю охраннику об этом инциденте. Ему нет дела до пережитого мной испытания. С колотящимся сердцем торопливо уезжаю.

Мириам считает, что было бы хорошей идеей для меня поучаствовать в телеигре семидесятых The Dating Game («Игра в знакомства»). Многие актеры используют ее как инструмент рекламы. Соглашаюсь без всякого намерения искать себе партнера. Моя цель – выбрать парня с наименее извращенными ответами. Мой парень, Джек, с которым пытаюсь порвать в это время, говорит, что если это сделаю, то нашим отношениям конец, – еще одна причина, по которой я иду на шоу.

На собеседовании для каталога универмага встречаюсь с очень редким явлением – женщиной-фотографом. Оглядывая стены ее студии, вижу модные фотографии, но также и сексуальные снимки. Просматривая мой бук, она говорит: «Знаешь, я снимаю и для Oui [порножурнал] и хотела бы привлечь тебя». Я теряю дар речи, чувствую сердечный приступ и выбираюсь оттуда настолько быстро, насколько позволяет вежливость, воображая грязные порнографические фото в доме моего папы.

Позже Мириам звонят из журнала Oui и предлагают 25 000 долларов за использование на обложке фотографии купальника из моего портфолио. Я паникую. Мне нужны эти деньги, но у меня все нутро содрогается. Не хочу, чтобы моя репутация была запятнана участием в порнографических журналах. Как можно рассчитывать на лучшую работу для добропорядочных общеамериканских брендов, если позволю им использовать мою фотографию? Кроме того, у меня стойкое отторжение, потому что всю жизнь наблюдала папину одержимость порно. И категорически отказываюсь от их предложения.

Вскоре после этого меня приглашают в ролик национальной рекламы для бренда Sprite, где работаю вместе с группой других молодых, подтянутых актеров со свежими лицами. Одна девушка очень похожа на меня.

Я выкладываю ей свою дилемму по поводу сексуальных просмотров Мириам, и она предлагает мне попробовать обратиться в ее агентство – Wilhelmina, недавно открывшее филиал на Западном побережье. Модели Wilhelmina в Нью-Йорке представляют некоторые известные имена – от Патти Хансен и Джии Каранджи до Шон Кейси и Джулии Фостер.

Надеюсь когда-нибудь поработать в Нью-Йорке, и поскольку там есть офис агентства Wilhelmina, то легко смогла бы туда отправиться. Мне до смерти хочется сниматься у знаменитых нью-йоркских фотографов вместе с известными моделями, которые были на пике популярности в то время, такими как Ким Алексис, Кэрол Альт, Келли Эмберг, Эсме Маршалл, Беверли Джонсон, Дженис Дикинсон, Иман, Кристи Бринкли, Биттен Кнудсен, Тара Шеннон и Брук Шилдс.

На следующий день отправляюсь в агентство, и они в офисе подписывают со мной контракт. Порнографические просмотры исчезают, и я выступаю моделью только для легальных клиентов моды: газеты California Apparel News, журнала Women's Wear Daily, компаний по производству купальных костюмов, каталогов универмагов, газетных рекламных объявлений, телевизионных роликов, а также участвую в роли модели в ток-шоу.

Меня даже приглашают на гламурные голливудские вечеринки. Больше всего люблю дискотеки на роликах на катке «Флипперс» в Западном Голливуде. В нашей группе Патти Хансен вместе с Робином Уильямсом, который, полагаю, встречается с моим агентом Молли. Телешоу Mork & Mindy (с Робином Уильямсом и Пэм Добер в главных ролях) – это хит того времени, и даже у Пэм Добер подписан контракт с агентством Wilhelmina. Нужно признаться, что нахожусь под впечатлением от встречи со звездами.

Несколько месяцев спустя Жеральд Мари, глава Paris Planning, родственного агентства Wilhelmina, приезжает в США для рекрутирования моделей, и я прохожу кастинг. Мой план – отправиться в Париж, чтобы поработать с Vogue Paris, Elle France и любым другим топ-журналом, конечно, я одета в творения парижской моды – Paris Couture, а затем вернуться в Нью-Йорк и работать вместе с моими любимыми моделями.

Вот таков был план.

В наряде от Kenzo для книги Люсиль Хорнак Fashion-2001, 1980 год

Март 1980 года, Париж

Прошло всего несколько недель с момента моего прибытия в Париж. Много дней по утрам я направляюсь прямо в агентство, если только Пеппер не предоставила мне накануне список просмотров или меня не забронировали для работы. До сих пор мне достаются не те заказы, о которых мечтала, но мне нужно трудиться и надеяться, что даже на нестоящей работе смогу завязать полезные связи и двигаться вверх по скользкой и крутой лестнице модельной карьеры.

Вместо лихорадочного жужжания и криков воцарилась гробовая тишина. Настроение мрачное. Пеппер отрывает взгляд от стойки и жестом подзывает меня. Когда я приближаюсь, она шепчет: «Вилли умерла».

– Что? Как? – Не могу в это поверить. Вильгельмине было всего сорок, и она была движущей силой агентства. Как она могла умереть?

– Рак легких. Позвоню тебе позже, – тихо говорит Пеппер.

Спускаюсь по лестнице и направляюсь к Нотр-Дам. Великолепные витражи ярко сияют в огромном тусклом пространстве. Молитвы священников отражаются от известняковых стен и эхом разносятся по всему собору. Я зажигаю свечу и встаю на колени.

Вспоминаю свою единственную встречу с Вилли и не могу избавиться от вида ее костлявых пальцев и пепельной кожи. Я не знала о ее болезни, но она действительно выглядела неважно. Интересно, как сейчас она отнеслась бы к модной индустрии? Рада ли она, что большую часть своей жизни отдала работе в моде? Стоила ли игра свеч? Не знаю, есть ли Бог и слышит ли он меня, но прошу его помочь мне добиться успеха в Париже.

Смотрю на мерцающие свечи и красивые витражи и думаю: здесь нет никого, кто по-настоящему меня знает, даже Скарлетт не в счет. Я на другой половине земного шара, вдали от всех родных и друзей. У меня дома у каждого члена семьи есть мнение о том, кем я должна быть, но здесь никто не имеет ни малейшего представления обо мне. У меня нет контактов со сверстниками. Кажется, измени я свою личность, никто бы даже не заметил. Во мне бушует лихорадка свободы. Я возбуждена. В моем теле легкость. Мое сердце расширяется. Я могу быть грубой. Могу быть своенравной. А может, мне пора начать спать с кем попало или курить. И обязательно начать ругаться. Возможности безграничны.

Я покидаю собор и по дороге в отель покупаю пачку сигар ручной скрутки. Расслабляясь на провисающем гостиничном матрасе, зажигаю сигару и размышляю над своими вариантами с порочной улыбкой.

Скарлетт и я в отеле Andrea, Париж, 1980 год

Мы со Скарлетт радостно забираем в агентстве наши первые чеки за работу, но, открыв конверты, обе ошарашены. Суммы оказались намного меньше, чем мы ожидали. Сразу же идем на нижний этаж к женщине-бухгалтеру, чтобы выяснить, в чем дело. Мы с трудом понимаем миниатюрную парижанку, которая с невинным видом на ломаном английском говорит что-то вроде: «Ну, вы должны нам за гостиницу и билет на самолет».

– Я думала, что эти расходы оплачивает агентство, – говорю я.

– Non (Нет).

– Но отель такой дорогой! Мы бы ни за что не решились останавливаться там, – говорит Скарлетт.

– Сожалею… pardon, mais (извините, но), мне нужно работать.

– Сколько комиссионных вы берете? Потому что мы получаем только тридцать процентов от выставленных нам счетов, – спрашиваю я.

– Агентство получает двадцать процентов, vous payez (вы платите) пятьдесят процентов французских налогов, а остальное c'est pour vous (причитается вам), – говорит она так, будто это неважно.

Мы в шоке. По-видимому, мы изначально задолжали агентству Paris Planning. Мы-то думали, что нас рекрутировали с полной оплатой поездки. А французские налоги! Как они могут быть такими огромными?

Мне повезло – меня выручают 2 400 долларов в дорожных чеках, вырученные от продажи моей машины. У Скарлетт нет такого резерва. Мы отправляемся в банк, чтобы открыть счета и вложить наши скудные средства. Заодно я депонирую свои дорожные чеки, чтобы их никто не украл из нашего гостиничного номера.

Хочу купить одежду, которая придаст мне более товарный вид на модельном рынке, но опасаюсь тратить деньги. Разоряюсь на зонтик и дешевые пластиковые сапоги для дождливой погоды, которые похожи на ковбойские сапоги – они такие идиотские, но мне понравились. Байкерская кожаная куртка, белая футболка без рисунка, джинсы покруче и какие-нибудь сапоги из натуральной кожи сильно повлияли бы на мой имидж, но я была слишком ответственна. Здесь все гораздо дороже, чем дома, и я не могу спустить свои деньги на одежду, когда мне нужны еда, жилье, фотографии и обратный билет. Нам надо переехать в отель подешевле.

Нахожу нам маленькую комнату в отеле Andrea. В ней есть шкаф для одежды и трехфутовая квадратная ванная комната с раковиной и туалетом. Душ в коридоре. Наша кровать немного шире, чем односпальная из двойного комплекта, стоит напротив радиатора и окна, выходящего во внутренний двор, расположенный четырьмя этажами ниже. Темная комната с грязными ободранными обоями, дырками в полу и ржавой раковиной меня не беспокоит. Я привыкаю и даже начинаю наслаждаться ветшающим Парижем. Распаковываю вещи в свою половину шкафа и кладу чемодан Скарлетт на кровать.

Мы решили отпраздновать переезд в ресторане Les Bains Douche. Поскольку мы модели, вышибала направляет нас прямо в темный клуб. Когда мои глаза привыкают к темноте, вижу парней, одетых как девушки, и девушек, одетых в винтаж, как сама делала это дома. Одна девушка одета в розовое платье пятидесятых годов с открытыми плечами и в черную кружевную вуаль, закрывающую ее лицо. Она курит через длинный черный мундштук, ее руки в розовых резиновых перчатках для мытья посуды Playtex. Ужасно завидую ее внешности.

Мы со Скарлетт прыгаем на танцпол, но, когда делаем перерыв и пытаемся сесть, подходит женщина и начинает кричать на нас. В конце концов выясняется, что нам не разрешают присаживаться, если мы не покупаем напитки, которые не можем себе позволить.

Мы бредем в другую сторону комнаты и видим пузырьки, вспенивающиеся в джакузи. Мужчина и женщина снимают одежду, залезают внутрь и начинают заниматься сексом. Никто, кажется, не обращает на них внимания. Мы стараемся не подавать вида, что шокированы этой сценой.

В три часа ночи мы на цыпочках поднимается по скрипучей лестнице отеля. Я поворачиваю ключ и открываю дверь в настоящее тепло. Какое облегчение. В другом нашем отеле отопление никогда не работало.

Скарлетт стягивает свой чемодан с кровати и забирается под одеяло. Когда я следую за ней, середина матраца полностью опускается на пол. Мы скатываемся в середину, смеясь и хныча одновременно.

– Теперь понимаю, почему здесь так дешево! – вопит она.

– Извини, следующее жилье ищешь ты. Я, очевидно, в этом не сильна!

Я перебрасываю ногу через край, цепляясь за боковину кровати, в то время как Скарлетт спит в середине. Но мы всегда просыпаемся в канаве.

Со всеми вычетами, которые агентство удерживает из моей зарплаты, я должна заработать втрое больше денег, чем зарабатывала в Лос-Анджелесе, – просто чтобы выжить. Заказные съемки для каталогов легче и оплачиваются лучше, чем работа в журналах, которой я, впрочем, и не получаю много. В каталогах мне платят около тысячи долларов в день, – хотя и получаю лишь небольшой процент от этой суммы. Журналы платят только двадцать пять долларов в день, даже Vogue. Меня не волнует, что я получу большой жирный ноль, если это съемка для Vogue! Но меня там нет.

Самая крупная компания почтово-посылочной торговли в Европе, 3 Suisses, отправляет меня на работу в города по всей Франции и Бельгии. Встаю до рассвета, когда Скарлетт еще спит. Она допоздна читает любовные романы в крошечной ванной, чтобы не мешать моему сну. Нелегко жить в такой непосредственной близости, особенно когда приходится спать друг на друге. Стараюсь не разбудить ее, когда ухожу.

Леденящий зимний воздух бьет мне в лицо. Единственные люди, достаточно безумные, чтобы выйти из дома в такую рань, это официанты кафе, которые моют тротуары водой из шланга, и проститутки, околачивающиеся возле железнодорожной станции. Кроме них, на улице никого.

Я рассматриваю массивное здание Гар-дю-Нор, Северного вокзала, пытаясь представить, как оно будет выглядеть, если счистить въевшуюся грязь. В моем воображении рисуется красивый кафедральный собор, украшенный огромными окнами и конструкциями из металла.

Билет первого класса до Брюсселя немного дороже обычного тарифа, но это того стоит и включает место в вагоне-ресторане, за столом с белыми льняными скатертями. Поезд трогается, и официант подает мне café crème (кофе со сливками) и теплый слоистый круассан на сливочном масле. Я пишу открытки и любуюсь красотами за окном. Луга ярко-зеленой, высокой, мокрой травы и очаровательные сельские домики выглядят как в сказке.

Единственная проблема работы с каталогами – это огромное количество одежды, которую нужно отснять. Две женщины трудятся в течение всего дня, устав до полусмерти, отпаривая и утюжа одежду, в то время как на мне вещи скалывают булавками и подклеивают скотчем, чтобы скрыть дефекты посадки. Затем я позирую – живот втянут, плечи назад – и жду, пока затвор щелкнет и свет погаснет.

Посмотри налево; посмотри направо; смотри прямо в камеру, словно я чертовски наслаждаюсь уродливой одеждой. Эти фотографии не попадут в мой бук, но я люблю своих клиентов. Они мне хорошо платят, кормят меня и даже поселяют меня в прелестный отель, в котором не могла бы позволить себе остановиться самостоятельно.

После пяти дней работы возвращаюсь на поезде из Брюсселя и прибываю на Северный вокзал Парижа около полуночи. Потом вместе со всеми другими иммигрантами сажусь на автобус и еду в свой район. Я измучена, и все тело болит от держания этих тупо неестественных каталожных поз, тем не менее ощущаю собственную продуктивность после завершения большой работы вместо пустого хождения по бесконечным просмотрам. Испытываю чувство выполненного долга, а деньги позволяют мне жить без лишней тревоги. Когда я наконец погружаюсь в канаву нашей кровати и заворачиваюсь в тонкое красное одеяло, то понимаю, что действительно счастлива. Я творю собственную жизнь в Париже и, хотя она не идеальна, делаю это по-своему, и мне это нравится.

Скарлетт задается целью найти нам гостиницу получше, даже разоряется на настоящие банные полотенца для нас обеих. Наше новое место, Le Bon Hôtel, находится рядом с Сеной, с видом на Нотр-Дам, если высунуться в окно. Комната светлая и солнечная, но главное – две отдельные кровати. Туалета нет, поэтому мы возвращаемся к тому, чтобы писать в биде.

Больше двух месяцев по заданиям Пеппер я занимаюсь кастингами второго эшелона и съемками для каталогов. Думала, что к этому времени уже уеду. И поскольку не имею желания ходить на их вечеринки, Жеральд отказывается помочь мне получить публикацию в журнале. Я решаюсь серьезно поговорить с ним. Власть у него в руках, а не у Пеппер. Мучительно думаю, что ему сказать, пока занимаюсь стандартными утренними процедурами.

В дверях моего любимого кафе дремлет огромный сенбернар. Я глажу его, разговариваю с ним по-французски, но он игнорирует меня. Перешагиваю через него, чтобы войти внутрь. Официанты, которые пару месяцев назад разозлились на меня за то, что я не говорю по-французски, теперь каждый день учат меня новым словам. Они великодушно пишут их на моей бумажной подставке для столовых приборов, по нескольку раз произнося их для меня. Я вырываю клочок и держу обрывки со словами в бумажнике, пока не запомню их. Моя грамматика отстает от моего словарного запаса, но теперь я преодолеваю трудности гораздо легче.

Сижу с моим café au lait (кофе с молоком) и яйцом вкрутую, репетируя свою речь – миллион версий фразы «вы не воспринимаете меня всерьез». И повторяю свой монолог всю дорогу до агентства. Вхожу в дверь и жду перед его рабочим местом. Наконец он отключается от телефона.

– Pardon, Gerald? (Простите, Жеральд?) Puis, je-vous parler? – я спрашиваю, могу ли поговорить с ним.

– Oui, qu’est-ce que vous voulez chérie? – он спрашивает меня, что я хочу, таким сладким тоном, какого никак не ожидала.

– Жеральд, ничего не имею против Пеппер, но я не была на просмотрах в журналах несколько недель. Не могли бы Жаклин, Ивлин и вы бронировать меня снова?

– Oui, chérie (Да, дорогая), почему бы и нет? Я снова отправлю тебя в крупные журналы. Нет абсолютно никакой причины, почему ты не могла бы добиться успеха в Париже, Жиль. Готов загружать тебя очень плотно до конца апреля. Если к тому времени у тебя все еще не будет нужного объема работы, отправлю тебя в Милан. Я поддержу тебя, chérie.

Он улыбается такой широкой улыбкой, что даже мимические морщинки по сторонам его голубых глаз тоже улыбаются.

Он наложил на меня взыскание за то, что я пожаловалась на вечеринки. Или, может быть, дело в том, что мои волосы переросли безобразную стадию. Сразу же попадаю на съемку для Jardin des Modes («Сад мод»), одного из лучших модных журналов Франции.

Рискуем своими жизнями ради совершенной редакционной съемки! В верхнем левом углу – это я. Журнал Jardin des Modes

Восемнадцать моделей, включая меня, собрались в офисе журнала Jardin des Modes в доме 10 по улице Тенара в пять утра. В комнате находятся модели, стилисты, визажисты и парикмахеры. Обожаю всю эту обстановку. Смотрю на стойки на колесиках, переполненные красочными нарядами, и польщена тем, что могу увидеть каждый из них. Остальные, похоже, не одержимы этой одеждой так, как я. Просматриваю каждый ярлык на стойке – Yves Saint Laurent, Jean-Paul Gaultier, Claude Montana, Thierry Mugler, Issey Miyake, Sonia Rykiel… Не могу в это поверить – наконец-то. Парижская мода – Paris Couture!

Следующие два часа – шквал активности. Редактор моды выбирает, в какую дизайнерскую модель будет одета каждая из нас, и тут же нас окружает по меньшей мере дюжина художников по прическе и макияжу, с тональным кремом, цветными тенями, подводкой для глаз, помадой, щипцами для завивки, шпильками, гелем и лаком для волос.

Мне нравится платье, которое редактор выбирает для меня, – кружевная балетная пачка с корсетом и желтой вышивкой из коллекции couture от Жан-Клода де Лука (Jean Claude de Luca). Когда завершены последние штрихи, мы все втискиваемся в белые фургоны и проезжаем по тихим, темным, туманным улицам. Нас выпускают на высшей точке площади Трокадеро между двумя крыльями Дворца Шайо, которые создают идеальную рамку для Эйфелевой башни, находящейся позади.

Похоже, здесь идет стройка, потому что высится конструкция наподобие строительных лесов. Фотограф Мишель Моми берет мегафон и дает команду всем подниматься по лесам. Эта команда встречена многочисленными выкриками: «Черта с два!», «Я туда не полезу!», «Он с ума сошел?». Но мне не терпится влезть наверх.

Понимая, что ему нужен именно этот кадр и иного выхода нет, девушки наконец смягчаются, и мы лезем на металлическую конструкцию, на каблуках и в платьях, в то время как Мишель настраивает свою фотоаппаратуру. В туманном воздухе моросит, стоит леденящий холод. Все визжат и скользят по перекладинам, цепляясь крепче, чтобы не упасть. Мы парим в воздухе на высоте не менее пятидесяти футов. Одна из девушек, родом из Луизианы, кричит своим южным американским акцентом: «Я замерзаю и истекаю кровью! Это металлическое платье всю меня изрезало!» «Королева из мелодрамы», – ловлю себя на мысли.

Мишель расставляет нас по местам, крича в мегафон, а мы взбираемся и карабкаемся на нужную позицию. Наконец он начинает съемку. Когда дело сдвинулось, появляется команда сердитых мужчин с комплекцией мачо. Они машут руками в лицо Мишелю, пытаясь заблокировать его камеру. Они явно разозлены. Он увертывается, пытаясь снимать в обход их. В конце концов он поднимает свой мегафон и приказывает нам спуститься. Мы слезаем по мокрым скользким перекладинам и, оказавшись на твердой почве, с облегчением разражаемся нервным смехом.

Набиваемся обратно в фургон и жмемся друг к другу, чтобы унять дрожь. У бедняжки из Луизианы из-под платья из золотой парчи «ламе» капает кровь.

Я на Сене в наряде от Jean Claude de Luca для книги Люсиль Хорнак Fashion-2001, 1980 год

В то время я ничего не знала о репутации Жеральда.

То, что мне известно теперь, – совсем другая история. Существует кипа статей, книг и рассказов, которые вы можете легко найти, о его поведении, достойном сожаления, включая обвинения в изнасиловании. Но тогда я всего этого не знала.

Я очень обрадовалась, когда он пригласил Скарлетт и меня потанцевать в Le Palace, популярный ночной клуб. Когда мы приходим, массивный танцпол уже переполнен. На сцену выкатывается светящаяся тридцатифутовая русалка, при этом с потолка спускаются мыльные пузыри. Пытаюсь изучить новые танцевальные движения восьмидесятых, но Жеральд полностью их освоил и выглядит чертовски сексуально в своей черной косухе (рокерской куртке).

Втроем мы возвращаемся в квартиру Жеральда около четырех часов утра, где он ублажает нас негромкой музыкой и напитками. Где мой капризный босс? Я наслаждаюсь нежной заботой и вниманием.

Внезапно Скарлетт встает и говорит, что уходит.

– Ты идешь, Джилл? – спрашивает она, делая акцент на моем имени.

– Нет, иди одна. Увидимся дома.

Я целую ее в щеки, и она шепчет:

– Пойдем со мной. Шутки в сторону. Прямо сейчас.

Тогда я не оценила ее мудрость и дальновидность, только подумала про себя: как она смеет говорить мне, что делать?

– Я собираюсь задержаться на некоторое время. Скоро вернусь, – шепчу я в ответ.

Жеральд не встал, чтобы попрощаться со Скарлетт или предложить вызвать такси.

Я убеждаю себя, что с ней все будет в порядке. В конце концов, мы все время ходим поодиночке по ночам.

Мы с Жеральдом сидим, разговаривая, на ступеньках между его гостиной и холлом, когда он наклоняется, чтобы поцеловать меня своими теплыми мягкими губами. Меня не целовали месяцами – и, конечно, не так. Его поцелуи заставляют меня чувствовать себя хмельной, хотя не выпила ни капли алкоголя. Через некоторое время он встает.

– Могу ли я приготовить тебе ванну, chérie? – предлагает он, открывая дверь, чтобы показать красивую мраморную ванну.

– О боже, да! – говорю я.

Я сонная, не говоря о том, что наивная. И действительно хочу принять горячую ванну. Когда он включает воду, опускаюсь на бархатную кушетку с мыслью: вот так живет состоятельный француз – хорошая квартира, бархатная мебель, камин, стереосистема и даже холодильник. Меня соблазняет эта роскошь.

– Жиль, твоя ванна готова, иди.

В ванной пахнет лавандой и медом. Пена поднимается выше края и искрится при свечах. Не могу в это поверить. Он идет в свою спальню рядом с ванной.

– Я буду смотреть телевизор. Вот халат. Почему ты стоишь? Тебе это не нравится?

– Нет, мне это очень нравится. Просто не могу в это поверить. Это прекрасно, я вхожу.

Он наблюдает, как я снимаю одежду. Стараюсь притворяться, будто нахожусь на фотосессии, где мне комфортно быть голой. Погружаюсь в ванну и чувствую, как каждый дюйм моего тела расслабляется. Лежу, погрузившись по самый подбородок, и едва не засыпаю.

Медленно встаю, и кровь приливает к моей голове. Вытираюсь и заворачиваюсь в белый махровый халат.

– Иди смотреть со мной американское телевидение. Это вестерн. Ты знаешь Джона Уэйна?

– Что? Вы шутите!

– Нет, смотри!

Я бочком проскальзываю в его спальню, с волос капает, мое тело теплое и розовое. Его ложе устроено на полу, с белыми простынями и пушистым белым пуховым одеялом. Груды подушек вытянулись вдоль стены, где покоится его голова. Он приоткрывает для меня одеяло, и я нервно забираюсь внутрь, пытаясь сосредоточиться на фильме Джона Уэйна на французском языке. Это черно-белое кино, и высокий французский голос, который дублирует Джона Уэйна, просто смешон. Не могу удержаться от хихиканья.

Через несколько минут Жеральд поворачивается и целует меня, и я снова таю, наслаждаясь его нежностью. Растворяюсь в романтичной дымке своей фантазии, как вдруг он хватает мои бедра и переворачивает меня на живот. Он быстро оказывается позади и тянет меня, так что я стою на локтях и коленях. Все происходит настолько быстро, что, прежде чем могу перевести дыхание или произнести хоть слово, он внедряется в меня резкими толчками, вонзая ногти в мою плоть, сильно мотая мое тело и причиняя мне боль. Его руки так крепко сжимают мой таз, что не могу двинуться или заставить его остановиться.

«Ой-ой-ой! Остановитесь!» – кричу я, но он не останавливается, пока не проникает внутрь меня. Затем он переворачивается и лежит, удовлетворенный. Я парализована. Мое тело гудит, даже мои уши гудят. Моя первая мысль: о боже, я беременна.

Жеральд отключается, пока я лежу в оцепенении и смущении, с широко раскрытыми глазами, и слезы стекают прямо мне в уши. Проходят часы, и подушка намокает. Наконец через окно у нас в изголовье начинает проникать свет.

Я выкатываюсь из постели и крадусь в ванную, чтобы найти свою одежду. Мне очень нужно помочиться, но не могу расслабить мочевой пузырь. Жеральд крепко спит, когда я на цыпочках выхожу из его квартиры.

Я иду домой, страдая от боли, и даже не знаю, что страдает сильнее: мой мочевой пузырь, влагалище или рассудок. Солнце еще не встало, и все вокруг серое: воздух, здания, улицы, даже деревья и те серые. Я серая. Ничего не слышу. Не чувствую холода. Едва могу сфокусировать взгляд. С трудом переставляю ноги. Пытаюсь отделиться от своего тела. Не паникуй, молчи, оставайся внутри себя и продолжай идти.

Следующие три дня – это размытое пятно, когда я слой за слоем удаляю шок. Не могу смотреть правде в глаза, поэтому прокручиваю сюжетную линию в своей голове. Я профессионал в этом из-за особенностей своего детства. Говорю себе: он действовал так, потому что был возбужден или, возможно, слишком взволнован. Это может означать, что французы просто паршивые любовники. Он хорошо целовался… Может быть, я ему действительно нравлюсь.

В агентстве Пеппер сообщает мне отличную новость: я получила рекламный ролик минеральной воды Vittel и буду сниматься в Сен-Тропе. Когда поворачиваюсь, Жеральд подходит ко мне со своей широкой улыбкой, голубыми глазами и великолепными загорелыми изломами у рта. Он смотрит мне прямо в глаза, целует меня в щеки медленно и страстно, крепко обнимает и берет в руки мои плечи, притягивая меня и говоря:

– Знаешь, Жиль, я думал о том, чтобы у меня появилась подруга, да? Как ты думаешь? Я готов иметь подругу, нет?

В агентстве безлюдно. Только он, я и Пеппер позади меня.

– В самом деле? Вам нужна подруга?

Я смеюсь, но мое лицо вспыхивает от его лестных слов. Что, если бы он был моим парнем? У меня был бы любовник, друг и очаровательный мужчина, чтобы ходить на свидания. Тогда в голову влетает эгоистичная, расчетливая мысль. Жеральд Мари – самый влиятельный модельный агент во Франции.

– Пойдем прогуляемся, поедим и попьем чаю.

Он кладет руку на мою поясницу и выводит меня наружу. Сердце у меня колотится, когда мы прогуливаемся вниз по улице Троншу в сторону Елисейских Полей. Я счастлива и чувствую себя такой особенной! Представляю, как могла бы измениться моя жизнь с появлением в ней Жеральда. Прежде всего, я не буду одинока. И вся рабочая ситуация будет решена мгновенно. Он будет бронировать меня для лучших работ в Париже – обложек Vogue, Elle… Я взвинченна и нервничаю. Он, к тому же, чертовски красив! Насилие той ночи исчезло, отошло перед лицом внезапной принадлежности и чувства комфорта от того, что нужна ему.

Весна, воздух еще свежий, но солнце уже пригревает. Мы сидим в открытом кафе на Елисейских Полях, пьем вместе одну чашку чая и наблюдаем за прохожими.

– Люди на самом деле уродливы, не так ли? – вопрошает он, поморщившись.

– Что вы имеете в виду?

– Ты только посмотри на них! – говорит он. – Они просто люди. Я провожу столько времени в агентстве, что, пожалуй, никогда не вижу обычных людей… они выглядят ужасно.

– Думаю, вам нужно чаще выбираться, – отвечаю я, смеясь.

– Может быть. – Он пожимает плечами и продолжает: – Знаешь, возможно, у меня должна появиться подруга. Ты можешь быть моей подругой, Жиль. Готов стать моногамным. Одна женщина. Что думаешь?

– Конечно, думаю, мы могли бы попробовать.

– Oui, ладно, официант…

Он оплачивает счет, и мы встаем. Он крепко обнимает меня и прижимает к себе всю обратную дорогу к агентству. Пока получаю почту, я шепчу Пеппер и прошу дать телефон врача, который мог бы порекомендовать мне средства контрацепции. Когда иду к выходу, Жеральд вручает мне записку, которая гласит:

Я иду к врачу Пеппер, который выписывает мне рецепт на противозачаточную диафрагму. У меня не было менструации с момента прибытия в Париж, так что он дает мне еще таблетку, которая должна восстановить менструации. В это время думаю, что нарушение цикла связано с изменением питьевой воды, но на самом деле я недостаточно ем.

Мало где мне так хорошо думается, как в самолетах, и во время полета в Сен-Тропе размышляю о Жеральде. Одну минуту я в радостном волнении, а следующую мне интересно, действительно ли он серьезно относится к отношениям. Мысленно возвращаюсь к ночи, проведенной в его постели, в надежде, что со временем он может стать хорошим любовником.

Участник съемочной группы отвез меня из аэропорта в отель в теплом, солнечном Сен-Тропе. Открываю деревянные ставни в своей комнате, чтобы взглянуть на гавань, наполненную лодками, и на склоны холмов, покрытые оранжевыми и фиолетовыми полевыми цветами. Даже постельное белье с цветочным узором выглядит солнечным и ярким.

Плюхаюсь на кровать, чтобы насладиться моим великолепным окружением, и тут назойливые вопросы вторгаются в мой мир: Я беременна? Какую же таблетку дал мне доктор? Если беременна, моей карьере конец. Как я выживу? На кого могу опереться? Я не могу бежать домой к родителям. Будет ли Жеральд рядом со мной?

В тот вечер я встречаюсь со съемочной группой и другими актерами в ресторане отеля внизу. Пока сижу среди них, чувствую, что мой мир медленно провисает. Мной овладевает синдром «туннельного зрения», и моей навязчивой идеей становятся разговоры, смысл которых не в состоянии уловить.

Я становлюсь параноиком, думая, что меня обсуждают. Неуверенность берет верх, и когда они смеются, начинаю думать, что смеются надо мной. Чувствую себя полным аутсайдером и не могу преодолеть это ужасное душевное состояние. В довершение ко всему у другой актрисы есть все физические данные, для меня не просто желанные, но необходимые – от узких бедер и длинных волос до идеально белых зубов. Это сводит меня с ума. Когда начинается съемка, я проглатываю все это и работаю профессионально, пою и танцую в этом глупом черно-белом костюме официантки. Но внутри меня смятение.

После недели съемок с облегчением возвращаюсь в серый дождливый Париж. Когда захожу в наш гостиничный номер, Скарлетт стоит перед открытым окном и курит. Она курит, только когда у нее стресс. Она оборачивается и говорит:

– Послушай, я не должна тебе этого говорить, но пока тебя не было, Жеральд попытался переспать со мной. Я устояла, но в следующий раз могу сдаться. Просто предупреждаю тебя.

Она отворачивается лицом к городу.

Честность Скарлетт моментально обнажает нрав Жеральда, и в долю секунды мое сердце рикошетом отскочило от радостного предвкушения встречи с ним к желанию никогда больше не видеть его мерзкое лицо.

– Знаешь, Скарлетт? – фыркаю я. – Если он таков, то я не хочу его. Угощайся им сама.

Как она могла поставить мужчину выше нашей дружбы? Ей нужен секс или помощь в модельной карьере? А Жеральд пытался сыграть с обеими одновременно? Может быть, он думает, что забавно попробовать стравить нас? Это не имеет значения в любом случае.

В следующий раз, оказавшись в агентстве, даю понять, что не буду участвовать в играх Жеральда. Продумав различные варианты, решаю полностью проигнорировать его, потому что у меня нет ни мужества, ни уверенности в себе, чтобы рассказать ему, что действительно чувствую. Моя внутренняя ярость, должно быть, заполнила все пространство комнаты.

На следующий день Пеппер жестом приглашает меня к своему столу и говорит:

– Я буду тобой заниматься. Освободи свой бук.

– Что? Зачем?

– Убери свои фотографии. Ты получаешь бук «Талантов».

«Таланты» – это название их любительского агентства. Я перехожу из яркого белого портфолио Paris Planning к дешевому коричневому от «Талантов». Я унижена и чувствую, будто меня ударили в грудь ножом. Жеральду явно не нравится, когда его игнорируют. Теперь мое собственное агентство работает против меня. Ощущаю свое бессилие.

В парижском дворике, 1980 год

Я была девушкой с широко раскрытыми глазами, радостной от того, что выросла и стала независимой. И не знала, что мои природные инстинкты и защитный внутренний голос разрушены. Не понимала, как постоять за себя или сказать «нет» – особенно кому-то, наделенному властью. Даже не осознавала, что получила травму и нуждаюсь в лечении. Мои травмы бередили душу и томились внутри меня годами, определяя мои решения, когда я неосознанно попадала в повторяющиеся сценарии. Моя дружелюбная, доверчивая и наивная природа мгновенно становилась ясна мужчинам порочного типа, тем, кто хотел под видимостью любви воспользоваться мной ради собственных утех.

Я оправдывала ужасное поведение Жеральда. И не знала, что еще предпринять. Сегодня я это понимаю. Каждодневная жизнь из года в год в условиях, когда правила меняются ежечасно, а личные границы никогда не соблюдаются, имеет глубокие последствия. Дети растут в домах, где сексу уделяется чрезмерное внимание, где они подвергаются физическому или эмоциональному насилию (многие гораздо худшему, чем испытывала я), несут моральный урон, от которого во многих случаях никогда не смогут оправиться.

При подготовке этой книги я проводила исследование, изучала законы о защите детей на государственных веб-сайтах, таких как Информационный портал о защите детей (Child Welfare Information Gateway) и Национальная сеть по детскому травматическому стрессу (National Child Traumatic Stress Network). И узнала, что сексуальное насилие может происходить как с физическим контактом, так и без непосредственного физического контакта. Когда я прочитала о влиянии, которое насилие оказывает на детей, все наконец встало на свои места и обрело смысл. Это помогло мне покончить с самоистязанием, вызванным ошибочными решениями, отсутствием здоровых границ, неправильными представлениями о людях и повторными случаями издевательства. Чувство стыда затуманило мой разум. Во мне уживались два разных человека: смелая девушка со свободной душой – снаружи и легко манипулируемая барышня – внутри.

Делаю вид, что курю; Париж, 1980 год

В пятницу вечером Пеппер звонит мне в гостиницу, чего она никогда не делает.

– Джилл, это Пеппер. Ты сейчас едешь в Лондон! – кричит она.

Я переключаюсь в рабочий режим.

– У меня нет денег, а банки закрыты до понедельника!

– Все будет хорошо. Заскочи в агентство. У меня билет для тебя. До встречи.

Я беру такси, и Пеппер вручает мне билет на самолет через окно автомобиля, упомянув, что это работа для английской компании по производству плащей. Такси мчится в аэропорт, но мы попали в огромную пробку на шоссе из-за концерта Боба Марли. Сижу в напряжении на заднем сиденье в течение двух часов и опаздываю на свой рейс. У меня нет денег на еще одно такси на поездку домой и обратно, поэтому всю ночь провела в аэропорту в ожидании первого утреннего рейса в Лондон.

Терминалы аэропорта стали для меня вторым домом. Это может показаться странным, но у меня есть свои ритуалы. Я покупаю журнал и decaf café au lait (кофе с молоком без кофеина) на обед. Знаю, где расположены удобные кресла. Сажусь, делаю записи в своем дневнике и изучаю французский язык.

Разбираю французский текст в журнале, пытаясь игнорировать уставившихся на меня извращенцев. Я уже научилась их отваживать. И всегда готова встать и бросить им вызов: «У вас проблема?» или «Почему вы смотрите на меня? Пожалуйста, прекратите». По-французски, серьезным тоном. Я отчитываю их даже в переполненных ресторанах, что им явно не по душе. Другие мужчины в ресторане обычно хихикают. Поделом, я так считаю.

Когда впервые приехала в Париж, возникла стена, отделявшая меня от людей, среди которых жила. Для того чтобы раздобыть еду или воду или найти туалет, требовалось немало энергии. Я не работала в офисе с кофеваркой, мойкой, которая снабжает водой, и туалетом для сотрудников. В основном приходилось целый день мотаться по городу, посещая просмотры и собеседования среди незнакомой обстановки и при полном языковом барьере.

У французов в 1980 году не хватало терпения разбираться со мной и моим скромным знанием французского. Научиться правильно произносить «вода» или «яйцо» было для меня проблемой. Эти два простых слова, которые могли бы поддержать меня, совсем не просто выговорить. Даже когда сотрудники кафе знали, что хочу заказать яйцо, если я неправильно произносила слово, они качали головой и не обращали на меня внимания.

Но теперь, взломав французский код, даже нахожу удовольствие, переводя и изучая новый язык. У меня есть крошечный французско-английский словарь размером меньше, чем пачка сигарет. Я выписываю незнакомые слова на поля журналов и просматриваю их позже. Если это статья, которую нужно понять сразу, перевожу по ходу дела. Я записываю слово и его определение, вырываю страницы и ношу их с собой, пока слова не запомнятся. Это уже не обременительно. Я действительно наслаждаюсь процессом. Освоив язык и приобретя беглость речи, чувствую себя увереннее и свободнее для своей новой жизни в Париже, и – тогда я не вполне осознала – это имело огромное значение для моей независимости и самооценки.

Наконец я сворачиваюсь калачиком на полу, под рядом кресел в зоне ожидания, и сплю, подложив сумку под голову вместо подушки, как это делают бездомные.

Лондон встретил меня туманом. Я расплачиваюсь с таксистом и спешу по адресу, который дала мне Пеппер. За дверью офиса меня встречают двое мужчин.

– Вы девушка из Парижа? – спрашивает человек за столом.

– Да.

Я устала.

– Мы летим в Испанию, – говорит он.

– Вы фотограф, Брайан Уэстли? – спрашиваю я.

– Кем еще я могу быть? – произносит он с сильным британским акцентом.

Умник. Я не готова разбираться с его положением. Просто хочу сделать свою работу и вернуться домой.

– Мой агент сказал, что работа будет здесь, в Лондоне. Вчера вечером я опоздала на свой рейс и пришлось спать в аэропорту.

Было непривычно говорить с клиентом по-английски.

– Хорошо, я передумал. Мы снимаем в Марбелье, Испания. Ты полетишь со мной, – говорит он.

Тревожный сигнал вспыхивает в моей голове.

– Нет, спасибо. Я не летаю на небольших частных самолетах. Я сяду на рейс и встречусь с вами на месте.

Вот черт. Все начинается сначала.

Он выглядит обозленным.

– Ты не понимаешь, милая. Часть работы – лететь со мной.

Я готова выйти из игры, но даю ему последний шанс.

– Просто скажите мне название отеля, и встретимся там. О, и у меня нет денег, так что могу ли я получить деньги на такси в аэропорт, пожалуйста?

По какой-то причине он идет на попятную, сообщает мне адрес отеля в Испании, берет трубку и бронирует на мое имя перелет. Он даже дает мне деньги на такси, и я возвращаюсь в аэропорт, где часами сижу, занимаясь своим французским, в ожидании ночного перелета в аэропорт Малаги.

Прибываю в Испанию около двух часов ночи. Проезжая на такси вдоль побережья, вижу огромный силуэт черного быка на вершине холма. Интересно, зачем там находится этот зловещий зверь? Может быть, сказывается мое настроение, недоедание или плохой сон, но это кажется мне плохим знаком. (Теперь-то я знаю, что это 46-футовый рекламный щит испанского коньяка Osborne, и эти рекламные быки встречаются по всей Испании.) Радио в такси постоянно повторяет «Puerto Banús», но не могу понять остальную часть фразы. Расплачиваюсь с водителем оставшейся мелочью, наверняка обманув его ожидания.

На стойке регистрации прошу ключ от комнаты.

– Я извиняюсь, señorita (сеньорита. – Исп.), у нас нет брони для вас. Может быть, на другое имя?

– Брайан Уэстли? Но у меня своя комната, – говорю я раздраженно.

– В брони указаны два человека в одной комнате. Вы хотите, чтобы я показал вам вашу комнату? – спрашивает он.

Это следовало предвидеть.

– Нет, gracias (спасибо). Могу ли я получить еще одну комнату по его брони? Я в дороге уже два дня, и мне действительно нужно выспаться.

Я дошла до ручки.

– Прошу прощения, свободных номеров нет. Когда он прибудет, поговорите с ним.

Я сдаюсь. Просто устраиваюсь в кресле в холле, как вдруг раздаются голоса группы людей на английском языке – на американском английском. Они в баре, поэтому решаю подойти к ним в надежде на еду.

– Привет, я так рада услышать родную речь.

– О, ты тоже американка? – спрашивает единственная девушка.

– Да, я из Калифорнии.

– Хочешь присесть? – спрашивает один из мужчин.

Я стараюсь не смотреть на бутерброды.

– Да, спасибо. Что вы все делаете в Испании?

– Мы работаем на яхте, но порт был эвакуирован. Угроза бомбы, – говорит один из них.

– Что?

Что же еще может случиться?

Мужчина, по виду старший, говорит:

– Должен прибыть принц Бельгии, и террористическая группа хочет взорвать его яхту. Кстати, я капитан Терри. Угощайтесь бутербродами.

Капитан выглядит лет на сорок пять, у него загорелое, обветренное лицо.

Пища, слава богу.

– Я Джилл. Это ужасно! – осторожно беру сэндвич и откусываю от него. – Итак, вы все работаете на яхте?

В команде около десятка человек, а красавец с темными волосами и голубыми глазами говорит:

– Да, мы работаем на принца, перегоняем яхту от одного порта до другого, куда он захочет. А ты что здесь делаешь? О, я Марк.

Он выглядит опрятно и подтянуто в морской рубашке-поло и шортах цвета хаки. С ними я чувствую себя комфортно и безопасно, поскольку выросла среди глиссеров. Это как связующая нить.

Человек из-за стойки регистрации подбегает к капитану.

– Отель только что получил предупреждение о бомбе. Они знают, что здесь находится команда принца. – Он начинает паниковать, размахивая руками. – Вы все должны немедленно уйти!

Я говорю Марку, что жду фотографа, но не хочу слоняться возле бомбы.

– Марк, можно мне пойти с вами, ребята, пожалуйста? – умоляю я.

– Надо спросить у капитана.

Капитан услышал.

– Хорошо. Ведите себя так, как будто вы в составе экипажа.

Солдаты с автоматами ведут нас в темноте через грязь и кусты в другой отель. Мы пригибаемся низко к земле, чтобы не быть замеченными, всю дорогу спотыкаясь о ветви и камни и застревая в грязи. Единственное освещение – это несколько фонарей, которые несут солдаты. Происходящее кажется нереальным. Мы отправляемся прямо в бар, выпиваем залпом по шоту текилы и танцуем так, словно это наша последняя ночь в жизни.

Около четырех часов утра Марк говорит:

– Ты можешь поспать в моей комнате…

Капитан, должно быть, видит, как паника вспыхивает на моем лице, и вмешивается:

– В моей комнате есть запасная кровать, Джилл. Можете ей воспользоваться.

– Звучит неплохо, спасибо, – говорю я.

Когда просыпаюсь утром, капитан уже одет и направляется к двери. Я звоню Брайану, фотографу, чтобы узнать, прибыл ли он в другой отель. Он сердит.

– Где ты? Почему тебя не было в моей комнате прошлой ночью?

– Было предупреждение о бомбе. Мне пришлось покинуть гостиницу, – объясняю я.

– Я хочу, чтобы ты появилась здесь сейчас же. Буду в бассейне.

Он вешает трубку.

О нет, все начинается сначала…

Солнце уже палит, поэтому натягиваю шорты и возвращаюсь в первый отель, на этот раз по дороге, а не через кусты. Каждый автомобиль по пути сигналит мне, вероятно думая, что я проститутка, – хорошенькое начало дня. Брайан находится у бассейна, загорает со своим летным инструктором Тоддом и подругой Тодда.

– Когда мы снимаем?

Я вся в поту.

– Эээх, мне сегодня не хочется снимать. Переоденься и приходи в бассейн.

Он растянулся в дурацких красных плавках бренда Speedo и зеркальных солнцезащитных очках. Его лысина и большой плотный живот умащены кремом для загара и блестят. Зубы у него неровные и прокуренные. Широкий шрам тянется под его подбородком вдоль шеи до самого уха – как след от ножевой раны.

– Почему бы тебе не пойти в магазин и не купить себе что-нибудь? Запиши это на счет моего номера.

Он жадно глотает пиво.

– Нет, спасибо, мне ничего не надо, – говорю я.

– Давай-давай. Купи себе купальник или платье. Припиши к счету за номер, люблю тебя, – напирает он.

Он жирный и отвратительный, и я говорю: «Ничто не бесплатно», – и иду обратно в вестибюль.

Позже в тот же день он обещает, что получу собственный номер после ужина. Я одеваюсь на ужин, оставляя на время в его номере свою сумку.

– Вы же знаете, что я не буду спать здесь, верно? – повторяю я.

За ужином мне трудно понимать их речь с сильным британским акцентом. Брайан заказывает напитки для меня, и к концу ужина меня совершенно развезло. Сказывается и недостаток сна.

Вернувшись в гостиницу, следую за ним в его комнату, чтобы забрать свои вещи, и говорю:

– Не забывайте, мне все еще нужно, чтобы вы получили для меня отдельный номер.

– Да, я сделаю это…

Когда мы входим, он закрывает дверь и говорит:

– Не смеши меня, Джилл. Уже поздно. Просто спи здесь. Я не трону тебя. Слушай, у нас две кровати.

Я пьяна, измождена и устала от борьбы, поэтому ныряю в одну из постелей.

Уже погружаясь в сон, пробуждаюсь в испуге от того, что он уселся на мою задницу, при этом его волосатый, отвратительный шарик свисает между моими бедрами. Он тычет своими руками в мои плечи, якобы делая массаж. Я прихожу в бешенство. В меня вселяется какая-то сумасшедшая, сверхчеловеческая сила, и я отталкиваю его.

– Дай мне мой чертов билет! – кричу я с силой, которой не ожидала от себя.

Мои слова, как разряды молнии, ударяют в него. Его словно что-то швырнуло к стене.

– Послушай, давай начнем сначала и забудем об всем, что случилось, – умоляет он. – Пожалуйста, давай притворимся, что ты только что приехала сюда. Пожалуйста, успокойся.

Я перехватываю его взгляд, брошенный на портфель, бросаюсь, хватаю свой билет из внешнего кармана и выбегаю из двери. Он голый, так что у меня есть преимущество на старте. Нажимаю кнопку лифта, но он уже бежит, поэтому устремляюсь вниз по лестнице. Должно быть, пробежала этажей шесть без оглядки.

Я умоляю у стойки регистрации отдать мой паспорт, оборачиваюсь и вижу, как он выходит из лифта. Когда бегу за камердинером, оглянувшись, вижу мельком, что он направляется ко мне, в своих плавках Speedo под хлопающими полами халата, с криками «Вернись, давай начнем сначала!».

Я прыгаю в такси, выкрикивая: «Пуэрто-Банус! Пуэрто-Банус, пожалуйста!» – единственное, что могу сказать, потому что слышала по радио. Он отъезжает, но начинает спорить со мной о чем-то по-испански, говоря: «No, no! Puerto Banús – la bomba!» («Нет, нет! Пуэрто-Банус – бомба!»)

Продолжаю оглядываться на дорогу, опасаясь, что Брайан преследует нас. Водитель не перестает предупреждать меня по-испански, – господи, ну почему я не учила испанский в старшей школе, чтобы понять его?! К счастью, водитель продолжает ехать. В конце концов он неохотно высаживает меня между тремя массивными армейскими танками, которые блокируют въезд в Пуэрто-Банус. У меня нет денег, поэтому выскакиваю из машины и кричу: «Спасибо, сеньор! Прошу прощения!»

Бегу по извилистым улицам к воде. Я все еще беспокоюсь, что Брайан преследует меня, поэтому передвигаюсь зигзагами до самого песка. И наконец добираюсь до пляжа и плюхаюсь в шезлонг. Откидываюсь назад, смотрю на звезды и стараюсь успокоиться. Говорю себе: все в порядке, меня не изнасиловали. Все будет хорошо. Думаю, что, если бы произошло действительно что-то ужасное и я бы исчезла, никто не заметит этого в течение долгого времени и не будет знать, где вести поиски. Агентство даже не знает, что я в Испании.

Пляж патрулируют солдаты с автоматами, покачивающимися у бедра. Отлично, кучка парней с оружием в темноте. Буду атакована испанской армией. Когда пытаюсь выкинуть эту мысль из головы и сосредоточиться на звездах, ко мне подходит большая немецкая овчарка, похожая на полицейского пса. Надеюсь, у него нет дурных намерений. У него – нет. Он сворачивается на песке рядом с моим шезлонгом и защищает меня всю ночь напролет, лает на мужчин, патрулирующих пляж, и опять укладывается рядом со мной.

В то время как я смотрю на небо, полное звезд, ко мне приходит убежденность, что некая сила оберегает меня. Иначе как я могла убежать? Что это за разряды энергии, которые швырнули фотографа через всю комнату? Это определенно не я. Если мы живем среди ангелов, думаю, что кто-то из них просто толкнул этого чувака к стене. Начинаю понимать странную реальность: какая-то мощная сила контролирует всю ситуацию. Не испытывала ничего подобного в своей жизни. Чувствую благоговение и, по неведомым мне причинам, полное спокойствие. Смотрю на звезды и ощущаю жизнь, но острее, чем когда-либо.

Утром принимаю решение не возвращаться в Париж с воплями, что стала «жертвой». Вместо этого сама позабочусь о себе и проведу в Испании столь необходимый мне отпуск. У меня с собой есть карта Visa для чрезвычайных ситуаций, и моя потребность в перерыве – это и есть чрезвычайная ситуация. Бронирую номер в отеле, где ночевала с капитаном Терри и экипажем во время предупреждения о заложенной бомбе. Поскольку у меня нет наличных денег, записываю на счет отеля все, что ем и в чем нуждаюсь, потому что у них хранится моя кредитная карта. В течение следующих восьми дней расслабляюсь, размышляя о своих ангелах-хранителях.

Я плаваю, лежу на солнце и даже обедаю с Марком, симпатичным парнем из экипажа яхты принца. Однажды утром, гуляя по деревне, чувствую, как разносится в воздухе аромат свежеиспеченного хлеба. Когда пекарь замечает меня, он выходит из своего ларька, чтобы предложить мне буханку. Я говорю: «Нет денег», – показывая ему мои пустые ладони. Он улыбается, смотрит мне в глаза и кладет в мои руки маленькую теплую буханку. Никогда не ела ничего вкуснее.

Когда возвращаюсь в Париж и прихожу в агентство, Пеппер не удивляется моему рассказу о том, что случилось. Она звонит в Лондон и требует оплатить работу. Разумеется, мне не заплатят. Бьюсь об заклад, Брайан не был настоящим фотографом. Я даже не видела тех плащей, которые должна была демонстрировать как модель.

Душевный покой, вселившийся в меня на том пляже в Испании, завладел моим вниманием. Когда вернулась в Париж, это состояние не прекратилось.

В одном уверена: это не моя заслуга. Этот настрой исходил из чего-то более мощного, чем я сама. Я стала чаще бывать в великолепных соборах, чтобы поставить свечу и помолиться. Я не умела молиться и была уверена, что делаю это неправильно. Просто мне не хотелось, чтобы мир внутри исчез.

Опыт Испании изменил меня. Не жирный парень в плавках Speedo, но разряд энергии, который исходил извне, и собака, всю ночь охранявшая меня. Если неведомая хорошая, защитная сила знает, где я, тогда, возможно, мне нужно расслабиться и перестать беспокоиться.

Решаю немедленно покончить со своей одержимостью модельной карьерой и вместо этого сосредоточиться на том, как создать для себя мирную, счастливую жизнь. Получив защиту и опеку в Испании, чувствую себя достаточно уверенно и позволяю себе ослабить свой бюджет. И вот начинаю новую беззаботную жизнь, купив себе аудиоплеер Walkman, хотя он стоит пятьсот долларов. Это жуткое транжирство. Я использую часть денег, которые привезла с собой в Париж, продав свою машину в Калифорнии. В моей жизни не хватает музыки. Покупаю кассеты, и в ушах звучит Queen, Боуи и Roxy Music, пока брожу по всему Парижу.

Затем делаю следующий важный шаг. Вместо того чтобы пользоваться грязным, темным метро, выясняю, как передвигаться на автобусе, что обеспечивает мне место «в первом ряду партера» и возможность созерцать красоты Парижа. Я буквально вырываюсь из темноты и попадаю на свет.

Прекращаю регулярно посещать агентство Paris Planning для получения новых заданий. Вместо того чтобы думать о Жеральде и Пеппер, делаю то, что хочу.

Целенаправленно провожу часы, читая романы в английском книжном магазине WH Smith на улице Риволи, в его уютной верхней чайной комнате, окуная печенье в горячий чай, осознавая, что именно это я предпочитаю делать, а не беспокоиться о работе. Блуждаю по различным блошиным рынкам в поисках сокровищ. Покупаю там одежду, которая подходит моей личности, и больше не гадаю, как выглядеть в угоду агентству.

Я даже меняю свои пищевые привычки. Ищу и открываю для себя новую, вкусную еду. Начинаю есть блюда, от которых раньше отказывалась, опасаясь набрать лишний фунт. Наслаждаюсь абрикосовыми блинчиками, сверху покрытыми взбитыми сливками, вместо того чтобы морить себя голодом; зеленым салатом с горчичным соусом; измельченным корнем сельдерея с майонезом; пиццей с жареным яйцом и коктейлем-аперитивом «Кир», в котором вино смешано с черносмородиновым ликером. Я обнаруживаю вегетарианский ресторан, где могу отведать запеченные овощи под золотисто-коричневой корочкой расплавленного сыра. Даже ем шоколадные батончики с фундуком. Балую себя и покупаю цветы в большом цветочном павильоне возле церкви Мадлен.

По выходным мы со Скарлетт ходим гулять в парк, запасшись хлебом, вином, сыром и одеялом. Мы бываем в Лувре и Центре Жоржа Помпиду. Моя жизнь не находится в режиме ожидания. Я здесь и сейчас, живу в настоящем.

Шум города – фоновая музыка для моего душевного спокойствия, пока сижу в кафе или прохожу не одну милю. Я прислушиваюсь к своим мыслям. Они простые, глубокие и спокойные.

Иногда это беседа, а порой слышу голос. Я – это целый мир, далекий от всего, что знала когда-либо раньше, и с каждым днем все больше влюбляюсь в Париж.

Останавливаюсь, чтобы посмотреть, как старые дамы кормят голубей в парке. Знакомлюсь с владельцами кафе и изучаю красоту пены в моем кофе с молоком. А вы когда-нибудь замечали простую красоту в белом кубике сахара? Как он сверкает, подобно россыпям алмазов, когда солнце отражается на его поверхности? Я замедляюсь, чтобы насладиться каждым моментом, понимая, что он уникален.

Детские бутылочки с красным вином, Монмартр, Париж, 1980 год

Похоже, что Пеппер получает больше удовольствия от тусовок со мной, чем от продвижения меня как модели. Трудно поддерживать дружбу с моими друзьями-моделями, потому что мы вечно в разъездах, но Пеппер всегда работает в офисе. Мы часто вместе обедаем в Le Roi du Pot au Feu, напротив агентства, где у меня место в первом ряду в ее кабаре сексуально заряженного флирта и утрированного французского. Ненавижу это признавать, но мне действительно нравится звук ее голоса. Выглядит забавно, мягко говоря.

Когда мы входим, мужчины по ту сторону барной стойки кричат: «Bonjour, petite Poivre et grande Gilles!» («Привет, маленькая Перец и высокая Джилл!»). Это типичное французское бистро, с обоями на верхней половине стены и обшивкой деревянными панелями на нижней. В нем выделенные столики с черными кожаными диванами и маленькие черно-белые шестигранные плитки на полу. Бокалы висят на латунном рейлинге над цинковым баром. Атмосфера здесь всегда дружелюбная и веселая. Официант приносит нам красное вино и воду и уже знает, что мы будем заказывать тушеное мясо.

– О, Джилл, если бы ты согласилась постричь волосы суперкоротко, у меня есть отличная редакционная работа для тебя, – говорит Пеппер.

– Серьезно? Нет, не могу. Они наконец-то отрастают! – отвечаю я.

– Да, я поняла. Ладно.

– Почему у любой хорошей съемки есть какие-то сложности?

– Не знаю… Этот бизнес просто сумасшедший.

– Итак, что привело вас в Париж изначально, petite Poivre? – спрашиваю я в своей полуанглийской, полуфранцузской манере.

– Хотела преподавать английский язык в Сорбонне, – говорит она.

Чушь собачья, а не ответ. Она перенесла травму. Думаю, она использует свой слишком совершенный французский, чтобы замаскировать темную историю, и я хочу знать, в чем дело.

– Вау. Сорбонна? И как долго ты планировала пробыть?

Она смотрит на мужчин в баре.

– Не знаю.

Она пьет вино, зажигает сигарету.

Я не отступаю. Мне нечего терять. Ни она, ни Жеральд не заботятся обо мне. Я для них только комиссионные.

– Ты говорила по-французски, когда сюда попала?

– Нет.

Она держит пустой графин, покачивая его и подавая знак, чтобы принесли еще вина.

– Я выучила его со временем.

– А как же твоя семья в США?

Я наклоняюсь и выбираю себе хлеб. Она смотрит прямо на меня.

– Какая семья? – резко спрашивает она.

– О, извини. – Я меняю тему. – Как ты попала в агентство? Ты работала на него в Штатах?

– Нет, просто оказалась в нем.

Она вгрызается в тушеное мясо.

Еще быстрее она обрывает меня, когда я пытаюсь узнать, почему мои зарплатные чеки настолько малы. Явно что-то скрывает. Она жесткая девушка, и в ней чувствуется надлом, но не знаю, в чем тут дело. Могу сказать, что у нее нет формального образования. Все выглядит довольно запутанно, и хотя она мне действительно нравится, я не могу ей доверять. Более того, ее распущенность заставляет меня нервничать и провоцирует мои собственные проблемы и травмы, связанные с сексом.

Однажды вечером мы отправляемся поужинать и вместе посмотреть Роберта Палмера. Она приходит со своим парнем, поэтому нас трое. На ней красная мини-юбка под черной кожаной байкерской курткой, чулки в сетку и пояс с подвязками, красные туфли на шпильках. О, и никаких трусиков. По мере того как вино убывает, она напоминает нам во второй раз, что на ней нет трусиков, и направляет руку своего парня себе под юбку. Я сижу напротив них в маленькой кабинке выделенного столика, и вроде как возбуждаюсь и сильно нервничаю. Они начинают заниматься сексом, в то время как он ласкает ее киску.

Да, становится жарко; если бы я слушала свое тело и принимала решения по поводу сексуальности, возможно, сделала бы выбор в пользу удовольствия от этого момента. Может быть, даже присоединиться к ним – или не присоединиться. Оглядываясь назад, было бы неплохо ощутить себя свободной для такого выбора, а не прикованной к моему строгому сексуальному кодексу, правил которого даже не знаю.

Скарлетт работает в основном в Германии, и нам долгое время не удавалось поужинать вместе. Мы решили пойти в ресторан Le Refuge de Fondus на Монмартре, известный своим фондю и красным вином, которое подается в бутылочках для младенцев.

Разноцветные граффити покрывают все поверхности крошечного ресторана. Французский джаз наполняет закопченную, уютную комнату. Поющий официант с большими коричневыми усами помогает мне влезть на стол и перебраться через него на скамейку по другую сторону. Другой приносит нам старомодные французские бутылочки для младенцев, наполненные красным вином и увенчанные резиновыми сосками. Поначалу сосать из стеклянной бутылочки неудобно, но, опустошив полбутылки, чувствую, что вино нужно пить именно так.

Группа американских студенток входит в ресторан, немедленно пробудив во мне злость, потому что студенты колледжа в Париже – избалованные отпрыски, ведущие сладкую жизнь за счет своих богатеньких родителей. Да, я завидую им.

В конечном счете они оказываются такими приятными и веселыми, что разрушают мои глупые предвзятые представления о них. Вскоре мы все окунаем хлеб и сосиски в расплавленный сыр, болтаем и визжим от смеха. Они упоминают, что в их квартире сдается в аренду комната. Я намеревалась переехать в квартиру через нескольких месяцев, но не решалась по финансовым соображениям. Арендная плата настолько приемлемая, что мы тотчас хватаемся за этот шанс. Я и Скарлетт въезжаем в комнату.

Наш новый дом, номер 76 по бульвару Маджента, представляет собой пятиэтажное здание эпохи градостроительной деятельности барона Османа, построенное около 1850 года, элегантное и обветшалое, с известняковыми стенами, цинковой крышей и витиеватыми железными балконами. Оно выходит на широкий бульвар с мчащимися автомобилями и находится недалеко от Северного железнодорожного вокзала – Гар-дю-Нор. Здесь нет плотного переплетения улиц, заполненных туристами, как в районе наших отелей в Сен-Жермен.

Ключом открываем массивную деревянную дверь во двор и поднимаемся в нашу квартиру на четвертом этаже (американский пятый этаж, без лифта, конечно). Крошечная кухня находится рядом со спальней квартирной хозяйки, которую она устроила на месте бывшей гостиной. Слои грязно-белой краски покрывают древесину и штукатурку. Здесь есть красивый, но грязный мраморный камин с антикварным зеркалом-трюмо, висящим над ним. У нее маленький телевизор на подвижной подставке, а ее кровать стоит посреди комнаты.

Ванная комната в конце коридора оборудована фисташково-зеленой раковиной и миниатюрной ванной. Одна спальня разделена на две части, поэтому квартирная хозяйка может сдавать в аренду обе стороны. Селим, турок, живет с одной стороны, а моя новая подруга Руби скоро поселится в другой. Дальше по коридору находится спальня американских студенток. Наша со Скарлетт комната располагается напротив них, там высокие окна, которые открываются в небо вверху и во двор внизу.

Паркет из французского дуба, уложенный елочкой, изящно расходится на полу. Выцветшие красные обои с геометрическим рисунком отстают от стен, а под окнами стоит потрепанный диван. Деревянная штанга удачно выполняет роль гардероба, а рядом с дверью спальни находится маленький ломберный стол для наших припасов: арахисового масла, швейцарского армейского ножа, двух спиральных кипятильников и пары кружек. В крошечной комнате в углу есть миниатюрная раковина и унитаз, а спим мы на французских парных кроватях детского размера с мягкими, выцветшими бирюзовыми простынями.

Мадам – моя квартирная хозяйка любит, чтобы ее так называли, – из Вьетнама. Ее сладкая, застенчивая улыбка наполняет комнату светом. Ей около сорока лет, и ее рост намного меньше пяти футов. Поверх своих цветочных хлопчатобумажных платьев она всегда носит громоздкие свитера и фартук. Увеличительные очки висят на цепочке вокруг ее шеи.

Благодаря сильному вьетнамскому акценту ее французская речь звучит с волнообразными модуляциями, которые я нахожу восхитительными. Поскольку она швея, мы легко устанавливаем контакт и наслаждаемся совместными вечерами в крошечной простой кухне, занимаясь приготовлением еды и смеясь. Я готовлю зеленый салат с дижонским соусом, а она делает домашний тофу с корицей и сахаром. Мы обе можем съесть по целому горшку.

В шестидесятые годы мадам и ее семья бежали в Париж от Вьетнамской войны в поисках безопасности. Тем не менее в одно страшное утро она проснулась в пустом доме – ее муж и дети уехали. Они вернулись во Вьетнам. Она, должно быть, почувствовала себя совершенно беспомощной – мне никогда не приходило в голову спросить, почему она не последовала за ними. Она осталась в Париже с разбитым сердцем, тоскующим по детям. После того как мы подружились, думаю, она боялась, что я тоже ее покину. Я могу это утверждать, потому что ей потребовалось немало времени, чтобы открыться мне. Ей хотелось быть уверенной, что я часть недвижимости, а не просто очередной квартирант.

В мою первую ночь, проведенную у Мадам, вижу сны на французском языке. На следующее утро полностью переключилась на французский, даже когда бодрствую. Это происходит легко и естественно. Теперь не думаю на английском, и мне это нравится. Эта квартира кажется настоящим домом, частным, как мой собственный секретный мир, недоступный для всех, особенно для людей, не говорящих по-французски. Я наконец чувствую свою связь с множеством людей, среди которых живу в этом городе. Мы знаем, что у нас есть нечто общее, наш собственный язык. Я член эксклюзивного частного клуба. Французского клуба.

Наконец-то полоса в Vogue Paris!

Май-июнь 1980 года

Как только моя жизнь набирает обороты, Скарлетт уезжает из Парижа на работу в Милан. Жизнь с ней заставляет меня чувствовать себя в безопасности, и, хотя мы разные, она хорошая подруга, и я люблю ее. Мы всегда смеемся над нашими сумасшедшими обстоятельствами и разделяем общие испытания и триумфы. Ужасно скучаю по ней и впадаю в шок, осознав, насколько сильно зависела от нее эмоционально.

Постоянные разъезды осложняют построение доверительных отношения и укрепление дружбы. Стоит мне встретить понравившуюся девушку, как она покидает город без предупреждения. Я так и не узнаю, сдалась ли она и уехала домой или произошло что-то другое. Некоторые модели приезжают в город только ради выступления в модных показах. Эти красавицы под шесть футов роста (выше 180 см) царят на подиуме. Далее существуют «идеальные» модели, которые приезжают на съемки для журналов и отправляются обратно в Нью-Йорк. Таких, как я, кто остается и упорно пытается добиться успеха, довольно мало. У меня есть забавные воспоминания о сумасшедших, пьяных ужинах с другими моделями, которые заканчиваются разбитыми тарелками. Особенно запомнился случай, когда модель запустила огромным комом взбитых сливок в черную кожаную байкерскую куртку одного пижона – впрочем, ему эта выходка не показалась забавной.

После отъезда Скарлетт моим самым близким другом становится бортпроводник компании Air France. Ален организует вечеринки в своей квартире, где мы готовим наши национальные блюда. Биттен, родом из Дании, делает тефтели с отварным картофелем; Анна, из Швеции, печет блины с брусничным соусом и взбитыми сливками. После обеда мы всей компанией прогуливаемся по Латинскому кварталу, где нас развлекают уличные музыканты, пожиратели огня, глотатели ножей и мимы. Тем не менее нам трудно выкроить время, чтобы собраться вместе, поскольку постоянно находимся в разъездах. Главным образом, бываю только я.

Наконец появляется Руби, еще одна американская девушка из Атланты, и занимает другую сторону комнаты Селима, которую Мадам разделила на две части. Волнистые рыжие волосы и большая грудь Руби необычны для модели. Надеюсь, мы сможем стать близкими друзьями, но вскоре она переедет к английскому фотографу. Между тем моя комната со второй кроватью – «проходной двор» для девушек. Большинство из них крадут мою одежду, через постель прокладывают дорогу к публикации в журнале и норовят улизнуть, не заплатив денег за аренду. Каждая из них напоминает мне, что традиционный путь к вершине в этом бизнесе – использовать свое тело для чего-то иного, помимо демонстрации одежды.

Поскольку я прочно связана с Paris Planning, агенты без всякого стеснения проводят свои безумные сделки в моем присутствии. Они предлагают мне работу по съемке купальников в Карибском бассейне или в Африке, и я думаю, да, черт возьми, пока они не признаются мне, что должна заниматься сексом с фотографом. Если отказываюсь, они звонят другой модели и предлагают работу ей. Это повторяется множество раз, и меня убивает, что приходится пропускать прекрасные натурные съемки. Знаю, фотографии получатся удивительные, натура будет создавать ощущение праздника, и мне ужасно хочется поехать! Хотелось бы заставить себя переступить черту. Но я не могу. Не знаю, откуда возник этот моральный кодекс. Даже не понимаю его до конца. Полагаю, что речь идет не об отступничестве из корыстных соображений. Хочу честно добиться успехов и не использовать свое тело для сексуальных манипуляций. Хочу чувствовать, что заслуживаю того, чего добилась. И не хочу думать, будто пришла к этому обманным путем.

Проходят месяцы, и новые девушки приезжают в город, но я больше не предупреждаю их о хитростях и уловках агентства. Теперь это стало для меня частью игры. Считаю, что каждая девушка вправе сделать свой выбор, и не мое дело, как они решат поступить. Я изменилась, стала холоднее в бизнесе и как бы отстраненнее. Больше никому не доверяю в агентстве. Я стала профессионалом в том, чтобы по максимуму использовать и при этом игнорировать всю мерзость. Хотя Жеральд продолжает оказывать мне холодный прием, мне удается плотно поработать весь май, июнь и июль. Несмотря на то что мне достается лишь часть заработанных мной денег, мой банковский счет растет, и я продолжаю экономить и тщательно следить за расходами.

Каждую неделю собираю новые вырезки из журналов Cosmo, 20ans и еще многих других. И у меня наконец-то есть разворот в Vogue Paris. Реклама с моим лицом расклеена на автобусных остановках и в метро. Мое портфолио пополнилось прекрасными работами в результате сессий с тестовыми фотографами, и я добилась этого, не переспав с ними. Это просто заняло черт знает сколько времени.

Всегда есть несколько избранниц, которым не нужно поддерживать эти игры. Они вписываются в верхний один процент моделей, и с ними обращаются совершенно иначе, чем с остальными. Они – счастливые девушки, которые выиграли «генетический» джекпот и имеют идеальное сочетание данных, которые требуются именно сейчас. (Требования постоянно меняются.) Признаки, которыми они обычно обладают: длинные волосы, ровные белые зубы, большие глаза, маленький нос, полная верхняя и нижняя губа, лицо с детской припухлостью, узкие бедра, идеальная кожа и высокое, худощавое тело.

Они не производят впечатления неблагополучных в сравнении с некоторыми другими девочками. Они ведут себя уверенно и выглядят так, будто ни в грош не ставят работу модели. Похоже, клиент должен быть счастлив, что заполучил их. Они являются «звездами» агентства. Жеральд немедленно резервирует их для журналов Vogue и Elle. Они работают с лучшими художниками по прическе и макияжу, стилистами и фотографами. Им достаются все рекламные кампании косметических фирм и дизайнерских брендов, и они зарабатывают больше всех. Их никогда не отправляют на вечеринки и не просят спать с фотографами. Я, очевидно, не вхожу в эту группу.

Я, чудесный старик и его верблюд в Тунисе, 1980 год

Июнь 1980 года, Тунис

В Париже наступила «неверная весна», которая в принципе не весна. В этом году определенно не было никаких признаков лета. Если ты родом из Калифорнии, невольно начинаешь думать, что нехватка солнца повлияла на тебя. Но когда темнота действительно начинает меня изнурять, я неожиданно попадаю на съемку в солнечные края.

Пятнадцатого июня сажусь на рейс из Парижа в леденящую темную изморось. Стоит самолету подняться над толщей облаков, салон мгновенно заполняется ярким светом. Солнечное нежно-голубое небо все это время было надо мной, но его скрывали тяжелые серые тучи. Свет, теплота и радость проникают внутрь меня.

Тунис, Северная Африка. Пролетаю над Средиземным морем. Никогда не видела такого пейзажа – белый песок и бирюзовая вода. (У нас дома песок коричневый, а вода зеленая.) У зданий белоснежные оштукатуренные купола и арки. В аэропорту прыгаю в шаткий автобус, в салоне которого только стоячие места. Мы все хватаемся за веревочные петли наверху и держимся.

Дружелюбные темнокожие местные жители ютятся в тесноте. Беззубые старики дымят сигаретами без фильтра. Их вид кажется мне великолепным. Облако черного дыма окутывает автобус, когда водитель нажимает на газ. Каждый раз, когда колеса попадают в выбоину на песчаной дороге, все мы катапультируемся в воздух. С каждой новой выбоиной смех становится все громче. Пейзаж за окнами без стекол настолько красив, что трудно поверить в реальность происходящего: женщины, обернутые яркими тканями, несут на голове корзины с фруктами и идут в окружении своих детей. Я уже полюбила это место.

Мы встречаемся с Сильви, владелицей компании Rasurel Swimwear, в холле отеля Djerba Menzel. Она советует мне полежать у бассейна, чтобы кожа загорела. Никогда раньше не загорала топлесс, но, когда озираюсь, вижу, что никто не глазеет на мою грудь. Приятно не суетиться по поводу верхней части бикини и полосок от купальника на загорелом теле.

Жгучее африканское солнце впитывается в мои кости, а в бассейне так тихо, что слышу собственное дыхание. Закрываю глаза и вскоре засыпаю. Не знаю, сколько времени прошло, но, когда сажусь, кровь приливает к голове. Кружится голова. Медленно встаю, иду в свой номер и смотрю на себя в зеркало в ванной. Кожа стала темно-красной, не как у бледной парижанки, – думаю, ее тон ближе к моему цвету кожи в Калифорнии. Впрочем, не уверена в этом, потому что уже давно не загорала.

У меня возникает желание подрезать волосы. В ушах звучат слова Вилли: «Отращивай длинные волосы – никаких челок!» Я игнорирую наставление и достаю маникюрные ножницы для ногтей из туалетной сумки. Беру под контроль свою жизнь по нескольку волосков за раз.

Вечером пылающие фонари освещают извилистый путь к ресторану. Зал драпирован ярко-розовым, бирюзовым и фиолетовым шелком. Сильви, Анри, фотограф и я сидим на подушках вокруг низкого стола из латуни. Красивый мужчина в чалме и кафтане держит латунную чашу и чайник, чтобы мы вымыли руки, потому что мы будем есть руками, а не столовым серебром. Мы кладем рыбу со специями, овощи и кускус на мягкий, теплый лаваш. На десерт хрустящая пахлава с медом и корицей. Клиент, Сильви, даже не заметит, что я подрезала волосы.

К концу ужина мне становится нехорошо. Я не говорю им, что меня тошнит и того и гляди упаду в обморок. Стараюсь не подавать виду. По пути в номер головокружение и тошнота усиливаются. В голове стучит, кожа горит. Снимаю одежду и смотрю в зеркало. Никогда еще моя кожа не была такого цвета. Спешу рухнуть на кровать, пока не упала в обморок. Стараюсь не шевелиться, а мое тело бросает из озноба в жар. Простыни как колючки, голова кружится, и я беспокоюсь о завтрашних съемках. Всю ночь напролет слушаю арабское радио.

Пробуждение в дезориентированном состоянии вполне естественно – первые несколько мгновений, когда озираю комнату в поисках подсказок, которые намекнут, в какой стране нахожусь. Моя пылающая кожа говорит мне, что я в Тунисе. На цыпочках прохожу в ванную, чтобы посмотреть на ожоги, и, к счастью, кожа выглядит не так плохо, как можно судить по ощущениям. Надеваю свободную футболку, но без нижнего белья, поскольку следы от трусиков не допускаются на съемке купальных костюмов, и встречаюсь за завтраком с Сильви и Анри.

Песчаная тропа ведет к пустынному пляжу, где прозрачные бирюзовые волны бьются о бледный песок. Переодеваюсь под полотенцем, концы которого держит Сильви. Эти костюмы, очевидно, были скроены на французских девушек с их миниатюрным тазом, в отличие от моих форм. Натягиваю их на бедра и чувствую боль.

Мне нравится работать с этими клиентами. Они спокойны и почтительны – никакой драмы. После съемок, продолжавшихся все утро, я была ошеломлена, увидев мужчину на пляже со своим верблюдом. Никогда не видела ничего столь же экзотического. Он разрешает мне погладить верблюда, и, когда я смотрю в глаза старику, его лицо кажется знакомым. Вы когда-нибудь встречались с кем-то случайно и, когда ваши глаза встречаются, вы ощущаете возникшую между вами связь? Как будто они вам уже знакомы? Ну так вот, это происходит между мной и человеком с верблюдом.

Мы отправляемся на осмотр достопримечательностей Туниса, совершаем покупки на базарах и угощаемся кускусом и рыбой на открытом воздухе на площади. Тунис – прекрасный дружелюбный город, и мне здесь нравится. Забываю о ежедневных однообразных просмотрах и притворяюсь в течение нескольких дней, что у меня нормальная рабочая жизнь. В окружении природы и уважения с каждым днем становлюсь более умиротворенной.

Десять дней, проведенных в Тунисе, оживляют мой дух, а вернувшись в Париж, попадаю на обложку журнала Olympe, французской версии американского Self.

Преследуем машину фотографа Жоржа Видона во французской сельской местности

Август 1980 года

Единственная нить, которая связывает меня с моей старой жизнью в Калифорнии, – это редкие телефонные звонки и письма, которые я получаю. Проверяю свой почтовый ящик в агентстве, надеясь на письмо.

Открытка от мамы вводит меня в курс дела относительно ее йоркширских терьеров, а папа пишет о пожарной станции и винтажном автомобиле, над которым он работает. Моя подруга Пенни и я обмениваемся письмами каждые несколько недель. Она рассказывает мне о колледже и своем парне, а я – о модельном бизнесе. В последнем письме она просит меня быть подружкой невесты на ее свадьбе в ноябре. Мой бывший парень Джек в письмах просит меня вернуться домой и уверяет, что хочет на мне жениться. Он даже рисует обручальные кольца на полях. Я покинула его у входа в аэропорт Лос-Анджелеса и надеялась, что большое расстояние положит конец нашим болезненным отношениям. Но он все еще не смирился с тем, что мы расстались.

Аллейн сообщает мне, что пропускает свою ежегодную дизайнерскую поездку в Париж, и спрашивает, могу ли я провести исследование для нее? Конечно, могу. Хожу по магазинам, исследую все линейки купальников в городе и тщательно выбираю перспективные модели, которые могут успешно продаваться на американском рынке. Примеряю их все, закалываю булавками и сопровождаю комментарием, какие изменения нужно внести.

Я отправляю образцы тканей с отделкой, которых нет у нас в Америке, например металлические стразы и тиснение фольгой. Упаковываю вместе купальники, журналы, эскизы и свой дизайнерский отчет и отправляю все Аллейн в Калифорнию. Ободряет, что у меня есть такая задача и мои дизайнерские навыки и творчество снова востребованы. Я почти забыла, что они у меня есть.

Август в Париже – мертвый сезон, потому что все отправляются в отпуск. Спонтанно решаю навестить семью и друзей в Калифорнии. Покупаю билет на самолет и уезжаю, не подумав о возможных последствиях. Я не догадываюсь, что это станет началом движения по нисходящей спирали. Время, проведенное в Париже, изменило меня, но в полной мере осознаю это, вернувшись в Дауни.

Папа встречает меня на терминале авиакомпании Air France в аэропорту Лос-Анджелеса на своем Mustang Boss 302 и демонстрирует его на шоссе 405.

– Вау, папа, похоже, мы едем со скоростью сто двадцать!

– Нет, Джилли, мы едем только на ста, – смеется он.

В ту же ночь на вечеринке у Джека узнаю, что одна из моих подруг спит с ним. Мне это все равно, но не думаю, что подругам стоит спать с бывшими парнями своих подруг.

На неделе захожу в агентство Wilhelmina.

– Джилл! Что ты здесь делаешь? Мы думали, что ты уже не вернешься.

– А я не вернулась, просто зашла поздороваться.

– Ну, посмотрим, как изменил тебя Париж! – говорит Стив, мой агент.

После короткого визита прошу руководителя агентства поговорить наедине в ее офисе. Набрав побольше воздуха, говорю:

– Вы знаете о том, что происходит в Париже, да? Все нюансы?

– О чем ты говоришь? – спрашивает она.

– Серьезно. Вы не догадываетесь? Они заставляют нас ходить на вечеринки, и если мы отказываемся, нас лишают собеседований. О, и они берут семьдесят процентов нашего заработка. Говорят, что это налоги, но я этому не верю.

Она качает головой.

– Paris Planning – ведущее агентство в Париже. Никогда не слышала об этом.

Я определенно теряю время и чувствую себя глупо из-за того, что затеяла этот разговор. Ухожу из агентства и отправляюсь за винтажными покупками на Мелроуз-авеню, а затем в музыкальный магазин Tower Records на Сансет-Стрип.

Куда бы ни пошла, везде чувствую себя аутсайдером. Здешняя жизнь проходила без меня. Кроме того, у меня расстройство биоритмов из-за со смены часовых поясов и первый менструальный период за шесть месяцев. Плохо сплю. Моя грудь, желудок и спина болят. Лежу в постели и чувствую себя омерзительно. Зачем я приехала?

В доме моих родителей ощущаю клаустрофобию. Скучаю по улицам Парижа, кафе и парню в блинном киоске напротив агентства. Хочется поговорить по-французски. Французская речь звучит как песня, красивая и романтичная, легкая, воздушная. Она заставляет меня чувствовать себя умудренной, искушенной. Теперь английский кажется неуклюжим, слишком тупым, серьезным и отрывистым. Мне не нравится это. Скучаю по моей потрепанной маленькой комнате с выцветшими бирюзовыми простынями. Тоскую по Парижу. Я побросала в свой чемодан концертные футболки, подержанную мужскую рубашку для смокинга и галстук-бабочку, которые купила на Мелроуз-авеню, и мои новые ковбойские сапоги с красно-черными ящерицами – и стала считать часы до отъезда.

Я возвращаюсь в Париж в пятницу вечером, когда банки уже закрыты. У меня есть пятнадцать франков – меньше четырех долларов – и этого должно хватить на выходные. На моем ломберном столике ни крошки еды, нет даже арахисового масла. Ложусь спать голодной.

В субботу утром покупаю большой пакет порошкового супа «Кнорр», надеясь растянуть его на два дня. От голода у меня бурлит в животе, и, когда больше не могу этого выносить, завариваю крошечную чашку водянистого супа. Я бы никогда не обременила Мадам просьбой о еде.

Из-за моих разладившихся биологических часов весь день сплю и тревожно барахтаюсь в постели ночью. Я разбита, растеряна и печальна. Плачу, но не могу понять причину этих слез. Единственной опорой моего душевного равновесия остается музыка, которая звучит в наушниках моего плеера.

Зачем только я вздумала поехать в Калифорнию? Напрасная трата энергии; самое странное путешествие, какое можно вообразить. У меня такое ощущение, будто меня отправили в космос в ракете, потом ее вернули назад, и я шлепнулась на землю. Я словно потеряна. Где мой дом? В Париже? Что, черт возьми, я делаю со своей жизнью?

В понедельник утром попадаю в банк и теперь могу позволить себе позавтракать. У меня просмотр для двухнедельной работы в Париже, связанной с нижним бельем. Мои груди набухли после менструации в Калифорнии, так что бюстгальтеры и все остальное сидит прекрасно. На следующей неделе, когда начались съемки, моя грудь уже сдулась и бюстгальтеры оказались немного свободны. Клиент закатывает страшную истерику и кричит на меня в присутствии всей команды. Чувствую комплекс неполноценности. Тяжелый стыд и унижение охватывают меня из-за моей маленькой груди.

Каждый раз, когда иду переодеться в гардеробную, часто дышу, чтобы не расплакаться. Перед камерой задерживаю дыхание, стараясь заполнить объем бюстгальтера, и беспокоюсь, что камера уловит мою грусть. Я в психологической яме.

После марафона девятидневной съемки это истязание закончилось. Моя спина окаменела и болит от позирования в нижнем белье. Небо в тучах, серое и довольно темное, когда покидаю студию. Наконец-то могу отпустить своего внутреннего стража.

Когда пересекаю вымощенный булыжником мост по пути к остановке автобуса, меня будто что-то ударило, и я ощущаю растерянность. Слышу комментарии клиента по поводу моей груди, снова и снова звучащие в моей голове. Ненавижу себя и чувствую виноватой. У меня перед глазами мгновенно возникает папина стена с порно и слышу его голос: «У нее груди идеальной формы и размера, Джулли». Но мои не такие, и все огорчаются по этому поводу. Почему размер груди так чертовски важен? Но все обстоит именно так. Эта работа позволяет мне оплачивать жилье.

Сижу в хвосте автобуса, отстраненная, скрывая слезы и находясь в кататоническом ступоре. Всю дорогу до Мадженты не отрываясь смотрела в окно. Выхожу из автобуса и медленно иду по своей улице, здороваюсь с проститутками, которых вижу здесь каждый день. Они всегда навевают на меня грусть. Смотрю, как они торгуются и садятся в машину. Они вернутся на свой пост, в свой дверной проем, достаточно скоро, и будут там стоять, куря, в ожидании следующей работы. Но разве работа модели чем-нибудь отличается? Мы сдаем наши тела в аренду с почасовой оплатой. Интересно, какова их почасовая ставка по сравнению с моей?

Преодолеваю пять лестничных пролетов, стаскиваю с себя одежду и залезаю в кровать. Дотягиваюсь до Библии, которую мне дали родители моей подруги. Я так и не смогла преодолеть библейские родословия, поэтому использую ее как дневник и пишу на пустых страницах в конце книги. Хватаю ручку и пишу Богу, которого не знаю. Пишу, готова выполнять любую работу. Это не обязательно должна быть работа модели. Могу работать на лесопильном заводе, если это то, что мне суждено делать. Мне все равно. Я устала от борьбы. Мне нужен новый фокус, который мне подходит. Не могу жить как в тумане. Слышу голос, который говорит: «Люби парижан». Я впускаю этот совет в мое сердце.

На протяжении нескольких дней нахожусь во власти этого послания и стараюсь излучать немного любви, когда еду по городу по своим делам, – простые вещи, например помощь пожилым людям. Пытаюсь расположить к себе некоторых не особо отзывчивых пожилых парижан. В конце концов, они пережили Вторую мировую войну, нацистскую оккупацию и десятилетие послевоенной нищеты. Они не такие дружелюбные, как Мадам или молодые официанты в моем любимом кафе. Тяжелая жизнь сделала их холодными и ожесточенными.

Когда вхожу в красивый бутик и пожилая продавщица иронизирует надо мной, я тепло улыбаюсь ей. И совершенно потрясена, когда она улыбается в ответ. Чувствую, как любовь наполняет меня. Проделываю это в автобусе, на улице и в общении с бездомными.

Однажды в метро слышу свой внутренний голос: «Сойди у “Мадлен”». Думаю, почему бы и нет? Итак, выхожу на станции «Мадлен», и внизу лестницы крохотная, горбатая старушка присела рядом с огромной коробкой, а толпы людей проносятся мимо. Никто не остановится, чтобы спросить, не нужна ли ей помощь. Приближаюсь и робко спрашиваю, могу ли чем-то помочь. Она кивает, все еще сгорбившись, и говорит: «Oui, Oui, s'il vous plaît» («Да, да, пожалуйста»).

Помогаю перенести тяжелую коробку вверх по лестнице и ставлю ее. Спускаюсь, чтобы помочь ей выйти из метро, а затем доставляю ее и коробку к стоянке такси и сажаю ее в машину. Она с благодарностью держит меня за руки. Мое сердце переполнено. В этом черт знает насколько больше удовольствия, чем увидеть себя в журнале. И мгла, наступившая во время моей поездки в Калифорнию, наконец начинает рассеиваться.

Однажды рано утром выхожу на прогулку. Темно, и город еще не проснулся. Прохожу весь маршрут до финансового квартала и, завернув за угол, вижу у газетного киоска только что доставленный, упакованный в целлофан поддон с журналами. Интересно, есть ли здесь мое фото на обложке Olympe. Убедившись, что никто не смотрит, проделываю отверстие в верхней части упаковки и вкапываюсь в глубь стопы. На полпути нахожу журнал Olympe с моим портретом на обложке и вытаскиваю его. Это хорошая, броская обложка, именно то, что мне нужно. Она наконец-то откроет мне двери в лучшие журналы.

Стою, испытывая уверенность, что успех, к которому стремилась, на самом деле достижим. Спустя несколько секунд внезапно смущаюсь. Не знаю, хочу ли я этого теперь. Мое сознание разрывается между разными возможностями, однако агентства Paris Planning и Wilhelmina полностью управляют моей жизнью, лишая меня контроля. Буду работать как заведенная, по всему миру, одна съемка сменяется другой, без всякой личной жизни. Нет времени спокойно все обдумать. Я во власти гонки – из аэропорта в аэропорт.

Не хочу превращаться в их собственность и не хочу быть заложником этого бизнеса. Я не чувствую, что мои ожидания мгновенно исполнились. Напротив, внутри меня пустота, как глубокая грязная яма. Похоже, у меня возникли новые проблемы.

Я уже познала, что такое работа модели, и в ней слишком много уродства и лжи. Неужели действительно хочу посвятить этому свою жизнь?

Теперь я летаю низко, не попадая в поле зрения радаров агентства, и управляю своими планами. Но стоит успеху подхватить меня, и он разрушит все до основания. Я не умею отказывать. Моя свобода растворится, а шаткое равновесие уйдет.

Сразу возникает сильное желание уехать куда подальше, где меня никто не знает. Хочу затеряться в чужом городе. Я прошла период адаптации и теперь жажду общества незнакомых людей. Хочу снова раствориться в толпе. Хочу быть бесприютной и одинокой, чтобы следовать своему внутреннему голосу в стране, языка которой не знаю. Возможно, Япония. Я могла бы затеряться в Японии. Мне нужно ко всем чертям убираться отсюда.

Карьер силикатного песка; Фонтенбло, Франция, 1980 год

24 августа 1980 года, Париж и Монако

Я сижу на своей маленькой кровати, составляя список мест, куда могла бы поехать: Италия, Япония, Германия. Может быть, длительный отпуск на пляже, где смогу привести мысли в порядок. Я скопила приличную сумму, и работа, которую только что закончила, оплачивается по двойной ставке, потому что это была реклама нижнего белья. Сочиняю список солнечных мест для отдыха, и в это время звонит телефон.

– Gilles! Le téléphone est pour vous! (Жиль! Вас к телефону!) – кричит Мадам в конце коридора.

Бегу в ее комнату, к телефону на мраморном камине.

– Oui, âllo? (Да, алло?)

– Джилл, это Пеппер. Что ты делаешь?

– Так, болтаюсь.

– Звоню узнать, не хочешь ли ты поехать в Монте-Карло со мной в этот уик-энд.

– С ума сойти, сижу и думаю, куда бы отправиться на каникулы. Но разве Монте-Карло не супердорогое место?

– О, это путешествие бесплатно. Тебе не нужно ничего платить.

– Я уже слышала это раньше. Ты шутишь, да?

Наконец я отвечаю:

– Нет ничего бесплатного, Перчик, но прихвачу денег и умею быстро бегать. Я участвую!

– Отлично, я все устрою и заберу тебя в пятницу после работы.

Мы с Пеппер летим в Ниццу и едем на машине вдоль прибрежных скал и пляжей на побережье. Я впитываю сверкающее Средиземное море. Пляж в Каннах напичкан загорающими без верхней части купальника. Дамы, которые уверенно греются на солнце с грудью, которая свисает до пояса, вызывают у меня улыбку.

Мы переступаем парадный вход отеля Loews, где нас приветствует целая армия швейцаров и лакеев в униформе и цилиндрах. (Я не подозревала тогда, что буду останавливаться в этом самом отеле каждый год во время проведения Международной конвенции по купальникам в Монте-Карло.) Полы вестибюля из массивных полированных мраморных плит отражают яркий солнечный свет. В пиано-баре с видом на море панорамное остекление от пола до потолка. Стою и смотрю на море, сверкающее до самого горизонта.

Мы поднимаемся на лифте в наш солнечный номер с собственным балконом и видом на море. Полосатые обои цвета сливочного масла, постельные принадлежности с цветочным узором и белая мебель из искусственного бамбука создают вибрацию счастья. Когда мы устроились, Пеппер предлагает мне сходить на массаж. Это будет для меня впервые, но почему бы и нет?

Спускаюсь по лестнице к спа-стойке, за которой женщина записывает меня и направляет в раздевалку. Снимаю все, кроме шелковых зеленых трусиков, и надеваю белый халат. Вхожу в массажный кабинет, вешаю халат на крючок и ложусь на стол, под белую простыню. Приходит тощий французский мужчина и втирает масло в свои руки. Он отбрасывает в сторону простыню и начинает массировать мои ноги, быстро и не слишком бережно. Я стараюсь расслабиться.

Затем он просовывает руку между моих бедер. Я сжимаю ноги, а он со сладострастным стоном пытается залезть в мои трусики. Щелкаю выключателем, и мой адреналин подскакивает. Хватаю простыню и лечу в раздевалку. Достаю свою одежду из шкафчика, затем бегу к лифту и возвращаюсь в наш номер, все еще завернутая в простыню, с бьющимся сердцем от ощущения опасности. Натягиваю нижнюю часть бикини и футболку и иду в бассейн, чтобы отыскать Пеппер. Вижу ее в холле и бросаюсь к ней.

– Пеппер, парень-массажист сунул руку мне во влагалище!

Я часто дышу.

– Что ты говоришь? Массажист?

– Да, этот жуткий массажист!

Она отрывается от диванной подушки.

– Я звоню на стойку.

Она возвращается через несколько минут, смеясь.

– Я позвонила в спа-центр, и леди, которая ответила, оказалась женой массажиста! Ему конец.

Не вижу в этом ничего забавного. До сих пор нахожусь под впечатлением.

– Похоже, тебе нужно выпить, – говорит Пеппер.

– Хорошая идея, – со вздохом отвечаю я.

– Месье, мы бы хотели чего-нибудь выпить, пожалуйста, – мурлычет Пеппер по-французски.

Она потеряла интерес к моему эпизоду. Официант вручает нам меню с цветными фотографиями напитков, украшенное вверху цветами и зонтиками.

– Один «Желтый бикини в горошек», – говорю я.

– Мне тоже, – соглашается Пеппер.

Он возвращается с двумя пастельно-желтыми напитками, увенчанными взбитыми сливками и фиолетовыми орхидеями. Понятия не имею, что в них, но выпиваю два бокала. В бассейне к нам присоединяются друзья Пеппер: Эндрю и его сестра Джиада, старшеклассница частной школы, которые похожи на богатых студентов колледжа с Восточного побережья. Они учатся в Швейцарии и во время каникул навещают своего отца, живущего в Монако. Счастливчики. Мы все американцы, греемся на теплом солнце, смеемся и демонстрируем друг другу свои познания французского. Коктейль «Бикини в горошек» делает свое дело, и я наконец-то расслабилась и слегка опьянела.

– Жиль, нас пригласили на вечеринку в Каннах сегодня вечером. Нужно быть готовыми к восьми. Хочешь немного вздремнуть?

– Звучит прекрасно, – говорю я.

Мы закрываем занавески и отключаемся, пока в 7.30 вечера не позвонят со стойки регистрации.

– Ты взяла платье? – спрашивает Пеппер.

– Нет, у меня есть юбка и мужская рубашка для смокинга в стиле сороковых годов.

– Я буду в этом, – она показывает обтягивающее черное платье. – Мне нужно побыть наедине с Эндрю. Разве он не великолепен?

Она кладет ногу на кровать, подтягивает чулки и пристегивает их к поясу подвязками.

– А ты не думаешь, что он немного молод для тебя? – спрашиваю я.

– Он не слишком молод. Он учится в коллеже.

– Он слишком молод для меня, а ты старше меня. Сколько ему, похоже, восемнадцать? – Я повязываю свой галстук-бабочку. – Ты с ума сошла, Перец.

Постучали, и Пеппер бежит, чтобы открыть дверь. Там стоит Эндрю, реально красивый – вылитый Джон Ф. Кеннеди-младший. Он свободно чувствует себя в костюме. Дома в Калифорнии я вижу парней в костюмах только на выпускном и на свадебных церемониях. Мгновенно испытываю смущение и говорю себе, что слишком стара для него – простое самооправдание, пронесшееся в моей голове. На самом деле просто недостаточно хороша для него. Эндрю – утонченный студент колледжа, «белый воротничок». А я? «Синий воротничок», и не студентка коллежа, а модель.

– Привет, детка! – мурлычет Пеппер.

– Эй, девочки, внизу мой папа с автомобилем, вы готовы?

– Я готова.

Наблюдаю за ним искоса, потому что он невероятно красивый, а Пеппер села ему на хвост.

В вестибюле нас ожидают его отец, Доминик, и сестра, Джиада. Теперь понятно, откуда у него такой отличный внешний вид. Доминик красив, с темно-оливковой кожей и густыми волосами цвета соли и перца. Он похож на грека или итальянца. Его рубашка частично расстегнута, и видна грудь. Джиада выглядит как молодая версия Джеки Кеннеди Онассис. Как им только удается так выглядеть? Любопытно.

– Значит, это знаменитая Жиль, о которой я слышал. Вы действительно красивая, как и говорила Пеппер. Счастлив встретить такую прекрасную молодую леди.

– Спасибо, мне тоже приятно познакомиться с вами. Доминик, верно?

– Да, а это моя дочь, Джиада. И вы, очевидно, уже знаете Эндрю.

– Да, мы встречались в бассейне.

– Дамы, джентльмен, не желаете? – Доминик протягивает руку, указывая на черный лимузин «роллс-ройс».

– Этот автомобиль напоминает мне старый лимузин «ягуар», который восстановил мой папа. В нем тоже был небольшой бар сзади вроде этого.

– Значит, ваш папа – любитель автомобилей? – спрашивает Доминик.

Я киваю.

– Большой любитель.

– Я тоже люблю автомобили.

Доминик с щелчком вскрывает бутылку Cristal, пока мы едем через Монако. Великолепные дворцы, казино «Монте-Карло», казино-кафе «Париж» и прекрасная гостиница «Париж» ночью выглядят впечатляюще. Не думаю, что в Монте-Карло есть неблагополучный район. Здешняя роскошь заставляет меня чувствовать себя в большей безопасности. Вспоминаю о Грейс Келли, принцессе Монако, которая вышла замуж за богатого принца.

– Эй, девочки, не пойти ли нам поиграть в азартные игры после ужина? Вы взяли свои паспорта? – спрашивает он.

– Джилл недостаточно взрослая. Ты знаешь закон, должен исполниться двадцать один год, – говорит Пеппер.

– А я не могу пробраться?

Хочу увидеть интерьеры этих прекрасных старинных зданий.

– Никоим образом. Поверьте, вам не стоит искать здесь приключений. Власти очень серьезно относятся к своим игорным законам, – говорит Доминик.

Мы мчимся вдоль извилистого побережья, пьем шампанское и подпеваем радио всю дорогу в Канны.

Земля скрипнула под шинами, и мы подкатываем к стоянке.

– Мы на месте! – кричит Доминик.

Впятером мы вываливаемся в темноту и инстинктивно бредем на звуки музыки и мерцающих огней. Вдалеке вижу огромное пламя.

– Где мы? – спрашиваю я.

Пеппер обнимает меня, распевая на пьяном французском. Мы обе немного покачиваемся от напитков, принятых ранее в бассейне, и шампанского, выпитого в лимузине. Балансирую на пальцах, чтобы не споткнуться на каблуках. Я под кайфом и счастлива, что отпуск наконец-то начался.

Доминик обнимает меня за талию:

– Джилл, это знаменитый старый Le Pirate, пошли!

Чем ближе подходим, тем громче становится музыка. Не могу поверить собственным глазам – передо мной орава длинноволосых, татуированных пиратов с обнаженными торсами, бьющих в тамбурины и бренчащих на гитарах. Трещит костер, поднимаясь вверх на двадцать футов и освещая ночное небо. Вверху другие пираты лезут по канатам с кинжалами, зажатыми в зубах. Напоминает сцену из «Пиратов Карибского моря», только тогда фильм еще не сняли.

Длинный стол искрится свечами, хрусталем и серебром. Во главе стола сидит молодая девушка с египетскими чертами: темные, экзотические глаза и черные волосы. Ее синее, расшитое бисером платье переливается в пламени свечей. Рафинированные мужчины и женщины оживленно разговаривают. Раньше я, возможно, почувствовала бы себя не в своей тарелке, но после года работы моделью в Париже могу вписаться в любое общество. Внезапно встает хорошо одетый мужчина и швыряет в огонь свой бокал с шампанским. Другой парень бросает свой бокал на камни, и осколки хрусталя отлетают рикошетом. Волна адреналина пробегает по мне у разверзшейся обители демонов. Само собой, я прыгаю прямо внутрь.

– Мне нравится это место! – кричу я Пеппер. – Это лучше, чем греческие рестораны в Сен-Жермене!

– В Голливуде таких мест нет, держу пари! – кричит она в ответ.

Почерневший от солнца толстый старый пират вручает каждой из нас по бокалу шампанского.

– Салют! – Я делаю глоток, а другой пират отодвигает стул для меня.

Доминик начинает представлять других гостей, сидящих за столом. Впрочем, это не имеет смысла из-за грохочущей музыки. Тем не менее я пожимаю руки, киваю и улыбаюсь.

Пираты подают тарелки с печеным картофелем со сметаной и икрой. Никогда не пробовала икру и морщусь от ее соленого вкуса. Глотаю шампанское и бросаю стакан в огонь. Пират быстро приносит мне другой. Когда испанские гитары, тамбурины и барабаны ускоряют темп, меня тянет танцевать, а не есть, поэтому вскакиваю и бросаю в огонь свою тарелку.

В разгар этого безумия оборачиваюсь и замечаю человека, который с улыбкой наблюдает за мной, слегка посмеиваясь.

Улыбаюсь в ответ и сажусь. Он берет свой стул и ставит рядом с моим. Он напоминает мне отца моей подруги, с которым я танцевала на свадьбе. Рада, что это не молодой парень, который попытается соблазнить меня. Он ниже меня ростом, с широкой грудью, лысеющий, что позволяет мне держать ситуацию под контролем.

Мужчина что-то говорит, но я не слышу ни слова, поэтому он берет меня за руки и тянет танцевать. Мы кружимся вместе по пыльной земле, и вдруг он останавливается, хватает стул и бросает его в огонь. Мы наблюдаем, как пламя поглощает обуглившийся каркас. Он улыбается мне. Я принимаю вызов и бросаю в огонь другой стул. Мы смотрим друг на друга, смеемся и вновь, сомкнувшись, словно два магнита, кружимся у костра под дикую цыганскую музыку.

Танцуем только мы. Все остальные пьют, едят и смеются за праздничным столом, создавая прекрасный фон для нашего маленького мирка. Музыка снова кружит нас, и он вместе с пиратом подхватывает меня зá руки и зá ноги и раскачивает взад и вперед, как тряпичную куклу. Откидываю голову назад, задевая волосами землю, и смотрю на перевернутые языки пламени. Я целиком растворяюсь в атмосфере вечеринки, упиваясь свободой.

Они опускают меня на землю, и я, шатаясь, иду к столу. Пожилой мужчина с широкой улыбкой помогает мне сесть на стул, но остается стоять, наблюдая за мной. Затем он медленно садится, слегка наклоняясь к моему лицу и не сводя с меня глаз. Мы сидим, смотрим друг на друга и снова начинаем смеяться. Его сверкающие глаза полны жизни. Затем он нежно тянет мою левую руку, ладонью вверх, и кладет на стол, подтягивает вверх мой рукав и пишет «я люблю тебя», кровью, вдоль моего предплечья. В первый момент даже не понимаю, что это кровь. Я ошарашена, но мне это нравится. Такое ощущение, будто мы скрепили некий секретный союз.

Пират замечает у мужчины кровь и уводит его, чтобы наложить повязку.

Время замирает, и я зачарованно смотрю на яркие красные слова. Все шумы затихают посреди этого безумия. Мое сердце парит, как птица. Я не стираю кровь на моей руке.

Подскакивает Пеппер.

– Дай мне взглянуть на твою руку. Ты истекаешь кровью?

Различив слова, она кричит:

– Боже мой, Джилл. Здесь написано «я люблю тебя»! Ты знаешь, кто это был?

Ее слова, как пощечина, возвращают меня к действительности.

– Нет. Откуда мне знать?

– Это Аднан Хашогги, – кричит она мне на ухо.

– Я тебя не слышу. Скажи мне позже! – прошу я.

Пеппер знает все о вечеринках и о том, как надо поступать, к тому же понимает, что я опьянела. Она берет меня за руку, и мы вдвоем направляемся к скалистому утесу и садимся на валун, откуда открывается вид на воду. Внезапно гомон стих. Чувствую, как прохладный, соленый бриз пробегает по моему лицу, пока мы любуемся сверкающим внизу морем и огнями яхты, мерцающими в отдалении. Это одна из тех ночей, когда на воде появляется яркая лунная дорожка, идущая прямо на вас.

У меня начинает кружиться голова. Это нехорошо. Пеппер видит мое состояние и, обхватив меня сзади, сильно сжимает. Меня стошнило прямо на камни.

– Зачем ты это сделала?

Меня рвет.

– Утром ты скажешь мне спасибо, – говорит Пеппер в своей манере искушенной крутой бабенки. – Я жила с алкоголиком и постоянно проделывала это с ним. Ты в порядке? Пойду поговорю с Домиником.

Она оставляет меня на камне.

В конце концов вечеринка идет на спад. Музыка затихает, и гости направляются к своим автомобилям. Я в изнеможении. Пеппер и Доминик подходят ко мне. Пеппер наклоняется и шепчет:

– Аднан хочет, чтобы ты пришла выпить с ним кофе на его яхте.

– Кто? – это имя мне ни о чем не говорит.

– Мужчина, с которым ты танцевала.

– О, спасибо, нет, я устала. Просто хочу лечь спать, – заявляю я.

Они обмениваются взглядами и перешептываются. Наконец Доминик говорит:

– Джилл, видишь этот корабль? Это его яхта.

Она похожа на океанский лайнер «Куин Мэри», залитый огнями. У меня во рту привкус рвоты, и голова кружится. Я не в состоянии сейчас идти на корабль, каким бы большим он ни был.

– Не сегодня.

Кофе? Конечно, он хочет кофе.

Мы садимся в лимузин и возвращаемся в отель. Я оказываюсь между блондинкой в голубом платье и Пеппер. Меня болтает из стороны в сторону на поворотах, и девушка в голубом платье ноет, чтобы я прекратила наваливаться на нее.

На следующее утро Пеппер заказывает завтрак в номер. Пора вставать. Заставляю себя вылезти из кровати и иду на балкон. Утреннее море неподвижно. Уже припекает. Затем мой взгляд приковывает броское пятно темно-красного цвета. На моей руке засохшая кровь. Вспоминается вчерашняя вечеринка, и я смеюсь про себя.

Пеппер в прекрасном расположении духа – даже чересчур бодра.

– Какая вечеринка! Ну разве это не здорово? – хихикает она. – Разве ты не рада, что я заставила тебя проблеваться?

Я не готова к такому повороту.

– Да, это было безумие, и да, спасибо за это.

До меня все доходит с трудом.

– После того как уложила тебя в кровать, я пошла в комнату Эндрю.

Она ухмыляется, закуривая сигарету.

– Ты спятила. Он ребенок, Пеппер.

– Не прошлой ночью.

Раздается приветственный стук в дверь, и Пеппер отвечает на него. Официант отеля принес серебряный поднос, наполненный лакомствами, – и, слава богу, два cafés au lait (кофе с молоком). Он ставит поднос на балконе.

Пеппер продолжает возбужденно болтать. Думаю, у нее сексуальная эйфория.

После завтрака я возвращаюсь в постель и смотрю на море. Около полудня звонит Доминик.

– Да, отлично! Увидимся позже, – произносит Пеппер по-французски и вешает трубку, сияя.

– Джилл, Аднан приглашает тебя на яхту поужинать сегодня вечером. Он действительно хочет тебя видеть.

– Кто? – Хочу убедиться, что мы говорим об одном и том же человеке.

– Аднан, мужчина, с которым ты танцевала прошлой ночью – тот, с кровью. Он хочет, чтобы ты прибыла на его яхту на ужин, – говорит она.

Я думаю о прошлой ночи. Это было безумно и весело. Не знаю, говорит ли во мне моя артистическая натура или адреналиновый наркоман, но мне понравилась кровь. Нахожу, что это романтично. Мне было любопытно встретиться с ним, но одновременно нервничала. Кто может писать кровью и владеть таким большим кораблем?

– Хорошо, я пойду, но только если ты пойдешь со мной, – наконец соглашаюсь я.

– Конечно, пойду!

На этот раз мы расслабляемся в бассейне без причудливых напитков. Солнце и море возвращают воспоминания о детском отдыхе на побережье, поэтому мысленно представляю себя в Калифорнии. С моим воображением могу телепортироваться куда угодно.

Около четырех часов пополудни мы поднимаемся наверх, чтобы подготовиться. У меня с собой только небольшая сумка с одеждой, поэтому натягиваю белую ажурную юбку и обертываю оранжевый шарф вокруг груди наподобие топа. И надеваю свои белые мокасины – идеальная обувь для палубы.

Фонтенбло, Франция, 1980 год

Я и Пеппер встречаемся с Домиником на пристани в Каннах, тройной поцелуй в щеки – и мы прыгаем в глиссер. Нас подбрасывает на легких волнах, и морской бриз охлаждает лица. Такое ощущение, будто оказалась дома.

Корабль Аднана слишком крупный для гавани, поэтому он стоит на якоре. Огромное судно высится над головой на четыре этажа и простирается на сотню футов в каждом направлении. Мы причаливаем к плавучему причалу, и его деревянные перекладины подпрыгивают и хлопают по воде. Инстинктивно прыгаю на причал и хватаю хромированный поручень глиссера, подтягивая его к причалу. Протягиваю руку, чтобы водитель глиссера бросил мне веревку.

Звук пластиковых бамперов, скрипящих между причалом и глиссером, очень знаком. Я держу глиссер, пока Пеппер и Доминик высаживаются. Экипаж удивлен моими действиями. С корабля спускают узкую деревянную лестницу с алюминиевыми поручнями. Мы поднимаемся на среднюю палубу, где нас встречает Аднан.

Он заключает меня в крепкие объятия и целует в щеки.

– Жиль! Как дела? Ты хорошо спала? Я скучал по тебе. – Затем он переходит к делу. – Почему ты не пришла на кофе?

– Слишком устала. – Я улыбаюсь. – Это было так весело. Особенно костер – не подозревала в себе такой тяги к разрушению.

Мне наконец удается рассмотреть его получше. Он ниже меня, ростом около пяти футов и пяти дюймов (165 см). Его голова облысела сверху. Загорелая кожа с оливковым отливом, усы, длинные темные ресницы, карие глаза и очаровательная улыбка. У него круглый живот, и он безупречно одет. Излучает чистоту. Я всегда ее замечаю. От него хорошо пахнет. В его глазах есть какая-то живинка. Он похож на счастливого человека. У него едва заметный акцент.

– Итак, откуда вы? – спрашиваю я.

– Я из Саудовской Аравии. Ну, моя семья имеет турецкие и сирийские корни, но я родился в Мекке в Саудовской Аравии. – В его спокойном, уверенном голосе звучит мажорная нота.

– О, я пыталась определить ваш акцент. Вы напоминаете мне моих любимых соседей, с которыми я выросла в Калифорнии. Они тоже были из Саудовской Аравии. Эрма, мама этого семейства, научила меня делать арабские лепешки и долму из виноградных листьев. Люблю ее.

Его глаза округляются.

– Значит, ты немного знаешь о моей культуре? – улыбается он.

– Да, немного.

Пеппер исчезает с Домиником, и Аднан ведет меня в обеденную зону на открытом воздухе. Палуба выстелена массивными досками. Солнце отражается в хрустале и серебряных приборах на столе. Здесь больше бокалов для вина, чем я когда-либо видела в одном месте. Цветочные композиции великолепны. Белые розы сочетаются с эвкалиптом и пинией.

– Добро пожаловать на борт «Набилы», Жиль. Я так рад, что ты пришла.

– Что означает «Набила»? – спрашиваю я.

– Яхта названа в честь моей дочери, Набилы, которой исполнилось восемнадцать лет.

Кто бы мог предположить, что позже этот корабль будет принадлежать султану Брунея, а затем Дональду Трампу?

– Вечеринка прошлой ночью была в ее честь.

– О, она здесь?

– Нет, сегодня она на берегу.

Доминик и Пеппер появляются вновь, и Аднан предлагает:

– Девушки, позвольте мне проводить вас вниз, чтобы переодеться к ужину. Прошу вас, следуйте за мной.

Он ведет нас вниз, в комнату, уставленную шкафами, которые забиты платьями из коллекций couture, а затем уходит. Я ошеломлена, но Пеппер воспринимает это спокойно.

– Что ты собираешься надеть? – спрашивает она небрежно.

– Ты серьезно? Что я надену?

Я качаю головой и никак не приду в себя.

– Мы что же, сами выбираем? На самом деле?

– Да, – она смеется, – выбирай что угодно.

Она уже занята просмотром.

Не верю собственным глазам: это бренды Dior, Yves Saint Laurent, Lanvin, Ungaro, Valentino, Chloé, Nina Ricci и Chanel. Все коллекции couture ручного пошива собраны здесь. Они все подиумного размера и надевались только один раз на показе в Париже. Выбираю длинное, нежное, шелковистое серое платье от Lanvin с узким лифом и тонкими бретелями. И туфли цвета «серебристый металлик» с тонкими ремешками, которые идеально подходят к туалету. Пеппер надевает плотное красное платье, без бретелей разумеется.

Мы поднимаемся по лестнице, чтобы присоединиться к Аднану; Доминик и его жена Инес и двое сыновей Аднана уже сидят за большим круглым обеденным столом, сервированным на палубе. Аднан выдвигает стул рядом с собой для меня. Его юные сыновья сидят справа. Они красивые, с темными волосами и глазами, c кожей цвета оливы.

Официант в белой униформе корабельной команды наливает воду без газа и газированную воду, а другой – шампанское. Нам подают крабов и омаров. Наливают белое вино. Когда мы заканчиваем с морепродуктами, нам дополнительно подают блюдо из замороженных фруктов, увенчанное листиком мяты, в крошечном хрустальном стакане с миниатюрной серебряной ложечкой. Видя мое замешательство, Аднан просвещает меня:

– О, Жиль, это средство для чистки неба, чтобы подготовить свой рот для следующей смены блюд. Смелее, ешь.

Меня озадачивает множество приборов столового серебра. Понятия не имею, какие из них использовать. Еще у меня есть вода без газа, газированная минеральная вода, шампанское и белое вино. Я съедаю морепродукты и мини-«десерт». Теперь настал черед основного блюда – ягненка с овощами, а это, очевидно, означает, что полагается красное вино. У меня уже пять наполненных бокалов, и это только начало. После ягненка следуют салат и десерт из свежих ягод с мороженым и ликером в хрустальных бокалах. Затем подают портвейн, коньяк и кофе эспрессо. Стараюсь держаться естественно.

Аднан энергично и с гордостью говорит о своих мальчиках, старших детях, и о своей новой яхте, которая недавно была освящена. Представляю себе одну из этих огромных бутылок шампанского, которую разбивают о корпус корабля, и большую вечеринку после этого. Я только что познакомилась с этими людьми, но уже чувствую, что пропустила нечто такое, где я тоже непременно должна быть.

Никогда прежде не встречала такого элегантного человека. Аднан, умный, искушенный, смеющийся. От него исходит здоровая сила. Хотела бы я обладать такой силой. Когда мы допиваем эспрессо, приходит няня мальчиков, чтобы забрать их. Аднан наклоняется ко мне:

– Жиль, могу я показать тебе яхту?

– Да, конечно!

Мне все хочется увидеть. Он берет меня за руку и проводит для меня экскурсию. С каблуками я на семь-восемь дюймов выше него. То, что я гораздо выше, отпугнуло бы большинство мужчин, но только не Аднана. Очевидно, его не так легко заставить волноваться. Солнце садится, когда мы гуляем по просторам корабля и палуб. Он показывает мне машинное отделение, расположенное в самом низу корпуса яхты, с массивными блестящими машинами, трубами и датчиками. Затем ведет меня в судовой госпиталь, с гордостью заявляя, что это единственный корабль в мире, где можно проводить операцию на сердце. Понятно, что он участвовал в проектировании и строительстве корабля, потому что он, кажется, знает каждую деталь.

Он показывает мне ходовую рубку, наполненную инструментами и картами. Его заводят эти механические и технологические штучки. Чувствую себя рядом с ним настолько комфортно, что энергия, которая возникает между нами, создает электрический заряд.

Он приводит меня в комнату его дочери Набилы, отделанную красно-белыми полосками, как мятно-конфетный цирковой шатер. Думаю, что это безвкусно и вызывает головокружение. Мы входим в другой лифт, ведущий к спальне хозяина, где у входа на пьедестале стоит скульптура в виде освещенного стеклянного треугольника. (Я не знала, что его компания называется Triad Holding Company, отсюда и треугольник.) Спальня огромная, а его кровать на вид явно больше «королевского» размера. Покрывало сделано из меха шиншиллы, оно мягче воздуха. Он сообщает мне, что его умывальник сделан из чистого золота, а дверные ручки позолочены.

Здесь есть скрытые вращающиеся стены и секретные проходы, как в фильме про Джеймса Бонда (фильм «Никогда не говори никогда» снимался здесь). Общие и развлекательные комнаты уставлены черными лаковыми столиками с золотой отделкой, которые располагаются между современными темно-серыми кожаными диванами. Нажатием кнопки он демонстрирует мне, как столовая превращается в конференц-зал. Есть даже кинотеатр с большим экраном.

Мы возвращаемся на палубу. Уже наступила ночь. Небо сверкает звездами, холмы Канн мерцают, а море переливается в лунном свете. Он указывает наверх:

– Там площадка с вертолетом, и у нас есть три глиссера для водных лыж.

– Водные лыжи? Обожаю кататься на лыжах! Можем ли мы вместе покататься? Это одна из моих любимых вещей на свете.

Неужели это действительно происходит со мной? Отдых на воде с моторными лодками на реке Колорадо в Аризоне был одним из лучших эпизодов моего детства.

– Да, конечно, – отвечает он.

Прогуливаясь вдоль хромированных поручней на боковой палубе, мы видим внизу лодки с камерами для импульсной съемки, и людей, которые машут нам и кричат: «Bonne nuit!» («Спокойной ночи!»). И мы тоже машем им рукой.

– Они приплывают каждую ночь, чтобы посмотреть на яхту. Прекрасная ночь. – Он отвлекает свое внимание от воды внизу. – Расскажи о себе, Джилл. Какова твоя страсть? Что ты любишь больше всего? Кто ты, Джилл? Хочу знать все о тебе, прекрасная девушка. Войдем внутрь? Пойдем, я покажу тебе свою дискотеку.

Он держит меня за руку, мы идем на другую сторону яхты и входим в танцзал, закрыв за собой дверь. Диджей запускает музыку, и цветные огни отражаются в диско-шаре. Металлическая боковая дверь внезапно открывается, и из нее, танцуя, выплывает стайка девушек. Узнаю модель, знакомую по Калифорнии, с которой снималась в комедии положений «Миссионерство Шерифа Лобо» – ситкоме семидесятых годов. Мы здороваемся, и вскоре замечаю, что это не топ-модели. Они больше похожи на тех, что тусуются вокруг «особняка Плейбоя». Я хочу побыть наедине с Аднаном. К счастью, он избавляет меня от них.

– Жиль, могу ли я называть тебя Джилл или ты предпочитаешь Жиль?

– То и другое годится. Во Франции все зовут меня Жиль, но это мужское имя. Вернувшись домой, я становлюсь Джилл. Поэтому зовите, как вам нравится.

– Хорошо, Джилл, пойдем куда-нибудь в тихое место, чтобы мы могли поговорить. Здесь слишком шумно.

Лестно быть объектом его пристального интереса и внимания, и что еще важнее – он заставляет меня смеяться. Трудно описать безграничную безмятежность, которая окутывает нас. Я бодрствую, и в душе царит мир. Как ему удается оказывать на меня такое воздействие?

Он ведет меня в крошечную, тускло освещенную комнату с низким потолком, похожую на пещеру, которая создает ощущение уюта. Мы сидим рядом на маленьком диване, лицом друг к другу, и, прежде чем успеваю сказать что-нибудь, он признается:

– Я должен быть честен с тобой. Знаю, что это отнюдь не порядочно, но я все знаю о тебе.

Он закрывает глаза, ожидая моей реакции.

Я ошеломлена.

– Нет, нет. Как вы могли узнать что-либо обо мне?

Я уверена.

– Поверь мне, я знаю. Ты мне не веришь?

– Нет, не верю.

Никто даже не знает, где я нахожусь большую часть времени.

– Хорошо… ты родилась в Линвуде, штат Калифорния. Твой папа – пожарный, родом из Голливуда. Ты хорошо училась в школе. Приехала в Париж в феврале этого года. Работала в индустрии купальных костюмов в Лос-Анджелесе… Нужно ли мне продолжать?

По мере того как мои глаза расширяются, он объясняет:

– Я должен был тебя проверить, прежде чем пригласить на яхту. Моя служба безопасности настаивает на этом.

Я бросаю на него озадаченный взгляд.

– Вы шутите, верно?

Это самая странная вещь, какую когда-либо слышала. По внешнему виду яхты ясно, что он может воспользоваться своими связями, но какое это имеет значение? Мне нечего скрывать. Тем не менее это странно и на несколько секунд выводит меня из равновесия.

Он резко меняет тему:

– Итак, каковы твои цели в жизни?

– Прямо сейчас я просто работаю моделью.

Меня все еще смущают разговоры о безопасности. Зачем ему нужна безопасность?

– Тебе всего двадцать лет. У тебя есть время, не так ли?

– Да, согласна. Значит, вы, очевидно, все знаете обо мне, но как насчет вас? Сколько вам лет? Вы разведены? Сколько у вас детей?

– В июле мне исполнилось сорок четыре, и да, я в середине бракоразводного процесса, но у нас хорошие отношения. Сначала я рассердился, но теперь все обстоит лучше. Мы закатили на корабле грандиозную бракоразводную вечеринку для детей. Не хотели, чтобы они грустили о том, что мы расстаемся, поэтому устроили праздник. Даже если мы не вместе, но оба до сих пор их родители.

– Ничего себе, неожиданный поворот. Какая прекрасная идея. Бьюсь об заклад, детям понравилось. Сколько у вас детей?

– У меня их пятеро. Набила – самая старшая, моя единственная дочь, и у меня есть четверо сыновей, Мохаммед и Халид, а самые юные, Хусейн и Омар, сегодня были на ужине.

– Они такие милые и хорошо воспитанные. Производят очень хорошее впечатление.

– Теперь моя очередь, – добавляет он без нажима. – Ты когда-нибудь целовала девушку?

– Что?

– Ты когда-нибудь целовала девушку? – смеется он.

Он много рассказал о себе, поэтому я говорю:

– Да, но только один раз, в средних классах.

Он широко улыбается:

– Расскажи мне подробнее. Как далеко вы зашли?

– Мы учились в среднем классе и были пьяны. Я поцеловала ее в губы – просто чмокнула. И почувствовала себя виноватой, будто сделала нечто ужасное. Потом извинилась, но она даже не помнила об этом.

– Ты уверена, что это все, что вы делали?

– Да, уверена.

Я меняю тему.

– Итак, если вы из Саудовской Аравии, то как научились говорить по-английски? Вы и родились в Саудовской Аравии?

– Да, я родился в Мекке. Учился в египетской школе, а затем рано ушел из школы, чтобы поступить в колледж Университета штата Калифорния в Чико и в Стэнфордский университет. Поскольку мой отец был личным врачом короля Саудовской Аравии Абдул-Азиза Ибн-Сауда, у меня были нужные связи, и я начал экспортировать грузовики Chevy в Саудовскую Аравию, а затем тракторы Caterpillar для строительных проектов. Свой первый миллион долларов я заработал к семнадцати годам. Затем экспортировал самолеты с моим другом Говардом Хьюзом.

– Ничего себе, никогда не задумывалась, каким образом поступают в страны грузовики и тракторы.

Мы говорим всю ночь, обсуждая все что угодно – запретных тем нет. Я рассказываю ему о своем ревнивом бывшем парне, Джеке. Он сообщает мне, что вечеринка в Le Pirate стоила 25 000 долларов, а содержание яхты каждый месяц обходится примерно в 400 000 долларов.

Я рассказываю, как наведывалась в дом своих соседей из Саудовской Аравии; меня тянуло туда, потому что там было так спокойно. Рассказываю про Эрму, которая вместо бинтов использовала кофейную гущу на ранках своих детей, и как она позволяла мне пойти с ней в парк, чтобы собрать оливки и виноградные листья. Я могла удрать из дома, просто ради того, чтобы складывать с ней сухое белье после стирки. Она была очень милой, и мне хотелось, чтобы моя мама была похожа на нее.

Я сообщаю Аднану такие вещи, которые никогда никому не доверяла. Мне не приходилось ощущать такой сильной связи с кем-либо, мужчиной или женщиной, многие годы. Он не пытается поцеловать меня в этой маленькой комнате, что заставляет меня проникнуться еще большим доверием. Меня клонит в сон и хочется свернуться калачиком на его коленях и продолжить разговор, закрыв глаза. Но я этого не делаю. Просто откидываюсь на подушку.

– А который час? – спрашиваю я.

Он подтягивает рукав рубашки, чтобы посмотреть на часы, и смеется в недоумении.

– Пять утра!

Мы не можем в это поверить!

– Впечатление такое, будто мы здесь всего час. Неудивительно, что у меня глаза слипаются. Мне нужно поспать. Я ни на что не претендую, но можем ли мы с Пеппер переночевать здесь? А вы знаете, где она?

– Уверен, что она уже в постели. Я позвоню Киту и узнаю, в какой комнате она находится.

Он берет со стола телефон.

– Oh, oui, la chambre verte, merci. (О да, зеленая комната, спасибо.)

– Пойдем, я покажу тебе твою комнату. Вы, девочки, ночуете в зеленой комнате.

Он обнимает меня на диване и встает, протягивая руки, чтобы помочь мне подняться. Открывает стальную дверь, и мы наклоняем головы под изогнутый металлический дверной проем. Он провожает меня в мою комнату и целует в щеки.

– Спокойной ночи, Жиль. Надеюсь скоро тебя увидеть.

Он не пытается поцеловать меня в губы, но я действительно хочу, чтобы он это сделал.

Пеппер появляется из душа с волосами, завернутыми в полотенце, и прыгает ко мне в постель.

– Ты можешь поверить, что это не сказка? – спрашивает она. – Где ты была? С Аднаном?

Я киваю.

– Было так весело. Странно. У меня такое чувство, будто знала его всегда.

Пеппер пытается выключить свет, но когда она нажимает на пульт, из шкафа у изножья кровати появляется телевизор. Она нажимает другую кнопку, и шторы закрывают окна. Наконец она попадает на кнопку, ведающую светом.

Мое тело устало, но мое сердце качает кровь, а ум совершает мозговой штурм. Пытаюсь разобраться в том, что происходит, и в конце концов засыпаю. Через час в дверь постучали.

– Mademoiselles (девушки), пора просыпаться – вам нужно ехать на ваш рейс! – Мы заставляем себя встать с постели, спуститься по лестнице вдоль борта огромного корабля и сесть в глиссер. Снаружи абсолютная тишина. Вода неподвижна, как стекло, и солнце только восходит. Когда мы уносимся прочь, кажется, будто я тросом привязана к Аднану, спящему в своей постели.

Пеппер допрашивает меня в машине и в самолете на обратном пути в Париж.

– Ты уверена, что не спала с ним? Ты не рассказываешь мне всего.

– Уверена, – говорю я, поднимая брови. – Мы просто поговорили. Из того факта, что ты спишь с каждым встречным, вовсе не следует, что и я это делаю.

Руби и я в Халкидики, Греция, лето 1980 года

Сентябрь 1980 года, Париж и Греция

Париж холодный и дождливый, и я с трудом возвращаюсь в рабочий режим. Воспоминания о пиратской вечеринке, наших оживленных беседах, ужине на яхте, его прекрасной коже и глазах… Аднан отвлекает меня от работы! Меня ждет пятое собеседование для греческого журнала. В самом деле? Они должны увидеть меня пять раз для одной работы?

Аднан звонит через несколько дней, приглашая меня пообедать в его доме в Париже. Он живет в доме 8 по авеню Монтень, неподалеку от офиса фирмы Dior. Охранник провожает меня по лестнице наверх, к Аднану и Доминику. Интересно, почему Доминик здесь. Аднан подбегает с крепким теплым объятием. Доминик целует мои щеки, а Аднан отправляется со мной на экскурсию по дому – по существу, особняку. Он проводит меня через изысканно оформленные спальни, ванные комнаты и гостиные.

Никогда не забуду огромную ванную комнату с турецкой баней, покрытую зелено-золотой мозаикой, с краном из чистого золота. Мы осматриваем комнату за комнатой. Он обожает технические гаджеты. Каким-то образом у него есть доступ к продуктам, которых я никогда не видела на рынке. Он демонстрирует, как его плеер с лазерным диском воспроизводит кино и музыкальное видео.

Мы присоединяемся к Доминику, ожидающему нас в столовой, где повар приготовил неофициальный обед. Аднан сидит в конце длинного обеденного стола, с одной стороны от него я, а с другой – Доминик. Во время обеда Аднан пересматривает документы о разводе. Он рассказывает о том, что Сорайа, его бывшая супруга, желает раздела совместно нажитого имущества по законодательству Калифорнии. Я не понимаю этих юридических тонкостей и удивлена, что он делится со мной частным документом. Его открытость заставляет меня чувствовать себя ближе к нему.

Затем он достает несколько каталогов ювелирных изделий от Van Cleef & Arpels, Boucheron и Cartier, там представлены драгоценности, которые могла бы носить королева. Ожерелье, похожее на ленту, усыпано сотнями изумрудов, окаймленных бриллиантами. Висячие серьги, стекающие нитями сверкающих бриллиантов, напоминающих капли воды. Он листает страницы и спрашивает меня:

– Что ты думаешь об этом? Тебе нравится это? Изумруды или сапфиры? Рубины или бриллианты?

Мне бы и в голову не пришло, что он станет заниматься покупками для меня. Он вручает мне буклеты.

– Скажи мне, какие тебе нравятся.

Я сижу в порванной футболке, джинсах и белых мокасинах, бегло просматривая «драгоценности для королевы».

– Я не знаю. Они все красивы. Но эта вещь мне нравится особенно.

Он серьезно собирается купить эти вещи?

Он продолжает читать документы о разводе. Уверена, что все это должно быть болезненным для него. Я сожалею о его боли, но рада, что он разводится, потому что иначе как могу быть с ним? Похоже, мне нравится проводить время с ним больше всего остального. После обеда меня отвезли домой в лимузине «роллс-ройс».

Три модели, включая меня, а также два стилиста, редактор и фотограф направляются в Халкидики, Греция, на Эгейское море. Руби, моя бывшая рыжая соседка по комнате, оказывается одной из моделей.

В первый же вечер Руби теряет сознание, ее голова падает боком в миску с супом, и нам приходится перенести ее в номер. На следующее утро в отеле болеют уже все, включая персонал отеля. Фотограф Пьер и я – единственные, кто не заразился этим жутким вирусом. Я намерена переждать эту напасть на пляже, заниматься водными лыжами, виндсерфингом и плавать в кристально чистой воде. К счастью, водитель глиссера здоров.

Прошло пять дней, но всем по-прежнему нездоровилось, так что Пьер принимает решение начать съемку. На площадке мы вдвоем, и он начинает интенсивную кампанию флирта со мной. Между нами установилась тесная связь, и мне льстит его внимание, но мне известно, что он женат, я не хочу действовать исходя из этого взаимопонимания. Вместо этого балансирую на тонкой проволоке, уклоняясь от его щенячьих приставаний и одновременно стараясь не вызвать в нем злость. Он грозится перебраться через балкон и проникнуть в мою комнату – уж не знаю, серьезен ли он или дразнит. Пьер оказался безвредным, и работать с ним было одно удовольствие.

Когда остальные участники съемок постепенно выздоравливают, собирается вся команда, чтобы закончить работу. По дороге в деревню мы останавливаемся из-за стада овец с пастухами, которое переходит дорогу. Деревня, лежащая за холмами, расположена недалеко от моря, что удобно для рыбалки и торговли, но скрыта от пиратов. Яркие дома выглядят так, будто они пережили землетрясения и бомбардировки. Их фасады целиком сняты и открыты для морского бриза; во многих домах можно увидеть скромную обстановку. На деревенской площади мужчины с дубленой кожей курят и пьют эспрессо, играют в карты и кости. Когда мне понадобился туалет в кафе, на деле это оказалось пластиковое ведро в деревянной будке. Их бедность вызывает невольное чувство вины, но при этом они великодушны и дружелюбны. Группка детей сопровождает нас, показывая нам фотографии «Ангелов Чарли», думая, что мы, три модели, похожи на них.

Мы возвращаемся в бухту, наполненную красочными, покрашенными вручную рыбацкими лодками. Рыбаки втягивают свои сети, кишащие рыбой. Пока я меняю одежду на открытом воздухе, Пьер предлагает сделать снимок «топлесс» (с обнаженной грудью). Во Франции многие обложки журналов, посвященные летней моде, демонстрируют снимки «топлесс», и я всегда считала, что они красивы и сделаны со вкусом. Мне немного не по себе, но я все равно снимаюсь.

Через пару недель мы встречаемся в студии, чтобы посмотреть отснятый в Греции материал. Все фотографии красивы! Пьер необыкновенно талантлив. Просматривая слайды, натыкаюсь на снимки «топлесс». Пытаюсь смотреть на них объективно, но не могу. В памяти всплывают журналы Playboy моего отца, и я невольно провожу параллели.

Я совершенно не могу видеть в них то, чем они являются – красивые, художественные фотографии молодой женщины в Греции. Все находят их прекрасными, но не могу справиться со смущением. В панике беру ножницы и режу слайды прямо в мусорную корзину.

В состоянии шока отхожу от стола с подсветкой для просмотра слайдов и слоняюсь по студии. Жена Пьера конфиденциально сообщает мне:

– Много лет назад, когда мы с мужем открыли свое дело, он никогда не смотрел на моделей таким образом, вы понимаете, что я имею в виду? Они служили лишь инструментом для него, как штатив, стол или стул. Но теперь он видит их по-другому и ко мне относится как к стулу.

На бульваре Маджента незадолго до того, как у меня сломалась молния, Париж, 1980 год

Пару недель Аднан не дает о себе знать, и я размышляю, уж не забыл ли он обо мне. Мне не понятны эти перерывы. Наконец Пеппер говорит, что Аднан пригласил ее и меня на ужин в свой парижский дом.

Не могу дождаться встречи с ним. Надеваю красный бархатный комбинезон без бретелек, который купила на блошином рынке в Клиньянкуре, с гармонирующими красными атласными туфлями. Скручиваю пряди волос спереди и укладываю их крест-накрест наверху, в стиле Фриды Кало, оставляя распущенные волосы сзади.

Пеппер и меня провожают в приемную, где ждут еще четыре девочки моложе меня. Почему они здесь? Пеппер воспринимает это спокойно. Аднан присоединяется к нам, и мы все пьем аперитив, собравшись вокруг небольшого круглого стола для коктейлей. После дружеского приветствия Аднан начал разговор: «Итак, у кого из вас, девушки, был опыт лесбийской любви?»

Одна девушка, похожая на старшеклассницу, настолько смущена вопросом, что набрасывает пиджак себе на голову. Затем он говорит: «О, с тобой это точно случалось, раз ты так смущена, – значит, что у тебя кое-что было!» Я надеялась, что он больше не будет меня втягивать в такие откровения.

И в этот момент чувствую, как моя молния расходится. Воздух холодит мою кожу, и вскоре моя спина обнажается. Дешевая одежда с блошиного рынка! Это кошмар. Я шепчу Пеппер:

– Приходи в ванную, что-то происходит с моей молнией!

Она смотрит на мою спину.

– Вот черт! Твоя молния сломалась!

Она рассмеялась.

– Ты можешь подержать и пойти со мной?

Стараюсь вести себя так, будто ничего не случилось. Пеппер идет за мной, смеясь и скрепляя края моей одежды.

Она пытается застегнуть молнию, но та сломана.

– Эта молния определенно не хочет застегиваться.

Аднан прислушивается за дверью.

– Девочки, вам нужна моя помощь?

– Ее костюм сломался! – говорит Пеппер, хихикая.

– Что мне делать, Пеппер?

Аднан говорит игриво:

– Что там происходит? Откройте дверь, девочки.

Я приоткрываю дверь и выглядываю. Он стоит с ухмылкой и наслаждается ситуацией.

– Пойдем со мной.

Он берет меня за руку и ведет в гардеробную, такую же большую, как и спальня. Каждая стена представляет собой нишу, заполненную прекрасной одеждой.

– Давай посмотрим. Держу пари, мы можем найти что-то подходящее для тебя.

Передо мной невероятные гламурные наряды. Вот мелькает ярлык – Paris Haute Couture (Парижская высокая мода). Мое дизайнерское нутро приходит в волнение. Аднан начинает доставать наряды.

– Тебе что-нибудь приглянулось?

– Это так неловко.

Я стою и держу перед собой свой комбинезон с расстегнутой спинкой. Хочется зарыться в нише и перемерить кипы этих платьев. Но как мне быть в сложившейся ситуации? Жду его реакции.

– Как насчет этой модели? На ней тюльпаны. О, вот красная юбка, которая пойдет. Примерь.

Беру вещи в ванную комнату и вешаю их на крючок. Я так взволнованна! Блуза покрыта ручной бисерной вышивкой – красные тюльпаны с зелеными листьями. Должно быть, она весит фунта три (около 1,4 кг). На ярлыке, вшитом в горловину, указано “Emanuel Ungaro Couture Paris”. Невероятно. Юбка, легкая как перышко, сшита из красного шелка. На ее ярлыке красуется надпись “Christian Dior Couture Paris”. Она спускается с моей талии, как перевернутый тюльпан. Не могу поверить, что одета в вещи от Dior и Ungaro. Они сидят так, будто сшиты на меня. Я открываю дверь.

Аднан ждет.

– Дорогая, ты выглядишь прекрасно. Это смотрится на тебе намного лучше.

– Это действительно красиво. Вы уверены, что я могу это надеть?

– Да, конечно. Пойдем присоединимся к вечеринке.

Классическая музыка заполняет столовую. Длинный стол сервирован для пиршества, достойного короля, – свечи, хрусталь и серебряные блюда с морепродуктами, овощами и фруктами. Два повара вносят жареного ягненка на массивном блюде. Они ставят блюдо посреди стола и разделывают ягненка. Это напоминает времена Римской империи.

Аднан усердно развлекает гостей. Все мы, девушки, вальсируем вместе. Наконец мы с Аднаном танцуем одни, и так заводимся, что бегаем друг за другом по комнате, под баром и за столиками. Он ведет себя не как сорокачетырехлетний мужчина, с ним веселее, чем с любым парнем, какого я только встречала. У двери глубокой ночью он целует меня в щеки и протягивает мне экзотический колючий фрукт:

– Знаешь, что это такое?

– Нет, не знаю.

– Это особый плод. Когда увидимся в следующий раз, хочу, чтобы ты рассказала мне, что это такое.

Он провождает меня, подсаживает на заднее сиденье черного лимузина «роллс-ройс» и сообщает водителю мой адрес – дом 76 по бульвару Маджента.

Хочу, чтобы этот вечер не заканчивался никогда, и не могу дождаться, когда снова увижу Аднана. Открываю ключом массивную деревянную дверь, пробираюсь через двор, мощенный булыжником, и поднимаюсь по темной лестнице. Отпираю квартиру, на цыпочках иду по коридору и ложусь на кровать. Снимаю одежду и изучаю бисерную вышивку на блузке, пытаясь оценить, сколько месяцев потребуется, чтобы вручную пришить все эти крошечные бисеринки.

Лежу на подушке, изучая загадочный колючий оранжевый фрукт. Почему он дал мне его? Что это значит? Может быть, он ядовитый? Наконец я сдаюсь и натягиваю одеяло до шеи. В моей грязной комнате впервые чувствую себя принцессой.

В блестящем платье, Париж, 1980 год

Даже не догадываюсь, что стою на пороге радикальных перемен. Как и все остальные, я поглощена бесконечными делами и заботами, которые наполняют мои дни. Начинаю получать удовольствие от работы моделью. Тем не менее, осознав, что успех не решит мгновенно всех моих проблем и не даст мне вожделенного волшебного ощущения, я не готова умереть ради него или пожертвовать своим достоинством и душевным покоем.

Утверждаюсь в этом мнении всякий раз, когда вижу себя в новом номере журнала или на постере/плакате. И чем меньше это меня волнует, тем больше все хотят заполучить меня. Поди разберись!

Следуя заведенному правилу, по нескольку часов сижу в кафе и веду свои записи. Когда я брожу в одиночестве по улицам, вслушиваюсь в свой внутренний голос. Мне хочется протянуть руку и подарить улыбку всем и каждому, кто в этом нуждается. Париж вновь отвечает мне взаимностью, и я по-настоящему счастлива. Все больше и больше ощущаю, что это мой дом.

Нередко захожу в красивые благостные соборы, чтобы поразмыслить и помолиться. Зажигаю свечу и наблюдаю, как она горит вместе с остальными свечами, и смотрю на прихожан. И хотя не знаю канона и как следует молиться, тем не менее молюсь. Я не проделываю эти медитативные, мирные вещи суетливо. Молюсь медленно, наслаждаясь каждой минутой. Могу просидеть в церкви больше часа, и мне не скучно. Эти важные моменты подпитывают мое ощущение душевного покоя и счастья.

Чувствую себя более укорененной внутри, чем когда-либо прежде. Я больше не бесцельный, мертвый, сухой лист, который несется на ветру по улицам Парижа.

Теперь, когда я востребована в качестве модели, у меня есть достаточно решимости, чтобы осуществить перемены, которые давно назрели.

До меня доходят хорошие отзывы о Karin Models, и Жан-Люк Брюнель, глава агентства, сразу подписывает со мной контракт. Пеппер и Жеральд шокированы. Они предупреждают, что Жан-Люк не обладает такой мощной силой, как они. Но они ошибаются. Karin Models мгновенно бронирует меня для хорошей журнальной публикации на французском и итальянском языках. Мне следовало перейти сюда раньше.

Работа продвигается хорошо, и я добилась успеха в моем «личном проекте душевного спокойствия». Но как молодая женщина по-прежнему одинока. Скарлетт уехала, и большую часть времени провожу в путешествиях в одиночку.

Мои сексуальные желания не оставляют меня в покое, но я не намерена заниматься сексом с кем угодно. Мне нужны любовные отношения. Хочется встретиться с Аднаном, но он так и не позвонил мне с тех пор, как дал колючий желтый плод. Думает ли он вообще обо мне? Вокруг полно мужских моделей, но они кажутся мне как бы другим видом, слишком смазливые и тощие. Никогда не чувствую себя комфортно с красавцами. Возможно, считаю, что не заслуживаю такого мужчину, а может быть, просто побаиваюсь их.

Руби приглашает меня на ужин в дом своего бойфренда Уилла. Он фотограф из Англии. Он меняет мое представление о том, что все фотографы грязные распутники. Уилл красив, ему под сорок; он забавный, милый и может обеспечить Руби заказами даже без просмотра. Некоторые из его лондонских друзей тоже приглашены на ужин, но, к сожалению, никто из них меня не привлекает.

После десерта мы играем в шарады, и его друг Бенджамин вытаскивает сигарету с марихуаной, зажигает ее и передает мне.

– О нет, спасибо, я не делала этого со старшей школы.

Все они делают по затяжке и снова передают мне.

– Ладно, может быть, немного.

Мы безудержно смеемся, пока я не засыпаю на диване Уилла.

Утром Уилл торжественно входит в парадную дверь с пакетом теплых круассанов. Счастливая Руби – и парень, и завтрак.

– Доброе утро, любовь моя. Чудо, а не круассаны! Клянусь, они лучшие в Париже.

Коричневый пакет покрыт масляными пятнами, и я чувствую запах круассанов.

– Я стараюсь не есть их, но на самом деле мне хочется.

Он вручает мне один. Я разламываю его и вдыхаю аромат.

– Это опасно. Хорошо, что я здесь не живу.

– Они у нас каждое утро. Не могу начать свой день без них. Эспрессо?

– Нет, спасибо, надо подготовиться к работе. Спасибо за ужин прошлой ночью и спасибо за круассан.

Я покидаю симпатичную квартиру Уилла и бреду по узким улочкам с гранитными бордюрами, уплетая свой личный кусочек рая.

Владельцы базаров раскладывают ящики со свежими овощами, а бариста начинают свой день, промывая шлангом тротуары перед своими кафе. Все, о чем в состоянии думать, это любовь. Хочу такой любви, как у Руби и Уилла.

Подхожу к моему любимому, самому красивому мосту в Париже, Pont Alexandre III (мосту Александра III). Останавливаюсь посередине, опираюсь на холодный, влажный камень парапета и смотрю, как восходящее солнце отражается мерцающим апельсином в Сене. Когда впервые приехала в Париж, любовь была на последнем месте в моем сознании. Я вовсе не планировала задержаться здесь надолго, но теперь чувствую иначе.

Париж – мой настоящий дом, и я, возможно, никогда не буду жить в другом месте. Если бы у меня был парень, мы стояли бы на этом прекрасном мосту, наблюдая за восходом солнца и птицами, ныряющими за рыбой. Он держал бы меня и нежно целовал, и красота Парижа не пропадала бы даром.

– Gilles! Le téléphone est pour vous! (Жиль, вас к телефону!) – кричит Мадам на своем монотоном вьетнамском французском.

– Oui, allô (Да, алло).

На заднем плане надрывается телевизор Мадам.

– Ого, Джилл, гляди, ты говоришь на чистом французском.

– Джек? Это ты? – я шокирована, услышав его голос.

– Да, это я. Я еду в Париж, чтобы встретиться c тобой.

У меня сердце падает.

– Что?

– Я еду, чтобы забрать тебя домой. Давай перейдем на следующий уровень. Очень скучаю по тебе. Сейчас я прилично зарабатываю и могу позаботиться о тебе. Купил две механические мастерские.

– Я не хочу, чтобы ты заботился обо мне. Как тебе удалось купить две мастерские?

– Стал дилером и откладывал все деньги.

Даже во сне не подумала бы, что он продает наркотики.

– Ты псих. Хочешь, чтобы тебя убили или отправили в тюрьму?!

– Все в порядке. Я сплю с пистолетом под подушкой, и когда запущу мастерские, завяжу.

Он говорит, как параноик. Это так не похоже на того Джека, которого я знаю.

– Нет, не приезжай.

– Я уже купил билет на самолет. Буду через две недели. Ты не можешь меня остановить. Я собираюсь найти тебя! – он смеется, но это не смешно.

Я паникую и стараюсь действовать решительно, но в горле стоит ком.

– Ты не говоришь по-французски и не знаешь, где я живу, ты меня никогда здесь не найдешь. Париж – большой город. Мы расстались, и теперь я живу здесь. – Он никогда не принимает отказа, и мне страшно. – Мне нужно идти. Не приезжай. Не хочу, чтобы ты приезжал. Пока.

Вешаю трубку. Стук сердца отдается в ушах. Сейчас мне только этой пакости недоставало. Возвращаюсь к себе в комнату и пишу в своей Библии, прося о помощи. Не знаю, куда катится моя жизнь, но уверена, что с ним покончено.

Я все еще пишу, когда снова звонит телефон.

– Gilles, le téléphone est pour vous encore! (Жиль, вас опять к телефону!) – хихикает Мадам.

Я бегу в ее комнату.

– Oui, allô? (Да, алло?)

– Эй, это Доминик. Мы здесь, в Париже, и ты никогда не догадаешься, кто с нами. Марго Хемингуэй! Но я звоню не поэтому. Аднан хочет, чтобы я пригласил тебя в Испанию и на Канарские острова вместе с нами.

У меня голова идет кругом от Джека, но я скучаю по Аднану.

– Я бы хотела поехать, но во что это обойдется?

– Не беспокойся об этом. Аднан все оплатит.

– Вы уверены? Я могу оплатить свой проезд.

– Джилл, я уверен. Он может себе это позволить.

Мы с Аднаном в Марбелье, Испания, 1980 год

Сентябрь и октябрь 1980 года, Париж и Испания

Жена Доминика, Инес, бывшая шведская модель, приветствует меня у дверей их фантастической квартиры в 7-м округе. Это картина роскоши, с полированными мраморными полами и современной мебелью. Доминик заходит поздороваться, а затем уходит, чтобы закончить собирать вещи.

На лестничной площадке наклеены гламурные фотографии вечеринок на яхтах и пляжах— все те вещи, из-за которых я скучаю по Калифорнии, только роскошнее. В гостевой комнате на стене развешаны фотографии и композитка модели. Это – моя подруга и модель агентства Wilhelmina из Лос-Анджелеса.

– Это комната Гвен. Она останавливается здесь, когда бывает в Париже, – говорит Инес.

– Я знакома с Гвен. Мы много работали вместе в Лос-Анджелесе.

Меня смущает, почему у нее есть комната здесь.

К нам присоединяется племянница Инес, Нора, и мы вчетвером садимся в лимузин, чтобы добраться до аэропорта, а затем садимся на борт частного самолета Аднана DC-9. Просто направляемся прямо к самолету – никаких билетов, никаких автостоянок, никаких авиалиний. Мы расслабляемся в коричневых кожаных креслах с откидной спинкой, в то время как нам подают напитки и закуски.

Мы приземляемся в Малаге, Испания, и проезжаем прибрежные города Марбелья и Пуэрто-Банус. В моей голове вспыхивают образы, связанные с последней поездкой, – предупреждение о бомбе, испанская армия, танки и сумасшедший и, вероятно, ненастоящий фотограф. Возможно, эта поездка поможет стереть эти воспоминания.

Далее мы углубляемся в холмы Андалусии и доезжаем до Бенахависа, где расположен дом Аднана на площади пять тысяч акров на территории заповедника. Это место называется Ла-Барака, или «Благословение Бога». У дома в испанском стиле есть изогнутая подъездная дорожка с фонтаном и прекрасным садом.

Аднан купил эту недвижимость у Омара Шарифа, объясняет Доминик, когда показывает мне мою комнату.

– Аднан хочет, чтобы ты спала здесь, а Нора будет спать в желтой комнате.

Пол – грубо обтесанный сланец, холодный для спальни. Двуспальные кровати покрыты жесткими шкурами зебры, а на столе у раздвижной стеклянной двери находится лампа, сделанная из ноги зебры. Под столом стоит настоящая нога слона с выдолбленным углублением, которая служит в качестве мусорной корзины. Ковер из шкуры льва лежит на полу, его морда застыла в последнем реве. Эта комната холодная и жуткая. Думаю, здесь отвратительно, и надеюсь, что интерьер отражает вкус Омара Шарифа, а не Аднана.

А комната Норы украшена желтыми цветочными узорами текстильной компании Laura Ashley. Я перебираюсь туда. С наступлением темноты появляются ночные обитатели заповедника. Пронзительно кричат птицы, слышны звуки, похожие на рычание медведей и визг обезьян. Управляющий имением закрывает тяжелыми деревянными ставнями все двери и окна, чтобы обеспечить нашу безопасность. Мы с Норой смотрим друг на друга в недоумении. Наконец, она говорит по-английски со своим сильным шведским акцентом:

– Я не спать здесь с дикими животными прямо снаружи.

Готова лопнуть от смеха и киваю в знак согласия.

– Я останусь с тобой. Ты видела мою комнату? Это ужасно!

Мы выключаем свет и нервно хихикаем над звуками, доносящимися снаружи, но вскоре погружаюсь в глубокий сон. Я научилась спать где угодно, в любое время.

Утром аромат кофе и свежеиспеченного хлеба выманивает нас в столовую, где повар уже накрыл завтрак. Вид за раздвижными стеклянными дверями невероятен. Прямо за порогом, у бассейна, можно увидеть Средиземное море, Гибралтарский пролив, мыс Гибралтар и даже Марокко. Это настолько красиво, что выглядит нереальным.

Аднан прислал самолетом своего массажиста Тони, чтобы поработать над нами, и его костоправ посещает нас. У меня сломан копчик после падения на занятиях гимнастикой в младших классах, и травма постоянно вызывает боль в нижней части спины. После специального массажа чувствую себя намного лучше. У меня прямая спина и хорошая осанка впервые за многие годы.

Потом мы отправляемся на конюшню в имении и катаемся на арабских лошадях Аднана. Мне не приходит в голову, что скачки могут причинить вред моей спине. Слышу хруст и снова чувствую себя разбитой. Появляется резкая боль. Однако не жалуюсь и стараюсь вести себя как обычно. Массаж Тони помогает снять боль.

Мы путешествуем по городу, покупаем сувениры и обедаем на пристани. Повар ежедневно готовит вкусные, здоровые блюда. Нора и я смотрим через мощный телескоп, установленный в патио. Никогда не видела Луну или Венеру с такими подробностями. Мне не о чем беспокоиться. Обо всем уже позаботились. С каждым днем становлюсь все более расслабленной.

Проходит почти неделя. Как-то среди ночи чувствую, что кто-то трясет меня. Доминик говорит шепотом:

– Вот она. Она здесь.

Аднан шепчет шаловливо: «Я искал тебя повсюду». Он берет меня за руку. «Тсс, иди, иди». Он ведет меня в другое крыло дома.

– Ты должна была находиться в комнате животных. Я даже проверил кровати Доминика и Инес и поднял все одеяла, чтобы найти тебя. Думал, у вас секс втроем. – Он хихикает, но как-то настороженно.

Я еще не проснулась до конца, и его слова не доходят до меня. Он приводит меня в свою спальню, и мы сидим на кровати, пока пытаюсь прийти в себя.

– Я пришел к тебе, как только смог. Только что прилетел.

– О, в самом деле? Это мило, – говорю я неуверенно.

– Я сильно скучал по тебе. А ты скучала? Чем ты занималась, пока мы не виделись?

– Много работала, пока не приехала сюда. Вот так.

– У тебя ведь нет другого парня, не так ли? – поддразнивает он.

– Нет, нет. У меня его нет.

– Я много путешествовал со времени нашей последней встречи, – множество дел во многих странах. Но хватит о работе, позволь мне приготовить тебе ванну.

Он делает прекрасную ванну с ароматической пеной и свечами с запахом ванили. Снимаю просторную майку «оверсайз» и трусики и забираюсь в нее. Аднан сидит на табурете рядом с ванной. Он сосредоточен и внимателен, пристально слушает и задает мне глубокие, сложные вопросы. Никак не могу выйти из сонного состояния.

Он спрашивает:

– Когда ты потеряла свою девственность?

– Боже мой, правда?

– Да, действительно.

– Ну, я никогда никому не говорила об этом. Все произошло в задней части грузовика, на сеансе кино для автомобилистов, с моим парнем, Джеком.

– Сколько тебе было лет?

– Восемнадцать.

– Сколько у тебя было мужчин?

– Только Джек.

Я не упоминаю про свой нежелательный секс с Жеральдом. Мне все еще стыдно за эту историю.

– Слышал, ты каталась на моих арабских лошадях. Тебе понравилось?

– Да, они красивые и такие милые.

Умалчиваю о том, что у меня болит спина.

– А ты встречала Графа? Он герой, мой хороший друг.

– М-м-м, нет, пока нет. Он приедет?

– Да, только не уверен когда. Тебе нравится ванна с пеной? Аромат?

– Да, а что это?

– Мята. Я покупаю ее в Марокко. Это мой любимый аромат.

Затем он спрашивает:

– Хочешь кокаина?

– Нет, не хочу.

Я погружаюсь в пену до подбородка.

– Давай, это будет весело. Прими немного.

Он насыпает кучку на краю ванны и превращает ее в две жирные дорожки лезвием бритвы. Затем скручивает стодолларовую купюру.

– Просто попробуй немного, это не опасно.

Он вдыхает одну дорожку. Я боюсь кокаина и всегда отказываюсь от него.

– Просто прими немного, это разбудит тебя.

Не знаю почему, но в итоге беру свернутую купюру и втягиваю около трети дорожки. Мой нос чувствует холод и горит одновременно, мое сердце начинает бешено биться, а мой ум проясняется. Чувствую себя счастливой и бодрой, как и он. Мы продолжаем беседу, и он говорит:

– Я не делаю это очень часто. Просто иногда ради удовольствия.

– Это хорошо, – говорю я.

Я вытираюсь, и он протягивает мне длинный темно-синий арабский кафтан, тауб, гармонирующий с его одеждой. Мы сидим на его кровати, разговариваем и смеемся.

Постепенно влюбляюсь в него и не перестаю думать о нем со времени пиратской вечеринки, ночи на его яхте, встреч в Париже и колючего фрукта. Все время хочу, чтобы он сделал первый шаг, но его сдержанность только разжигает во мне желание. Мое сексуальное влечение бушует, и мои эмоции жаждут любви. Страсть пузырьками всплывает на поверхность, и впервые с тех пор, как я переехала в Париж, уверена, что хочу заняться любовью.

– Единственное различие между тобой и мной заключается в том, что я мусульманин, а ты христианка.

Смущенно смотрю на него:

– Я не христианка.

– Ты американка, значит, ты христианка.

– Меня не воспитывали в религиозном духе, – говорю я. – Мои родители ненавидят религию.

Мне так стыдно за мое невежество.

– У вас есть братья и сестры? – спрашиваю я, чтобы сменить тему.

– У меня есть два брата и сестра, которые живут в США, и еще сестра в Лондоне.

Позже узнаю, что его сестра Самира Хашогги замужем за бизнесменом Мохаммедом аль-Файедом, владельцем крупнейшего лондонского универмага Harrods и парижского отеля «Ритц», и они являются родителями Доди аль-Файеда, который трагически погиб с принцессой Дианой в Париже.

– Итак, почему вы развелись?

– У моей жены был роман. На самом деле даже не один. Поэтому я нашел десять девушек, чтобы заниматься групповым сексом, – как месть.

У меня округляются глаза.

– Это безумие. Вы это сделали?

– Да, мы, все одиннадцать, в одной постели. В какой-то момент я вышвырнул пару из них.

Он смеется. Для меня очевидно, что он все еще страдает из-за своей жены, Сорайи. Она сильно ранила его.

– Однако я получил ценный урок. Никогда больше не женюсь традиционным способом. У меня есть другое соглашение. Оно не ново. Тысячи лет назад в битве было убито столько воинов, что не хватало мужчин, чтобы позаботиться обо всех женщинах и детях. Уверен, ты читала об этом в Библии.

– Нет, но это звучит знакомо.

Может быть, я слышала об этом на уроке истории?

– Если мужчина убит, его брат должен был взять жену брата как свою собственную и воспитывать детей своего брата. Женщины и дети нуждаются в защите, еде и крове. Для мужчин было необходимо иметь много жен. Сегодня в Саудовской Аравии среди королевских семей и людей высокого положения эта традиция по-прежнему живет. Мужчинам разрешено иметь трех законных жен и одиннадцать «жен для удовольствия». Джилл, я один из таких мужчин.

Мы сидим на кровати в наших таубах, скрестив ноги по-турецки.

Смотрю ему прямо в глаза, пытаясь запомнить все детали. Его соглашение звучит не так уж странно – необычно, но вовсе не странно. Похоже, он пытается оправдать или внушить мне идею быть с ним, чего даже не требуется. Я уже влюбилась в него, и мне не нужны доводы. Заталкиваю его речь в дальний угол сознания и сосредоточиваюсь на умном, кареглазом человеке с длинными ресницами, который сидит передо мной.

– Я хочу, чтобы ты стала моей «женой для удовольствия». Готов заключить с тобой контракт, – говорит он серьезным тоном.

– Мне не нужен контракт, – я качаю головой.

– Пожалуйста, послушай, – говорит он, нежно держа в руках мое лицо. – Я обеспечу тебя. Ты можешь путешествовать со мной куда угодно. Если понадобится, позвони мне. Я всегда перезвоню тебе в течение двадцати четырех часов и отправлю самолет, чтобы забрать тебя. Если ты останешься со мной на десять лет и захочешь иметь от меня ребенка, я заключу юридический брак, и у нас будут совместные дети.

– Вам не нужно давать обещания. Просто хочу быть с вами.

Он продолжает:

– Ты можешь встречаться с другими мужчинами, если они не из Саудовской Аравии. Было бы очень неловко, если бы на обеде с людьми из моей страны узнал, что мы были с одной и той же женщиной.

Он действует нерешительно, не зная, приму ли я его предложение.

– Существует еще одно преимущество в том, чтобы быть со мной. Могу познакомить тебя с молодым герцогом, лордом или принцем. Не влюбляйся в меня. Я слишком стар для тебя. Тебе нужно выйти замуж за молодого принца, Джилл. Я найду для тебя принца или герцога, за которого ты выйдешь замуж.

Даже не знаю точно, что такое герцог или лорд. Разве это мешает нам двигаться дальше?

– Меня не волнуют ни контракт, ни герцог, ни лорд.

– Но меня волнуют. Прежде чем я могу тебя поцеловать, мне нужно заключить с тобой контракт. Хочу, чтобы ты стала моей «временной женой для удовольствия»[5]. Согласна?

– Да.

Мы начинаем целоваться и заниматься сексом на кровати. Хочу заниматься с ним любовью.

Я останавливаюсь и сажусь.

– Подожди, у меня нет противозачаточного.

– Все в порядке, я сделал вазектомию.

– Тогда как у тебя могут быть еще дети?

– Врачи взяли мою сперму и заморозили ее. Она хранится в банке спермы. Я могу получить ее, когда захочу. Поэтому через десять лет, если ты захочешь иметь ребенка, мы сможем это сделать.

Никогда не слышала ничего подобного.

Наконец мы занимаемся любовью. Наши тела идеально сливаются. Нам не спится. Я лежу, прильнув к его шее, положив голову ему на плечо, и тут у него появляется идея.

– Пойдем на охоту!

– На охоту? Вау, где?

– В заповеднике вокруг дома.

– Ты не собираешься никого убивать, верно?

– Если мне повезет, я это сделаю.

– О, пожалуйста, не надо.

– Давай, это будет весело. Одевайся и встретимся в зале для завтрака.

Я натягиваю джинсы, толстовку и теннисные туфли и выхожу в зал. Прекрасный завтрак уже на кофейном столике. Каким образом повар всегда знает, что происходит? Пять телохранителей с автоматами, повешенными поперек груди, стоят вокруг, а я жую и смотрю на восход солнца. Аднан садится на диван рядом со мной и вручает мне квадратный черный кожаный футляр. Никогда не видела кожаного футляра и понятия не имею, что может быть внутри. Открываю его и обнаруживаю кольцо в виде сердца, усыпанное бриллиантами, и ожерелье, полностью состоящее из бриллиантовых сердечек. Он надевает кольцо мне на палец и застегивает ожерелье на моей шее. Рада, что это не драгоценности в стиле королевы Англии, как в каталогах у него дома в Париже.

Его водитель подгоняет джип с открытым верхом, мы прыгаем в него и отправляемся в заповедник, окружающий поместье. Когда мужчины замечают красивую антилопу в кустах на изрядном расстоянии, они тихо останавливаются. Аднан прицеливается из винтовки, а я задерживаю дыхание, надеясь, что он промахнется. К счастью, так и происходит. Он также упускает длиннорогого барана и горных козлов.

После стрельбы мы отправляемся на вертолетную площадку для осмотра окрестностей с высоты. Пилот высаживает нас в гавани, где мы садимся в сверхбыстрый гоночный катер с узким вытянутым корпусом. Мы лежим на спине на крышке двигателя, держась за руки, подпрыгивая на волнах и смеясь. Аднану удалось нажать на каждую из моих счастливых кнопок. Скоростные катера – моя самая большая слабость. Затем он везет меня покупать одежду.

Он говорит мне, что ему нужно присутствовать на собраниях в другой стране и мы встретимся в Кении. Остальные продолжают свой отдых в Испании. Сабина, тихая девушка из Дании, примерно моего возраста, с темными волосами и голубыми глазами, присоединяется к нам. Я предполагаю, что она подруга Доминика и Инес. Друг Аднана, известный как Граф, приезжает в гости. Хайме де Мора и Арагон – благородный джентльмен, очень похожий на Сальвадора Дали. Этот человек знает, как развлекать гостей за столом. Однажды, пока мы все наслаждаемся обедом на свежем воздухе, он рассказывает истории о боевых действиях в иностранной кампании; вместо марихуаны они обычно скручивали и курили черный чай с молотым перцем. Он сворачивает одну из своих самокруток, и мы все ее пробуем. Кажется, она немного действует.

Мне нравится проводить время с Инес. Она выглядит как шведская версия модели семидесятых Джерри Холл. В ней есть класс и изысканность, и она кажется искушенной и мудрой. Она познакомилась с Домиником во время съемок в Париже. По ее словам, она и ее подруги хотели встретить богатого человека и откладывали все свои деньги, заработанные в модельном бизнесе, чтобы побаловать себя завтраком в отеле George V, где обедали богатые бизнесмены. Насколько я помню, именно там она встретила Доминика. Она также сообщила, что Аднан спас Доминика от каких-то финансовых проблем. Во всяком случае, он сейчас работает на Аднана. Чем именно он занимается, не знаю.

Общение с Домиником, Инес и ее племянницей дает мне ощущение семьи. С ними я чувствую себя в безопасности. Инес похожа на гламурную мать, Доминик – на красивого, мужественного отца, а Нора – на сестру.

Не знаю, правда ли это, но есть предположения о причастности Аднана к переговорам об освобождении иранских заложников после ноябрьских выборов в США. Рональд Рейган и Джордж Буш были обеспокоены тем, что, если заложников выпустят на свободу до выборов, Джимми Картер будет переизбран. По некоторым данным, Аднан находился в Париже в день моего рождения и вел переговоры об октябрьском сюрпризе. Наверняка я знала лишь одно: он покинул Испанию для деловой поездки и уехал в мой день рождения, 19 октября.

В Марбелье мне исполняется двадцать один год, примерно через неделю после того, как Аднан сделал меня «женой для удовольствия». Он уехал по делам, а я не вполне понимаю, что такое «жена для удовольствия» и стоит ли серьезно относиться к этому.

Думаю о моих друзьях в Калифорнии, представляя, какие сумасшедшие вещи мы бы проделали вместе ради моего дня рождения. Наверное, отправились бы в Вегас и танцевали всю ночь в клубе. Повар готовит специальный ужин и праздничный торт. Каждый делает мне небольшие подарки, и мы все танцуем на дискотеке «Джимми-з». Но в этот вечер очень скучаю по своим старым друзьям, особенно по Скарлетт.

Масаи приветствуют приезд Аднана в Кению, 1980 год

Октябрь 1980 года, Кения

Мы садимся в частный самолет Аднана DC-9 в Малаге, Испания, и отправляемся в Найроби, Кения. Каждому из нас вручается тауб, который мы должны надеть. После трапезы, приготовленной поваром, все, кроме меня, ложатся на кровати, встроенные в борт самолета. Я слишком взволнованна, чтобы заснуть, и вместо этого сижу возле пилотов в кабине, где мы разговариваем на протяжении нескольких часов. Меня очень занимает жизнь пилотов реактивных самолетов. Пролетая над Египтом, они узнают Нил по мерцающим огням, которые извиваются вдоль берега реки. Всегда мечтала увидеть Нил.

Сразу после восхода солнца останавливаемся для дозаправки в Каире, и тут, словно из ниоткуда, самолет окружают египетские солдаты, вооруженные ружьями со штыками, одетые в военную форму и тюрбаны. Я привыкла к европейским солдатам с автоматами в современной униформе, которая больше похожа на костюм. Эти солдаты выглядят так, будто они из другого века, и кажутся непредсказуемыми.

Два офицера поднимаются на борт. Старший охраняет наш самолет, а другой относит наши паспорта в терминал. Я наблюдаю за солдатами из иллюминатора, а они наблюдают за нами. Наконец военный возвращается с нашими паспортами, и старший офицер приказывает солдатам уходить. Испытываю облегчение, когда снова берем курс на Кению.

В Найроби мы пересаживаемся в небольшой винтовой самолет для короткого перелета в поместье Аднана, взлетно-посадочная полоса проходит рядом с его домом. Африка всегда пленяла меня, но я видела ее только в передачах о природе и на канале National Geographic. Всегда мечтала увидеть ее воочию. И происходит неожиданная вещь: в тот момент, когда ступаю ногами на голую землю, чувствую себя укорененной в этой почве, будто это мой дом.

Радужные сине-зеленые павлины разгуливают по крыше дома Аднана, издавая пронзительные вопли и потрясая своим оперением. Дом в стиле американского ранчо, с белой штукатуркой и отделкой из коричневого дерева. Графство Лайкипия расположено в предгорьях хребта Абердэр с видом на заснеженные пики горы Кения. Имение называется «Ол Паджета» – это частный охотничий заповедник площадью 110 000 акров, один из четырех в Кении.

Управляющий имением Фрэнк представляется нам с Норой и предлагает прокатить нас на джипе. Нора отказывается, но я никогда не говорю «нет» приключениям. Мы с Фрэнком прыгаем в джип с открытым верхом и по грунтовым тропам отправляемся в саванну. Он останавливается на перекрестках, чтобы показать мне кости и бивни бородавочников. Говорит мне, что они отмечают территорию каннибалов и предупреждают о злых духах. Очевидно, он пытается меня напугать, но эта местность так похожа на ту, где я каталась на мотоциклах в пустынях Калифорнии, что на первых порах это меня не смущает.

Фрэнк, кажется, воспринимает мой невозмутимый характер как вызов и несется все быстрее и быстрее, тараня и скашивая кусты и небольшие деревья. Мы ныряем в канавы и бьемся о камни. Автомобиль вот-вот перевернется, и без ремня безопасности мое тело кидает на ветровое стекло и из стороны в сторону.

– Помедленнее! Ты собираешься нас убить! Пожалуйста, прекрати! – кричу я.

Он разражается демоническим смехом. Чем больше умоляю, тем быстрее он едет. Когда мы наконец возвращаемся, я разозлилась на этого идиота, который пытается доказать свою мужественность. Козел. Когда рассказываю Доминику о поездке, он говорит: «О нет, он делал это и раньше. Однажды он с детьми Аднана устроил дикую гонку, и Аднан чуть не уволил его. Я сообщу шефу».

Я не удовлетворена этим ответом, но продолжаю разговор.

– Ну, когда же он придет? Не могу дождаться встречи с ним.

Стараюсь успокоиться.

– Он будет здесь завтра.

Не могу дождаться.

Дом Аднана в Кении новый, его строительство только что закончилось. Никто еще не ночевал в нем. Чтобы расположиться в доме, мы должны дождаться приезда Аднана, поэтому всех размещают в неопрятных строительных трейлерах вроде тех, что прицепляют к пикапу, отправляясь отдыхать на лоно природы. К счастью, я привыкла к походной жизни. Мы с Норой занимаем один из трейлеров.

Собираться на ужин и облачаться в творения парижской моды, находясь в грязной, старой строительной бытовке, – странный мир контрастов. Наш путь через имение к дому освещают факелы, широкие ступени крыльца ведут в грандиозную гостиную с темными деревянными полами и белой мягкой мебелью. Над камином висит картина, на которой изображен белый гепард, испачканный черными пятнами, на фоне нефтяной трубы. Полотно заставляет меня задаться вопросом, не участвует ли Аднан в нефтяном бизнесе. Мне известно лишь то, что он поставляет тракторы, грузовики и самолеты на Ближний Восток.

Архитектор этого нового дома и его жена присоединяются к нам вместе с Китом, мягким, любезным, веселым дворецким Аднана.

Когда мы собираемся в гостиной за аперитивом, остро осознаю, как быстро узы могут скрепить незнакомых людей, когда они находятся в чужой стране. Прошло всего нескольких недель с начала путешествия с Домиником и Инес, но я привязалась к ним. И ослабила бдительность. Все, что испытываю, – это полное доверие и любовь к ним.

Кит приглашает нас в столовую, где стол торжественно украшен банановыми листьями, цветами и свечами. Когда нам подают зеленый суп-пюре, Кит спрашивает: «Угадайте, какой суп это – и никаких подсказок». Мы кричим: «Аллигатор? Рыба? Черепаха? Цуккини?» Оказалось, черепаха. Я привыкла есть все что угодно. В конце концов, поедание лягушек и улиток – это de rigueur (требование нормы и этикета) в Париже.

После обеда мы с Норой пробираемся сквозь заросли к нашему трейлеру. Расстегиваю свое блестящее черное шелковое платье и забираюсь в простыни крошечной детской кроватки. Бросаю взгляд вверх, чтобы погасить свет, и вижу паука размером с обеденную тарелку. Выскакиваю из постели и бегу в дом за управляющим, чтобы он убрал паука. Когда закрываю глаза, мне повсюду мерещатся пауки.

На следующий день мы отправляемся за покупками в Найроби. Нам нужны брюки, носки и сапоги для защиты от насекомых и змей. Кроме того, нам нужно купить и начать принимать таблетки от малярии. Дороги грунтовые, глубокого оттенка терракоты, а одежда развешана рядами между лавками и киосками с едой. Меня приводит в восторг тележка на колесах, наполненная бананами; пучки свисают вдоль высоко протянутых веревок. Мы посещаем огромную мечеть Джами с серебряными куполами, сверкающими на солнце.

Когда возвращаемся в дом, гул самолета притягивает всех на взлетно-посадочную полосу. Босые кенийцы в традиционных нарядах народа масаи – цветастых тканях ручной росписи, обернутых вокруг тела, ярких, нанизанных вручную бисерных ожерельях и в масках для Хэллоуина, добавленных в эту смесь, – окружают Аднана с пением, танцами, объятиями и поцелуями.

– Почему они так счастливы его видеть? Словно король приехал, – спрашиваю я Доминика.

– Аднан построил школу для их детей. Сегодня вечером у нас праздник.

Правая рука Аднана, Боб Шахин, и Тони, массажист, прибыли с ним. Никогда не слышала о сопровождающих лицах, но сейчас я одна из них. Мы – передвижная семья Аднана. Частные самолеты, повара, массажист и горничные создают видимость безопасности. Обо всем позаботятся, и вся моя энергия припасена для него. Думаю, в этом и состоял план, потому что мы с Аднаном прямиком отправляемся в его спальню.

Горничные переносят наши вещи из трейлеров в спальни в доме. Позже тем вечером, когда мы собираемся за коктейлями в гостиной, я получаю некоторое шокирующее представление о могуществе Аднана.

– Рональд Рейган должен выиграть президентские выборы в США, – уверенно говорит Аднан.

– Как ты можешь это знать? Выборы еще не состоялись, – спрашиваю я.

Аднан, Боб и Доминик смеются.

– Мы знаем.

– Что вы имеете в виду? – уточняю я.

– Вот увидишь, – улыбается Боб.

Не понимаю их политических разговоров.

Инес пытается убедить меня, что Аднан, по сути, целиком завязан на игроков американской политической элиты. Затем она шутливо спрашивает:

– Почему бы вам не баллотироваться на пост президента, AK?

AK – так его называют близкие друзья.

– Я бы не хотел стать президентом. Могу сделать гораздо больше, оставаясь за кулисами.

Мне интересно, а может ли человек из Саудовской Аравии в принципе баллотироваться на пост президента США.

Другой темой сегодняшнего разговора становится Сорайя, бывшая жена АК. Все гадают, c кем она теперь встречается. Несколько раз упоминают имя Уинстона Черчилля. Никто не обмолвился о том, что она совсем недавно, в июле, родила дочь, Петрину Хашоги. Во всяком случае, я этого не припомню. Впрочем, с предположений о том, кто является отцом, вероятно, и начался разговор. (Сорайя сохраняет личность биологического отца в тайне, пока Петрина не выяснит позже, путем ДНК-тестирования, что ее биологическим отцом является Джонатан Айткен, бывший британский политик.) Мне кажется, что Аднан по-прежнему страдает из-за Сорайи. В противном случае почему он так озабочен тем, с кем она встречается?

Когда мы отправляемся на сафари, не хочу ничего пропустить, поэтому встаю и высовываюсь через люк в крыше джипа. Мы проезжаем мост с написанным от руки объявлением «ВНИМАНИЕ! АЛЛИГАТОРЫ!». Недавно они съели одного мужчину. Мысленно переношусь к двум бассейнам в имении, особенно тому, с черным дном, который расположен рядом со спальней АК. Может ли аллигатор проникнуть туда?

Мы рискуем углубиться на несколько миль и наконец обнаруживаем стадо жирафов, жующих верхушки акаций. Животные настолько большие и грациозные, что создается впечатление, будто они двигаются в замедленном темпе. Стада газелей, бонго и зебр бродят и резвятся на расстоянии. Видим глинобитные хижины с конусообразными крышами из ветвей пальмы. На них сидят два очаровательных мальчика. Мы кричим друг другу «Jambo!» (Привет! – Суахили.), а затем тормозим, чтобы бросить им нашу запасную одежду, поскольку они одеты в лохмотья. Самый яркий момент сафари – появление льва. Он выглядит величественно со своей дикой гривой.

Мы посещаем «Сафари-клуб», которым владеет Аднан, и несколько приютов для диких животных. Кормим сахарным тростником черного носорога и наблюдаем, как водяной буйвол охлаждается в озере. В приюте Ирис и Дона Хантов мне удается покормить из бутылочки осиротевшего маленького слоненка и жирафа. Их домашние любимцы, два взрослых гепарда, прыгают туда и обратно через открытые окна, а когда я сижу на диване, самка гепарда кладет мне на бедра свои передние лапы! Она облизывает мое лицо шершавым, как наждачная бумага, языком. Я не в восторге. По дороге на ранчо видим из самолета крупное стадо слонов. Это земной рай.

Большую часть времени я провожу с Аднаном в его спальне. Клыки слона украшают стол у входа, а уголок для завтрака находится возле его личного бассейна. На постельном белье вышиты африканские животные. Каждая деталь совершенна. В его гардеробной полный набор формальных костюмов, повседневной одежды и таубов. Опять-таки, в его ванной комнате смесители и раковины из чистого золота и пуленепробиваемые стены. «Любая стена там, где я стою хотя бы несколько минут, должна быть бронированной», – объясняет Аднан. По крайней мере, здесь нет телохранителей. «Я устал от страха, – говорит он, – мне не нравится все время путешествовать под охраной».

Абсолютная дикость Кении – идеальный контраст с мягкостью нашей кожи. Мы жаждем друг друга. После того как в очередной раз занимаемся любовью, Аднан приводит меня в свою гардеробную. Мы стоим обнаженные, и тут он открывает свой сейф и вытаскивает кольцо с огромным бриллиантом в двадцать карат.

– Пусть оно будет у тебя.

И надевает кольцо на мой безымянный палец.

Мое сердце колотится, но в дурном смысле. Меня это пугает. Я подавлена.

– Я не могу принять. Извини, это чересчур!

Сую кольцо в его руку. Переход от бедной парижской модели к алмазам в двадцать карат слишком тяжел.

– Почему? Мне хочется, чтобы оно было у тебя. Это много значит для меня.

– Извини, но действительно не могу.

Думаю, я обидела его, потому что его по-мальчишески радостное волнение меркнет, когда он возвращает кольцо в сейф. Затем он резко снимает с вешалки белую рубашку к вечернему костюму.

– Как насчет этого? Это ты можешь принять?

Я киваю, глядя на него, пока он окутывает ею мои плечи. Чувствую себя маленькой девочкой. Уверена, он задается вопросом, что, черт возьми, со мной не так.

– Ты все-таки выясняла, какой фрукт я дал тебе в Париже?

– Нет, а что это было?

– Африканская рогатая дыня. И вот мы находимся в Африке. Ты съела ее?

– Нет, не могла понять, как это открыть и съедобно ли это вообще.

– Нужно использовать нож.

– Рада это узнать. В следующий раз воспользуюсь ножом.

Мы обнимаемся.

Позже на этой неделе Аднан отдает кольцо с большим бриллиантом своему управляющему имением, Фрэнку, тому козлу, который терроризировал меня в африканской саванне. У меня такое чувство, будто меня предали, ударили ножом в грудь. Во всяком случае, это кольцо, вероятно, не так много значило для него.

Время в Кении проходило в духе гедонизма – секс, еда, плавание, сафари и потом все сначала. Хотя АК объяснил ситуацию с «женой для удовольствия», до меня не доходило, что Сабина, девушка, которая присоединилась к нам в Испании, играет ту же роль. Когда оглядываюсь назад, зная об этом факте, понимаю, почему она была так холодна ко мне.

Мне хочется остаться в Кении и отправиться на Канарские острова с Аднаном, но я обещала быть подружкой невесты на свадьбе моей подруги в Калифорнии. Пилот Аднана доставляет меня из ранчо в аэропорт Найроби на небольшом винтовом самолете. Мы попадаем в страшную грозу, и вокруг нас бьют молнии. Самолет ныряет на сотни футов. Я в ужасе, но сдаюсь на милость непогоды, в надежде, что высшие силы контролирует ситуацию.

Когда пилот сажает самолет в аэропорту Найроби, он говорит:

– Мы сделали это! Не хотел тебе говорить, но это была самая ужасная гроза, в которую мне доводилось летать.

Прохожу в терминал, все еще потрясенная тем, что мы выжили.

Аэропорт Найроби – абсолютная противоположность моему уединению с Аднаном. Бедность Африки видна повсюду. Грустные, изможденные лица, грязное тряпье вместо одежды, скрепленные скотчем коробки вместо чемоданов. Я окончательно вернулась в реальность – меня уже не коробит от слов «тревожные», «удручающие» и «смущающие». Через три часа, проведенные в этом убийственном терминале, сажусь в переполненный вонючий одиннадцатичасовой рейс до Парижа.

Спешу в свою квартиру, чтобы собрать немного вещей и предупредить Мадам о своем отъезде примерно на неделю. Захожу в свое новое агентство и узнаю, что меня забронировали на три недели для журнальной публикации в Милане, Италия, сразу после свадьбы. И мне уже пора в аэропорт Шарля де Голля, и снова одиннадцатичасовой перелет в Лос-Анджелес.

Во время долгого полета размышляю о переменах в моей жизни за последние восемь месяцев. Я наконец-то делаю успехи как модель, но это не имеет для меня того значения, как это представлялось мне раньше. Сначала ненавидела Париж, но теперь его люблю – это мой новый дом. Я вышла из неудачной связи с Джеком и теперь нахожусь в новых, прекрасных отношениях с Аднаном. Потеряла нескольких друзей, с которыми вместе росла, но приобрела много новых. Раньше была слепа к играм вокруг модельного бизнеса, но теперь, может быть, знаю слишком много.

Еще исполнила мечту всей жизни – побывала в Африке. Плавала в новых океанах и морях. Не заботилась о еде – меня кормили слишком обильно. Я была бедна, но жила в богатстве. Носила одежду с блошиного рынка, а также творения парижской высокой моды – Paris Couture – ручной работы.

Моя композитка в агентстве Karin Models

Хэллоуин 1980 года, Дауни, Калифорния

После таможни в международном аэропорту Лос-Анджелеса я успеваю как раз к ужину после репетиции бракосочетания Пенни в «Приятном крестьянине», французском ресторане в Дауни. Это хороший переход, возможность поговорить по-французски с владельцами ресторана в моем родном городе. Так как это происходит 31 октября, после ужина встречаюсь с друзьями на вечеринке с пивом по поводу Хэллоуина, как в старые времена.

Утром присоединяюсь к Пенни и подружкам невесты в комнате новобрачных в церкви. Я считала их консервативными и богатыми девочками; они из Северного Дауни, а не из Южного Дауни, как я. Они нервно хихикают, раздеваясь перед друг перед другом, так, будто большое дело – раздеться до бюстгальтеров, длинных комбинаций, колготок и бабушкиных панталон, а я только что разгуливала топлесс по берегу Индийского океана. Все эти девушки из крепких, любящих семей, которые защищают их от внешнего мира. Я здесь только по одной причине: Пенни.

После церемонии, когда свадебный фотограф делает снимки, сцена становится настолько сюрреалистичной, что мне приходится входить в образ. Молодые парни в арендованных смокингах позируют вместе с нами, облаченными в длинные шифоновые платья с цветочным рисунком, с гипсофилами и розами цвета желтой сливы в волосах – водевиль, да и только. Это полная противоположность моей жизни. Не только жизни с Аднаном, но и всему моему укладу.

На следующей неделе захожу отметиться в агентство Wilhelmina. Не общалась с ними с момента моего краткого визита в августе, и они полагают, что я все еще в Париже. Стив, мой любимый букер, звонит по телефону, поэтому прячусь у него за спиной, пока он не повесит трубку. Закрываю руками его глаза, и он раскручивает стул задом наперед.

– Боже мой, Джилл! Что ты здесь делаешь?

Он вскакивает, чтобы крепко обнять меня.

– Просто зашла в гости. Скоро возвращаюсь в Париж, а затем в Италию.

– Ты должна остаться, мы нуждаемся в тебе здесь. Работы столько, что готов забронировать тебя прямо сейчас.

– Не могу. Я забронирована в Италии на следующей неделе.

Когда слышу свои слова, испытываю удивительный оттенок сомнения в собственных планах.

– Но знаешь, я не совсем уверена в своем нынешнем отношении, – говорю я.

– Что ты имеешь в виду? – спрашивает он.

– Ну не знаю. Это отличная журнальная публикация, но мне надоело получать жалкие крохи. Я бы не прочь заработать немного денег.

– Ну, не хочу соблазнять тебя, но твоя новая ставка здесь составляет двести долларов в час, двенадцать сотен в день, и, конечно же, нижнее белье и купальники по двойному тарифу. Это так, для размышления.

Стив улыбается, а я мысленно произвожу подсчеты.

– Если хочешь быстро заработать, поезжай в Японию. Американские девушки там сейчас котируются, а зарплата безумная – от двадцати пяти до тридцати пяти тысяч в месяц, но ты работаешь по двадцать четыре часа семь дней в неделю. И почти не спишь.

Представляю себе ночные съемки в Токийском небоскребе. Потеряться в чужой стране – это звучит неплохо, а приключение интригует, и если бы у меня было пятьдесят тысяч в банке, то могла бы путешествовать с Аднаном без смущающего вопроса о том, кто оплачивает мои авиабилеты.

– Знаешь что? Давай сделаем это. Хочу поехать в Японию.

– Безусловно. Но пока забронирую тебя здесь. Все захотят нанять тебя, только что приехавшую из Парижа, ты же знаешь.

– Да, пожалуйста, – соглашаюсь я.

Он оказался прав. Меня бронирует журнал Teen, а в New York Apparel News хотят, чтобы я снялась для обложки.

Это всего лишь моя первая неделя дома, но схожу с ума по ночам и хочу ходить в клубы на танцы! Звоню Николь, моей подруге с двенадцати лет.

– Привет, Николь, я только что вернулась из Парижа. Хочешь пойти со мной на танцы?

– Конечно. Может, прямо сейчас? – спрашивает она.

– Да! Я заеду за тобой!

Я еду к ее дому, который находится недалеко от меня, и захожу поболтать с Николь и ее родителями. Ее дом кажется очень уютным. Ее родители старше моих. Отец Николь, седовласый, высокий и худой мужчина с венгерскими корнями, как и моя семья. Ее пышногрудая мама одевается консервативно и всегда либо улыбается и смеется, либо ворчит на Николь.

– Итак, девочки, не задерживайтесь допоздна. И остерегайтесь подозрительных личностей. Ты знаешь, Николь, в ночных клубах болтаются странные мужчины. И не пейте слишком много.

– Да, мама, знаю. Я буду осторожна, – отвечает Николь.

В этих наставлениях чувствуется любовь, а не раздраженное ворчание. Отец Николь говорит:

– Николь, делай так, как говорит твоя мать.

– Папа, мне двадцать один год! Я могу позаботиться о себе.

– Твоя мать права. Вы, девочки, должны быть осторожны, – говорит он.

Это так мило. Можно сказать, что они ее любят. Мы заходим в спальню, чтобы прихватить ее вечернюю сумочку, и я вижу семейные фотографии в рамках, которыми увешан коридор от пола до потолка – детские фотографии, свадебные фотографии ее родителей, школьные портреты, газетные вырезки о футбольных достижениях ее брата, фотография с выпускного вечера ее сестры, выпускные фотографии их всех в квадратных шапках и с дипломами.

Это полная противоположность моему дому с вызывающей неловкость массивной стеной с обнаженными телами в нашем логове. Я так завидую ей. Мне нужна придирчивая, любящая мама, которая с гордостью демонстрирует мои достижения на стене. И испытываю стыд. Чувствую себя грязной, ничтожной по сравнению с Николь, не достаточно хорошей.

Мы встречаемся с ее приятелями по Университету штата Калифорния в ночном клубе «Бобби Макги» в Лонг-Бич. Она знакомит меня с Мэттом, высоким, красивым парнем, наполовину мексиканцем, наполовину ирландцем. Он восхитителен. В нашей группе было человек десять. Мы танцуем до самого закрытия под музыку братьев Рамон, рок-групп B-52s, Clash, Go-Go's и Flock of Seagulls.

Следующую ночь мы с Николь проводим в клубе «Ред онион», где наткнулась на своего бывшего парня Джека. Впервые при встрече я так потрясена, что у меня действительно подгибаются колени. Хочу сдаться ему и нашему влечению, но мой разум кричит «нет»! Каждый раз, когда встречаю его, мое сердце стучит в груди немного слабее, пока в конце концов не отделаюсь от него навсегда. Я убежала от наших отношений, отправившись в Париж, и не оставила себе времени, чтобы погоревать.

Николь скрашивает мою жизнь. На самом деле приятно вернуться в Калифорнию. Куда бы ни пошла, повсюду встречаю старых друзей. Между работой в течение дня и танцами по ночам мгновенно пролетают День благодарения, Рождество и Новый год. Но никто, кроме Николь, не знает подробностей моей личной жизни.

Я пишу Мадам в Париж и сообщаю ей, что задерживаюсь. Меня гложут противоречивые чувства, потому что откладываю работу с итальянским журналом. Правда, они говорят, что могут перебронировать меня после возвращения из Японии. Мне нужны деньги и еще одно приключение. И подписываю контракт с Полом Роузом, моим японским агентом. Я намерена поехать в феврале.

Пишу письма Аднану на адрес его особняка в Париже, сообщая ему о своих планах, и вновь окунаюсь в работу в Голливуде, с нетерпением дожидаясь наступления февраля. Поскольку клиенты агентства Wilhelmina хотят нанять модель «прямо из Парижа», я много работаю.

Плюс к тому, мои старые клиенты в индустрии купальных костюмов нуждаются во мне для подгонок. Держите меня на швейной фабрике, и я – самая счастливая девушка.

Алло? Лос-Анджелес

Зима 1981 года, Лас-Вегас

Поездка в Японию приближается, и это вызывает неожиданное беспокойство. Что-то не так. Мысли об Аднане не выходят из головы. Почему он не связался со мной? Я пишу письма, рассказывая ему обо всем, но он не отвечает. Я привыкла к парням, преследующим меня как одержимые. Не понимаю.

Жизнь на разных континентах не способствует общению, а Япония еще больше разъединит нас. Ненавижу нарушать свое слово, но с тяжелым сердцем отменяю поездку в Японию. Возвращаюсь в Париж и Италию, чтобы быть рядом с Аднаном. Накануне покупки билета на самолет он звонит.

– Джилл, это ты? – спрашивает он своим шутливым голосом Будды.

– Аднан? Где ты? – говорю я, шокированная и слегка рассерженная.

– Я очень близко к тебе, – поддразнивает он.

– Где?

– Я в Лас-Вегасе.

– Нет. Не могу в это поверить!

– Приезжай ко мне. Я пришлю тебе билет на самолет.

Мое сердце скачет. Чувствую огромное облегчение от того, что наша любовь не просто сумасшедшая фантазия в моей голове!

В детстве я проводила по нескольку недель в году в Лас-Вегасе, в гостях у бабушки и дедушки. Думала, что хорошо знаю город, но мне предстоит увидеть другую реальность, потому что есть обычный Вегас и есть Вегас Аднана. Тот, что мне известен, аляповатый туристический город со множеством казино; отвратительно большие буфеты типа шведского стола – «ешь, сколько влезет»; и огромные креветочные коктейли за 99 центов.

Вегас Аднана – это гедонистический натиск гламура и потребления, закрытые рестораны, частные игровые комнаты, пуленепробиваемые лимузины, частные самолеты, кокаин, банкеты с девятью сменой блюд, бриллианты и, конечно же, Paris Couture.

Оставляю свою машину на автостоянке Международного аэропорта Лос-Анджелеса и через сорок пять минут я уже в Лас-Вегасе. Это странный полет, визуально. Вы взлетаете в Лос-Анджелесе, держите курс в океан, летите над ним и совершаете разворот. Затем пролетаете над заполненным смогом, коричневым, плоским городским конгломератом. Пролетаете полосу зеленых деревьев в горах Сан-Бернардино, а затем земля снова становится плоской; бесплодная пустыня с белыми соляными пластами и ясное синее небо.

Бульвар Лас-Вегас-Стрип возникает посреди огромной песочницы, это ее главная жила, теряющаяся в пустыне. Когда я была маленькой, мы ехали на машине пять часов через горячую пустыню, чтобы добраться сюда. Теперь дорога занимает менее часа.

Аднан остановился в частном комплексе отеля Sands, предоставленном ему Говардом Хьюзом, авиационным миллиардером, который владел отелем (сегодня там стоит отель Venetian). Комплекс Аднана находится за главным отелем и представляет собой ряд одноэтажных коттеджей и апартаментов.

Кто-то на стойке регистрации показывает мне мой номер. Первое, что вижу, это коллекция нарядов couture, свисающих с дверей гардеробной и разложенных на кровати. Я бросаю свои сумки, чтобы разглядеть их. Да, здесь бренды Dior, Chanel, Valentino, Givenchy.

Слышу стук в дверь и открываю волосатому мускулистому мужчине с массажным столом под мышкой.

– Я пришел сделать вам массаж, мисс.

– Но я не просила… ой, ладно, заходите.

Раздеваюсь и влезаю на стол. Когда он закончил, чувствую себя желатиновым десертом «Джелл-О». Звонит телефон. «Алло?»

– Джилл, это ты?

– Да, Аднан. Это я!

Я съезжаю с катушек.

– Значит, мы можем увидеться! Это было так давно!

Он тоже кажется счастливым.

– Боже мой, не могу поверить, что ты здесь, в Лас-Вегасе! Где ты сейчас?

– У себя в номере. Я пошлю Кита за тобой.

Тотчас приходит Кит. Мы обнимаемся и целуем друг друга в щеки. Всегда хочу быть ближе к Киту. Он настоящий профессионал и носит костюм даже в жару.

– Джилл, как ты? Давно не видел.

Он улыбается.

– У меня все в порядке. Рада тебя видеть. Как поживаешь? – спрашиваю я.

– Хорошо, хорошо, ты видела платья, которые я выбрал для тебя?

Он жестом указывает в сторону кровати.

– Боже мой, они прекрасны!

Касаюсь пальцами вышивки бисером, бархата и кружева.

– Не многовато ли? Они все для меня?

Он кивает.

– Они понадобятся для всех званых обедов, на которые тебе придется ходить.

– Ну, хорошо, если ты рассматриваешь это с такой точки зрения.

Я поднимаю брови, глядя на него снизу вверх. Кит очень высокий.

– Пойдем, я отведу тебя к АК.

Комплекс в отеле Sands выглядит не столь впечатляюще, как другие дома Аднана. Он явно устарел, в стиле шестидесятых годов, когда Говард Хьюз останавливался здесь. Это похоже на поместье «Грейсленд» Элвиса Пресли. Его частные апартаменты в отеле Sands – единственная часть, которая была обновлена мраморными полами и современной мебелью.

Аднан входит, улыбаясь, в своем обычном белом таубе, раскинув руки.

– Как ты, дорогая?

Мы обнимаемся и целуемся.

– Я в порядке.

Ах… облегчение, которое чувствую в его руках. И мгновенно расслабляюсь.

– Что ты так долго делаешь в Калифорнии?

– Я работаю, ты же знаешь.

– Бизнес никуда не денется. Почему бы тебе не прерваться и не отправиться со мной путешествовать? Мы могли быть вместе все это время. Я думал, ты вернешься в Париж.

Он ведет меня в соседнюю спальню.

– Я так и сделала. Чуть не поехала в Японию, но интуиция подсказала мне, что не стоит этого делать. Может быть, мне не следовало ехать, потому что я должна была увидеться с тобой.

– Рад, что ты прислушалась к своей интуиции, потому что теперь мы снова вместе. – Он обнимает меня.

Он неоднократно высказывал свои взгляды на работу модели. И хотел, чтобы я отказалась от нее и путешествовала вместе с ним.

Мне придется начинать все с нуля. Я слишком боялась ставить свою финансовую безопасность в зависимость от мужчины.

– Ты получал мои письма? – спрашиваю я.

– Да, конечно.

– Но ты ни разу не ответил, – хмурюсь я.

– Я не силен в письмах, зато позвонил тебе.

– Почти три месяца спустя! Ты действительно их читал?

– Ты мне не веришь? – улыбается он, чувствуя вызов.

– Нет. Не верю. Тогда о чем в них говорилось?

Я вызывающе задираю голову.

Он пускается в долгий пересказ, излагая в подробностях все, о чем рассказывала, даже описывая канцелярские принадлежности. Я ошеломлена.

– Я прав, не так ли?

Он смеется. Когда оспариваю несколько фактов, он говорит:

– Хочешь поспорить?

Берет трубку, звонит в Париж и запрашивает копии, которые должны быть отправлены по факсу немедленно.

– Вот увидишь. Моя память никогда меня не подводит.

Спустя несколько минут факсы начинают выплевываться из машины и, к моему ужасу, он читает их вслух. Прослушивание собственных любовных писем мучительно. Он прав насчет каждой детали; улыбается и толкает меня на кровать. Мы занимаемся любовью, потому что не могу устоять перед ним.

Когда я прижимаюсь к его шее, он повторяет:

– Зачем тебе работать? Почему ты не можешь быть рядом и путешествовать со мной? Почему не можешь быть похожей на других девушек и использовать свое свободное время, чтобы брать уроки тенниса или танцев?

– Я не могу представить этого! Мне нужно работать! Мне нравится работать. Я бы с ума сошла от такой жизни. Это не для меня.

C подросткового возраста мне хотелось уйти из дома моих родителей и быть свободной. Как я могла отказаться от своей мечты о свободе и независимости? И как буду проводить дни? В безделье на яхте? В дремоте в гостиничном номере? Играя в теннис? Во мне слишком много энергии. Отдохнуть и побаловать себя в отпуске – это одно, но даже представить не могу, как жить в состоянии вечных каникул в двадцать один год.

– Хорошо, тогда почему бы тебе не пойти вздремнуть, чтобы встретиться со мной сегодня перед ужином в восемь?

Возвращаюсь в свой номер и нахожу в ванной комнате пену для ванны с марокканской мятой, свечи с ароматом ванили и любимое мыло Аднана African Black Mango (африканское черное манго). На полке тюбик крема Queen Bee, который он любит, из пчелиного воска и меда. Я вернулась в атмосферу сказочной роскоши.

Зажигаю свечи вокруг мраморной ванны, выливаю сладкую мятную жидкость под теплую струю воды и расслабляюсь в личном раю. Теплая и полностью расслабленная, забираюсь в постель и заказываю звонок-напоминание. После сна делаю макияж и натягиваю чулки и туфли. Для сегодняшнего вечера выбираю черное бархатное платье с кружевом от Dior и снимаю его с вешалки. Оно весит, наверное, пять фунтов. Надеваю его через ноги, застегиваю молнию на спине снизу доверху и переворачиваю, как положено. Оно сидит идеально. Смотрюсь в зеркало в полный рост. Это платье такое красивое – не могу поверить, что оно на мне.

Я встречаю Доминика, Инес и Боба Шахина в салоне АК вместе с несколькими другими новыми людьми. Очень рада снова увидеть Доминика и Инес. Сильно скучала по ним после недель совместного отдыха в Испании и Африке. Доминик представляет меня присутствующим, и мы пьем за здоровье Аднана, когда он входит.

Нас везут в лимузинах к заднему входу гостинично-развлекательного комплекса MGM Grand и проводят в закрытый ресторан. И снова длинный стол светится свечами и сверкает хрусталем. Будучи джентльменом, Аднан усаживает меня на стул и идет к своему месту, чтобы сесть напротив меня, через одно место справа.

Спустя несколько мгновений входит женщина, похожая на молодую королеву. Ее проводят к стулу рядом с моим, прямо напротив Аднана. Ее платье длиной в пол сшито из пурпурного бархата и красного шелка, что делает ее похожей на ожившую диснеевскую принцессу. Длинные черные волосы локонами спадают ей на плечи. Ее голубые глаза сильно подведены по контуру, на губах – красная помада. На вид ей лет тридцать пять. В мой двадцать один год чувствую себя ребенком рядом с ней. (На самом деле ей всего двадцать восемь.)

Аднан представляет нас. «Джилл, это Ламия. Ламия, познакомься с Джил». Мы пожимаем друг другу руки, а потом она любезно игнорирует меня и заставляет изрядно нервничать. Хочу пообщаться с ней, как девушка с девушкой, но она не заинтересована в сближении. Ей известно, зачем я здесь.

И вот я здесь, ощущаю себя частью большой счастливой семьи. Ламия – единственная законная жена Аднана после развода с Сорайей. Инес рассказывала мне о ней, пока мы нхаодились в Испании, и говорила, что ее зовут Лаура. Она итальянка и знает Аднана с семнадцати лет. Инес показала ее старые фотографии во время игры в теннис, в том доме, когда мы находились в Испании. Если у них были отношения с ее семнадцатилетия, то, возможно, именно Аднан стал инициатором развода.

Мне трудно перестать смотреть на нее. Ее массивное кольцо с бриллиантом-солитером изумрудной огранки покрывает всю площадь между суставом ее пальца и рукой. Пытаюсь сосредоточиться на том, чтобы не нарушить правила хорошего тона за столом и не глазеть на ее королевское платье, кольцо и макияж. Она даже пахнет приятно.

После ужина мы с Аднаном в течение нескольких дней укрываемся от людей в его спальне. Его повара периодически приносят еду и шампанское в прелестную, спокойную комнату, где мы занимаемся любовью, смеемся, разговариваем, читаем и спим. Мы вместе прикладываемся к кокаину, и я снова пребываю с ним в раю.

Доминик и Инес приглашают меня поужинать. «И Аднана тоже?» – спрашиваю я. «Нет, только мы втроем. Заедем за тобой в восемь». Они пригласили меня в этот мир, и я доверяю им на сто процентов. Доминик приходит в костюме, а Инес одета в гофрированную белую тафту и вся увешана золотом и бриллиантами. На мне юбка и блуза от Dior и Ungaro, которые Аднан дал мне в Париже, когда у меня сломалась молния.

Когда мы садимся ужинать в ресторане гостинично-развлекательного комплекса Caesars Palace, Доминик начинает разговор:

– Джилл, ты прекрасная, умная девушка, но мы здесь не поэтому. Мы здесь для того, чтобы преподать тебе официальный европейский столовый этикет.

Меня пронизывают позор и унижение. Что я делала неправильно?

Инес добавляет:

– Поблагодаришь нас позднее, дорогая.

Затем серьезным тоном произносит:

– Ты будешь присутствовать на важных деловых ужинах с политиками и принцами со всего мира, и я не уверена, что ты знаешь, как надо правильно держать вилку и нож.

Она разворачивает салфетку на коленях.

– Смотри, Джилл, ты ешь, как американка. Мы научим тебя есть по-европейски.

Вспоминаю свое замешательство по поводу столового серебра во время первого ужина на яхте Аднана. Какая вилка для какого блюда?

Инес продолжает:

– Прежде всего, когда сидишь на стуле, спина должна быть абсолютно прямой. Никогда не прислоняйся к спинке стула и ни в коем случае не клади локти на стол.

Никогда не слышала, что нельзя опираться на спинку стула.

В разговор вступает Доминик:

– Инес и я заметили, что ты сутулилась прошлой ночью, а иногда опиралась локтями на стол.

Мое сердце падает в желудок. Я киваю, девушка – «синий воротничок» из Дауни.

Инес продолжает:

– Когда джентльмен отодвигает стул, ты садишься и немного приподнимаешься, чтобы он мог придвинуть стул к столу. Затем нужно развернуть свою салфетку и положить ее себе на колени. Обрати внимание, что твои бокалы находятся справа. Сначала подают шампанское, а затем – белое вино с первым блюдом, красное – со вторым. Всегда будут наливать и негазированную воду, и воду с газом.

Думаю про себя: «Так вот как это работает».

– Начинать нужно с вилки и ножа, которые лежат с внешней стороны и далее двигаться в направлении тарелки. Вилку держат в левой руке, перевернув зубцами вниз и придерживая указательным пальцем сверху.

– Но я правша, – возражаю я.

– В правой руке ты держишь нож.

Она показывает мне, как нужно держать приборы.

– Отрезаешь крохотный кусочек и нанизываешь его на вилку, помогая ножом. Клади нож на край тарелки. Положи кусочек в рот и держи вилку зубцами вниз.

Эта часть сложна, и мне нужно время, чтобы освоиться.

По мере того как нам подают блюда, они продолжают демонстрировать, как правильно использовать вилку для салата, вилку и нож для рыбы, десертную вилку и ложки, а также ложку для кофе. Я не разговариваю. Сижу прямо, киваю и пытаюсь запомнить эти правила. Зная, что они смотрят на меня и мои манеры, вспоминаю свои скромные начинания в Дауни, где у нас не было ни рыбной вилки, ни рыбного ножа. По-прежнему не знаю, чем зарабатывает на жизнь Доминик, но, видимо, я вхожу в круг его забот.

Много лет до меня не доходило, что находилась в современном гареме. Мне понадобились годы, чтобы осознать это. Я уже натерпелась стыда от всех, кому рассказывала про Аднана. Мои друзья были обеспокоены тем, что он на двадцать четыре года старше меня. Всякий раз, когда пыталась объяснить ситуацию друзьям, они говорили:

– Итак, ты была в гареме?

– Нет! Это не гарем, – отвечала я. – Вы думаете, это похоже на кино с кучей девушек, лежащих на бархатных подушках и одетых в костюмы для танца живота?

Признание того, что я оказалась в гареме, добавило бы еще один, более постыдный след скандала и унижения, и я не могла быть честной даже с собой в этих вопросах.

Я всегда без оглядки шла вразрез с общепринятыми нормами, поэтому старалась сосредоточиться на нашей любви и отношениях, а не на том, что это гарем с несколькими женами. Всегда защищала соглашение с Аднаном, потому что он был честен со мной в этом отношении с самого начала.

Тем не менее во всех гаремах от сотворения мира между женщинами происходит жесткая конкуренция. Этот гарем не был исключением. Я страдала от обиды и ревности, и все мы, женщины, следили друг за другом, но до тех пор, пока была его фавориткой, в моем мире царил порядок.

Никогда не забуду случая, когда Аднан вошел в мой номер посреди ночи, поставил коробку на прикроватную тумбочку и поцеловал меня в голову. Просыпаюсь и поворачиваюсь к нему. Увидев меня, он шепчет: «О, я ошибся номером. Извини, продолжай спать. Держи подарок», – и выходит. Прежде чем успеваю ответить, его след простыл. Тогда это меня сильно поразило. Мое сердце падает в желудок. Он перепутал меня с другой девушкой. Включаю свет и беру коробку.

Нет никакой радости в том, чтобы открывать подарок, не предназначенный тебе. Внутри тонкий футляр из серой замши, а в нем ожерелье из золота весом восемнадцать карат, изогнутое по форме женской шеи, как сокровище из гробницы Тутанхамона. Воображаю, как они вдвоем занимаются любовью, и мое сердце терзается болью. Закрадывается сомнение, смогу ли я в конце концов справиться с этим.

День или два спустя Аднан берет меня на свидание наедине в японский ресторан комплекса Caesars Palace. Возможно, он хотел проверить, не сержусь ли я. Водитель его лимузина доставляет нас на место, а его телохранитель следует за нами в ресторан. Думаю, он зарезервировал весь зал, потому что ресторан пуст. Помещение стилизовано в духе тропических джунглей с пальмами, водопадом и даже рекой и мостом.

После того как мы делаем заказ, он извиняется, говоря, что оставил кое-что в машине. Когда возвращается, у него вокруг носа виден белый порошок. Если он устал, размышляю я, нам в первую очередь не следовало выезжать на люди. Как только кокс начинает действовать, он снова становится оживленным и привлекательным.

Заметив мурашки на моих голых плечах от холодного дуновения кондиционера, он говорит: «Давай пойдем со мной!»

Следую за ним в соседние магазины, и он приводит меня в магазин меха. «Выбери что-нибудь», – предлагает он. Меха такие красивые и мягкие. Я не задумываюсь о жестокости к животным и выбираю манто из белой лисы длиной до бедра. Подкладка – белый шелковый атлас, и все это мягкое и теплое. Мы не возвращаемся к нашей еде; вместо этого идем играть в азартные игры.

Аднан игрок, и мы всегда посещаем частные игровые залы, где он может играть на большие деньги. (Он известен как «кит», один из крупнейших игроков в мире.) Мы сидим за столом, играя на стопки фишек по 10 000 долларов. Оба азартны, поэтому стараемся побить не только крупье, но и друг друга. Он позволяет и мне играть фишками по 10 000 долларов. Аднан, должно быть, потерял 300 000 долларов за один присест, но нисколько не обеспокоен проигрышем. Потом возвращаемся в его апартаменты. В постели ему на время удается отвлечь меня от мысли, что он принял меня за другую женщину.

Мне нужно вернуться в Лос-Анджелес, где меня ждет работа, но обещаю Аднану, что вернусь, как только смогу. Доминик заказывает мне билет, и меня переносят обратно в реальный мир. Прилетаю коммерческим рейсом в Международный аэропорт Лос-Анджелеса и добираюсь челночным автобусом до парковки Long Term Parking Lot C и моего светло-зеленого «форда фэрлейн-500» 1970 года. Проезжая по скоростной автомагистрали 405 с закрытыми окнами, врубаю на стереосистеме группу Queen, сбрасывая все наслоения жизни с Аднаном в Вегасе. Когда сворачиваю на подъездную дорожку родителей, мои волосы разлетаются в тысячу разных направлений, и все следы Вегаса спрятаны.

Аднан и я в Найроби, Кения, 1980 год

Лас-Вегас, штат Невада

Полет в пустыню – моя новая еженедельная рутина. Такси, украшенные манекенщицами, снуют в районе Международного аэропорта Маккаррена в Вегасе. Афиши над входами гостинично-развлекательных комплексов Caesars Palace, MGM и Hilton жирным шрифтом возвещают – Шер, Том Джонс, Либерас и Уэйн Ньютон.

Иногда заезжаю навестить своих бабушку и дедушку прямо из аэропорта. Они живут в пригороде, в трех милях от бульвара Лас-Вегас-Стрип. Водитель лимузина всегда говорит:

– Надеюсь, вы знаете, куда едете?

Когда мы подкатываем к забору из сетки рабицы, который окружает их крошечный пастельно-розовый дом, он переспрашивает:

– Уверены, что она здесь живет? Мне подождать или вы позвоните, когда освободитесь?

Прошу его уехать, потому что соседи уже глазеют на лимузин. Он всегда удивляется, когда даю ему чаевые, и говорит:

– Знаете, все эти богатенькие игроки. Они не дают на чай. Прикидываются богачами, но не дают чаевых.

У меня приятные воспоминания о доме бабушки и дедушки. В детстве мы с сестрой каждое лето жили с Бабулей и Дедулей по нескольку недель. Комнаты в доме Бабули окрашены в пастельные тона, от мятно-зеленого до розового, небесно-голубого и желтого.

Объятия и поцелуи Бабули были единственным проявлением привязанности во времена моего детства. Она всегда подтыкала мне одеяло в постели, говоря: «Спокойной ночи, дорогая, Боже, храни ее». Это было так приятно.

Моя сестра, Бабуля, и я, бывало, пекли пироги, ели бутерброды из мягкого хлеба Wonder Bread с колбасой и майонезом и играли в карты на кухонном столе до поздней ночи. Постоянное хихиканье Бабули как сахарная глазурь на торте. Дедуля рано ложился спать, и мы втроем смеялись над его громким потешным храпом. Бабуля нередко брала меня с собой в супермаркет напротив автомобильного рынка Флетчера Джонса, где я смотрела, как старые дамы играют в игровые автоматы, расположенные вдоль витрин у стоек.

Пожилые женщины сидят, принаряженные в свои ансамбли из полиэстера и в париках, прикуривая одну сигарету от другой. Они тянут черный шарик на ручках игрового автомата, удерживая на коленях красно-белые картонные ведерки с монетками.

После сумерек, когда на улице спадает жара, рискуем выйти наружу, подальше от кондиционера. Жужжат цикады, кругом носятся летучие мыши. В темноте мы лежим на подъездной дорожке, часами наблюдая за звездами. В пустыне так темно, что звезды освещают ночное небо. Моя сестра всегда замечала падающие звезды.

В эти дни дом Бабули притих. Дедуля перенес инсульт, и теперь он в инвалидном кресле. Бабуля никогда не жалуется на то, что приходится ухаживать за ним. После инсульта Дедуля не может контролировать свои эмоции, и стоит ему увидеть меня, он начинает плакать. Приготовление еды, игра в карты и прогулки по торговому центру с Дедулей в коляске – таковы наши простые удовольствия. Их дом – это мое святилище посреди прекрасной невадской пустыни.

Кровать Аднана – единственное место, где мы оба можем укрыться от тягот мира. У него есть две спальни в отеле Sands, и мы проводим большую часть времени в самой тихой и приватной. Она довольно старомодная и аляповатая, потому что здесь не было реконструкции со времен Говарда Хьюза, реликт шестидесятых годов, включая зеркало в золотой раме на потолке над кроватью. Единственная отличительная черта – неизменный запах ванильных свечей.

Мы лежим в постели, пьем шампанское, разговариваем и смеемся, а прислуга входит на цыпочках с серебряными блюдами, наполненными морепродуктами и фруктами. День перетекает в ночь, в то время как мы предаемся друг другу.

Кокаин, белый порошок, которого когда-то боялась, теперь стал опорой, усиливающей нашу эмоциональную и интеллектуальную связь. Аднан насыпает кучку кокса на мою грудь и вдыхает его из блестящей серебряной трубки.

– Итак, Джилл, расскажи мне еще раз о своей лесбийской возлюбленной.

– Я же говорила, что у меня никогда не было возлюбленной – лесбиянки!

Я смеюсь. Он смазывает мою вагину кокаином и слизывает его.

– Ладно, расскажи мне еще раз о том, как ты потеряла свою девственность.

– Ты действительно хочешь поговорить об этом сейчас? Ты сумасшедший!

Он расхохотался.

– Нет, я действительно не хочу об этом слышать. Ты права.

– А как насчет тебя и Ламии?

Мое влагалище пересохло.

– Это я должна ревновать.

– Ламия? Она такая…

Он рисует кончиками пальцев квадрат на простыне.

– С тобой веселее.

– Спасибо.

Я погружаю клубнику в горячую помадку и угощаю его. Он кормит меня омаром и креветками и вновь спрашивает, сколько у меня было любовников и сколько лет мне было, когда потеряла свою девственность. Снова повторяю ему, что моим единственным любовником был Джек и мне было восемнадцать, когда это началось. И все еще не упоминаю Жеральда.

Он любит загадывать загадки, обманывать меня и делать ставки в таком духе:

– А знаешь, сколько пирамид в Египте? Если угадаешь, дам тебе пять тысяч долларов. Но если я прав, ты заплатишь мне пять тысяч.

– Я не могу позволить себе так много потерять! – останавливаю его я.

– Хорошо, двести долларов.

Сделка заключена. Его мозг горит. У него сумасшедшее количество умственной энергии. Иногда, заводя разговор, я забываю, насколько он силен, пока он не вставит шпильку смущающим, иногда саркастичным, с хитрецой, комментарием. Но мне нравится наше взаимное подтрунивание.

Мы обсуждаем все – от мировой истории и археологии до здоровья, моды и религии. У кровати всегда лежат книги, и мы читаем вслух поэзию и Шекспира. Чувствую себя с ним в безопасности, настолько, что когда мы врозь, то представляю его лицо, чтобы успокоиться. Он, должно быть, тоже чувствует себя со мной в безопасности, потому что позволяет себе терять при мне самообладание, иногда плача у меня на коленях.

Будь у меня склонность к манипуляции, я могла бы смотреть на это так, как следует мыслить женщине: Он поклоняется мне в постели, богат и могуществен. Так насколько могущественной это делает меня? Если смогу контролировать его в постели, значит, обладаю огромной силой.

Оглядываясь назад, строю догадки… Он, должно быть, думал, что я странная девушка. Вероятно, из всех, кого он знал, я единственный человек, который не гнался за его деньгами. Тем не менее он всегда повторял мне: «Оставайся со мной – и станешь самой богатой девушкой в мире».

Его валюта любви, Париж, 1980 год

– Джилл, мне нужно объяснить тебе порядок рассаживания на наших ужинах. Для этого существует определенная схема. Жена, которая дольше всех живет со мной, всегда сидит напротив меня.

Мы лежим в постели в джазовых апартаментах Говарда Хьюза.

– Ты имеешь в виду, на другом конце стола? – спрашиваю я. – Разве ты не хочешь сидеть рядом с ней?

До него не доходит мой вопрос.

– Да, прямо напротив, либо по длине, либо посередине, – говорит он, рассуждая логически.

– Ну, мне нравится сидеть рядом с тобой.

Почему самый близкий человек эмоционально должен быть самым дальним? Вспоминаю Сабину в Кении, всегда сидевшую на противоположной от него стороне длинного стола. Я не знала, что они состояли в браке, но начала сопоставлять факты.

– Значит, в Кении Сабина была твоей женой номер один?

– Да, потому что Ламии там не было. Ламия – моя единственная законная жена и имеет старшинство. Любая присутствующая жена, имеющая старшинство, всегда будет сидеть напротив меня.

– Итак, Сабина – твоя «жена для удовольствия»?

Я хочу полной ясности.

– Да, это так.

На мой взгляд, все мужчины ведут себя плохо – по крайней мере, Аднан честно предупредил заранее. Может быть, это идеальное решение? Если я не рассчитываю на моногамию, то нет повода для разочарования.

– Ты встречалась с Камиллой? – спрашивает он.

– Я видела ее пару раз с Инес в Caesars Palace.

Вспоминаю ее облик в красных кожаных штанах, на шпильках, в шубе из рыжей лисы, с длинной волнистой гривой золотисто-каштановых ниспадающих волос.

– Расскажу тебе одну историю. Она жила в квартире, которую я купил ей на острове Сен-Луи в Париже.

– Это, должно быть, было здорово, – говорю я.

– Да, но у меня было ощущение, что она лжет мне.

– В чем?

– О человеке, с которым встречалась. Она упорно повторяла, что они просто друзья. И знаешь, что я сделал?

– Что? – спрашиваю я.

– Я прослушивал ее квартиру и записал, как она занималась с ним сексом, – что было бы нормально, если бы она не солгала об этом. Я объяснился с ней, и она снова врала. Поэтому я достал магнитофон и нажал кнопку «Воспроизведение».

– Боже мой.

– Терпеть не могу лжи.

Неисчерпаемы темы, которые мы обсуждаем. Однажды он выпаливает:

– Я только что заказал пять «аваксов» для Саудовской Аравии. (Конгресс США только что принял законопроект, разрешающий США продавать АВАКС Саудовской Аравии.)

– Что ты сказал? – переспрашиваю я.

– АВАКС. Это означает «Бортовая система раннего обнаружения и наведения». Они похожи на разведывательные самолеты – средство противовоздушной обороны, – объясняет он. – Новейшая технология с вращающимся радарным куполом сверху.

– О, так ты покупаешь военную технику? – спрашиваю я.

– Я продаю ее, – говорит он и садится, прислоняясь ко мне, очень взволнованный этой темой. – Если хочешь заработать много денег, Джилл, займись продажами. Нет никаких ограничений в том, что ты можешь заработать на комиссионных.

У меня богатая фантазия, но никогда бы не подумала, что он имел в виду комиссию по сделке стоимостью 8,5 миллиарда долларов.

– Разве продажа военной техники не способствует войне? – спрашиваю я.

– Все страны имеют право защищать себя, – отвечает он, что звучит логично.

– Наверное, ты прав.

Снова возвращаюсь к чтению Шекспира.

– Хочешь знать, как я получаю преимущество в своих сделках? – спрашивает он.

– Да, конечно.

Он еще более оживляется.

– Я использую их эго. За бизнесменами заезжает лимузин и отвозит их в аэропорт, где они садятся на мой DC-8. На самолете есть девочки, шампанское и кокаин. Девочки работают на меня, кокс раздувает их эго, и к моменту встречи со мной они чувствуют себя настолько уверенными в себе, что ими легко играть.

Он говорит мне, что у него есть девочки, которые излагают ему любые соображения перед встречами. Эту стратегию он использует также и на своей яхте.

– В начале нашей встречи, когда они садятся, я кладу позади них дополнительные подушки как радушный хозяин, но на самом деле нарушаю их равновесие и заставляю испытывать дискомфорт. Это все игра ради того, чтобы получить преимущество над противником.

– Ого, и это работает? – говорю я, пораженная, мысленно представляя эти сцены.

– Конечно. Мужчины всегда разговорчивы после секса.

Аднан любит поговорить после секса, но я не пытаюсь украсть его секреты.

Я серьезно отношусь к отношениям с АК, но думаю, что Ламия, вероятно, видит во мне еще одну очередную девушку. Сталкиваюсь с ней в отеле Sands и пытаюсь завязать разговор, но она не заинтересована в том, чтобы быть моим другом. Это неловко.

Он предпочитает заниматься сексом со мной, но она знает его дольше. И выглядит как Присцилла Пресли в шестидесятые годы, когда та вышла замуж за Элвиса Пресли: пышные черные начесы, белые брюки, блузки с ярким рисунком и вся увешана бриллиантами. Когда спрашиваю, могу ли я рассмотреть ее серьги, она сгибает ухоженный пальчик позади одной из них. Сверкающий кластер длиной два дюйма в форме листа инкрустирован огромными бриллиантами. Начинаю понимать, что эти экстравагантные дары являются отражением его любви, а также физическим доказательством его приверженности.

Крупные драгоценности – похоже, мне всегда будет неловко примириться с ними в качестве валюты его любви. Тем не менее совсем скоро стану жаждать их.

Когда мы снова оказываемся в постели, он говорит:

– Хочу поделиться с тобой. У нас с Ламией есть маленький сын. В моей культуре нет обычая отмечать «минусовый день рождения» (baby shower)[6], когда будущая мать не чувствует себя комфортно. Мы празднуем, когда ребенку исполняется один год. Нашему сыну, Али, исполнился год, и я хотел бы, чтобы в субботу ты пришла на его праздник. Придешь?

– Конечно, с удовольствием.

Делаю вид, что счастлива, но чувствую смущение. Понятия не имела, что у них есть ребенок. Может, они старались попасть в эту десятилетнюю отметку? Интересно, захочу ли я тоже иметь от него ребенка через десять лет?

– Ты все еще занимаешься с ней любовью? – спрашиваю я.

– Уже нет. Мне нравится заниматься любовью с тобой.

Чувствую себя польщенной, но сбитой с толку. Инес заставила Ламию говорить, будто она его дочь. Возможно, теперь они члены семьи, связанные платоническими отношениями. Он сказал, что его сперма заморожена в банке, поэтому она, должно быть, была искусственно оплодотворена. Какова бы ни была правда, мне нет дела до его спермы. Мне лишь нужно знать, что я владею его сердцем.

Отправляюсь в торговый центр, чтобы найти подарок для ребенка. Что купить малышу, у которого есть буквально все? И как мне следует одеться? Останавливаю выбор на плюшевом зверюшке и синем атласном одеяле для малыша Али и консервативном лавандовом платье с цветочным узором для себя.

Праздник в честь новорожденного, достойный принца, проводится в частных апартаментах. Цветы, воздушные шары, изысканные бутерброды и десерты, а также шампанское – все это лежит на длинных столиках. Здесь присутствуют мужчины и женщины, в отличие от чисто девичьих «минусовых дней рождения», на которых побывала. Я единственная «жена для удовольствия», приглашенная на праздник. Входит Ламия с гламурным видом (она напоминает Джоан Коллинз в «Династии»), в обтягивающем темно-лазурном бархатном платье, подходящих по цвету лодочках и нешуточных «драгоценностях для королевы» с синими сапфирами и бриллиантами, такими же, какие видела в каталогах в особняке Аднана в Париже.

Аднан приходит с маленьким Али. У него большие карие глаза и длинные ресницы, как у отца. Насколько я помню, его наряд также сшит из голубого бархата, гармонирующего с маминым туалетом. Аднан и Али играют вместе на полу, а Набила, его почти девятнадцатилетняя дочь, замечает меня и говорит:

– Ненавижу девушек моего отца. Он проводит с тобой слишком много времени. Я пыталась тебя возненавидеть, но почему-то на тебя это не распространяется.

– Рада, что трудно меня ненавидеть.

Сочувствую ей. И как он мог бы проводить с ней достаточно времени? Она кажется такой сердитой. Кто смог бы ее обвинить? У нас разница в возрасте всего лишь три года, но, будучи любовницей ее отца, чувствую себя гораздо старше. В этот момент я извиняюсь и отправляюсь спросить повара, как он создает все эти деликатесы.

Это странные семейные отношения. Чувствую себя бесконечно комфортнее наедине с Аднаном в его постели, где нет никакого неравенства.

После детского праздника больше не вижу Ламию, поэтому на всех деловых ужинах теперь я занимаю позицию силы напротив Аднана.

На одном ужине за столом собралось множество иностранных глав государств, некоторые – в арабских одеждах и платках, другие – в европейских костюмах. Для Аднана важно, чтобы я участвовала и развлекала его гостей. Эти разговоры – одни из самых стимулирующих, которые у меня когда-либо были.

Рядом с Аднаном сидит невероятно красивая девушка, которая напоминает мне Грейс Келли. Никогда не видела ее раньше.

– Это Милла. Она учится на врача в Финляндии, – гордо заявляет Аднан.

Как бы он меня представил? Это Джилл, модель из Лос-Анджелеса? Не подозревала, что он встречается со студентками колледжа. Я свергнута со своего престола и ревную.

После шампанского и многих перемен блюд мы все поднимаемся, чтобы поцеловаться в щеки и пожелать спокойной ночи. Аднан и я уезжаем в его серебряном пуленепробиваемом лимузине и возвращаемся в отель Sands.

Меня радует успокаивающий вид и запах ванили от свечей, мерцающих рядом с его кроватью. Он расстегивает мое платье и помогает мне выбраться из него. Я развязываю его галстук и расстегиваю рубашку. Мы стоим между его кроватью и гардеробной босыми ногами на холодном мраморном полу. Он в дюйме от моего лица, его оливковая кожа светится. Несомненно, он видит мою растерянность.

Он берет мое лицо в руки, смотрит мне в глаза и говорит:

– Я размышлял. Знаю, ты чувствуешь, что тебе нужно работать. Но если это так, тебе нужно получить образование. Тебе нужна серьезная карьера, Джилл, а не работа модели.

Стою молча, по моему лицу текут слезы.

– Ты знаешь, что я поддерживаю студентов колледжей по всему миру. Открыл школу в Кении. Каждому нужно образование, чтобы следовать своей страсти.

Я киваю.

– Ты прав. Мне трудно принимать подарки от тебя. Но на это я соглашусь.

Я опустошена и серьезна. Нахожусь на пороге огромных перемен и не могу перестать плакать.

Аднан только что передал мне ключ к моему будущему, и я это знаю. Выйдя на мировой уровень в работе модели, вместо того чтобы ходить в колледж, как большинство моих друзей, понимаю, насколько важно образование.

Теперь, более чем когда-либо, понимаю, что образование имеет решающее значение. Несомненно, он прав.

Он ведет меня к кровати и вытирает мне лицо руками.

– Дай мне знать, что ты решишь, и выясни, сколько это будет стоить. Я заплачу за все, что тебе нужно.

С ним эмоции обуревают меня по каждому поводу. Мы занимаемся любовью, а я продолжаю плакать. Пожелав ему спокойной ночи, прохожу по тусклому коридору в свою комнату, сажусь за стол в кресло, подвернув ноги, включаю лампу на минимум яркости. Уже четыре часа утра, но волнение не дает мне уснуть.

Засидевшись в тихом полумраке, вспоминаю событие, произошедшее несколько лет назад. В старшей школе я говорила с родителями о поступлении в Институт моды и мерчандайзинга (FIDM) в Лос-Анджелесе. Я была убеждена, что хочу там учиться, но плата за обучение составляла 1250 долларов в год, в пять раз больше, чем в колледже. Мои родители сказали, что после получения степени бакалавра искусств смогу поступить в государственную школу. Но это означало еще четыре года колледжа, прежде чем смогу поступить в FIDM. Нетерпение и решительность заставили меня искать более быстрый способ, и им оказалась работа модели. Однако я настолько увлеклась этим делом, что забыла свою первоначальную цель – отправиться в FIDM.

И произношу вслух:

– Хочу пойти в школу дизайна одежды!

Беру трубку, бронирую билет на рейс и сажусь на первый самолет из Вегаса.

Парижское высотное здание, 1980 год

Март 1981 года, Лас-Вегас, Лос-Анджелес

Я уставилась в иллюминатор самолета на пастельную пустыню, находясь в нервном возбуждении и перебирая в уме возможности. В Париже есть школа моды, но если поступлю туда, то никогда не вернусь в США и мне будет не хватать моих друзей.

В Нью-Йорке есть FIT, Технологический институт моды, но я опасалась, что у меня возникнет соблазн вернуться к работе модели, потому что она подобна наркотику и может вызывать привыкание. Без шуток. Взлеты высоки, падения глубоки. Итак, я возвращаюсь к первоначальной причине, по которой в первую очередь начала работать моделью: учиться в FIDM.

Когда я побывала в FIDM во время учебы в старшей школе, институт располагался в здании обшарпанного торгового центра. Теперь он занимает несколько этажей высотного здания в центре города. Женщина в приемной комиссии говорит мне, что плата за обучение составляет 4 500 долларов в год (это дорого по меркам 1981 года, но не для Аднана). Консультант сообщает, что школа ежегодно проводит для выпускников большой показ моделей одежды, на который приходят специалисты отрасли. Некоторые студенты устраиваются на работу прямо со студенческой скамьи.

Возвращаюсь в Вегас, чтобы рассказать новости Аднану. Он работает в постели, когда я влетаю в комнату.

– Я нашла школу, куда хочу пойти! FIDM. Это Институт дизайна и мерчандайзинга моды, там учат дизайну, рисунку и технологии кроя. Это прекрасно!

Надеюсь, что он разделит мой энтузиазм.

Аднан откладывает свои бумаги.

– Иди сюда, дорогая.

Он приподнимает простыни. Я сбрасываю сапоги и запрыгиваю.

– Это хорошая новость. А когда ты закончишь учебу, я смогу открыть для тебя модный дом в Париже, если захочешь. Вспомни, я помог Кензо[7].

– Я подсчитала: мне понадобится около десяти тысяч долларов на двухлетнюю программу гуманитарного колледжа, включая расходы на книги и жизнь.

Аднан подходит к сейфу у изножья кровати и вытаскивает две большие пачки купюр, обернутые бумажными лентами.

– Вот двадцать тысяч долларов. Этого тебе должно хватить на некоторое время. Никакой работы, пока учишься в школе, хорошо? Тебе нужно сосредоточиться на учебе. Еще тебе потребуется автомобиль. Могу ли я купить тебе дом недалеко от школы?

– Нет, нет, и так уже слишком много.

Он возвращается в постель.

– Тебе понадобятся деньги на то, что покупают девушки, например помаду, – хихикает он.

Я прильнула к его шее, положив голову ему на плечо, и погладила его волосатую грудь в разрезе тауба.

– Не могу поверить, что ты делаешь это для меня.

Слезы катятся по моему лицу и капают на него.

Позже, когда возвращаюсь в свою комнату, я смотрю на деньги: две большие пачки хрустящих стодолларовых купюр, каждая из которых обернута узкой бумажной лентой. Пересчитываю купюры – сто банкнот в каждой пачке общей стоимостью 20 000 долларов. Никогда в своей жизни не видела таких денег. В воскресенье вечером, собираясь в аэропорт, засовываю пачки наличных в голенища моих черно-красных ковбойских сапог. У службы безопасности аэропорта обязательно возникнут вопросы, если они найдут их в моей сумочке.

Я так рада получить образование, что немного схожу с ума и записываюсь, помимо FIDM, на занятия французским языком в «Альянс Франсез» и южнокорейским боевым искусством хварандо. Также продолжаю работать моделью вопреки совету Аднана. На съемках в студии Джима Бритта в Голливуде спрашиваю, не знает ли кто-нибудь о квартире, которую можно снять недалеко от школы. Рекламный агент Клэр говорит, что под ее жильем этажом ниже сдается квартира, в Глендейле, всего в нескольких минутах от центра города. Я переезжаю со своей кроватью, ящиком для транспортировки, который использую в качестве кофейного столика, и двумя шезлонгами. Так совпало, что отец Клэр работает на брата Аднана, Эссама Хашогги.

Занятия начинаются в марте. Я въезжаю на стоянку на пересечении Фигероа-стрит и 9-й улицы и иду к школе. Повсюду лежат сонные бездомные. Когда пытаюсь вручить двадцатку сидящему на скамейке мужчине с дредами, он прыгает на меня, рыча и потрясая над моей головой коробкой из-под сухого завтрака «Чириоуз». Этот район станет моим на два года. К счастью, я встречаюсь с Бенни Вашингтоном.

Бенни работает швейцаром. Каждое утро он стоит перед отелем Los Angeles Hilton, на пересечении 8-й улицы и Фигероа-стрит, напротив FIDM. Он статный чернокожий человек, около пятидесяти лет, который излучает покой и радость. Хочу быть такой же. Каждое утро мы стоим перед отелем и беседуем: Бенни в коричневой униформе отеля, а я в какой-то одежде дурацкого студенческого стиля.

Бенни подает пример в том, что не надо бояться или остерегаться людей, живущих на улицах. Каждое утро, когда ему вручают чаевые, он незаметно раздает их бездомным, бредущим мимо. Они рассчитывают на него. Бенни полон веры, сострадания и оптимизма. Он знает Библию, но никогда не давит этим на меня. И считает, что не все люди получают равные возможности в жизни, а некоторые переживают столь великие трагедии, что вся их жизнь идет под откос. Когда к этим испытаниям добавляются психические расстройства и наркомания, бездомность, вероятно, уже невозможно преодолеть.

На разнообразие в FIDM влияет и модный бизнес, и сам город. Студенты со всего мира – толстые и тонкие, геи и «натуралы», в основном молодые, но есть и пожилые – собираются вместе, чтобы изучать моду. Мой излюбленный типаж: невысокий молодой вьетнамский мужчина, с важным видом расхаживающий по вестибюлям школы в блестящем костюме «металлик», зеркальных круглых очках и шарфе с проволочным каркасом, благодаря чему кажется, будто он развевается на ветру.

Одна полногрудая девушка с ярко-фиолетовыми волосами и татуировками работает стриптизершей, чтобы платить за учебу. Есть много студентов из Азии, с которыми очень весело, если преодолеть их застенчивость. Вместе мы – пестрый экипаж с общей страстью.

Ох. Еще я подружилась с Дейзи, подругой колумбийского контрабандиста. У меня теперь есть собственный кокаиновый дилер.

Из коллекции Dior Couture, Калифорния, 1983 год

Аднан переехал из отеля Sands в отель Dunes после реконструкции всего пентхауса, обновив его отделкой травертином[8] и современной мебелью. Он даже построил бассейн на крыше (отель Dunes был снесен в 1993 году, чтобы освободить место для «Белладжио» миллиардера Стива Уинна).

Стеклянные двери отеля Dunes открываются, и я прохожу сквозь дымную пелену со звенящими колокольчиками и лязгающими монетами. Увидев меня, вооруженный охранник вызывает лифт. Мои уши оживают, когда я поднимаюсь в пентхаус с тонированными зеркалами. Двери лифта плавно открываются возле другого охранника, с пальцем на спусковом крючке автомата. Это нормально.

Прохожу по длинному коридору в свой номер, напротив комнаты Аднана. Открываю дверь, пересекаю мостик, который изгибается над небольшим искусственным ручьем в моем фойе, и вижу дюжины красных роз на кофейном столике. Улыбаюсь, поняв, что он думал обо мне. Швыряю на кровать свою дорожную сумку с туалетами couture и подхожу к окну. В комнате тихо и прохладно от кондиционера. Пастельная пустыня за окном бесшумна, снаружи температура 105 градусов[9].

Врывается Аднан и заключает меня в свои медвежьи объятия. Мы падаем на кровать и шутливо боремся. Он уткнулся носом в мою шею, вдыхает и говорит:

– Даже с дороги ты пахнешь свежестью.

– Это был всего лишь получасовой полет!

Смеясь, лезу на его живот и прижимаю свое лицо к его лицу. Его глаза приносят мне мгновенный покой. Он может вылечить мое беспокойство одним взглядом. Мы целуемся и занимаемся любовью, как всегда. Я нуждаюсь в нем.

После этого он наклоняется ко мне и говорит:

– Зачем тебе работать? Брось работу и путешествуй со мной.

– Я сейчас на учебе, помнишь?

– О да, мне это нравится. Просто перестань работать моделью, хорошо?

– Ладно, не буду работать слишком много.

– Ты все еще хочешь быть самой богатой женщиной в мире, не так ли? – Он постоянно спрашивает об этом, а я никогда не знаю, что ответить.

– Я должна уметь сама позаботиться о себе.

– Мы продолжим эту дискуссию позже.

Он встает, проходит в мою ванную и плещется в биде. После долгой паузы говорит:

– Если ты такая независимая, почему бы тебе не отвезти меня на обед? Покажи мне, как нормальные люди это делают.

– Что значит «нормальные»? – смеюсь я.

– Есть место, куда я всегда хотел пойти, без всяких телохранителей. Хочешь пойти со мной?

Он пребывает в радостном возбуждении, как щенок.

– О боже, давай пойдем.

Его водитель высаживает нас перед гостинично-развлекательным комплексом Caesars, и мы проходим через казино, к магазинам – никаких телохранителей. Аднан постоянно оглядывается, осознавая, кто его окружает. Не пойму, что ему угрожает.

Мы идем по мраморным залам магазинов и смеемся, и тут он останавливается перед кафе самообслуживания.

– Вот это место.

– Что? Ты разыгрываешь меня?

– Нет, и не думаю.

– Ладно, пойдем.

Он изучает блюда за стеклом, не зная, что делать.

– Вот, – я вручаю ему поднос. – Двигаешь его вдоль витрины и кладешь на него все, что захочешь.

Он хватает почти без разбора.

– О-о, хот-доги, индейка, картофельное пюре с клюквенным соусом. А это что?

– «Джелл-О». Ты никогда не ел желе «Джелл-О»?

Я смеюсь и хватаю еще один поднос.

– Разве этого не достаточно?

– Нет, нам нужен десерт, давай возьмем тирамису…

Когда мы доходим до кассира, у нас три подноса.

Он не позволяет мне платить, как мы планировали, и вытаскивает пачку стодолларовых купюр – одну за еду, две – как чаевые. Он привык к нескольким переменам блюд, поэтому пробует на вкус понемногу каждого блюда. После обеда мы отправляемся покупать модную одежду, а затем возвращаемся в гостиницу. Аднан дарит мне наручные часы, которые, по его словам, мне нужны, потому что я студентка, и красивое кольцо с подвижной частью. Каждый раз, когда моя рука движется, бриллиантовые и золотые квадраты вращаются.

Когда весна превращается в лето, каждую неделю летаю туда-обратно в Вегас, взяв с собой всю домашнюю работу, поэтому могу работать в своем гостиничном номере, когда Аднана нет рядом. Требуется больше усилий, чтобы сочетать поездки с занятиями в школе, но вдали от Аднана сильно по нему скучаю. С ним я чувствую себя любимой, спокойной и защищенной.

Тем не менее моя жизнь словно раскололась на две части. Контрасты между моей жизнью в Лас-Вегасе и Лос-Анджелесе ошеломляют, и каждая сторона оказывает на меня давление с требованием соответствовать их образу жизни.

Когда я жила в Париже, никто меня не осуждал за то, что встречаюсь с Аднаном. Я никому не была подотчетна. Америка – совершенно другая история. Когда мои друзья спрашивают, есть ли у меня парень, и я начинаю объяснять, они смотрят на меня в шоке. Уже тот факт, что ему сорок пять и он из Саудовской Аравии, заставляет их думать, что я сошла с ума. Попытка объяснить, что такое гарем, напрасный труд. Аднан предупреждает меня не рассказывать никому о наших отношениях, опасаясь того, что меня похитят и будут требовать выкуп. Аднан не знает никого из моих друзей.

Я прошу Николь поехать со мной в Вегас, чтобы она могла познакомиться с ним, но она опасается его мира и считает, что вся ситуация безумна. Итак, свожу к минимуму разговоры об Аднане. И не могу винить ее за то, что она считает эту связь странной.

В то время как мои друзья не одобряют мою жизнь с Аднаном, он давит на меня, чтобы я отказалась от своей жизни и работы и путешествовала с ним. Он ненавидит модельный бизнес, поэтому я не говорю с ним о работе.

На просмотре в Голливуде натыкаюсь на знакомую модель, Гвен, девушку, чьи фотографии видела в парижской квартире Доминика и Инес. Увидев мои бриллиантовые кольца, она спрашивает:

– Это от Мухаммеда или Аднана Хашогги?

– Да, они от Аднана. Как ты догадалась?

Она набрасывается на меня и затыкает мне рот.

– Ты не можешь носить их повсюду! Все будут знать, в чем ты замешана!

Чувствую оттенок стыда.

– Но почему кому-то есть дело до того, какие драгоценности я ношу?

– Тебя занесут в черный список! – говорит она.

Вероятно, она не хочет, чтобы кто-то узнал, в чем она сама замешана.

К счастью, мои родители не допрашивают меня. Aллейн, напротив, просто выходит из себя.

– Овечка, тебя похитят и будут держать в заложниках на острове где-нибудь у берегов проклятой Африки!

Ее муж-сценарист как раз работает над документальным фильмом, в котором пропадает модель, похищенная в Милане.

– Она мертва, Овечка. Она была продана арабам! Ты должна убраться подальше от этих людей, Джилл.

Она никогда не называла меня Джилл. Никто, казалось, не одобрял ни одной стороны моей жизни, кроме той, в которой были они сами. Мечтаю о своей простой жизни в Париже, где никто не указывал мне, что делать. Ощущаю себя веревкой в игре по перетягиванию каната, причем пять различных групп людей пытаются разорвать меня на части!

Журнал Teen, Голливуд, Калифорния

Калифорнийское солнце, песчаные пляжи, серфинг и спорт на открытом воздухе навязывают всему миру образ «чисто американской калифорнийской крутости». Телевизионные шоу, фильмы и рекламные ролики демонстрируют прекрасную жизнь. Начиная от напитков, таких как Coca-Cola, Pepsi, Sprite, Gatorade и всех пивных брендов, и заканчивая йогуртом, сырами, сладкими зерновыми завтраками и батончиками мюсли, ну и, конечно же, макияж, средства для волос и мода, – все эти производители приезжают в Лос-Анджелес и Голливуд, чтобы проводить рекламные кампании и снимать рекламные ролики.

Однако за кулисами творится совершенно другая история. Я должна выглядеть как настоящая американка, потому что мне всегда достаются эти заказы.

Мой рекламный ролик бренда Sprite снимался в бассейне в Беверли-Хиллз. Атлетичные, с точеными телами актеры и я играем в водное поло, жадно глотаем этот напиток, чтобы утолить жажду. Бедный парень, выбранный для крупного плана, выпил его так много, что его рвало между дублями. В конце концов они использовали меня в финальном дубле, и мне пришлось пить дважды.

Еще один рекламный ролик, для немецкого универмага, снимали в парке развлечений Magic Mountain («Волшебная гора»). Тематический парк закрыт для съемок, и мы катаемся на каждом головокружительном аттракционе, от огромных американских горок до трубы, которая вращается так быстро, что, когда пол опускается, вы прилипаете к стенам. Спускаемся с больших горок снова и снова, несколько дублей. Половину актеров тошнит, и по ходу дела все меньше и меньше людей участвуют в съемке.

Я снимаюсь в Санта-Барбаре в японском рекламном ролике йогурта с моделью по имени Кэнди, чье изображение на обложке студийного альбома Candy-O рок-группы Cars. Она встречалась с барабанщиком Cars и даже дружила (и ходила по клубам) с Фредди Меркьюри! Я так завидовала ей! Нас наняли благодаря нашим фигурам и, как мы узнаем позже, нашему умению нырять. Агенты спросили нас, можем ли мы нырнуть в бассейн, и, конечно, мы ответили «да». Кто не может?

Когда вся японскоговорящая команда, Кэнди и я добираемся до Санта-Барбары, клиенты показывают нам, чтобы мы нырнули с олимпийской вышки для прыжков в воду – высотой тридцать три фута – вращаясь в прыжке как олимпийские прыгуны в воду, подражая взбалтыванию кружки с йогуртом. Это сообщается жестами, потому что, разумеется, они не говорят по-английски. Мне страшно. Пытаюсь представить, что прыгаю со скал в реку Колорадо, поэтому могу заставить себя нырнуть несколько раз – просто прямо вниз, никаких переворотов, поворотов или вращений. Клиенты недовольны. Они хотят, чтобы я вращалась и крутилась в воздухе, подобно тому, как перемешивается этот проклятый йогурт с фруктами на дне. Кэнди вообще не стала прыгать. Не думаю, что нам за это заплатят.

Меня просматривают для французского ролика Coca-Cola, причем требуется, чтобы я выполнила скимбординг – серфинг по мелководью или по откатывающейся волне, чего никогда прежде не делала. Еду в Ньюпорт-бич на известный серфспот под названием Wedge, одалживаю доску у своей подруги Фрэнки и пытаюсь научиться. Сразу после того, как волна набегает на берег, нужно бросить тонкую деревянную мини-доску на гладкий мокрый песок, вскочить на нее, пока она движется в тонком слое воды, и серфить на песке, скользя по мокрой поверхности.

После нескольких попыток начинаю приобретать сноровку и чувствую себя более уверенно, но в последний раз забыла рассчитать волну. Именно во время большого свелла в Уэдже бодибордисты обычно погибают от перелома шеи. Когда я лечу на скимборде по песку к воде, поднимаю голову и вижу массивную волну, готовую сокрушить меня, поэтому выпускаю доску из-под ног, избегая волны, и приземляюсь в груду разбитых ракушек, которые впиваются мне в правое бедро. Кровь стекает по моей ноге. Я, хромая по песку, отхожу в безопасное место и вытаскиваю большую часть ракушек, не ощущая боли. Теперь я могу кататься на скимборде, но меня исключают из кастинга, когда режиссер видит отвратительную ссадину у меня на ноге.

Был еще один рекламный ролик, который никогда не забуду, – немецкая косметика для волос. Им требовалась модель, которая умеет кататься на водных лыжах, – ну, это уж я могу сделать. Мне казалось, что они представляют себе девушку, одетую в бикини, которая катается на лыжах у побережья Малибу на калифорнийском солнце, и ее волосы развеваются на ветру. Это будет полностью представлять продукт и вызовет у всех в Германии желание его купить. Но в день съемок солнце прячется в тучах – холодно, серо и штормит.

Мы поднимаемся на борт пятидесятифутовой яхты с видеокамерой, прикрепленной к палубе. Эти немцы, очевидно, никогда не катались на водных лыжах. Нужен глиссер, а не яхта. Пытаюсь им объяснить, но они не говорят по-английски. Будь что будет. Насколько плохо это может быть?

Мы выходим из Марина-дель-Рей, подпрыгивая на огромных волнах и замерзая всю дорогу до Малибу. Бесполезное упражнение с волосами и макияжем выполняется на борту, и я прыгаю в океан со своими лыжами и фалом. Они разгоняются медленно, как это свойственно яхте. Вот фал окончательно натянут, и я задерживаю дыхание, когда меня тащат под водой, пока яхта не наберет достаточной скорости, чтобы поднять меня на поверхность. Лыжник-любитель не справился бы с этим заданием. Я не хвастаюсь – рисковать жизнью невежественно. Когда я наконец появляюсь на поверхности и качусь на лыжах, то оказываюсь полностью промокшей. Поэтому они останавливают яхту, и я снова погружаюсь в океан. Я держусь в воде вертикально и жду целую вечность, пока яхта развернется и найдет меня.

Качаться в океане ужасно; вода леденящая, а крошечный спасательный пояс, который они дали мне, почти не помогает держаться на плаву. Огромные волны обрушиваются на мою голову. Я ныряю под них, чтобы они не сталкивали меня на глубину. Это похоже на бодисерфинг посреди океана. Я совершенно одна. Не вижу земли. Не вижу яхты. Есть только я, в середине Тихого океана. Интересно, могу ли я утонуть?

Плыву стоя, держа лыжи и пытаясь сохранять спокойствие, иначе акулы могут учуять мой страх и съесть меня. Наконец дурацкая большая яхта делает свой широкий разворот и каким-то образом обнаруживает меня среди шестифутовых волн.

Когда они в конце концов появляются, я поднимаюсь на борт, дрожа всем телом. Губы приобрели фиолетовый оттенок. Я покрыта мурашками. Они высушивают феном мои волосы и снова делают прическу, говоря мне языком жестов, чтобы я не мочила ее в океане. После того как эта бесполезная затея повторяется еще три раза, я поднимаюсь, дрожа, на капитанский мостик, и мы возвращаемся. Капитан – американец, единственный на борту, кто говорит по-английски. Он сообщает: «Не хотел вам это рассказывать, но на прошлой неделе мы снимали здесь сериал «Остров Гиллигана» и заметили стаю акул». Спасибо за предупреждение, козел.

Мы пробиваемся по большим волнам, вверх и вниз. Волны бьют о корпус, переливаются через палубу яхты, вымачивая нас насквозь, вплоть до Марина-дель-Рей. Эта сцена прекрасно иллюстрирует то, что происходит в моей жизни. Я брошена посреди океана и болтаюсь в волнах, ожидая помощи. Однако помощь не идет. Никто не собирается вмешаться и спасти меня. Никто не оберегает меня. Все просто берут то, что им нужно от меня, не заботясь о том, каково мне – а мне не по себе.

Средиземное море, лето 1980 года

Миллиардное состояние – это заноза в заднице, по крайней мере в половине случаев. Странно. Пища свежая, здоровая и красивее, чем цветочная композиция. Одежда в основном изготовлена вручную из качественных натуральных материалов – без пластика, полиэстера или винила. Виды на океан, море или городские огни божественны и могут успокоить любого. И, наняв помощников, вы можете позволить себе неспешно подумать, расставить приоритеты относительно предстоящих задач и наметить план действий.

Но как только вы окунетесь в такой образ жизни, он становится обыденной реальностью. Тогда нормальные вещи, которые, как правило, были прекрасны, уже не кажутся достаточно хорошими. И самое страшное состоит в том, что вся эта роскошь может образовать нездоровый вакуум пространства и времени, а в нем прорастают чувства тревоги и вины, в которых можно увязнуть.

Никогда не чувствовала себя комфортно в изоляции, которую порождают экстремальное богатство и роскошь. Сверхбогатые люди живут в изолированном пузыре шампанского, поваров, интимных вечеринок, горничных, массажистов, парикмахеров, специалистов по уходу за кожей, нянь, водителей и частных самолетов. Они обсуждают друг с другом свои коллекции столетних вин, длину своих яхт или как они оформили интерьер своего частного самолета – нечто такое, о чем невозможно поговорить с другими. Как и на очень красивых людей, на богачей смотрят как на уродов, фриков.

Доверие – важная проблема для богачей, так как многие из них страдают паранойей по поводу намерений людей, всегда задаваясь вопросом, нравятся ли они другим людям, кто эти люди и не покушаются ли они на их деньги. Их потребность защитить свое состояние и статус заставляет их быть подозрительными. Зависть уродлива. Люди все видят. Ты оглядываешься назад, пытаясь вспомнить, как это было – радость по поводу выигрыша пятидесяти баксов в игровом автомате или мексиканского пива, хранящегося в дешевом холодильнике из пенопласта и выпитого на пляже с друзьями. К счастью для меня, я жила в обоих мирах одновременно и могла сравнивать их.

Порой я спрашивала у Аднана, как он может оправдать такое богатство и что делает для бедных или раздираемых войной регионов мира.

– Я загружаю свои самолеты лекарствами и одеялами и отправляю их в нужные места, – говорил он.

Я напираю:

– А как насчет всех твоих дорогих автомобилей, одежды и домов? Разве ты не испытываешь вины за то, что у тебя всего так много?

Я точно испытывала.

– Когда трачу деньги, я создаю рабочие места. Люди, которые покупают лучшие вещи в мире, стимулируют рост экономики в конкретной отрасли. Например, я заказываю специальный автомобиль, самолет или корабль, который нужно сконструировать. Высокие стандарты качества заставляют всю отрасль совершенствоваться, что повышает качество, дизайн и технологии продуктов во всех ценовых категориях.

Против этого возразить нечем.

– О, это как дома моды couture. Они устанавливают для мира моды стандарт, которому все подражают, – добавляю я.

Это имело смысл на тот момент, но со временем я действительно начала задаваться вопросами о сути богатства и социальной несправедливости.

Величайшим подарком, который когда-либо преподносил мне Аднан, стало понимание того, что богатство никогда не сделает меня счастливее или спокойнее, чем в его отсутствие. Помимо решения проблем питания, жилья и здоровья, оно не меняет того, что чувствую внутри. Оно не решает автоматически моих проблем и не приносит внутренний мир, любовь или радость. Оно лишь дает мне короткие всплески физического удовлетворения, которые оставляют после себя неутолимую жажду и заставляют меня зацикливаться на заполнении постоянно расширяющегося разрыва в моем сердце. И вынуждает еще острее осознавать, что мне чего-то не хватает.

Пытаюсь верить в Бога, но чувствую себя невежественной в вопросах религии и думаю, что без этого знания не смогу познать Бога. Уверена, в жизни должно быть нечто большее, чем материальный мир. Начинаю совершенно иной поиск смысла жизни.

У нас с Аднаном происходит много глубоких разговоров о Боге. Мне хочется больше узнать о мировых религиях, чтобы поддерживать такие беседы, а не ограничиваться вопросами. У него есть Ислам, но помимо Корана он открывает мне такие вещи, как его гипнотерапевт, медиум и праведник.

Аднан знакомит меня с Марией, его гипнотизером, которая приходит в отель Sands. Во время моего первого сеанса гипноза она отправляет меня в подсознательное путешествие по исследованию прошлых жизней. Мне кажется невероятным этот новый способ доступа к моему сознанию. Не знаю, насколько реальны эти переживания, но мне интересно испытать параллельный мир.

Во время встречи с его медиумом происходит нечто подобное, с той лишь разницей, что ее идеи сосредоточены на будущем, а не на прошлом. Интересно, как эти женщины могут перемещаться во времени? Обе женщины говорят о духах и ангелах, которые живут среди нас. С моей интенсивной жаждой познания вскоре становлюсь одержимой разговорами с ними. Начинаю каждую неделю встречаться с гипнотерапевтом, которая, как и я, живет в Лос-Анджелесе, и созваниваюсь с медиумом, которая живет в Вегасе.

Однако опасность для меня заключается в том, что я не знаю, как жить верой, иметь терпение и верить в Бога. Мне нужны ответы, и хочу получить их сейчас! Я позволяю этим источникам откровения стать моим божеством и превращаю свои духовные озарения в собственную тревожную зависимость. Моя озабоченность и одержимость поисками ответов настолько сильна, что кажется нездоровой. Я дезориентирована, и мои поиски мира начинают раздирать меня на части. Однако дело не только в медиуме и гипнотизере.

На съемочной площадке, где снимают рекламный ролик бренда The Gap, я встречаю девушку, которая с энтузиазмом рассказывает мне о своем диетологе в Голливуде, мужчине из Вьетнама по имени Антан. Когда встречаюсь с ним, замечаю, насколько он, кажется, исполнен мира. Хочу приблизиться к этому состоянию и узнать, как он этого достиг. По прошествии многих месяцев мы становимся близкими друзьями. Мы вместе обедаем, а кроме того, он учит меня на своей кухне готовить азиатские блюда. Во время приготовления пищи и за трапезой говорим о жизни. Оказывается, Антан буддист, и он умеет читать по руке.

Я забрасываю его духовными вопросами: «Почему мы здесь? Кто такой Бог? Есть ли Бог? Вы слышите, как Бог говорит с вами? Какова цель жизни?» Моим вопросам нет конца. Чтобы помочь мне в моих поисках, он привел меня в книжный магазин духовной литературы Bodhi Tree, где я покупаю стопки книг по хиромантии, астрологии, суфизму, буддизму, индуизму, Книгу перемен, сочинения Карла Юнга и целую серию книг по египетской мифологии. Погружаюсь в книги, читая при любой возможности. Я так маниакально ищу мира, что начинаю думать, будто мне он недоступен. Мешанина в моей голове только усиливается, когда пытаюсь увязать различные и порой противоречивые точки зрения.

В то же время продолжаю сомневаться в значении богатства. Каждая религия, которую изучаю, кажется, осуждает его. Во мне есть комплекс вины за то, что пользуюсь деньгами Аднана, и даже подумываю о том, чтобы отказаться от всего своего имущества. Я чувствую сострадание ко всем обездоленным людям и задаюсь вопросом: не ошиблась ли я в выборе своего пути, решив заниматься модой, поскольку считаю материальные вещи праздной пустотой. Должна ли я стать монахиней и посвятить жизнь молитвам и медитации? Почему одни люди невыносимо страдают от болезней, голода, войны и бедности, а другие нет? Почему мир так несправедлив? Сомневаюсь во всем и извожу себя этими сомнениями. Возможно, весь физический мир вторичен.

По совету Антана я стала вегетарианкой. Отказываюсь от мяса, птицы, рыбы и молочных продуктов. Понятия не имею, как быть вегетарианцем и поддерживать здоровье. Не знаю, как заменить животный белок веганскими продуктами. Я слабею. В то же время усиленно работаю, беру дополнительную нагрузку в школе и продолжаю встречаться с Аднаном.

Меня постоянно преследует чувство голода, но придерживаюсь своей строгой диеты, наказывая свое тело. Питание фруктами и овощами заставляет уровень сахара в крови подниматься и падать, как на американских горках, и я теряю мышечную массу. Мое тело становится мягким, несмотря на нагрузки.

Я видела многих девушек, столкнувшихся с этой проблемой в Париже, и теперь эта проблема накрыла и меня. Морю себя голодом, избегая «плохой еды», а потом устраиваю пир с мороженым и замороженным морковным пирогом. И набираю десять фунтов веса, что было бы неплохо, не будь я моделью для демонстрации нижнего белья и подгонки купальников.

Окружающие замечают эти перемены во мне и постоянно спрашивают меня о том, что происходит с меняющимися мерками. Клиенты напирают на то, чтобы я была худой, и это напрягает меня еще больше. Чем сильнее стресс, тем больше еда становится наваждением. Как зачарованная, посещаю сеансы гипнотерапевта, которая способна успокоить, пока я под гипнозом, но стоит мне выйти из транса, как паника возвращается. Прихожу домой и звоню медиуму. Так и кружусь в порочном круге. Это и смешно, и очень грустно. Держу свое бурлящее сознание в секрете. Я никогда не была тревожным человеком, но теперь стала такой.

Я все довожу до крайности. Все, что делаю, делаю чрезмерно. Если хожу на танцы, то не могу ограничиться одним вечером в неделю – хожу по три раза, подпитываясь кокаином. Меня подстегивает нервное беспокойство. Не осознаю пределов. Не могу сказать «нет», не чувствуя себя при этом плохой или виноватой. Как бы глупо и патетично это ни прозвучало, думаю, что обязана страдать. На мой взгляд, страдание – это нормально. Работаю до изнеможения, играю до крайности и стараюсь изо всех сил, чтобы избавиться от физического дискомфорта и душевных мук. Я твердо намерена сдерживать себя, инстинктивно опасаясь залпового выброса.

Когда Аднан спрашивает меня, хочу ли встретиться с «праведником», я испытываю волнение. Встречаюсь с ним в пентхаусе Аднана в Вегасе, где он, Аднан и я собираемся вокруг обеденного стола, одетые в белые таубы. Стоит жаркая летняя ночь. За огромными панорамными окнами от пола до потолка – звездное небо и полная луна. Яркие цветные огни горят на бульваре Лас-Вегас-Стрип.

Праведник напоминает Ганди, только без очков, он словно излучает мир и любовь. Он не говорит по-английски, поэтому общается жестами. Понимаю, почему Аднан так сильно привязан к нему. Я хочу такого же умиротворения, какое есть у него в душе. Хотела бы знать, как он достиг этого состояния.

– Он хочет показать тебе твое будущее, – говорит Аднан.

– В самом деле? Мне бы этого хотелось.

Я горжусь оказанной честью и пытаюсь вести себя спокойно.

Праведник вручает мне чистый лист бумаги, показывая жестами, чтобы я скатала его в шарик и вернула ему. Держа мятый шарик в руке, он внимательно изучает его. А потом говорит, а Аднан переводит:

– У тебя будет трое детей. С большой разницей в возрасте.

Шок. Трое детей звучит как много детей, и почему между ними будут большие промежутки? Может ли это быть правдой? Как он мог узнать?

– Твой брак закончится разводом.

«Нет! – думаю я. – Я не собираюсь разводиться. Ни за что».

– Ты трижды выйдешь замуж.

– Что? Нет. Нет, это невозможно.

– Ты будешь очень успешной деловой женщиной.

Уже лучше, но в целом звучит пугающе. Интересно, какая роль отводится Аднану в моем будущем. Станет ли он одним из моих разводов? И будут ли у нас дети?

Мое существование становится еще более причудливым, когда чувствую чье-то присутствие в моем двухквартирном доме в Глендейле. Друзья тоже это чувствуют. Такое ощущение, будто за мной следят, а иногда и преследуют. Это ужасно. Мебель и предметы движутся, пока меня нет. Это происходит и у моей подруги этажом выше.

Самое страшное место – это ванная комната. Однажды я принимала душ и почувствовала, как что-то прыгает мне на спину, вонзая свои когти в мои плечи. Однажды ночью просыпаюсь из-за присутствия темного, призрачного силуэта в дверях моей спальни. Чувствую, как он прыгает на меня, и не могу встать с кровати. Не могу найти телефон, чтобы позвать на помощь. Я даже призываю Бога, но оно все равно не уходит. Примерно через час видение исчезает, и я бегу наверх, в квартиру Клэр.

Не знаю, было ли это паранормальное явление. Возможно, мне приснился яркий сон, ведь у переутомленных людей могут возникать кошмары даже при свете дня, которые они воспринимают настолько реально, что трудно сказать, сон это или явь. Не знаю. Мой ум расстроен. Пытаюсь скрыть свое безумие.

Тихий, спокойный голос, который я слышала в Париже, куда-то пропал. Все, что у меня есть, это паника, беспокойство и паранойя. Никому не говорю о своем состоянии, опасаясь, что меня могут запереть в психиатрической больнице.

На протяжении моего многомесячного поиска дни превращаются в нелепый набор противоречивых действий, а на съемках меня гримируют, чтобы я стала воплощением американской красоты со свежим лицом. Ирония судьбы, да и только.

Позже отправляюсь купить ткани для школы, недалеко от Скид-Роу. Я иду среди бездомных с макияжем для съемки. К полудню пудра начинает осыпаться, поэтому выгляжу как клоун. Ранним вечером занимаюсь боевыми искусствами, участвую в тренировочных поединках, нанося удары руками и ногами. Поздно вечером танцую с друзьями в ресторане «Эль-Пасо-Кантина» и нюхаю кокаин. Читаю линии судьбы по рукам моих друзей, это отличный трюк для вечеринок. Два раза в неделю езжу в Калвер-Сити на занятия французским языком.

А в выходные дни я в бриллиантах и одежде couture ужинаю с послами и шейхами и предаюсь сексу и кокаину с Аднаном.

Я серьезно недооценивала объем работы, связанный с обучением в FIDM. Он увеличивается, и рабочая нагрузка возрастает каждую неделю. В классе конструирования одежды узнаю, как создавать лекала для рубашек, юбок, брюк, платьев и жакетов. В классе драпировки, моем любимом, накалываю ткань на манекене в натуральную величину, как подсказывает мне фантазия. А в классе модной иллюстрации учусь переносить идеи на бумагу. Учусь делать эскизы, тонированные акварелью и тушью, а также осваиваю технические рисунки, используемые при изготовлении одежды.

После возвращения домой с различных мероприятий по ночам сажусь за свою швейную машину, упорно нашиваю ярды и ярды круговых оборок на платье или конструирую различные типы карманов для индивидуального пошива мужских костюмов и нюхаю кокс до четырех утра, чтобы не заснуть и сосредоточиться. Время летит незаметно, потому что я занята любимым делом, но при этом нещадно сжигаю себя. В общем, почти дошла до ручки.

Ума не приложу, как позаботиться о себе или защитить собственное здравомыслие и душу. Принимаю наркотики, читаю по руке, посещаю медиума и гипнотерапевта, изучаю пять разных религий одновременно, обучаюсь боевым искусствам, совершенствую свой французский язык, работаю моделью, посещаю школу дизайна одежды, хожу на танцы по нескольку ночей в неделю, страдаю расстройством пищевого поведения и провожу выходные в гареме одного из самых могущественных людей в мире. Какова вероятность для меня не свихнуться?

Средиземное море, лето 1980 года

Октябрь 1981 года

Мне удалось выдержать девять месяцев этого безумия. Постоянно ношу маску. Я появляюсь, одеваюсь, выхожу и исполняю любую роль, какую от меня ждут. И продолжаю жить в сумасшедшем темпе, пока однажды ночью не почувствовала себя настолько ослабленной и растерянной, что просто не могла оторваться от пола в гостиной. Внутри меня оцепенение и полная опустошенность.

Прямо здесь и сейчас, распластавшись на полу гостиной, я сдаюсь. Поднимаю руку к небу и взываю шепотом: «Помоги мне…» Не знаю, существует ли Бог, но больше мне обратиться не к кому.

Не думаю, что Бог ответит мне.

Снова возвращаюсь к своей обычной жизни со множеством разнообразных ежедневных занятий. Тем не менее, когда еду по автостраде на следующую встречу с гипнотерапевтом, неожиданно слышу голос. Сильный, спокойный голос внутри меня говорит: Джилл, тебе не нужен гипнотерапевт. У тебя есть Я. Ты услышана. Я отменяю сеанс.

Прихожу домой и, словно находясь под гипнозом, беру телефон, чтобы позвонить медиуму. Начинаю нервно набирать номер и слышу, как голос говорит снова. У тебя есть Я. Тебе не нужен медиум. Послушно кладу трубку. Каждый раз, когда это происходит, мое сердце переполняется любовью и невероятным эйфорическим покоем. Знаю, это звучит странно, но так оно и есть.

Проходит три недели, и мой ум обретает спокойствие и умиротворенность. Пройдя через эти страшные месяцы хаоса в сознании, умиротворение кажется потрясающим ощущением. Любовь начинает бить ключом во мне, будто переполняясь через край. Нереальное и прекрасное состояние. Я чувствую связь с источником мира и любви и не хочу, чтобы эйфория закончилась.

Я нахожу другую квартиру в Дауни и уезжаю из дома с привидениями. Собирая вещи, стараюсь облегчить свою жизнь и выбрасываю свои новые духовные книги.

Я свожу свою жизнь к самым простым потребностям и задаюсь вопросом, действительно ли мне нужен модный дом в Париже. Аднан может разочароваться во мне, но я не могу принадлежать миру бизнеса. Отчаянно нуждаюсь в покое, чтобы выжить. Мне нужна личная жизнь. И мне необходимы свобода и время для размышлений. Точно так же, как работа моделью, конструирование одежды в модном доме может поглотить меня без остатка. Похоже, больше не хочу мечтать о Париже. И продолжаю упаковывать и перевозить свои немногочисленные пожитки в новую квартиру в Дауни.

Со смирением и глубокой благодарностью направляюсь в церковь Пенни, чтобы воздать Богу за мое состояние умиротворения. Я так переполнена чувствами, что меня бьет дрожь. Сижу на скамье, опустив голову, и слезы капают на пол. Единственное, что сейчас в состоянии сделать, это снова и снова шептать: «Спасибо, спасибо…». Пастор говорит что-то о том, что мы стали рабами вещей и только Бог может разорвать эти цепи и освободить нас.

Другие прихожане, вероятно, думают, что я выгляжу как проститутка в моей мини-юбке, сапогах выше колена, украшениях с бриллиантами и пушистой шубке из белой лисицы, но мне все равно, потому что мое сердце парит от ощущения свободы и переполняется любовью.

Сохранение внутреннего умиротворения – это мой новый главный приоритет. Школа – второй. Аднану достается третий.

В одежде бренда Marina Rossi, Лос-Анджелес, 1987 год

Люди сравнивают FIDM с медицинской школой. По мере обучения нагрузка становится все более интенсивной.

Все труднее и труднее выкроить время для Аднана, и у меня нет никакой возможности путешествовать с ним по миру, как ему хочется. Однако он мне нужен. В его объятиях чувствую себя в безопасности, любимой и защищенной.

У него есть творческие ответы на все мои проблемы, и в нем столько жизненной мудрости. Он успокаивает меня, дает мне опору и побуждает меня следовать за своей мечтой. Он способен проникать в мой мозг и любит меня внутри и снаружи. Я никогда не думаю о том, что меня можно кем-то заменить.

За полтора года наших отношений у меня появилось некое превосходство, как у жены для удовольствия номер один. Больше не встречаю его прежних других жен. Похоже, они удалились.

Всякий раз, когда мы наедине, он повторяет: «Останься со мной навсегда. Ты будешь самой богатой женщиной в мире. Разве ты не хочешь этого?» Однако я тайно жажду находиться с ним в моногамных отношениях, в которых нас только двое. Мне нужно подтверждение того, что я для него важнее гарема. Даже надеюсь, что он сделает мне предложение.

В окружении поговаривают, будто Аднан хочет обзавестись второй законной женой и, естественно, это буду я. Если мы поженимся, задаюсь я вопросом, сможет ли он отказаться от гарема? После окончания школы я могу работать в Париже, конструируя одежду в ателье, которое будет финансировать Аднан. Мы могли бы постоянно жить в Париже, за исключением его деловых поездок, конечно. Только мы двое знаем, что я отвергла кольцо с бриллиантом в двадцать карат, которое он пытался вручить мне в Кении.

Однако теперь, когда привыкла видеть бриллианты на Ламии и Инес, тоже хочу иметь представительное кольцо с крупным бриллиантом, которое отличало бы меня от всех других девушек как публичную декларацию его любви. Поскольку не могу просить его о том, чего действительно хочу в наших отношениях, я сохраняю спокойствие и действую так, будто вполне довольна нынешней ситуацией. Но я не довольна.

В компании из двух десятков человек нас отвозят в гостинично-развлекательный комплекс MGM Grand, где в бальном зале сверкают хрустальные люстры, а оркестр играет классическую музыку. Я сижу прямо напротив Аднана в центре длинного стола. Мы потягиваем шампанское и произносим тосты. Аднан сегодня целиком сосредоточен на мне, больше, чем обычно. Он наклоняется в мою сторону, разговаривает и флиртует со мной. Затем достает из пиджака записную книжку и читает мне стихотворение. Он исчезает на минутку и возвращается со скрипачом. Они подходят к моему стулу, и он берет меня за руку.

– Потанцуй со мной. Я написал для тебя песню.

Мы вальсируем вместе под музыку скрипки, и он поет мне свои стихи. Фотографы безумно щелкают нас своими камерами. Затем покидаем вечеринку и возвращаемся в отель Dunes, где его спальня наполнена тихой музыкой и свечами. Мы предаемся друг другу.

Он направляется к сейфу, что-то достает и прыгает обратно в постель с красной коробочкой для кольца. О боже, это действительно происходит! Он открывает коробку и надевает кольцо на безымянный палец левой руки. Но когда вижу кольцо, мое сердце падает. Это не то кольцо, с которым Аднан сделал бы предложение. Это небольшая композиция с золотым сердечком и стрелой из крошечных алмазов. Стараюсь демонстрировать благодарность, но чувствую полное отчаяние.

Вместо того чтобы сказать: «К черту гарем, Аднан, женись на мне!» – я держу свои эмоции под контролем. Затем нападаю на него.

– Как ты можешь любить всех этих женщин? Как ты можешь уверять, что любишь меня, а потом заниматься с ними любовью?

Я застигла его врасплох. Он нервно улыбается, указывая на свою пушистую обнаженную грудь, и говорит:

– Мое сердце как шкафчик со множеством ящиков. Когда я с тобой, то открываю этот ящик и наслаждаюсь нашей любовью.

Он показывает жестом, как вытаскивает ящик из своей груди.

– Когда я с кем-то другим, открываю другой ящик, – он указывает на другое место.

Это сердце-шкафчик кажется мне смешным.

– Не понимаю, как ты можешь делить свое сердце на ящики! Никогда не могла этого сделать. Это выше моего понимания, и мне это не нравится.

Он защищается:

– С самого начала я предупреждал тебя не влюбляться в меня. И сказал тебе подождать молодого человека. Я слишком стар для тебя.

– Ты не слишком стар для меня, и как я могла бы все это время проводить вместе, заниматься с тобой любовью, не влюбившись в тебя? – я не выдержала и расплакалась. – Может быть, если бы мы больше были вместе, – хнычу я.

– Я хочу, чтобы ты была со мной все время! Путешествовала со мной на яхте. Но у тебя есть школа! Ты дала понять, что тебе нужно работать, и это твой выбор, а не мой.

Не могу контролировать свои слезы. Он обнимает все мое тело и говорит: «Я люблю тебя», – а потом: «Тебе ничего не нужно? Разве я не могу купить тебе дом недалеко от школы? Тебе нужен новый автомобиль? На какой машине ты ездишь, по крайней мере?» Он снова отправляется в свой сейф.

– Я езжу на «форде фэрлейн-500» 1970 года. Мне не нужна машина, – хнычу я, плача и фыркая.

Сейф до половины заполнен стопками денег. Он хватает стопку.

– Вот, – говорит он, передавая мне десять тысяч долларов сотенными купюрами. – Воспользуйся ими, чтобы купить косметику и одежду – вещи, которые нужны девушкам.

– Мне это не нужно. Ты уже заплатил за школу.

– Пожалуйста, возьми. Я настаиваю.

На оставшуюся часть выходных я убрала подальше свои обиды, заглушая их кокаином и сексом.

Несколько дней спустя Доминик ведет группу из шести или около того потенциальных жен для развлечения на ужин и концерт Пола Анки. Я все еще смущена и расстроена и, кажется, готова лезть на стену, поэтому иду с ними.

Сижу в кабинке выделенного столика со всеми этими девушками, осуждая их, поскольку знаю, что единственная причина, по которой они здесь, – это деньги. Чувствую себя няней, и они все целуют мою задницу, потому что я его номер один.

Во время концерта одна из девушек хочет показать мне кольцо, которое подарил ей Аднан. В концертном зале темно, поэтому она сует палец мне в лицо. Беру ее руку и подношу к канделябру, чтобы посмотреть. Это то же самое чертово кольцо с сердечком, какое он только что подарил мне. Он, должно быть, купил их оптом.

Мое сердце бьется так сильно, что слышу его удары. Мы все идем за сцену, чтобы встретиться с певцом. Не могу дождаться, когда снова вернусь в свою комнату.

На следующее утро встаю, делаю несколько упражнений на полу и набрасываюсь на домашнюю работу. Я сижу в своей постели, готовясь к тесту по терминологии конструирования. После этого заказываю у повара крабовый салат и начинаю собираться в обратную дорогу. Принимаю душ и надеваю белую крестьянскую блузу, шорты и эспадрильи.

Сажусь на кушетку – мой салат из краба на зеркальном кофейном столике – и включаю новости. Когда наклоняюсь, чтобы перекусить, тарелка становится ярко-красной. Кровь льется из моего носа. Сухой пустынный воздух плюс кондиционирование воздуха и кокаин – плохое сочетание.

Бегу в ванную, кладу мокрое полотенце поверх носа и откидываю голову назад. Кровь стекает по моему горлу. Дело плохо, скоро мой рейс. Мочу еще одну тряпку и беру ее с собой, прижимая к носу. Хватаю свои сумки, пробегаю по маленькому мосту, который пересекает ручей в моей комнате, и выбегаю к лифту.

Внизу пробегаю через казино. Прыгаю на заднее сиденье лимузина с пропитанной кровью тканью на моем лице. Все смотрят на меня, когда я вхожу. Знаю, они видят во мне проститутку. Это последний лимузин, в который я сажусь. Перехожу на прокат автомобилей инкогнито.

После аэропорта, полета и автострады бросаю свои сумки прямо возле двери и падаю на колени. Я прошу Бога помочь мне прекратить принимать кокс. Стряхиваю оставшийся порошок в унитаз и смываю его.

Проба для бренда Revlon, Голливуд, 1982 год

Лас-Вегас

Прекрасная иллюзия и гламурный фасад мира Аднана дают трещины. Мир, который когда-то воспринимался мной как семья, теперь ощущается как холодный и беспощадный. Его сверкающая роскошная жизнь в окружении его детей и утонченной интеллектуальной свиты превратилась в урезанный, дешевый, грустный вариант самой себя.

Инес и Ламия, «королевы-матери», ушли в прошлое. Единственный ребенок, которого вижу у Аднана, – Мухаммед, и это становится редкостью. Все разъехались, чтобы поселиться в Лондоне, Нью-Йорке или Санта-Барбаре. Кто может их обвинить? Отель в Вегасе – это не место для создания семьи и воспитания детей. Даже Боб Шахин и Кит уехали. Теперь здесь только АК, Доминик и я.

В то же время многочисленные «жены для удовольствия», смысл которых Аднан мне поведал в Испании, становятся все более распространенными и вполне реальными. Вначале всегда были только Аднан и я, даже если видела другую «жену для удовольствия», то только по одной за раз, и она всегда была хорошо образована и элегантна. Тем не менее классные девушки, которые учатся на врача, больше не принадлежат к его типу женщин. Теперь, когда бываю в Вегасе, встречаю целую группу новых и жалких девушек – иногда вижу по восемь новых женщин в одной поездке. Удручающе очевидно, что они здесь, чтобы обменять секс на деньги – и большинство из них зависимы от кокаина.

Мне неловко находиться рядом с ними из-за того, как они себя ведут. Они выставляют напоказ свое новообретенное богатство, драгоценности и Paris Couture. В середине официального обеда с арабскими и американскими политиками новая девушка по имени Кристи подскакивает на своем стуле, неуместно высоко, и кружится по комнате, крича: «Если бы мои друзья могли видеть меня сейчас!» Кроме шуток.

Когда я изучаю каждую женщину за столом, не все так же вульгарны, как Кристи, но все они выглядят отчаянными, голодными и потерянными, словно не могут найти другого способа выжить, кроме продажи своих тел для секса. У них нет никакого запасного плана или карьерных перспектив. Окруженная всеми этими девушками, начинаю делать вычисления. Если она спит с десятком парней, и он переспал с двадцатью девушками, потом она спит с Аднаном, с которым сплю я, со сколькими людьми в итоге обмениваюсь микроорганизмами?! Во мне вспыхивают тревога, внутренний конфликт и страх. СПИД распространяется, и я не хочу его получить.

Девушка по имени Амбер просит меня зайти в ее гостиничный номер. Она садится на пол перед своим шкафом и начинает показывать мне сделанные ею маленькие сумочки всех цветов радуги, сплетенные вручную из атласной тесьмы. Они милые. Она говорит:

– Все, чего я хочу, – это достаточно денег, чтобы сидеть на кокаине, чтобы могла продолжать конструировать свои сумочки. Ты поговоришь с AK об этом и попросишь его финансировать меня в моем сумочном бизнесе?

Она говорит абсолютно серьезно, и это очень грустно. У нее нет понимания того, как работает модный бизнес. Она не сможет зарабатывать на жизнь, занимаясь сумочками. Деньги на кокаин, чтобы она могла изготавливать сумочки из атласной тесьмы, – таков ее бизнес-план?

Эти потерянные девушки вызывают у меня грусть. Тем не менее по здравом размышлении моя грусть превращается в действие. Я намерена использовать этих женщин в качестве своего вдохновения. С умноженной силой стремлюсь преуспеть в школе и построить хорошую карьеру. Не хочу сводить свою жизнь к зависимости от мужчины ради денег.

Парижская фотостудия на Сене, 1980 год

Универмаг Neiman Marcus, Лас-Вегас

Аднан просит меня купить новые платья. Это означает универмаг Neiman Marcus и одежду из коллекций Paris Couture. Раньше я обожала couture, но теперь это напоминает мне рабочую форму. Тем не менее иду. Поднимаюсь на эскалаторе и думаю о том, как много домашних заданий ждет меня дома. Подхожу к отделу couture и замираю в оцепенении.

Внезапно мне больше не хочется платьев. Мой разум возвращается к моим школьным дням, когда я покупала простую футболку, и это приносило радость и высоко ценилось мной.

– Могу я вам помочь, мисс?

– Нет, спасибо. Все в порядке.

Она понятия не имеет, что происходит внутри меня. Чувствую отвращение к платьям. Они хуже, чем пустые. Отхожу в сторону. Убеждаю себя, что я здесь по заданию. Затем меня поражает мысль: я покупаю платья для того, чтобы играть роль. На самом деле это вовсе не я настоящая. Я стала нарядной куклой Аднана. Часть оформления стола для его изысканных деловых ужинов.

Снова подхожу к стойке, решив выполнить задание и уйти отсюда. Быстро хватаю платье от Valentino – черный шелк, покрытый оборками, с фиолетовым атласным бантом на талии, – и вручаю его продавщице.

– Пожалуйста, запишите это на счет Аднана Хашогги.

Возвращаюсь в отель, мысли путаются в голове. Вешаю платье в шкаф. Быстрый стук в дверь нарушает мои мысли. На пороге стоит Доминик, в белом таубе и с тростью, в которой он нуждается, когда у него болит спина.

– О, привет, входите. Я только что вернулась из магазина. Что вы такой…

Он толкает дверь и протискивается. Нечто из ряда вон. Никогда его таким не видела. Он выглядит обкуренным и ошалевшим. Он тянется, чтобы обнять меня, роняет свою трость и хватает меня, прижимаясь своим ртом к моему, пытаясь меня поцеловать.

– Я так долго хотел сделать это! Иди сюда, не противься мне.

– Прекратите!

Я верчу головой, пытаясь уклониться от его рта. Он хватает мою блузку, срывая ее с моих плеч.

– Что вы делаете?! Убирайтесь отсюда!

Я вклиниваю локти между нами, но он повис на мне, и мы падаем на пол; я ударилась спиной.

– Люблю твою красивую задницу… Знаешь ли ты, как долго я хочу это сделать?

– Прекратите, Доминик!

Мои навыки боевых искусств всплывают в моей голове, я выбираюсь из-под него и отталкиваю пинком.

– Оууучх!

Он сворачивается в клубок на полу.

– Убирайтесь! – кричу я.

– Я хочу тебя, – рычит он, как одержимый.

Он встает на четвереньки, затем поднимается на ноги, хватает трость и хромает прочь. Я натягиваю свою блузку, задаваясь вопросом, стоит ли рассказывать Аднану или Инес. Мы прошли долгий путь от маленького урока хороших манер.

Магазин купальников Splash swimwear, Лос-Анджелес, 1984 год

Отель Dunes, Лас-Вегас

Мы с Аднаном мирно трудимся за небольшим круглым столом в его кабинете. Оба одеты в белые таубы. Он работает над юридическими документами, а я рисую эскизы одежды.

Доминик врывается в комнату с большим конвертом из плотной манильской бумаги и черным блокнотом.

– Эй, шеф, у меня вырезки за эту неделю.

Он открывает конверт и раскладывает на столе аккуратно вырезанные газетные статьи. Они со всего мира и все посвящены Аднану. Каждый из нас берет стопку и читает несколько штук. В некоторых из них говорится о его пресловутом многомиллиардном разводе. В других рассказывается о торговле оружием. Затем Доминик берет черный блокнот.

– Помните агентство, о котором я вам рассказывал? Здесь много красавиц, взгляните на эту, – показывает он Аднану.

Они интересуются этим гораздо больше, чем новостными вырезками.

Мой пульс бешено учащается. Стараюсь не подавать виду и вести себя так, будто сосредоточена на своих рисунках, макая перьевую ручку в чернильницу, но на самом деле я в шоке от происходящего. Страницы в блокноте заполнены фотографиями женщин. Некоторые из них – такие же композитки моделей, какая есть у меня, а некоторые – черно-белые глянцевые портретные снимки, фотографии тела – подобные снимки я видела на стенах дома сутенера в Беверли-Хиллз, к которому меня послала мой первый агент, Мириам.

– Да… давай-ка посмотрим.

Аднан берет блокнот у Доминика, и они просматривают вместе.

– Как насчет Джулианы? Какая она? – спрашивает Аднан, тыча пальцем.

– Хорошая девочка. Она в диапазоне пятидесяти тысяч. Эти в конце – по тридцать пять тысяч для начала, – говорит Доминик.

Какого черта? Я перестаю притворяться, что не обращаю внимания.

– Ты всегда так делаешь? – спрашиваю я, ошеломленная.

– Что делаю? – говорит Аднан, защищаясь.

– Выбираешь девушек по блокноту!

Я набираю побольше воздуха:

– Со мной ты познакомился иначе, разве нет?

Они смотрят друг на друга с поднятыми бровями.

– Ты выбрал меня из блокнота?

Они хихикают. Мое лицо пылает, а разум возвращается в Монте-Карло, на пиратскую вечеринку. Там был Доминик. Пеппер привезла меня туда – бесплатно! Я знала – тут что-то затевается!

Тогда даже вообразить не могла, что все это было организовано именно для этой цели: так Аднан встречал свежих, неиспорченных моделей из Америки и Европы. По наивности я все воспринимала буквально, не зная, что у этих людей были мотивы, секреты и планы. И планы всех сплетались в пирамиду, на вершине которой был царь – Аднан. Все работали на него. Я-то полагала, что все построено на честности, любви и дружбе, и думала, что действительно нравлюсь им. Но нет, мне отводилась роль товара.

Я смотрю на Аднана.

– Итак, зачем тебе нужен Доминик? Чтобы находить для тебя девушек? Ты не можешь сам с ними знакомиться?

Меня бьет дрожь. Не хочу, чтобы они заметили это.

– И как мне это делать? У тебя есть идеи?

Он встает. Доминик отступает.

– Не знаю – приглашать их в рестораны или магазины.

Я тоже встаю.

– Ты же знаешь, я не могу появляться на публике. Не могу просто подойти к незнакомым людям и пригласить их. Я должен знать их происхождение. Кроме того, Доминик выглядит лучше.

Они смеются.

– Все девушки должны пройти проверку службы безопасности, Джилл, ты это знаешь, – говорит Доминик, который стоит, скрестив ноги и прислонившись к консоли в нескольких футах от нас.

– Мне нужно услышать это от тебя, Аднан, – я смотрю прямо на него, скрестив руки на груди.

Всегда очаровательный и обычно обводящий меня вокруг пальца, он говорит:

– Это сейчас не важно, верно? Мы вместе. Вот что важно.

Он обнимает меня и целует мою щеку. Я обнимаю его рукой на секунду, затем убираю ее и начинаю собирать домашнее задание, пока они продолжают обсуждать покупку девушек.

Мысли вихрем проносятся в голове. Значит, он не может появляться на публике? Это, видимо, работа Доминика. Сотрудничают ли Доминик и Пеппер, чтобы находить девушек? Показывала ли Пеппер мои фотографии? Он заплатил Пеппер, чтобы встретиться со мной? А как насчет девушек в черном блокноте? Предлагались ли им деньги, чтобы спать с ним? Или они попадают в кандидаты, ни о чем не подозревая? Знают ли они, кто он? Они проститутки? Я другое дело, не так ли? Я не проститутка. Даже не хочу его денег.

Оплата моей учебы была щедрой, но это должно помочь мне встать на ноги и ни от кого не зависеть. Я нахожусь здесь по одной причине: потому что люблю его. Может быть, он подстроил все это, но влюбилась в него я сама. Никто не платил мне за то, чтобы заниматься с ним любовью.

В выходные выдерживаю деловые ужины и секс с Аднаном, с тяжелым сердцем запихнув свои оскорбленные чувства как можно глубже. Маскирую свою боль, одновременно пытаясь собраться с мыслями о том, что мне стало известно. Сеансы массажа и ванны с пеной при свечах помогают выглядеть относительно спокойной. Однако под этой маской мой ум готов взорваться.

Уезжаю в воскресенье, незадолго до захода солнца. Колокольчики игровых автоматов в аэропорту Вегаса словно ударяют в мой мозг, а сигаретный дым вызывает пульсирующую боль в голове. Мои фотографии, засунутые в пластиковый конверт и вставленные в черный блокнот среди других парижских моделей, мучают мой разум.

Мне удается взять себя в руки. Завтра у меня съемка для журнала Teen и сдача проекта. Когда самолет поднимается над тихой, неподвижной пустыней, смотрю на безмятежное розово-оранжевое небо. Однако чувствую на себе смирительную рубашку. У меня сжимается грудь, трудно дышать. Это не моя идея свободы.

Не помню, как расплатилась за парковку в Lot C. Не помню, как вела машину по автостраде домой. Мой разум искромсали на миллион кусочков. Вернувшись в свою спальню в Дауни, погружаюсь в работу, драпируя и скрепляя булавками розовый атлас на манекене. Мне нужно восемь выкроек – для лифа плюс подкладка и три для юбки.

Оформляю декольте без бретелек, заканчивающееся фестоном в виде сердца, и закладываю складки в передней части юбки. Делаю карманы, потому что люблю их. После пары часов наколки ткани на манекене маленькими серебряными булавками я наконец успокаиваюсь. Делаю центральный разрез сзади на юбке ниже застежки-молнии и разрезаю все части вдоль линий, где будут швы. Поверх настрачиваю белое кружево на лиф, юбку и разрез сзади. Я разговариваю с Богом обо всем, пока шью до глубокой ночи – без кокаина.

Приятно быть дома, в собственной спальне, и работать. Когда ум погружается в творчество, приходит умиротворение, которое смывает все остальное. Вставляю жесткие косточки в рельефы, чтобы поддерживать лиф без бретелек. Примеряю. Сидит идеально. Платье немного старомодно и аляповато, в духе Мэрилин Монро, но мне оно нравится.

Утром по дороге на автостраду притормаживаю, чтобы купить пончики в китайском киоске для проезжающих машин. Добираюсь до бульвара Санта-Моника, там каждое утро собирается много молодых мальчиков. Они сидят, как маленькие скелеты, на лавочках у автобусных остановок и у светофоров, ожидая следующего клиента. Большинство из них больны. У них болячки и язвы от СПИДа на шеях и лицах. Заезжаю на фермерскую парковку в Западном Голливуде, где мне предстоит сниматься, и ни о чем не могу думать, кроме этих больных юношей.

Мысленно возвращаюсь к обеденному столу с дорогими проститутками и черному блокноту, который просматривали Аднан и Доминик. Есть ли у меня СПИД? Я легко могла заразиться. Аднан никогда не использует со мной защиту. И точно так же, как капитан яхты, зная об акулах, все равно бросал меня в океан, так и Аднан не защищает меня; он подвергает меня опасности. Не могу больше быть его любовницей.

Джейн из журнала Teen отправляет меня делать прическу и макияж. Я позирую, кусая персик перед фруктовой корзиной, и думаю о блокноте. Переодеваюсь в платье и позирую на ступенях желтого школьного автобуса, держа бутафорскую стопку учебников. В свете фотовспышек улыбаюсь и задаюсь вопросом, со сколькими женщинами он спал и к скольким людям я сексуально приобщилась.

После съемки выезжаю на автостраду Санта-Моника и направляюсь в центр города на занятия шитьем. После занятий бросаю в машину пляжное полотенце и отправляюсь на лодочный причал в Лонг-Бич. Расстилаю свое полотенце на причале и ложусь лицом вверх, к солнцу, так что горячие лучи растапливают меня, как мед, и я «растекаюсь» по доскам причала. Слышу плеск воды под причалом.

Сосредоточившись на звуке воды, очищаю свои мысли. Каждая мысль, которая у меня возникает, на секунду фокусируется, а затем уходит. Я молюсь. И благодарю за все, о чем могу думать. Затем переворачиваюсь на живот и кладу голову на белую резиновую окантовку причала. Высматриваю рыб и вглядываюсь в блестящих черных мидий, прикрепившихся к пилонам. Яркие зеленые водоросли, которые растут между раковинами, шевелятся в воде, как мокрые волосы.

Размышляю о природе и о том, как чудесна морская вода. Природа приносит мне покой. Мимо проплывает человек в лодке. Мы машем друг другу. Снова возвращаюсь к мыслям о жизни океана подо мной. С детских лет причалы действуют на меня умиротворяюще. Причал мягко подпрыгивает вверх и вниз, будто я качаюсь на поверхности воды.

В голове вспыхивает неприятная разрушительная мысль: «Почему проблема женщин, рассматриваемых как сексуальные объекты, неотступно сопровождает меня?»

В моем воображении пробегает цепочка картин и воспоминаний: центральные развороты журнала «Плейбой», женщины Аднана, получение заказов на работу модели в обмен на секс, мужчины, набрасывающиеся на меня. Я хочу, чтобы меня ценили за мой ум, талант, креативность, индивидуальность, юмор и сердце. Хочу, чтобы ко мне относились как к настоящему человеку, с состраданием и сочувствием. И хочу уважения.

Средиземное море, лето 1980 года

Февраль 1982 года, Международный аэропорт Лос-Анджелеса – Вегас

Проходит зима, и я уже не чувствую себя связанной с Аднаном. В моем сердце возникла пустота. Даже если мне не хочется спать с ним, все равно люблю его. Он хочет, чтобы я все бросила и приехала к нему, но это невозможно. Аднан не понимает, сколько у меня работы. Думаю, он не привык к такому. Все остальные девушки приходят по первому зову, потому что им нужны его деньги.

В ноябре начинаю встречаться с парнем моего возраста, и когда мы, наконец, занимаемся сексом, это вызывает во мне противоречивые чувства; начинаю сравнивать его с Аднаном. Мне нравится простота жизни с моим новым мужчиной обычного достатка, но все же скучаю по сложности Аднана. Мне нравится быть в моногамных отношениях. Знаю, что больше не хочу мириться с гаремом. У моего нового парня много времени для меня, пожалуй, даже слишком много. Не уверена, нужен ли мне бойфренд. Просто хочу быть свободной, чтобы добиваться своей мечты.

Но я действительно скучаю по Аднану.

К февралю мое сердце так тоскует по Аднану, что готова встретиться с ним в любой точке мира, просто чтобы увидеть его. Понимаю, что не могу относиться нему с прежней романтичностью. Не знаю, какой будет наша договоренность, но все еще хочу, чтобы он был в моей жизни. Мне нужно поговорить с ним, чтобы выяснить, как нам быть дальше.

В феврале 1982 года лимузин Аднана отвез меня к трапу его нового самолета DC-8 в Международный аэропорт Лос-Анджелеса. (Он заплатил за него 31 миллион долларов и потратил еще 9 миллионов на реконструкцию.) Лайнер напоминает небольшой дом с тремя спальнями, с ремнями безопасности на кроватях.

– Привет, дорогая.

Аднан тянется ко мне, когда я поднимаюсь на борт, обнимает меня, целует в губы. Когда вижу его дорогое лицо, вспоминаю, как сильно его люблю. Если бы он сказал мне, что откажется от своего гарема, я бы снова полностью подчинилась ему. Но я не прошу его. И не говорю людям, как им управлять своей жизнью. Он ведет меня к креслам, которые развернуты друг на друга; там мы сможем поговорить.

– Тебе нужно надеть ремень безопасности при взлете. Знаешь, мы должны подчиняться правилам, – смеется он.

– Самолет красивый. Рада тебя видеть. Я действительно скучала по тебе. В последнее время у меня не жизнь, а сплошной аврал, – говорю я.

– Я тоже скучал по тебе. Не думаю, что мы когда-либо разлучались так надолго. Сколько прошло времени, четыре месяца? – спрашивает он.

– Да. Это было долго.

Я счастлива снова оказаться с ним наедине. Повар приносит нам минеральную воду с лимоном, лосося, икру на тосте и фрукты.

– Итак, ты встречаешься с кем-нибудь? – говорит он неуверенно.

– Что? Перейдем сразу к делу, верно? – смеюсь я.

– Так ты встречаешься? Я не видел тебя с октября и подумал, что ты с кем-то познакомилась.

– Ну, я так и сделала, но не приезжала к тебе не из-за этого. Учебная нагрузка просто сумасшедшая! Так много работы. Студентов отсеивают каждую неделю, потому что учиться трудно.

– Расскажи мне об этом человеке. Сколько ему лет? Он араб, как я?

– На самом деле это неважно. Я совсем не уверена насчет него. Из-за учебы мне не хватает времени, чтобы встречаться с ним, и он вроде как «нищеброд» в отличие от тебя.

Мы смеемся.

– Сколько ему лет?

– Ему двадцать четыре года, и нет, он не араб. Он – американская смесь всего – ты знаешь, что это такое.

– Кем он работает?

– Он электрик.

– Где он живет?

Аднан ведет себя как ревнивец. Ему никогда не приходилось сталкиваться с тем, чтобы я была с другим мужчиной. Он наклоняется над столом.

– Ты в него влюблена?

– Нет. Не знаю. Он мне нравится, но прошло всего четыре месяца.

Затем он переключается в режим отца.

– Он из хорошей семьи?

– С семьей все в порядке. Он милый, и на самом деле я собираюсь встречаться с ним, – снова подкалываю Аднана, подняв брови и вскинув голову. – Кажется, ты сейчас путешествуешь намного больше.

– Да, я теперь больше занят делами.

Затем он приходит в себя и говорит свою обычную фразу:

– Но если бы ты не училась в школе, ты могла бы ездить со мной повсюду.

Его первоначальный шок, кажется, проходит, и мои слова, похоже, доходят до него.

– Ты хочешь сказать, что собираешься покинуть меня?

– Нет, – восклицаю я. – Не знаю. Не понимаю, что мне делать. Это так сложно.

– Дай мне знать, когда примешь решение, – говорит он. – Нам нужно будет урегулировать все финансовые детали. Помнишь наш контракт? Если решишь уйти, то всегда сможешь вернуться, знаешь ли.

– Хорошо.

Мое сердце болит. Не хочу уходить. Я ощущаю его своей семьей. Он ближе мне, чем кто-либо, но что это изменит?

– Как школа?

– Уйма работы! Но мне это нравится. Я так благодарна тебе за помощь. Но да, это супернагрузка. Если бы это было легче, то могла бы чаще видеться с тобой.

– Понимаю. Хорошо, что ты следуешь своей страсти. Замечательно делать то, что любишь. Ты все еще работаешь моделью?

– У меня мало свободного времени, поэтому только иногда, когда это не мешает занятиям.

Мы приземляемся в Лас-Вегасе и добираемся до отеля Dunes. Я не догадывалась, что в последний раз мы остаемся наедине.

– Сегодня я уйду, но завтра вернусь, и тогда мы увидимся. Нам нужно обсудить наше новое соглашение, – говорит он.

Отправляюсь в свою комнату и распаковываю вещи. Сделав запись в своем дневнике, решаю пойти поплавать в бассейне на крыше. Снимаю с себя всю одежду, облачаюсь в белый махровый халат и поднимаюсь на крышу. Когда дверь лифта открывается, вижу, что я не одна. Молодая обнаженная девушка загорает в шезлонге. Ее идеальная оливковая кожа блестит от загара. Она похожа на меня, но ниже ростом и моложе. Меня заменили?

– Привет, я Джилл, как дела?

Снимаю халат и ложусь голой на шезлонг рядом с ней. Солнце припекает, на небе ни облачка.

– Все хорошо. Я Рене. Ты подруга Аднана?

– Да, а ты?

– Да, то есть я познакомилась с ним всего пару недель назад. Он милый, да?

На вид ей не больше восемнадцати.

– Да, он милый.

Надеваю солнцезащитные очки, чтобы осмотреть ее тело. Я слишком стара для него сейчас, когда мне двадцать два? Мы лежим, поджариваясь на знойном солнце пустыни. Вхожу в бассейн и начинаю плавать.

– У тебя есть другой парень? – спрашивает она.

– Есть парень, с которым я встречаюсь дома. Но не знаю, можно ли назвать его моим парнем. А как с этим у тебя?

– Да, у меня есть парень в Сан-Франциско. Ему тридцать шесть. Мне нравятся парни постарше. Он сказал мне, что я должна встречаться с Аднаном.

– Значит, твой парень не ревнует?

Вижу эту суку насквозь. У меня мгновенно возникает желание защитить от нее Аднана.

– Нет, он даже отвез меня в аэропорт. Он считает, что это хорошо для моего будущего.

Сопливая коротышка-манипуляторша.

– А парень, с которым встречаюсь я, по-настоящему ревнует к Аднану. Он сходит с ума из-за того, что я здесь.

Больше не могу этого терпеть. У меня внутри все кипит. Выхожу из воды и вытираюсь.

– Ладно, у меня есть домашнее задание, так что увидимся позже.

Возвращаюсь в свою комнату. Работаю над эскизами для учебного курса по дизайну коллекции. Однако основная часть работы, которую мне нужно сделать, осталась дома. Не могла же я тащить с собой до самого Вегаса швейную машинку, стол для раскроя и манекен. Не предполагала, что Аднан уедет в первую ночь моего приезда. Я приехала к нему, а вовсе не ради того, чтобы сидеть в гостиничном номере. На следующий день после обеда звоню Доминику, будучи в полной уверенности, что Аднан уже здесь.

– Доминик, где Аднан? Он вернулся?

– Нет, он все еще за границей. Он должен вернуться сегодня вечером.

Мое негодование нарастает с каждым часом. Злюсь на себя за то, что поставила его на первое место в списке своих дел, и все ради того, чтобы меня просто оставили в этой дурацкой комнате. Наши отношения – это не улица с двусторонним движением. Он всегда работал по своему графику, а не моему.

Когда он взял меня в свой самолет, я предполагала, что он спланировал свой график таким образом, чтобы увидеть меня, а не просто высадить в Лас-Вегасе и затем покинуть страну. Это несправедливо! Не могу ставить на паузу свою жизнь. Он действительно не понимает, что у меня есть работа. Задаю себе вопрос: черт возьми, что происходит с моей жизнью и Аднаном? Больше всего меня разозлило то, что от меня ничего не зависит, – отвратительное чувство!

Делаю все возможное, чтобы не свихнуться. Ложусь на пол и выполняю упражнения для ног и скручивание для косых мышц живота. Раскладываю бумаги на диване и журнальном столике и готовлюсь к экзамену по маркетингу. Зажигаю все свечи с ванильным ароматом и пытаюсь успокоиться, принимая пенную ванну. Ложусь в постель, пишу в своем дневнике и молюсь. Опять встаю, хожу взад и вперед перед окном и смотрю на пустыню, как зверь в клетке. В полночь принимаю еще одну пенную ванну и, наконец, около часа ночи ложусь спать.

В два часа ночи просыпаюсь в испуге, разбуженная звонками моего телефона, которые резко ударяют по нервам. В трубке раздается крик Доминика:

– Пора на ужин! Он приехал!

– Боже мой, Доминик, я сплю. Не сейчас, пожалуйста, мне действительно нужно поспать.

– Тебе нужно быть на этом ужине, Джилл. Ты должна встать. Не спи!

– Я ждала его два дня, а теперь уже зá полночь! – умоляю я.

Доминик говорит приказным тоном:

– Одевайся. Встретишься с нами в гостиной.

Его резкий тон напоминает мне интонацию моего отца, и это не сулит ничего хорошего.

Итак, Аднан прибывает из другого часового пояса и хочет дать званый ужин в середине ночи – это удобно для него, но не для меня. Однако мне известны правила. Я должна вытащить себя из постели и облачиться в couture. Выбрасываю ногу на край кровати и скольжу вниз, пока мое колено не ударяется о пол, а за ним падает остальная часть тела. Сажусь на подиум с ковровым покрытием, освещенный узкой трубкой из крошечных фиолетовых огней, и кладу голову между колен. Затем встаю и шлепаю в ванную.

Вместо того чтобы оставить волосы распущенными, взбиваю их и делаю большой начес, как у Николь, когда мы ходим на танцы. Покрываю прическу лаком для волос. Наклонившись к зеркалу, кисточкой наношу на веки розовые радужные тени и обвожу глаза ярко-синим блестящим контуром. Густая тушь для ресниц и глянцевые розовые губы довершают макияж. Это облик, который использую только дома с моими друзьями, но никогда при встречах с Аднаном.

Я поворачиваюсь к шкафу, размышляя над тем, что надеть. Посмотрим… консервативные, черные, длинные платья от Lanvin или Dior, или розовое платье-бюстье с корсетом, которое я сшила для школы. К черту. Хватаю розовое платье и смотрю на него, улыбаясь. Надеваю его через ноги и застегиваю. Грудь немного выпирает сверху, ну и ладно. Нижняя часть платья такая же облегающая, разрез сзади отделан кружевом. Натягиваю белые нейлоновые колготки, вставляю ноги в белые балетки и наклоняюсь к зеркалу, чтобы надеть золотые серьги в виде колец. Это я, а не его чертова нарядная кукла.

Встречаюсь со всеми в гостиной Аднана. Когда Аднан входит и видит меня, он шокирован. Аднан, Рене и я забираемся в его серебристый пуленепробиваемый лимузин. Однако это новое соглашение. Никогда прежде не делила машину с ним и еще одной девушкой. Они сидят рядом, лицом вперед, а я сижу напротив них, лицом назад. Он не может поверить собственным глазам и продолжает смотреть на меня, хихикая. Девушка выглядит чопорно и явно занята собой, оглядывая меня. Мне хочется сказать: «Ты не знаешь, во что ввязываешься, маленькая паршивка. Ты играешь с огнем, малышка».

Аднан говорит:

– Джилл, разве Рене не выглядит сегодня прекрасно? Тебе нравится ее платье?

«Почему бы тебе просто не заколоть меня, АК?» – думаю я.

– Она выглядит прекрасно, – отвечаю я, кипя, пытаясь выглядеть счастливой.

– А во что ты одета? – спрашивает он.

– О, я сделала это по заданию для школы, нам надо было сконструировать платье с венскими швами и на косточках.

Демонстрирую эти детали, будто им это действительно интересно.

– Ну, единственное, что могу сказать об этом платье, приятно, что ты сделала его своими руками.

Его неодобрение очевидно, но ему удается так высказать свою точку зрения, что она не звучит обидно.

Около тридцати человек собрались в закрытом зале тускло освещенного ресторана. За столом одни мужчины, кроме Рене и меня. Доминик по какой-то причине включил портативный магнитофон в кармане. Сын Аднана, Мохаммед, сидит напротив Аднана на месте старшего члена семьи. Я сижу справа от Аднана.

Цель этой встречи довольно скоро становится понятной. Голливуд хочет денег. Продюсеры и режиссеры, собравшиеся за длинным столом, начинают превозносить свои кинопроекты, в то время как мужчины из окружения Аднана спорят и соревнуются в том, у кого самые крутые гаджеты в духе Джеймса Бонда.

Доминик сидит справа от меня и хвастает уликами, которые хранятся в его мини-магнитофоне, пытаясь запугать других людей. Человек в конце стола на мгновение вытаскивает из кармана пиджака именной чек и убирает обратно, подмигивая. Аднан начинает свое саркастическое подшучивание. Он намерен поиграть всеми этими людьми. А они даже не узнают, что были пешками в его игре.

Ужин продолжается и продолжается. В какой-то момент Аднан наклоняется к столу и шутливо грозит своему сыну Мохаммеду:

– Советую в ближайшее время подступиться к Брук Шилдс, или это сделаю я.

Мне не кажется забавным подшучиванием эта игривая угроза встречаться с другой, слишком юной, красивой девушкой. Его фраза вызывает у меня гнев. Развратное поведение Аднана причиняет мне боль; не хочу, чтобы оно навредило и его сыну. Мой пульс бешено учащается, чувствую непреодолимое желание защитить Мохаммеда. Я набрасываюсь на Аднана.

– Почему бы вам не оставить его в покое? Он сказал мне, что еще не готов к отношениям, а вы пытаетесь сделать его таким же, как вы.

И наклоняюсь к нему, делая ударение на «вы». Возможно, даже указала пальцем.

Глаза Мохаммеда делаются огромными. Все вокруг стола в пределах слышимости внезапно умолкают и смотрят на нас. Никто не смеет разговаривать с Аднаном подобным образом. Никогда.

С меня довольно. «Простите». Я встаю, чтобы пойти в дамскую комнату, придерживая платье на бедрах, пока пробираюсь между стульями. Кровь закипает, лицо пылает. Ничего не вижу перед собой. Проходя через ресторан в дамскую комнату, негодую от ярости на Аднана, который пытается совратить Мохаммеда.

Вхожу в кабинку туалета, спускаю белые колготки на бедра и стараюсь успокоиться, чтобы пописать. Слышу журчание воды. Я никого не заметила, когда входила. Выхожу из кабинки и вижу маленькую пожилую чернокожую женщину в униформе возле раковины. В ней есть что-то особенное. Она светится. Вокруг нее яркая аура, и она притягивает взгляд. Время словно замерло. В раковине льется вода. Женщина включила ее, пока я была в кабинке, чтобы она была теплой. Смотрю в раковину, мою руки, а потом оборачиваюсь к ней. Она протягивает мне полотенце и любезно говорит: «Дорогая, это самое красивое платье, какое я когда-либо видела». Она излучает любовь. Если существуют ангелы, это один из них. Я испытываю сильнейшее волнение.

Обнимаю леди в туалете, и слезы текут по моим щекам. Вытираю лицо и медленно возвращаюсь к столу. Думаю только о ней. Возможно, она бедна и работает уборщицей в туалете, но я бы предпочла такую жизнь, чем жить с этими пираньями.

Аднан встает и отодвигает мой стул. Я сижу в центре стола, наблюдая за ним как будто со стороны, в кристально чистой перспективе. Двадцать пять мужских эго сражаются друг с другом. Рене пытается выглядеть красивой и очаровательной. Кажется, Мохаммед привык к этому. Аднан явно обладает властью. Эти мужчины с переизбытком тестостерона пресмыкаются у его ног, используя любую стратегию, какую способны придумать, в сражении за приз – деньги Аднана. Они выглядят жалкими, ведя глупые игры за обладание могуществом. Не могу больше это терпеть. Не хочу быть частью этой мерзости. С меня хватит. Я хочу уйти.

Когда возвращаюсь домой и погружаюсь в безбожное количество школьных занятий, Аднан звонит снова и снова, желая, чтобы мы встретилась в Нью-Йорке или Париже и обсудили наш контракт и наше будущее. У меня финальные школьные проекты, проектирование и создание целой коллекции. Мне нужно сделать выкройки, купить ткани и отделочные материалы и сшить всю коллекцию.

Кроме того, я планирую огромный выпускной показ мод для сотен студентов и более тысячи гостей. Знаю, он хочет обсудить финансовые вопросы, но мне не нужны его деньги. Он до сих пор не понимает моей потребности работать и, вероятно, никогда не поймет. Не думаю, что он когда-либо встречал такую независимую девушку, как я. Хочу добиваться успеха самостоятельно. И делаю это.

Отказаться от моей любви к Аднану равносильно хирургической операции, словно что-то должно быть физически удалено, чтобы избавить меня от этого чувства. Иногда развлекаю себя мыслью о любимом конструировании одежды и совместной жизни на яхте или в Париже, чтобы чаще его видеть. Это может сработать. Но моногамия не для него. Тупиковая ситуация. Мне необходимо оторваться от него.

Мы разговариваем по телефону несколько раз, пытаясь скоординировать наши расписания. Он хочет встретиться лично, чтобы обсудить наше расставание, которое, вероятно, означает какое-то финансовое завершение. Я же просто хочу знать, что он по-прежнему мне друг.

Всю весну веду борьбу с собой. Молюсь о помощи, чтобы хватило сил отпустить его, и об исцелении для моего сердца. Это ужасно. Он стал чем-то большим, чем любовник или парень. Он – мое спокойное, безопасное прибежище. У него есть ответы на все мои вопросы, и он всегда знает, что сказать. Скучаю по его сарказму и юмору. Грущу по всем глупым мелким уколам, которые мы делали друг против друга. Скучаю по нему и всем совершенным нами глупостям. Мне не хватает того, как, лежа в постели, бывало, сворачивалась клубком, уткнувшись головой ему в шею.

Преподаватель FIDM мистер Костас, Джун Ван Дайк и я, бальный зал Los Angeles Hilton, 18 декабря 1982 года

С июня по декабрь 1982 года

Наконец к маю мое сердце освободилось от боли, связанной с Аднаном. Мой разум прояснился. С июня по декабрь мне нужно сосредоточиться на окончании обучения. В сентябре, в начале последнего семестра, наши преподаватели по проектированию коллекции собирают всех выпускников в аудитории, чтобы сообщить плохие новости: в этом году FIDM не будет проводить выпускной показ.

Предполагается, что шоу должно стать тем двигателем, который вынесет нас на орбиту. На показах обычно присутствуют могущественные люди из индустрии моды, ищущие новых, свежих дизайнеров. Ради этой возможности мы трудились каждую неделю.

Новость сокрушительна. Все беспокоятся о том, как найти работу. Как трудоустроиться без платформы, на которой можно продемонстрировать свою работу? Студенты либо бунтуют, либо молча уходят в себя. Я не на шутку расстроена, но и начала обдумывать положение. Мне довелось повидать сотни показов. Это не так сложно. Почему я должна просто смириться с их решением? Я не та девушка, которая сдается или готова принять ответ «нет». Знаю, как запустить шоу. Что мешает мне устроить показ?

Отправляюсь прямо в администрацию, чтобы узнать, действительно ли показа не будет и почему. Женщина объясняет мне, что это решение вызвано экономической ситуацией в стране. США находятся в стадии рецессии, а уровень безработицы выше, чем в период Великой депрессии. Когда излагаю мой план устроить показ самостоятельно, она недовольна этой идеей. Настолько, что предупреждает меня: я не вправе использовать название FIDM.

Возможно, она думает, что это будет плохо и им придется краснеть за меня? Ее комментарии лишь укрепляют во мне решимость. Тотчас начинаю подсчитывать количество гостей, чтобы определиться с местом проведения показа. С учетом около полутора тысяч человек потребуется большой бальный зал в крупном отеле. У меня есть немного денег в банке, так как работала, когда позволяла учеба, поэтому отправляюсь через улицу в отель, где работает мой друг Бенни Вашингтон, и вношу залог за аренду бального зала Pacific в отеле Los Angeles Hilton на 18 декабря. У них есть все, что нам нужно: звуковое оборудование, освещение, пространство за кулисами, чтобы переодеваться, даже имеется длинный подиум.

Наши преподаватели по проектированию коллекции не могут поверить, что я берусь за это дело. Мой учитель, мистер Фуллер, советует мне связаться с Джун ван Дайк, известным продюсером и ведущей модных показов. Она была помощницей Эдит Хэд, знаменитого художника по костюмам в Голливуде. Когда Эдит умерла в 1981 году, Джун унаследовала ее личную коллекцию костюмов. Она разрешает, по ее собственной инициативе, чтобы я продемонстрировала в качестве модели на нашем показе наиболее знаковые костюмы Эдит – платья, которые носили героини Одри Хепберн и Элизабет Тейлор. Она также соглашается выступить в роли нашей ведущей по очень разумной цене. Я в полном восторге.

Но им нечего терять, кроме стоимости билетов. Когда в деталях описываю гламурную обстановку бального зала Pacific в отеле Los Angeles Hilton, освещение, подиум и музыку, каждый студент сияет. (Отель был позже назван Wilshire Grand Hotel, в 2013 году здание отеля снесли, и теперь это самое высокое сооружение в силуэте Лос-Анджелеса – Wilshire Grand Center.)

Настроение в школе меняется – уныние переходит в экстатический восторг. Мы трудимся как пчелки, проектируем свои коллекции бессонными ночами, делаем выкройки, драпируем ткань на манекенах и шьем модели. Кроме того, грядут выпускные экзамены, и к моменту выпуска мы на последнем издыхании.

Я так переживаю, нервничаю и волнуюсь перед показом, что решаю поститься и молиться в течение трех дней. Когда испытываю голод, молюсь еще усерднее, чтобы наш большой день стал огромным успехом. Не хочу никого подвести. Это слишком ответственная задача, с которой в одиночку не справиться, поэтому продолжаю свои молитвы.

Поскольку в качестве моделей мы используем наших друзей, я организую их встречу, чтобы научить всех, как двигаться по подиуму. «Идите по прямой линии, подбородок вверх, глядя прямо вперед в конец подиума. Сделайте один или два поворота, не забывайте улыбаться гостям. Если вы споткнулись, вставайте и продолжайте идти. Нет ничего хуже, чем застопорившийся показ».

Я печатаю официальные приглашения, и мы продаем все места в бальном зале Pacific. Мой друг Джон готовит к показу аутентичный саундтрек в стиле восьмидесятых, а самое главное, у нас есть Джун ван Дайк в роли ведущей.

Я очень благодарна Аднану за то, что он оплатил обучение в школе. Хочу, чтобы он пришел на шоу и увидел все, над чем я так много работала. Мне хочется, чтобы он знал: я не растратила впустую деньги, которые он мне дал, и он может гордиться мной. Надеясь, что он придет, посылаю приглашение в его особняк в Париже на 8-й авеню Монтень, но ответа не получила.

За неделю до показа приходят плохие новости. Два наших преподавателя по проектированию коллекции, мистер Фуллер и мистер Костас, сообщают нам, что им запрещено присутствовать в зале. Говорят, администрация грозится сократить их часы, если они ослушаются. Не понимаю, почему администрация так упорно настроена против нашего показа. Они пытаются помешать нам? Думают, что наш показ выставит их в невыгодном свете из-за отмены официального показа?

Они беспокоятся, что им будет стыдно? Похоже, что моя школа работает против меня. Мы чувствуем себя брошенными без поддержки наших учителей. Поскольку мне не разрешено использовать имя FIDM на приглашениях, вместо этого я печатаю: «Выпускники по специальности “дизайн одежды” представляют свои коллекции 1983 года».

Утром в день показа прихожу в отель и направляюсь прямо в бальный зал, чтобы убедиться, что все идет гладко. В отделе ресторанного обслуживания кипит работа, сотрудники вносят столы и стулья и оформляют длинный подиум. Мой друг Джон настраивает музыкальную систему и проверяет качество звучания. Другие заняты проверкой микрофонов на подиуме. Небольшая группа студентов размещает цветочные композиции в центре столов.

Зал начинает взрываться от энергии, когда появляются студенты со своими ватагами моделей. Незадолго до того, как гостей впустят в зал, получаем потрясающий сюрприз! Мистер Фуллер и мистер Костас – те люди, которые помогли нам подготовить наши коллекции, – входят в зал. Рискуя своей зарплатой, эти двое элегантных мужчин спешат за кулисы, чтобы поприветствовать студентов и приступить к работе. Из-за огромного красного занавеса доносятся возгласы радости. Мы боготворим этих двух людей, и у нас вызывает глубокое волнение тот факт, что они пришли поддержать нас несмотря на официальный запрет. Они – ветераны отрасли с многолетним опытом показа мод и сразу же берутся за работу, организуя и выстраивая моделей, проверяя стиль и желая нам удачи!

Прибывает Джун и привозит три знаковых платья Эдит Хэд, чтобы я представила их на показе в качестве модели. Быстро переодеваюсь за сценой в маленькое черное платье Одри Хепберн из фильма «Сабрина». Заполненный от отказа зал, где собрались гордые родители, друзья и профессионалы индустрии моды, гудит от радостного волнения.

Когда свет в зрительном зале гаснет, выхожу на сцену и встаю на подиум. «Добро пожаловать в выпускной класс Института дизайна и мерчендайзинга – 1982!». Раздаются аплодисменты. «Позвольте представить помощницу и продюсера Эдит Хэд, Джун ван Дайк!»

Джун берет микрофон – настоящий профессионал, которая умело сочетает в жизнерадостном приветствии детали и юмор, она «свой человек» в мире моды. Джон врубает музыку, и мы открываем показ моделями Эдит Хэд, причем Джун сообщает исторические подробности о каждом знаменитом платье, в то время как я дефилирую по подиуму. Все идет прекрасно.

Каждый дизайнер отправляет свою группу моделей на подиум, демонстрируя итоги своей напряженной работы и талант. Они выглядят очень хорошо, даже трудно поверить, что они не бывалые дизайнеры и модели. Каждую коллекцию встречают сумасшедшими, возбужденными аплодисментами.

Различные коллекции отражают разнообразие и индивидуальность каждого студента. Один подготовил коллекцию женского делового костюма; другая конструирует шелковые блузки, юбки и платья оттенков нюд (т. е. телесного цвета. – Пер.) с нежной ручной вышивкой бисером и аппликацией. Ее терпение поражает. Моя подруга Дана представляет коллекцию нижнего белья, а Оливия делает ставку на коллекцию одежды для размеров от 14 до 22 (соответствует российским размерам 52–60. – Пер.), столь редких в то время. Так как мне нравятся вечерние платья, я разрабатываю модели платьев в пол из атласа цветов драгоценных камней – сапфирово-синего, рубиново-красного, цвета аметиста, черного и золотого, – украшенные бриллиантами и перьями черного ворона. Фасоны включают такие детали, как рукава кимоно, облегающие бедра и высокие разрезы.

Проходя по подиуму, каждый раз оглядываю аудиторию в поисках Аднана, не теряя надежды, что он придет, чтобы сделать мне сюрприз. Но с каждым проходом по подиуму мои надежды понемногу меркнут. Его здесь нет. Он – это то единственное, чего мне не хватает в этот прекрасный и триумфальный день.

Когда завершается показ последней коллекции и в зрительном зале снова загорается свет, иду в аудиторию, чтобы поприветствовать друзей и семью. Я наэлектризована адреналином. В толпе замечаю двух женщин из офиса администрации школы. Удивлена и немного смущена, тем не менее рада, что они здесь. У них изменилось мнение? Подхожу поприветствовать их и благодарю за то, что они пришли. Они говорят, что им понравился показ. Так или иначе, отчасти чувствую себя бунтарем.

Конструирую одежду для бренда ROXY в Париже, 1989 год

Мой маленький «фиат-500» набит девочками-подростками, одна из них – моя дочь. Меня бесконечно занимают и волнуют проблемы, с которыми они сталкиваются. Каждая из них сидит в своем телефоне, проверяя Instagram, текстовые сообщения и получая видео через сервис Snapchat. Я веду машину и задаюсь вопросом: как этот мгновенный доступ и постоянное быстрое переваривание информации повлияет на их жизнь?

– Хорошо, девочки, замороженный йогурт, только быстро, потому что мне нужно вернуться к работе.

Они знают, что я пишу книгу. Одна из них, на заднем сиденье, спрашивает:

– О чем ваша книга, Джилл?

Мое сердце падает, и я делаю паузу, не зная, как лучше ответить.

– Ты действительно хочешь знать? – нервно спрашиваю я.

– Да, да! Хочу! Хочу! – настаивает она.

Пытаюсь передать суть в двух словах.

– Что ж, речь идет о молодой девушке, обо мне, которая отправляется в Париж, чтобы работать моделью, и оказывается в гареме.

– А что такое гарем? – спрашивают они.

– Это когда богатый мужчина из Саудовской Аравии имеет много жен.

Они схватывают все на лету. Затем одна интересуется:

– Он был один из иллюминатов?

– Откуда вы, девочки, знаете об этом? – смеюсь я.

– Все ребята в школе одержимы иллюминатами!

Ничего себе, я и понятия не имела.

– Во всяком случае, я не умела постоять за себя так, как могу сейчас, поэтому многое пережила с агентами, фотографами и мужчинами. Но меня не удерживали силой, как в фильме «Заложница». Арабский мужчина с самого начала был честен со мной. В действительности у нас были прекрасные отношения, пока мне не надоел гарем. Он заплатил за мое обучение в школе дизайна модной одежды.

– Девочки, а вы знаете, моя мама основала бренд ROXY, верно? – спрашивает Стелла.

Машина подобно вулкану извергается воплями девочек-подростков.

– Что?!

– Вы основали ROXY?

– Это правда, Джилл?

– Да, это правда.

– Как вы это сделали? – кричат они.

Я вздыхаю с глубоким облегчением, понимая, что эта машина полна независимых, энергичных, молодых девушек, гораздо больше заинтересованных в том, как запустить компанию модной одежды, чем в том, как живется в гареме миллиардера.

Более двадцати пяти лет работая в бизнесе моды, я прошла все этапы – от раскроя образцов до создания, конструирования, брендинга и запуска новых компаний. Мода всегда была моей большой любовью. Мода – это художественная форма, и она имеет решающее значение для выражения уникального личного стиля. Она сообщает миру, кто мы такие.

Видели бы вы выражение на лицах людей, когда они узнают, что я была в гареме. Это очень забавно. Но мне не всегда было смешно. Потребовались годы, чтобы перестать стыдиться, когда возникала эта тема. Тем не менее в возрасте пятидесяти семи лет больше не казню себя за былые ошибки и неверные представления о людях. Теперь я-то знаю, что этот этап был частью моего роста как женщины.

У всех нас есть шрамы. Мы все понесли увечья. Жизнь невероятно беспорядочна и непредсказуема. Может понадобиться целая жизнь, чтобы научиться благодати и мудрости, которые позволяют распознать, когда уступать и принимать то, что подбрасывает жизнь, а когда нужно отчаянно сражаться.

Теперь я прекрасно понимаю, что никто не придет, чтобы спасти меня. Я должна это сделать сама. И если мне требуется помощь, просить о ней – моя обязанность. Мое обязательство – учиться, расти и двигаться вперед. Считаю, что мы пришли в этот мир, чтобы расти. Я научилась устанавливать границы и стала лучше оберегать свой мир. Знаю, как обратиться за помощью и продолжать искать ее, пока не найду информацию и поддержку, в которых нуждаюсь.

Жизнь с Аднаном научила меня тому, что деньги и успех не обеспечивают умиротворение или счастье, и поскольку у меня много личной мотивации и амбиций, то должна напоминать себе, что не «вещи» сделают меня счастливой – хотя мне нравится блестящий дизайн и мастерство. Вместе с тем любовь, дружба, смех, хорошее здоровье, творчество, упорный труд и совместная работа – это то, что наполняет мое сердце.

Верю в смелый выбор и построение жизни без страха. Когда мои мечты рушатся, не забываю быть благодарной за то, что у меня есть. Затем, со временем, призываю свое воображение, чтобы порождать новые мечты и цели.

Я никогда не пойму Бога, но буду молиться и медитировать, потому что это дает мне силу и приносит умиротворение. Если буду начеку и дождусь подходящей возможности, то увижу отблеск небесного рая в красоте природы, маленьком чуде или любви других людей.

Валюта любви – это уважение, сопереживание и активное выражение нашей заботы и поддержки тем, кого мы любим. Это действие, а не пассивная вещь. Любовь живая, и она вырастает из нашего духа и души. Чем активнее мы ее используем, тем лучше она становится.

Сегодня, благодаря своим детям, мужу и моим удивительным друзьям, моя жизнь наполнена любовью, смехом, солнцем, поддержкой и умиротворением.

Поначалу я не знала, как подступиться к этой книге. Понимание пришло после многократного переписывания рукописи, а также благодаря отзывам друзей, консультантов и редакторов. Жулиан Кальюэт Нобль, работа с вами в Лондоне придала моему рассказу структуру и одухотворенность – благодарю вас за приготовление всех этих замечательных обедов! Ши О'Хилл, ваше понимание того, что я пытаюсь сделать, и мудрое редактирование дали мне смелость высказать то, что действительно хотела сказать. Кристин Бронштейн, вы появились в моей жизни, когда я особенно нуждалась в этом, и вытащили на свет эмоции, которые я привыкла скрывать. Эмили Хан, благодарю вас за то, что раздвинули горизонты и направили историю более целенаправленно и глубоко. Ваши наводящие вопросы невероятно хороши! Спасибо также Лорен Бруно, Джону Пейну и Саре Стоун, которые консультировали меня в самом начале работы над книгой. Уверена, что отсутствие у меня писательского мастерства вызвало у вас сарказм и вы были удивлены тем, что я никогда не сдавалась.

Благодарю Джудит Кер, возглавляющую подразделение Atria Books издательства Simon & Schuster, за вашу необузданную, вдохновенную страсть к книгам. Спасибо Хейли Уивер, которая координирует все вопросы производства с огромной заботой и профессионализмом. Большое спасибо Дайан Шэнли за блестящее литературное редактирование! А также Альберту Тану и Родриго Корралу за фантастическое оформление обложки. Она прекрасна!

Большое спасибо Эдварду Эш-Милби за веру в мою историю. Мои многочисленные первые читатели, благодарю вас за поддержку и непоколебимую силу, на которые я опиралась в течение семи лет, пока писала эту книгу. Я благодарна Джиллиан Лорен, Клэр Бидвелл Смит, Дженни Фелдон и сестрам по организации Story & Soul («История и душа») за их храбрость в литературном труде на семинаре по мемуарам в городе Охай, штат Калифорния. Спасибо авторам импринта Enliven за одобрение и поддержку. Несказанно рада тому, что мы есть друг у друга. Вечно благодарна моему издателю Жене Музыка за ее любовь и веру в мою историю. Ваш мудрый и любящий дух – это то, что нам нужно больше всего, и я рада, что вы публикуете книги, которые исцеляют, поддерживают и просвещают. Спасибо моим детям, Бреку, Натали и Стелле, за то, что вы сплотились и помогали мне, пока я писала книгу. Вы трое – мой солнечный свет, радуги и единороги, и я люблю вас! И спасибо, Джефф, мой драгоценный муж, за твою постоянную поддержку и любовь. Ты чудо, люблю тебя!

Спасибо многим невероятно талантливым фотографам, которые были настолько добры и щедры, что позволили мне включить их фотографии в эту книгу. Ниже приведены ссылки на правообладателей фотографий и указаны номера страниц, где публикуются фотоиллюстрации. Мне нравилось работать со всеми вами.

Система скоростного общественного транспорта, обслуживающая Париж и его пригороды. – Здесь и далее примеч. пер.

На рынке: сырный ряд.

Особняк принадлежит Хефнеру, шефу-редактору журнала Playboy.

Тетрациклиновое окрашивание зубов («тетрациклиновые зубы») – это изменение окраски цвета зубов в результате приема антибиотика. – Примеч. ред.

Временная жена в исламе «никах-уль-мута» – буквально означает: «брак для удовольствия» или «брак, заключаемый на условленное время». Это не что иное, как допустимые сексуальные отношения между мужчиной и женщиной в рамках отведенного срока. – Примеч. ред.

Baby shower – посиделки за три-четыре недели до предполагаемого рождения ребенка, на которые гости приносят подарки для еще не родившегося ребенка; американская традиция.

Кензо Такада – японский дизайнер, основатель бренда Kenzo.

Травертин – известковый туф. – Примеч. ред.

По шкале Фаренгейта, что соответствует 40,5º по Цельсию.