Нина Михайловна Субботина родилась 26 октября (7 ноября) 1877 г. в Москве. Она была старшей дочерью в семье горного инженера Михаила Глебовича Субботина (1850–1909) и его супруги, Надежды Владимировны Субботиной (1855–1927), рожденной Соколовой. Оба родителя принадлежали к среде, как выражалась сама Нина Михайловна, «интеллигентных разночинцев».

В 1870-е — начале 1880‐х гг. отец Нины Михайловны часто бывал в разъездах по делам службы, и ее мама, не любившая оставаться одной, предпочитала жить со своими родителями. Поэтому ранние годы жизни маленькой Нины прошли в московском доме ее бабушки и дедушки по материнской линии. Как она написала в коротеньких, всего на пару страничек воспоминаниях, «Детство. Москва. Большая патриархальная семья во главе с бабушкой, дочерью профессора Кандорского, товарища и друга Грановского и Кудрявцева»[1].

Действительно, семья мамы Н. М. Субботиной — старая московская семья. Ее матриарх, бабушка Нины, Александра Александровна Кандорская (в замужестве Соколова), была женщиной примечательной и сильно повлияла на формирование характера и взглядов своей внучки. До замужества А. А. Кандорская (1829–?) воспитывалась в доме отца, Александра Кандорского, протоиерея церкви Преподобного Пимена в Новых Воротниках, которую и сегодня можно увидеть в этом старом московском районе и которая за все прошедшие годы ни на один день не закрывала свои двери.

Рис. 2. Церковь Пимена Великого в Новых Воротниках. 1882 (Найденов Н. Москва. Соборы. Монастыри и церкви. [М., 1882. № 38])

Александра Александровна принадлежала к кругу научной, литературной, художественной Москвы периода ее расцвета. Воспоминания Нины Михайловны о бабушке разбросаны небольшими отрывками по письмам к друзьям, написанным в основном на склоне лет. Из них вырисовывается образ удивительно яркой женщины. Так, 26 апреля 1948 г. в письме, адресованном подруге детства, знаменитой актрисе, председателю Пушкинского общества, Вере Аркадьевне Мичуриной-Самойловой (1866–1948), Субботина рассказывала: «Семья наша вся была пушкинисты. Бабушка — девочкой видала поэта в Москве в 1836 г., когда он гостил у Нащекина. Бабушка наша была дочерью проф[ессора] М. Г. У., внучкой писателя 18-го века Кандорского, сотрудника и переводчика Новикова. Она любила рассказывать о том времени, о тех людях, и привила нам любовь и почитание Пушкина»[2].

Нам не удалось найти подтверждения тому, что отец бабушки и прадед Н. М. Субботиной, Александр Ильич Кандорский или Кондорский, как иногда писалась фамилия (1788–?), служил в каком-либо качестве в Московском университете. В регулярно публиковавшихся отчетах о деятельности Московского университета, содержащих, помимо прочего, перечисление имен преподавателей и студентов, его имени нет. Однако в Центральном государственном архиве Москвы среди дел Вифанской и Московской духовных семинарий нам удалось обнаружить послужные списки Александра Кандорского. Содержащиеся в них данные говорят о том, что Александр Ильич происходил из «великороссийской нации», из духовного звания и сам был сыном московского священника[3]. В его послужном списке указано, что он с «1798-го года по 1808-й год обучался в Московской Славяно-Греко-Латинской Академии, где и окончил курс всех наук в оной преподаваемых». Потом отправился продолжать свое образование в С.‐Петербург: «…в 1808-м году поступил в новоучрежденную С.-П[етер]бургскую Духовную академию, где и окончил высший учебный курс наук богословских, философских, словесных, физико-математических, в Церковной истории, в языках греческом и французском»[4]. В 1814 г., по окончании всех положенных испытаний, Академическая конференция возвела Александра Кандорского в степень кандидата богословия[5]. В «Биографическом словаре студентов первых XXVIII курсов С.‐Петербургской духовной академии: 1814–1869» указано, что Александр Ильич Кандорский из московской Славяно-Греко-Латинской академии был кандидатом самого первого курса С.‐Петербургской духовной академии 1809–1814 гг.[6]

После получения ученого звания прадед Нины Михайловны вернулся во все еще разоренную после Отечественной войны 1812 г. Москву и был принят на службу в Вифанскую духовную семинарию. В журнале Комиссии духовных училищ об избрании и определении ректоров, инспекторов, профессоров, бакалавров и членов правлений при Московской духовной академии и семинариях и о прочем есть следующая запись от 19 августа 1814 г.: «Комиссия <…> положила: в Вифанской семинарии <…> определить <…> профессором математики, физики и французского языка кандидат Кандорский»[7]. Таким образом, в его послужном списке за 1815 г. значилось: «профессор физико-математических наук». В октябре 1815 г. к этой работе прибавилась еще должность секретаря в семинарском правлении[8]. Однако уже в 1816 г. Кандорского перевели в Московскую духовную семинарию: «15-го апреля 1816 года по предписанию Комиссии Духовных училищ переведен в Московскую Духовную семинарию для занятия кафедры означенных наук (физико-математических. — О. В.) и учительской должности языка французского. В оном же году месяца[9] 28 дня определен секретарем Семинарского правления, которые должности и ныне проходит». В послужном списке чиновников Московской духовной семинарии на 1816 г. отмечалось, что Кандорский «поведения хорошего и способен» и что суду и штуцеру не подвергался[10].

Таким образом, прадед Нины Михайловны действительно служил профессором, занимая кафедру физико-математических наук, но не в Московском университете, а в Московской духовной семинарии. Это, конечно, не могло помешать ему, человеку высокообразованному, знавшему несколько иностранных языков, стать членом узкого, в общем-то, круга московской интеллигенции своего времени. Но, насколько нам удалось выяснить, Кандорский занимался преподаванием недолго. Уже в 1818 г. он «вышел во свящ[енни]ка в церкви Нового Пимена в Новых Воротниках в Москве»[11], служение, которому А. И. Кандорский посвятил многие годы.

Однако Нина Михайловна была совершенно уверена в семейной легенде о прадеде — профессоре МГУ и не раз писала об этом. Например, 3 июля 1935 г. она рассказывала своему старинному другу и коллеге Николаю Александровичу Морозову[12]: «…еще мамин прадед был писатель — конца XVIII в., сотрудник Новикова, дед — профессор МГУ. Бабушка видала в детстве Пушкина, потом Белинского, Гоголя, принимала у себя Грановского, Кудрявцева, Рулье и др[угих] тов[арищей] ее отца. Была оч[ень] культурная»[13].

Легенда о прапрадеде — писателе, работавшем со знаменитым просветителем Николаем Ивановичем Новиковым (1744–1818), — также «бытовала» в семье Субботиных. 21 февраля 1951 г. в письме другу юности и коллеге-астроному Гавриилу Адриановичу Тихову[14] Нина Михайловна вспоминала: «А в семейной традиции были у нас Новиков, и профессор МГУ, и суворовский солдат — вестовой самого Ал[ександра] Вас[ильевича] Суворова. И труженики 1812 года и <…>[15] (даже сын шотландского горца — пахарь в 1805–1810 гг. был „узником“), — и заключала: — Как хорошо любить свою землю, своих людей и чтить предков за их добрый труд для будущего!»[16] В другом письме, также адресованном Г. А. Тихову, 15 ноября 1953 г. Субботина написала чуть более подробно: «А в конце XVIII в[ека] сотрудничал с Новиковым дед бабушки, переводчик „Атомистики“ Демокрита, к[ото]рую со всеми книгами издательства Новикова сожгла Екатерина II, а переводчика, студента Греко-Латино-Славянской[17] академии, лишила возможности научной деятельности, разгромив весь труд Новикова и разогнав сотрудников…, — и прибавляла: — Как хорошо вспоминаются мне теперь рассказы моей бабушки, дочки профессора МГУ эпохи Пушкина-Грановского!»[18]

Предположительно этим обиженным Екатериной II прапрадедом-переводчиком был Илья Михайлович Кандорский (1764–1838), священник Покровской, в Кудрине, церкви, переводчик и автор целого ряда книг духовного содержания. Его имя фигурирует во многих словарях XIX в. — биографических и авторов духовной литературы. Но прямых доказательств этому предположению нам обнаружить не удалось.

Итак, бабушка Н. М. Субботиной, Александра Александровна Кандорская, выросла в атмосфере научной, художественной, литературной Москвы первой половины XIX в. В 1851 г. она вышла замуж за архитектора Владимира Ивановича Соколова (1828–1898), происходившего из обер-офицерских детей[19]. Также москвич, В. И. Соколов родился 20 января 1828 г. в Москве, в доме коллежской асессорши Екатерины Михайловны Богдановой, у квартировавшего там коллежского регистратора Ивана Иванова Соколова, информации о котором нам, к сожалению, найти не удалось. Но о самом Владимире Ивановиче данные сохранились. В метрической книге «Сретенского Сорока Спасской церкви, что во Спасской» была сделана запись о рождении и крещении ребенка, «коему наречено имя Владимир»: «…молитвословил священник Николай Петров, при сем был дьячок Иван Илларионов». Имя матери ребенка не упоминалось. Юный Владимир «крещен 16-го числа, восприемники были: обер гофмейстер князь Андрей Александрович Кольцов-Мосальский[20] и из дворян коллежского секретаря Павла Алексеева Гурьева жена Доминика Харлампьевна; оное крещение исправляли священник Николай [Ботроев] с причтом»[21].

В 1840 г., в двенадцать с небольшим лет, юный Владимир Соколов подал прошение на имя попечителя Московского дворцового архитектурного училища, действительного статского советника, Двора его величества камергера и кавалера Дмитрия Михайловича Львова (1793–1842) с просьбой об определении его в училище учеником: «Желая поступить в училище, находящееся под ведомством Вашего Превосходительства, представляю при сем Метрическое свидетельство о рождении своем и всепокорнейшее прошу Ваше превосходительство удостоить принятием мое прошение допущением меня к экзамену, воспитывался же я при своих родителях. Сентября дня 1840 года. К сему прошению сын коллежского регистратора Владимир Иванов сын Соколова руку приложил». На полях документа имеется резолюция рукой Д. М. Львова: «Просителя на законном основании определить. Дм. Львов»[22]. Благополучно поступив, таким образом, в Московское дворцовое архитектурное училище, дед Нины Михайловны так же благополучно его окончил в 1850 г. В послужном списке В. И. Соколова значится: «на основании § 18 из высочайше утвержденного в 24 день декабря 1842 года устава Московского Дворцового архитектурного училища подвергался испытанию в конференции оного и [решением] оной удостоен звания Архитекторского помощника младшего класса с выдачею ему аттестата тысяча восемьсот пятидесятого года апреля 13 дня»[23]. Высочайшим приказом от 20 июня 1850 г. Соколов произведен в коллежские регистраторы и оставлен служить по ведомству Московского дворцового архитектурного училища в должности младшего архитекторского помощника[24].

6 сентября 1851 г. Владимир Иванович Соколов вновь подал прошение на имя попечителя Московского дворцового архитектурного училища, которым в этот момент являлся уже обер-гофмейстер Двора его императорского величества и кавалер барон Лев Карлович Боде (1787–1859), на этот раз с просьбой о разрешении вступить ему в законный брак: «Имею я намерение вступить в законный брак с дочерью Ново-Пименовского протоиерея Александра Ильича Кандорского девицею Александрою, а как по формулярному списку значуся холостым и имею от роду двадцать три года почему покорнейше прошу Ваше высокопревосходительство приказать кому следует выдать мне для упомянутой надобности Свидетельство». К этому времени Владимир Иванович являлся уже не «младшим», а просто архитекторским помощником. Резолюция на прошении сообщает, что необходимое «свидетельство» было выдано[25]. 2 сентября 1851 г. в церкви Преподобного Пимена, что в Новых Воротниках, В. И. Соколов обвенчался с дочерью означенной церкви протоиерея Александра Ильича Кандорского девицею Александрою Александровной Кандорской[26]. Венчал молодых отец невесты.

Через несколько месяцев Владимир Иванович подал прошение в правление IV округа Путей сообщения и публичных зданий о своем желании «продолжать службу в ведомстве IV округа сверх штата без жалованья, впредь до открытия вакансии»[27]. Убедившись в том, что со стороны Дворцового архитектурного училища никаких возражений не имеется, правление IV округа Путей сообщения и публичных зданий дало свое согласие, и Соколов был «Переведен на службу в IV округ путей сообщения и публичных зданий сверх штата 14 марта 1852 архитекторским помощником»[28].

В последующие годы В. И. Соколов вполне благополучно продвигался по служебной лестнице этого ведомства: прослужив четыре года сверх штата, приобрел право на звание архитектора и получение чина 9-го класса 12 июня 1856 г.; 24 июня 1856 г. утвержден в звании архитектора с присвоением по должности архитектора придворного ведомства чина 9-го класса; 3 июля 1856 г. получил аттестат, позволявший вести «свободную практику»; 31 августа 1856 г. — чин титулярного советника[29]. Современный справочник «Зодчие Москвы времени эклектики, модерна и неоклассицизма (1830-е — 1917 годы)» сообщает, что с 1863 г. В. И. Соколов являлся членом оценочной комиссии Московского городского кредитного общества, а в 1879–1888 гг. состоял архитектором Российского страхового от огня общества[30]. Действительно, Адрес-календарь на 1881 г. засвидетельствовал, что в 1881 г. Владимир Иванович Соколов состоял архитектором в Российском страховом от огня обществе, учрежденном еще в 1827 г., за год до его рождения. К этому времени был он вполне состоятельным, жил в «д[оме] Соколовой на Долгоруковской улице». Адрес-календарь на 1888–1889 гг. подтверждал, что архитектор, надворный советник, служащий Московского страхового от огня общества продолжал жить все на той же улице, в том же доме[31]. Заметим в скобках, что его потомки проживали в квартире на улице Новослободской уже в 50-е гг. ХХ в.

Наконец, одна из московских газет 18 октября 1898 г. опубликовала краткую заметку, сообщавшую, что «Архитектор Владимир Иванович Соколов скончался 16-го сего октября, о чем дети покойного извещают родных и знакомых. Панихиды совершаются в 1 час дня и в 8 час[ов] вечера. Вынос 19-го, в 9 ½ утра в церковь Св. Николая на Долгоруковской. Погребение в Скорбященском монастыре»[32]. Краткие сведения о В. И. Соколове опубликованы в известном издании М. В Дьяконова. «К биографическому словарю московских зодчих XVIII–XIX вв. (извлечения из архивов)» в 1982 г.[33] Нам, к сожалению, удалось обнаружить буквально одно упоминание Нины Михайловны об этом ее деде. Вероятно, занятый службой, он не мог уделять много внимания младшим членам семьи, предоставляя заботу о них своей жене.

А семья была немаленькая. В браке у супругов Соколовых родилось четверо детей — три дочери и сын. 27 декабря 1855 г. появилась Надежда Владимировна, в будущем — мама нашей героини; 4 июня 1857 г. — Ольга; наконец, 10 июня 1862 г. родились близнецы — Александр и Варвара[34]. Впоследствии Нина Михайловна всегда вспоминала о своем детстве, проведенном в доме бабушки и дедушки Соколовых, с большой теплотой. 18 декабря 1951 г. она писала об этом Г. А. Тихову: «Вспоминается Некрасовское начало моего детства в московской университетской культурной среде [бабушки]. Какие люди меня окружали! Бывали у нее Павлов, Сеченов… В патриархальной семье бабушки жили 3 поколения ее дочерей и внучат. У нее, дочери профессора МГУ, я видала участников освободительных реформ (уже стариков); артистов Б[ольшого] и М[алого] театров, врачей — тов[арищей] моей тети, даже севастопольских сестер старушек — тов[арищей] другой бабушки… (Приезжали они на открытие памятника Пирогову). Еще и еще их вспоминаю — Самой пришлось работать сестрой в военном лазарете [в] 1915–1916 г. и в 1919–1920 гг.»[35].

Из трех сестер Соколовых старшая — Надежда — вышла замуж, средняя — Ольга — окончила Бернский университет, получив степень доктора медицины, и, вернувшись домой, всю жизнь проработала врачом в Москве, а младшая — Варвара, — также оставшись незамужней, некоторое время, по-видимому, работала учительницей, позднее помогала сестре растить племянников и племянниц и жила в семье Нины Михайловны до самой смерти. Все они в той или иной степени повлияли на жизнь Нины Субботиной, особенно Ольга Владимировна.

Как же непохожи были эти три сестры на знаменитых чеховских сестер! «Рассказывала я в „Узком“[36] своему доктору о тех годах в нашей собств[енной] семье в Москве, — делилась Нина Михайловна с Тиховым, — о тете-докторе, товарище Павлова по курсам у Сеченова (я сама видала девочкой у нее Павлова). Как трудно было тете пробивать в Москве дорогу себе и другим ж[енщинам]-врачам! — Много труднее, чем в Петербурге!.. А бабушка[37] работала у Пирогова в Севастополе в 1854 и потом в 1877 — в Болгарии. Заинтересовались моими рассказами врачи „Узкого“. Прислали привет 7/XI „от всего их коллектива, который гордится Вами“»[38].

Ольга Владимировна Соколова (1862–1916) начала получать медицинское образование в России в тот короткий период 1870‐х гг., когда это вдруг стало возможным: «Шла тогда энергичная борьба за высшее образование для женщин. Тете О. В. Соколовой удалось два года проучиться у Сеченова вместе с Павловым и Боткиным, а потом женщинам закрыли доступ в медицину, ей пришлось продолжить заграницей, где она получила звание доктор медицины и вернулась в Москву», — вспоминала Нина Михайловна[39]. В Бернском университете Ольга Владимировна училась начиная с зимнего семестра 1876/1877 гг. и по летний семестр 1881 г. — всего 10 семестров, получив по окончании обучения диплом доктора медицины[40]. Сохранились данные о том, что старшие Соколовы не очень охотно дали согласие на обучение дочери, хотя, прочитав воспоминания Нины Михайловны о семье ее бабушки, в это верится с трудом. Тем не менее А. П. Модестов рассказал совсем другую историю в опубликованном им некрологе Ольги Владимировны: «О[льга] В[ладимировна], окончив среднее учебное заведение, не пошла по обычной в то время дороге: не обуржуазилась. Будучи дочерью богатых родителей, обладая красивой внешностью и природными умственными дарованиями, имея все шансы на сытую жизнь в среде умеренности и аккуратности, она, наперекор воле родителей и близких, решила бесповоротно получить высшее медицинское образование, для чего, порвав временно со своим родным домом (где она не находила сочувствия в своих „мечтаниях“ и стремлениях), отправилась, очертя голову, в Швейцарию, в один из университетов. Денежных средств у нее лично не было, и даже на дорогу она получила помощь со стороны одного русского знакомого, бывшего сотрудника „Русск[их] Вед[омостей]“ Н. М. Городецкого: родные же не давали ни гроша, думая этим остановить „вольнодумицу“…»[41].

Насколько эта история соответствует действительности, трудно сказать, поскольку в документах университета фигурирует разрешение отца О. В. Соколовой на ее поступление и обучение. Кроме того, по возвращении из университета она продолжала жить в доме родителей. Нина Михайловна вспоминала об этом: «На антресолях живет тетя-доктор, только что защитившая диссертацию в Берне, ибо в СПб доступ женщине в медицину был уже закрыт. И у тети собирались ее товарищи — нигилисты с буйными речами. Я же, семилетняя девочка, слушала речи то наверху, то внизу, в маленькой гостиной бабушки, впитывала разные идеологии и научились инстинктом понимать, что самое драгоценное у людей есть их свобода, остальное все достижимо усилиями и трудом»[42].

Но в чем Модестов был безусловно прав и что подтверждают и слова Н. М. Субботиной, так это в том, что О. В. Соколова принадлежала к поколению первых российских женщин-врачей, чьи профессиональные судьбы складывались, как правило, отнюдь не легко: «Ольга Владимировна Соколова, одна из тех, которые первыми пробивали путь-дорогу русской женщине к высшему образованию, — писал Модестов в 1916 г. — И пробивали в те темные времена, когда у нас, в России, не было еще и помину о сравнительно многочисленных теперь высших женских учебных заведениях, когда женщины еще не были допущены в университеты, когда на высшее женское образование большинство смотрело как на нечто излишнее, даже вредное, когда Россия еще не имела (или имела очень мало) женщин с высшим образованием…»[43].

Получив степень доктора медицины Бернского университета и вернувшись домой, О. В. Соколова в 1883 г. была допущена к «окончательному публичному испытанию» в Николаевском военном госпитале; выдержала его успешно, заслужив привилегию «носить высочайше утвержденный нагрудный знак отличия на право самостоятельной врачебной практики»[44]. Карьера ее после этого складывалась различно. Известно, например, что с 1901 по 1909 г. она работала врачом при Усачевско-Чернявском женском училище в Москве[45]. Состоявшее под августейшим покровительством государыни императрицы Марии Федоровны Усачевско-Чернявское женское училище существовало в Москве с 1833 г., основанное на средства благотворителей, чьи имена оно и получило. В 1877 г. из «рукодельного для девиц заведения» оно было преобразовано в среднее женское учебное заведение I разряда, программа которого соответствовала курсу гимназий Министерства народного просвещения. В 1900 г. его начальница ходатайствовала об учреждении при училище должности женщины-врача, объясняя это тем, что в учебном заведении «исключительно для лиц женского пола» помощь женщины-врача во многом даже больше полезна и прилична, чем помощь врача-мужчины[46]. Ходатайство было удовлетворено, и место получила О. В. Соколова. Модестов писал об этом без особых подробностей: «Вернувшись из Швейцарии доктором медицины, О[льга] В[ладимировна], оставшись на всю жизнь одинокой, посвятила себя всецело медицинской практике в Москве, леча исключительно женщин. По летним сезонам О[льга] В[ладимировна] нередко ездила за границу слушать лекции западноевропейских знаменитостей: хотелось все совершенствоваться. О[льга] В[ладимировна] отдавала свои силы и свою любовь страждущим…». И еще раз подчеркивал, что О. В. Соколова была «в числе первых, пробивших своим личным примером путь-дорогу русской женщине к высшему образованию. Теперь путь этот сравнительно легок и широк, а прежде был тернист, узок и суров»[47].

Юная Нина встречала в доме бабушки не только представителей научной и художественной интеллигенции. В этом удивительном доме девочка имела возможность наблюдать и за жизнью простых людей, искреннее уважение к которым было впитано ею с молоком матери: «19.II отметила 90-летие освобождения крестьян. Читала Некрасова. Вспоминала свое детство в Московском университетском кругу, — писала она. — Девочкой видела у бабушки ее друзей, деятелей освободительных реформ, видела почтенных „вольных“ слуг — „домочадцев“, приехавших целой деревней в М[оск]ву искать вольных мест после освобождения. Целая наша Новослободская была заселена крестьянами. У бабушки, со времени ее замужества, жила такая одна семья — кухарка, дворник и дочка Анюточка, немного <…>[48], мой друг до ее смерти в 1935 году». «Какие люди были замечательные! — восклицала Нина Михайловна. — В праздники у них собирались в кухне их земляки, степенно беседующие у самовара. Я любила вертеться около. И это была одна из моих школ, учившая любить, уважать, чтить освобожденный русский народ»[49]. В своих воспоминаниях Субботина также упоминает об этом: «Помню я почтенных бабушкиных слуг, первых, поселившихся в Москве после освобождения. Какое изумительное чувство собственного достоинства, какая трудоспособность и стремление дать образование своим детям! Вся наша улица была заселена такими туляками „на вольных листах“: бывшими дворовыми, улетевшими, как вольные птицы из клетки, „подальше от господ“. И раз в год вся улица брала в складчину билеты в Большой театр на оперу и шли в ложи 3-го яруса. Это была их традиция, рождественский праздник»[50].

Московская среда 1880‐х гг. сформировала мировоззрение Нины Михайловны Субботиной, во многом определила ее жизненные приоритеты. В последние годы жизни она любила вспоминать об этом времени в письмах друзьям: «Другая школа была у бабушки, родителей, тети, дядей с их Русской культурой, [Ушинским], <…>[51], Некрасовым, с живым примером отца, братьев, а раньше бабушки — Севастопольской сестры у Пирогова, тети — ученицы Сеченова, сотоварища Павлова и Боткина… Чудесная, культурная среда! Чудесные люди! Сеяли они добрые зерна, такие как Сергей Иванович[52], но в более трудное время», — например, писала она Г. А. Тихову[53].

Имя «другой бабушки», которую с такой гордостью и любовью упоминает Нина Михайловна, нам установить, к сожалению, не удалось. Она не могла быть ее бабушкой со стороны отца — та умерла, когда Михаилу Глебовичу Субботину исполнилось всего семь лет. Возможно, «другая бабушка» была сестрой или близкой родственницей Александры Александровны Кандорской (Соколовой) или ее супруга, но она несомненно также оказала немалое влияние на формирование Н. М. Субботиной. В письме от 1 августа 1953 г., адресованном Г. А. Тихову, Нина Михайловна рассказывала: «Только смогла съездить на Миусы, <…>[54] и навестить [могилу][55] у бабушки, севастопольской сестры Кр[асного] К[реста] у Пирогова». И продолжала: «5.Х.1953 столетие первой бомбардировки штурма Севастополя и 60 лет кончины бабушки. Какая старушка была героическая! 1853–1854 в Севастополе, 1877–1878 под Плевной, 1880–1882 в Москве, в б[ольни]це для чернорабочих. И отставка с пенсией 1 р. 50 коп. в месяц! А к ней все шли и шли больные. Вылечивала она даже от укусов бешеных зверей своим поразительным участием, сожалением и поддержкой. И травки у нее были знаменитые, которые надо было искать 6 июня на утренней и вечерней заре». «Вот — приехала к ней 15 VII 1953, — писала Субботина. — Шла и со страхом думала: цела ли ее могилка? А на ней пышные белые цветы — от семян, которые я посеяла 2 года назад (привезла из Можайска). Какие добрые, хорошие воспоминания остались от бабушки и тети-врача, которая тоже рядом… Теперь осталась от нашего рода-племени одна я…»[56]. А в другом письме, 15 ноября 1953 г., Нина Михайловна заметила не без гордости: «Да, 100 лет в нашей семье интеллигентных московских разночинцев шла борьба за ж[енское] равноправие в труде»[57].

Имя Константина Дмитриевича Ушинского (1823–1870) тоже появилось в воспоминаниях Субботиной не случайно. Другая ее тетя, Варвара Владимировна Соколова (1862–1932), по-видимому, была его ученицей. Нина Михайловна писала об этом в 1960 г.: «Два года назад встретила я в санатории „Узкое“ (АН СССР) старую артистку Большого театра, певицу, и вспомнилось нам наше детство, как мы с нею учились по букварю Ушинского у моей тети — педагога, ученицы Ушинского; как позднее декламировали „Люблю грозу в начале мая“ Тютчева, как переживали пророческие стихи о нашем народе великого Некрасова: „…Вынесет все — и широкую, ясную грудью дорогу проложит себе“. Вспомнили — и рассмеялись; рассмеялись потому, что на нашу долю выпала радость теперь переживать все достижения нашего народа»[58].

Рис. 3. Михаил Глебович Субботин (1850–1909). Горный инженер, директор правления Сормово. (Домашний архив И. Куклиной-Митиной[59])

Но как бы ни велико было влияние маминой семьи на жизнь Нины Михайловны, первым и самым важным человеком в этой жизни всегда оставался отец — Михаил Глебович Субботин. И это не удивительно, поскольку человек он был выдающийся.

Мы мало что знаем о семье М. Г. Субботина. Его родители умерли, когда сам Субботин еще был ребенком, рано оставив его круглым сиротой. Очень коротко Н. М. Субботина рассказала об этом в одном из своих писем: «Отец папы был корабельный врач на эскадре Нахимова и погиб, когда папе было 5 лет, а мать умерла через два года. Осталось 4 сирот и пенсия по 2 руб. в месяц на человека! Поместили папу в сиротский гор[одской] приют в Москве, а его брата в Корпус сестер в <…>[60]. И все выжили! Честными тружениками были, как наш предок, солдат Суворова. „Вот и век доживаю, а про них вспоминаю“… И бодрит это воспоминание!!» — писала она[61].

В послужном списке М. Г. Субботина, к сожалению, тоже нет подробной информации о его родителях. В нем указано только, что он «сын надворного советника»[62]. В некрологе Михаила Глебовича, однако, опубликована информация, которая, возможно, противоречит, а возможно и нет воспоминаниям Нины Михайловны: «Покойный родился в 1850 году в городе Козельске, Калужской губернии, где отец его в то время был уездным врачом. Лишившись в раннем возрасте своих родителей, М[ихаил] Г[лебович] был определен в школу межевых топографов в Москве (ныне Константиновский межевой институт), где и получил первоначальное образование. Отсюда он перешел в Горный институт, окончив в нем с успехом курс наук в 1874 году»[63]. В статье современного исследователя Маргариты Финюковой, посвященной 160-летию со дня рождения М. Г. Субботина, представлены немного иные данные: «Сын уездного врача из Рязанской губернии, Михаил в 6 лет остался круглым сиротой и воспитывался в Московском сиротском Набилковском училище. Благодаря своим способностям и упорству окончил Школу Военных топографов, а в 1874 году — Горный институт»[64]. Эти сведения соответствуют воспоминаниям Субботиной о сиротском приюте, в котором воспитывался ее отец.

Набилковское сиротское училище было организовано при известной московской Набилковской богадельне в 1832 г. для оказания помощи детям, осиротевшим во время эпидемии московской холеры. Сама Набилковская богадельня основана в 1828 г. купцами Федором Федоровичем и Василием Федоровичем Набилковыми, крепостными графов Шереметьевых, разбогатевшими на торговле мануфактурой и выкупившимися на волю. Училище открылось в личном доме братьев, располагавшемся на 1-й Мещанской улице (сегодня — проспект Мира). Детям давали пищу, кров и религиозное воспитание. Впоследствии, в 1868 г., училище реорганизовали, превратив в учебно-ремесленное заведение, в котором преподавали основы живописи, ваяния, токарного, чеканного, столярного ремесла. Но в это время М. Г. Субботин уже никак не мог там находиться. Информацию об обучении Субботина в Школе межевых топографов нам подтвердить не удалось: послужной список Субботина содержит сведения об обучении только в Горном институте. В нем значится: «В июне 1874 г. окончил курс наук в Горном институте с званием горного инженера и с правом на чин коллежского секретаря при поступлении на государственную службу»[65].

О юности своего отца, проведенной в этом знаменитом учебном учреждении, Н. М. Субботина рассказала следующее: «…добрался (Субботин. — О. В.) до СПб с 11 рублями и грузил на набережной с матросами ящики фруктов и питался разбитыми лимонами: говорил, что не так было голодно! А потом получил урок за 5 руб. в месяц на <…>[66], ходил туда из Горного института пешком, кормили его там обедом, потом получил стипендию 25 р. в месяц, а комнату нанимали втроем за 7 руб. с самоваром… Вот как жили тогда студенты!»[67] Однако, несмотря на сиротское детство и голодноватую юность, Михаил Глебович Субботин вырос в выдающегося человека. Его участие в жизни дочери, в ее выборе будущей профессии было огромным, поэтому необходимо рассказать о нем немного подробнее. «Папа вырос на идеях Чернышевского и так же воспитал нас. Ни тени принуждения, это был наш друг и руководитель и друг учащейся молодежи», — написала она Н. А. Морозову 3 июля 1935 г., прося помочь с ходатайством о сохранении могилы отца во время проводившейся тогда реконструкции кладбища Александро-Невской Лавры[68].

М. Финюкова приводит в своей статье слова из дневника восемнадцатилетнего М. Г. Субботина: «Вхожу в жизнь… Дай, Боже, мне сил, воли, права называться честным и полезным человеком»[69]. И просьба эта была услышана, а силы дарованы или они просто уже были заложены природой и воспитанием… Но в любом случае совсем не удивительно, что через много лет, начиная свою взрослую жизнь, его юная дочь написала: «…я хочу и непосредственно приносить счастье людям и служить им своей наукой!»[70]

В 1874 г., по окончании высшего образования, Субботин был направлен на службу на казенные Пермские пушечные заводы, где в течение трех лет исполнял последовательно обязанности помощника смотрителя и смотрителя механической мастерской. В послужном списке Субботина значится: «Приказом по горному ведомству от 4-го июля 1874 г. за № 7, определен на службу по горному ведомству, с назначением в распоряжение Главного начальника Уральских горных заводов, для практических занятий. 1874 июня 20-го». И далее: «Указом Правительствующего Сената от 15-го октября 1874 г. за № 2748, утвержден в чине коллежского секретаря, со [старшинством] с двадцатого июня тысяча восемьсот семьдесят четвертого года»[71]. Уже 15 февраля 1875 г. Субботин был «определен смотрителем механических фабрик Пермских пушечных заводов»[72]. Неизвестный автор посвященного М. Г. Субботину некролога написал немного об этом периоде его жизни: «За это время Михаил Глебович принимал весьма деятельное участие в постройке и оборудовании нового здания для [механической. — О. В.] мастерской»[73].

В 1877 г. М. Г. Субботина перевели на работу в Москву. Послужной список Субботина подтверждает, что тот «Приказом по Горному ведомству, с 25 февраля 1877 г. за № 2, командирован в Общество Московско-Рязанской железной дороги, для технических занятий, с зачислением по Главному Горному Управлению, без содержания от казны с 1877 января 12-го»[74]. В Обществе Московско-Рязанско-Козловской железной дороги Субботин занимал должность помощника начальника мастерских и одновременно начальника железнодорожного училища. Когда Нину Михайловну попросили рассказать, как именно она стала астрономом, она написала: «Как я стала астрономом? — Отец в молодости преподавал математику и физику в Техническом ж/д училище Рязанской ж/д. Он создавал там физический кабинет, библиотеку, а себе купил по случаю хорошую 3-х дюймовую трубу, работы Фраунфера и по вечерам наблюдал небо»[75].

Работа на железной дороге требовала выполнения самых разных поручений. «Здесь он исполнял, — пишет, например, автор некролога М. Г. Субботина, — помимо своих прямых обязанностей, различные поручения правления названной дороги». Одним из таких поручений в период Русско-турецкой войны 1877 г. стала организация «вместе с князем М. И. Хилковым[76], бывшим впоследствии министром Путей сообщения, составления и отправления санитарных поездов на театр военных действий». Другим поручением стала командировка в Донецкий угольный бассейн «с целью выявления пригодности тамошних углей для надобности железных дорог. Результатом этой поездки было распространение Донецких углей на железных дорогах Московского района»[77].

По сведениям М. Финюковой, к этому времени, то есть началу 1880‐х гг., относится начало сотрудничества М. Г. Субботина с Сормовскими заводами. «Сначала, — пишет она, — в качестве представителя завода в Москве и по организации поставки донецкого угля (завод переходил с древесного на каменноугольное топливо)», видимо, как и московские железные дороги. Командировку правления Общества Московско-Рязанско-Козловской дороги в Донбасс Субботин, очевидно, использовал на пользу и Сормовским заводам: «В 1882 году Михаил Глебович был командирован в Донбасс для выяснения пригодности донецких углей для железных дорог, — пишет Финюкова. — В результате он продвинул вопрос о строительстве новых шахт в Макеевке, которые из частного предприятия превратились в крупное „Русское Донецкое общество“, добывавшее до 50 миллионов пудов угля в год»[78]. Так началось многолетнее сотрудничество М. Г. Субботина с Макеевскими копями, продолжавшееся на протяжении всей его жизни: «К этому же времени относится и начало службы Михаила Глебовича в управлении Макеевских копей И. Г. Илловайского, — отмечает автор некролога, — перешедших затем во владение Акционерного Русско-Донецкого общества. Директором правления означенных копей он оставался до самой смерти. При его деятельном участии ежегодная производительность этих копей достигала 50 000 000 пудов»[79].

Нина Михайловна гордилась отцом и его работой, вспоминала о нем с восхищением. Когда в конце 1950‐х гг. Общество бестужевок, готовившее сборник воспоминаний к юбилею Бестужевских женских курсов, попросило ее написать воспоминания, большая часть написанного Ниной Михайловной оказалась посвящена деятельности ее отца: «Наш отец был почти постоянно в разъездах по службе Технического контроля железной дороги, — рассказывала она. — Или его направляли принимать рельсы, вагоны, паровозы для строящихся дорог — в Германию, т. к. своих не хватало даже для казенных дорог, а строились больше акционерные, покупавшие даже рельсы заграницей. Рус[ских] заводов было очень мало. Уголь получали из Англии (гл[авным] образом для кораблей). Паровозы топили дровами… Донбасс только начинал разрабатываться»[80].

О работе отца с Макеевскими шахтами Субботина писала: «Отец с жаром и увлечением занялся Макеевкой, где были 1–2 шахты. Из его поездок на Урал, на Каму он увидел, какое везде было бездорожье, как страдали переселенцы[81] и как умирали их дети, месяцами дожидаясь у пристаней отправки домой… Необходимо было строить заводы, суда, железные и шоссейные дороги, создавать школы и техникумы… Молодые инженеры с грифом трудились везде, наравне с рабочими…»[82].

Продолжая формально оставаться на службе в Горном ведомстве и, заметим, не спеша поднимаясь по чиновной лестнице, М. Г. Субботин 11 декабря 1884 г. был командирован «в распоряжение Председателя съезда представителей русских железных дорог 3-й группы, для технических занятий, с оставлением по Главному Горному Управлению без содержания от казны с 1884 августа 1-го»[83]. На службе Общего съезда представителей русских железных дорог М. Г. Субботин провел 15 лет в роли контролера-техника. «В течение этого времени, при деятельном участии его в Постоянных съездах инженеров подвижного состава и тяги были разработаны типы подвижного состава и, кроме того, было упорядочено паровозное и вагонное хозяйство», — писал автор некролога[84]. Но постепенно основные силы и внимание Михаила Глебовича были перенаправлены немного в другое русло.

Как уже упоминалось выше, с 1880 г. Субботин начал сотрудничать с Сормовскими заводами: «…в 1880 году Михаил Глебович, по предложению директора Сормовских заводов, горного инженера В. В. Воронцова, принял на себя представительство этих заводов в С.‐Петербурге, а после перехода их в руки акционерного предприятия „Сормово“ он продолжал служить на этих заводах в качестве сперва инженера, а затем — технического директора правления». С явным и искренним восхищением пишет автор некролога об этой деятельности М. Г. Субботина: «При нем Сормовские заводы из небольшого, сравнительно, дела разрослись в огромное предприятие, задолжающее ныне до 12 тыс[яч] рабочих. Были построены паровозные мастерские с оборудованием на 250 паровозов в год и механические мастерские для машин до 20 тысяч лошадиных сил. При нем же были сооружены в Сормове церковь, школа и больница, а небольшой поселок Сормово превратился в значительный фабричный городок с 40 000 населением»[85].

Нина Михайловна вспоминала об этом периоде жизни отца: «Замечательный Сормовский завод, основанный еще [Белохватским], начал тогда быстро расти. Создавался дружный рабоче-технический коллектив. Деньги вкладывались акционерами. Завод пережил все трудности переходного времени и вырос в огромное государственное современное предприятие. Отец наш создавал там паровозостроительство, мартены, и первую на русской земле электростанцию. Он рано умер, в 1909 г. как гл[авный] инженер правления заводов…»[86]. М. Финюкова также не без гордости пишет о заслугах Михаила Глебовича в развитии Сормовских заводов: «При его деятельном участии на заводе создавалось обширное паровозостроительное производство, расширялись горячие цехи, была построена первая электростанция мощностью 20 тысяч лошадиных сил»[87]. М. Финюкова приводит слова академика М. А. Шателена[88], лично знавшего Субботина, о роли Михаила Глебовича в электрификации Сормовских заводов: «…имя инженера Субботина тесно связано с электрификацией наших заводов, — писал М. А. Шателен. — В его время электрификация предприятий и заграницей едва начиналась. Субботин сразу понял значение, и по его настоянию был электрифицирован Сормовский завод. Электрификация была произведена вопреки настояниям американских консультантов и целиком проведена под общим руководством М. Г. Субботина»[89].

Но помимо строительства паровозов, механических мастерских «для машин», электрификации, Сормомские заводы при Субботине занимались и судостроением: «В 1892 году Михаил Глебович вместе с директором В. В. Воронцовым ездил в Бордо и в Лондон для ознакомления с судостроением на тамошних верфях, — пишет М. Финюкова. — Сормовский завод увеличил выпуск судов для Волги и Камы, строил канонерки для Амура, нефтеналивные баржи, стальной паром для перевозки поездов через Байкал (тогда еще не было Кругобайкальской железной дороги)». Завершая свой немаленький список, Финюкова добавляет: «Кроме того в Сормове были построены машины для крейсера „Очаков“ и караван судов для засыпки бухты Биби-Эйбат[90] и др.» И вслед за современником Субботина указывает: «Он умер в 1909 году, когда на заводе было 19 цехов, школы, больница, клуб служащих и большой заводской городок»[91].

Современник отмечал: «Как общественный деятель, Михаил Глебович отличался необыкновенным трудолюбием и крайней добросовестностью в исполнении своих обязанностей, как человек же он, благодаря своим редким душевным качествам, гуманному и доброжелательному отношению ко всем, обращавшимся к нему, снискал себе любовь и уважение всех знавших его…»[92].

Таким был отец Нины Михайловны Субботиной. А еще он был страстным астрономом-любителем, и членом Русского географического общества и человеком, искренне и глубоко любившим свою семью.

У Михаила Глебовича и Надежды Владимировны Субботиных было шестеро детей. Нина Михайловна, родившаяся в 1877 г., — старшая. Затем четверо сыновей — Алексей (1879–1924), Игорь (1882–?), Сергей (1884–?), Олег (1889–1952) и, наконец, младшая дочь, Ольга (1892–1942). Семья была большая, шумная и очень дружная. Нина Михайловна вспоминала о своем детстве, проведенном в доме бабушки Соколовой-Кандорской: «…у бабушки собирались ее друзья — деятели освободительных реформ шестидесятых годов <…>[93]. Освобожденных крестьян я видела сама — их много поступало на „вольные места“ в Москву, где они проживали много лет все у тех же хозяев „вольными“, и ставшими скорее членами их семьи <…>[94]. Мы даже[95] с их детьми! На нашей улице[96] обосновалось много таких крестьянских семей из Тульской губ[ернии]. И в большие праздники у нашей почтенной няни собирался большой круг односельчан и родных. По РХ они брали в складчину ложу в Б[ольшой] театр на „Жизнь за царя“ — Сусанина. Как это непросто описать таких замечательных людей, с таким достоинством перенесших крепостную зависимость! — восклицала Нина Михайловна и продолжала: — Я любила забегать к ним, оттуда к тете — наверх, где собирались ее друзья „нигилисты“… А у бабушки А. А. Соколовой-Кандорской бывали профессора университета и Консерватории, артисты Малого и Большого театра, где тогда ставили оперы Чайковского (Онегин и <…>[97]), а в Малом играла Ермолова в „Грозе“ и „Бесприданнице“ Островского. Ермолова дружила с детства с моими тетками и матерью, и эта дружба сохранялась всю жизнь. Добролюбов уже написал свое „Темное царство“ и „луч света“ по поводу пьесы Островского, отмечая пробуждение культуры русского общества, той трудовой интеллигенции, которая опрокинула самодержавие. Островский вместе с Некрасовым и Щедриным обличал своим художественным словом. [Вспоминаю] молодых художников „Передвижников“. Из них бывали у нас Мясоедов и другие. Мы ходили на все их выставки, собиравшие все молодое, культурное московское общество. Третьяков создавал свою Галерею, покупая лучшие картины и заказывая портреты… А потом выставлял, направляя в Петербург и в провинцию»[98].

Мария Николаевна Неуймина[99], знавшая Нину Михайловну со студенческой юности и на протяжении всей ее последующей жизни, писала о семье Субботиных — Соколовых — Кандорских, вероятно, со слов Нины Михайловны: «Это была большая патриархальная семья со множеством чад и домочадцев, в которой еще сохранились старые слуги — бывшие крепостные. Члены этой семьи могли служить образцом тех интеллигентов-разночинцев, которые в 70–80‐х гг. прошлого века группировались вокруг Московского университета. У Субботиных часто собирались друзья старшего поколения — деятели освободительного движения 60‐х гг, профессора университета, инженеры», — писала она. И продолжала далее: «Молодежь привлекала в дом студентов, артистов (подругой тетки была М. Н. Ермолова), членов только что основанного общества „Передвижников“ (Крамской, Мясоедов) [по преданию, художник Мясоедов на картине „Пушкин в Москве“ писал лицо княгини Волконской с Н. М. Субботиной[100]][101], литераторов и писателей (на дочери Н. Гарина-Михайловского был впоследствии женат один из братьев Нины Михайловны)»[102].

Семья действительно была музыкальной и театральной. Мама и тетки Субботиной с детства дружили с Марией Николаевной Ермоловой (1853–1928). Любимым времяпрепровождением семьи была организация любительских театральных постановок. Нина Михайловна рассказывала об этом: «Мама и тетки дружили с детства с М. Н. Ермоловой и ее супругом. С 14 лет М[ария] Н[иколаевна] устраивала детские спектакли у них во Владыкине[103], где жили три поколения семьи Ермоловых и наших Соколовых-Субботиных. Дед мой дружил с Щепкиным… С детства мы были связаны с Малым Театром и с тем кружком московской университетской разночинной интеллигенции к[ото]рая группировалась около Грановского. Замечательная среда!..»[104] Уже будучи совершенно взрослыми, братья и сестры Субботины, собравшись вместе, любили поставить и сыграть спектакль, и Нина Михайловна всегда участвовала в этом семейном развлечении. В ее письмах иногда попадаются описания этих домашних праздников. Всю жизнь Нина Михайловна любила театр и старалась бывать в нем, когда появлялась возможность. Уже в старости, съездив в оперу послушать «Аиду», она вспоминала: «Ее написал Верди по заказу египетского халифа по случаю открытия Суэцкого канала, и вся наша студенческая молодежь того времени распевала арии из „Аиды“… Пел их и мой отец, играла на рояле мама, в те года, когда я еще не потеряла слуха… Теперь захотелось „послушать“ эту музыку крошечными остатками слуха, и вернуться к воспоминаниям детских лет… Не повлияла ли она подсознательно на мое увлечение египтологией? Я поймала себя вчера на „профессиональной“ — историко-археологической оценке постановки!»[105]

М. Н. Неуймина вспоминала: «Дети Субботиных — 4 брата и 2 сестры — росли в этой культурной семье, впитывая лучшие традиции русской интеллигенции. Когда началась борьба за высшее образование женщин, тетушка Н. М. Субботиной — О. В. Соколова — уехала учиться за границу, где получила звание доктора медицины». Их друзья подбирались из того же самого круга; как рассказывала Субботина, «…мы подобрались из литературной среды — дочь [Галины] Михайловны — внучка А. И. и В. Ф. Одоевских, внучка брата Н. М. Языкова… — и заканчивала не без грусти: — Марья Ал[ександровна] Островская-Шателен[106] была мой друг…»[107].

Разумеется, образование детей, одинаково мальчиков и девочек, соответствовало самым высоким стандартам. По словам М. Н. Неуйминой, «В девять лет Нина Михайловна говорила на двух языках, недурно рисовала, училась музыке. Ее начали готовить к поступлению в женскую гимназию…»[108]. Подытоживая в глубокой старости эту часть своей жизни, Нина Михайловна писала: «И вот мысленно я переживаю теперь свою молодость, когда мы, интеллигенты-разночинцы, были так близки к Университету и его профессорам, когда Малый театр был для нас вторым университетом, когда Москва наша кипела и бурлила, обсуждая и осуживая реформу 61 года. <…> Как интересно было пережить эту эпоху, бесконечно, настойчиво веря в победу правды»[109].

Замечательная любящая, умная, дружная и, заметим в скобках, вполне обеспеченная семья, интересные друзья… Казалось, перед юной Ниной Субботиной открывались прекрасные перспективы, но однажды случилась беда и Нине Михайловне пришлось слишком рано узнать, насколько хрупка человеческая жизнь. «Среди такой кипучей молодой жизни русской интеллигенции росла и я, готовясь в школе… И вдруг тяжелая скарлатина. Никаких сывороток еще не имелось. Я очнулась с потерей слуха и острым суставным ревматитом. 3 года ушло на лечение, а потом на ученье дома», — коротко и прозаично написала она в своих воспоминаниях[110]. Н. М. Неуймина перевела это на более понятный и прямой язык: «…продолжительная и жестокая болезнь надолго приковала ее к постели. — Очнулась Н. М. Субботина уже совершенно глухой с поражением речи, с парализованными ногами»[111].

Нина Михайловна впоследствии писала, что заболела в 8 лет. То был скарлатинный полиомиелит. К несчастью, болезнь была не просто серьезной — смертельной. Но Нине Михайловне повезло: ее тетя, Ольга Владимировна Соколова, не только сама была доктором медицины, но и работала экстерном у Нила Федоровича Филатова[112] — врача, который первый в мире понял необходимость подготовки специальных детских врачей. Лечение и реабилитация были нелегкими и небыстрыми и, конечно, не могли восстановить полностью здоровье девочки. Но то, что она выжила, уже само по себе было чудом. Благодарность своему врачу Н. М. Субботина сохранила на всю жизнь, которая оказалась долгой и плодотворной. В 1961 г., за несколько месяцев до смерти, она написала об этом: «Узнала я из „Мед[ицинского] работника“ об открытии памятника дорогому Нилу Федоровичу Филатову, который меня лечил в детстве и вылечил от смертельной болезни, оставив своей ласковой сердечностью память до глубокой старости. А мой друг Елизавета Михайловна Пузанова и Ольга Дмитриевна Глаголева рассказывали мне, что Нил Федорович помнил обо мне и говорил, что это был случай один на 10 000, что я выжила, хотя потеряла слух и свободное передвижение. Было мне тогда 8 лет, а на костыли я встала в 12, после 6 ортопедических операций и двухлетнего лечения в Одессе и Евпатории…»[113].

Таким образом, в 8 лет Нина Субботина навсегда осталась глухонемой и только через четыре года, когда ей исполнилось уже 12 лет, она смогла снова встать с постели и ходить, но только с помощью костылей. Трудно представить себе ужас здоровой, веселой, любознательной девочки, всегда окруженной шумными родственниками и друзьями, проснувшейся однажды в мире, лишенном звуков, лишенной возможности позвать маму или встать с постели. Такая беда могла сломать не только саму девочку, но и всю ее семью. Однако этого не случилось. Веселая и шумная семья Субботиных ни на секунду не исключала больную дочку из своей повседневной жизни. «Родители, страстно любившие старшую дочь, долго, но, увы, безуспешно лечили больную у всех знаменитых врачей того времени», — пишет М. Н. Неуймина[114]. Про отношение родных братьев и сестер, прочих родственников к Нине написала в автобиографии друг и коллега Субботиной Н. М. Штауде[115]: «Любимица всей многочисленной семьи, в 8-летнем возрасте она заболела тяжелой формой скарлатины. Приговор лечивших ее врачей не оправдался: она выздоровела, но лишилась при этом слуха и свободного употребления парализованных ног. Ходила на костылях с детства до глубокой старости. В семье было сделано все возможное для развития и обучения ребенка, оказавшегося очень талантливым»[116].

Мама и тети, братья и сестра Нины Михайловны, кузены и кузины опекали ее всю жизнь, но главным другом в одночасье оказавшейся совершенно беспомощной девочки стал ее отец. Это именно он часами разговаривал с дочкой, рассказывал ей о звездах. Это он дал ей в руки свою драгоценную астрономическую трубу. М. Н. Неуймина описывает, как другие взрослые: мама, тетки — пытались развлечь, развеселить и чем-то заинтересовать больного ребенка. Но… безуспешно: «Они старались чем только возможно облегчить ее тяжелое безрадостное состояние. Мать пыталась учить ее различным рукоделиям, но ни вышивание, ни искусство делать цветы, ни даже любимое раньше рисование не могли занять пытливый ум ребенка». Однако, «…разглядывая со своей постели ночное небо и беседуя с отцом о звездах, девочка заинтересовалась астрономией и попросила приобрести для нее астрономическую трубу. Ее желание было выполнено, и она стала наблюдать небесные светила (через открытое окно)»[117]. Как написала сама Нина Михайловна в одной из автобиографий: «И „папин телескоп“ был моим добрым спутником и руководителем в изучении неба»[118]. Остальное, как это принято говорить, история…

Нина Михайловна влюбилась. Наверно, впервые в ее короткой тогда еще жизни и сразу навсегда. Астрономия стала ее любовью, спасением, а со временем — профессией. И сделал это ее папа — человек безумно занятой и важный, организатор работы железных дорог и бурно развивавшихся заводов. Именно отец и тетя-врач — Ольга Владимировна Соколова — стали учителями Нины, поскольку речи о гимназии, конечно, идти больше не могло, но и оставить ребенка без образования было немыслимо для Субботиных. «Среднее образование она получила дома, — пишет Неуймина, — так как общественная школа из-за глухоты исключалась. Отец и тетка-врач прошли с ней полный курс женской гимназии. Болезнь не отразилась на блестящих способностях Н. М. Субботиной; одаренная девочка быстро усваивала все предметы гимназического курса. Особенно легко ей давалась математика, которой она занималась с большим интересом»[119]. По воспоминаниям Неуйминой, Нина Михайловна сама придумала «азбуку пальцев», и все родные и близкие Субботиной научились говорить с ней при ее помощи[120]. Н. М. Штауде также писала об образовании, полученном Ниной Михайловной: «Она могла читать и писать на нескольких языках, прекрасно знала математику, историю, могла часами работать в архивах Публичной библиотеки и в Пулковской обсерватории»[121].

Когда дочь немного подросла и ее интерес к науке стал очевиден, Михаил Глебович ввел ее в круг своих друзей: ученых, путешественников, инженеров, познакомив между прочим, с Д. И. Менделеевым, А. П. Карпинским, И. В. Мушкетовым, М. А. Шателеном и многими другими. Он сопровождал ее на заседания различных научных обществ, членом которых являлся, как, например, Русского географического общества. «Папа мой был член и возил меня на собрания с 1895 года!! Кого я там видела!.. Все друзья папины путешественники, его тов[арищи] по трем Вузам, где он учился, [сначала] ЛГУ, где слушал Менделеева», — вспоминала Н. М. Субботина в 1959 г.[122] Но самым большим подарком дочери стала построенная по личному проекту М. Г. Субботина и под его наблюдением ее собственная маленькая, но настоящая обсерватория. Хотя, конечно, истинным подарком стала полноценная, интересная, насыщенная событиями, людьми, впечатлениями и научными исследованиями жизнь, которую отец сумел подарить своей дочери несмотря на ее смертельную болезнь и непоправимое увечье.

Первая встреча Нины Михайловны с астрономией произошла в раннем детстве и, по ее утверждению, запомнилась на всю жизнь. 8 мая 1958 г. она рассказа об этом знаменательном событии в письме Г. А. Тихову: «…отец мой дал мне свой любимый телескоп (Фраунгофера), который он с великим трудом приобрел, когда мне было 4 года: он поставил меня на стул и показал Луну… Представьте что я до сих пор помню эту Луну, хотя она показалась мне блином: не по глазам ясным и отчетливым в детстве — не то что теперь! — спустя свыше 60 лет наблюдений Солнца!»[123] И продолжала после небольшого отступления: «А как увеличился масштаб Вселенной нам доступной, за эти 75 лет!?! Так вот, я стою перед ней, как девочка перед Луной и почти пытаюсь лизнуть окуляр, как тогда и спрыгнуть на пол со стула…»[124].

Через год, 26 сентября 1959 г., Н. М. Субботина писала коллеге юности, пулковскому астроному Софье Васильевне Романской (1886–1969) в связи с известиями об успешном запуске советского лунохода: «Изумительно — ракета на Луне!! После Жюль Верна я дожила до нее!!!? А Хрущев еще более радует и изумляет!! Молодец он!!! Какие у Вас новости на небе? Нет ли кометы? Ведь вот, в 1456 г. Карл VII испанский стрелял в комету Галлея, не попал! А мы прицелились и точно попали в море Ясности!! — и продолжала далее о своем личном опыте „общения“ с Луной: — Я наблюдала Луну в Ницце на горной обсерватории, в большой рефрактор, изумительно было!! И еще успела повидать ее в ГАИШе у Штернберга и в ГАО у <…>[125], но первое впечатление было в 4 года, когда папа купил трубу 87 мм Фраунгофера и показал мне, поставив на стул… На всю жизнь запомнилось!!»[126]

Детские, юношеские беседы с отцом об астрономии, с тетей-врачом о науке остались с Ниной Михайловной на всю жизнь. Она не раз упоминала об этом в письмах друзьям и коллегам. Например, в письме к С. К. Костинскому[127] от 9 июня 1910 г. из Крыма она писала, рассказывая о проводимых ею наблюдениях кометы Галлея: «У нас на башне образовалась целая обсерватория, и я должна была читать лекции и показывать звезды — девочки не уходили раньше меня: подчас это мешало, но быть может со временем кто-нибудь из них займется астрономией, ведь и мне папа много рассказывал о звездах и показывал их в свою трубу»[128]. Еще в одном письме, обращенном к О. А. Федченко[129] 26 декабря 1916 г., с сообщением о смерти тети, Ольги Владимировны Соколовой, Субботина говорила: «Как неожиданно я уехала из Петрограда и из-за какой тяжелой причины! Мучаешься теперь сознанием невольной вины, и все представляется как тетя одна была больная. А всю жизнь она провела, леча других, облегчая их страданья… Какая ей трудная судьба выпала на долю и все же, сколько она добра и пользы принесла людям. В своей любви к науке и я всецело обязана ей и папе…»[130].

Свое первое полное солнечное затмение Нина Михайловна пыталась наблюдать в 1887 г. — 10 лет от роду — в Москве. Это было полное солнечное затмение 19 августа 1887 г., видимое на территории Европы, Азии и Японии. Этот первый опыт оказался для Субботиной, правда, не очень удачным, хоть и запоминающимся. Впоследствии она вспоминала: «В 1887 ожидалось над Москвой полное солнечное затмение. <…> Любители собирались на холме с темными стеклами и биноклями. А удалось увидеть корону только Менделееву на воздушном шару[131]. У нас близ Тимирязевской с/х Академии[132] стало только очень темно — скачком… Это и было мое первое солнечное затмение!»[133]

Через пять лет, в 1892 г., Субботина впервые побывала в располагавшейся на Пресне Астрономической обсерватории Московского университета и, по сведениям М. Н. Неуйминой, была очень хорошо принята там только что окончившим университетский курс Сергеем Николаевичем Блажко[134]. «В 1892 г. Н. М. Субботиной удалось впервые побывать в Университетской астрономической обсерватории на Пресне, — пишет Неуймина. — С. Н. Блажко очень ласково и внимательно отнесся к Нине Михайловне, подарил ей книжку К. Д. Покровского „Путеводитель по небу“, научил пользоваться астрономическим календарем. Посещение обсерватории и незабываемое впечатление от ее осмотра утвердили решение Н. М. Субботиной посвятить себя астрономии»[135]. Сама Нина Михайловна вспоминала об этом посещении следующим образом: «В 1892 удалось мне впервые попасть на Университетскую обсерваторию на Пресне. Показали мне Луну в 10-ти мм рефрактор, меридианный круг. Рекомендовали книгу Покровского „Путеводитель по Небу“[136] и Рус[ский] Астрономический Календарь Нижегородского кружка[137]. Они и стали на много лет моим справочником при наблюдениях. Шел тогда максимум солнечных пятен, и Бредихин[138] сообщал в „Русских Ведомостях“ о появлении очень больших групп. Я стала их наблюдать в папину трубу на даче, да с тех пор и пронаблюдала 5 циклов за 730 оборотов Солнца»[139].

Нине Михайловне исполнилось 18 лет, когда в 1895 г. семья переехала в Петербург. Причиной послужил переход Михаила Глебовича на службу в правление Сормовских заводов, располагавшееся как раз в Петербурге. Это обстоятельство оказалось очень удачным для юной Субботиной. «Мне с переездом в Петербург прежде всего захотелось побывать в Пулково. Молодой Костинский показал мне обсерваторию, посмотрел мои рисунки пятен», — вспоминала она[140].

Это первое посещение Пулкова, в котором впоследствии Нина Михайловна провела, наверно, лучшие годы юности, в котором она встретила таких же, как она, молодых, увлеченных астрономией коллег, ставших друзьями на всю жизнь, места, которое ассоциировалось у нее с подлинным научным содружеством, Субботина не забывала никогда. Через много лет она напоминала об этом событии С. К. Костинскому: «Как быстро бежит время: давно ли я кажется была в Пулково в 1-ый раз 30/VIII 1895 г., и Вы показывали мне Обсерваторию, а вот уже прошло 40 лет!!» — писала она 26 октября 1935 г.[141] «Вчера исполнилось 55 лет, как я начала систематические набл[юдения] Солнечных пятен, — писала она товарищу юности Г. А. Тихову 13 сентября 1950 г., — и показала первые рисунки Костинскому и Ганскому[142] в Пулкове…»[143]. А летом 1958 г. она писала в письме ученику Костинского, пулковскому астроному Александру Николаевичу Дейчу (1899–1986): «…сколько лет я бывала в Пулкове в библиотеке! С 1895 г. 30 августа. Как только мы переехали в СПБ из Москвы!»[144]

В восьмом выпуске журнала «Известия Русского астрономического общества» за 1900 г. Александр Александрович Иванов[145] опубликовал подробную статью с описанием Пулковской обсерватории. Благодаря ей мы имеем возможность представить, что именно увидела Нина Михайловна в тот знаменательный для нее день 30 августа 1895 г., когда С. К. Костинский впервые показывал ей обсерваторию. «Главным фасадом обсерватория обращена на север, почти перпендикулярно к Московскому шоссе, — писал А. А. Иванов. — В ясную погоду виден Петербург: купола церквей и адмиралтейского шпица красиво сияют в лучах солнца. Прекрасный вход ведет прямо в парадную залу, представляющую вид правильного многоугольника, с восьмью массивными колоннами, поддерживающими свод, который служит прочным фундаментом средней башни. В этой зале находится бюст основателя обсерватории — императора Николая I, его портрет, портреты последующих императоров, а также портреты знаменитейших астрономов. В этой же зале находится трое астрономических часов с маятниками. Над залой помещается весьма богатая астрономическими книгами библиотека, имеющая вид кругового широкого коридора. Драгоценную собственность обсерватории составляют многие интересные манускрипты, между которыми находятся рукописи Кеплера»[146]. И продолжал: «Залы, в которых находятся инструменты, обширны и высоки. Потолки в них деревянные, стены также и притом довольно тонкие. Все это способствует быстрому уравниванию наружной и внутренней температур и таким образом увеличивает точность наблюдений…»[147].

Описание инструментов, находившихся в этот период в распоряжении пулковских астрономов, сделанное А. А. Ивановым, также интересно: среди них полуденная труба и пассажный инструмент работы Эртеля; установленный на гранитных столбах меридианный круг работы братьев Репсольд в Гамбурге; 15- и 30-дюймовые рефракторы. Последний из них установлен только в 1885 г. и в 1895 г. еще совсем новый. «Длина его трубы около 7 саженей, — с гордостью пишет А. А. Иванов. — Объектив этого рефрактора отливался Фейлем в Париже, а для шлифовки был отправлен в Америку к знаменитому мастеру Альвану Кларку, который шлифовал также объектив для рефрактора Ликкской обсерватории. Металлические части Пулковского рефрактора были изготовлены братьями Репсольд в Гамбурге. Сооружение этого инструмента обошлось до 300 000 рублей». «Целесообразное устройство башни, в которой помещается рефрактор, стоило не мало размышления и трудов, — отмечает Иванов. — Успешно выполнить эту задачу удалось преимущественно благодаря деятельному содействию знаменитого инженера — генерала Паукера. Верхняя часть башни приводится в движение при помощи электродинамической машины»[148].

Рис. 4. 30-дюймовый рефрактор Пулковской обсерватории (журнал «Известия Русского астрономического общества». 1900. Вып. VIII. № 4–6. С. 83).

Не стоит также забывать здание астрофизической лаборатории: «…к юго-востоку от главного здания обсерватории, симметрично с башнею 30-дюймового рефрактора, красуется двухэтажное здание, выстроенное в 1886 году. В нем <…> помещается астрофизическая лаборатория. Главный фасад, имеющий 30 метров длины, обращен к западу и расположен по направлению меридиана. В лаборатории две комнаты предназначены для фотографических работ; из них одна совершенно темная, в другой же производятся те подготовительные фотографические работы, которые требуют дневного света. Для спектроскопических исследований отведена отдельная большая зала. Через два южных окна ее можно направлять с помощью гелиостата в течение восьми или десяти часов ежедневно солнечный свет в любое место залы в то время, как восточные окна обыкновенно плотно закрываются от света деревянными ставнями. Астрофизическая лаборатория обладает, между прочим, двумя большими спектрографами…»[149].

Рис. 5. Башня пулковского 30-дюймового рефрактора (журнал «Известия Русского астрономического общества». 1900. Вып. VIII. № 4–6. С. 85)

Для уже увлеченной наукой о звездах девушки экскурсия по подобному учреждению, проведенная доброжелательным и не менее увлеченным своим делом экскурсоводом, не могла не показаться волшебной.

Не сохранилось сведений о том, что в свои 18 лет Субботина планировала получение официального образования. С одной стороны, с ее физическим состоянием это было бы затруднительно, с другой — университеты Российской империи все равно не принимали девушек, а Высшие женские курсы требовали для поступления диплом гимназии, которого у Нины Михайловны, учившейся дома, конечно, не было. Но все эти мелочи не могли остановить Субботину после того, как она приняла решение стать астрономом. Она просто… им стала.

Коллеги называли 1895 г. официальным началом научной карьеры Нины Михайловны, хотя сама она впоследствии относила начало своей научной деятельности к 1898 г.[150] Но именно в 1895 г. Н. М. Субботина приобрела первое орудие своего труда и примерно тогда же нашла своего, если можно так сказать, вдохновителя. «В 1895 г. Н. М. Субботина приобрела 3-дюймовый рефрактор Рейнфельдера и начала цикл солнечных наблюдений, которые и продолжала в течение 60-ти лет, — пишет М. Н. Неуймина. — Она посылала данные наблюдений во Францию К. Фламмариону, который еще в те годы посоветовал Нине Михайловне заняться разработкой проблемы солнечной активности и искать связь между погодой и изменениями на поверхности Солнца. Н. М. Субботина тщательно зарисовывала в красках пятна и другие явления на Солнце, не пропуская ни одного ясного дня»[151]. В оставшемся неопубликованным некрологе Субботиной М. Н. Неуймина написала чуть-чуть подробнее о первом наблюдательном приборе Нины Михайловны: «После переезда в Петербург в 1895 году ей купили настоящий телескоп (Рейнфельдер), который был установлен на балконе их квартиры. Н[ина] М[ихайловна] увлекалась сочинениями Фламмариона, написала ему и получила от него совет: что и как наблюдать, как лучше пройти курс астрономии»[152].

Написать письмо Камилю Фламмариону (1842–1925) — признанному лидеру и адвокату астрономов-любителей всего мира — Субботиной порекомендовал, по-видимому, С. К. Костинский. Астроном и популяризатор астрономии, автор многочисленных книг, переведенных на самые разные языки, в том числе русский, К. Фламмарион основал Французское астрономические общество (Société astronomique de France) и его журнал, призывая любителей астрономии и астрономов-профессионалов объединиться для развития любимой науки. Нина Михайловна вспоминала: «Молодой Костинский показал мне обсерваторию, посмотрел мои [зарисовки пятен][153]. Посоветовал посылать их Вольферу[154] в Цюрих. Порекомендовал подписаться на журнал Французского Астрономического общества. Я подписалась и завела переписку с Фламмарионом, длившуюся до его смерти»[155]. Фламмариона не смутил ни юный возраст новой корреспондентки, ни ее женский пол. Она хотела заниматься астрономией — для него этого было достаточно. Именно Фламмарион стал первым (после ее отца) наставником молодой Субботиной. Именно он ввел ее в ряды международного научного сообщества. Благодаря ему самые первые ее публикации можно найти в бельгийских, французских, немецких научных журналах.

Пулковские астрономы и Фламмарион не были единственными людьми, поддержавшими намерения Нины Михайловны. Уже в старости она вспоминала, как приняли и поддержали ее друзья отца: «Товарищи по Горному институту, друзья отца, проф[ессор] И. В. Мушкетов, акад[емики] Карпинский и [Чернышев], Н. С. [Курманов] а также М. А. Шателен и его милая жена дочь Островского — все приняли во мне горячее участие. Устроили пропуск в библиотеки, порекомендовали в члены Физико-Химического о[бщест]ва (в 1898 г.), где я встретила Менделеева, Хвольсона, Боргмана и др. а С. П. Глазенап ввел меня в Рус[ское] Астрономическое общество (еще Бредихина там повстречала!)»[156]. Сам Михаил Глебович Субботин, конечно, тоже находил время для дочери: «Отец — член Географического общества — брал меня с собой на заседания с докладами замечательных русских путешественников Корнилова, Грум-Гржимайла, сотрудников Пржевальского и некоторых <…>[157] Познакомилась с Семеновым-Тян-Шанским и Ю. М. Шокальским…»[158].

Но главное, Михаил Глебович сконструировал и построил для дочери ее собственную обсерваторию, располагавшуюся в имении семьи Субботиных Собольки Можайского уезда Московской губернии. «Мы с папой стали создавать ее конструкцию — это был деревянный павильон с очень легко поворотной крышей, с 2 люками. Он стоил всего 200 рублей! Колесики легко катались на железном кругу из 3-х мм железа, сделанном по заказу в Сормове», — вспоминала Субботина[159]. Друзья Субботина, он сам, петербургские астрономы и даже молодые московские астрономы помогли оснастить и оборудовать Собольковскую обсерваторию — название, под которым она стала известна в астрономической литературе. «Ю. М. Шокальский[160] дал мне переносной пассажный инструмент[161] для определения шкалы „моей Собольковской обсерватории“ бл[из] Можайска <…>, — писала она. — С. П. Глазенап дал мне в пользование на 10 лет параэлектрическую монтировку[162]. А трубу 108 мм Рейнфельда из Мюнхена выписал за 400 р[ублей] папа. Там я и наблюдала до 1918 года Солнце, планеты, туманности»[163].

Устанавливать рефрактор приезжал тогда еще начинающий преподаватель Московского университета Павел Карлович Штернберг (1865–1920)[164]. Он же впоследствии помогал налаживать приборы и поддерживать их в рабочем состоянии. Например, 4 августа 1902 г. Нина Михайловна писала С. П. Глазенапу: «…боюсь, что Вы бы только улыбнувшись посмотрели на мои рисунки — мне приходится учиться видеть то, что более опытный наблюдатель заметит сразу. В этом я убедилась, когда у меня был Штернберг — он видел гораздо больше чем я. Может быть Вы помните, что я писала Вам в прошлом году — о круге часовых углов, что боюсь его перевести, т[ак] к[ак] он скреплен очень мудрено; П. К. Штернберг нашел, что перевести его вовсе нельзя, а это ошибка <…>[165] в 5h 52m и я, как и в прошлом году, делаю отсчет не от 0h, а от 6h 8m. Штернберг еще привозил хронометр с обсерватории Московского университета — и проверял часовой механизм. Оказалось, что он идет неправильно, и тогда П[авел] К[арлович] разобрал его, нашел неправильность в положении одного колесика и все исправил, после чего оказалось возможным снять весь тот круг, который прибавил <…>[166], чтобы часы шли хорошо и не останавливаясь»[167].

Разрушение ее маленькой обсерватории, случившееся в бурные революционные годы, много лет причиняло Нине Михайловне глубокую боль в том числе и потому, что это было живое свидетельство любви и поддержки ее отца. «…Как жаль было Обсерватории, построенной по замечательной конструкции моего отца и под его наблюдением!» — писала она Г. А. Тихову в разгар другой войны, 27 января 1942 г.[168]

Итак, с момента постройки обсерватории и приобретения необходимых инструментов, по словам С. К. Костинского, Нина Михайловна «…усердно занималась там, по летам, наблюдениями солнечных пятен, поверхностей больших планет, вида некоторых комет, переменных звезд и т[ак] д[алее]. [Кроме того, глазом и с помощью бинокля наблюдала некоторые переменные звезды, а также систематически, падающие звезды, преимущественно Персеиды и Леониды][169]»[170].

Как следует из цитаты, которую мы приводили выше, наблюдать солнечные пятна порекомендовал Н. М. Субботиной, «еще совсем девочке», Ф. А. Бредихин. В другом письме Нина Михайловна упоминала, что Бредихин «…первый навел меня на наблюдения Солнца еще в 1892 году своими статьями в „Рус[ских] ведомостях“ о больших пятнах»[171], и, значит это произошло еще до их личного знакомства. Эта рекомендация Ф. А. Бредихина вполне совпадала с планами Русского астрономического общества: в 1899 г. «Известия Русского астрономического общества» опубликовали обширную статью барона Николая Васильевича Каульбарса (1842–1905), содержавшую не только призыв к астрономам-любителям присоединиться к программе наблюдений солнечных пятен, но и подробное объяснение нужных для этого приборов (и как их соорудить), методов наблюдения, необходимых действий и прочее. Ну и, конечно, объяснение важности и необходимости подобного рода наблюдений. «Более или менее темные пятна на ослепительной, блестящей поверхности Солнца, — писал барон, — с давних времен поражали людей, приводили к самым разнообразным толкованиям и объяснениям, которые и до настоящего времени далеко еще не установились. Даже между специалистами на явление это еще не установилось общего определенного взгляда, и в различных статьях и трактатах о пятнах Солнца высказываются самые разнообразные мнения. В виду такого положения вопроса наблюдения над пятнами Солнца и самое тщательное и при том всестороннее их изучение получают особенную научную важность, и только этим путем нам удастся выяснить с первого взгляда загадочное явление на Солнце, о причинах и сущности которого нам пока почти ничего не известно…»[172].

Н. В. Каульбарс особенно тщательно объяснял следующее обстоятельство: «Из сказанного явствует, что по данным одной только станции, как бы ретив наблюдатель ни был, судить о пятнообразовательной деятельности Солнца в течение года нельзя, т[ак] к[ак] наблюдения делались в течение всего только трети года. Вот это-то обстоятельство и указывает нагляднее всего на необходимость значительного увеличения в России станций для наблюдения пятен, ибо только при достаточном их числе в центральном учреждении удается получить хотя бы одно наблюдение для всякого дня года. До сих пор, — продолжал он, — считая и мою станцию, в империи так мало наблюдателей Солнца (всего три или четыре), что из всех этих наблюдений еще нельзя делать выводов. Особенно осени и зимы наши, с облачностью, продолжающейся целыми месяцами, очень препятствуют непрерывности наблюдений»[173].

Барон с явным восхищением писал об организованной директором Цюрихской обсерватории профессором Вольфером программе наблюдений, в которой принимали участие астрономы из разных стран, включая самого барона Н. В. Каульбарса. «…Нельзя не отдать полной справедливости замечательным трудам в создании и правильной постановке наблюдений, предпринятых по инициативе директора обсерватории в Цюрихе в Швейцарии, — писал он, — профессора Wolfer, которому удалось привлечь к наблюдениям пятен: 1 обсерваторию в Швейцарии, 3 — в Италии, 2 в Австрии, 2 — в России (Юрьев и Харьков) и 3 — в Америке. Из частных лиц выразили желание принять участие в этом международном предприятии к сожалению всего 7 лиц, а именно 1 — в Америке, 2 — в Германии и 4 — в России (в Москве — г-н Вайнон, в Ярославле — г-н Миркович, в С.‐Петербурге — г-жа Фрейнберг и, наконец, в Гельсингфорсе, а теперь в Петербурге я)». «Все эти 19 пунктов наблюдения, в том числе 12 обсерваторий и 7 частных наблюдателей, ежегодно в январе месяце посылают свои наблюдения профессору Wolfer в Цюрих, — продолжал он, — где все полученные сведения ежегодно разрабатываются, а засим публикуются в „Astronomische Mittheilungen“, очень полезном журнале, в котором не только обнародываются общие результаты, выведенные из наблюдений 19-ти станций, но и отдельно еще весь материал, собранный каждой из них. Последнее позволяет не только самой Цюрихской обсерватории, но и кому угодно, свободно пользоваться и делать выводы из всего собранного материала»[174].

Именно к участию в этой программе присоединилась в 1899 г. Нина Михайловна Субботина. Это было совсем нелегкое дело для начинающего астронома, не получившего еще никакого формального образования, имевшего за плечами только гимназический курс и некоторый опыт наблюдений. И если организовать инструмент для подобных наблюдений было, по словам барона Каульбарса, совсем нетрудно (как он пишет об этом: «… вовсе неутомительный и совершенно безвредный и безопасный для глаза способ наблюдения представляет приделанная к окулярному концу любой малой или средней величины трубы камера-обскура, на белой и ровной поверхности бристольского картона которой получается проектированное изображение Солнца довольно значительной величины, даже при трубах малого и среднего размера. <…> При этом изображение в зависимости от чистоты воздуха и состояния неба получается очень наглядное, точное и определенное с мельчайшими подробностями пятен, факел и пор, и при самых удачных условиях воздуха и стекол трубы, опытный глаз легко видит даже ту мелкую рябь, которой покрыты все части Солнца»[175]), то требования, предъявлявшиеся к наблюдателю, были достаточно высоки.

Каждый наблюдатель, участвовавший в работе профессора Вольфера, должен был выполнять следующую программу. «Что касается самих наблюдений, — пишет об этом барон Каульбарс, — то хотя на всех этих станциях они производятся различными способами, в зависимости от имеющихся у наблюдателя средств, тем не менее везде, для каждого наблюдения, за исключением дней, когда „Солнце — чисто“, делается тем или иным способом рисунок или фотографический снимок Солнца и за каждый раз подсчитываются следующие данные: 1) число групп пятен и факелов, насколько они для глаза наблюдателя имеют отдельное друг от друга значение. Эти данные не существенны и имеют только ориентировочное значение. Группы обозначаются цифрами, знаками алфавита или иным способом и рядом с обозначением дня и часа наблюдения записываются в отдельные графы общего реестра — списка. 2) Самое важное научное значение каждого отдельного наблюдения составляет тщательный и требующий напряженного внимания подсчет пятен, причем черные ядра общего заключающегося в одной и той же полутени (Penumbra) пятна считаются за отдельные пятна. Число пятен в каждой группе записывается рядом с рисунком для точного своего контроля, а общая сумма всех пятен — в соответствующую графу упомянутого общего списка. Едва заметные для глаза и требующие напряженного внимания со стороны наблюдателя, чтобы быть замеченными „группы пор“, состоящие из огромного числа очень мелких и скученных на небольшом пространстве, как кажется, отверстий, сосчитать которые отдельно нет никакой возможности, как очень неопределенное явление, вовсе не принимается в расчет; за пятна их считать нельзя, ибо они с очагами извержения газов ничего общего не имеют. Только будущие очень тщательные наблюдения на первоклассных обсерваториях, со временем, быть может, выяснят их характер. 3) В январе каждого года всем вышеозначенным данным за минувший год проводится общая по каждой рубрике отдельная сумма и обозначается число наблюдений и число сделанных рисунков или снимков в году; после чего общий список отправляется для разработки в центральное учреждения, т[о] е[сть] <…> профессору „Wolfer“ в Цюрих, с французским или немецким текстом. Вот те данные, которые, судя по тому, что ежегодно публикуется в „Astronomische Mittheilungen“, получает из всех 19 станций профессор Wolfer»[176].

Рис. 6. Титульный лист журнала «Astronomische Mittheilungen»

Отчеты о наблюдении солнечных пятен, произведенные Ниной Михайловной, можно найти в «Astronomische Mittheilungen» начиная с 1900 г. В выпуске журнала за номером XCI были опубликованы таблицы наблюдений фройлен Нины Субботиной (Subbotin) в Санкт-Петербурге и Собольках за 1901 и начало 1902 г., полученные от нее лично[177].

Из этого сообщения видно, что Нина Михайловна наблюдала не только летом в Собольках, но продолжала наблюдения и в зимний период в Санкт-Петербурге, насколько позволяла погода. В статье профессора Вольфера, посвященной количеству солнечных пятен за 1903 г., местом наблюдения Субботиной также указан Санкт-Петербург[178]. В номере XCVI отмечено не только место наблюдения, но и использовавшийся инструмент: телескоп 3,2 дюйма со 100-кратным увеличением, позволявшим спроецировать изображение Солнца диаметром 20 см. Отмечено также, что наблюдения проводились с июня по октябрь в Собольках под Москвой[179].

Рис. 7. Публикация результатов наблюдений Н. М. Субботиной (Astronomische Mittheilungen. 1899–1909. Bd. XCI (91). S. 118)

Рис. 8. Публикация результатов наблюдений Н. М. Субботиной (Astronomische Mittheilungen. 1899–1909. Bd. XCI (91). S. 119)

Нина Михайловна посылала результаты своих «солнечных» наблюдений не только в Цюрих Вольферу. С легкой руки Фламмариона уже в 1899 г. она стала членом Бельгийского и Французского астрономических обществ. В 1900–1906 гг. сообщения о ее наблюдениях регулярно публиковались в их журналах, так же как и в издаваемом Вольфером «Astronomische Mittheilungen». Через много лет, 29 ноября 1959 г., Нина Михайловна вспоминала в письме к С. В. Романской: «Мои первые наблюдения Солнца я сдала Костинскому и он послал их Вольферу, в Цюрих. Было это в 1897 году. Печатали их потом и Фламмарион, и Рус[ское] аст[рономическое] об[щест]во и Ф…[180]»[181].

Первым научным изданием, в котором появилось имя Субботиной, стал «Бюллетень Бельгийского астрономического общества» («Bulletin de la Société Belge d’Astronomie»). На заседании Бельгийского астрономического общества (Société Belge d’Astronomie), состоявшемся 8 мая 1899 г., Н. М. Субботина (m-lle Nina de Soubbotine) была «принята в качестве члена», о чем журнал общества сообщил в ноябрьском номере за 1899 г.[182] Имя Субботиной значится в списке наблюдателей Бельгийского астрономического общества за 1899 г.[183], а в четвертом номере журнала 1899 г. отмечены «замечательные наблюдения m-lle Нины Субботиной и сопровождавшие их две очаровательные карты регионов Большой Медведицы и Рака»[184]. В 1900 г. она упоминается среди членов общества[185].

Членом Французского астрономического общества по рекомендации Камиля Фламмариона Н. М. Субботина стала также в 1899 г.[186] и сотрудничала с ним гораздо теснее, чем с бельгийским. Начиная с 1900 г. ее имя регулярно появлялось на страницах журнала, издававшегося обществом. Так, ее имя присутствует среди записавшихся для наблюдения полного солнечного затмения 28 мая 1900 г.[187], которое наблюдалось в средних и субтропических широтах северного полушария, правда, сведений о том, что это наблюдение состоялось, нам обнаружить не удалось. Она рекомендовала своего двоюродного племянника, Николая Любимовича Соколова[188], инженера-механика Сормовского завода, в члены общества[189].

Регулярные корреспонденции позволяют восстановить картину научной деятельности Нины Михайловны в этот начальный период ее творчества. Так, в разделе, посвященном анализу солнечных пятен за 1899 г., упомянуто, что Н. М. Субботина была одним из наблюдателей, на основании данных которых строился аналитический отчет[190]. Несмотря на то что наиболее полный отчет о наблюдении солнечных пятен за этот период предоставил обществу месье Дюмениль (Duménil) — 263 дня, выпавшие дни удалось восстановить благодаря сведениям Субботиной и месье Мойе (Moye), что позволило получить информацию в общей сложности о 310 днях 1899 г.[191] Таблица наблюдавшихся в 1900 г. солнечных пятен и диаграмма солнечной активности, составленные на основании наблюдений Субботиной, месье Дюмениля и Мойе, опубликованы в журнале общества[192]. В комментариях к таблице указано, что Субботина добавила к результатам своих наблюдений много рисунков расположения солнечных пятен, различных диаграмм, а также сравнение колебаний солнечной активности с барометрическим давлением. Автор отчета — А. Шмоль (A. Schmoll) — отметил, что эти документы будут храниться в архивах общества[193]. Таким образом, мы знаем, что уже в 1899 г. Нина Михайловна проводила систематические наблюдения солнечной активности. Как и в случае с профессором Вольфером, наблюдения проводились по единой, разработанной для всех участников программы методике таким образом, чтобы они могли использоваться при составлении сводных отчетов о состоянии солнечной активности, — условие, очевидно, выполненное Субботиной, несмотря на ее юный возраст и отсутствие профессионального обучения. Сообщение об этом отчете A. Schmoll попало в немецкий журнал астрономической библиографии «Астрономический отчет» («Astronomischer Jahresbericht»), издававшийся в Берлине профессором астрономии Вальтером Вислисенусом (Walter F. Wislicenus; 1859–1905). В нем отмечалось, что за отчетный период трое наблюдателей, включая Субботину, зафиксировали 169 дней без солнечных пятен и насчитали 874 пятна за оставшееся время[194].

На заседании 5 декабря 1900 г. Совет Французского астрономического общества, учитывая корреспонденции Субботиной, посчитал возможным включить Нину Михайловну в состав Солнечной комиссии общества[195]. В отчете об этом заседании в «Журнале Французского астрономического общества» помещено краткое напоминание о том, чем, собственно, занимались члены Солнечной комиссии. В число их занятий, естественно, входило изучение солнечных пятен, в том числе их численности и длительности существования; взаимосвязь между солнечными пятнами, факелами и явлениями фотосферы; изучение нарушений магнитной иглы и их связи с солнечными явлениями; наблюдение зодиакального света и др.[196] Можно предположить, что именно на эти вопросы обращала внимание Н. М. Субботина во время своих наблюдений солнечной активности.

Отчитываясь о работе Солнечной комиссии на заседании 9 января 1901 г., секретарь особо выделил наблюдения, полученные от Н. М. Субботиной. Он отметил, что она вела наблюдения с помощью 81-миллиметрового окуляра, а также что ее записи включали большое количество рисунков, зафиксировавших позиции наблюдавшихся пятен, и диаграмму, проводившую сравнение между солнечными пятнами, температурой и показаниями барометра на протяжении 1900 г.[197] Неудивительно, что Французское астрономическое общество высоко оценило вклад Н. М. Субботиной: у общества катастрофически не хватало наблюдателей, готовых вести наблюдения за солнечными пятнами систематически и при этом соблюдать требования единой инструкции. В материалах заседания 6 февраля 1901 г. А. Шмоль, ответственный за обработку статистических данных, был вынужден поместить специальное письмо с описанием тяжести ситуации. Он был рад упомянуть о трех тетрадях с наблюдениями господ Дюмениля, Мойе и Субботиной из Санкт-Петербурга. К сожалению, он также был вынужден констатировать, что этого недостаточно, поскольку все равно оставалось много пробелов в наблюдениях. Далее А. Шмоль пытался объяснить, что как сами систематические наблюдения солнечных пятен, так и ведение записей о наблюдениях по определенной системе совсем не такое трудное дело, как кажется на первый взгляд, и призывал коллег присоединиться к этой деятельности[198].

Немного позже в том же году А. Шмоль опубликовал обстоятельный отчет, озаглавленный «Текущий минимум солнечных пятен»[199], содержащий анализ солнечной активности за 1898–1900 гг. Статья основана на работах Moйе (Монпелье), Субботиной (Санкт-Петербург) и Гобера (Gaubert, Мартиника)[200]. Она содержит таблицы и диаграммы солнечной активности, построенные на основе данных указанных наблюдателей[201]. Казалось, факты указывали на период спада солнечной активности, однако автор не был окончательно в этом уверен, считая имеющиеся в распоряжении данные не совсем достаточными. Так же как и предыдущий доклад А. Шмоля, доклад 1901 г. попал в «Astronomischer Jahresbericht», в котором была напечатана краткая аннотация, упоминающая в том числе и имя Субботиной[202]. Краткая выжимка из этого отчета, включавшая количество солнечных пятен, наблюдавшихся в период с 1889 по 1900 г., опубликована в ежегодном издании «Annuaire Astronomique et météorologique». В ней также указывалось на видимый минимум наблюдавшихся в 1900 г. солнечных пятен, хотя уточнялось, что цифра за 1900 г. является еще только приблизительной, но что «замечания г-на Гийома в Лионе, Мойе в Монпелье, Дюмениля в Йеблероне, мадемуазель Субботиной в Санкт-Петербурге подтверждают это снижение»[203].

Почти одновременно с вступлением в Бельгийское и Французское астрономические общества, в 1899 г., Нина Михайловна стала членом и Русского астрономического общества, и с этого момента ее научная деятельность была самым тесным образом связана именно с ним. Здесь следует пояснить, что государственная политика в области высшего женского образования и допуска женщин к требовавшим диплома об этом образовании профессиям в России к началу ХХ в. продолжала оставаться крайне консервативной и близкой к полному запрету как на само высшее образование, так и на интеллектуальные, в том числе научные, профессии. Единственными общественными институтами, которые могли предоставить женщине возможность научного общения, участия в коллективной научной деятельности и в целом ощущение причастности к жизни научного сообщества, являлись научные общества. Не все они были готовы приветствовать женщин в своих рядах. Политика научных обществ в отношении участия в их деятельности женщин, как правило, зависела от позиции руководителей того или иного общества, и далеко не все из них придерживались таких демократичных взглядов, как Камиль Фламмарион. Русское астрономическое общество, основанное в 1891 г., к началу ХХ в. было среди самых молодых научных обществ России. Молодых, очень активных и стремительно развивавшихся. В момент основания РАО в его состав вошло четыре женщины (из 132 членов общества), что составляло 3 % от общего количества членов[204]. К весне 1901 г. Русское астрономическое общество насчитывало 297 человек, в том числе 21 женщину, так что женщины составляли уже 7 % от общего количества членов общества[205]. Как пишет Л. Д. Костина в прекрасной статье «Женщины-астрономы Русского астрономического общества»: «Женщины-астрономы выступали на собраниях РАО с научными докладами, могли печатать свои статьи в „Известиях РАО“. На собраниях делались обзоры новых статей по астрономии и новых поступлений в библиотеку общества, среди которых встречались и работы самих выпускниц ВЖК[206], читались отзывы об их работах, делались представления к награждению премиями РАО за научные работы. Благодаря всему этому русские женщины-астрономы становились известными широкому кругу ученых как отечественных, так и зарубежных…»[207].

В 1893–1906 гг. председателем РАО был Сергей Павлович Глазенап[208], один из основателей общества. Он поддерживал идею высшего женского образования, в течение ряда лет (с 1880 по 1888 г.)[209] преподавал на Высших женских Бестужевских курсах. С момента основания РАО среди его действительных членов числились супруга Сергея Павловича Татьяна Захаровна Глазенап (урожденная Васильева) (1854–?) и Александра Александровна Глазенап. Именно С. П. Глазенап стал наставником юной Субботиной, обучавшим ее навыкам и приемам астрономических наблюдений. Поздравляя Сергея Павловича с 75-летием, Субботина упоминала об этом: «В день Вашего 75-л[етнего] юбилея шлю Вам свои самые сердечные пожелания и привет от ученицы, к[ото]рой Вы руководили с такой добротой с ее первых шагов»[210].

Н. М. Субботина стала 18-й женщиной, принятой в члены Русского астрономического общества. «Журнал общего собрания Русского астрономического общества» от 8 апреля 1899 г. сообщал: «В члены общества пожелала вступить Н. М. Субботина»[211]. 13 мая 1899 г. в «Журнале общего собрания» отмечалось: «Произведенною баллотировкой в действительные члены общества была избрана Н. М. Субботина»[212].

Нина Михайловна активно включилась в различные проекты, продвигавшиеся в тот период в РАО. Как отметила Л. Д. Костина в черновом варианте своей статьи: «Деятельность Н. М. Субботиной в РАО является наиболее разносторонней и активной среди других женщин, и ее неутомимость поражает»[213]. И, как мы упоминали выше, прежде всего это была программа наблюдений солнечных пятен, разработанная профессором Вольфером. Материалы наблюдений, посылавшиеся Субботиной иностранным корреспондентам в Цюрих, Брюссель, Париж, вскоре начали публиковаться и на страницах отечественного астрономического журнала. Результаты 1901 г. наблюдений Нины Михайловны для помещения в «Журнале Русского астрономического общества» были обработаны бароном Н. В. Каульбарсом[214], однако в дальнейшем она работала самостоятельно.

В статье, посвященной результатам наблюдений солнечных пятен за 1901 г. и опубликованной Н. М. Субботиной в «Известиях Русского астрономического общества» в 1902 г., содержится информация не только о количестве проведенных ею наблюдений, но и об инструментарии, с помощью которого они велись. Н. М. Субботина пишет: «Объектив астрономической трубы имеет 3,2 дюйма в диаметре. Окуляр трубы увеличивает в 100 раз. Диаметр проектированного Солнца равен 97 сантиметрам[215]; а его площадь 57 352 кв. миллим. Наблюдения проводились с 1-го января по 4 мая и с 1 ноября до конца декабря в С.‐Петербурге, с 4-го мая по 1-е ноября[216] в деревне Собольки, Можайского уезда, Московской губернии»[217]. Здесь же она отмечает: «Солнце было чисто 108 дней. Пятна наблюдались 40 дней. Всех наблюдений было 148. Остается дней пасмурных или не наблюденных 217»[218].

Но Нина Михайловна продолжала активно сотрудничать и с Французским астрономическим обществом. Например, в 1902 г. имя Субботиной было упомянуто среди немногочисленных членов Солнечной комиссии общества, в которой на тот момент состояло всего 5 человек, включая Субботину[219], в речи Фламмариона, посвященной состоянию и деятельности Французского астрономического общества[220].

В подробном отчете Солнечной комиссии за 1901 г., опубликованном в «Журнале Французского астрономического общества» в 1902 г., также есть ссылки на результаты наблюдений, присланных Н. М. Субботиной.

Таблица наблюдений солнечной активности, проведенных членами Французского астрономического общества за 1901 г.[221]

Таким образом, в 1901 г. Н. М. Субботина наблюдала за изменением солнечной активности в течение 152 дней, что, заметим в скобках, на несколько дней расходится с количеством дней, указанным ею в статье, опубликованной в «Журнале Русского астрономического общества». Автор отчета, секретарь Солнечной комиссии Ф. Буэ (F. Bouët) отметил, что, как и раньше, данные о наблюдениях, присланные Субботиной, сопровождались многочисленными чертежами, содержавшими особенности расположения солнечных пятен и другие детали, которые переданы на хранение в архив общества[222]. Господин Ф. Буэ также указал, что Н. М. Субботина дополнила свои тетради наблюдений, внеся в них несколько новых колонок для регулярной записи данных, в том числе сведений о барометрическом давлении, температуре, состоянии атмосферы. По его мнению, если бы подобные данные в дальнейшем вносились регулярно другими наблюдателями, то в конце года стало бы возможным построить кривые зависимостей, обобщающих сведения о состоянии погоды в различных наблюдательных точках[223].

В «Annuaire Astronomique et météorologique» за 1902 г. — ежегодном обзоре достижений астрономии — в разделе, посвященном Солнцу, сообщалось, что минимум солнечных пятнен — «затишье, растянувшееся на полгода», — по-видимому, остался позади. Приводился рисунок (и описание) «замечательной группы пятен, все у восточного края Солнца», появившейся 19 мая 1900 г. Их наблюдали: господа Людовик Гулли (Ludovic Gully) в Руане, У. Ф. Робертс (W. F. Roberts) в Данганноне (Ирландия) и аббат Моро (Moreux) в Бурже. В обсерватории Жювизи (Juvisy) господин Антониади (Antoniadi) смог увидеть его невооруженным глазом 22 мая на закате Солнца. На рисунке, сделанном 20 мая, размер пятна составляет более 39 000 километров. По сообщению издания, господа Гулли (Gully), Шмоль (Schmoll), Мойе (Moye), Фурнье (Fournier), Раймон (Raymond), Оннора (Honnorat), Доза (Dauzat), Яковлев, Гобер (Gaubert), Рихтер (Richter), Буэ (Bouët), Коллетт (Collette), мадемуазель Субботина, мадам Блейн-Дежарден (Blain-Déjardin) произвели схожие наблюдения[224].

В 1903 г. в разделе «Письменные сообщения» «Журнала Французского астрономического общества» в отделе Солнца (заседание общества 6 июня 1903 г.) была опубликована подробная информация о наблюдениях, произведенных Н. М. Субботиной в 1902 — начале 1903 г., и о том, какие именно сведения она прислала обществу. Отмечено, что для своих наблюдений Субботина использовала 3,2-дюймовый телескоп Фраунгофера. В этот год она прислала обществу три тетради своих наблюдений. Две из них содержали расположение и подробные чертежи солнечных пятен, наблюдавшихся в 1902 г. Третий содержал информацию о количестве групп солнечных пятен и отдельных пятен, окрашенной зоне, состоянии неба, температуре и атмосферном давлении на момент наблюдений. В отдельной таблице были представлены сведения о количестве наблюдавшихся в 1902 г. пятен. Также Нина Михайловна сделала два аккуратных графика, показывавших динамику изменений количества пятен, температуры и давления за 1902 и начало 1903 г. Автор сообщения отметил, что Н. М. Субботиной «выполнена реальная работа, и мы должны поздравить ее автора с усердием и аккуратностью при производстве этих деликатных наблюдений»[225].

Мы упоминали выше, что, по воспоминаниям Неуйминой, именно Фламмарион предложил Нине Михайловне сравнительное наблюдение солнечных пятен и метеорологических изменений. И, как мы видим, Субботина дополнила стандартные таблицы, использовавшиеся при наблюдениях солнечных пятен, и вносила в них метеорологические данные. С. К. Костинский в отзыве о работе Нины Михайловны также отмечал: «…в Собольках были организованы метеорологические наблюдения, а также наблюдения [известных] светящихся облаков по просьбе проф[ессора] Покровского[226]»[227].

Об интересе Нины Михайловны к наблюдению погодных явлений в этот период свидетельствуют упоминания в ее письмах друзьям. «Мне хотелось рассказать Вам, что 5 и 7 июля я видела снова <…>[228] солнца, и 7го над радугой стояла другая <…>[229] параболического вида, и над всем этим большая электрическая радуга до 60° над горизонтом. Все это я наблюдала над окном вагона около Шелковки. Интересно было бы знать — видели ли Вы что-нибудь. Ваше сообщение о первой радуге и свои я послала в Главную физическую обсерваторию — мне кажется, что это лучше чем Фламмариону — и уже гораздо серьезнее примут к сведению», — писала она Ольге Александровне Федченко 31 июля 1902 г.[230]

Не очень понятно, чем обидел в тот момент Субботину Фламмарион, поскольку, например, в заседании 2 октября 1901 г. «Журнал Французского астрономического общества» сообщал, что мадемуазель Субботина прислала информацию о шаровой молнии, заметка о которой будет опубликована позднее[231]. И действительно, обещанная пространная заметка Нины Михайловны о наблюдении шаровой молнии была опубликована в материалах заседания Французского астрономического общества уже в начале 1902 г. (заседание 5 февраля 1902 г.). Описываемое событие произошло 21 мая 1901 г. в Уральске. Субботина написала о попадании шаровой молнии внутрь дома, произведенных разрушениях, гибели 17-летней девушки, сидевшей в момент попадания молнии на пороге дома, которую молния задела, и травмах остальных свидетелей, также находившихся в доме[232]. Информации о том, откуда Субботина узнала об этом эпизоде, не прилагалось. Однако в последнем абзаце заметки она указала, что все находившиеся в доме получили сильные ожоги, но уже встали на ноги, кроме двух ребят: сына хозяина и еще одной девочки, которые были сильно больны. Единственное последствие — все больные в момент написания заметки оставались абсолютно глухими[233]. Возможно, Нина Михайловна, страдавшая глухотой, интересовалась подобными вещами.

Рис. 9. Сергей Михайлович Субботин. 22 июня 1902 г. (ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Д. 39965. Л. 2.)

Но из ее писем друзьям также известно, что в этот период метеорология интересовала Субботину и сама по себе. Так, в письме от 11 августа 1902 г. она рассказывала О. А. Федченко: «Вчера, с 1h 45-ти по Петерб[ургскому] вр[емени] я видела яркую кольцевую радугу вокруг солнца, она держалась не больше 20 минут и исчезла. [Мен…][234] в 4 верстах от ст[анции] Можайск, т[о] е[есть] в 10 верстах от нас[235] тоже ее видел. М[ожет] б[ыть] и у Вас она наблюдалась? Очень интересная была! Сережа[236] еще видел тоже вчера в 5 ч[асов] веч[ера] смерч в верхних слоях атмосферы. В Можайске говорят, народ высыпал на улицу и наблюдал это явление. К сожалению я его не заметила т[ак] к[ак] сидела в комнате. М[ожет] б[ыть] Вы видели эту воронку из туч и длинную спираль?»[237]

В этом же письме Нина Михайловна сообщала о том, что получила ответ на свое письмо из Главной физической обсерватории: «…я получила ответ от Главной физической обсерватории. Очень благодарят за сообщение о [наблюдениях] солнца [в] т[ом] ч[исле] и Вас тоже благодарят и предлагают мне делать для них наблюдения. Хотят выслать кое-какие инструменты, но надо ведь делать наблюдения круглый год и следовательно прежде чем согласиться надо приискать заместителя на зиму, а это ужасно трудно. Т[ак] ч[то] пока еще ничего не отвечала на их предложение»[238].

Действительно, проводя лето (или какую-то его часть) в своем подмосковном имении Собольки рядом с Можайском, в котором и была обустроена обсерватория Нины Михайловны, на зиму семья Субботиных перебиралась в Петербург. Но видно, что предложение Главной физической обсерватории понравилось Нине Михайловне, а возможно, и польстило ей, и она размышляла над вариантами. «Как жалко, что вопрос о школе около Собольков еще не возбужден! — писала она О. А. Федченко. — Ведь Бор[ис] Ал[ексеевич][239] хочет внести запрос о ней. Вот, если бы была здесь эта школа — можно было бы на зиму поручать метеорологические наблюдения учителю! Ну — видно сколько еще лет пройдет до осуществления!»[240]

Но, видимо, что-то было придумано, поскольку следующие несколько лет Собольковская метеостанция входила в список станций 3-го разряда Николаевской Главной физической обсерватории и, как все подобные станции, производила наблюдения над атмосферными осадками, грозами, вскрытием и замерзанием вод и над снеговым покровом в зимний период. Работы проводились в 1903–1904 гг., а также 1905 г. двумя специалистами — Н. М. Субботиной и А. Мельниковым[241]. Отметим в скобках, что сеть наблюдательных станций Николаевской Главной физической обсерватории, расположенных в селах и частных имениях, снабженных усилиями обсерватории элементарными приборами, такими как дождемеры, состояла, например, на 1905 г. из 2403 станций. На основании присланных станциями результатов наблюдений обсерватория готовила и публиковала ежегодные метеорологические аналитические отчеты[242]. Без участия наблюдателей-любителей подобная работа была бы невозможна. В этом смысле она во многом походила на работу астрономов-любителей, проводивших многолетние систематические наблюдения солнечной активности, служившие источником информации для аналитических выводов, как правило, сделанных уже профессиональными астрономами.

В последующие годы Субботина продолжала последовательные наблюдения солнечных пятен. Данные ее наблюдений за 1906, 1907, 1908 гг. регулярно публиковались в «Astronomische Mittheilungen». Инструменты, использовавшиеся при наблюдениях, менялись в зависимости от места наблюдения: Собольки или С.‐Петербург. Например, в 1906 г. до 21 сентября наблюдения проводились с использованием 108-миллиметрового рефрактора с увеличением в 80 раз; после 23 октября и до конца года — с рефрактором 81 мм и 100-кратным увеличением. Наблюдения в период с 14 марта до 2 апреля проводились в С.‐Петербурге, а все остальные в Собольках[243]. В 1907 г. динамика наблюдений была очень похожей: с 12 января по 24 мая и с 26 сентября до конца года в С.‐Петербурге при помощи телескопа диаметром 81 мм и 100-кратным увеличением; с 11 июля до 22 сентября с использованием собольковского 108-миллиметрового рефрактора с 80-кратным увеличением. Но в этот год в отдельные дни использовался также 75-миллиметровый телескоп Мерца (Merzsches) с 60-кратным увеличением. В этих случаях в качестве наблюдателя выступала Ольга Михайловна Субботина — младшая сестра Нины Михайловны. Однако при всех наблюдениях проецируемое изображение Солнца составляло 20–25 см[244]. В 1908 г. картина также была очень похожей. Наблюдения в Петербурге с 8 января по 17 апреля и с 27 октября по 11 декабря; в Собольках с 20 июня по 17 октября с использованием прежних инструментов. В этом году к Нине Михайловне опять иногда присоединялась ее младшая сестра Ольга[245]. Заметим в скобках, что далеко не каждый профессионал, получающий зарплату за свою работу, способен на подобную скрупулезность. Представить себе, что вся эта тщательная, методичная, требующая поразительной самодисциплины работа выполнялась совершенно добровольно, абсолютно бесплатно и, наоборот, Субботина сама обеспечивала себя инструментами и расходными материалами… И эту женщину коллеги с легкой руки С. К. Костинского называли любительницей! Непрерывный цикл наблюдений продолжался, по словам Субботиной, до 1928 г.: «Основные долголетние наблюдения Н[ины] М[ихайловны] над солнечными пятнами в связи с метеорологическими наблюдениями систематически велись с 1898 г. по 1928 г.»[246]

Но, как мы помним, Солнце не было единственным объектом, интересовавшим Субботину.

Еще одним постоянным объектом наблюдений Нины Михайловны стали метеорные потоки, прежде всего потоки Персеид и Леонид. Хоть она нигде прямо об этом не писала, но своим интересом к наблюдению падающих звезд Н. М. Субботина также, по-видимому, была обязана Ф. А. Бредихину. В обращении, направленном ею участникам соединенного заседания подсекции астрономии и секции физики XIII Съезда русских естествоиспытателей и врачей в 1913 г., Нина Михайловна в том числе упомянула: «…систематические наблюдения (падающих звезд. — О. В.) устраивал покойный проф[ессор] Ф. А. Бредихин, директор Пулковской обсерватории, собравший целый ряд наблюдений июльских метеоров — Персеид за 1890–1894 гг. В них участвовали многие его ученики, астрономы Пулкова, Москвы, Киева, Казани и Одессы, но Бредихин призывал к ним и любителей, указывая, что эти наблюдения очень несложны, не требуют никаких инструментов, кроме часов и карты неба да аккуратности самого наблюдателя. С помощью собранного наблюдательного материала Бредихин установил очень интересные данные для теории этого потока, и, вообще, он живо интересовался всякими другими подобными наблюдениями»[247].

В 1958 г., вспоминая свою научную юность, Нина Михайловна писала Г. А. Тихову, не упоминая, правда, даты события: «А Бредихина я еще встретила в Пулкове и университете, на заседании РАО: он говорил о наблюдениях метеоров и просил любителей заняться Персеидами. Вот я и набрала свыше 300 наблюдений их и понесла на его квартиру, но… моей храбрости не хватило на пороге его квартиры: как я, маленький любитель, смею идти со своими наблюдениями, пускай усердными, к такому великому ученому? Постояла, струсила… и бежала!!!»[248] Это чуть ли не единственное признание того, как нелегко чисто психологически было Н. М. Субботиной, юной женщине, за которой государство и его закон не признавали ни способностей, ни права на серьезные, профессиональные занятия наукой, попытаться все-таки сделать шаг, преодолеть не только общественные предрассудки, но и себя, и войти в круг профессиональных ученых. Но Нина Михайловна обладала несгибаемой силой воли. Она не признавала непреодолимых препятствий, будь то ее собственные ограничения, вызванные болезнью или юношеской застенчивостью, сомнения, порожденные во многом положением женщины в общественной жизни дореволюционной России, или преграды, созданные обществом.

Как отмечал С. К. Костинский в отзыве о работе Нины Михайловны: «Особенно следует отметить систематические наблюдения падающих звезд (Персеид и Леонид), отчеты о которых издавались в „Bull[etin] de la Société astr[onomique] de France“ и в „Bull[etin] de la Société Belge de l’Astronomie“ (1900–1905 гг.)»[249]. Организация наблюдения потока Леонид стала еще одним международным проектом, в котором участвовало Русское астрономическое общество. В конце октября 1899 г. членам общества была разослана инструкция для наблюдения, позднее в «Известиях РАО» опубликованы сопровождающее письмо (от имени С. П. Глазенапа) и карта. В письме объяснялось следующее обстоятельство: «На основании наблюдений, произведенных в предшествующие годы, можно предположить, что метеорный поток падающих звезд, известный под именем „Леонид“, достигнет своего наибольшего напряжения в текущем году, так как Земля все более приблизится к центру космического облака названного потока. В этих видах было бы весьма желательно производство однообразных наблюдений большим числом наблюдателей в различных станциях, составляющих по возможности сплошную цепь вокруг всего земного шара»[250].

Наибольшая интенсивность потока ожидалась 15 ноября по новому стилю; наблюдения предлагалось начать 13 ноября и продолжать до 17 ноября. С. П. Глазенап отмечал, что «Профессор Э. Пикеринг обеспечил наблюдения в Америке и на западе», и продолжал: «Настоящим предлагается вам, Милостивый государь, принять участие в означенных наблюдениях. Все Ваши наблюдения будут отосланы в Американский Кембридж проф. Э. Пикерингу, брат которого В. Пикеринг занят обработкой всех прежних наблюдений над Леонидами. Наблюдения должны быть высланы в Николаевскую Главную физическую обсерваторию в С.‐Петербурге или же профессору Глазенапу в Императорский университет. Фамилии наблюдателей будут упомянуты в отчете Пикеринга»[251]. Как уже упоминалось выше, к письму прилагалась карта и листы для записи наблюдений. При проведении наблюдений организаторы просили иметь в виду: «А) Наблюдения могут быть ограничены только счетом падающих звезд; для этого необходимо для каждого вечера заметить время начала и конца счета числа падающих звезд. Наблюдения начинаются после часа ночи и ограничиваются ближайшими окрестностями созвездия Льва по приложенной при сем звездной карте. Б) Наблюдения могут быть распространены и на остальные части неба; но падающие звезды в остальных частях неба могут и не принадлежать к Леонидам; к Леонидам будут принадлежать только те из падающих звезд, продолженный путь которых (в сторону противоположную полету) проходит через созвездие Льва <…>. Если будут замечены блестящие падающие звезды вне карты, то желательно записать под рубрикою „Отдельные падающие звезды“ время их появления в первом столбце; во втором столбце под „величиной“ записывается блеск метеора, причем самые яркие обозначения 0, самые слабые — 6. <…>. 3) Пути отдельных падающих звезд могут быть зарисованы на прилагаемой карте; при этом необходимо отметить пути особыми нумерами и сделать их описание на особом листе»[252].

Впоследствии, в 1913 г., Н. М. Субботина писала о результатах проведенных в 1899 г. работ в уже упомянутом нами выше письме, адресованном XIII Съезду русских естествоиспытателей и врачей: «Русские наблюдатели <…> участвовали в международных наблюдениях, организованных проф[ессором] Пикерингом. Это было в 1901 г.[253], когда ожидали возвращения знаменитого потока Леонид. Карты и инструкции через посредство проф[ессора] Глазенапа были разосланы на метеорологические станции и отдельным лицам, и, несмотря на очень плохую погоду, был получен очень недурной материал более чем из 100 отдельных пунктов России. Это была интересная работа, в которой участвовало много молодых сил»[254].

Нина Михайловна, конечно, участвовала в этом проекте. В 1901 г. ее данные были включены в сводную таблицу наблюдения метеоров, опубликованную в «Bulletin de la Société Belge d’Astronomie». Факты, представленные в сравнительной таблице, включали сведения о наблюдениях метеорных потоков, проводившихся с 6 по 17 ноября 1899 г., в том числе Леонид — Геминид, Минорид — Андромид (Minorides-Androméides), Гидрид и Ликорнид (Licornides). Среди наблюдателей присутствовали как «большие» обсерватории, например Королевская обсерватория Мадрида, Королевская обсерватория в Утрехте и др., так и частные обсерватории, а также отдельные наблюдатели. Перечень участников завершался следующим образом: «Наконец, я должен поздравить m-lles В. Соболевскую, Н. Субботину и месье Федоровича с [проведенным] наблюдением 17 ноября в Санкт-Петербурге; таким образом период изучения потока составил 12 дней, что позволило точно определить вариации его характеристик во времени»[255].

Сообщение о наблюдении метеорных потоков Субботиной и Кº 17 ноября 1899 г. упоминается также в 14-м номере «Бюллетеня Французского астрономического общества» («Bulletin de la Société Astronomique de France») за 1900 г. В разделе «устные сообщения» господин Галландро (Gallandreau) от имени Комиссии по падающим звездам перечислил сообщения, полученные после 1 ноября, и в том числе наблюдения в ночь на 17 ноября, произведенные месье и мадемуазель Субботиными, месье Федоровичем и мадемуазель Соболевской, насчитавшими 13 траекторий[256].

Наставником Нины Михайловны в деле наблюдения метеоров стал Сергей Павлович Глазенап. Она советовалась с ним, посылала ему результаты своих наблюдений. Через много лет, 28 октября 1932 г., поздравляя С. П. Глазенапа с получением звания «Герой труда», Нина Михайловна писала: «Минуло уже 33 года нашему с Вами знакомству и Вашему доброму руководству моими первыми шагами в Астрономии! С 6/17 XI 1899 я наблюдала Леониды — по Вашим указаниям и вот, теперь снова готовлюсь их наблюдать! — Погода тогда нам помешала первые 4 ночи; удастся ли что-ниб[удь] увидеть теперь?»[257] Наставничество С. П. Глазенапа продолжилось и после 1899 г. Сохранилось письмо Н. М. Субботиной к С. П. Глазенапу от 4 августа 1902 г., в котором она сообщала ему о результатах своих наблюдений потока Персеид: «Многоуважаемый Сергей Павлович! — писала она. — Может быть Вам будет интересно взглянуть на мои результаты наблюдений Персеид 1902 года? Неблагоприятная погода очень мешала мне, но все же удалось 27-го июля наблюдать и занести на карту пути 50 метеоров, 29-го 96-ти, 31-го всего 23, т[ак] к[ак] наблюдение прервалось облаками. 1-го августа за всю ночь упала от Персея только 1 звезда, а 2-го авг[уста] 12, но из них только [5] были Персеиды. Сегодня думаю наблюдать в последний раз, т[ак] к[ак] приходится очень запускать другие работы»[258]. И продолжала: «По определению координат и радианта думаю передать данные Орлову, который хотел вычислять орбиту. Выписываю Вам часовые количества метеоров:

Таким образом из моих наблюдений время maximum’a — 29-го июля от 11 до 12 h. Характерные особенности падения — 6–7 звезд быстро одна за другой — через 1–2–3 минуты, затем интервал в 10–15 минут. То же самое, что я заметила в прошлом году. Поэтому напр[имер] для 29-го июля удалось занести на карту всего 82 метеора — остальные только считались — и отмечались откуда они упали, т[ак] к[ак] я не успевала занести их. Много метеоров было ярких — с хвостами. Все они летели очень быстро и были белого цвета, а хвосты золотистые. 3 были ярче Юпитера, а один ярче Венеры. 29-го [звезды] большею частью были коротки и падали недалеко от Персея — в оставшиеся ночи длинные и не так скучены на одном месте, но вообще больше всего падало из Жираффы и Анромед»[259]. Нина Михайловна очень увлекалась этой работой и даже надеялась образовать специальный кружок. «Мне обещали прислать наблюдения Борисяк и еще 2–3 человека. Пока я еще не получила ни от кого, если только получу, то определю радианты и координаты и передам [потом] Орлову[260]. Очень бы хотелось устроить маленький кружок для таких наблюдений…» — писала она С. П. Глазенапу[261].

Нина Михайловна регулярно посылала данные в Комиссию общества по падающим звездам и метеорам Французского астрономического общества. Например, на заседании общества 7 ноября 1900 г. Комиссия сообщала, что наблюдения метеоров проводились Субботиной в Собольках с 6 по 12 августа 1900 г.[262] На заседании 4 декабря 1901 г. представитель Комиссии по падающим звездам и метеорам сообщил о том, что Комиссия получила известие от Нины Субботиной из Санкт-Петербурга о наблюдении за потоком Персеид (ночи 12, 13, 15, 17, 18 августа) и Орионид (21 октября)[263]. Также Н. М. Субботина прислала данные о наблюдениях Персеид, проведенных ее коллегой А. Борисяком[264] из Киева от 9 и 12 августа[265]. А в начале 1902 г., точнее на заседании 5 марта 1902 г., юный российский любитель астрономии А. А. Борисяк был принят в члены Французского астрономического общества по совместной рекомендации Н. Субботиной и господина Фламмариона[266]. В 1905 г. Н. М. Субботина посылала во Французское астрономическое общество результаты наблюдений Персеид. Она проводила их вместе с Соболевской в Саратове с 7 по 13 августа 1904 г. Журнал опубликовал почасовую разбивку наблюдений:

Всего Субботина и Соболевская зафиксировали 267 метеоров, наблюдавшихся в течение 17 часов за 7 ночей бодрствования. Максимальный метеорный дождь произошел 11 августа с 13:00 до 14:00 по среднему астрономическому времени Пулкова[267]. Секретарь Комиссии падающих звезд и метеоров Анри Кретьен (Henri Chrétien) упомянул об этой корреспонденции Субботиной в своем отчете о деятельности комиссии на заседании общества 4 октября 1905 г.[268]

Впоследствии Н. М. Субботина наблюдала потоки Леонид и Персеид на протяжении многих лет. Как мы видели из приведенных инструкций для наблюдений, работа эта была не из легких. Она требовала много времени, специально подготовленного инструментария, карт, а также таких качеств наблюдателя, как точность, скрупулезность, внимание. Сохранились свидетельства, что регулярные наблюдения давались Нине Михайловне с ее подорванным с детства здоровьем нелегко. Например, 29 июля 1902 г. она писала О. А. Федченко, извиняясь за отложенный визит: «Дорогая Ольга Александровна! Все это время очень хотелось проведать Вас, но мешала дурная погода и собственная простуда, полученная во время поездки к Ольге Мих[айловне] на дачу (там я прожила приблизит[ельно] неделю), а теперь — как ни странно, мне мешает ясная погода. Теперь веду наблюдения Персеид — это довольно утомительно и если [перенапряжешься] днем, то к вечеру никуда не буду годиться. Как только кончится период моих усиленных наблюдений, а м[ожет] б[ыть] и раньше — так я и явлюсь к Вам. Китайский Данчинский, которого мы спрашивали о погоде, ответил, что до 4 авг[уста] погода будет ясная. Значит до этого времени я и буду сидеть дома, если не найдется кого меня заменить»[269].

Но радость от успешно проведенных наблюдений перевешивала усталость. «Как оказалось Данчинский не совсем был неправ, но все-таки днем были дожди. В общем я наблюдала Персеиды и довольна своими наблюдениями, а это мне только и было нужно», — писала она О. А. Федченко 11 августа 1902 г.[270]

Плохая погода служила источником постоянного раздражения для Нины Михайловны, как, наверно, и для любого астронома-наблюдателя, увлеченного своим делом. «Надеюсь, что у Вас погода стояла лучше, чем здесь — за все лето почти ничего нельзя было сделать и приходилось ловить редкие минуты ясного неба, чтобы сделать рисунки Юпитера и наблюсти 2–3 переменные. Теперь кажется погода становится лучше и удастся что-то сделать», — писала она, например, С. П. Глазенапу 4 августа 1902 г.[271]

Помимо волнений из-за капризной подмосковной погоды, усталости от напряженных многочасовых наблюдений, начинающий астроном и ее обсерватория сталкивались и с другими, более земными проблемами. 17 сентября 1902 г. она писала О. А. Федченко: «У меня большая неприятность. Сегодня только взломали дверь и обокрали обсерваторию — почти все мелкие инструменты, только трубу не тронули. Хотелось бы очень посоветоваться с Бор[исом] Ал[ексеевичем][272], а то урядник такой дурак! Наверно ничего не найдет. Мне это страшно неприятно. Теперь надо опасаться и за трубу, и все время я беспокоюсь о ней…»[273]. Но никакой вандализм не мог остановить Нину Михайловну. Несмотря на естественное желание найти обидчиков и, главное, боязнь повторения неприятного инцидента, уже через два дня она писала О. А. Федченко не столько о краже, сколько о новых наблюдениях: «Завтра отправляю мальчиков[274] в Питер и остаюсь совсем одна с тетей. Ждали Бор[иса] Ал[ексеевича] и очень [жалеем] что он не приехал. Не будет ли он так добр — при случае сказать становому о моей покраже? Я уже сама вряд ли что-нибудь успею сделать[275]. Вчера наблюдали <…>[276] комету — она стала очень интересна и дала большой хвост — до 50 минут дуги длиной. Я ее хорошо видела в бинокль и даже глазом, хотя страшно близорука. М[ожет] б[ыть] Вы ее увидите сами — она недалеко от Туманности Андромеды и очень похожа на нее. Ищите ее около зенита часу в 10–11-ом (повыше Кассиопеи)»[277].

Рис. 10. Сад в Собольках. 1900-е гг. (Домашний архив И. Куклиной-Митиной)

Таковы были первые годы и первые результаты работы Собольковской обсерватории и ее владелицы / директора / научного наблюдателя — Нины Михайловны Субботиной, к которой время от времени присоединялись ее друзья и родственники.

Но самое начало 1900‐х гг. Нина Михайловна посвятила далеко не только астрономическим наблюдениям. Она путешествовала, много читала, занималась живописью и с увлечением изучала астрономию и ее историю — одним словом, она знакомилась с этим миром так, как это делает любой юный человек, начинающий свою жизнь в достаточно благоприятных обстоятельствах. Например, 4 августа 1901 г. она писала Б. А. Федченко: «…до некоторой степени и я превратилась в путешественника и уже третью неделю скитаюсь по Крыму — даже лазила по горам. <…> Я уехала так внезапно, что даже не все взяла с собой, а поручила захватить Валент[ине] Дмитр[иевне][278], и она забыла ящик с красками и все прочее нужное для живописи, а какими произведениями хотела я подарить мир! В сущности — для работы не было бы времени — ведь я была проездом и только здесь живу уже неделю. Вместо живописи — удивительно хорошо читается здесь на морском берегу под голоса волн. Даже старик Шопенгауэр не возмущает меня своими ужасными сарказмами — мне все сквозь них чудится более добродушный взгляд на людей. Или м[ожет] б[ыть] это оттого, что я сама так настроена? Но знаете — когда Вам приходится видеть что-нибудь прекрасное, то Вы становитесь особенно счастливыми — верно Вы поймете в том меня — наслаждение природой — одно из лучших наслаждений»[279].

Как мы упомянули выше, Нина Михайловна много читала, и не только художественную литературу. Она начала пользоваться богатейшей научной библиотекой Русского географического общества. В ее записках, относящихся к этому периоду, можно встретить, например, такую: «Многоуважаемый Борис Алексеевич! Предполагаю, что Вы будете еще в Географическом обществе, в таком случае будьте так добры захватить с собой прилагаемые книжки „Известий Академии наук“. Я не успела их вернуть в библиотеку Г[еографического] о[бщества], а здесь не знаю кому поручить, чтобы не забыли — это зачастую случается у нас. Буду Вам очень благодарна за исполнение этой просьбы…»[280]. Библиотека Русского астрономического общества также была открыта для нее. «Не найдется ли в библиотеке Астрономического общества „Atlas stellarum variabilium“ Hagen’a?[281] — спрашивала Нина Михайловна С. П. Глазенапа 4 августа 1902 г. — Или что-нибудь в этом роде? Мне бы очень хотелось осенью справиться по хорошему атласу и каталогу о тех звездах, с которыми приходится иметь дело. Т[ак] к[ак] они слабы — и для звезд сравнения я не знаю названия, то я делаю рисунки всей области неба около переменной, и подходящие звезды сравнения называю произвольно — № в порядке их яркости. Хотелось бы самой обработать наблюдения для X Cygni и R Coronae; пока я вывожу шкалу блеска для них и некоторых других, но я не могу сравнить с нормальной, т[ак] к[ак] не знаю величин исследуемых звезд»[282]. И продолжала: «Кажется я еще не выработала себе правильной оценки величин и степеней: — для Lyrae, которую я могла сравнить с нормальной шкалой, получились различные ошибки: чем ярче звезда сравнения, тем больше»[283]. «Над всем этим надо еще много поработать…» — философски заключала Нина Михайловна[284].

Новые и особенно интересовавшие ее издания Нина Михайловна выписывала даже из-за границы. «Многоуважаемый Борис Алексеевич! Вы были так добры, что обещали мне привезти из Парижа одну книгу. Выписываю ее заглавие и имя издателя. <…> Ernest Lebon „Histoire abrégée de l’astronomie. 1 vol.“[285]. Право не знаю сколько она стоит — кажется 5 франков, я хотела передать Вам деньги, но не успела зайти, а братья не сказали, что едут к Вам. Желаю Вам хорошего путешествия и полного успеха, — писала она Б. А. Федченко 22 марта 1902 г. и продолжала: — М[ожет] б[ыть] Вы будете столь добры, что в придачу к книге у того же Bertaux возьмете для меня фотографический портрет Фламмариона — он стоит 2 франка. По возвращении с благодарностью передам Вам его стоимость»[286]. Нина Михайловна обсуждала прочитанное с друзьями и не стеснялась высказывать свое мнение, о чем можно судить, например, по следующей записке, адресованной Б. А. Федченко 25 ноября 1902 г.: «М[ожет] б[ыть] и Вы завтра зайдете к нам. Кстати возьмете свою книжку, надеюсь ее просмотреть к завтрему[287]. Последняя часть мне что-то не очень нравится, т[ак] ч[то] я даже думаю, что писал это не астроном — очень уж устарелые взгляды — специалист, работающий и следящий за литературой, никогда бы не высказал того, что он говорит, ну хотя бы о том же самом Кольце Сатурна, о котор[ом] я Вам говорила, а о Комете и совсем плохо!»[288]

Кроме чтения профессиональной литературы Нина Михайловна постепенно училась пользоваться астрономическими инструментами. Их источником отчасти служило Русское астрономическое общество. В отчетах РАО можно, например, прочитать, что из числа «инструментов, принадлежащих обществу» «два ящика для перевозки столовых хронометров» находятся у «д[ействительного] чл[ена] Н. М. Субботиной»[289]. Но главным образом состояние семьи и поддержка родителей позволяли Нине Михайловне покупать необходимые книги и инструменты. И если друзья помогали и поддерживали ее в повседневных мелочах вроде захода в библиотеку, то и Нина Михайловна не задумываясь делилась с ними своим «научным имуществом». Среди ее писем можно встретить, например, такие: «Многоуважаемый Борис Алексеевич, если Вам больше не нужен мой фотографический аппарат и Вы собираетесь побывать у меня в Собольках, то пожалуйста, захватите его с собой, мне хотелось бы снять несколько фотографий Собольков»[290]; «Многоуважаемый Борис Алексеевич! Г[осподи]н Поздняков вернулся лишь вчера и еще не [успел] мне вернуть книгу»[291]. Или: «Дорогой Борис Алексеевич! Не знаю скоро ли я увижу Вас, [а] потому пишу Вам. Не будете ли Вы так добры написать Поморцеву (Надеждинская 5в) и спросить его об призмозеркальном круге Пистора[292], котор[ый] я ему отвезла в январе. Вы тогда его просили на несколько дней и я боюсь не случилось ли чего-ниб[удь] с инструментом, что его не возвращают мне до сих пор. Если можно, я хотела бы взять его опять, а если нельзя, то м[ожет] б[ыть] Вы будете так добры раздобыть какой-нибудь другой. На таких-то маленьких инструментах и учиться астрономии, — они очень полезны для изучения вопросов практической астрономии. Так, пожалуйста, разузнайте насчет Пистора и т. д.!»[293]

И молодые московские и петербургские астрономы не отказывали Нине Михайловне в советах и инструкциях, что хорошо видно, например, из следующего письма Нины Михайловны Б. А. Федченко от 15 мая 1904 г.: «Дорогой Борис Алексеевич! Пожалуйста, закиньте крючочек на пассажный инструмент![294] Если Вы его выудите, право я так буду Вам благодарна, что расцелую за него! Уж мне Штернберг обещал поучить меня как с ним действовать! Вы сочините, что он Вам нужен (т[о] е[сть] не Штерн[берг], а инструмент!) — для экспедиции, а уж я Вас научу действовать им. У Поморцева я таки раздобыла Пистора! Хотя ему не хотелось отдавать, и я в утешение пообещала скоро возвратить назад. Жду Вас, чтобы произвести наблюдения! Сегодня первый [день] очень хорошо, а то ужасно было холодно и скверно. Зато сегодня у меня стая комаров и [нос] совсем распух от их укусов. — Счастливый человек: сидите в Питере и ни один комар Вам не страшен! Впрочем я очень довольна — целый день копалась в саду и в тоже время повторяю математику, которая у меня всегда в кармане — пожелайте успехов! Всего хорошего и опять просьба быть таким добрым, каким только можно!»[295] И еще через несколько дней, 30 мая 1904 г.: «[И…][296] просил Вас сказать, что может дать Вам анероид[297] и просит известить — как его Вам переслать? Пассажный инструмент у них есть и они могут его дать. [И…][298] ждал от Вас письма, по данному поводу. Но я сегодня получила от него телеграмму, что он просил уже этот инструмент, т[ак] ч[то] Вы можете не писать, но все же было бы хорошо, если бы Вы упомянули со своей стороны об этом. Он знает, что инстр[умент] [берется] для меня»[299].

Нина Михайловна интересовалась всем связанным с астрономией: неутомимо отыскивала книги, инструменты, знакомилась и тесно общалась с профессиональными астрономами, посещала обсерватории, участвовала в проектах РАО, присутствовала на заседаниях других научных обществ, если они как-то были связаны с ее предметом. Например, она спрашивала в одном из писем, адресованных Ольге Александровне Федченко: «Не знаете ли Вы — когда будет заседание Моск[овского] общества испытателей природы? Штернберг писал, что будет говорить на нем речь, и мне хотелось бы поехать на него, разумеется, если речь будет об астрономии, а не просто годичный отчет. Сообщите пожалуйста!»[300] Она подружилась с молодыми, только еще начинающими свою профессиональную жизнь пулковскими астрономами и проводила время в беседах с ними. «С удовольствием вспоминаю все долгие года нашего знакомства с тех пор как мы встретились у А. П. Ганского в Пулкове. Буду надеяться, что и теперь где-ниб[удь] встретимся на общей работе!» — писала она Г. А. Тихову предположительно летом 1945 г.[301] И ему же 1 апреля 1956 г.: «Спасибо за письмо и портрет с надписью: „старому другу“. Вы действительно, добрый и внимательный друг с давних лет. Пулково и наши разговоры с Вами и А. П. Ганским в башне Бредихинского рефрактора не забываются!»[302]

Забота и постоянная поддержка не только семьи (родителей, братьев, тетушек и прочих родственников), но и целого круга друзей, а также молодых астрономов, несомненно, очень помогли Нине Михайловне в этот начальный период ее творчества, период фактически самостоятельного овладения профессией. Среди тех, кто поддерживал Нину Михайловну и помогал ей, был и Дмитрий Иванович Менделеев. Примерно около 1902 г. он разрешил Нине Михайловне работать в обсерватории Главной палаты мер и весов. Позднее она определяла это разрешение как одно из наиболее важных событий ее научной биографии («разрешение Д. И. Менделеева заниматься в Палате мер на рефракторе…»[303], как она это сформулировала). Есть основания предполагать, что Д. И. Менделеев знал отца Нины Михайловны Михаила Глебовича Субботина, который в свое время слушал его лекции в С.‐Петербургском университете[304]. По словам М. Н. Неуйминой, именно Д. И. Менделеев посоветовал юной Субботиной написать К. Фламмариону[305], хотя сама Субботина приписывала эту заслугу С. К. Костинскому. Говоря об отношении к Нине Михайловне ее коллег-ученых, М. Н. Неуймина между прочим написала: «Внимательно, даже трогательно относились к ней ее друзья ученые: Д. И. Менделеев…»[306]. О своей работе у Д. И. Менделеева Н. М. Субботина вспоминала 26 января 1934 г. в письме к супругу своей старинной и рано ушедшей из жизни подруги, младшей дочери А. Н. Островского Марии Александровны Островской-Шателен (1867–1913) Михаилу Андреевичу Шателену (1866–1957)[307]: «…весной буду просить Вашего разрешения воспользоваться обсерваторией ВИМС[308] и произвести некоторые наблюдения, — как во времена [Д. И.] Менделеева, когда я работала года 4 зимой. Помните? Еще до ВЖКурсов»[309]. Надо заметить, что Дмитрий Иванович Менделеев одним из первых начал брать на работу в свою организацию женщин (мы говорим, конечно, о научно-исследовательских учреждениях). Ольга Эрастовна Озаровская[310], ставшая первой «барышней» в Главной палате мер и весов (она поступила туда в 1898 г.), писала в своих воспоминаниях, что он находил немало пользы в работе девушек, считал, что их присутствие способствует смягчению нравов[311], и собирался увеличить число сотрудников-женщин. О. А. Озаровская так вспоминала об отношении Д. И. Менделеева к этому вопросу: «Дмитрий Иванович согласно своему намерению, высказанному еще в начале знакомства, „чтобы женщины упрочивались в Палате“, продолжал это дело. Женщин было уже с десяток через несколько лет и назывались они все „барышнями“…»[312]. Публикуя научные труды, выполненные в период его работы в Главной палате мер и весов, Д. И. Менделеев не забывал высказывать благодарность своим сотрудникам, в том числе «барышням». Например, в статье «Опытные исследования колебаний весов» он пишет: «Перед тем как перейти к делу я должен упомянуть, что много сотен наблюдений периодов колебаний и отсчетов по шкале весов были сделаны моими друзьями и помощниками, особенно Ф. П. Завадским, В. Д. Сапожниковым, а также А. Н. Доброхотовым, К. Н. Егоровым, Мюллером, Озаровской и Эндимионовой. Их деятельное содружество сильно способствовало успеху опытов, и я много обязан им за проверку многочисленных расчетов, которые это исследование вызывало»[313]. Видимо, к числу «барышень» Д. И. Менделеева принадлежала и Н. М. Субботина. В еще одном из писем, написанном на закате жизни, Н. М. Субботина упоминала работу в Главной палате мер и весов как одно из своих достижений, как важную веху в своей жизни, употребив при этом слово «добилась». «Я училась и добилась Физмата ЛГУ, — писала она, — потом работы у Штернберга и Казакова в ГАИШЕ и в Пулкове, работы у Менделеева в его Палате мер и весов…»[314].

Ее сотрудничество в Главной палате мер и весов продолжалось как минимум до 1906 г. Так, 11 ноября 1906 г., уезжая на время в Москву, Н. М. Субботина писала Н. А. Морозову: «Когда я вернусь, пойдемте ко мне в Палату Мер…»[315]. 18 ноября 1906 г. она снова писала Н. А. Морозову: «Я кончаю свою работу, в понед[ельник] мне назначено явиться на Обсерв[аторию] в посл[едний] раз»[316]. Можно предположить, что речь здесь идет именно о работе в обсерватории Главной палаты мер и весов. Но зимой 1906 г. Н. М. Субботина уже была занята на Высших женских Бестужевских курсах. Однако прежде чем Н. М. Субботина поступила учиться на ВЖК, в ее научной биографии произошло еще одно событие, которое оказало влияние на будущее направление ее исследований и окончательно утвердило ее в выборе астрономии не только как профессии, но и как жизненного призвания.

Наблюдение затмения в Бургосе, тесное общение с представителями международного астрономического сообщества окончательно утвердили Н. М. Субботину в ее желании стать астрономом, и не просто астрономом-любителем, а астрономом профессиональным. А для этого все-таки требовалось высшее профессиональное образование. Учебу в зарубежном университете Субботина не рассматривала — семья никогда не отпустила бы ее одну, а их жизнь была сосредоточена в России. В России же единственным путем получения высшего образования для женщины было поступление на Высшие женские курсы. Старейшие и наиболее уважаемые из них — Бестужевские — располагались как раз в Санкт-Петербурге, что было удобно для Субботиной. Несмотря на все возможные трудности, она решила поступать. И ее, с ее физическими ограничениями, разумеется, не взяли. И, разумеется, отказ Субботину не остановил. Вот как описывает эту историю М. Н. Неуймина: «Она подала прошение о принятии ее на физ[ико]-мат[ематический] Факультет Бестужевских курсов на отд[еление] Астрономии в качестве вольнослушательницы. Ведь лекции по математике и астрономии почти сплошь состояли из формул и выкладок, записанных на доске — что было бы вполне доступно для Н[ины] М[ихайловны], а вычислять и наблюдать она могла не хуже здоровых курсисток. К тому же ее обыкновенно сопровождал кто-нибудь чтобы записывать текст (лекции или сообщения) который Н[ина] М[ихайловна] тут же прочитывала, угадывая слова по губам собеседника (уже по первым слогам и даже буквам). Но директор Курсов Раев[368] отказался ее принять. Весьма настойчивая, упорная в осуществлении своих желаний и стремлений Н[ина] М[ихайловна] едет к министру Глазову[369] который подписывает свое согласие на ее прошении и пр[офессор] Фауссек[370] к тому времени сменивший Раева принимает Н[ину] М[ихайловну] вольнослушательницей (в 1903/1904 годах)»[371]. В. Г. Глазов был старым товарищем отца Нины Михайловны. Конечно, он подписал ее прошение. Даты 1903/1904 гг. немного ошибочны. В. А. Фауссек был избран директором курсов только в 1905 г., и сама Н. М. Субботина упоминала, что поступила на курсы в 1905-м. «Потеряв в детстве слух и движение ног от скарлатины, получила образование дома под руководством отца. В 1905 г. поступила вольнослушательницей на Физмат. СПБ высших Женских курсов, посещая там лекции и практические занятия в ЛГУ у проф. Боргмана, Хвольсона и Жданова», — писала она в автобиографии[372].

Итак, Нина Михайловна поступила учиться на физико-математическое отделение Высших женских Бестужевских курсов в С.‐Петербурге в 1905 г. и успешно закончила обучение в 1910 г., представив солидное выпускное сочинение (о чем мы будем говорить ниже). Распорядок ее повседневных занятий этого периода хорошо известен благодаря сохранившимся письмам к Н. А. Морозову, в которых Нина Михайловна регулярно и подробно рассказывала о своих делах. Первое из них датировано 22 мая 1906 г.[373] Переписка продолжалась на протяжении многих лет сквозь революции, войны и прочие потрясения вплоть до смерти Н. А. Морозова в 1946 г. Нина Михайловна познакомилась со знаменитым участником народнического движения, осужденным за это и проведшим 25 лет в тюремном заключении, Николаем Александровичем Морозовым (1854–1946) в 1905 г. по выходе его из Шлиссельбурга в доме другой знаменитой революционерки Веры Фигнер. Через много лет она с удовольствием вспоминала об этом дне: «Вспоминаю 1905 год и первую встречу с дорогим Николаем Ал[ександровичем] у Фигнер[374]: какое чудное впечатление осталось на всю жизнь! Яркая, живая душа, спокойная во всех жизненных испытаниях и ободряющая всех, кто его знал и любил, кто любит и теперь…»[375]. В воспоминаниях Н. А. Морозов так писал об этом периоде своей жизни: «Я был единственный из шлиссельбуржцев, оставшихся в Петербурге (после освобождения из тюрьмы. — О. В.), и потому все внимание интеллигентного общества обрушилось на меня. Целый месяц или более я ни разу не обедал и не ужинал дома, а всегда у новопоявившихся друзей, и каждый обед или ужин оказывался „званым“, т[о] е[сть] на него приглашалось человек до двадцати знакомых хозяина и хозяйки, которые в свою очередь зазывали меня к себе на такие же фестивали. Это были большею частью известные адвокаты, писатели, художники, доктора, профессора разных специальностей, артисты и артистки. Все комнаты их квартир казались мне, привыкшему к тесноте своей камеры, громадными и роскошными по обстановке, все молодые женщины казались с непривычки восхитительными красавицами»[376]. Субботина и Морозов несомненно принадлежали к одному кругу научной, технической и художественной интеллигенции, у них были общие знакомые и общие научные интересы. Близкие друзья семьи Субботиных, ботаники Ольга Александровна Федченко и ее сын Борис Алексеевич Федченко, знали Морозова со времен его революционной юности, то есть, конечно, Ольга Александровна знала, поскольку ее младшая сестра Наталья Александровна Армфельд[377] входила в тот же самый народнический кружок, к которому принадлежал и Морозов. В начале 70‐х гг. XIX в. молодые люди, случалось, собирались в родительском доме О. А. Федченко[378]. Можно предположить, что кто-то из старшего поколения семьи Субботиных также был знаком с Морозовым с тех же самых пор.

Дружба Субботиной с Морозовым и его супругой Ксенией Алексеевной продолжалась до конца их жизни. На протяжении десятилетий они поддерживали переписку, встречались лично, когда позволяло время. До революции Морозовы, случалось, гостили в Собольках: «С таким удовольствием вспоминаю Ваш визит в Собольки, — писала, например, Нина Михайловна К. А. Морозовой 20 января 1917 г. — Соберетесь теперь с Н[иколаем] А[лександровичем] и погостите подольше!»[379] В 1947 г. Нина Михайловна писала Ксении Алексеевне: «19 XII память дорогого Ник[олая] Ал[ександровича]. Перечитываю его статьи в старых журналах, имеющихся у соседей… С такой ласковой признательностью думаю о нем и о Вас! Как тесно моя юность и молодость была связана с семьей Веры Николаевны[380] и потом с Вами обоими. Какой заряд энергии получался, и как я делилась им с другими друзьями — тов[арищами]! Незаметно и мне 70 лет…»[381]. Говоря о «памяти», Нина Михайловна имела в виду день освобождения Н. А. Морозова из тюрьмы после 25-летнего заключения, который на протяжении многих лет отмечали его друзья. Сохранилось несколько писем, в которых она поздравляла Морозова с этим днем в тех случаях, когда не могла приветствовать его лично. И это всегда были теплые письма, полные искренней радости. Например: «Дорогой и многоуважаемый Николай Александрович! Сердечно приветствую Вас и милую Ксению Алексеевну с днем 6/19 декабря! Вспоминаю яркую радость этого дня много лет назад, когда Вас выпустили из Шлиссельбурга! От всего сердца желаю Вам праздновать этот день много лет на радость всех Ваших друзей!»[382] 19 декабря 1939 г. она писала: «Дорогой Николай Александрович! Сердечно приветствую с 35-ой годовщиной Вашего выхода из Шлиссельбурга, и нашей дружбы с Вами и Ксенией Ал[ексеевной]!»[383]

Итак, 4 октября 1906 г. Н. М. Субботина отправила Н. А. Морозову следующую записку: «…я зайду к Вам с курсов — я теперь там начала работать с 10 у[тра] до 4 дня! Даже у Верочки еще не успела побывать, потому что затем бегу к брату на 10 л[инию] обедать и еще [позаниматься]!»[384]

Для глухого человека слушание лекций, естественно, представляло собой немалую проблему, а если быть более точным, то подобное предприятие кажется совершенно невозможным. Нина Михайловна, однако, не могла позволить такой мелочи помешать ее планам. Известный впоследствии астроном Нина Михайловна Штауде (1888–1980), познакомившаяся с Н. М. Субботиной благодаря участию обеих в работе студенческого астрономического кружка Высших женских курсов, вспоминала, что Н. М. Субботина «…приезжала на лекции с сестрой, которая на пальцах сообщала Н[ине] М[ихайловне] объяснения профессора, а чертежи и формулы Н[ина] М[ихайловна] сама списывала с доски»[385].

Рис. 13. Ольга Михайловна Субботина, младшая сестра Н. М. Субботиной, с отцом М. Г. Субботиным на террасе в Собольках. 1909 г. (Домашний архив И. Куклиной-Митиной)

Л. Д. Костина в черновом варианте статьи «Женщины-астрономы Русского астрономического общества» писала: «Она поступила на ВЖК вольнослушательницей, посещая лекции со своим секретарем, который ей все записывал, а Нина Михайловна списывала с доски формулы»[386]. Трудно сказать, существовала ли формальная договоренность со специально нанятым для этой работы секретарем, но помощь у Нины Михайловны действительно была, и не только со стороны ее младшей сестры Ольги. В одном из недатированных писем Н. А. Морозову, предположительно 1906 г., Нина Михайловна сама писала об этом: «Ужасно хочу в Пулково и с восторгом поеду с Вами! Нельзя ли взять с собой ту барышню, котор[ая] была со мной и на заседании Ф[изического] о[бщест]ва? Мы с ней представляем сейчас сложную монаду — она записывает слова, а я ф[орму]лы»[387]. Возможно, мы видим здесь случай истинной студенческой кооперации и взаимной помощи. Но как бы то ни было, цель оказалась достигнутой: Нина Михайловна успешно слушала лекции.

Лекционные курсы по специальности «Астрономия» на Бестужевских Высших женских курсах и в С.‐Петербургском университете[388]

К сожалению, ВЖК не могли полностью удовлетворить образовательные запросы Н. М. Субботиной. Несмотря на то, что к началу 1900‐х гг. Высшие женские Бестужевские курсы в Петербурге, организованные еще в 1878 г., разменяли уже третий десяток, они все же не могли сравняться с университетами, и не только потому, что их выпускницы не получали государственных дипломов. Разнообразие преподававшихся предметов здесь было меньше, чем в университетах, несмотря на то что преподавали их, как правило, одни и те же профессора (см. таблицу).

Например, в 1906 г. на ВЖК не читали лекций по теоретической астрономии, которые Нина Михайловна очень хотела послушать. Ей пришлось хлопотать через разных знакомых (в том числе Н. А. Морозова) о разрешении слушать этот курс в Петербургском университете. Александр Александрович Иванов (1867–1939)[389], читавший в тот год теоретическую астрономию в университете[390], не был против ее присутствия, но требовалось еще разрешение И. И. Боргмана (1849–1914), недавно избранного (в 1905 г.) ректора университета[391]. Нина Михайловна писала по этому поводу Н. А. Морозову 11 ноября 1906 г.: «Не стеснила ли я Вас своей просьбой относительно Боргмана? Я только потом сообразила, что Вы м[ожет] б[ыть] очень мало его знаете. Если же не стеснила, то скажите, что я работаю по астр[ономии], что на курсах (Бестуж[евских]) нет лекций теоретич[еской] астр[ономии] (Жданов[392] будет читать неб[есную] механику), и что Иванов ничего против не имеет, только велел спросить у Боргмана, <…> то что Иванов уже прочел я знаю, и для него делала в прошлом году вычисления, т[ак] ч[то] это ничего, что я попаду на 1/2 курса»[393].

Однако несмотря на то, что Н. М. Субботину, по-видимому, уже достаточно хорошо знали в узком кругу петербургских астрономов, добиться желанного согласия оказалось не так-то легко. Через неделю, 18 ноября 1906 г., она снова писала Н. А. Морозову: «Удалось ли Вам попросить за меня Боргмана?»[394] Проблемы, с которыми столкнулась Нина Михайловна, обсуждались в ее семье и среди ее друзей, и Н. А. Морозов не был единственным, к кому Нина Михайловна обращалась за помощью или хотя бы советом. Так, 6 января 1907 г. младший брат Нины Михайловны Сергей Михайлович Субботин писал своему старшему другу Борису Алексеевичу Федченко: «Милый Боря! Только сегодня мог ответить тебе, т[ак] к[ак] Нина вчера очень поздно вернулась домой. Нина говорит, что ей было бы неловко обращаться с просьбой к Жданову, т[ак] к[ак] она знает его очень недавно, и кроме того, он и так сделал очень много для нее, согласившись без всякого вознаграждения давать ей приватные уроки»[395]. Сохранилось еще одно, недатированное письмо Нины Михайловны к Н. А. Морозову, в котором эта тема была продолжена: «Не заботьтесь, пожалуйста, об университете, это уже устроилось, я начала там заниматься у Жданова в Физич[еском] институте; что касается до лекций, то неб[есная] механика у нас наконец появилась и нет нужды ходить за ней в университет. Я не собиралась поступать туда вольнослушательницей, потому что и у нас все отлично поставлено, мне нужно было только разрешение на посещение лекций одного[396] профессора, у которого не больше 10–15 челов[ек] слушателей, и который уже разрешил мне ходить на его курс. Вот и все! Теперь и этого не надо. Жданов все устроил сам и я очень, очень довольна!»[397] Из всех сохранившихся писем Н. М. Субботиной это единственное, в котором сквозит такое явное раздражение. Мы остановились на этом случае так подробно, чтобы подчеркнуть, насколько в неравном положении находились в Российской империи даже в начале ХХ в. мужчины и женщины, выбравшие для себя научную карьеру. То, что для поступившего в университет молодого человека было само собой разумеющимся, требовало от его ровесницы массы усилий, времени и хлопот и могло стать почти непреодолимым препятствием. Тех самых усилий, которые могли быть потрачены на получение образования или на научные исследования. Неудивительно, что Н. М. Субботину, которой уже приходилось ежедневно сражаться со своими физическими ограничениями, раздражало подобное положение вещей, но похоже, что она не признавала существование непреодолимых препятствий.

В 1907–1908 учебном году на физико-математическом факультете Бестужевских Высших женских курсов О. А. Баклунд читал лекции по астрономии (в первом полугодии), А. А. Иванов — по сферической астрономии (во втором полугодии). Он же читал теоретическую астрономию во втором полугодии. Наконец, А. А. Белопольский читал лекции по астрофизике[398]. Одновременно слушательницы имели возможность работать в астрономическом кабинете курсов. Занятия в нем вела Лидия Ивановна Терентьева (в замужестве Тимофеева), выпускница физико-математического отделения курсов по математическому разряду 1901 г.[399], она руководила занятиями по астрономии на курсах в период с 1902 по 1916 г.[400] М. Н. Неуймина пишет: «Под руководством ассистентки Л. И. Терентьевой она (Субботина. — О. В.) прошла курс практической астрономии»[401]. Имя Лидии Ивановны иногда мелькает в переписке Н. М. Субботиной с Н. А. Морозовым. Например, 24 мая 1906 г. Нина Михайловна писала: «Очень обрадовали меня своим письмом. Спасибо. Я уже раздобылась Вашей книжкой стихотворений и теперь буду ждать астрономической статьи. Очень рада, что у Вас уже есть некоторые вычисления, что касается до ошибки у Лидии Ивановны, то это доказывает только, как трудно теперь человеку заниматься вычислениями!»[402] 4 октября 1906 г. Нина Михайловна снова упоминала в письме к Морозову: «Дорогой Николай Александрович! Только что, 2-го окт[ября] приехала в СПб и очень хотела разыскать Вас, как получила Ваш привет!.. Вчера мы встретились на курсах с Лидией Ивановной и я думала узнать от нее про Вас, ведь Вы ей писали…»[403].

В отчете ВЖК о занятиях 1907–1908 гг. указано, что слушательницы производили вычисления по теоретическому курсу, читавшемуся О. А. Баклундом, проводили наблюдения. Отдельно отмечено, что некоторые слушательницы занимались под руководством А. А. Иванова вычислением возмущений кометы Галлея от Нептуна с 1895 до 1905 г. и от Урана с 1905 до 1910 г., поскольку «Определение этих возмущений являлось необходимым для предпринятого Астрономическим обществом предвычисления предстоящего в 1910 году появления кометы Галлея»[404].

Ожидавшееся в 1910 г. очередное появление кометы Галлея привлекало внимание астрономов всего мира, возбуждало интерес к истории астрономии, изучению астрономических представлений различных цивилизаций. Гринвичские астрономы Эндрю Кроммелин[405] и Филип Коуэлл[406] уже в 1907 г. опубликовали свои вычисления возмущений кометы Галлея[407]. А. А. Иванов писал: «По их вычислениям время прохождения кометы Галлея через перигелий должно произойти или 29 марта или 9 апреля, или 8 мая, смотря по тому, какое из следующих трех значений взять для среднего суточного движения в 1835 году…»[408]. Он отмечал: «Гринвичские астрономы наиболее вероятным моментом прохождения кометы через перигелий считают 9 апреля 1910 г. и с этим значением вычисляют эфемериду для 1909 и 1910 годов. Однако их вычисления во всяком случае должны быть признаны лишь приближенными, и даже возмущений долготы восходящего узла и наклонности с 1835 до 1910 года они совсем не вычисляли»[409].

Русское астрономическое общество, разумеется, не могло остаться в стороне от участия в предвычислении подобного события. По словам А. А. Иванова, «…работы эти были предприняты Русским астрономическим обществом еще в 1894 году. Тогда инициатором и руководителем этой работы был профессор С.‐Петербургского университета, ныне попечитель Московского учебного округа А. М. Жданов. Однако под его руководством было сделано очень немного, а именно были вычислены только некоторые возмущения для 1835 и 1836 годов. Затем в течение многих лет работа совершенно не двигалась вперед и только в середине 1905 года по настоянию Совета Русского астрономического общества я взялся руководить этими вычислениями»[410]. А. А. Иванов писал, что интенсивные вычисления «начались лишь с 1906 года, когда благодаря щедрым пожертвованиям государя императора и велик[ого] князя Михаила Александровича явилась возможность иметь платных вычислителей». Таким образом, получился амбициозный научный проект, включавший коллективные усилия большого количества российских астрономов и любителей астрономии.

Неудивительно, что А. А. Иванов привлек к участию в вычислениях своих слушательниц с Высших женских Бестужевских курсов, некоторые из которых, как, например, Н. М. Субботина, к тому же были членами РАО. Имя Н. М. Субботиной среди имен других слушательниц, занимавшихся этими вычислениями, в цитировавшемся нами выше отчете о занятиях ВЖК 1907–1908 гг. не указано, возможно, потому, что она была вольнослушательницей, однако сам А. А. Иванов называет ее среди участвовавших в работе: «Кроме меня в этих вычислениях принимали участие следующие лица: И. А. Балановский, Е. К. Бентковская, Н. З. Белов, К. А. Белоусова, С. И. Белявский, С. М. Варзар, В. В. Вейдеман, Н. Ф. Воронова, С. В. Ворошилова, А. М. Гижицкий, А. П. Дыклоп, А. Н. Иванов, Е. Н. Иванова, М. М. Каменский, Е. Н. Королькова-Дмитриева, А. Гр. Клячман, И. Н. Леман, А. Гр. Михеев, А. Я. Орлов, В. М. Парфенов, А. В. Платонов, П. И. Савкевич, Е. Ф. Скворцов, Н. Г. Смирнов, В. В. Снегирев, В. С. Стахевич, Н. М. Субботина»[411]. Всего в проекте участвовало 11 слушательниц ВЖК. Л. Д. Костина писала об этом: «Результатом этой большой работы являлся выход брошюры А. А. Иванова, в которой он отмечает среди вычислителей 11 слушательниц ВЖК. В вычислениях, например, принимали участие С. В. Ворошилова (Романская) — первая русская женщина — астроном-наблюдатель, 100-летие со дня рождения которой исполняется в 1986 г.; Н. М. Субботина — известный астроном-любитель, большой популяризатор астрономии»[412].

Все участники были весьма довольны проделанной работой. Но когда в 1909 г. появилась комета, выяснилось, что сделанные предвычисления оказались не настолько хороши, как заявлялось. 2 июля 1909 г. Нина Михайловна писала об этом К. А. Морозовой. «Перед отъездом из Петерб[урга] я была в Пулкове и Баклунд посоветовал мне подождать печатать статью о комете (она кстати и не готова еще) т[ак] к[ак] у них в Пулкове объявили поверочные вычисления пути кометы и они не совпали ни с нашими, ни с английскими вычислениями!!» — восклицала она[413]. И продолжала далее: «Это настоящий скандал, потому что Иванов так кичился точностью „современного“ вычисления, а оказывается, что наши деды сто лет назад выводили лучше и точнее нашего, хотя их методы были грубее и не совершеннее». «Но м[ожет] б[ыть] они больше любили др[уг] др[уга] и работали дружнее, не злорадствуя над неудачами товарищей? — задавалась вопросом Субботина. — На меня произвела самое неприятное впечатление речь Иванова по поводу ошибки в английской эфемериде; а затем оказалось, что он сам ошибся в элементарном… — не могла удержаться обычно редко кого-либо критиковавшая Нина Михайловна. — Ну расскажите все это Никол[аю] Ал[ександровичу] и кланяйтесь ему от меня»[414]. Как выяснилось впоследствии, предвычисления англичан были достаточно точны; предвычисленное ими время перигелия расходилось с действительным всего на 2,68 дня. Сложности возникли из-за обнаружения в 1908 г. движущегося объекта вблизи Юпитера, не учтенного ранее и оказавшегося в итоге его спутником. Коуэлл предложил способ, позволивший обойти данное препятствие[415].

Заметим в скобках, что некоторый скандал в РАО по поводу неудачного проекта предвычисления кометы Галлея, по-видимому, действительно разразился, поскольку А. А. Иванов был вынужден опубликовать в «Известиях РАО» статью с объяснениями. «11 сентября по новому стилю открыта профессором Вольфом в Гейдельберге комета Галлея. Об этом открытии члены Русского астрономического общества были извещены циркуляром от 31 августа по старому стилю, — писал он. — Уклонение этого первого наблюдения от эфемериды, напечатанной в моей брошюре „Комета Галлея и ее предстоящее появление“, составляет около одного градуса. Такое расхождение не могло, конечно, служить препятствием к отысканию кометы. Но чем же его объяснить?» — спрашивал А. А. Иванов и пускался в объяснения[416]. Через несколько десятилетий, однако, Нина Михайловна вспоминала не без удовлетворения о своем участии в этом проекте А. А. Иванова: 4 июня 1958 г. она писала Александру Николаевичу Дейчу, что участвовала «…в предвычислении орбиты и эфемериды кометы Галлея под руководством А. А. Иванова, с указаниями О. А. Баклунда…»[417].

Одновременно с занятиями на Высших женских курсах Н. М. Субботина добилась разрешения консультироваться у кого-то из московских астрономов, «моего профессора», как она его называла в письмах к Н. А. Морозову, «чего, — по ее словам, — было очень, очень трудно добиться»[418]. С некоторой долей вероятности можно предположить, что этим «профессором»-консультантом был Сергей Алексеевич Казаков[419], читавший в Московском университете спецкурс «Вычисления и исправления планетных и кометных орбит». Отмечая свое 75-летие в далеком еще 1952 г. и вспоминая людей, чье влияние определило ее жизненный путь, из числа московских астрономов Нина Михайловна назвала именно Казакова[420]. К этому времени Н. М. Субботина была знакома со многими московским астрономами, в том числе с С. Н. Блажко, П. К. Штернбергом, вероятно, и с К. Д. Покровским, который с 1890 по 1895 г. заведовал в Москве частной обсерваторией Ф. Швабе. В одном из поздних по времени писем к А. Н. Дейчу Н. М. Субботина также называла имя Казакова: «…я москвичка и училась у Штернберга, Казакова (по вычислению орбит) и Блажко, ездила к ним из СПб со своими вычислениями, а они бывали у меня в Можайске, на моей обсерватории…»[421].

Сотрудничество с «профессором» продолжалось достаточно долго и то радовало, то пугало Нину Михайловну. Например, 8 июня 1905 г., рассказывая о своем житье-бытье, ее брат Сергей писал Борису Алексеевичу Федченко: «…Нина часто ездит в Москву заниматься к астрономам»[422]. 10 октября 1906 г. она сама писала Н. А. Морозову: «У нас это лето прошло очень тревожно — был болен мой папа и мы страшно волновались, потом ему стало лучше и мне удалось 1 месяц поработать в Москве у профессора…»[423]. А вот что Н. М. Субботина пишет Морозову же через месяц, 11 ноября 1906 г.: «Сегодня уезжаю — на поправку и на астрономическое совещание к своему профессору, этому последнему я ужасно рада и мне хочется прыгать от удовольствия! Пожелайте мне успеха, и чтобы профессор не очень сердился на меня!»[424] Эта поездка оказалась успешной, о чем сохранилась запись в письме Сергея Субботина Борису Алексеевичу Федченко от 23 ноября 1906 г.: «Вчера вернулась Нина из Москвы, осталась очень довольна поездкой, побывала на 2 часа в Собольках»[425]. 31 марта 1907 г. Нина Михайловна с грустью упоминает о проваленном у профессора экзамене: «…Я успела побывать в Москве и в Собольках, в Собольках провалиться в снегу с парой лошадей, санками и тетушкой, а в Москве провалиться на обсерватории у профессора с кометой и теорией ее движения. И было то для меня гораздо горше первого!!»[426]

Читая яркие, полные энергии и огня письма Нины Михайловны Субботиной, забываешь, что каждый шаг давался ей с трудом, что она жила в вечной тишине, что самый простой разговор был для нее невозможен. Она никогда не жаловалась на случившуюся с ней страшную беду, никогда не пыталась вызвать у своих корреспондентов жалость к себе и своему положению. Ее знакомые, друзья, коллеги искренне восхищались ею. М. Н. Неуймина писала о повседневном подвиге, который требовался от Нины Михайловны, чтобы просто… жить: «Благодаря исключительной выдержке и терпению Нины Михайловны, всегда оживленной и улыбающейся, лишь близкие знали как тяжело ей было передвигаться, переносить на костылях тяжесть всего тела (она могла опираться лишь на кончики больших пальцев и рывком перекидывала тело вперед). Никто не подозревал, какие кровавые мозоли натирали ей костыли при продолжительной ходьбе! Сколько переломано костей при падениях. Как опасно было ей совершенно глухой, ходить по людным улицам. Всех, знавших Нину Михайловну поражала ее энергия, сила воли и жизненное упорство, заключенное в столь слабом и больном теле»[427].

Но иногда, очень-очень редко, в ее письмах можно встретить строки, вызванные разочарованием неудачи и досады на саму себя. Именно такие строки спровоцировал неудавшийся экзамен у московского профессора, и неудивительно, что эти строки были адресованы Н. А. Морозову, проведшему почти в полной тишине 25 лет своей жизни и, наверно, понимавшему Нину Михайловну, как никто другой из ее окружения: «…я вернулась из Москвы в большом огорчении и успокоилась только теперь, в ожидании нового экзамена, на этот раз на курсах. Сейчас я к нему готовлюсь и меня ужасно интересует вопрос — как он у меня сойдет? — Это будет пробным камнем для дальнейшего! — писала она и продолжала: — Н[иколай] А[лександрович], не казалось ли Вам, когда Вы вышли из Шлиссельбурга, что Вы отвыкли говорить и словесно излагать свои мысли? Вот именно так отвыкла я, и то, что так легко изложить письменно и вывести самой, кажется ужасно непривычно и трудно передать другим словами… Вот мне это затруднение и хочется преодолеть, чтобы не чувствовать более такого конфликта между словами и мыслями. Я точно человек с другой планеты, попавший сюда случайно и приспособляющий себя к иным формам жизни!»[428]

Но как бы тяжело ни давалось это вынужденное болезнью приспособление к жизни, Нина Михайловна не позволяла себе отвлекаться от своих целей или отказываться от своей мечты. Она оставляла неудачи позади и продолжала двигаться вперед. 31 июля 1909 г., рассказывая Н. А. Морозову о своей жизни в Собольках, Н. М. Субботина пишет: «А здесь моя астрономия страдает из-за облаков: лишь сегодня ночь была ясная и я имела удовольствие наблюдать 138 метеоров! Были такие красивые! В общем вместо наблюдений приходится заниматься теорией — и это для меня привлекательно — надо хорошенько освоиться со своей наукой! Профессор мой — одна прелесть и работается с ним очень хорошо, только я очень редко бываю у него — много надо сперва прочесть и усвоить по общим вопросам. Тетушки мои бранятся — говоря: „точно тебя вовсе нет на земле“, — но это неправда, потому что у меня столько маленьких земных дел, что целый день летаешь от одного к другому и все-таки не успеваешь все переделать <…>[429] — еще надо экзамен m-me Шифф[430] сдавать! — и добавляет: — Господи Боже, как мало людям жить приходится и как много сделать надобно!»[431]

Рис. 14. Н. М. Субботина (крайняя справа, сидит) с мамой Н. В. Субботиной (рядом). 1900-е гг. (Домашний архив И. Куклиной-Митиной)

И более того, в трудные времена, во времена душевных потрясений, астрономия становилась для нее спасением и защитой. «…от всех тревог и огорчений прячусь в свою неприступную цитадель — астрономию! — писала она 28 декабря 1907 г. Марии Александровне Островской-Шателен. — Я не трус, не думайте это, только подчас жизнь ранит очень глубоко и есть какое-то утешение сознавать, что твоя мысль работает на пользу человечества (хотя бы в самом малом размере) — и через 200–300 лет твои выкладки и наблюдения пригодятся снова, хотя про тебя никто и не будет подозревать — что это и ты работала! А человеку так надо, чтобы у него была цель! Все-таки, я человек и по временам выхожу из своего бесстрастного спокойствия и вместо мысли о том, что будет через 300 лет, прислушиваюсь к тому, что чувствует мое простое человеческое сердце! — А ведь оно умеет радоваться — и расплачиваться за свою радость!»[432]

Кто бы ни был безымянным московским наставником Н. М. Субботиной, но наибольшее влияние на развитие ее научных интересов, и прежде всего интереса к кометной астрономии и метеорам, оказал не он, а Федор Александрович Бредихин (1831–1904), с которым Нина Михайловна познакомилась, видимо, на заседаниях Русского астрономического общества. Например, она писала Н. А. Морозову 8 июля 1906 г.: «Не хотите ли принять участие в наблюдении метеоров с 27 июля до 1 авг[уста]. Надо отмечать их пути на карте и время до 1/2 минуты. Покойный Бредихин очень пропагандировал эти наблюдения, я их уже давно произвожу, иногда наблюдаю до 4-х звезд. Очень было бы желательно производить такие набл[юдения] одновременно с нескольких пунктов»[433]. В 1930 г., как ей тогда казалось, на закате жизни, Нина Михайловна вспоминала о Федоре Александровиче: «Встреча с Ф[едором] А[лександровичем] в РАО оставила на мне глубокий след, в том направлении — кометами и метеорными потоками я интересуюсь и теперь, но — глаза мне изменяют, и наблюдать негде»[434]. Через много лет, в 1958 г., в письме к А. Н. Дейчу Нина Михайловна вспоминала: «С С[ергеем] К[онстантиновичем] [Костинским] нас связала память о Ф. А. Бредихине, который указал мне, еще девочке, начать наблюдения солнечных пятен с трубой работы Фраунгофера, принадлежавшей моему отцу. Это было 63 года назад и я еще веду эти наблюдения из своего окна, как вела в Симеизе на спектрогелиоскопе у Шапошниковой с разрешения директора Неуймина и мысленно охватываю теперь эти циклы солнечной активности и глубоко признательна памяти Ф. А. Бредихина»[435].

1900-е гг. стали одним из самых интенсивных периодов жизни Нины Михайловны. Страстная увлеченность окружающим миром, ощущение сопричастности и сопереживания всему происходящему вообще были в ее характере. Круг ее интересов был чрезвычайно широк: ее увлекала наука, интересовала политика, не оставляла безучастной общественная и художественная жизнь. Среди ее писем этого периода можно встретить, например, такое (Н. А. Морозову от 24 мая 1906 г.): «Сейчас вернулась из Думы. Какое она на Вас произвела впечатление? Знаете, я в первый раз почувствовала уважение к власти, м[ожет] б[ыть] потому что она наша — выбранная, которой мы добровольно подчиняемся? А до сих пор при встрече с какой-либо „властью“ мне только неизменно хотелось всякий раз сделать ей какую-нибудь гадость!.. Ах, как будет хорошо, когда у нас окончательно установится настоящая выбранная от всего народа власть! А пока я своим деревенским друзьям буду рассказывать про Думу»[436].

Рис. 15. Н. М. Субботина (крайняя справа), читает газету (Домашний архив И. Куклиной-Митиной)

В голодном 1906 г. Нина Михайловна разрывалась между желанием продолжать учебу и чувством долга, требовавшим от нее включиться в работу по оказанию помощи голодающим. В том же письме от 24 мая 1906 г. она писала Н. А. Морозову: «… меня теперь мучительно тянет сразу в две стороны — одна — это работать у моего профессора в Москве <…> — а другое — это бросить работу и ехать в Тульскую деревню — кормить ребят. И я не знаю, что мне выбрать, потому что там уже есть одна барышня и кроме того меня туда боятся отпустить! Как бы то ни было — завтра я окончательно уезжаю в Москву и там решу это…»[437]. Сохранился черновик ответного письма Н. А. Морозова (к сожалению, написанный простым карандашом, он очень плохо поддается расшифровке), в котором Морозов, как нам кажется, пытался мягко отговорить Нину Михайловну от этой затеи. «Меня не удивляет, дорогая Нина Михайловна, Ваша идея бросить на время науку, город, поехать в Тульскую губернию, как Вы выразились „кормить ребят“, — писал Н. А. Морозов. — Это естественный великий порыв, [характеризующий] всякую [живую] душу! Если б у Вас не было в виду [работать для более][438] более великого дела, то я это совершенно [вполне] одобрил бы и не сказал бы, что филантропическое дело…[439]»[440].

Однако это очень мягкое увещевание осталось непонятым и даже наоборот, было принято Н. М. Субботиной за поддержку участия в филантропической деятельности. В ответном письме Н. А. Морозову, написанном уже в середине лета, 8 июля 1906 г., из Москвы, Нина Михайловна писала: «Дорогой Николай Александрович! Спасибо! Я, знаете, боялась, что Вы осудите меня за мои колебания, потому что я прочитала ту Вашу повесть — „Заря Жизни“[441] и поняла — как Вы это решили для себя. Я ужасно обрадовалась Вашему письму и пониманию меня. Откуда Вы знаете так хорошо мои мысли?»[442] Из продолжения этого письма хорошо видно, что по крайней мере часть весны и лета 1906 г. Н. М. Субботина провела в деревне Тульской губернии, работая в общественной столовой; она также объясняла, почему решилась на такой шаг: «Сейчас ко всему этому примешался еще элемент жалости и тянет от науки к народу. Тянет так же сильно и неотвязно, как некогда тянуло и Вас и уж совершенно не принимает во внимание доводы рассудка. Нет, я хочу и непосредственно приносить счастье людям и служить им своей наукой! Наши столовые уже закрыты, т[ак] к[ак] новый хлеб поспел, но сколько еще других несчастных местностей, о которых надо подумать! Не знаю — смогу ли я что-нибудь сделать для них, и для науки. Когда я жила в Тульской деревне — я была счастлива тем, что могла помочь им; а когда я занималась наукой — у меня горит душа, и я не в силах бросить ее! А знать надо так много и жизнь коротка!» И немного далее продолжала: «Недавно я получила статью американца See[443] (Astr. Nachr. 24) „Upon the rigidity of the heavenly bodies“[444] и поразилась ее выводами. До какой смелости в определениях доходит этот ученый, вычисляя среднюю твердость небесных тел! Но от этих тройных интегралов мне стало страшно и взяло сомнение — дойду ли я когда-нибудь до возможности вполне понять и выполнить что-нибудь подобное? — Но я хочу, хотя от этого нет практической пользы человечеству… Но такие выводы окрыляют его!»[445] В другом письме Н. А. Морозову, от 18 ноября 1906 г., рассказывая о завершении очередной работы, Нина Михайловна восклицала: «Работа моя заканчивается, но впереди раскрывается необъятная перспектива и мне почти страшно! Наука так велика, а человек такой маленький»[446]. Впоследствии Субботина не забыла этот эпизод своей биографии и вспоминала о нем с некоторой ностальгией. «А потом работа на селе от Вольно-экономического об[щест]ва…» — писала она в воспоминаниях[447].

Вообще, неуемная энергия Нины Михайловны и ее неспособность долго находиться на одном месте, по-видимому, доставляли немало беспокойства членам ее семьи, переживавшим за свою чересчур шуструю и одновременно не совсем мобильную родственницу. Но очень часто попытки удержать Н. М. Субботину дома, в лоне семьи и, соответственно, в безопасности, заканчивались либо тем, что половина семейства отправлялась с ней (как это было с поездкой в Бургос на солнечное затмение), либо ничем: Нина Михайловна не боялась поступать так, как считала нужным. Например, в январе 1905 г. после расстрела мирной демонстрации и последовавших общественных беспорядков, имевших место в С.‐Петербурге, Сергей Михайлович Субботин (брат Нины Михайловны) писал Борису Алексеевичу Федченко: «Какие ужасные времена переживаем. Последняя попытка мирного разрешения насущных нужд так кончилась. Царь хотя бы вспомнил Эдуарда Английского, который не погнушался выйти к рабочей толпе и выслушать их требования. <…> впоследствии народ в долгу не останется. Ты, верно, слыхал, что убиты 2 ст[удента] Горного института Лури и Шпилев, оба они были в самых хороших отношениях с братьями. <…> Все ли спокойно было у Вас на Песочной[448]? Был ли ты у папы с Олегом[449] и слыхал как они сидели в осаде, а в нижнем этаже толпа била стекла? Папа присылал каждый день по нескольку телеграмм, чтобы Нину не пускали в Москву, а мы чтобы все жили до Масленицы в Собольках, но Нина все-таки удрала 11-го в Москву и вернулась только сегодня 14-го, к своим именинам. <…> В Москве все так перетрусили 12-го под Петербургским впечатлением, что сидели по домам и улицы были пустынны и все было очень тихо. Был ли ты в Москве на земском собрании?»[450]

Рис. 16. Н. М. Субботина на крыльце дома в Собольках перед отъездом (вторая справа). 1900-е гг. (Домашний архив И. Куклиной-Митиной)

Кажется, что Нина Михайловна торопилась успеть везде. Помимо учебы, астрономических наблюдений, различных работ и пр., она посещала заседания Русского астрономического общества[451], активно участвовала в жизни Физического отделения Русского физико-химического общества[452], не пропускала доклады в Русском географическом обществе[453] и в Физическом институте[454]. Никакое новое начинание не проходило мимо ее внимания. Например, 30 ноября 1907 г. она писала Н. А. Морозову: «Получили ли Вы просьбу участвовать в новом Астр[ономическом] журнале и согласились ли? Я согласилась, хотя еще ничего не задумала написать»[455].

Она поддерживала переписку с астрономами, чьи научные интересы совпадали с ее собственными. «На днях я получила письмо из Ташкента, — сообщала она Н. А. Морозову 31 октября 1906 г., — Сикора[456] пишет, что еще ровно ничего не выяснилось о затмении — кто и куда поедет![457] Значит мы знаем больше его! Я ему кое-что уже написала о франц[узской] и немецкой экспедиции. Ах, как будет хорошо, если удастся и нам попасть туда! По очень многим причинам я не смею мечтать об этом, но если… ах, как будет хорошо!!!»[458] — и др. Неудивительно, что Субботина чувствовала себя несколько ошеломленной. «Мысль у меня бросается сразу на 1000 вещей, хочется писать роман, хочется работать красками, — и все это совершенно не годится для серьезной математической работы… Что Вы делаете, когда мысли бегут за 1000 верст?» — писала она Н. А. Морозову 29 августа 1907 г. И продолжала далее: «Хочется написать большую повесть и назвать ее „Скользящие тени“ и вывести там тех людей — настоящих людей, которых Бог послал мне повстречать на пути. И хочется проследить их взаимоотношения, хочется подметить то характерное, что есть во всех этих людях науки, искусства, литературы, и жизни наконец, но чувствуешь, что так еще мало разобралась во всем, так мало видела, что надо еще много жить и много думать, чтобы изображения всех этих „ombres volantes“[459] нашего времени вышли жизненны и правдивы…». И тут же вдруг замечала: «А еще я сейчас много философствую и меня ужасно интересует Лев Толстой, очень хочется поговорить с ним самим о многом — я с ним во многом не согласна, но он меня тянет к себе. Слетать к нему в Ясную Поляну? Что Вы о нем думаете? Нравится он Вам? Поедемте вместе?»[460]

Как заметила М. Н. Неуймина: «…она не замыкалась в кругу узких специальных знаний. Ее интересовали решительно все отрасли науки; она увлекалась археологией, историей, зачитывалась художественной литературой. Ее богатая натура четко откликалась на все события современности»[461]. Субботина была так полна жизненных сил, что не могла ограничить свои интересы чем-то одним. «…при иных условиях может быть из меня вышел бы художник, я чувствую это!» — писала она, например, М. А. Островской-Шателен 28 декабря 1907 г.[462] И продолжала в следующем письме, написанном буквально через несколько дней, 8 января 1908 г.: «…переживаю удивительно хорошее настроение, какое-то обострение всех душевных сил и нервных волоконцев, откликающихся на все вокруг происходящее! В особенности в области искусства, театра и литературы и сама все это воспринимаешь, собираешь, и хочется воплотить в одно стройное целое! Ах, если бы у меня хоть маленький талантик был, и хоть на что-нибудь! А то душа чувствует свежее веянье даже от чужого таланта, а сама не проявляется! Может быть потом проявится и надо ей для того какой-нибудь бессознательный толчок? У меня так много веры в жизнь и так много радости в душе! Я не знаю еще что это такое, удивительно хорошее, — это не увлеченье, хотя увлеченья всегда окрыляют меня, но если бы я сейчас увлекалась — я была бы очень огорчена, что возможный герой увлеченья упал с неба прямо в грязную лужу — но я не чувствую, что я слетела туда уже — мне наоборот так хочется лететь все выше и выше, и с таким страстным любопытством привлекать все остальные человеческие души! В которых светится что-то: близкое по звездам и далекое по обыденности!»[463] И продолжала после небольшого отступления: «Пусть даже это и сказка оборвется хоть завтра, но оно так прекрасно, что я буду долго помнить его (ведь для астронома времени не существует!) Минута и нет. Захотелось поделиться и мне с Вами! Ну — целую Вас крепко и желаю Вам всего, всего хорошего! Так хорошо быть свободной и чувствовать ликованье души! Ведь это как „танцы Заратустры“… Хоть на минутку, — но хорошо!»[464]

Но как бы ни любила Нина Михайловна искусство, как бы ни увлекалась им, ее интерес к науке всегда побеждал. «Мне так хотелось найти правду в искусстве, хоть маленький отблеск ее, но наука мне больше дает ее!» — делилась она с М. А. Островской-Шателен[465].

Что касается качества полученного Субботиной профессионального образования, то его, наверно, можно охарактеризовать одной фразой: «Стремясь к серьезному теоретическому образованию в астрономии Н[ина] М[ихайловна] много лет пользовалась указаниями и руководством проф[ессора] П. К. Штернберга, а также С. Н. Блажко и С. А. Казакова по курсу вычисления эллиптических орбит, [продолженном] в Ленинграде в 1901–1904 г. с разрешения Д. И. Менделеева на обсерватории Гл[авной] Палаты мер и Весов (ныне ВИМС); в 1905–1910 г. на обсерв[атории] ВЖК, а затем с разрешения акад[емика] Баклунда в Пулкове, пользуясь указаниями проф[ессоров] Костинского, Покровского, Тихова, Иванова, Яшнова[466] и др[угих] астрономов»[467].

Имени Нины Михайловны Субботиной нет в списках выпускниц, окончивших ВЖК[468]. Тем не менее авторы-составители библиографического указателя «Высшие женские (Бестужевские) курсы» включили в список бестужевок имя Субботиной Нины Михайловны (1877–1961), которая, по их сведениям, «Окончила физ[ико]-мат[ематический] фак[ультет]. Астроном. Член Русского физико-химического и Русского астрономического о[бществ], член-кор[респондент] О[бщества]ва любителей мироведения»[469]. Авторы указателя отмечали, что публикуемый ими список бестужевок является неполным: «При отборе имен принимались во внимание особые заслуги бестужевок в области науки, их революционная деятельность, участие в общественно-политической жизни. Составители учитывали также наличие ученых степеней и званий, стаж работы (не менее 50 лет), звания „заслуженного“ и „отличника“…»[470]. Они, однако, не указывали источники своей информации. Возможно, имени Нины Михайловны нет в оригинальных списках выпускниц ВЖК потому, что она была вольнослушательницей. Однако в одной из своих автобиографий сама Нина Михайловна писала, что окончила высшее учебное заведение в 1909 г.[471] В отзыве о научных работах Н. М. Субботиной, написанном академиком Г. А. Шайном[472] с ходатайством о присуждении Нине Михайловне степени кандидата наук без защиты диссертации, видимо, где-то около 1943 г., указывалось: «В 1910 году Совет профессоров Бестужевских курсов оставил ее на один год при курсах для усовершенствования по теоретической астрономии»[473]. Это свидетельство, к сожалению, также не нашло документальных подтверждений. В деле «Об оставлении при курсах окончивших курсы для подготовки к научной и преподавательской деятельности 1896–1915», хранящемся в архиве С.‐Петербургских Высших женских курсов в Центральном государственном историческом архиве С.‐Петербурга, имя Н. М. Субботиной не упоминается[474]. Конечно, содержащиеся в нем данные могут быть неполными. Сама Нина Михайловна писала, что документы об окончании ею курсов существовали и бережно хранились, но были утрачены во время войны. «Мое свидетельство от Бестуж[евских] курсов об учении на ф[изико]-м[атематическом] [отделении] с 1905 по 1910, с представлением в факультет печатной брошюры о [комете] Галлея, погибло со всем имуществом и др[угими] документами», — сообщала она Г. А. Тихову 29 ноября 1943 г.[475]

Отсутствие документов, однако, не означало отсутствие памяти. В коротеньких воспоминаниях, составленных по просьбе бывших курсисток примерно около 1960 г., Нина Михайловна написала: «С благодарностью вспоминаю переезд семьи в Петербург и поступление на Бестужевские курсы. Низкий поклон курсам за все, что они посеяли, и за то, что их окружало — встают в памяти образы народовольцев с Морозовым и Верой Фигнер, революционное студенчество и растущий рабочий класс»[476].

Сотрудничество Н. М. Субботиной с С.‐Петербургскими Высшими женскими курсами продолжалось и после 1910 г. Так, например, раздел «Хроника» «Известий Русского общества любителей мироведения» в рубрике, посвященной деятельности астрономического кружка при Высших женских курсах, отмечал в январе 1914 г.: «Членами кружка проводится обработка летних наблюдений Персеид. Работа эта производится совместно с Н. М. Субботиной. Под ее же руководством производились наблюдения падающих звезд в созвездии Большой Медведицы от 12–21 ноября 1913 г., которые тоже будут обрабатываться кружком»[477]. Совместные наблюдения проводились не только в 1913, но и в 1912 г. 31 июля 1912 г. Нина Михайловна писала Н. А. Морозову: «…Я сейчас с мамой и сестрой в Собольках (Можайск), пишите мне туда! Как только вернулась из Евпатории — установила телескоп и принялась за работу на обсерватории. Здесь на даче живет еще один астроном — из Московского кружка и он очень увлекается наблюдениями, — и продолжала: — С 25.VII мы принялись за Персеиды — выписали карты Московской Астр[ономической] обсерватории, подобрали еще наблюдателей — курсисток-математичек — и стали дежурить с картой, хронометром и фонарем. К сожалению, несколько ночей было облачных, а в остальных за 2 часа набиралось от 6 до 10 штук метеоров — что это сделалось с этим интересным потоком?! Я помню, в 1901–[190]4 г. за 5 ночей набиралось до 400 штук падающих звезд, а теперь почти ничего!!»[478]

В отзыве о научных трудах Субботиной, предназначавшемся для Высшей аттестационной комиссии, академик Г. А. Шайн пишет, что она «По поручению совета Бестужевских Курсов в течение 2-х семестров вела практические занятия по подготовке студентов к затмению 1914 г.»[479]

Так что сотрудничество Нины Михайловны с Бестужевскими Высшими женскими курсами, начавшееся в 1905 г., продолжалось до 1914 г. включительно, и, наверно, самой яркой страницей в истории этого сотрудничества стала организация совместного наблюдения солнечного затмения 1914 г. Однако до второго «большого» затмения в жизни Нины Михайловны была еще одна работа, принесшая ей, не имевшей никаких дипломов (Высшие женские курсы в тот момент государственных дипломов еще не выдавали) и ученых званий, официальное признание научного сообщества. Речь идет о знаменитой монографии Н. М. Субботиной «История кометы Галлея», первой российской книге по истории астрономии, написанной женщиной и выигравшей автору премию Русского астрономического общества.

Уже в 1907 г. Н. М. Субботина увлечена большим новым проектом, который в письмах называет «Созвездия». Вместе с художником Н. З. Пановым[480] она готовила альбом, в котором должны были быть собраны рисунки созвездий, сопровождаемые сведениями об их возникновении, их названиях и толкованиях в разные времена и у разных народов.

К сожалению, в ноябре 1907 г. тяжело заболел М. Г. Субботин. Родные боялись за его жизнь. Нина Михайловна не могла думать о чем-то кроме этого. «Ваше письмо я получила в тяжелое время! — объясняла Субботина М. А. Островской-Шателен свою невнимательность к их переписке. — Был болен папа воспалением легкого и припадками сердечной слабости; было такое время, что доктора советовали не надеяться и делали впрыскивания кофеина и камфоры каждые 2 часа. 5 ночей здесь дежурил доктор, и папа дышал только с помощью кислорода. Такой невыносимый нравственный гнет был на душе, что Вы поймете отчего я не писала!»[481] Ситуация воспринималась особенно тяжело еще и потому, что оказалась совершенно неожиданной. «Папа болен с 17 ноября — он сперва схватил только инфлуенцу и мы не подозревали как серьезно его положение — но когда он позволил позвать доктора, потому что у него сделалось удушье, то доктор моментально послал за кислородом, за камфорой, сидел у него 2 часа и потом сказал, что каждую минуту ждал конца от паралича сердца! А никто, даже сам папа этого не подозревал! И вот так-то нам пришлось прожить эти 1 ½ месяца — не понимая в чем дело и всецело полагаясь на знание врача, чтобы во время предупредить и задержать развитие припадка! Видите, милая Марья Александровна, нельзя было писать в такое время!» — объясняла Нина Михайловна подруге[482].

Рис. 17. Михаил Глебович Субботин с детьми. 1904 г. (Домашний архив И. Куклиной-Митиной)

Рассказывая о своем душевном состоянии в эти тяжелые дни, она писала: «Я право с ума сходила от волнения и если бы не маленькое отвлечение благодаря рисованью, которым я последнее время занимаюсь, то совсем бы и <…>[483]». И продолжала: «Сегодня первый день, как я вынула свои книги и думаю опять начать заниматься! В сущности говоря — я ничего не сделала кроме 2–3 рисунков „Созвездий“ и покончила эту работу, но они мне все-таки дали кое-что и я немного отвлекалась на них…»[484].

Таким образом, работа над «Созвездиями» помогла Субботиной пережить душевную травму. После того как кризис со здоровьем Михаила Глебовича миновал, она продолжила продвижение своего проекта. Сохранилось письмо Нины Михайловны, адресованное товарищу ее отца Владимиру Гавриловичу Глазову, тому самому министру просвещения, который помог ей поступить на ВЖК, от 17 января 1908 г., написанное накоротке из-за того, что Субботина не застала адресата дома, в котором она немного более подробно рассказывает об этом. «Дорогой Владимир Гаврилович! Приехала в Москву, направилась с визитом к Вам и очень огорчилась, что я не нашла Вас здесь. Мне давно хотелось написать Вам и спросить Вашего указания как археолога для одной задуманной мною работы, — писала Н. М. Субботина и объясняла далее: — Я очень мечтаю изобразить художественно созвездия Зодиака и у меня много рисунков и набросков для них, но я не знаю мифов созвездий[485], которые нужны для психологии изображений. Я уже отыскивала их в Академии наук и Публичной библиотеке, но не нашла, и мне посоветовали обратиться за указанием книг к археологам. Вы же единственный знакомый археолог и я уже очень давно хочу видеть Вас и побеседовать на эту тему. 24-го января я уже уезжаю обратно в Петербург, — продолжала Нина Михайловна и просила: — м[ожет] б[ыть] Вы будете так добры укажете мне к кому можно обратиться за указаниями в Петерб[урге]?» И далее рассказывала немного более подробно: «Я отыскиваю греческие мифы, а также Вавилонские и вообще — мифы Востока, я выбрала смешанный египетский и греческий стиль для своих картин и мы работаем вдвоем с одним художником, причем вся научная часть на мне»[486].

Таким образом, Нина Михайловна впервые обращается к истории астрономии Древнего мира, начинает изучать мифологию, сохранившиеся художественные памятники и письменные источники. Знакомится с составом коллекций различных музеев, в том числе Британского музея, Эрмитажа и др. В письме от 18 ноября 1907 г. она спрашивает Н. А. Морозова: «Где Вы читали о созвездиях и об их мифах? Пожалуйста, напишите! Мне непременно надо проникнуть в глубину их содержания, чтобы выяснить психологию фигур Созвездий»[487]. Нину Михайловну увлекает время, когда астрономия «еще не отделялась от искусства и не была окружена такой громадой цифр, как теперь»[488]. Она пишет Н. А. Морозову: «А мне надо выяснить ее (астрономии. — О. В.) философию, цифры для меня всегда, всегда только орудие; их одних мало мне! Мы не затрагивали с Вами этих вопросов, а они мучают и волнуют меня, я так мало понимаю астрономию и так мало смыслю в искусстве!»[489] И продолжает: «…я очень углубилась в эту задачу и она увлекательна тем, что переносит в седую древность, к самому зарождению науки <…>. А пока мы с художником рисуем и рвем, составляем и отвергаем; вся астрономическая часть лежит на мне, вся художественная — в смысле грамотности вычисления и художественной интерпретации — на Панове — я теперь только подмастерье! <…> Я бегаю в Эрмитаж за египетскими глазами, в Акад[емию] худ[ожеств] за „примитивами“ и пойду за медалями в Академию наук! Страшно интересно!!»[490]

Эта работа, однако, была отложена и не доведена до конца. Через несколько лет, 12 сентября 1912 г., Нина Михайловна писала о причинах Н. А. Морозову: «…теперь не знаю — когда будет выполнена эта работа — план ее был широк, а многое помешало его осуществлению. Было задумано ознакомление с греческими, египетскими, ассирийскими и еврейскими астрономическими, астрологическими и религиозными источниками и соответствующими идеями — а ведь все тогда облекалось в мифологическую форму. Ну — я доходила уже до изучения соответств[ующих] языков и т[ак] д[алее], но остановилась перед ужасной сложностью задачи: ведь тут целой жизни мало — проследить общую идею и выявить ее проявления у различных народов. А сколько тут интересного и захватывающего! Как жаль, может, что я только кустарь, кустарь и кустарь во всем! — А меня так тянет к людям! Мне даже звезд мало, пот[ому] что там нет людей!!»[491]

С тех пор интерес Н. М. Субботиной к истории астрономии не ослабевал, но в тот момент он несколько поменял свое направление: приближалось очередное свидание Земли с кометой Галлея, и редкая гостья захватила воображение и внимание Субботиной. Судя по ее письмам к Н. А. Морозову, уже в 1908 г. она активно работала над книгой о комете Галлея, хотя сама комета привлекла внимание Нины Михайловны еще раньше. Как мы упоминали выше, примерно с 1905 г. Нина Михайловна выполняла обязанности вычислительницы в большом проекте, предпринятом Русским астрономическим обществом по предвычислению появления кометы Галлея, ожидавшейся в 1910 г. Работа эта не всегда давалась легко, но неизменно увлекала Н. М. Субботину: «Что касается до моих вычислений, то они приводят меня в отчаяние — где-то явная ошибка и орбита не получается, т[ак] к[ак] контроли не <…>[492], а работа такая интересная и так хочется хорошо ее кончить, чтобы потом вычислять орб[иту] двойной звезды…»[493]. Уже тогда при каждой случайной возможности она посещала Пулково, иногда даже на один день, чтобы «…не пропускать лекции и никого не стеснять в Пулково…»; очень хотела «познакомиться и с дамским персоналом Пулкова», хотя Нина Михайловна боялась «навязывать им себя!»[494] Тем не менее это знакомство, конечно, состоялось.

При работе над книгой по истории кометы Галлея библиотека Пулкова оказалась незаменимой. «У меня за 8 дней работы в Пулково набрался громадный материал, т[ак] к[ак] я просмотрела 108 брошюр, относящихся к различным появлениям кометы Галлея: — с 1531 г. по европейским наблюдениям; до 1531 г. по Китайским хроникам в переводе Wilson’а», — писала она Н. А. Морозову 23 декабря 1908 г.[495] И продолжала: «Сейчас у меня много книжек из Пулкова, начиная с сочинений Галлея и кончая набл[юдениями] Джона Гершеля с замечательными рисунками. В Пулкове же я нашла еще более интересные наблюдения Струве над изменениями физического характера[496] головы [кометы] с многими рисунками…»[497]. В целом, если судить по описанию уже сделанного, то к концу 1908 г. Н. М. Субботина проделала большую часть работы по сбору материалов для книги. Как она сама пишет: «Я же за это время прямо совершила фантастическое путешествие во времени, в духе Уэльса — с этой кометой… <…> Нашла я и астрологические предсказания 1682-го года по случаю появления этой [кометы]: <…>[498], потоп, глад и мор!!!.. Сверила все появл[ения] [кометы] с историческими событиями: чего только не видала эта особа с большим прошлым — Зороастр, Второзаконие, Конфуций, Нерон, Атилла, Магомет, Солиман II, Святополк, Олег Вещий, Гришка Отрепьев etc, etc!.. Срисовала даже часть гороскопа из книги Appian’a 1531 года… есть рис[унок] Кеплера и др. Все это конечно можно бы сфотографировать, так же как замечательный портрет Галлея из Пулково… еще следует ознакомиться с новейшими теориями физического строения [кометы]»[499]. Из этого же письма видно, что Нина Михайловна рассчитывала на помощь Н. А. Морозова и видела его соавтором своей книги. Видимо, предварительная договоренность об этом была достигнута. «Весь этот материал ждет Вас и я страшно рада, что Вы со своей стороны хотите писать и желаете моего сотрудничества», — писала Н. М. Субботина[500].

Летом 1909 г. Н. М. Субботина приступила к непосредственным поискам кометы. Как она замечает в письме Н. А. Морозову от 31 июля 1909 г.: «Игорь у меня на Урале, Алексей в Сибири[501] и столько интересного пишут, что просто досада — зачем я не моряк, не путешественник, и не инженер?! Ах, каким бы великолепным бродягой была бы я, если бы я не была астрономом. Но я астроном и потому сижу дома и ловлю комету, которая восходит теперь по утрам»[502]. Осенью 1909 г. сама комета и книга о ней занимают все внимание Нины Михайловны. В октябре она узнает, что Н. А. Морозов пишет свой собственный очерк о комете, но все еще надеется на сотрудничество с ним. «Быть может хотите писать отдельно, — спрашивает она его в письме от 26 октября 1909 г., — очень популярную брошюру — и я тогда напишу немного по серьезнее — (для интеллигентного читателя), но мне необходимо будет Ваше дополнение по астрофизике и кометным хвостам (по Бредихину), кроме того очень бы хотелось, чтобы Вы просмотрели и исправили написанное мной». И добавляет: «До сих пор еще не известно окончательно, будет ли комета достаточна ярка, чтобы ее видели простым глазом! Если нет, то само собой отпадает вопрос об очень популярной книжке. Для 2-ой же категории интерес сохраняется, история [кометы] Галлея слишком интересна сама по себе и теперь для нее наступило время, т[ак] к[ак] теория вполне установлена»[503]. Видимо, согласие на это предложение Н. А. Морозова было получено, поскольку в следующем письме, от 31 октября 1909 г., Нина Михайловна обещает прислать ему написанный ею очерк через полторы недели, с тем чтобы он мог сократить его и «перечеркать» «как захочется». «…заранее на все согласна! — пишет Н. М. Субботина и добавляет: — и напишите свое сколько захотите и как захотите!»[504] Здесь же она задается вопросом, не стоит ли пригласить еще к сотрудничеству Гавриила Адриановича Тихова (1875–1960)[505], который не так давно, в 1906 г., начал работать в Пулкове. «Это хорошо, наша триада очень бы пополнилась им, — пишет Н. М. Субботина, — потому что он, как специалист упомянет м[ожет] б[ыть] о своих будущих работах над этой кометой! — Ведь это он будет ее фотографировать и изучать спектр? — Как было бы интересно! Ведь ее еще ни разу не фотографировали, а история неизменно упоминает о необыкновенных изменениях ее вида». И добавляет: «Только просто боюсь осрамиться в такой блестящей компании!! — Ну, так хочется написать все это и вложить свое, что верю в эту работу и тружусь над ней как могу!»[506] И почти в отчаянии восклицает: «До того заморили меня астрономы своей сухостью, просто душа больше ее не выносит! Мы с Вами должны постараться хоть на этом дать почувствовать „душу живую“ — в астрономии!»[507]

Заметим в скобках, что Субботина не первый раз высказывала опасения о чрезмерной «сухости» ее любимой науки. И похоже, что друзья старались по мере сил ее в этом разубеждать. Например, она рассказывала М. А. Островской-Шателен: «А Мих[аил] Андр[еевич][508] говорит, что в науке еще более свободы фантазии (чем в искусстве. — О. В.) и я теперь не буду бояться, что она меня засушит — я теперь буду знать, что надо и сказать в ней! Только я еще не знаю: как…»[509].

К сожалению, всего через несколько дней после того, как Нина Михайловна написала Н. А. Морозову 31 октября 1909 г. письмо, полное такого искреннего энтузиазма и увлекательных творческих замыслов, в семье Субботиных произошла трагедия: 10 ноября 1909 г. умер отец Субботиной Михаил Глебович Субботин. «Папа вчера умер у меня на руках, после 3 дней болезни…» — писала она Н. А. Морозову 11 ноября 1909 г. «Сейчас я не могу работать, потом поговорим с Вами», — завершала она это письмо[510]. Смерть не была внезапной: Михаил Глебович Субботин был болен уже некоторое время. В предыдущие месяцы ему сделали несколько операций. Так, 2 июля 1909 г. Н. М. Субботина рассказывала К. А. Морозовой: «Сейчас только приехала в Собольки из Петербурга — папа очень тяжело болен, с вокзала его несли на руках — ему в Петербурге делали опять операцию, которая только ухудшила его положение, т[ак] к[ак] доктора ошиблись и разрезали левую почку, когда болела правая. Это обнаружилось еще больше здесь, в Собольках, и мы сейчас в отчаянной тревоге — грустно живется тогда, когда страдает дорогой человек, а окружающие бессильны помочь ему!»[511] Но Михаилу Глебовичу было всего 59 лет. Несмотря на тяжелую болезнь, никто из его близких не помышлял о возможной смерти.

Рис. 18. Михаил Глебович Субботин (Музей истории завода «Красное Сормово»)

Смерть отца стала не только тяжелой личной утратой для Нины Михайловны, она вызвала ухудшение финансового положения семьи. 15 ноября 1909 г. О. А. Федченко писала сыну из своего подмосковного имения: «Ужасно жаль Субботиных, Нину в особенности. Трудно им будет после беззаботной, роскошной жизни, жить своим трудом, разве что Сормов даст пенсию. Как бы не пришлось им продавать Собольки; капитала у них ведь почти нет»[512]. Достаточно жесткое высказывание, но О. А. Федченко была прямолинейным человеком и не стеснялась называть вещи своими именами. Что же касается положения, в котором оказалась Нина Михайловна Субботина после смерти отца, то Ольга Александровна хорошо знала то, о чем писала, по собственному опыту. Когда-то после смерти отца и гибели мужа, оставивших ее без средств к существованию, она была вынуждена зарабатывать на жизнь, занимаясь подсчетами в земском статистическом комитете; впоследствии друзья выхлопотали ей пенсию, на которую она жила вплоть до революции 1917 г. Став всемирно известным в своей области ученым, публиковавшимся не только на русском, но и на европейских языках, в наиболее престижных профессиональных изданиях, состоя членом многих научных собраний, в том числе будучи избранной членом-корреспондентом Императорской академии наук, выпустив целый ряд монографий, признанных классическими, О. А. Федченко за всю свою жизнь не получила ни копейки за научную работу. У нее были все основания предполагать, что Н. М. Субботина не сможет найти оплачиваемой работы по специальности просто потому, что она женщина, и несмотря на то, что ее бескорыстная помощь всегда приветствовалась.

Однако если материальное положение Субботиных и ухудшилось со смертью главы семьи, то это произошло не сразу. Во всяком случае, Нина Михайловна имела возможность продолжать вести прежний образ жизни и заниматься научными исследованиями, не думая о заработках. Уже в конце февраля 1910 г. она возобновляет интенсивную работу над книгой о комете Галлея, хотя семейные дела продолжают отвлекать ее. На этот раз это было обустройство жилья для приезжавших в гости «молодых». Но Нина Михайловна никогда не считала заботу о членах своей семьи обузой, как и они — заботу о ней. «Вчера приехали наши молодые и мои хлопоты по устройству им помещения закончились. Теперь опять сяду за астрономию», — писала она К. А. Морозовой 18 января 1910 г.[513] Можно предположить, что названные здесь «молодые» — это старший из братьев Субботиных Алексей и его молодая супруга Надежда Николаевна Михайловская (1880–?), дочь инженера и писателя Н. Г. Гарина-Михайловского.

Из этого же письма можно понять, что соавторство с Николаем Александровичем не получилось из-за вполне практических причин: «Передайте, пожалуйста, Н[иколаю] А[лександровичу], что у меня вчера был Кулаков и предложил окончить работу одной, — я сначала хотела переговорить с Н[иколаем] А[лександровичем], но Кулаков рассказал, что Н[иколай] А[лександрович] и он не сошлись на условиях гонорара и его, т[о] е[сть] Н[иколая] А[лександровича] решение окончательное. После этого я согласилась. Пишу все же для устранения возможного недоразумения!» После этого Н. М. Субботина обращалась с просьбой вернуть передававшиеся ею Морозовым материалы. «Не будет ли Н[иколай] А[лександрович] так добр, прислать мой портфель и книгу Ньютона? Все это мне очень нужно; там же было еще стихотворение Галлея. Торопиться надо ужасно!» — завершала она[514].

Рис. 19. Алексей и Надежда Субботины (слева) с матерью Н. В. Субботиной (вторая справа) и ее сестрами Ольгой и Варварой Соколовыми (Домашний архив И. Куклиной-Митиной)

Несмотря на то что соавторство с Н. А. Морозовым не удалось, Нина Михайловна не опускала рук. Сохранилось ее письмо от 26 февраля 1910 г. Марии Васильевне Жиловой (1870–1934), с 1895 г. бывшей сотрудницей Пулковской обсерватории[515], в котором она просит М. В. Жилову проверить расчеты некоей кривой, сделанные для книги и не удовлетворявшие Нину Михайловну. Завершив деловую часть письма, Н. М. Субботина замечает: «Приеду в Пулково — непременно собираюсь побеседовать с Вами, если найдется у Вас свободное время. — Я так рада, что наконец попала к Вам: — в будни все боялась помешать Вашей работе, а давно хотелось побеседовать с Вами»[516]. В апреле 1910 г. книга уже в типографии. 13 апреля 1910 г. Нина Михайловна пишет Н. А. Морозову: «На днях заканчивается печататься моя книга „История Кометы Галлея“ (160 стр.). Т[ак] к[ак] я ее не могла кончить к сроку, то нарушила договор с издателем, чтобы быть свободной и работать спокойнее, и теперь печатаю ее на свой счет»[517]. Но печатание книги продвигается медленно. «Издатель теперь ужасно мешкает с набором и у меня еще нет новых корректур; за то время, воспользовавшись медленностью печатанья, я переделала немного 1835 г., и VIII главу. — Это кажется самое трудное, и у меня вышло совсем не то, что хотелось! <…> Придется проверять по 2-ой корректуре, когда ее получу. Думаю, что теперь остались только случайные ошибки: я много раз проверяла написанное», — писала Нина Михайловна С. К. Костинскому 26 апреля 1910 г.[518] Нину Михайловну беспокоили задержки: уже в 1909 г. и тем более с начала 1910 г. книжный рынок буквально наводнен разного рода сочинениями о комете Галлея[519], Н. М. Субботина боится, что ее книга выходит слишком поздно и окажется невостребованной. «Она выходит так поздно, что я очень опасаюсь, что ее не станут покупать, — пишет она Н. А. Морозову, что было бы особенно обидно потому, что, по словам Н. М. Субботиной: —Работы была масса, я прямо не имела отдыха сперва с материалом, а потом с корректурами»[520].

Однако наконец все волнения позади, и не позднее конца апреля 1910 г. книга Н. М. Субботиной «История кометы Галлея» увидела свет[521].

Нина Михайловна снабдила свою работу кратким предисловием, написанным в марте 1910 г.[522], в котором объяснила, почему считает историю кометы Галлея заслуживающей отдельного исследования. Она писала: «Комета Галлея явление беспримерное в истории астрономии: — мы не знаем никакой другой периодической кометы, с сравнительно коротким периодом обращения, около 77 лет, которая возвращалась бы с таким постоянством в течение уже 2-х тысяч лет, причем нам известны наблюдения с лишком 25 ее появлений, — доказательство, что она всегда бывала достаточно ярка, чтобы ее могли видеть простым глазом. Интерес к ней — кроме чисто астрономического — есть интерес подлинной страницы истории человечества: по сохранившимся записям мы можем проследить степень культурности отдельных народов, с их верованиями и суевериями, увидеть, как пробуждалась мысль человека и зарождалось стремленье к истине, как люди боролись и страдали за нее…»[523].

Рис. 20. Титульный лист книги Н. М. Субботиной «История кометы Галлея». 1910 г.

Здесь же Нина Михайловна написала также несколько слов о своей работе над книгой: «Разрабатывая источники, содержащие указания на появление этой кометы, мы испытывали глубокое удовлетворение, глубокий интерес. Получалось как бы путешествие во времени, более увлекательное и фантастичное, чем рассказы Уэльса, но только каждое слово и каждый факт в этом путешествии были правдивы. Нам захотелось рассказать о результатах этого изучения, передать читателю частицу того нравственного удовлетворения, которое мы испытали, но тема слишком велика, и ждет еще иного, более искусного исследователя»[524].

В предисловии Н. М. Субботина также кратко изложила содержание книги: «Мы расскажем — как можем и как умеем — о тех великих людях, которые оставили свой след в истории этой кометы, являющейся почти историей кометной астрономии, о древних и средневековых ученых, о юноше Галлее, который наблюдал ее, не подозревая, что она принесет ему бессмертие! Расскажем также о великом учителе и друге Галлея — Ньютоне, о котором он писал в прекрасном стихотворении: „Nec fas est propius mortali attingere divos“ („Не подобает смертному ближе коснуться богов“). Условия темы не позволяют нам изложить подробно содержание великого творения Ньютона, мы ограничимся краткими извлечениями из него, а затем перейдем к описанию возвращения кометы Галлея в XVIII веке и ее появления в XIX и ХХ веках с их новыми научными теориями, которые мы старались передать возможно проще и доступнее. Книжка наша заканчивается некоторыми выдержками из исторических документов, касающихся предполагаемых появлений кометы Галлея с VI в. до Р. Х. (пророчество Сивиллы) по 1682 г. — эпоху ее научного рождения»[525]. Завершая краткое введение, Нина Михайловна писала с присущим ей оптимизмом и верой в возможности современной науки: «ХХ век, век электричества и радия, принес нам новые открытия, и окончательное решение задачи о физических свойствах явлений, наблюдаемых на кометах, быть может — вопрос ближайшего будущего… Можно надеяться, что и на этот раз комета Галлея поведает нам какую-нибудь новую тайну природы, осветит нечто, чего мы не знаем, и вместе с Гершелем мы повторим: Добро пожаловать — небесная гостья!»[526]

Книга состоит из введения и семи глав. Первая глава посвящена биографии Галлея. Вторая рассказывает о подробностях открытия Галлеем собственно периодической кометы, получившей впоследствии его имя. В третьей и четвертой главах рассматривается история появления и наблюдения кометы Галлея в 1759 и 1835 гг. соответственно. Пятая представляет собой краткий очерк механической и физических теорий кометных форм. Шестая посвящена предвычислениям появления кометы Галлея в 1910 г., описанию первых наблюдений, условий видимости и пр. Наконец, в седьмой главе содержится хронология появлений кометы Галлея начиная с VII в. до н. э. по XVII в. н. э. включительно. В книге представлены рисунки кометы, сделанные в разные исторические эпохи, кривая измерений длины периода кометы, которую Н. М. Субботина попыталась продолжить вплоть до VII в. до н. э., различные чертежи, а также несколько портретов. К сожалению, обещанной в заглавии фотографии кометы нет, поскольку сделать ее не удалось. Книга написана прекрасным языком и читается на одном дыхании.

Уже в начале мая 1910 г. Нина Михайловна рассылала книжку своим друзьям. О. А. Федченко получила ее, например, 3 мая.

Сохранилось письмо Н. М. Субботиной Н. А. Морозову от 2 мая 1910 г., в котором она спрашивает, получил ли он посланную ему книгу. В этом же письме Нина Михайловна убеждает своего корреспондента в том, что их несостоявшееся соавторство в этой работе оказалось только к лучшему: «Многоуважаемый Николай Александрович! Получили ли Вы мою книжку? Жду теперь в замен Вашу, я ее еще не видела[527]. То обстоятельство, что мы написали две книги, а не одну — только к лучшему: каждый писал как хотел и сколько хотел: Вы очень быстро, я — тщательным изучением источников; думаю, что они даже не очень похожи друг на друга? Мне же эта самостоятельная работа принесла большую пользу и внушила уверенность в самой себе и своих силах»[528].

Эта новообретенная уверенность должна была еще больше упрочиться, когда в № 4 «Известий Русского астрономического общества» за 1910 г. был опубликован превосходный отзыв С. К. Костинского. С. К. Костинский отметил «скромность» автора книги и отсутствие у него «претензий». Он также заметил, что труд по написанию книги потребовал от автора немало времени, и назвал тенденции, которыми автор руководствовался, «симпатичными»[529]. Сергей Константинович, сам не поленившийся выпустить небольшую брошюру, посвященную комете Галлея[530], отметил, что Н. М. Субботина освятила в своей книге как раз те вопросы, ответы на которые были наиболее востребованы и актуальны: «Автор книжки — г[оспо]жа Субботина, давно уже занимающаяся астрономией, как ревностная любительница, поставила себе задачей, возможно полно, но вместе с тем популярно — и по хорошим источникам — проследить историю кометы Галлея, оттенив и подчеркнув, по возможности, как раз то, что нужно, <…> т[о] е[сть] чем[531] именно знаменита комета Галлея в научном отношении и чему[532] она научила человечество»[533].

Рис. 21. Обложка книги Н. М. Субботиной «История кометы Галлея». 1910 г.

Рецензент подробно пересказал содержание книги, поставив в вину автору только излишнюю скрупулезность и большое количество выписок из источников, претензия, которую нам приходилось слышать из уст практикующих ученых по отношению к историкам науки и в настоящее время. «…приводить так много выписок, для каждого появления кометы, и так подробно — вряд ли стоило? Что же касается до цитат из китайских летописей (правда — напечатанных мелким шрифтом), то они являются совершенно напрасным балластом для книжки, так как имеют интерес только для специалистов, да и то не для всех!» — писал С. К. Костинский[534]. В заключение С. К. Костинский отметил следующее: «…насколько нам известно, разбираемый труд г[оспо]жи Субботиной является первой[535] астрономической научно-популярной книжкой более оригинального и общего характера, написанной на русском языке женщиной»[536].

Следует заметить, что книга Н. М. Субботиной «История кометы Галлея», конечно, не является научной монографией по астрономии, но вот научной монографией по истории науки она может быть признана безо всяких сомнений, так что С. К. Костинский был глубоко не прав, называя ее «научно-популярной книжкой». Трудно сказать, обидело ли такое определение ее работы Субботину. Но ее дружбе с Костинским оно не помешало. Их дружба продолжалась на протяжении многих лет, вплоть до смерти последнего и даже некоторым образом после нее. В одном из писем А. Н. Дейчу Нина Михайловна вспоминала: «Он (Костинский. — О. В.) погиб в 1936 г., а я в это время наблюдала затмение на ст. Белореченской с Харьковской обсерваторией. В Пулково удалось попасть только в [19]54 году и возложить венок на могилу… мир его памяти!! Рада, что хоть плита не разбомблена!»[537]

Нина Михайловна уважала Сергея Константиновича, обращалась к нему за советом, в некоторых письмах она называла его своим учителем. 3 мая 1958 г. она писала А. Н. Дейчу: «Глубокоуважаемый Александр Николаевич! Сердечное спасибо за присылку Вашей статьи о Сергее Константиновиче. Я глубоко уважала его: он был моим научным руководителем и учителем: советы его я сохраняла д[о] с[их] п[ор]…». И продолжала: «…я вместо Пулкова и С[ергея] К[онстантиновича] попала в самую кипень жизни, но всегда помнила своего учителя — почетного д[окто]ра Кембриджа! И его удивительную скромность! — Горел в нем яркий огонь вдохновенья, и он чувствовал в своих учениках их душевный подъем и ободрял на труд!.. Мир его памяти!!»[538] Заметим в скобках, что в статье, посвященной биографии С. К. Костинского и опубликованной в III выпуске «Историко-астрономических исследований» в 1957 г., А. Н. Дейч не только упоминает о Н. М. Субботиной, но и цитирует одно из ее писем Костинскому. «Н. М. Субботина, — пишет Дейч, — в своих письмах благодарит Костинского за советы и указания…»[539].

Не только С. К. Костинский высоко оценил книгу Н. М. Субботиной. Другой ее учитель, Сергей Павлович Глазенап, ссылался на нее и рекомендовал ее читателям в своей монографии «Кометы» почти что еще до выхода книжки из типографии. «Во время печатания настоящей книги вышла в свет „История кометы Галлея“ Н. М. Субботиной; книгу эту я особенно рекомендую читателям», — писал Сергей Павлович[540].

Монография «История кометы Галлея» была представлена Ниной Михайловной в физико-математический факультет Высших женских Бестужевских курсов в качестве выпускного сочинения и была принята благосклонно. После этого, как мы уже упоминали выше, Н. М. Субботину рекомендовали к оставлению при курсах еще на год для занятий астрономией и «приготовления к профессорскому званию»[541].

Однако весной 1910 г. Нине Михайловне некогда было дожидаться официальной оценки ее труда: она спешила в Крым для того, чтобы в наиболее благоприятных условиях проводить наблюдения наконец-то видимой кометы Галлея. Апрельский номер «Известий РАО» за 1910 г. опубликовал подробную инструкцию для наблюдения кометы Галлея, созданную Комиссией по исследованию комет Астрономического и астрофизического американского общества[542]. В ней были рассмотрены такие вопросы, как фотографирование кометы; спектроскопические наблюдения над кометой; фотометрические и полярископические наблюдения; методы оценки яркости; поляризация. Также был высказан целый ряд «второстепенных» замечаний и указаний, в частности о желательности внимательного изучения головы кометы «с целью найти следы фаз». Нина Михайловна, конечно, была знакома с этим текстом и, наверно, с несколькими другими и вполне готова к предстоящим наблюдениям.

Погода, однако, не очень благоприятствовала этому начинанию, но все-таки пронаблюдать комету Субботиной удалось. Она, конечно же, не могла удержаться и сразу же рассказала о своих впечатлениях О. А. Федченко. «Дорогая Ольга Александровна! Пишу Вам из Севастополя, здесь получила и Вашу открытку с цветами. Спасибо! Хотела бы взамен послать хорошую фотографию кометы, но она не удалась, хотя комета такая яркая и большая. Внизу открытки — приблизит[ельно] черн[ово] ее [разлиновала] — от Льва до Юпитера! Т[о] е[сть] 35° — 40°, а 14-го мая, когда я ее видела наиболее яркой, хвост тянулся на 50°! Видите ли Вы ее? Какая у Вас погода? Здесь <…>[543] почти каждый день дождь — и за 10 дней, что я здесь у Михайловских[544], комету видела раз 5–6. Очень она красивая! — восклицала Нина Михайловна и естественно переходила от описания красоты небесных тел к описанию красоты земной. — Благодаря дождям по горным склонам много цветов и я часто вспоминаю Вас, мне эти цветы по большей части не знакомы. Много красного мака, дельфиниума, аквилегии, розового и голубого льва…»[545].

На своей импровизированной башне Н. М. Субботина была не одна: к ней присоединялись дети друзей — хозяев дома, но Нина Михайловна не жаловалась. «…кроме меня комету наблюдали (очень уверенно) наши девочки — постоянные мои помощницы и мы совместно с ними определяли размеры хвоста, — писала Субботина Костинскому 9 июня 1910 г. из Бельбека. — У нас на башне образовалась целая обсерватория, и я должна была читать лекции и показывать звезды — девочки не уходили раньше меня: подчас это мешало, но быть может со временем кто-нибудь из них займется астрономией… Ночи здесь были чудные и небо очень красиво: какие великолепные туманности я видела!..»[546]

По возвращении из Крыма, в середине июня 1910 г., Нина Михайловна написала Н. А. Морозову: «Только что вернулась из Крыма, где наблюдала 1 месяц комету со своим 4-х дюймовым телескопом Рейнфельдера. Комета была яркости поразительной и огромной величины, были очень интересные и [сильные] изменения ее вида, в общем, думаю, что она была гораздо ярче, чем за 3 ее последние появления»[547]. В этих словах явно видно удовольствие, испытанное наблюдателем от увиденного зрелища, однако в письме С. К. Костинскому, написанному несколькими днями ранее, прямо из Крыма, столь же явно видно недовольство ученого самим собой и своей работой: «Посылаю Вам свои наблюдения кометы (отдельно) — я старалась их выполнять как только могла лучше, но все же комета не рассказала мне больше, чем всякому другому любителю — и доставила главным образом удовольствие — полюбоваться на нее! Наблюдения свои я очень хотела проверить и сравнить с наблюдениями других лиц, но оказалось, что севастопольские астрономы вовсе не наблюдали ее и не могли мне сказать даже — когда она была всего ярче и какой длины был хвост! Мне так жалко, что я так мало была подготовлена к этим наблюдениям и так мало видела! Каждый вечер я жалела, что это не Вы [делали], а я. — Вы бы, наверное, увидели гораздо больше!»[548] Конечно, подобное высказывание можно также отнести на счет желания немного польстить самолюбию коллеги-мужчины. Однако, как нам кажется, это недовольство собой было вполне искренним. В письме к С. К. Костинскому от 17 ноября 1910 г. Нина Михайловна продолжает эту тему. «Ведь я очень недовольна своими наблюдениями, можно было сделать гораздо больше и лучше, но комета меня застала врасплох и не дала уловить всего того, что угадывалось в ней, — пишет она, но при этом не может не добавить: — Однако кажется наблюдения согласуются с набл[юдениями] других астрономов…»[549]. Заметим в скобках, что в этом же письме Н. М. Субботина благодарила С. К. Костинского за отзыв о ее «Истории кометы Галлея». «Вы меня сконфузили своим отзывом о книжке, ведь в ней ужасно много недостатков и недоделанного; очень благодарю Вас за указания на ее недостатки, в будущем постараюсь избежать их! Еще раз спасибо за Ваше руководство!» — писала она[550].

Научный отчет о наблюдениях Н. М. Субботиной кометы Галлея был опубликован в «Известиях Русского астрономического общества» только во второй половине 1914 г.[551] Это подробная, четкая и ясная статья, включающая описание времени и условий наблюдений, дневник наблюдений, таблицы, рисунки, выводы Нины Михайловны. «Поиски кометы я начала в апреле в д[еревне] Собольки близ Можайска (λ = -22° 28.″8, φ = 55° 28′ 57″) с 4″ рефрактором Reinfelder’а (часов[ой] механ[изм] и штатив Барду, принадл[ежал] РАО), но заря была уже слишком ярка, а горизонт нашей обсерватории слегка закрыт деревьями и наблюдения не дали положительного результата, — отмечала Субботина и продолжала: — 6/19 мая на заре я следила за солнцем с восхода до 10 h утра, но никаких особых явлений не было заметно»[552]. Чувствуя бесперспективность дальнейших наблюдений в Собольках, Нина Михайловна собралась и отправилась в Крым. «Условия погоды и места давали мало надежды на успех дальнейших наблюдений и я выехала в Севастополь, взяв трубу рефрактора и легкий деревянный штатив. Предполагалось зарисовывать хвост кометы на звездной карте, определять яркость головы, а в трубу изучать детали, наконец — попытаться фотографировать», — таковы были задачи, поставленные перед собой Н. М. Субботиной. Наконец, все усилия, потраченные на подготовку, были вознаграждены: Н. М. Субботина впервые своими глазами увидела явление, историю которого так подробно и тщательно изучала. «12/25 мая я впервые увидала комету Галлея близ ст[анции] Синельниково, из окна вагона, — пишет она. — Она появилась в 8 h 40 m ср[еднего] московского времени, т[о] е[сть] как только стемнело; казалась оч[ень] велика, ярка, окутана плотным, светящимся серебристым туманом, уплотнявшимся к центру, а снаружи переходившим в хвост. Хвост этот был широкий и яркий, простирался градусов на 20–22, разветвляясь на двое, причем верхняя ветвь была короче, но ярче. Сам хвост направлялся приблизительно параллельно γ Leonis. В середине головы светилось более плотное, но все же туманное ядро, по яркости легко сравнимое — для близорукого глаза — со звездой 2-ой величины». Можно себе представить, что Субботина не могла отвести глаз от окна вагона: «Около 10 ч[асов], на противоположной части неба, поднялась почти полная луна и позволила сравнить с ней видимый диаметр головы кометы — он оказался в половину меньше луны, т[о] е[сть] около 15’ дуги. Ядро казалось слегка желтоватым, хвост светился ярче и отчетливее Млечного Пути. Комета слабела по мере восхода луны и в 10 h скрылась у горизонта за облаками и туманом»[553].

На следующий день наблюдения начались всерьез, хоть поначалу и не очень удачно из-за неустойчивой погоды: «Утром 13/26 мая в Севастополе небо было затянуто плотным слоем перистых облаков, а солнце окружалось радугой. К вечеру все затянулось, но наравне с самыми яркими звездами, просвечивала голова кометы, позволяя угадывать значительное увеличение яркости. Я устроилась в Бельбеке в 4 в[ерстах] от города. Труба помещалась на башне дачи, с открытым на запад горизонтом (холмы поднимались только на N и S)».

Рис. 22. Комета Галлея 14/27 мая 1910 г. Рисунок Н. М. Субботиной (журнал «Известия Русского общества любителей мироведения». 1913. № 8 (4). С. 194)

На следующий день, к счастью, дело пошло веселее. «14/27 мая погода была прекрасная, воздух прозрачен и чист. С наступлением сумерек и появлением звезд 1-ой величины, в 8 h 20 m местного севастопольс[кого] времени, ярким облачком засветилась голова кометы. Она стала гораздо ярче, плотнее и меньше чем 12/25. Ядро походило на звезду 1-ой величины. По мере наступления темноты, левый край облачка вытягивался и становился ярче, а в 8 h 40 m засветился хвост. К 9 h 20 m он дошел почти до Юпитера, а с наступлением ночи, когда комета засияла в полном великолепии — т[ак] к[ак] это была действительно, великолепная комета, растянулся еще дальше, к α Virginis, стал ярче и красивее. По яркости он значительно превышал самые светлые части Млечного Пути, походя на лучи электрического прожектора или солнечной короны. Длина его доходила до 50° и он был гораздо уже, чем 11/25 мая. Иногда он казался слегка искривленным, — продолжала Субботина, — как будто верхняя часть его в самом конце сразу поднималась к верху, приблизительно так, как указано на рис[унке] Сермаси кометы 1910 а (см. Bulletin de la S-té Astronomique de France); временами же хвост казался совершенно прямым».

Рис. 23. Комета Галлея. 24 мая — 6 июня 1910 г. Рисунок Н. М. Субботиной (журнал «Известия Русского общества любителей мироведения». 1913. № 8 (4). С. 194)

И отмечала далее: «Направление его, сравнительно с предшествовавшим наблюд[ением], изменилось: он простирался к α Девы и до φ Leonis был особенно ярок. Вообще же яркость в различных частях его изменялась неравномерно: замечались отдельные облачка, светлые сгущения и все было окутано непроницаемым светящимся туманом». «Я не могла рассмотреть подробностей строения, ни глазом, ни в трубу, только в искатель казалось, что как бы пучок лучей, вроде пушистой ниточки исходит из головы в стороне, обратной от солнца, и теряется быстро ослабевая в хвосте, — отмечала Субботина. — Отдельных лучей проследить не удавалось. Голова казалась неправильной, скорее треугольной, чем круглой, ядро смещалось к низу и было белое. Оно было ярче, резче и определеннее, чем 12/25-го. Яркость головы превышала α Leonis; по величине она уменьшилась вдвое, т[о] е[сть] равнялась 7’–8’. В трубу ядро и голова были гораздо слабее, и сравнение блеска ядра со звездами было затруднительно». И Нина Михайловна подчеркивала еще раз: «Лучше всего комета наблюдалась простым глазом и в призматический бинокль (увел[ичением] 8), в трубу с увеличениями от 60 до [300], изображения становились все хуже и слабее, деталей не различалось никаких: было видно только ядро, светившееся как тусклая звездочка, затем туман, сначала плотный и яркий, потом постепенно ослабевавший. Истечений из ядра не наблюдалось, только туман, окружавший ядро, был ярче и имел более отчетливый край со стороны ядра, ближайшей к хвосту. Фотографические снимки не удались».

Рис. 24. Голова кометы Галлея (схема). 24 мая — 6 июня 1910 г. Рисунок Н. М. Субботиной (журнал «Известия Русского общества любителей мироведения». 1913. № 8 (4). С. 195)

Далее Н. М. Субботина приводила подробный дневник наблюдений с 15/28 мая 1910 г. по 31 мая (13 июня) включительно. После этого: «До 9 июня я не видала более комету, хотя, когда луна отошла подальше, искала ее в трубу, но ночи становились слишком ярки и 12/22 VI, в полнолуние наблюдения закончены»[554]. Несколько дней наблюдения были невозможны из-за плохой погоды: 16 (29) мая шел дождь, 18 (31) мая и 23 мая (5 июня) — сплошная облачность. В некоторые другие — затруднены также из-за облачности. 20 мая (2 июня) Субботина отметила: «Переменно. Хвост за облаками. Ядро и голова проглядывают и кажутся слабее, чем накануне»[555]; 26 мая (8 июня): «Сквозь облака. Наблю[дала] в бинокль»[556]. С 30 мая (11 июня) приближавшееся полнолуние сильно затруднило наблюдения. «Наблюдения оч[ень] трудны», — записала Субботина[557]. Тем не менее ей все-таки удалось «захватить» для наблюдений несколько ясных, но еще не слишком ярких ночей. Их результаты, а также свои выводы Н. М. Субботина сгруппировала в две таблицы для удобства восприятия информации. «Резюмируя наблюдения, можно составить следующие 2 таблицы, — писала она. — Первая дает T и условия наблюдений; диаметр d и яркость головы H, по оценке на глаз (см[отри] список звезд сравнения), и, наконец, краткое общее замечание. Вторая таблица содержит длину λ и ширину φ хвоста — (в начале и в конце его) угол положения p — и общее описание. P определялся чисто графическим приемом, по карте, с помощью транспортира, что позволяла делать проекция карты (из „Путеводителя по Небу“ Покровского[558]) и близость кометы к экватору»[559].

В заключение Нина Михайловна высказала некоторые соображения, которые казались ей очень важными. «В заключение можно добавить, что я ни разу не видала тех истечений, ярких и больших, о которых упоминают старые наблюдатели („яркие огни“ Гука etc.). — Если они были, то слабые и туманные, а м[ожет] б[ыть] их рисунки не передавали степени яркости отдельных частей кометы», — писала она. И далее отмечала: «Вообще только фотография могла бы передать всю сложность строения кометы, какая наблюдалась 14/27 и отчасти 15/28 мая, и притом фотография не любительская, а с большими инструментами Обсерватории. Одному глазу разобраться было трудно, тем более, что комета в это время не выдерживала и слабых увеличений в трубу (кометный окуляр × 50 раз)». «Вспышек и внезапных увеличений блеска я тоже не наблюдала. Комета очень быстро и очень правильно ослабевала», — завершала она. Но, конечно, Субботина не была бы Субботиной, если бы не упомянула о красоте наблюдавшегося ею явления. «В начале наблюдений она представляла по истине великолепное зрелище: 12/25 V казалась еще очень близка к земле, — она как бы висела в воздухе, на подобие лучистой паутинки, 14/27 это была уже величественная, блестящая, но далекая гостья, вся окутанная волнами серебряного тумана, а 17/30 было уже видно, что она снова уносится в далекие небесные пространства, все слабее и день ото дня становясь прозрачнее. К концу хвост распахнулся и начал быстро ослабевать, а 1/14 VI, благодаря луне, всякий след кометы растаял и пропал, как последний дымок корабля», — завершила Н. М. Субботина свое изложение[560].

Немного ранее, чем в «Известиях РАО», но также по прошествии нескольких лет после самого события — в 1913 г. — отчет об экспедиции Н. М. Субботиной по наблюдению кометы Галлея был опубликован в «Известиях Русского общества любителей мироведения»[561]. Эта статья написана немного более популярно и поясняет некоторые моменты работы, опубликованной в РАО, поскольку совершенно очевидно, что та уже была не только написана, но и сдана в печать. Статья, вышедшая в «Известиях РОЛМ», написана в виде отчета от третьего лица: «Комета Галлея. Наблюдения производились близ Севастополя, членом общества Н. М. Субботиной, в период вечерней видимости кометы в мае 1910 г., когда она миновала перигелий и быстро удалялась от Земли»[562]. Однако совершенно очевидно, что она написана самой Ниной Михайловной, поскольку в ней встречаются прямые совпадения со статьей, предназначавшейся для «Известий РАО» (или наоборот, учитывая очередность их публикации). «В начале наблюдений, 14 и 15 мая (ст[арого] ст[иля]), она была еще так велика и ярка, что голова ее начинала светиться в сумерках, как звезда 1-ой величины и была видна почти вплоть до захождения, просвечивая сквозь густой туман у горизонта <…>, — писала Субботина. — В это время голова и хвост кометы были окутаны светящейся облакообразной туманной оболочкой, сквозь которую ни в трубу, ни в искатель ничего нельзя было разглядеть и лучшими оказывались наблюдения невооруженным глазом. Далее этот светящийся туман начинал пропадать и тогда выступала поразительная сложность строения кометы. В искатель выделялись тонкие струйки, исходившие из головы, которая затем перекручивалась и группами, по спиралям удалялась в хвост. Наконец наступил 3-й период, когда внешняя туманная оболочка почти пропала и в трубу начали яснее выделяться детали головы, но все же приходилось брать самые слабые увеличения в 60–80 раз». Далее она поясняла, каким образом делались рисунки (они иллюстрируют обе статьи): «Сообразно этому и рисунки делались по наблюдениям невооруженным глазом, в искатель и наконец в трубу (4-х дюймовый Рейнфельдер)». А также описывала свои действия и объясняла, с какой целью они предпринимались: «Для определения размеров и направления хвоста комета каждый вечер зарисовывалась на звездной карте, причем яркость головы сравнивалась в подходящими звездами, а хвост — с Млечным Путем. (См[отри] статью Н. М. Субботиной в одном из ближайших №№ Известий РАО)»[563].

Достаточно подробно (и не в виде таблицы) Субботина описала здесь процесс удаления кометы от Земли. «Любопытное зрелище являла комета и в смысле наглядности ее отдаления от Земли, — писала она и объясняла: — В начале она довольно быстро перемещалась по небу и в 3 дня, с 12 по 15 мая, пробежала созвездие Гидры, вступив 15-го в Сектант, но там она стала замедлять свой бег и оставалась в этом созвездии до конца своей видимости простым глазом (29 мая). Поразительно быстро уменьшались ее видимый размер и яркость: 12 мая, при Луне, голова казалась равной половине Луны, т[о] е[сть] 15’, 14 мая, без Луны, диаметр головы стал наполовину меньше, т[о] е[сть] 7’–8’, звездочка (ядро) внутри светилась как α Leonis: хвост тянулся почти до α Virginis, т[о] е[сть] на 50°, и был ярче лучей электрического прожектора севастопольских броненосцев». И заканчивала: «Две недели спустя, 29 мая, голова представлялась уже слабым туманным пятном, с еле заметным хвостиком в 4° и это было последнее наблюдение невооруженным глазом. 30 мая комета наблюдалась последний раз и в трубу, благодаря Луне, которая затем подошла еще ближе (к α Leonis). До отъезда Н. М. Субботиной на север 12 (25 июня) комета больше не была видна (отчасти благодаря Луне и дурной погоде)»[564].

Рис. 25. Комета Галлея. 25 мая — 7 июня 1910 г. Рисунок Н. М. Субботиной (журнал «Известия Русского общества любителей мироведения». 1913. № 8 (4). С. 195)

На этом, казалось, должна была завершиться история изучения кометы Галлея, поскольку все возможное было сделано: книга написана, наблюдения проведены, отчеты опубликованы. Однако у нее оказалось продолжение.

В разделе «Хроника» своего апрельского номера за 1913 г. «Известия Русского общества любителей мироведения» не без гордости сообщали о присуждении «премии государя императора за выдающиеся работы по астрономии, географии и соприкасающимся с ними наукам, произведенныя русскими учеными и изданные в России»: «Половинной премией государя императора в 250 р. удостоены следующие работы: Э. Г. Шенберга[565] — „О способах определения широт“ (по отзыву А. Р. Бонсдорфа[566]); Н. М. Субботиной — „История кометы Галлея“ (по отзыву пулковского астронома С. К. Костинского). По отзыву профессора В. К. Цераского присуждена половинная премия за работу С. Н. Блажко — „О переменных звездах типа `Альголя`“.[567]»

Мы уже упоминали, что Русское астрономическое общество тепло приветствовало совсем еще юную Н. М. Субботину в своих рядах. И это доброе отношение к ней сохранялось на протяжении многих лет. Если просмотреть отчеты РАО за дореволюционный период его деятельности, с 1899 по 1916 г., то можно увидеть, что Субботина, во‐первых, одна из всего шести женщин, выступавших на заседаниях РАО на протяжении 17 лет. Еще «Отчет о действиях Русского астрономического общества за 1905/6 г.» сообщал: «…в собрании <…> 29-го сентября В. М. Златинский показывал свои рисунки солнечных пятен, а Н. М. Субботина — рисунок короны затмения 17/30 августа 1905 г., сделанный в Испании»[568] (см. рис. 12). Выступление М. Н. Абрамовой (впоследствии Неуйминой) на тему «Работы Карадагской экспедиции на Кундур-Тепе»[569] фактически являлось совместным с Н. М. Субботиной по результатам их общей экспедиции, то есть фактически Субботина — одна из пяти женщин, выступивших на заседаниях РАО в течение 17 лет. А во‐вторых, Нина Михайловна была единственной женщиной, опубликовавшей несколько научных работ в «Известиях РАО» за эти же 17 лет. Всего за эти годы журнал опубликовал 11 работ, написанных женщинами, из них три принадлежали Субботиной. Несомненно, ее выделяли.

Что касается «Премии государя императора за выдающиеся работы по астрономии, географии и соприкасающимся с ними наукам, произведенныя русскими учеными и изданные в России», то Нина Михайловна не была ни первой, ни единственной женщиной, получившей награду. В 1904 г. РАО присудило половинную премию Е. А. Максимовой[570] на основании отзыва О. А. Баклунда за работы «Bahnbestimmung des Planeten 209 Dido» и «Angenäherte absolute Dahn des Planeten 209 Dido»[571]. В 1905 г. премия была присуждена М. В. Жиловой, также на основании отзыва О. А. Баклунда, за предвычисление движения трех малых планет, опубликованные в четырех различных статьях[572]. Очевидно, О. А. Баклунд старался поддержать первых девушек, пришедших на работу в Пулково, и РАО вполне сочувствовало ему в этом. В 1908 г. половинная премия была присуждена Л. П. Цераской[573], выдающейся женщине-астроному, открывшей более 200 переменных звезд, — достижение, которым немногие в мире могли похвастаться[574]. Наконец, в 1913 г. половинную премию присудили Н. М. Субботиной, и она стала четвертой женщиной-лауреатом.

В октябрьском номере «Известий РАО» за 1913 г. был опубликован отзыв С. К. Костинского «О работах Нины Михайловны Субботиной»[575]. Начав с того, какую огромную роль в развитии астрономии играют астрономы-любители, не имеющие, может быть, серьезных научных инструментов, но имеющие свободный досуг и искреннее желание, объяснив, насколько важна деятельность таких людей для России, С. К. Костинский отметил: «Поэтому, следует в высшей степени приветствовать тот факт, что совет Русского астроном[ического] общества обратил свое внимание на работы такой искренней любительницы астрономии, как Нина Михайловна Субботина, уже много лет бескорыстно и преданно служащей науке о звездах и принесшей ей немалую пользу…». Можно легко догадаться, почему Сергей Константинович «записал» Субботину в любители, несмотря на оконченное по специальности высшее учебное заведение и год дополнительной профессиональной подготовки: Нина Михайловна нигде не служила. Конечно, она фактически являлась одновременно директором и астрономом-наблюдателем собственной обсерватории, но денег за свою работу не получала. Ее учреждение не числилось ни в каких официальных списках и было известно астрономам, но не чиновникам и, следовательно, не существовало. Именно с легкой руки С. К. Костинского Субботина вошла в историю астрономии как астроном-любитель, хотя сама она с этим определением согласна не была.

Рецензент коротко охарактеризовал достижения Н. М. Субботиной на астрономическом поприще: систематические наблюдения Персеид и Леонид (и публикация их результатов в зарубежных изданиях); более чем десятилетний к тому времени цикл наблюдений солнечных пятен; метеорологические наблюдения; наблюдение полного солнечного затмения 1905 г. в Бургосе; участие в проекте РАО по предвычислению появления кометы Галлея; участие в наблюдении кольцеобразного солнечного затмения 1912 г. на станции Серебрянка Варшавской железной дороги. С. К. Костинский отметил также, что «благодаря отличному знанию языков Н. М. много занималась переводами различных астрономических статей, которые печатались в „Известиях Русского астрономического общества“ и в других местах». Костинский предположил, что именно работа по предвычислению появления кометы привлекла внимание Субботиной к теме ее будущей книги: «Очевидно тогда еще она особенно заинтересовалась этой, давно ожидаемой небесной гостьей, уже столь многому научившей человечество. Результатом тщательного пересмотра всей имеющейся литературы об этой комете, сделанного позднее Н[иной] М[ихайловной], явилась целая прекрасная книжка». «…на рассмотрении этого, наиболее обширного труда Н. М. Субботиной, — писал Костинский, — я и остановлюсь здесь особенно подробно»[576]. Анализ же самой книги почти полностью совпадал с текстом уже опубликованной Костинским в 1910 г. и упоминавшейся нами выше рецензии.

Отзыв завершался следующим выводом: «На основании всего сказанного я прихожу к заключению, что вообще деятельность Нины Михайловны Субботиной в области Астрономии, и в частности ее последняя работа: „История кометы Галлея“, представляющая ценный вклад в нашу небогатую русскую астрономическую литературу, безусловно заслуживает поощрения со стороны Русского астрономического общества и вполне достойна награждения премии имени Государя Императора»[577]. Заслушав данный отзыв (почти за полгода до его официального опубликования), совет Русского астрономического общества, присуждая в девятнадцатый раз премию имени «Государя императора Николая II», назвал ее лауреатом Н. М. Субботину, правда, она разделила эту премию еще с двумя лауреатами[578]. Отзыв Костинского также был заслушан в Годовом собрании РАО 21 марта 1913 г. «…секретарь знакомит в отзывом С. Костинского о сочинении Н. М. Субботиной: „Комета Галлея“, за которое Н[ине] М[ихайловне] присуждена половинная премия имени Государя императора в двести пятьдесят рублей», — сообщал журнал заседания[579].

Рис. 26. Медаль Русского астрономического общества (из журнала «Известия Русского астрономического общества». 1899. № 2)

Для Нины Михайловны это награждение оказалось неожиданным, и узнала она о нем из газет. На самом собрании она не была, и если судить по ее письму к Н. А. Морозову, то в тот момент ее гораздо больше заботили выборы в совет Русского астрономического общества: «Прочитала в газетах, что мне Астр[ономическое] о[бщест]во присвоило премию за комету Галлея! Вот не ожидала-то этого!! Мне даже не пришлось быть на этом заседании, т[ак] к[ак] ведь Хвольсон заболел, а выборов не было!»[580] Конечно, в благодарственном письме С. К. Костинскому она выражала положенный восторг: «Сейчас прочитала в газетах, что Астр[ономическое] об[щест]во по Вашему отзыву присудило мне премию за книгу о комете Галлея. Было это для меня полной неожиданностью и, конечно, я обязана за нее Вам. Сердечно благодарю Вас за это! Конечно это является для меня большим поощрением и дает возможность продолжать с большей уверенностью в себе. Вы уже не раз меня одобряли и опять я обязана Вам! Спасибо!»[581] Однако в письме к О. А. Федченко, написанном 5 июня 1913 г., Нина Михайловна высказала, как нам кажется, свои истинные чувства по этому поводу: «Странное чувство было у меня, когда я получала деньги премии: люди считают, что так следует награждать, а истинная награда ведь в собственной душе, в том удовлетворении, которое было, когда писалось и работалось… Какое-то недоумение во мне… Но все поздравляют и рады. Значит так и надо? Или я по другому чувствую?»[582] Ответное письмо Ольги Александровны, к сожалению, не сохранилось, но, по-видимому, она немного помогла рассеять сомнения молодой коллеги, поскольку уже 12 июня Субботина вновь писала ей: «Милая Ольга Александровна! <…> Спасибо Вам сердечное за Ваше письмо и за все то, что Вы там высказываете!»[583]

Монография по истории кометы Галлея — крупнейшая историко-научная работа Нины Михайловны, не только доведенная до конца и опубликованная, но и получившая признание научного сообщества. Даже через много лет астрономы и историки астрономии включали ее в списки рекомендованной литературы, были заинтересованы в ее переиздании. Например, Субботина писала А. Н. Дейчу летом 1958 г.: «В прошлом году в „Узком“, повстречавши там С. В. Орлова, и побеседовав с ним о комете Роланда, о которой он высказал очень интересные соображения, и кстати уговаривал меня переиздать мою книжку о комете Галлея, мы договаривались встретиться весной, но он умер осенью и нам не удалось написать дополнения, но необходимо было бы поднять всю литературу за 40 лет!»[584] В монографии С. В. Орлова «О природе комет»[585], вышедшей в свет как раз в 1958 г. и затем переизданной в 1960 г., в списке рекомендованной литературы присутствуют всего четыре книги: «Кометы» С. П. Глазенапа, переведенная с английского работа Ф. Ватсона «Между планетами»[586], монография Ф. А. Бредихина «Этюды о метеорах»[587] и… книга Н. М. Субботиной.

Однако Русское астрономическое общество к началу 1900‐х гг. было не единственным научным обществом, высоко ценившим Нину Михайловну и ее вклад в развитие астрономии. Созданное в 1909 г. Русское общество любителей мироведения с удовольствием заполучило Субботину в свои ряды.

14 декабря 1911 г. Нина Михайловна писала Н. А. Морозову: «Недавно получила от общества Мироведения предложение участвовать в наблюдении комет и ответила согласием, но кажется мне, что из этого ничего не выйдет: нет как будто достаточного основания… Кто собственно этот А. И. Ушанов?» Высказав несколько скептическое отношение к возможным результатам усилий любителей, она, однако, добавляла: «Во всяком случае, я рада всякому пробуждению интереса к астрономии и если участники кружка и не найдут кометы, то все же могут произвести какие-ниб[удь] др[угие] интересные наблюдения, напр[имер] метеоров»[588].

Н. М. Субботина имела в виду Русское общество любителей мироведения (далее РОЛМ. — О. В.), официальной датой создания которого считалось 13 января 1909 г., когда РОЛМ внесли в реестр обществ С.‐Петербурга. Первое общее собрание РОЛМ состоялось 30 января 1909 г. в квартире члена-учредителя Л. М. Тимофеева[589]. Главной своей целью вновь созданное общество считало объединение «любителей естественных и физико-математических знаний», оказание возможного «содействия в их научных работах» и тем самым — повышение уровня и ценности их трудов. РОЛМ также стремилось «распространять в широких слоях населения естественные и физико-математические знания»[590]. Для решения этих задач РОЛМ регулярно собиралось на общие собрания, на которых заслушивало полноценные научные доклады и краткие сообщения; некоторые члены общества читали популярные лекции по различным отраслям знания, и прежде всего по астрономии; общество также создавало библиотеку по естественным наукам; организовывало астрономические, метеорологические и другие наблюдения.

Астрономия занимала в РОЛМ почетное место. Многолетний бессменный председатель общества Н. А. Морозов сам был увлеченным астрономом и собирал вокруг себя таких же энтузиастов. Уже в конце 1909 г. РОЛМ удалось договориться с директором Тенишевского училища, который предоставил в распоряжение его членов астрономическую обсерваторию училища, владевшую двумя инструментами (правда, еще не установленными): 95-миллиметровой трубой с азимутальной установкой и 102-миллиметровым короткофокусным рефрактором Готье[591]. В момент публикации отчета, на который мы ссылались, эти инструменты еще только монтировались на обсерватории членами общества. Кроме этой в 1909 г. еще не действующей обсерватории, члены общества могли пользоваться для астрономических наблюдений целым рядом частных обсерваторий, в том числе: С. В. Муратова (с трубами 95 и 81 мм), С. П. Асенкова в Стрельне (75-миллиметровая труба на азимутальной установке и 100-миллиметровый рефлектор на азимутальном штативе с кругами и мелкими движениями), А. Т. Шенкмана на Приморском хуторе, расположенном за Ораниенбаумом, где находилась 54-миллиметровая труба на параллактическом штативе[592]. И это было только начало.

К 1911 г. в состав РОЛМ входило 72 человека. В отчете общества за этот год с гордостью отмечалось: «Третий отчетный год существования Русского общества любителей мироведения ознаменовался расширением деятельности общества в отношении к его главной задаче оказания содействия любителям; во‐первых, широко развилась переписка с провинциальными любителями, обращавшимися за справками в общество, а во‐вторых, положено начало объединению любителей в их научных работах и наблюдениях, основанием Центрального бюро астрономических наблюдений, куда каждый любитель может присылать результаты своих работ для дальнейшей разработки и систематизации»[593].

На общем собрании общества 16 октября 1911 г. член РОЛМ А. И. Ушанов обратился к присутствовавшим с предложением организовать анкетирование русских любителей астрономии на предмет их участия в систематическом наблюдении неба «с целью отыскания новых комет»[594]. Почти одновременно С. В. Муратов, товарищ председателя общества, поднял вопрос о распространении анкеты для выявления желающих участвовать в систематическом исследовании поверхности Луны. Еще через некоторое время А. А. Кондиайн «предложил дополнить задуманные наблюдения исследованием поверхности Солнца и больших планет».

Как отмечается в отчете общества: «Немедленно же были заготовлены анкетные листки, которые были разосланы, в количестве нескольких сот, любителям астрономии и членам Русского астрономического общества, а в некоторых журналах были помещены соответствующие заметки»[595]. Результатом этой деятельности стала организация при РОЛМ Центрального бюро астрономических наблюдений. «Цель бюро и его отделов — говорилось в заявлении от бюро, опубликованном в первом номере „Известий Русского общества любителей мироведения“, вышедшем в свет в марте 1912 г., — оказывать посильную помощь тем из любителей, которые, не удовлетворяясь простым рассматриванием небесных объектов, пожелали бы производить серьезные систематические наблюдения над ними»[596]. «Очень многие любители астрономии, — заявляли авторы обращения, — обладают вполне достаточными средствами для производства серьезных наблюдений, но не знают, как взяться за дело, и затратив время и силы, в конце концов не приходят ни к какому результату, а этот неуспех окончательно расхолаживает человека». Дабы предотвратить такой печальный результат, вновь созданное Бюро астрономических наблюдений, по словам его организаторов, «…взяло на себя задачу дать любителям вполне определенный, однообразный способ наблюдений, разработанный до мелочей». «Личная практика, а также указания и запросы наблюдателей, служили руководством при составлении инструкций», — добавляли они.

Вначале бюро состояло из трех секций: «Солнце и планеты», «Луна» и «Кометы». Впоследствии к ним добавилась секция «Переменные и падающие звезды»[597]. Первой по времени образования стала кометная секция. В 1911 г. члены секции, в состав которой вошли А. И. Ушанов, Д. О. Святский, А. А. Чикин, В. А. Казицын и В. В. Ястребцов, редактировали и рассылали анкетные листки и созданную немного позже подробную инструкцию «с разделением небосвода на 95 отдельных участков»[598]. По данным на 1 января 1912 г., в работах по отысканию комет согласилось принять участие 47 человек. Из них двое планировали проводить наблюдения невооруженным взглядом; 16 — с помощью бинокля; 24 — с использованием труб диаметром от 34 до 169 мм. Двенадцать наблюдателей предполагали делать фотоснимки во время наблюдений. Из сорока семи человек только 28 сообщили, что могут проводить наблюдения в течение всего года. Остальные по разным причинам предполагали ограничиваться отдельными месяцами. К 1 января 1912 г. было окончательно занято 24 участка неба.

Как следует из процитированного нами выше письма Н. М. Субботиной к Н. А. Морозову от 14 декабря 1911 г., Нина Михайловна, несмотря на выраженный скептицизм о возможных результатах подобной деятельности, стала одним из членов этой разбросанной по просторам Российской империи команды. Ее имя включено в «Список любителей астрономии, принявших участие в организованных наблюдениях Ц. Б. А. Н. при Р. О. Л. М.», опубликованный в том же первом номере «Известий РОЛМ» за 1912 г. В нем же указано, что наблюдения она вела с помощью 108-миллиметровой трубы и участвовала в работах по поиску комет[599]. Правда, уже в следующем по времени опубликованном списке любителей, участвовавших в организованных наблюдениях, имени Н. М. Субботиной нет[600]. Кажется, ее все-таки не очень привлекала «ловля» комет. Тем не менее сотрудничество Нины Михайловны с РОЛМ не закончилось.

На 29-м общем собрании членов РОЛМ, проходившем в конференц-зале С.‐Петербургской консерватории 30 января 1912 г., обсуждался проект нового устава общества. Во время обсуждения в разосланный заранее проект было внесено изменение, в прямом смысле слова потрясшее основы законодательных оснований существования научных обществ в России: «§ 7. П[ункт] а) изменить след[ующим] образом: „а) Действительными членами общества могут быть лица обоего пола, интересующиеся мироведением“»[601]. И хотя разные естественно-научные общества принимали женщин в свои ряды с 1864 г., когда юная Ольга Александровна Армфельд, впоследствии известная научному миру как О. А. Федченко, была избрана членом-основателем Общества любителей естествознания, антропологии и этнографии в Москве, насколько нам известно, никогда еще ни одно общество империи специально не подчеркивало, что приглашает к участию в своей работе женщин.

Рис. 27. «Собака Жучка, Сережа, я в Собольках, 1912–1913 (1914?)». Подпись рукой Н. М. Субботиной (Домашний архив И. Куклиной-Митиной)

На 30-м общем собрании РОЛМ, проходившем 22 февраля 1912 г., среди имен лиц, выразивших желание стать членом РОЛМ, прозвучало и имя Н. М. Субботиной[602]. 14 марта 1912 г. Н. М. Субботина стала полноправным членом РОЛМ[603], внеся положенный членский взнос в размере 5 рублей. На следующий день, 15 марта 1912 г., она писала Н. А. Морозову: «Сейчас получила диплом от О[бщест]ва мироведения. Очень благодарю Вас и всех!»[604] Примерно в конце октября 1912 г. она снова писала Н. А. Морозову по поводу участия в деятельности РОЛМ: «Хочу завести наконец совместную работу с мироведами! Меня очень интересует их секция метеоров. Напишите им, пожалуйста, об этом со своей стороны!»[605]

Рис. 28. Собольки. Спуск к пруду. Декабрь 1912 г. (Домашний архив И. Куклиной-Митиной)

С этого времени имя Н. М. Субботиной начинает довольно регулярно появляться на страницах журналов и отчетов общества. 16 мая 1913 г. во время перерыва в заседании собрания астрономической секции РОЛМ Н. М. Субботина демонстрировала «тахистоскоп» — «…прибор, предназначенный для определения степени внимания и субъективности, которые наблюдатель вносит в наблюдение явлений, протекающих весьма быстро»[606]. Выступление Н. М. Субботиной не было первым сообщением, посвященным психологии астрономических наблюдений, представленным в РОЛМ. С. М. Селиванов[607] сделал доклад на тему «О психологии астрономических наблюдений» еще на втором заседании астрономической секции 3 октября 1912 г.[608] Отметив новизну и важность данного вопроса, он заметил, что влияния психологических факторов на точность астрономических наблюдений «…безусловно достаточно, чтобы вести к ошибкам и разногласиям, особенно, когда наблюдаемый объект лежит на границе видимости»[609]. Помимо теоретического интереса к данной теме, С. М. Селиванов видел и практическую необходимость ее изучения. «Вопрос о влиянии психологических факторов на результаты астрономических наблюдений — вопрос новый и почти совсем не разработанный. Помимо общего интереса, который представляет изучение этого влияния, для Р. Л. О. М. такая работа имела бы и специальный интерес — она помогла бы определить ценность астрономических наблюдений любителей, получаемых Центральным бюро астрономических наблюдений Р. О. Л. М.», — отмечал он[610].

Нина Михайловна, в свою очередь, давно уже интересовалась психологией вообще и психологией применительно к астрономии в частности. Еще 18 ноября 1907 г., когда она была занята своим так и не завершенным проектом, посвященным изображению созвездий у разных народов древности, она писала Н. А. Морозову о своем интересе именно к «психологии фигур созвездий»[611]. Через четыре года, 30 апреля 1911 г., она снова писала своему другу: «Увлекаюсь теперь изучением психологии…»[612]. В июле 1912 г., рассказывая об организации наблюдений потока Персеид в обсерватории в Собольках, Нина Михайловна добавляла: «Да, мы предварительно делали психологическое исследование глазомера наблюдателей для определения личных разностей, но пока трудно судить о выводах. Все же думаю зимой выступить с маленьким сообщением на эту тему»[613]. 12 сентября она вновь возвращалась к этой теме в письме к Н. А. Морозову: «Если бы можно было, я бы непременно кроме математического ф[акульте]та прошла бы еще медицинский. Сколько бы простора было для деятельности! Одна психология — простая и — сколько дает!»[614]

Таким образом, выступление Нины Михайловны в РОЛМ, посвященное психологии астрономических наблюдений, не было спонтанным. Секретарь собрания астрономической секции РОЛМ, состоявшегося 16 мая 1913 г., С. В. Муратов отметил в протоколе заседания: «Собрание благодарило докладчицу долгими аплодисментами и председатель[615] просил ее к осени подготовить более подробное изложение и постановку опытов»[616]. Нина Михайловна написала об этом событии Ольге Александровне Федченко: «Да, знаете что я в П[етербурге] сделала доклад? Первый в своей жизни. Записку прочел за меня председатель, а демонстрации и опыты проделала я, — с объяснениями, в к[ото]рых участвовал и Морозов. Затем председатель благодарил от лица собрания (на доске мелом!!), а потом публика хлопала, а мой экспансивный друг Морозов при уходе с заседания публично меня расцеловал!» И продолжила: «Было очень весело и совсем не страшно, я раньше волновалась и думала что струшу, как в музее Ал[ександра] III, когда писала небо зеленой краской, ибо публика смотрела на картину… С тех пор меня вымуштровали астрономы на разных вычислениях. А газета „Речь“ поместила отчет, но я его не читала. Ну вот, видите, я понемногу оживаю, и мне захотелось написать Вам об этом…»[617]. Действительно, 19 мая (1 июня) 1913 г. газета «Речь» опубликовала следующую заметку: «На последнем заседании астрономической секции Русского общества любителей мироведения, 16 мая, членом общества Н. М. Субботиной был демонстрирован прибор тахистоскоп, примененный ею для исследования быстроты и точности зрительных восприятий и объема внимания у разных лиц при производстве ими наблюдений над падающими звездами. Этот прибор дает возможность определить личные систематические ошибки наблюдателя, интересные в психологическом отношении. Доклад Н. М. Субботиной был прочитан собранию председателем секции Г. А. Тиховым»[618]. Заметим, что на собрании присутствовало 24 человека[619], то есть оно было достаточно многолюдным и представительным. Сообщение об этом выступлении Н. М. Субботиной «Тахистоскоп и его применение в астрономии» попало в ежегодный отчет РОЛМ за 1913 г.[620]

Уже в ноябрьском номере «Известий РОЛМ» Н. М. Субботина поместила небольшую заметку, посвященную своим опытам с тахистоскопом[621]. Нина Михайловна достаточно подробно объяснила, что тахистоскопом называют прибор, который употребляется в психологических лабораториях «для исследования быстроты и точности зрительных восприятий и объема внимания»[622]. Указав, что первоначальная идея создания прибора была высказана Гельмгольцем, и объяснив, на каких принципах был основан прибор этого последнего, она сообщила о существовании также «школьного» тахистоскопа профессора Нечаева, объяснив принцип его работы. Далее она рассказала о своих опытах с этим прибором. «Прибор этот мы пробовали применить к исследованию точности астрономических наблюдений падающих звезд, — писала Нина Михайловна, — и для этого экспонировали небольшие карточки созвездий, напр[имер] Персея, Ориона, Льва, на которых между звездами были нанесены маленькие стрелки, изображающие путь метеора, по 1 стрелке на карту. Наблюдатель, помещающийся перед окошком тахистоскопа, имеет такую же карту неба и должен, заметив положение стрелки относительно звезд, нанести ее на свою карту»[623].

Н. М. Субботина отмечала, что экспонировалось 10 карточек и что в начале опыта была установлена максимальная скорость зрительного восприятия, при котором еще не страдала точность воспроизведения. По мнению Субботиной, «Такая скорость — неизменное условие психологического эксперимента», и она ему строго следовала. В результате Нина Михайловна получила, по ее мнению, предварительные результаты опытов, «из которых можно вывести личные систематические ошибки наблюдателя». Она писала: «У одних это оказываются ошибки по направлению, у других преобладают ошибки координат, третьи отклоняются влево или вниз и т. д. Наконец, у некоторых совершенно не получается радианта». «Конечно, — отмечала Н. М. Субботина, — эти выводы еще очень недостаточны, и картина явления, получаемая с тахистоскопом, далека от полной аналогии с астрономическим наблюдением, но мы намерены идти дальше и ставить новые опыты ближе к природе. Мы имеем только наши первые попытки определения психологических ошибок таких наблюдений и приглашаем всех желающих участвовать в наших опытах на собраниях астрономической секции Р. О. Л. М.»[624]

Эта тема исследований была продолжена Н. М. Субботиной и впоследствии. В 1914 г. она опубликовала в «Известиях РОЛМ» статью «О психологии наблюдателя и психологических наблюдениях во время солнечного затмения»[625], о чем мы скажем подробнее далее. Эта же проблематика до известной степени затронута ею в отчете о наблюдении полного солнечного затмения 8 августа 1914 г., также опубликованном в «Известиях РОЛМ»[626].

Возвращаясь к участию Нины Михайловны в деятельности РОЛМ в 1913 г., отметим, что в ноябрьском же номере «Известий РОЛМ» 1913 г. была опубликована еще одна ее статья, посвященная на этот раз наблюдениям кометы Галлея, включавшая зарисовки кометы, сделанные Н. М. Субботиной[627].

«Отчет Русского общества любителей мироведения за 1913 г.» сообщал также, что Н. М. Субботина была в числе любителей астрономии, доставивших в Центральное бюро астрономических наблюдений в 1913 г. «Рисунки, фотографии и наблюдения»[628].

И, наконец, ноябрьский номер «Известий РОЛМ» 1913 г. в разделе «Хроника» извещал: «От секции падающих звезд Бюро астрономических наблюдений. На собрании Астрономической секции 14 октября член общества Н. М. Субботина изъявила желание взять на себя заведывание секцией падающих звезд и болидов, вследствие чего Бюро астрономических наблюдений просит наблюдателей все сообщения относительно падающих звезд адресовать непосредственно ей…»[629]. Как пишет В. К. Луцкий: «Многие любители откликнулись на призыв наблюдать метеоры (отделом до 1914 г. руководила Н. М. Субботина, передавшая РОЛМу весь личный архив наблюдений с 1901 г.)»[630].

Отчет РОЛМ за 1913 г. упоминает об участии Нины Михайловны Субботиной в работе XIII Съезда русских естествоиспытателей и врачей[631] — последнем предвоенном смотре российской науки. После 1914 г. жизненные обстоятельства, к сожалению, вынудили Нину Михайловну отойти на время от научных занятий. Некоторые из научных связей оказались оборванными, в том числе и связи с РОЛМ. В списке членов общества за 1916 г. имени Н. М. Субботиной нет[632]. Однако с возвращением мирной жизни восстанавливались и порванные связи, и в 1927 г. «Список членов Русского общества любителей мироведения» сообщал, что среди его действительных членов состояла «Субботина, Нина Мих[айловна]. Л[енинград], улица Красных Зорь, 65, кв. 16. Астрон[ом]»[633].

Вообще же 1913 г. выдался у Нины Михайловны очень занятым — в хорошем смысле слова. 28 ноября 1913 г. она написала К. А. Морозовой, посылая к ней с поручением вместо себя сестру Олю и извиняясь за то, что давно не виделись: «Я совсем замоталась со своей астрономией»[634].

Но в 1913 г. мысли Нины Михайловны были заняты не только сотрудничеством с РОЛМ. В этом году планировалось проведение очередного, XIII Съезда русских естествоиспытателей и врачей, который очень ее интересовал.

Съезды русских естествоиспытателей и врачей представляли собой одно из наиболее ярких и выдающихся явлений научной жизни России второй половины XIX — начала ХХ в., собирая на своих заседаниях цвет российской науки своего времени. Первый Съезд русских естествоиспытателей открылся 28 декабря 1867 г. в большой зале С.‐Петербургского университета. С этого дня и вплоть до 24 июня 1913 г., когда завершилось последнее заседание XIII Съезда в Тифлисе, съезды русских естествоиспытателей и врачей собирались регулярно с перерывами в два-три года (за некоторыми исключениями), демонстрируя удивительный и имеющий очень мало прецедентов в истории нашей страны пример самоорганизации научного сообщества. Съезды позволяли ведущим ученым страны и совсем молодым исследователям выступать с докладами о своих идеях и разработках. Они также позволяли людям, часто в своей повседневной жизни работавшим в областях, далеких от науки, однако являвшимся ее любителями и приверженцами, а также профессиональным ученым, жившим в разных концах огромной страны, собираться вместе, обмениваясь новейшими достижениями в области естественных наук, назревшими проблемами, требовавшими разрешения, планами будущих научных исследований. Они позволяли людям, не имевшим юридического права на работу в научных или высших учебных учреждениях Российской империи, каковыми являлись, например, все женщины вплоть до 1911 г.[635], ощутить себя полноправными членами научного сообщества. Количество участников съездов постепенно увеличивалось, так же как постепенно увеличивался процент женщин-участниц.

Н. М. Субботина участвовала в работе XII Съезда, проходившего в Москве в 1910 г.[636] Об этом не сохранилось никаких данных, кроме того, что она участвовала в работе секции «математики, механики, астрономии» и секции «физики». Л. Д. Костина упоминает об этом факте биографии Н. М. Субботиной, но также без каких-либо подробностей[637]. Но вот следующего, XIII Съезда, планировавшегося в Тифлисе, Нина Михайловна ждала с нетерпением. «И вы помните ведь, что в августе 1913 г. будет съезд Естествоиспытателей и врачей в Тифлисе (с 12 до 23-го) со многими интересными геологическими экскурсиями, на который мы собирались с Вами. Он ведь отложен был на год — как раз точно для Вас, и я надеюсь попасть на него с вами и Кс[енией] Ал[ексеевной]![638] Как бы чудесно было!!» — писала она Н. А. Морозову 12 сентября 1912 г.[639] Через полгода, к весне 1913 г., эти планы все еще оставались актуальными. Во всяком случае, 23 марта 1913 г. Нина Михайловна писала С. К. Костинскому: «Как раз собиралась на днях в Пулково. Дело было только за Н. А. Морозовым, т[ак] к[ак] мы хотели ехать вместе, но он так поглощен своими работами, что не мог выбраться. Очень я за него рада, что заключение ему не повредило и он все такой же милый, бодрый и довольный, как прежде! Собираемся мы с ним летом на съезд, на Кавказ. А м[ожет] б[ыть] и Вы поедете? Какие чудные экскурсии можно устроить!»[640] А через два дня, 25 марта 1913 г., Нина Михайловна писала уже самому Н. А. Морозову: «Получила приглашение на съезд в Тифлисе. Если к этому времени получу премию, то вот и дело в шляпе!» — имея в виду премию, присужденную ей Русским астрономическим обществом за монографию «История кометы Галлея»[641].

Нина Михайловна надеялась совместить поездку в Тифлис на съезд с отдыхом на озере Гокча (Севан). В письме к Ольге Александровне Федченко от 5 июня 1913 г. Нина Михайловна писала с энтузиазмом: «Милая Ольга Александровна! Решительно, для того, чтобы иметь возможность побеседовать с Вами, надо уехать из Собольков! Я там затерялась совсем с садом — без садовника, а в праздники не могла достать лошадей, которые у нас вечно в разгоне, и потом все это время у нас были гости из П[етербурга] и Москвы. А мне очень хотелось проведать Вас и очень огорчает, что это не удалось. Я даже в лесу была только 1 раз у опушки, и за всю весну сорвала 2 ландыша! Да будет это мне оправданием! Как поживаете? Как себя чувствуете? Поедете ли в Туркестан? Меня ужасно манит Гокча[642], и можно было бы съездить туда на премию, к[ото]рую я получила в П[етербурге], но надо сначала снарядить Олега заграницу, а это <…> не очень легко: мама боится отпускать его одного и далеко». И продолжала: «Вышли мы у нее все бродяги, и в этом смысле мама и мы разные: „стол в III класс и уехал: положим хоть на Южный Полюс — что в этом удивительного?“ — А посмотрите на мамины сборы хотя бы в Троицу!? Все это и заставляет меня пока сидеть дома… Сейчас я наведу здесь справки о родных курортах. Очень хочется, чтобы мама не волновалась, и чувствую, что было бы свинство уехать на Кавказ»[643]. Нина Михайловна верно подметила страсть своих братьев к «бродяжничеству». И чем старше они становились, тем дальше друг от друга, от мамы и от любимых Собольков уводила их жизнь. Зато какая была радость, когда все они ухитрялись собраться в одном месте хотя бы на несколько часов. В одном из писем приблизительно 1910‐х гг. Субботина рассказала о такой встрече: «…только 2 дня живу в Собольках, а то работала в Москве. <…> Сейчас у нас был съезд всей семьи. Олег с Кавказа, я из Крыма, Сережа из Лондона, Леня (старший)[644] с Волги, Марианна из Евпатории. Один Игорь из Лондона прямо в Сибирь! Лене — самому старшему — пришлось здесь пробыть только 2 ½ часа! Так было жаль его отпускать! Хорошо хоть погода была дивная!»[645] В итоге, как это случалось и раньше в аналогичных ситуациях, ехать в Тифлис собралась почти половина семейства Субботиных. 12 июня 1913 г. Нина Михайловна написала О. А. Федченко: «А я, мама, Оля и Олег уже едем в Тифлис…»[646].

Рис. 29. Олег Михайлович Субботин в 1907 г., по окончании гимназии (ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Д. 49448. Л. 3)

Заседания съезда открылись 16 июня 1913 г. в Тифлисе. Нина Михайловна присутствовала на них вместе с младшей сестрой Ольгой Михайловной Субботиной. Номер ее членского билета был 1904 (членский билет сестры — 3011). Сопровождавшие молодых женщин мама, Надежда Владимировна Субботина, и брат, Олег Михайлович Субботин, в качестве участников съезда не регистрировались[647]. К сожалению, в анкете, заполнявшейся участниками съезда, Нина Михайловна не указала, заседания каких секций она собиралась посетить, и мы можем только догадываться, что это были заседания секции «математики, механики, астрономии». Ее сестра отметила секцию «физики»[648].

С годами число женщин среди участниц съездов русских естествоиспытателей и врачей постепенно увеличивалось, достигнув к XIII Съезду 25 % от общего числа участников. Однако соотношение мужчин и женщин — докладчиков на том же съезде было совсем иным: женщины, выступившие с докладами, составили всего 1,55 % от общего количества докладчиков[649]. И Нина Михайловна была среди этого избранного меньшинства. Ничто в предшествовавшей переписке Нины Михайловны не указывало на то, что она планировала выступить с докладом на заседании съезда. Тем не менее она обратилась с письмом к съезду на «Соединенном заседании подсекции астрономии с секцией физики и секцией физической географии», проходившем утром 19 июня 1913 г.[650]

В предварительной программе этого соединенного заседания значилось всего два доклада: Ф. Ю. Биске «Новый способ исследования измерений солнечной постоянной и измерения солнечной температуры» и Г. А. Тихова «Спектрофотометрические способы определения температуры солнца и звезд»[651]. Доклад Н. М. Субботиной не планировался. Тем не менее среди «программных вопросов», выработанных предварительно бюро секции «математики с подсекциями чистой математики и астрономии» и поставленных перед участниками секции «с целью выдвинуть на Съезде некоторые вопросы, имеющие общее научное или краевое научно-практическое значение»[652], под номером 10 числился «Вопрос о своевременности учреждения на Кавказе высокогорных астрономических станций». «По мнению Распоряд[ительного] комитета и бюро соответственных секций доклады по этим вопросам было бы весьма желательно иметь в числе прочих докладов на Съезде»[653]. Выступление Нины Михайловны косвенно перекликалось с данным вопросом, хотя напрямую его и не касалось.

Соединенное заседание подсекции астрономии с секцией физики и секцией физической географии открылось утром 19 июня 1913 г. Товарищ председателя секции Г. А. Леммлейн доложил о том, что в программу включены еще два доклада: М. П. Преображенской «Ледники Казбека» и Г. А. Тихова «К вопросу о своевременности высокогорных обсерваторий»[654]. После этого участники заседания избрали почетным председателем директора Тифлисской обсерватории С. В. Гласека и почетным секретарем И. В. Фигуровского. Были заслушаны объявленные заранее доклады Ф. Ю. Биске и Г. А. Тихова, далее, как следует из протокола заседания, «…докладчик оглашает письмо члена Русского астрономического общества Н. М. Субботиной о желательности организации на Кавказе систематических наблюдений падающих звезд, после чего заседание закрывается»[655].

Письмо прочел по просьбе Нины Михайловны Г. А. Тихов. Обращаясь к присутствовавшим, Н. М. Субботина хотела обратить их внимание «на вопрос об организации на Кавказе систематических наблюдений падающих звезд»[656]. Как мы уже упоминали ранее, Нина Михайловна много лет наблюдала различные метеорные потоки, участвуя, в том числе, в коллективных программах наблюдений, и даже некоторое время руководила соответствующей секцией РОЛМ, так что ее обращение к данной теме не вызывает удивления. В своем выступлении Нина Михайловна коротко охарактеризовала недавнюю историю наблюдений падающих звезд в России и современное ей положение дел в данной области, в том числе рассказала об участии отечественных наблюдателей в проекте профессора Пикеринга в 1901 г. по наблюдению потока Леонид; о проекте Ф. А. Бредихина по наблюдению Персеид в 1890–1894 гг., к которому он привлек как многих своих учеников, так и увлеченных любителей, благодаря чему ему удалось сделать некоторые интересные выводы. «В настоящее время, — продолжала Субботина, — ими занимается проф[ессор] К. Д. Покровский в Юрьеве». И далее объясняла предпосылки, послужившие основой для ее предложения: «Между прочим, по его вычислениям можно было ожидать в 1911 году, в ноябре, возвращения интересного потока Биэлид, бесследно пропавшего в последние года, и проф[ессор] Покровский обращался с воззванием к русским любителям и наблюдателям, прося их следить за этим потоком. К сожалению, отвратительная погода помешала почти всем наблюдателям, и было замечено очень мало метеоров. Между тем, несколько времени спустя, в „Новом Времени“ появилась заметка, сообщавшая о целом маленьком дожде падающих звезд, выпавшем в Сочи в середине ноября». «Невозможно было определить, к какому потоку они принадлежат, — завершила Нина Михайловна историческую часть выступления. И продолжала далее, высказывая суть своей идеи: — Было бы интересно и желательно организовать на Кавказе небольшой кружок лиц, которые наблюдали бы осенние, самые интересные звездные потоки. Ведь в это время в средней России самая плохая погода, и ничего или почти ничего сделать не удается. На Кавказе небо яснее и прозрачнее, наилучшая погода приходится как раз на осень, и мы обращаемся к товарищам по съезду, живущим на Кавказе, с вопросом — не пожелают ли они принять участие в наблюдениях Персеид в конце июля, Орионид в начале октября, Леонид, Биэлид и Геминид в ноябре»[657]. «Интересно было бы пронаблюдать и Аквариды в начале мая, — продолжала она, — так как подозревается их связь с кометой Галлея, недавно сиявшей на нашем небе». Далее Нина Михайловна рассказала о содействии, которое столичные астрономы готовы оказать своим южным коллегам: «Если бы нашлись лица, пожелавшие делать такие наблюдения, мы охотно бы предложили им свое содействие по доставлению карт и инструкций [профессора] Покровского, изданных недавно Русским обществом мироведения в Петербурге, и наблюдения просили бы присылать в Русское общество мироведения <…>». Она также указала, какие именно карты рекомендуются к использованию. «Как образчик карты, мы предлагаем карту проф[ессора] Церасского для Персеид или карту Société Astronomique de Françe. Можно сделать копии с соответствующих карт звездного атласа Покровского или пользоваться любой подходящей картой, — убеждала Нина Михайловна и высказывала далее еще один немаловажный аргумент в пользу своего предложения: — Наблюдения эти так несложны, что могли бы вестись группами учащихся в средней школе (как практические занятия по космографии) под руководством преподавателей, и радианты они могли бы выводить сами». «Книга неба — великая, таинственная книга; в ней нет ни одной ничтожной страницы, которой можно было бы пренебречь, и наблюдения метеоров, для которых не всегда находится время на больших обсерваториях, еще ждут своих работников и исследователей — и кто знает, к каким неожиданным выводам можно будет придти», — заключала она[658].

К сожалению, протокол не сохранил никаких комментариев по поводу письма Н. М. Субботиной (если они вообще были). Заявленный в начале заседания доклад Г. А. Тихова был прочитан им после перерыва на заседании подсекции астрономии с секцией географии, где Тихова избрали почетным председателем, а секретарем соответственно Г. Н. Неймана. Там же был заслушан доклад Преображенской[659]. Дискуссия среди участников разгорелась не о том, надо ли проводить астрономические наблюдения на Кавказе и строить там наблюдательные станции, а в каком именно месте это надо делать. Г. А. Тихов в своем докладе предложил в качестве места для обсерватории гору Св. Ильи или Столовую гору на Кавказе. С. Ф. Давидович, в свою очередь, предложил Эльбрус, место рядом с вершиной Кругозор, выполняя пожелание бывшего председателя Пятигорского горного общества Лейцингера. М. П. Преображенская настаивала на Казбеке, И. В. Фигуровский — на Арарате. В заключение «собрание единогласно постановило: считать, что устройство высокогорной научной станции на Кавказе с астрономическим, метеорологическим и другими отделами, удовлетворило бы насущной потребности многих ученых обществ и учреждений, не только в крае, но и во всей России, и пригласить правительство, ученые общества и отдельных лиц прийти на помощь этому начинанию как своими советами, так и материально»[660].

Идея постройки высокогорной обсерватории, видимо, была далеко не новой, Нина Михайловна принимала участие еще в ее рождении. В письме Н. М. Субботиной Н. А. Морозову, написанном 1 января 1917 г., мы нашли следующую информацию. «По прежнему очень мечтаю о Кавказе и горных станциях Г. А. Тихова, — писала Нина Михайловна и продолжала: — Недавно нашла у тети[661] свою переписку 1898 г[ода] по поводу Горной обсерв[атории], к[ото]рую тогда мы и одна группа членов Рус[ского] астр[ономического] об[щест]ва задумывала строить. Но — за 18 лет собрано что-то около 6 тыс[яч], — а РАО ждет, когда наберется 1/2 миллиона. Конечно, мы все перемрем задолго до того времени и перестанем нуждаться в телескопах»[662].

Русское общество любителей мироведения поддерживало идею создания высокогорной обсерватории. В хронике, опубликованной в «Известиях РОЛМ» 1913 г., можно прочитать отчет об участии членов общества в работе XIII Съезда естествоиспытателей: «С 16 по 24 июня в г. Тифлисе происходил XIII Съезд русских естествоиспытателей и врачей, на котором делегатами от Р. О. Л. М. присутствовали Г. А. Тихов и М. В. Новорусский. Г. А. Тиховым было сделано приветствие съезду от о[бщест]ва. Подсекцией астрономии на съезде заведывал А. В. Бочек (ныне член Р. О. Л. М.). В числе сообщений был сделан доклад члена о[бщест]ва Н. М. Субботиной об организации наблюдений падающих звезд на Кавказе». И далее отмечалось: «Г. А. Тихов, избранный почетным председателем подсекции астрономии, сделал доклад: „К вопросу о современности учреждения высокогорных астрономических станций“. Такая станция-обсерватория, устроенная на одной из гор Кавказа, могла бы пролить большой свет на многие астрономические явления. Г. А. Тихов высказал надежду, что только на такой высокогорной станции надо искать разрешения вопроса ежедневного исследования солнечной короны, которая в настоящее время, как известно, может быть наблюдаема только в редкие моменты полного солнечного затмения. Докладчик представил собранию проект такой горной астрономической станции-сакли, выполненной специально к съезду секретарем астрономической секции Р. О. Л. М. С. В. Муратовым. Собрание единогласно постановило: считать, что устройство высокогорной научной станции на Кавказе с астрономическим, метеорологическим и другими отделами, удовлетворило бы насущной потребности многих ученых обществ и учреждений не только в крае, но и во всей России, и пригласить правительство, ученые общества и отдельных лиц придти на помощь этому начинанию, как своими советами, так и материально. Эта резолюция была принята на общем собрании съезда»[663].

Члены РОЛМ не ограничились одобрительной резолюцией. Из отчета РОЛМ за 1913 г. следует, что «В минувшем году Русское общество любителей мироведения приняло участие в XIII Съезде естествоиспытателей и врачей в Тифлисе, происходившем с 16 по 24 июня. <…> Вопрос об устройстве высокогорной научной станции обсуждался затем на общих собраниях общества, между прочим в связи с докладом г[оспо]жи М. П. Преображенской о ее восхождениях на вершину Казбека. Общим собранием было постановлено учредить при обществе особый фонд для устройства высокогорных научных станций, причем открыть прием пожертвований в означенный фонд и совету поручено выработать правила этого особого фонда. К концу года в упомянутый фонд поступило 57 руб.»[664] В «Объяснительной записке к отчету о движении денежных сумм Русского общества любителей мироведения за 1913 год» содержатся сведения о взносах, сделанных на эти цели. Список жертвователей выглядит следующим образом:

Как видим, пожертвования Нины Михайловны были очень существенными и в несколько раз превышали следующие за ними по размеру. И это в тот период, когда она уже не только не была «богатой наследницей», но и, в общем-то, нуждалась в средствах. Таким образом, нельзя сомневаться в том, что ее отношение к данному вопросу было более чем серьезным.

В целом Нина Михайловна осталась довольна поездкой на съезд, хотя и не попала на Гокчу. После своего выступления она писала О. А. Федченко: «Милая и дорогая Ольга Александровна! Сердечный Вам привет и добрые пожелания! Съезд очень интересный. Преображенская читала о ледниках Казбека и показывала массу фотографий. Замечательные горные цветы!.. С нами мама, и на Гокчу меня не пускает, придется удовольствоваться одними рассказами! Очень жалко! Т[ак] ч[то] 24-го, уже возвращаемся домой. Я сделала мал[енький] доклад на Съезде о желательности наблюдений метеоров на Кавказе (прочел за меня Тихов). Он очень энергичный — сам делал 6 докладов»[665]. Очень коротко Н. М. Субботина писала Н. А. Морозову по окончании съезда: «… Я в Евпатории и живу как Робинзон 10 лет после кораблекрушения. <…> 3 дня назад приехала сюда из Тифлиса, со съезда, совсем там замоталась! Очень было интересно и жаль, что Вы не приехали! Был только Новорусский и Тихов»[666]. Время, проведенное Ниной Михайловной в Тифлисе, не обошлось, по-видимому, без разных приключений. Всего через несколько лет, но в разгар уже совсем другой жизни она вспоминала в письме к Марье Васильевне Жиловой: «Как Вы поживаете, что поделываете? Поедете ли куда-нибудь в отпуск? Помните нашу встречу в Тифлисе и ванну на нашей квартире?.. А где теперь Тихов? Я не знаю, куда ему писать?»[667] А. Г. Тихов, по всей вероятности, в это время уже был призван в армию…

Рис. 30. Н. М. Субботина (первая слева) на крыльце дома в Собольках. 1910-е гг. (Домашний архив И. Куклиной-Митиной)

XIII и, как оказалось, последний в истории Съезд русских естествоиспытателей и врачей закончился. Приближался 1914 г. и вместе с ним грандиозное астрономическое событие, привлекавшее к себе внимание и силы как профессиональных астрономов, так и любителей астрономии, — полное солнечное затмение, ожидавшееся 8 августа 1914 г.

Начавшуюся войну, однако, нельзя было просто проигнорировать, как это сделали девушки во время наблюдения затмения. Постепенно она стала играть главную роль в жизни людей и, наконец, необратимо изменила судьбы многих из них. Субботины не стали исключением. Однако положение их семьи начало меняться еще до этой национальной трагедии. Ранняя, преждевременная смерть главы семьи, Михаила Глебовича Субботина, не только причинила глубокое горе его родным и близким, но и пошатнула финансовое благополучие семьи, что постепенно привело к изменению повседневного образа жизни. И, конечно, больше всего эти изменения к худшему сказались на женской части семьи, никогда ранее не имевшей работы и не имевшей надежды получить оплачиваемую работу, кроме, пожалуй, самой младший сестры — Оли Субботиной, которая, правда, была еще слишком молода для этого.

Здоровье главы семьи Субботиных, отца Нины Михайловны Михаила Глебовича Субботина, к сожалению, пошатнулось очень рано. Его болезни очень беспокоили и волновали братьев и сестер Субботиных, накладывая тревожный отпечаток на их жизнь. Упоминания о проблемах со здоровьем М. Г. Субботина появляются в письмах членов семьи уже в 1906 г. Весной 1906 г. мужская часть семейства Субботиных собиралась в заграничное путешествие, в то время как Нина Михайловна планировала отправиться в Крым. 21 марта 1906 г. Сергей Субботин писал Борису Федченко об их планах: «Милый Боря! Кажется попадем заграницу раньше тебя. Ибо в этот четверг едем в Севастополь (билеты взяты), папа, Ебро[745], Нина и я, а оттуда без Нины в Константинополь, Афины и Корфу, далее пока не выяснено, может быть вернемся через Италию»[746]. Но, видимо, во время поездки случилась беда и Михаил Глебович серьезно заболел. 7 июля 1906 г. Сергей Субботин вновь писал Борису Федченко, на этот раз уже из Карлсбада: «Дорогой Боря! <…> К сожалению, повидаться с тобой в Берлине 17–20 вряд ли придется, т[ак] к[ак] папа в конце концов получил острый желудочный катар, который даже грозил перейти в воспаление кишок, и оставить его здесь одного вряд ли будет удобно…»[747].

Рис. 34. «Счастливые года, очарованные дни. В Собольках под вековыми липами. Июнь 1911 г. Ольгин день». Н. М. Субботина третья слева (Домашний архив И. Куклиной-Митиной)

Осенью 1906 г., точнее 4 октября 1906 г., Нина Михайловна так писала о лете 1906 г. своему другу Н. А. Морозову: «У нас это лето прошло очень тревожно — был болен мой папа и мы страшно волновались, потом ему стало лучше и мне удалось 1 месяц поработать в Москве у профессора, но вот сейчас папа опять свалился! Мы все ужасно встревожены!»[748] Болезнь опять оказалась серьезной. На следующий день, 5 октября 1906 г., Сергей Субботин писал Борису Федченко: «Мечтам о поездке в Можайск не суждено сбыться, так как папа опять расхворался и лежит в постели. Сегодня утром температура была 39 а днем дошла до 40,2, очевидно повторяется то же, что было в Собольках. Немедленно позвали Яновского и Штейна, которые и были сегодня даже по два раза. Положение папы очень серьезное и мы все страшно беспокоимся. Пишу сейчас на своем ночном дежурстве, от 12 до 3, а затем разбужу Игоря[749], который залег с 8 вечера спать. Завтра пригласили на консилиум проф[ессора] Федорова (кот[орый] был раньше в Москве), который и будет у нас около 4 часов. Федорова считают первым специалистом по почечным болезням, но мы его все очень боимся, т[ак] к[ак] он хирург и следовательно, раз Яновский настоял на его приглашении, дело серьезное. По всему сему видишь что побывать у тебя на этих днях не придется, а потому, будь такой милый зайди к нам до отъезда»[750].

Однако в тот раз все обошлось благополучно. В ноябре 1907 г. М. Г. Субботин заболел снова, заставив волноваться всю семью. Нина Михайловна подробно рассказывала об этой болезни своей подруге — М. А. Островской-Шателен. Ситуация была такой тяжелой, что несколько дней ее не пускали к отцу. «Раньше к папе никого кроме доктора не пускали — даже меня и Олю[751] — т. к. мы папу волновали!» — писала она[752]. Весной 1908 г. в письмах братьев и сестер Субботиных снова появляются известия о болезни отца. 29 мая 1908 г. Сергей Михайлович Субботин писал О. А. Федченко: «Мама отложила свой приезд (в Собольки. — О. В.) и, кажется, собирается теперь в конце будущей недели. Нина ездила на три дня гостить к Екатерине Павловне (Мушкетовой. — О. В.) в Райволу. Хочется очень на воздух, в Собольки, в Ольгино, но нельзя пока оставить папу, он еще очень медленно поправляется и то очень неустойчиво»[753]. Но положение опять выправилось, к всеобщему облегчению: «Многоуважаемая Ольга Александровна! — писал Сергей Субботин О. А. Федченко 7 июня 1908 г. — Сегодня наконец проводили нашу дамскую компанию в Собольки — уехали Нина, Оля, Альберта Ягидовна и мама, но она только на несколько дней, а затем хочет опять вернуться сюда. Папа, чтобы не сглазить, чувствует себя хорошо и в этот понедельник собирается переехать домой на Николаевскую, а затем и в Собольки»[754]. Через неделю, 14 июня 1908 г., Нина Михайловна сообщала Н. А. Морозову: «10-го папа вышел из больницы, а я поехала в Собольки подготовить все для него, но такие дожди все время, что нет никакой возможности везти его сюда — доктора его посылают сюда при условии, если здесь не сыро, а теперь сырость ужасающая, папа же еще так слаб, что устает, если пройдет из 1 комнаты в другую и больше лежит в постели. Хотелось бы его везти прямо в Крым, но он еще слаб для этого. <…> Хочу много работать, но пока так измучилась, что ничего не делаю. Очень тяжелая выпала зима! Авось впереди лучше будет!»[755]

Однако зима 1909 г. в этом отношении оказалась такой же тревожной. 13 февраля 1909 г. Нина Михайловна рассказывала Н. А. Морозову: «Я на 5 дней ездила в Москву и 4 дня провела в Собольках, потом папа захворал и я вернулась домой. Теперь он встал и выезжает»[756]. Сам Михаил Глебович относился к своим болезням не без юмора, несмотря на очевидную серьезность ситуации. 12 марта 1909 г. он писал старинному приятелю Владимиру Гавриловичу Глазову: «Дорогой Владимир Гаврилович! Так как я все продолжаю прихварывать мне не удастся побывать в Москве и лично с тобой повидаться, то решил обратиться к тебе настоящим письмом, отчасти чтобы сообщить о своем житье бытье, отчасти по деловой причине. Праздники Рождества я провел скромно в своей семье, приехали оба старших сына из Сормова <…>; был я сравнительно здоров, хотя и остерегался от всяких увлечений. На масленицу отправил жену и дочерей в деревню (под Можайском), набраться сил на свежем воздухе, так как Нина стала тоже очень часто прихварывать. Остался я один (и сын Сергей кончающий свои последние государственные экзамены в С.-П[етер]б[ургском] университете) пригласили меня добрые знакомые на блины, выпил там бокал шампанского и к моему крайнему изумлению у меня открылось сильное кровотечение (вероятно в почке имеется камень, который сдвигаясь причиняет [рваную] рану) и пришлось мне рабу Божию опять лечь в постель на целые 10 дней, а потом эта музыка через неделю после выхода из дому опять повторилась, хотя не надолго; и вот теперь приходится держать еще более строгий режим, а главное выслушивать ежедневно главным образом от жены ряд наставлений, пригодных <…> для прописей при прогимназии (чистописания). После Святой недели раздумываю взять отпуск и уехать к себе в деревню; заграницу, куда посылают доктора не поеду, в особенности к немцам и австриякам»[757].

Рис. 35. Надежда Владимировна и Михаил Глебович Субботины в кругу семьи. 1900-е гг. (Домашний архив И. Куклиной-Митиной)

Но уже 21 мая 1909 г. Сергей Субботин снова сообщал Борису Федченко: «Когда отсюда выберемся совершенно неизвестно, т[ак] к[ак] бедный папа опять захворал и уже 4-й день лежит (опять кровотечение и боль в почках) и сегодняшний день, день его именин проводим весьма грустно. Были у нас всякие знаменитые эскулапы но пользы большой от них нет. Нас очень тревожит то, что сердце сильно ослабло за последние 2 месяца…»[758]. 10 июля 1909 г. он снова писал Б. А. Федченко: «Долго не писал тебе, так как все это время было у нас очень тревожное. Я тебе уже писал об нездоровье папы, которое началось 16-го мая и к последним числам резко ухудшилось…»[759]. В тот же день Сергей писал маме Бориса Федченко, Ольге Александровне Федченко: «Позвольте поздравить Вас от всей нашей семьи в днем Вашего Ангела и пожелать Вам радости и здоровья на многие годы. Самому не удалось поздравить Вас, т[ак] к[ак] папа чувствует себя очень неважно и у нас теперь идут переговоры с московскими хирургами об новой операции, которую если делать, будут делать здесь в самом непродолжительном времени. Игорь из-за этой же причины отложил свой отъезд за границу»[760]. Через 10 дней, 20 июля, он снова писал Ольге Александровне: «Глубокоуважаемая Ольга Александровна. Только сегодня вернулся из Москвы, куда мы все без исключения переехали 15-го числа т[ак] к[ак] папе решено было делать новую операцию. Ее сделали слава Богу благополучно под хлороформом, так что она больших мучений папе не причинила. В правом боку оказался громадный нарыв в области почки и пузырь и его теперь вскрыли и папе сразу стало много легче и t сейчас нормальная. Делал операцию д[окто]р Модлинский[761] в своей лечебнице — так называемой хирургической лечебнице „Кни“ на Большой Ордынке[762]. Мы по очереди дежурим около папы а главная штаб-квартира наша на Дмитровской у Ольги Владими[ровны][763]. Приехал сюда[764] на день — на два посмотреть за хозяйством и взять кое-какие вещи. Вчера вернулся Игорь[765] из-за границы и уже на этих днях уезжает обратно в Макеевку»[766]. И восклицал, не в силах удержаться: «Каковы Петерб[ургские] доктора! Разрезали [здоровый] бок вместо больного!»[767] Так что операция, сделанная Михаилу Глебовичу в Москве в июле 1909 г., была уже второй.

Из письма Сергея Субботина от 2 августа 1909 г. можно понять, что Михаил Глебович к этому времени все еще лежал в больнице в Москве, но казалось, что дело идет к выздоровлению: «Я только вчера приехал в Москву где у папы в лечебнице нашел Ваше письмо. <…> Папа себя чувствует немного лучше»[768]. М. Г. Субботин выписался из лечебницы, вернулся в Петербург, и его семья немного успокоилась. Но, к сожалению, ненадолго. Уже 9 сентября Сергей Субботин писал Борису Федченко: «Сейчас совсем неожиданно уезжаем в Петербург т[ак] к[ак] получили телеграмму от Игоря о болезни папы. 7-го он себя чувствовал вполне хорошо. Мы все ужасно встревожены. Предполагали проводить сегодня маму и проч[ее] и быть у тебя завтра. Жаль ужасно сего не удалось. <…> Из Петерб[урга] напишу»[769]. О том, насколько болезнь отца отражалась на жизни и душевном состоянии Нины Михайловны, можно судить по одному из ее писем к О. А. Федченко: «Дорогая Ольга Александровна! Очень была рада повидать Б[ориса] А[лексеевича][770] и узнать от него про Вас. Пользуюсь случаем, чтобы написать Вам несколько слов. Мне так было жаль, что не пришлось побывать у Вас, я часто думала про Вас, но мы жили и живем в такой вечной тревоге, что она не дает нам ни подумать о чем-ниб[удь] другом, кроме болезни папы, ни собраться куда-ниб[удь], т[о] е[сть] уехать от него хотя бы на день. Так что дорогая О[льга] А[лександровна] не сердитесь и не считайте что мы Вас забыли. Позвольте пожелать Вам счастливого пути и сказать: до свидания в Петербурге! Искренне уважающая и любящая Вас Нина Субботина»[771]. К сожалению, хороших новостей не случилось. Михаил Глебович Субботин умер 10 ноября 1909 г. в Петербурге, как сообщал некролог, «от паралича сердца, на 59-м году от роду»[772].

Для Нины Михайловны смерть отца стала страшным ударом. На следующий день после его смерти, 11 ноября 1909 г., она писала Николаю Александровичу Морозову: «Дорогой Николай Александрович! Папа вчера умер у меня на руках, после 3 дней болезни, которая вначале была простая <…>[773], а кончилась параличом сердца. Он мучился более суток. Вы знаете, как он Вам был всегда расположен и знаете, какой он был хороший человек; я же в нем потеряла лучшего друга своего. Не могла написать раньше — вот причина моего молчания. Сейчас я не могу работать, потом поговорим с Вами»[774].

Семья с трудом привыкала к смерти отца и мужа. Субботины, обычно деятельные, активные, шумные и, главное, непоседливые, старались собраться вместе, вдали от суеты большого города хотя бы ненадолго. Первое Рождество без Михаила Глебовича они провели в любимых всеми Собольках. Их мама, Надежда Владимировна Субботина, писала Ольге Александровне Федченко 27 декабря 1909 г.: «С праздником и наступающим Новым годом поздравляем Вас глубокоуважаемая и дорогая Ольга Александровна. <…> Очень жаль, что Вас нет в деревне теперь, — видались бы, да и хорошо здесь, хотя и холодно — эти дни по Цельсию ночью 37, днем 31. Грустно конечно очень, что хозяина нашего нет с нами; первые годы владения Собольками мы приезжали все сюда и так было хорошо. Но я рада, что мы уехали от праздников из Петерб[урга]. Сейчас мы все в сборе, но 28 уезжает Игорь до 10 в экскурсию с горняками, а 3 уезжает Леня. После возвращения Игоря, Бог даст повидаем его…»[775].

Но кроме тяжелого горя утраты, кроме потери человека, бывшего объединяющим центром семьи, Субботины после смерти Михаила Глебовича столкнулись и с другими, более земными, но не менее тяжелыми последствиями его ухода. Смерть главы семьи самым драматическим образом сказалась на благосостоянии семейства Субботиных. Если раньше Нине Михайловне никогда не приходилось задумываться о средствах на жизнь или фондах, необходимых для финансирования ее научной деятельности, то со смертью отца ситуация изменилась кардинально. Сохранилась опись имущества М. Г. Субботина, находившегося как в доме, так и в различных финансовых учреждениях, а также недвижимости, на которую имелись документы, сделанная сразу после смерти владельца. Опись была составлена неким состоящим при С.‐Петербургском столичном мировом съезде судебным приставом 14 уч[астка] Острогодским, по исполнению определения С.-[Петербургского] столичного мирового судьи 14-го участка уже 11 ноября 1909 г.[776] В опись имущества вошли акции, счет в банке, недополученная пенсия, недвижимость в Москве, земля в Таврической губернии. Практически то же самое имущество перечислено в заявлении вдовы, Надежды Владимировны Субботиной, представленном в С.‐Петербургский окружной суд 30 ноября 1909 г. для исчисления государственной пошлины за наследство.[777]

Дом в Москве оценивался в 162 561 рубль 25 копеек; земля в Крыму в 12 рублей. Общая стоимость оставшегося от наследодателя имущества составила: движимого имущества 16 858 руб. 92 к.; недвижимого имущества 162 573 руб. 25 к. После различных исключений, полагавшихся по закону, наследникам следовало уплатить пошлину с общей суммы 88 341 руб. 06 к. в размере 1325 руб. 12 к.[778] Общая стоимость наследства могла показаться астрономической большинству подданных Российской империи — современников Субботиных — и более чем адекватной для комфортной жизни семьи. Но это только на первый взгляд. Несмотря на то что сдававшийся в наем московский дом приносил стабильный доход: «Чистый доход с этого владения по оценке 1900 г. определен в 7137 руб. в год, а валовой в 13 532 руб.» в соответствии со справкой, выданной Московской городской управой[779], выручавшиеся средства были намного меньше суммы имевшейся задолженности.

Как выяснилось из документов, московский дом был заложен: «Сумма долга по залогу имения ко дню смерти наследодателя: 87 803 р. 42 к.»[780] Кроме того, оставались и другие долги: «Московскому гор[одскому] Кред[итному] обществу: срочного платежа к 10 ноября 1909 года 1493 руб. 75 к.; пени 14 р. 94 к.»[781]; «по 6 счетам 1767 р.». Таким образом, общая сумма долга М. Г. Субботина на момент его смерти составляла 91 079 руб. 11 к.[782] Эта сумма была несоизмеримо больше, чем все оставленные им семье денежные средства и получаемые от аренды московского дома доходы. Не говоря уже о том, что выплатить долг по закладной за дом, совершенно очевидно, также было не из чего.

Михаил Глебович оставил завещание, в котором его единственной наследницей была названа его супруга — Надежда Владимировна Субботина. На ее плечи легло улаживание всех дел с наследством и определение того, как будет жить семья в новых обстоятельствах. Конечно, ее сыновья уже были взрослыми и уже закончили или заканчивали образование, но вопрос о том, насколько успешно они могли заработать себе на жизнь, оставался открытым. Правда, по крайней мере теоретически такая возможность присутствовала. Сама же Н. В. Субботина и ее две дочери, из которых Нина Михайловна вряд ли могла устроиться на достаточно хорошо оплачиваемую работу, и Ольга Михайловна, которая все еще была подростком и не успела получить образование, — оказались в очень тяжелом положении.

В перспективе замаячила возможная необходимость продажи любимого подмосковного имения семьи — Собольков — того самого, в котором располагалась обсерватория Нины Михайловны. Имение не фигурировало в документах, касавшихся наследства, поскольку, по-видимому, принадлежало самой Н. В. Субботиной. Обычно его использовали как дачу, а окружающие земли сдавали в аренду, получая небольшой доход. Его продажа стала бы последним, отчаянным средством.

В 1910 г. Субботины переехали на новую, можно предположить, более скромную квартиру. Как сообщал С. М. Субботин О. А. Федченко 3 мая 1910 г.: «Мы наняли новую квартиру Александровский проспект 19; с 1-го буду там…»[783]. 9 августа 1912 г. Сергей Субботин вновь писал О. А. Федченко: «Сообщаю Вам наш новый адрес (с 1 авг[уста]) Большой пр. № 83, угол Карповки[784] — очень близко от Вас и сада»[785]. Новую смену места жительства подтверждает и сообщение Нины Михайловны от 11 сентября 1912 г. «…мама меня очень печалит и заботит, ломаю голову, как ей помочь, не прибегая к миллиону лекарств, — писала Н. М. Субботина О. А. Федченко из Собольков. — Думаю, что переезд в С.-П[етербург] был бы ей полезен, как перемена обстановки, и очень хочу устроиться там поскорее. Задерживает только <…>[786] да моя простуда: я ее схватила на пожаре у нас на дворе, в Москве. Но думаю числа 18 быть в Петерб[урге] и приняться за устройство квартиры…»[787].

Рис. 36. Н. М. Субботина (в центре) на ступенях дома в Собольках. 1910-е гг. (Домашний архив И. Куклиной-Митиной)

Но этой меры оказалось недостаточно. Надежда Владимировна Субботина начала раздумывать о переезде в Москву, поближе к Соболькам, поближе к домам, которыми она владела, и к сестре, Ольге Владимировне Соколовой, жившей и работавшей в Москве, рассчитывая между прочим, что кто-нибудь из ее сыновей устроится на службу именно в этом городе и сможет помочь ей с ведением дел, в том числе и с хозяйством в Собольках. Хотя эта последняя надежда оказалась нереалистичной. «…теперь, когда Олег[788] кончит[789], и Нахимов предложил его устроить <…> в министерство Торг[овли] и промышл[енности], и когда Олег охотно ухватился за эту мысль и просит за него похлопотать, то, конечно, уже отошла всякая мысль у меня о том, что Олег будет служить в Москве, — писала Н. В. Субботина О. А. Федченко. — А без него мне и Оле[790] будет очень трудно направить на должный путь дела с домом и с Собольками для чего я, главным образом, и решила переезд в Москву. А также и денежный вопрос при разделении на 2 дома тоже заставляет задуматься и подсчитать, что это будет стоить. Вообще очень боюсь, что у меня не хватит решимости поставить в первый вопрос изыскан[ие] способа удержать последние крохи, а не думать только об радостях жизни около деток. Кажется я пойду на сделку со своей совестью, как ни стыдно в этом признаться, и возьму 2 маленьк[ие] кв[артиры] — одну в Москве, в доме, а другую в Петерб[урге], тоже небольшую, где и я с дочерьми могу останавливаться, и где поселятся Сережа и Олег. <…> Да и Нина время от времени захочет приезжать в Петерб[ург], и ей приятно будет у Сережи и Олега останавливаться. До осени еще время много, и обдумаю. Во всяком случае, Игорь хорошую кв[артиру] — на Петровке д. 4 — взял, мы свою нашим перед[адим], а имущество пока в Игореву кв[артиру] поставим»[791].

Однако с течением времени и после долгих раздумий Надежда Владимировна Субботина приняла все-таки решение отказаться от съемной петербургской квартиры и переехать в Москву, предположительно в одну из квартир в собственном сдаваемом внаем доме, но и это по каким-то причинам не удалось, и уже зимой 1913/1914 гг. Нина Михайловна жила в Собольках. Хотя, возможно, в этот раз дело было не только в ограниченных финансах семьи, но и в рекомендации врачей. Не очень-то ей это понравилось. 11 января 1914 г. она писала О. А. Федченко: «Дорогая Ольга Александровна! Сердечно Вас целую и желаю всего хорошего. Как Ваше здоровье и настроение? Сижу в Собольках, где ужасно скучно и холодно; все печи дымят, а лампы коптят; в комнатах было +5° и я чуть не плакала, что уехала из Петербурга. А все потому что послушалась доктора! Ничего он не понимает хоть и профессор. Крепко Вас целую!»[792] Но несмотря на такие не очень пригодные для зимней жизни условия в Собольках, Надежда Владимировна все-таки решилась на окончательный переезд. 21 марта 1914 г. Нина Михайловна писала К. А. Морозовой: «Дорогая Ксения Алексеевна! Вы как-то говорили, что хотели бы иметь абонемент на <…>[793]. Т[ак] к[ак] мы переезжаем весной в Москву, то не хотите ли взять себе мое место, № 1 между колоннами? <…> Другой билет, № 2-ой, кажется, оставит за собой Сережа (мой брат)»[794]. 31 мая 1914 г. Нина Михайловна писала Ольге Александровне Федченко: «Все еще как-то не верится что мы переезжаем в Москву! Я даже часть своей мебели оставляю в П[етер]б[урге] у друзей. Не позволите ли поставить и к Вам на время маленький диван, 2 кресла и столик? Думаю — все. Это не займет много места»[795]. Таким образом, по возвращении из Карадагской экспедиции для наблюдения полного солнечного затмения в начале осени 1914 г. Нина Михайловна отправилась не в Петербург, а в Москву и далее в Собольки, где и провела зиму 1914/1915 гг. Как она написала в своих воспоминаниях: «Вернувшись в Москву, я сразу начала работать в воен[ном] лазарете в Можайске»[796].

В это время война, которая вначале, казалось бы, совсем не затронула жизнь Н. М. Субботиной, начала потихоньку вносить свои коррективы. Занятия научными исследованиями уступили место совсем другим заботам. В конце 1914 г. в Собольках был организован лазарет для раненых, в работе которого Нина Михайловна принимала самое активное участие. 3 декабря 1914 г. она сообщала Н. А. Морозову: «Сейчас я с мамой и Олей в Собольках (Можайск[ий] [уезд] Моск[овской] г[убернии]). У нас лазарет Земского союза на 30 чел[овек]. Всю зиму здесь будем. Олег в автомобильной роте, пока в П[етербурге]»[797]. Лазарет быстро увеличивался, и хлопот с ним хватало. В декабре 1914 г. Н. М. Субботина рассказывала К. А. Морозовой: «У нас лазарет увеличивается. Будет с февраля 40 чел[овек]. Пока устроила читальню и ввожу ручной труд. 13.I земство поручило делать доклад по этому поводу — предполагаем ввести работы для желающих во всех наших лазаретах… А на Р[ождество] Х[ристово] устраивали 2 спектакля и елку, совсем забегалась!»[798] 21 января 1915 г. она вновь писала К. А. Морозовой с некоторой смутной надеждой: «М[ожет] б[ыть] удастся выбраться из лазарета на недельку — приехать в П[етербург], тогда м[ожет] б[ыть] увидимся?»[799]

Рис. 37. Апрель в Собольках. Н. М. Субботина (крайняя справа). 22–26 апреля 1915 г. (Домашний архив И. Куклиной-Митиной)

Рис. 38. Лазарет в Собольках. [1915 г.] (Домашний архив И. Куклиной-Митиной)

В письме к Н. А. Морозову, которое можно приблизительно датировать концом мая — началом июня 1915 г., Н. М. Субботина продолжала эту тему: «…Мы с мамой в Собольках, наш лазарет продолжает существовать, еще я бываю в городских лазаретах, — заведую там ручным трудом: мы плетем гамаки и туфли, но сейчас кризис — нигде нет материалу или все очень дорого и не оправдывает расходов. В моем лазарете параллельно существует огород: это очень полезное и приятное занятие. Работают, кто может с удовольствием и даже приходят помогать на наш огород»[800].

Нина Михайловна все еще пыталась находить время для научных исследований, но это становилось делать все труднее и труднее. Так, неожиданно она оказалась свидетелем немецких погромов в Москве, бывших 27–29 мая 1915 г. В продолжение процитированного нами выше письма она рассказывала Николаю Александровичу Морозову: «Недавно я ездила в Москву, в ун[иверсите]т Шанявского на лекцию об целях естествознания и попала на погром. Отвратительное зрелище! Говорят, много раненых и убитых; под конец громили винные склады, (кажется и казенные) и на др[угой] день на улицах валялась масса пьяных. Около нашего дома разбили и подожгли 2 немецких фабрики, горело до 5 ч[асов] утра. На одной Мясницкой насчитали мы 42 разбитых магазина, а толпы повсюду были такие, что по дороге с Арбата я могла перебраться на <…>[801] Тверскую только около Александровского вокзала, т[о] е[сть] в самом конце улицы. На др[угой] день всюду стояли войска, с какими-то пасмурными лицами, понурые, а на углах улиц молча стоял народ — не менее пасмурный, странный…»[802]. Все это, конечно, не могло оставить Нину Михайловну равнодушной. «Ужасно, если беспорядки широко разольются и ослабят ту энергию народной души, к[оторая]рая сейчас должна быть направлена вся в одну сторону, на защиту страны! — писала она. — Приходит на мысль возможность немецкой провокации. Все это им так на руку… Как теперь Ваше здоровье? Что поделывает Кс[ения] Ал[ексеевна]? Вот бы она посмотрела, как разбивали чудные рояли Эрара или Эберга — весь тротуар был в клавишах, а из окон выбрасывали ноты и книги. Мой трам[вай] застрял в толпе против <…>[803], когда я ехала из больницы от раненого, и мне пришлось увидеть, как разбивали этот магазин»[804]. Время было тревожное, и не чувствовать эту витавшую в воздухе тревогу становилось все труднее и труднее. Тем не менее Нина Михайловна старалась сохранять присущий ей оптимизм и надеяться на лучшее. «Очень серьезную эпоху переживает наша родина (сколько Вам пришлось перевидать событий на Вашем веку!!); и не только родина, но и вся земля, — писала она Н. А. Морозову. — Не сбывается ли теперь пророчество Апокалипсиса о печатях книги времен? Не преддверие ли это великого будущего? Я верю, что после этого времени наступит светлое будущее, когда народы успокоятся и заживут светлыми идеалами, за осуществление которых выходило уже столько борцов!»[805]

Тем не менее жизнь продолжалась и никаких улучшений видно не было. Сохранившиеся письма Нины Михайловны этого периода полны усталости, грусти и, как нам кажется, попыток примириться с обстоятельствами. 1 ноября 1915 г. она перечисляла список своих повседневных дел в письме к С. К. Костинскому следующим образом, одновременно спрашивая его о том, как обстоят дела в Пулкове: «Спокойно ли работается в Пулково или война мешает и тем, кто живет „в таинственном мире чистой науки и творческих дум?“ Скорее бы она кончилась и люди вернулись „к звездам“ во всех областях своей деятельности! Мне тоже вместо звезд приходится заниматься вот какими делами: 1) лазарет в нашем имении; 2) врачебно-санитарное попечительство (беженцы привезли скарлатину); 3) уездный и районный комитеты о беженцах (я председатель в последнем)»[806]. И не без грусти продолжала: «Масса войск в окрестных деревнях и у нас; даже на обсерватории предполагается установить военный прожектор, а сам телескоп давно уложен в ящик»[807]. «Я живу в Собольках, работаю в Земстве, как районный представитель беженского уездного комитета, очень много дела и усталости!» — писала она Н. А. Морозову 5 декабря 1915 г.[808] И продолжала далее: «Затем у нас еще лазарет и [попечительство] о семьях призванных. Как видите — дела много и работа меня удовлетворяет»[809]. Или вот что писала она же О. А. Федченко 20 декабря 1915 г.: «Дорогая Ольга Александровна! Сердечно поздравляю Вас с днем Вашего рожденья 18 декабря и очень, очень извиняюсь что запаздываю — я здесь очень устала, захлопоталась с беженцами. Все это народ бедный, невежественный, тупой. Новые понятия не воспринимаются и оч[ень] подчас устаешь с ними»[810]. (Здесь надо заметить, что, будучи глухой, Нина Михайловна практически не могла общаться с людьми, не умевшими писать и читать. Как в этих условиях ей удавалось помогать беженцам, раненым, многие из которых несомненно были неграмотными, трудно себе представить, тем не менее ей это удавалось. В одном из писем О. А. Федченко также 1915 г. она, например, писала: «Все о Вас подумывала и не знала где Вы — очень рада что дали о себе весточку! Как только уехала от Вас так и захлопотала с беженцами. Расселили уже 80 чел[овек], у многих пропали дети, их разыскиваю. Вот и времени не вижу, а Управа все новых и новых присылает. Устраиваем с [Тяжеловыми] Попечительство, рабочую артель и т. д.»[811].) Однако возвращаясь к письму от 20 декабря 1915 г. — Нина Михайловна продолжала с грустью: «Как Ваше здоровье? Как идут работы? Что нового и интересного в Ботанич[еском] саду? С каким бы большим удовольствием я побывала бы у Вас и побеседовала как-ниб[удь] вечерком! Приезжайте сюда на Рождество!»[812]

А ее мама, хоть и не скучавшая по шуму большого города, в это время раздумывала уже о продаже Собольков, поскольку вести хоть какое-то хозяйство становилось все труднее и труднее. Почти одновременно с Ниной Михайловной, 23 декабря 1915 г., Надежда Владимировна Субботина также писала О. А. Федченко: «Хорошо в деревне и если бы не близкие и друзья меня бы не тянуло в город. Да, жаль будет, если придется расставаться с Собольками, но хозяйство так идет плохо, что в таком виде как нам его оставил арендатор, его поправить кажется будет нам не по силам. Напасть на добросовестного арендатора <…> трудно, а это было бы единственным выходом, по моему мнению, когда нам можно было бы удержать <…> Собольки как бы дачу. Но искать арендатора можно только имея молочное хозяйство, иначе какой же можно иметь доход с Собольков. И на этом пункте я и Олег расходимся с Игорем и Сережей — они советуют продать коров и сено, а весной опять <…> завести коров. Но весной будут недоступные цены на скот; при том оставить лошадей для полевого хозяйства и сена много не будет. Мы продали 12 коров и все за невысокую цену <…>. Приедут сынки — пусть решают прекратить ли все молочное хозяйство. Может быть решим все покосы и пашни сдавать крестьянам, потому и удобрения не будет без скота конечно. Мне уже трудно все это решать — вижу только что продолжать так больше нельзя»[813].

Но все разговоры о продаже имения, видимо, оставались только разговорами. Старшие братья Субботины разъехались в разные концы страны по делам службы. Младшему, Олегу Субботину, грозил призыв в армию. Младшая сестра, Ольга Субботина, несмотря ни на что планировала ехать в Петербург поступать учиться на Стебутовские сельскохозяйственные курсы. Надежда Владимировна боялась оставаться в Собольках одна только с Ниной Михайловной. Она писала об этом О. А. Федченко предположительно уже в 1916 г.: «Относительно себя и Нины пока не строим никаких планов, но если возьмут Олега (в армию. — О. В.) то в Собольках не останемся, <…> будем сюда приезжать — придется приглядывать за хозяйством»[814].

Однако в целом зима 1915/1916 гг., вторая зима, проведенная Ниной Михайловной в Собольках, прошла без особых приключений. На новый год в имение съехалась вся семья, и праздники прошли весело и традиционно для Субботиных. «Праздники 14 провели отлично. Наша молодежь разыграла „Цыган“ и „Евгения Онегина“ (живой кинематограф). Я хохотала до слез. Особенно был хорош Олег в виде Ленского, „Старой тетки 4-й год больной в чахотке“ и наконец испанского посла. И все это экспромтом!» — писала Нина Михайловна О. А. Федченко 19 января 1916 г.[815] 14 января офицеры поднесли Нине Михайловне «чудесный альбом с награвированными надписями»[816]. Но несмотря на шумную семью и внимание офицеров Нина Михайловна чувствовала себя неважно. «…запустила ужасно свою корреспонденцию, — сокрушалась она в цитированном нами выше письме О. А. Федченко, — хворала 2 ½ нед[ели]. И была не в духе, да и компания отвлекала все время. Очень они милые — меня так и тянет помолодеть вместе с ними!»[817] Нина Михайловна скучала по Петербургу, по научным занятиям, привычному кругу общения. «Путешествие в П[етер]б[ург] теперь труднее Памирского даже не знаю, когда я выберусь, — писала она О. А. Федченко, прославившейся своими путешествиями по Памиру, и спрашивала: — Как ваше здоровье? Выезжаете ли? Бываете ли в Географическом об[щест]ве и что там нового? Я ужасно отстала ото всего!»[818] Депрессия усугублялась еще и тем, что где-то в начале 1916 г. местные власти закрыли работавший в Собольках лазарет, которому Нина Михайловна отдавала столько сил и времени, и сделали это как-то неловко, сильно обидев чувства Субботиных. «Лазарет наш закрыли за неимением раненых, а в городе[819] открыли 1 большой, на 50 чел[овек], но помещение плохое: до ½ стены еще мокрые, воздух сырой, — рассказывала Нина Михайловна Ольге Александровне. — Удивляюсь на врачей, сделавших такой плохой выбор. Лежит там 10 чел[овек]. И на них 5 сиделок и 4 сестры. А нас закрыли, т[ак] к[ак] на 20 чел[овек] была сестра, сиделка и кухарка. Находили что дорого. Вообще — начудили, а мы обиделись и больше верно не откроем помещения на 20 чел[овек]»[820].

Однако закрытие лазарета высвободило часть времени Нины Михайловны. В апреле — мае 1916 г. она ездила в санаторий, располагавшийся где-то около Крюкова Московской губернии, поправить здоровье. Но приобрела, по ее собственным словам, только несколько лишних фунтов веса и сильную простуду[821]. Лето 1916 г. вступало в свои права, и знакомые астрономы Н. М. Субботиной собирались в полевые экспедиции. Она одновременно и отчаянно хотела отправиться с ними, и чувствовала себя слишком усталой. 10 июля 1916 г. она писала О. А. Федченко: «Астрономы наши едут на Кавказ 15 VII, а мне не удается, хотя Преображенская[822] пишет что теперь тропа широкая и на [Девдораке][823] ходят большие 4-х колесные арбы и они не скатываются с тропы, а только тряские. Почему-то на меня напала слабость и апатия. Доктор, к[ото]рого я спросила в Москве, ответил „и не думайте ехать“, а мне все же очень хочется. Очень тянут горы, особенно Кавказские. Ну что Вы скажете на все это? Случалось ли с Вами такое?»[824] Но и провести все лето в Собольках Нина Михайловна не могла. Рассказывая о делах и планах молодых Субботиных на лето 1916 г., Надежда Владимировна писала О. А. Федченко в начале июня: «Я сегодня получила [письмо] от Игоря и Сережи. Игорь уезжает на Кавказ, не знаю на долго ли — пишет только что путь на Владикавказ-Батум. Сережа по секретному поручению едет с 2 <…> в Самару нед[ели] на 3. Нина думает 25 июня ехать в Евпаторию с Наташей Митиной, кот[орой] дадут помещение в бараках, вместе с артистами и ученицами Худож[ественного] театра, режиссер котор[ого] снимает Нинину дачу и сдал ей комнату, где помещается только 1 кровать»[825].

Здесь надо сказать несколько слов о, как ее называли Субботины, «Нининой даче», занимавшей немало сил и внимания Нины Михайловны в предвоенные годы. Состояние здоровья Нины Михайловны, на которое она сама особенно не обращала внимания, тем не менее беспокоило ее семью. Еще в детстве врачи рекомендовали ей жить на юге, и она провела тогда два года в Евпатории. Эти рекомендации оставались в силе и в более позднее время, тем более что, ведя активный образ жизни, Нина Михайловна регулярно что-нибудь себе повреждала или «подхватывала». Например, в 1910 г. она заболела малярией. «… у меня малярия целый месяц, — писала она К. А. Морозовой в раздражении, — а теперь еще простуда и я сижу дома, доктор запретил заниматься и гонит в санаторию до января. Ужасно скучно! Как раз начала очень интересную работу по теоретической астрономии и принялась за вычисление кометы»[826]. Видимо, хорошо зная как эти особенности своей дочери, так и рекомендации врачей, Михаил Глебович Субботин приобрел участок земли рядом с Евпаторией под дачу. Когда это было сделано, точно установить не удалось, но сохранилось уведомление Евпаторийской земской уездной управы (Таврической губернии) от 24 февраля 1910 г., направленное в ответ на запрос С.‐Петербургской казенной палаты, в котором сообщалось: «…по окладным книгам управы за Михаилом Глебовичем Субботиным при дер[евне] Ялы-Мойнак, Донузлавской волости евпаторийского уезда числится одна десятина 898 сажень земли. Вся земля евпаторийского уезда оценена: для взимания земского сбора по 10 руб. за десятину, а для исчисления крепостных пошлин по 12 рублей — других же сведений не имеется»[827]. С.‐Петербургская казенная палата в это время проводила расследование об оставшемся после смерти М. Г. Субботина имуществе для исчисления налога на наследство. Она не только запрашивала Евпаторийское земство о находившемся во владении М. Г. Субботина участке земли, но и просила Евпаторийское уездное полицейское управление Таврической губернии сообщить о наличии или отсутствии на этой земле каких-либо построек и их характера (в случае наличия)[828]. Сохранилась малоразборчивая надпись на оборотной стороне «Отношения», отправленного С.‐Петербургской казенной палатой, датированная 4 марта 1910 г. сообщающая, что «… при деревне Ялы-Мойнак, имеется лишь пустопорожнее место принадлежащее Михаилу Глебовичу Субботину, построек никаких нет»[829].

Возможно, однако, что в промежуток времени между 1910 и 1916 гг. Субботины успели что-то построить. Намерения такие, во всяком случае, были. Так, 6 апреля 1912 г. Нина Михайловна писала К. А. Морозовой: «Поеду через неделю в Крым, хочу строиться в Евпатории, на море, приезжайте тогда в гости!!»[830] Туда же Субботина приглашала Марию Александровну Островскую-Шателен: «Правда ли что будете летом в Евпатории? Загляните тогда к нам на участок, у маяка. Я там строю домик в 3 квартиры. Сейчас там пустыня и еще никого нет, но скоро будут построены 2 санатория и предвидится постройка третьей. Затем будут там и пароходная пристань, но это года через 3, а пока добраться до нас очень трудно, но море там чудесно и Вы непременно побывайте у нас! Сейчас я приехала в Севастополь повидать маму, а потом уеду опять туда»[831].

«Статистический справочник Таврической губернии», изданный в 1915 г., сообщал, что в Донузлавской волости при деревне Ялы-Мойнак существовало 4 дачи[832]. Сегодня Ялы-Мойнак (Заозерное) представляет собой поселок городского типа, расположенный в 11 километрах от центра Евпатории. Это курорт с великолепным широким песчаным пляжем с крупным золотистым песком, но первые каникулы, проведенные там в мае — июне 1912 г., очень не понравились Нине Михайловне. «Если бы Вы знали как я здесь подчас скучаю и как мне сейчас хочется цветов, трав, Собольков, Ольгино и т[ак] д[алее]!!» — писала она О. А. Федченко 27 мая 1912 г.[833] В то лето Н. М. Субботина жила в гостинице и, по-видимому, занималась организацией строительства летних домиков. «…я живу рядом с почтой, в премерзкой Петербургской гостинице и захожу каждый день за письмами, — сообщала она О. А. Федченко 18 июня 1912 г., жалуясь одновременно на скуку своих занятий: — Я ужасно соскучилась в Крыму — он меня всегда привлекал больше цветами, а в этом году я их совсем и не вижу, а вожусь с постройкой и плутнями подрядчиками — хорошо хоть что умеренными! Ну, все же рассчитываю, что к 1 VII моя душа будет отпущена на покаяние в Собольки. Что-то у меня пропала охота строить крымские домики и питаться акридами! С великим удовольствием приеду посмотреть Ваши эремурусы и ирисы, надеюсь, что они меня подождут!»[834] В начале этого письма, в верхнем левом углу первого его листа, где Н. М. Субботина традиционно указывала место, откуда письмо отправлено, она написала: «премерзкая Евпатория», — правда, потом слово «премерзкая» зачеркнула[835].

Н. А. Морозов, также проводивший в тот год время в Крыму, видимо, планировал заехать к Нине Михайловне на новоселье и немного ее подбодрить, но так и не собрался. «Да, ко мне собирался сюда приехать на новоселье Морозов и даже не приехать, а прилететь из Севастополя на аэроплане, — рассказывала она О. А. Федченко, — но что-то его до сих пор нет, я думаю, что он просто сел в вагон и мирно проехал домой — на благо его и мне, т[ак] к[ак] мы наверно бы сверзились с аэроплана, да еще раздавили бы нескольких обывателей…»[836]. В тот год, не успев вернуться из Евпатории, Нина Михайловна буквально «набросилась» на астрономические наблюдения. «Я сейчас с мамой и сестрой в Собольках (Можайск), пишите мне туда! — сообщала она Н. А. Морозову 31 июля 1912 г. — Как только вернулась из Евпатории — установила телескоп и принялась за работу на обсерватории»[837].

Но весной — летом 1913 г. освоение евпаторийских дачных земель было продолжено, и отношение Нины Михайловны ко всему проекту изменилось. Она занималась посадками растений, планировала сад и в общем очень увлеклась. «Милая Ольга Александровна! — с энтузиазмом писала она О. А. Федченко. — Посылаю Вам ту травку, название которой мне хочется знать, чтобы посеять ее у себя на берегу (укрепить пески). Раньше ее было там много, а теперь она почти пропала — верно потому что окрестности распаханы под пшеницу. Крепко Вас целую и желаю доброго здоровья. Не утомляйтесь над корректурами и огородом! Приезжайте сюда!»[838] Тогда же Нина Михайловна дала своей даче «официальное» название — «Дача Робинзон» начала она подписывать письма, отправленные оттуда. «Дача Робинзон. 3.VII. 1913, — сообщала она, например, в письме Н. А. Морозову, — …Я в Евпатории и живу как Робинзон 10 лет после кораблекрушения»[839]. Но это обстоятельство перестало ее огорчать, и даже наоборот. «Милая Ольга Александровна! — писала она О. А. Федченко 26 июля 1913 г. — Хочется много сказать, а есть только открытка! Я все еще в Робинзоне и даже без Пятницы… <…>. Купанье дивное, и в саду целый день работа, т[ак] ч[то] не скучно, но ужасно надоело ждать и волноваться[840]. Сбегу 31-го. Скоро увидимся! <…> Сейчас мы с Вами одинаковые отшельницы и я очень бы желала, что бы Вы каким-нибудь чудом очутились бы у меня! На ковре-самолете — например»[841].

В другом письме, от 6 августа 1913 г., Нина Михайловна подробно и с видимым удовольствием рассказывала О. А. Федченко о своих евпаторийских делах: «Я наконец попала в Евпаторию, хотя и не совсем легальным путем: именно бежала с дороги из Ростова (мама заехала к Олегу в Пятигорск). Думаю, что поступила правильно: ехать в Москву только затем, чтобы искать себе попутчика в Евпаторию, было мне совсем не по душе: я вообще ужасно не люблю затруднять собой других, а очень люблю быть самостоятельной. Ну вот, в Симферополе я нашла своих друзей, которые сами сюда ехали и охотно направились ко мне погостить. Живем втроем — (1 дама и девочки) стряпает жена сторожа, купаемся мы в море и планируем камушками сад. Посадки весенние почти все пропали, но я даже рада: так они были безобразно посажены — все бы пришлось пересаживать! Очень жалко, что пропали елочки и сосны: Pinus Maritima[842], Pinus Excelsa[843], и некоторые туи. Пропали все citrus trifoliala (25)[844], т[ак] к[ак] садовник их рассудил посадить по морскому берегу, а не по улице, как я велела… Ну и все в таком роде. Ужасно это обидно! Теперь сама набью колья туда, где надо будет посадить новые кусты, а деревьев не буду сажать: из 200 акаций посадили только 15, прочее, говорят, пришло сухое, но это конечно вздор… Ужасно жалко, что не пришлось сажать самой! Стоило это 140 р., и уцелело на 10. Ну, а все остальное очень хорошо, и я рада, что начала здесь первая. Совсем не плохо, все довольно близко, и мы не испытываем больших неудобств. Поживем недели 2. Море меня восхищает — я не видала такого разнообразия красок, как теперь, пот[ому] что не жила раньше на берегу. Вот бы где Вам пожить и покупаться! Приезжайте в гости! Солнышко и песок живо излечат Ваш кашель! …Вот только ярко для глаз и трудно ходить по песку, но скоро наладим дрожки… Будьте здоровы. Крепко, крепко Вас целую и желаю всего хорошего! Увидите маму — скажите, чтобы не сердилась!»[845]

Лето 1914 г. было, однако, целиком посвящено подготовке к наблюдению солнечного затмения, и никаких свидетельств того, что Нина Михайловна нашла время выбраться на свою евпаторийскую дачу, обнаружить не удалось. Лето 1915 г. прошло в Собольках в хлопотах и работе с ранеными, беженцами и прочее. Но уже в июне 1916 г., освободившись от забот о Собольковском лазарете, не решаясь предпринять требовавшую немалых физических сил поездку на Кавказ с коллегами-астрономами и вместе с тем не желая проводить еще одно лето в Собольках, Нина Михайловна начала планировать поездку в Евпаторию. 26 августа 1916 г. Надежда Владимировна Субботина жаловалась О. А. Федченко: «Нина, конечно, удрала давно из Собольков. Поехала с Наташей [Митиной] в Евпаторию к себе на дачу, но оказывается их там приняли очень не любезно, т[о] е[сть] все там больны и не могут дать [комнату]. Не знаю, куда теперь Нина поедет, наверно из Евпатории сбежит куда-нибудь»[846]. И, рассказав о других своих заботах, с грустью продолжала: «Нина тоже сокрушает меня: мечется и только устает больше»[847].

Но к этому времени Нина Михайловна уже успела сообщить О. А. Федченко о своих курортных делах: хоть и не без досадных приключений, но ее отдых проходил совсем неплохо. 3 августа она писала из Евпатории: «Милая Ольга Александровна! Как Вы поживаете? Не попала к Вам в Ольгино, а поехала на свою дачу, в Евпаторию. Очень хотелось на Кавказские ледники, но вняла голосу благоразумия (стара становлюсь!) — и, чтобы не очень огорчаться, выбрала среднее, — поездку сюда. Здесь очень хорошо. У моря не жарко, хотя t° бывает до 45° на Солнце, я целые дни на песке, купаюсь. Обленилась, вот и Вам только собралась написать, а уже через 2 дня еду обратно. Не хочется так скоро, а дело в том, что мой дачник, с к[ото]рым я сговаривалась, что приеду на 1 месяц, заболел, и они меня не успели предупредить. Вот явились мы, а они говорят, что телегр[амму] получили только утром сегодня и нашли мне комнату у соседа, в версте от них и от моря; обед, говорят, туда будем присылать. Я так и села. Чуть не заплакала: говорю: устала страшно, ехала далеко, надо сидеть у моря, а по песку ходить далеко не могу. Останусь, говорю недели на две, а потом уеду. Ну, они поворчали, и махнули рукой. Дали комнату с отдельным балконом, а обедать, чай пить и ужинать ходим к ним. У хозяина не то сильная неврастения, не то бывают приступы психастении, или меланхолии, он правда не выносит никаких разговоров, шума и посторонних людей, но по временам делается совсем простой и милый, ходит в гости к своим соседям, на участки Худож[ественного] театра, весело разговаривает… Т[ак] ч[то], видимо, мы попали сюда не во время, но не бросать же мне из-за этого свое леченье? Ездила я в город, искала комнату: 400–300 р. с пансионом, все равно на 2 нед[ели] или на месяц, а без еды 150 р.! Гостиницы же все полны. Так и не удалось иначе устроиться! 2 нед[ели] прошло и дня через 2 уезжаем. Все-таки хорошо что и столько удалось здесь пробыть! Вот Вам моя Одиссея!»[848]

Надо заметить, однако, что члены семьи Субботиных были единодушны во мнении о неспособности Нины Михайловны долго оставаться на одном месте несмотря даже на самые благоприятные обстоятельства. Так, ее брат Олег писал Борису Федченко еще 25 июля, рассказывая о местонахождении своих родственников: «Я все еще пребываю в Собольках, но после 14‐го/IX собираюсь переселяться в Петроград. Сейчас в Собольках мама и Оля; Нина уехала в Евпаторию но наверное долго там не просидит и уедет на Кавказ. На Кавказе сейчас Игорь, он поехал по делам на <…>[849], уговорил [ехать] до Батума Марианну Евгеньевну[850] а у нее по дороге разболелись почки и она лежит сейчас в Боржоми с температурой в 40°. Не везет Игорю: в первый раз уговорил жену поехать с ним в интересные места — и такая неприятная история. Серж в Питере — приедет к нам на недельку в конце августа. Вот наши домашние дела»[851].

Две недели возврата к прежней привычной, беззаботной жизни с ее яркими красками, шумом и радостью пролетели быстро, и Нина Михайловна вернулась в Собольки к повседневным безрадостным и тревожным делам и заботам. Извиняясь перед Ольгой Александровной Федченко, уезжавшей на зиму в Петроград, за то, что не может приехать попрощаться к ней в Ольгино, поскольку лошади больны, а экипажи поломаны, Н. М. Субботина восклицала почти с отчаянием: «Боря[852] говорит — Вы уезжаете дней через 10 в П[етроград]? М[ожет] б[ыть] опять приедете к нам ночевать? Очень были бы рады! Если же дорога исправится и будут лошади м[ожет] б[ыть] и приедем к Вам с Олегом, а то так в П[етрограде] увидимся — ведь попаду же я туда когда-ниб[удь]? На меня находит прямо тоска думать о 3-ей зиме в Собольках»[853].

Ей действительно удалось выбраться в Петроград в начале ноября 1916 г., но пробыла Н. М. Субботина там совсем недолго: из-за болезни тети ей пришлось срочно возвращаться в Москву. Как она с грустью писала Н. А. Морозову 1 января 1917 г.: «… Мне не удалось у Вас побывать, т[ак] к[ак] через неделю после моего приезда в П[етроград], меня вызвали обратно срочной телеграммой о болезни тети доктора, к[ото]рую Вы видели в Собольках[854]. Я ее уже не застала. Она заразилась от больной и умерла в 3 дня. М[ожет] б[ыть] Вы читали в „Рус[ских] Вед[омостях]“ 2 ее некролога?[855] Там собирается подписка и на ее памятник, как пионерки женского образования. Она же — всю свою жизнь отдавала другим и не имела ничего своего»[856]. Субботина спрашивала Морозова о его планах и сокрушалась, что война сильно нарушила ее собственные: «Как думаете провести зиму? Куда собираетесь на лекции и концерты? Какие книги издаете или издали за последнее время? Я очень отстала ото всего в деревне, вообще война нарушает многие мои планы и вечно все приходится переделывать и приспособлять к изменяющимся условиям»[857].

Нина Михайловна не забывала о своих научных интересах, хоть ей и пришлось отложить их в сторону на такой длительный срок. Она поддерживала связь с Г. А. Тиховым и была очень довольна его работой на Кавказе летом 1916 г. по устройству обсерватории, которую они планировали вместе. «По-прежнему очень мечтаю о Кавказе и горных станциях Г. А. Тихова, — писала она Н. А. Морозову. — …Очень приятно, что Г. А. [Тихов] устраивает на Казбеке „летучку“ и хочется всячески содействовать ее основанию. Вот это пусть и будет моим новогодним пожеланием и Вам, как председателю РОЛМ, к[ото]рому будет принадлежать станция. Если бы Вы знали, как мне приятно думать, что моя идея не умерла, и имеет продолжение и самостоятельно развивается таким талантливым человеком как Г. А. Тихов!»[858]

Но время шло, и ситуация в стране не только не изменялась к лучшему, но неуклонно ухудшалась…

Чем неспокойнее становилась ситуация в стране, тем отрывочнее доступная нам личная переписка Н. М. Субботиной, тем меньше информации как о ее повседневной жизни, так и о ее научной деятельности. В настоящее время известно всего одно письмо, благодаря которому можно составить представление об отношении Нины Михайловны к Февральской революции 1917 г. 14 марта 1917 г. она обратилась к Н. А. Морозову с просьбой публично высказать предложение о сносе Бутырской тюрьмы. «Дорогой Николай Александрович! — писала она. — Обращаюсь к Вашему содействию: не напишите ли хотя бы в „Русские Вед[омости]“ предложение срыть Бутырскую тюрьму, эту русскую Бастилию — кажется самую древнюю московскую тюрьму; срыть и на ее месте воздвигнуть „Дворец свободного народа“, с различными просветительными учреждениями?»[859] Просьба эта была навеяна, видимо, не только известным историческим примером срытой Бастилии, слухами о намерении Московской городской думы снести окружающие ее дома, чтобы построить новое здание для Думы, но и искренними и глубокими детскими впечатлениями. «Вот Моск[овская] гор[одская] дума проектирует срыть окружающие ее дома и выстроить для себя новое здание — будет стоить 50 миллионов, — писала Нина Михайловна. — Но гораздо законнее и желательнее то, что я сейчас высказываю?»[860]. И далее она рассказывала о своих впечатлениях о революционных событиях в Москве: «Смотрела я 12-го марта на сплошной поток людей с красными знаменами, текший мимо Бутырок от своего района, к центру, и подумала, что он достоин своего дворца и именно на месте разрушенной тюрьмы, где страдало столько народа, с таких давних времен! Поддержите, друг, мою мысль! Маленькой девочкой еще я видела эту тюрьму, и привыкла думать о тех, кто в ней томится, жалеть их и желать им полного освобождения!»[861] И продолжала далее: «Как я рада, друг, что и Вы дождались этого времени! Какие неограниченные возможности впереди! Свобода, равенство, братство! Улица дышала, как море на рассвете, и чувствовалась в ней свободная стихия!»[862]

Революция принесла с собой надежду на лучшее будущее, подъем энергии в обществе, новые ожидания и свободу исполнить некоторые из них. Научный мир не остался в стороне от этих чаяний. Хорошо известно, что императорское правительство с большой осторожностью разрешало создание новых общественных объединений. Научные объединения не являлись исключением из общей практики. Ученые разных специальностей иногда десятилетиями добивались разрешений на созыв научных съездов, создание профессиональных ассоциаций и прочее. Российские астрономы, не особенно удовлетворенные ни деятельностью Русского астрономического общества, которое многие из них считали «чересчур» любительским, ни участием в съездах русских естествоиспытателей и врачей, на которых они представляли меньшинство, затерянное среди участников секции физики и математики (даже на тех из съездов, на которых организовывалась подсекция астрономии), расстроенные тем, что из-за войны было отменено проведение съезда Международного астрономического союза, приуроченное к юбилею Пулковской обсерватории и намеченное первоначально на 1914 г., хотели иметь свою собственную профессиональную организацию: ассоциацию или союз исключительно профессиональных астрономов.

Результатом этих желаний и проведенной большой и скрупулезной подготовительной работы стал созыв в Петрограде 6–7 апреля 1917 г. Первого Всероссийского астрономического съезда. В статье, опубликованной в первом номере «Вестника Всероссийского астрономического союза», вышедшего в свет в начале 1918 г., С. К. Костинский рассказал об истории организации этого общероссийского объединения астрономов. Начало всему делу, по его утверждению, положило вызванное войной резкое ухудшение или даже прекращение международных научных связей, сразу усложнившее работу многих российских астрономов, регулярно получавших необходимые для различных расчетов данные из-за границы. «Затруднение и даже перерыв международных отношений вследствие начавшейся в июле 1914 г. общеевропейской войны сразу же обратили внимание русских астрономов на темные стороны неорганизованности их научных сил, — писал Сергей Константинович. — …известный толчок был уже дан, и мысль о необходимости сговориться и устроить известную организацию начала быстро кристаллизироваться среди русских деятелей по астрономии. Из имеющейся в руках автора переписки с университетскими астрономами (московскими, юрьевскими и друг[ими]) видно, что уже в конце 1915 года эта мысль, так сказать, висела в воздухе, и вопрос о Всероссийском астрономическом съезде все упорнее и упорнее ставился на очередь. Особенно усердно он разрабатывался в Пулкове и на Московской университетской обсерватории, но нет сомнения, что идея „Съезда“ возникла почти одновременно и в других астрономических кружках, как например, в Русском астрономическом обществе; слухи об этом появились даже в печати»[863].

По утверждению С. К. Костинского, к концу мая 1916 г. московские астрономы, среди которых были П. К. Штернберг, С. Н. Блажко, С. А. Казаков, И. А. Казанский, А. А. Михайлов и И. Ф. Полак, подготовили проект устава Русской астрономической ассоциации. Естественно, что первым шагом в создании ассоциации должен был стать созыв профессионального съезда. «…было выражено пожелание, — писал С. К. Костинский, — чтобы инициатива организационного съезда исходила от Академии наук, через ее представителя по астрономии — Пулковскую обсерваторию. К этому времени в Пулкове уже была намечена, в общих чертах, программа будущего съезда…»[864].

Предполагалось, что его участниками станут: Пулковская обсерватория и ее отделения; университетские обсерватории в лице их заведующих, штатных и сверхштатных ассистентов и вычислителей; Ташкентская и Чарджуйская обсерватории; кафедры астрономии высших учебных заведений, включая оставленных при них для подготовки к профессорскому званию по спискам последнего года обучения; и, наконец, «отдельные лица, известные своими научными трудами в области астрономии». В программу заседаний съезда предполагалось включить несколько пунктов, первым и наиболее важным из которых было учреждение Общества русских астрономов, «имеющего целью: а) созыв периодических собраний астрономов, б) издание журнала, выходящего несколько раз в год (отчеты обсерваторий, авторские резюме работ, обозрение успехов астрономии за год, библиография)»[865]. Кроме того, на съезде планировалось обсудить вопросы «кооперации в научной работе», а также заслушать научные доклады[866].

В июле 1917 г. инициативная группа разослала свое предложение заинтересованным лицам, дабы получить их мнение обо всем задуманном. Для этого организаторы составили списки «астрономов-специалистов», список «ученых-геодезистов», гидрологов, механиков астрономических инструментов и «некоторых других лиц, известных своими трудами по астрономии или в смежных областях знания». Всего было разослано 163 экземпляра «воззвания», как его назвали создатели: «астрономам-специалистам (по профессии)» — 97; геодезистам — 31; гидрографам и морским астрономам — 16; механикам астрономических инструментов — 5; «некоторым другим лицам, причастным к астрономии» — 14[867]. Уже в августе стали появляться ответы, в большинстве поддерживавшие идею созыва съезда и создания профессиональной организации. К концу 1916 г. было получено 92 положительных ответа[868].

Как заметил в цитированной нами выше статье С. К. Костинский: «…в интересах исторической истины мы должны сказать, что по разным данным имелось некоторое, правда небольшое число лиц, относившихся отрицательно и с недоверием к начатому делу, вероятно — по мотивам чисто личного характера; справедливость требует прибавить, что позднее многие из этих лиц переменили свое мнение и сделались деятельными членами вновь народившегося Всероссийского астрономического союза». В итоге проведение съезда было намечено в Петрограде «на последних днях Пасхальной недели». Предложение направили в Академию наук 3 декабря 1916 г., и к концу января 1917 г. пришло официальное разрешение от властей на его проведение[869]. К началу марта 1917 г. приглашения на съезд разослали будущим участникам[870].

Конечно, в промежуток между получением разрешения на проведение съезда и рассылкой приглашений в России случилось событие, впоследствии получившее название Февральской революции. Однако такая мелочь, как кардинальная смена в стране политического строя, сохранявшегося неизменным на протяжении нескольких столетий, не могла остановить астрономов. С. К. Костинский писал об этом: «Крупный переворот в политическом строе России, происшедший в конце февраля 1917 г., и связанные с ним тревожное настроение общества и затруднительность сообщений по железн[ым] дорогам заставили многих усомниться в том, чтобы Съезд мог состояться в назначенный срок; однако, Бюро союза[871], надеясь на высокий подъем духа и общее стремление к организации, вызванное современными событиями, решило не откладывать съезда ни в каком случае и послало соответствующие уведомления в Москву и в провинцию»[872]. Оказалось, что организаторы были правы, решив не откладывать съезд. Предварительно для участия в нем записалось 87 человек, и лично приехали в Петроград, чтобы принять участие в заседаниях, 64. Из них почти треть — представители других городов[873].

Неизвестно, как, когда и каким образом Нина Михайловна узнала о проведении съезда: в его организации участвовало столько ее коллег и близких знакомых, начиная с А. А. Иванова, С. К. Костинского, П. К. Штернберга, что было бы странно, если бы она не знала. На сам съезд собрались ведущие российские астрономы, многие из них также друзья, коллеги и хорошие знакомые Нины Михайловны. Она, конечно, тоже не могла пропустить подобное событие: что бы там ни происходило в мире и в ее личной жизни и в каком бы состоянии ни находилось железнодорожное сообщение — Субботина ехала в Петроград на съезд.

Программа ее пребывания в столице оказалась насыщенной событиями и встречами. Она приехала в Петроград 5 апреля 1917 г. — в день первого, предварительного заседания съезда — и сразу же окунулась в его атмосферу. «Дорогой Николай Александрович, — писала она Н. А. Морозову 7 апреля 1917 г. — Ужасно хочу Вас видеть, а Вас нет на съезде, на к[ото]ром вчера Костинский с большой похвалой говорил о Вашем О[бществе] люб[ителей] мир[оведения]. Я приехала 5, уеду 9 апр[еля] вечером. Где бы нам повидаться?» И продолжала: «М[ожет] б[ыть] будете в Алекс[андринском] театре 9-го на собрании? Тихов меня зовет, но где же я Вас найду? Не достанете ли мне билет на сцену — поближе к Вам как члену Союза астрономов? Страшно буду благодарна!» И дополнила, немного подумав: «Лучше 2 бил[ета]»[874].

Утром 6 апреля 1917 г. вице-президент Академии наук А. П. Карпинский[875] открыл первое заседание Всероссийского астрономического съезда. Нина Михайловна хорошо знала и любила Александра Петровича. Через много лет после описываемых событий, 22 июля 1937 г., она вспоминала в письме к В. А. Обручеву[876]: «А. П. Карпинский был учитель и друг двух поколений нашей семьи горных инженеров: отца и братьев и относился ко мне с особенной добротой и вниманием. Прощаясь с ним в Ленинграде, мы полушутя назначали встретиться на Геол[огическом] конгрессе[877], но мне пришлось написать некролог А[лександра] П[етровича] в нашем „Астрономическом ежегоднике“[878]…»[879].

После выборов должностных лиц съезда, отправки приветствия Временному правительству, зачтения приветствий от некоторых обсерваторий и частных лиц с «заглавной» речью выступил С. К. Костинский.

В протоколе заседания съезда отмечено, что он подчеркнул «назревшую необходимость объединения русских астрономов-специалистов и создания для этой цели особой организации и объединенного печатного органа»; закончил свою речь Костинский «призывом к дружной работе на пользу свободной, отныне, родине», отмечается в протоколе[880]. В своем выступлении С. К. Костинский кратко изложил историю развития астрономии в России, объяснил желание многих российских астрономов иметь наконец свою профессиональную организацию. Он настаивал, что инициаторы созыва съезда стремились «объединить именно всех русских астрономов-специалистов, т[о] е[сть] лиц, выбравших астрономию (включая геодезию) своей профессией, все равно официально или неофициально, и занимающихся ею строго научно»; «к ним мы присоединили и некоторых лиц, работающих научно в смежных с астрономией областях знания или даже — в области астрономической техники, т[о] е[сть] по изготовлению астрономических инструментов и приборов»[881].

Костинский подчеркивал и настаивал, что будущий союз (ассоциация), по задумке инициативной группы, должны стать строго профессиональной организацией. Это, однако, не подразумевало участия в ней только тех, кто занимал официальную должность в научном учреждении, и не означало, что ее члены не станут заниматься популяризацией и распространением астрономических знаний. Это интерпретировалось как занятие участников чистой наукой на профессиональном уровне. С. К. Костинский говорил: «Таким образом мы как бы сужаем до известной степени программу будущей Р[усской] астр[ономической] ассоциации, выставляя как лозунг для ее членов чисто научную разработку астрономических вопросов; конечно, это есть наше главное, насущное дело, и я усиленно подчеркиваю это; но это отнюдь не значит, что члены Р[оссийской] а[строномической] а[ссоциации] должны забывать о другой нравственной обязанности всякого научного деятеля, а именно: всеми силами содействовать распространению своей науки в широких кругах путем ли лекций и популярных статей, или же, что особенно важно, путем подготовки будущих учителей и популяризаторов, которые понесут светоч нашей науки в широкие народные массы, которые покажут народу всю красоту и величие Вселенной, доставят ему, хоть на миг, ту небесную радость, которую испытываем мы сами, проникая в тайны мироздания, и тем скрасят его духовную жизнь!»[882]

Насколько эти мысли и соображения были близки Н. М. Субботиной! Она всегда считала себя профессиональным астрономом, хотя люди, знавшие ее поверхностно, обычно называли ее астрономом-любителем только потому, что она не состояла на официальной службе и не озаботилась приобретением официальной степени. Надо заметить, однако, что подобный подход к составу участников съезда впоследствии вызвал неодобрение историков астрономии. В. К. Луцкий в известной монографии «История астрономических общественных организаций в СССР», например, писал: «ВАС был организацией исключительно астрономов-профессионалов. В него входили руководители крупных обсерваторий, институтов и ведущие астрономы. В этом отношении он противопоставлял себя даже Русскому астрономическому обществу — тоже организации профессионалов, но допускавшей (в виде исключения) в свою среду любителей»[883].

Однако соображения будущих историков науки не беспокоили участников съезда. Выслушав доклад С. К. Костинского, они приняли решение о необходимости учреждения новой организации российских астрономов, присвоив ей название «Всероссийский астрономический союз»[884], и перешли к обсуждению и принятию устава. Далее, однако, возникло нечто непредвиденное: избранный председатель съезда П. К. Штернберг доложил о «заявлении участницы съезда Нины Михайловны Субботиной о пожертвовании ею трехсот рублей „как добрый почин“ на нужды возникающего союза». Протокол заседания отмечает: «Собрание приветствует Н. М. Субботину и горячо благодарит ее за пожертвование»[885].

Откуда Нина Михайловна могла взять деньги, живя уже в стесненных условиях и не имея никакого очевидного источника дохода, трудно сказать. Однако весь образ жизни Нины Михайловны доказывает, что ее убеждения никогда не расходились далеко с практикой. Если она считала какое-то начинание важным и нужным и заявляла о его поддержке, она обычно не ограничивалась словами, но старалась найти в своем бюджете какие-то средства для опекаемого ею проекта. На этот раз пожертвование Субботиной было настолько заметным, что члены союза не ограничились устной благодарностью. Во втором выпуске «Вестника Всероссийского астрономического союза», опубликованном в 1919 г., помещен отчет о деятельности Бюро совета Союза. В нем, помимо прочего, содержится следующая информация: «Во исполнение протокола первого заседания совета, была послана бумага к Временному Правительству с постановлением съезда о введении в России Грегорианского стиля и унификации счета времени. Также были отосланы благодарности Академии наук за содействие возникновению союза и предоставление помещения для заседаний съезда; В. В. Латышеву — за предоставление помещения в Филологическом институте для ночлега членам съезда; Н. М. Субботиной — за пожертвованные 300 рублей на нужды союза; полковнику Фон-Штейну — за грузовой автомобиль, предоставленный в распоряжение участников съезда во время экскурсии в Пулково»[886].

Однако возвращаясь к первому съезду: 7 апреля собравшиеся астрономы продолжали обсуждать устав своего союза и принципы издания его периодического органа. Наконец, устав был принят и председатель предложил «считать вечернее заседание 7 апреля — заседанием первого очередного съезда»[887]. Перед началом этого вечернего заседания всех участников съезда, согласных с «духом и текстом» устава, пригласили его подписать и стать, таким образом, «членами-учредителями Всероссийского астрономического союза».

На этом же заседании С. К. Костинский сделал доклад «О введении в России нового, Грегорианского стиля и об унификации счета времени с западноевропейскими странами». Протокол заседания съезда сообщает об этом: «Вопрос об унификации времени встречает полное сочувствие со стороны членов Съезда, а вопрос о новом стиле приводит к весьма горячим прениям…»[888]. Вечернее заседание — заседание первого очередного съезда Всероссийского астрономического союза — открылось в 7 часов 30 минут вечера пятницы 7 апреля 1917 г. Перед заседанием 54 человека подписали Устав нового союза, став, таким образом, его членами-учредителями[889]. Надо заметить, однако, что Нина Михайловна не числилась членом-учредителем ВАС. В опубликованном «Списке членов учредителей и действительных членов Всероссийского астрономического союза» числятся два «пожизненных члена». Один из них Николай Николаевич Донич[890], другая — Нина Михайловна Субботина[891].

Сообщая Н. А. Морозову о своих ближайших планах в записке от 7 апреля 1917 г., Нина Михайловна отметила: «Сейчас у нас в Акад[емии] наук обсуждается реформа рус[ского] календаря. Завтра едем в Пулково»[892]. Что случилось между серединой марта и началом апреля 1917 г., что Н. М. Субботина посчитала возможным написать «у нас в Академии наук», выяснить не удалось. Получила ли она какую-то должность в Пулкове, хоть и временную? Предложение работы? Трудно сказать. На полях адресованного Морозову письма она с гордостью сообщила: «В Ак[адемии] наук образовался Всероссийский астр[ономический] союз. Я член»[893]. Может быть, она имела в виду именно это — свое членство во Всесоюзном астрономическом союзе — союзе профессиональных астрономов.

Рис. 39. Участники I съезда Всероссийского астрономического союза. Подпись на фотографии рукой Н. М. Субботиной: «Первый Всероссийский астрономический съезд (42 члена съезда и 23 пост[оронних] лица)». 8 апреля 1917 г. Петроград. Н. М. Субботина третья слева в первом ряду (Архив РАН. Ф. 641. Оп. 6. Д. 266. Л. 1)

На вечернем заседании съезда 7 апреля 1917 г. его участники не только избрали различных должностных лиц новой организации (А. А. Иванова председателем, Б. В. Нумерова секретарем и др.), но и создали несколько постоянных комиссий. «В связи со сделанными на съезде докладами и по заявлениям отдельных членов союза, организуются и утверждаются постоянные комиссии союза», — отмечал протокол заседания[894]. Были созданы: меридианная, фотометрическая, теоретическая и вычислительная комиссии, комиссии по долготе, по широте, по определению силы тяжести, по исследованию зодиакального света[895]. Нина Михайловна вошла в состав двух из них: теоретической и вычислительной комиссии (вместе с Лией Савельевной Ангеницкой, Тадеушем Артуровичем Банахевичем, Сергеем Ивановичем Белявским, Михаилом Анатольевичем Вильевым, Петром Михайловичем Горшковым, Марьей Васильевной Жиловой, Александром Александровичем Ивановым, Борисом Павловичем Кудрявцевым, Евгенией Сергеевной Мартьяновой, Леопольдом Люциановичем Маткевичем, Семеном Григорьевичем Натансоном, Борисом Васильевичем Нумеровым, Борисом Ивановичем Раком, Софьей Васильевной Романской) и комиссии по исследованию зодиакального света (вместе с Федором Ивановичем Блумбахом, Николаем Николаевичем Доничем, Иосифом Иосифовичем Сикорой, Гавриилом Адриановичем Тиховым и Василием Григорьевичем Фесенковым)[896].

Рис. 40. «Участники I-го Всероссийского астрономического общества. Петроград 8 апреля 1917 г.» — расшифровка к рис. 39 (Архив ГАО. Ф. 4. Оп. 1. Д. 117. Л. 3)

Первый съезд ВАС завершился заключительным словом председателя Штернберга в 11 часов 30 минут вечера 7 апреля 1917 г., выполнив большую часть намеченных организаторами задач. Через два дня Нина Михайловна вернулась в Москву. О последующей ее деятельности в роли члена комиссий ВАС известно очень не много.

В июле 1917 г. она справлялась у Марьи Васильевны Жиловой о том, как обстоят дела. «Милая Марья Васильевна! — писала она. — Не будете ли Вы так добры известить меня — как обстоят дела нашего вычисл[ительного] бюро Астр[ономического] союза? Работает ли там кто-ниб[удь], или пока нет? Если работает, то кто и над чем. Весной мне писал Нумеров[897] о нашем 2 заседании, т[ак] ч[то] знаю о малых планетах и т[ак] д[алее]. Но что удалось осуществить реально?»[898] К этому времени радость и возбуждение, вызванные участием в профессиональном съезде, общением с коллегами и друзьями, остались в прошлом. Субботина не могла удержаться и не высказать коллеге-астроному раздражение текущим положением своих собственных дел, не позволявших ей вернуться к полноценной научной деятельности. «Ах, как мне хочется попасть в Пулково и опять пожить научной жизнью! Политика и война меня замучила. Черкните парочку слов! — просила она М. В. Жилову, одновременно жадно расспрашивая ее о друзьях-астрономах: — Как Вы поживаете, что поделываете? Поедете ли куда-нибудь в отпуск? <…> А где теперь Тихов? Я не знаю, куда ему писать?» Адрес самой Нины Михайловны оставался прежним: «Собольки. Можайск. Моск[овской] губ[ернии]». Так же как и ее занятия, хотя ее общественная деятельность к этому времени, похоже, сошла на нет. «Только в саду немного работаю, рассказывала она М. В. Жиловой. — Собираюсь наблюдать Персеиды. Будете ли и Вы? Эти карты Цераского[899] очень неудобны особенно для <…>[900] и для [утренних] метеоров. Нет ли других? Целую Вас. Будьте здоровы, — и как крик души: — Пишите, пишите! Ваша Нина Субботина»[901].

Ситуация в стране не улучшалась и не способствовала научным занятиям, особенно занятиям человека, не состоявшего на службе в государственном учреждении. В декабре 1917 г. Собольки были конфискованы. Произошло это в отсутствие членов семьи Субботиных, и, к счастью, никто из них не пострадал. 31 декабря 1917 г. Нина Михайловна писала С. К. Костинскому: «На днях я вернулась из Москвы, ездила туда на неделю и хотела направиться в Собольки, но их как раз забрали в Земельный комитет, вчера была телеграмма от прислуги, что Соб[ольки] окончательно забраны большевиками. Перед самым отъездом брата приходил туда какой-то хулиган требовать: „очистить квартиру, т[ак] к[ак] она нужна им самим“, в т[ом] ч[исле] не знаю еще, в какой форме выразился захват и вернут ли мне такие вещи, как мои книги, <…>[902] и прочее, совершенно большевикам непригодное»[903].

Несмотря на то что Нина Михайловна совершенно неожиданно потеряла единственный и любимый дом, обсерваторию, построенную для нее отцом, она старалась сохранять оптимизм, во всяком случае демонстрировать своему корреспонденту бодрость духа. «Теперь я, значит, странствующий астроном, свободный гражданин мира? — писала она С. К. Костинскому. — Везде можно наблюдать, и мне кажется, в самых скверных условиях жизни у астронома всегда будут его звезды…»[904]. И продолжала: «К счастью я успела вывезти свои 4˝ и 3˝ трубы, только штатив остался в Собольках. Как странно, что тот самый Штернберг, к[ото]рый когда-то 17 лет назад приезжал ко мне устанавливать рефрактор, теперь комиссар большевиков, распоряжением которых реквизировали Собольки! Ну, ничего! Я уже сегодня видела во сне новую обсерваторию и какой-то астроном показывал мне круглый дом, расписанный фресками с изображениями Данте и Беатриче, потому что „астроном должен любить свою астрономию, как Данте Беатриче“. Право — чудесный сон на Новый год»[905].

Немного подробнее о, как она выражалась, «захвате Собольков» Нина Михайловна рассказала Н. А. Морозову: «Собольки зимой были захвачены вооруженным нападением большевиков, в наше отсутствие; причем кучер и лесник отстреливались из ружей, из окон, но их затем схватили и заперли в сарай, откуда они затем были выпущены крестьянами. В общем б[ольшеви]ки особого вреда причинить не успели. Зем[ельный] к[омите]т скоро назначил заведующего, вполне приличного крестьянина, поселившегося в нашем доме, но затем вспыхнула эпидемия сыпного тифа, и завед[ующего] свезли тоже в б[ольни]цу, дом заколотили…»[906].

Нина Михайловна, ее мама, младший брат Олег провели зиму 1917/1918 гг. в Нижнем Новгороде, куда они переехали, чтобы быть поближе к Сормову, в котором в это время, по-видимому, работали два старших брата Субботина. В конце мая 1918 г. Субботины, однако, вернулись в Собольки. «…я же на днях со всей нашей семьей вернулась в Собольки», — сообщала Нина Михайловна Н. А. Морозову 25 мая[907]. По приезде в Собольки Нина Михайловна написала сразу два письма Н. А. Морозову, направленных предположительно по разным адресам. Они очень близки по содержанию, но некоторые небольшие детали различаются. В одном из этих писем Н. М. Субботина заметила: «Милый друг Мороз, здравствуйте! Как Вы и где Вы теперь? Здоровы ли, спокойны ли, имеете ли все, что Вам надо? Боюсь, что Вы меня совсем забыли и это не мудрено в такое тяжелое время!»[908] «Здесь, в Собольках, — писала она далее, — захватчиков сменил Зем[ельный] ком[итет] и затем з[емельного] к[омитета] комиссар, живший в доме, заболел сыпным тифом и его увезли вместе с кухаркой в б[ольни]цу; дом заколотили, слегка дезинфицировали. Затем весной вызвали сюда Олега и дали ему и Сереже 12 десятин и в пользование усадьбу. Теперь мы здесь живем на маленькой даче, где Вы были в гостях у Переслегиных[909]; и сами трудимся на огороде»[910]. Во втором письме она добавила несколько деталей: «…весной вызвали из нижнего моего брата Олега и предложили ему самому вести хозяйство. Дали нам 12 десятин. И вот мы снова сюда вернулись. Живем в мал[еньком] домике, работаем в огороде и пока очень довольны, что дома»[911].

Прошедшая зима была нелегкой. Казалось ли весеннее возвращение домой окончанием затянувшегося кошмара — трудно сказать. Надеялась ли на это Нина Михайловна или боялась надеяться? «Я, как вошла в большой дом, — писала она Морозову, — на меня сразу глянуло с портрета Ваше милое приветливое лицо — с таким дружеским ободрением и приветом, что я сразу обрадовалась, как доброму знаку, и захотела Вам написать!»[912] Но во втором письме Нина Михайловна позволила написать с долей скептицизма: «Посмотрим — удастся ли собрать плоды наших трудов или их тоже реквизируют?!»[913] Повод для скептицизма, конечно, был. Зимой от одних коллег и друзей приходили тревожные вести, другие совсем пропали из виду. «Писал мне Костинский из Пулкова, — рассказывала Н. М. Субботина Морозову, — и очень жаловался на голод, мне очень хотелось послать ему муки из Нижнего, но вывоз был запрещен. Возвращаясь сюда, мы привезли только несколько фунтов». «Где Тихов?»[914] — спрашивала далее Нина Михайловна Морозова, который и сам пропал со связи[915].

Однако, несмотря на все это, Нина Михайловна рассказывала о своих зимних занятиях не без удовлетворения: «В Нижнем, где мы провели всю зиму, я соорудила картонный телескоп из привезенного мной объектива и окуляра и наблюдала всю зиму звезды. Это так удивительно хорошо! — И никакими декретами б[ольшеви]ки звезды не достанут: всегда они будут такими же ясными, свободными и чистыми от всякого захвата. И право, что это самое важное, что есть у человека, а все эти шкапики, комоды и столы, — вещь такая ничтожная, стесняющая дух! Пускай ими пользуются большевики, не видящие дальше них ничего!»[916] Во втором варианте письма Нина Михайловна высказывалась еще ярче: «Пусть большевики и захватили мою обсерваторию, но ведь я и в Нижнем Новгороде, где мы проводили зиму, из старых объектива и окуляра соорудила картонную трубу и отлично наблюдала звезды с балкона, и никакими декретами большевики не могли бы их конфисковать и запретить на них любоваться! — Разве бы только обезглавили астрономов, но и то: мысль бессмертна, а звезды будут, когда и земли не останется, не только что власти большевиков!»[917] Заметим в скобках: Н. М. Субботина, конечно, не могла знать, что пройдет около двух десятков лет и правительство большевиков устроит массовое убийство астрономов. Но по большому счету она была права: прошло еще несколько десятилетий, правительство большевиков осталось исключительно в исторической памяти, а и звезды, и астрономы по-прежнему наблюдают друг за другом… И, хочется надеяться, будут заниматься этим и впредь. В том же варианте письма Нина Михайловна сделала маленькую приписку, постскриптум: «Сочиняла зимой книжку. Написала пока 1 ½ страницы»[918]. К сожалению, она даже не намекнула, что это была за книжка.

Жизнь в Собольках летом 1918 г. сначала казалась вполне сносной. Голодноватой, конечно, но не более, чем у других. «Хлеба у нас, как и у всего населения, вовсе нет, — рассказывала Субботина Морозову, — мешочников не пропускают, был неурожай и теперь весь уезд покупает овес в соседнем, Верейском, по 70 р. пуд и мелет его на овсянку. Питаемся мы, как [пустынные] жители и пока вполне довольны своей судьбой»[919]. Но, конечно, как мы теперь знаем, долго так продолжаться не могло. Уже к осени ситуация изменилась. 7 (20) сентября 1918 г. Нина Михайловна писала С. К. Костинскому: «У меня на днях был обыск и взяли [призму][920], бинокль, единств[енный] инструмент для наблюд[ений] в настоящее время в Собольках. Я протестовала и заявляла, что это мой производственный инструмент, но так обратно его и не получила…»[921]. Она просила Сергея Константиновича прислать ей хоть какой-то документ, который подтвердил бы ее принадлежность к научному миру и позволил сохранить обсерваторию. «Если у Вас есть № 1 Известий Астр[ономического] союза[922], и я там значусь в списках членов — будьте добры вышлите — это будет документ моей принадлежности к профессиональному Союзу[923]; или пришлите мне какое-ниб[удь] удостоверение, что я — астроном-наблюдатель и вычислитель в Собольках, и имею обсерваторию. М[ожет] б[ыть] косвенно это даже задержит наше вторичное выселение…» — выражала она робкую надежду[924]. Но из Собольков все-таки пришлось уехать, хотя Субботина приложила массу усилий, чтобы сохранить свою обсерваторию.

К этому времени, когда первый захват, стрельба и прочее, казалось, были окончены и новая власть начала наводить какой-то порядок, Нина Михайловна попыталась апеллировать к этой власти в надежде сохранить Собольковскую обсерваторию как научное учреждение, филиал какого-нибудь института, общества… — чего-нибудь. Несмотря на то что Субботины были вынуждены уехать из Собольков, несмотря на то что Нина Михайловна получила предложение работы в Сормове, а вместе с ним жилье, занятие и (возможно!) некоторые средства к существованию, она не переставала бороться за свои Собольки. Она просила о помощи Российское общество любителей мироведения в лице его председателя Н. А. Морозова и, видимо, получила формальное согласие РОЛМ принять Собольки под свое покровительство.

Она подробно рассказывала о том, что уже предпринято, и о том, что еще надо сделать Н. А. Морозову, в письме от 2 апреля 1919 г. «Сердечное Вам спасибо за Ваше милое, дружеское письмо! — писала ему Н. М. Субботина. — Не отвечала Вам так долго, занятая всякими делами и переездом в Сормово (Заводы). Теперь мы с мамой здесь водворились и немножко устроились, в перспективе предстоит организационная работа для Обсерватории сормовского Пролеткульта, я надеюсь, что она послужит переходом к переустройству и Собольковской обс[ерватории] Р[оссийского] о[бщества] л[юбителей] м[ироведения]. Пока что жить там невозможно, т[ак] к[ак] коммуна — прямо разбойники, и нас туда не пускают, но я твердо уверена, что нравственное право рано или поздно одолеет грубую силу, и сотрудничество с мироведами будет содействовать развитию и процветанию работ Собольковской обсерватории, даже м[ожет] б[ыть] целого научного института там!..»[925] И продолжала: «Теперь надо бы, чтобы Ваше об[щест]во известило Научный отдел Наркомата просвещения (Москва, Арбат, Б[ольшой] Левшинский пер[еулок]. 4) что приняла Соб[ольковскую] обс[ерваторию] в свое ведение, и просит Научный отдел выдать охранную грамоту на основании декрета об охране научных учреждений (изд. 9. XII. 1918), и на основании охранного удостов[ерения] Научного отдела, выданного мне 14 XI 1918 за № 2633, где сказано, что Обсерватория, состоящая из дерев[янного] павильона и квартиры из 6 комнат, с инструментами, книгами и личным имуществом наблюдателей, реквизиции и уплотнению не подлежит[926]»[927].

Н. М. Субботина ссылалась здесь на декрет СНК РСФСР от 5 декабря 1918 г. «Об охране научных ценностей», постановлявший следующее: «В целях охраны и предотвращения возможного уничтожения научных ценностей и правильного использования и распределения их Совет Народных Комиссаров постановляет: 1. Поручить научному отделу Народного Комиссариата просвещения принять все необходимые меры к учету и охране всех научных ценностей, находящихся на территории Российской Республики, как то: научных музеев, коллекций, кабинетов, лабораторий и сооружений, научных установок, приборов, пособий и пр., и принять их в свое непосредственное ведение или передать их в ведение соответствующих научных или научно-учебных учреждений. 2. Виновные в неисполнении постановлений научного отдела для проведения в жизнь настоящего декрета подвергаются ответственности по строгости революционных законов»[928]. Учитывая полученную каким-то образом справку, очевидную поддержку РОЛМ и строгость «революционных законов», Нина Михайловна имела полное право надеяться на благополучный исход своей борьбы. Обращаясь к Н. А. Морозову, она входила даже в мелкие детали «операции»: «Надо просить, чтобы передавая квартиру эту Н[аучный] о[тдел] подтвердил все наши права Р. О. Л. М., или взамен дало дачу в саду[929], (где Вы были в гостях у наших 2 сотрудников — ботанички и метеоролога), т[ак] к[ак] квартиру заняла коммуна, освободив дачу, где им показалось холодно и скучно! Дача эта была бы удобнее, как стоящая в стороне от коммунаров, очень грязных и неприятных соседей»[930].

Одним словом, весной 1919 г. Нина Михайловна почувствовала какую-то надежду на будущее, несмотря на все трудности предыдущих лет. «Итак, мы не унываем, — писала она Н. А. Морозову, — продолжаем свою работу временно в другом месте, надеясь на будущее и преодолеваем невзгоды настоящего. А невзгод было много: только недавно умер от с[ыпного] тифа брат папы, с к[ото]рым мы жили вместе в Москве. Чудный он был человек, и потеря была очень тяжелая… Затем маме было предъявлено требование уплатить 100 000 налога, как помещице и домохозяйке (хотя и Собольки, и дома давно конфискованы, а мама жила на моей квартире, из 3-х комнат с мебелью моей тети). Платить нам и 3 тыс[ячи] нечем, т[ак] ч[то] могут посадить кого-ниб[удь] в тюрьму… В общем преследуют нас уже 2-ой год, и надоело это до смерти!..»[931]

В этих условиях переезд в Сормово, где знали, уважали и даже любили дам семейства Субботиных (в этом смысле любопытно сохранившееся еще довоенное письмо Игоря Субботина Борису Федченко, в котором Игорь Михайлович сообщал: «Третьего дня я только вернулся из Сормова… <…> Нина с [Валентиной][932] в Саратове, заезжали к нам в Сормово, встречали их весьма польщенно и так, что они чувствуют себя на верху блаженства и гордости»[933]), где работали братья Субботины[934], был весьма логичен, особенно если учесть, что местный Пролеткульт предложил Нине Михайловне работу, пусть и не особо (или вообще не) оплачиваемую. Нина Михайловна писала об этом С. К. Костинскому 14 мая 1919 г.: «Очень давно собиралась Вам писать, да захлопоталась с переездом в Сормово. Сорм[овский] пролеткульт пригласил нас организовать здесь обсерваторию и курс популярной астрономии; я уже составила его конспект и сдала им (читать м[ожет] б[ыть] будет моя сестра). Затем мы организуем Сорм[овский] астр[ономический] кружок. II/V было организационное собрание с представителями Сорм[овского] университета, пролеткульта, Технич[еского] об[щест]ва, б[ывшего] реального училища и т[ак] д[алее]»[935].

Официально Субботина приступила к работе в Сормове 15 августа 1919 г. В справке, выданной впоследствии Сормовским отделом народного образования, значится: «Сормовский отдел народного образования настоящим удостоверяет деятельную неутомимую работу по просвещению Нины Мих[айловны] Субботиной, к[ото]рая была вызвана Сормовским Отнаробом 15/III, 1919 г. из г. Можайска, Моск[овской] губ[ернии], с инструментами ее частной астр[ономической] обсерватории в Собольках, на квалифицированную Наркомпросом должность астронома-наблюдателя строющейся обсерватории СОНО. В должность тов[арищ] Субботина вступила, по независящим от нее обстоят[ельствам], 15/VIII, 1919 г.»[936] Это была первая в жизни Субботиной официальная «профессиональная» работа.

Таким образом, в жизни Нины Михайловны снова появилась какая-то определенность, а ее повседневная работа вновь была связана с любимой астрономией, и это вернуло ей хорошее расположение духа, придало бодрости и, кажется, возродило утраченный за предшествовавшие годы энтузиазм. «Как видите, — писала она С. К. Костинскому, — наше дело начинает давать новые ростки, и это нас очень радует: мы твердо верим, что когда ниб[удь] справедливость будет восстановлена и обсерватория вернется в Собольки, а теперь предстоит интересная работа в Сормове. Только возникает вопрос о заработке, т[ак] к[ак] без этого никак не обойтись. М[ожет] б[ыть] университет или пролеткульт что-нибудь сделают в этом направлении», — добавляла она с некоторой долей оптимизма[937].

В тот же самый день, 1 мая 1919 г., Н. М. Субботина писала о своих новых делах и проектах Н. А. Морозову, и делала это несколько подробнее, чем в письме к С. К. Костинскому, поскольку считала Николая Александровича «почетным членом совета Собольковской обсерватории»[938]. Как выяснилось из этого письма, представителя Пролеткульта, пригласившего Субботину, «взяли на войну», и к моменту написания письма «дело с Пролетк[ультом] не выяснилось». Тем не менее эти обстоятельства не помешали Нине Михайловне развить бурную деятельность. «…мы в контакте с преподавателями физики и космографии местного б[ывшего] Реального уч[или]ща и некоторыми инженерами и студентами Сормовского университета, — писала она, и поясняла: — (Здесь есть ун[иверсите]т — отделение Нижегородского); образовали Астрономический кружок с 3 секциями: культурно-просвет[ительской] (с пролет[культом]), популярно-научный (с ун[иверсите]том) и секцией Обсерватории — научно-теоретический»[939]. И продолжала, перечисляя уже сделанное: «У нас было I заседание с представителями пролеткульта и университета, с докладом Организационного бюро; избрана комиссия по выработке устава; сделано обращение в ун[иверсите]т о предоставлении кружку помещения для собраний и наблюдений. Предполагается устроить площадку на крыше, а пока наблюдать на балконах. Сейчас мы уже показываем небо учащимся с террасы нашей квартиры, сразу из 2-х телескопов, во избежание длинной очереди, при этом даем пояснения, готовим нечто вроде краткой популярной лекции о н[екото]рых небесных телах, которые предполагаем показывать, о планетах, Луне, двойных звездах»[940]. И добавляла с некоторой долей надежды: «Если будет ассигновка на обсерваторию, можно будет привезти 3-й большой телескоп, который стоял в башенке Собольковской обсерватории»[941].

Из упоминавшейся выше справки Сормовского отдела образования известно, что «До окончания постройки обсерватории СОНО, т[оварищ] Субботина организовала небольшую обсерваторию в Астрон[омическом] кружке, где и вела работу с учащимися СОНО и Сорм[овского] ун[иверсите]та, а также со всеми желающими. Бюллетени звездного неба, труды Субботиной печатались в местной прессе. Тов[арищ] Субботина возбудила в свое время интерес к звездн[ому] миру среди сормовских жителей и до 50 чел[овек] приходило в вечер наблюдать в обслуживающие 3 телескопа планеты и звезды, причем Н[иной] М[ихайловной] давались пояснения и демонстрировались астр[ономические] плакаты ее изготовления. Ежегодные отчеты Н[ины] М[ихайловны] представляемые ею в СОНО, свидетельствуют о ходе работ»[942].

Несмотря на вновь появившееся дело, которому Нина Михайловна щедро отдавала время и силы, она не могла забыть о своих Собольках. Они, по-видимому, всегда присутствовали в ее мыслях. «Как видите, наше дело не погибло, дает новые ростки и с Божьей помощью разовьется снова, — писала она Н. А. Морозову и тут же продолжала: — Я твердо верю, что когда-нибудь мы снова вернемся с ним в Собольки, ведь наша идея была научная и культурно-просветительная работа в деревне, а не в городе и на заводе, где и без того много культурных работников, пока же судьба привела именно сюда, м[ожет] б[ыть] лишь для того, чтобы расширить, упрочить нашу работу, сделать ее достоянием гласности и тем поддержать и защитить. Ведь прямо-таки нелепо нас изгнали, пот[ому] чт[о] хулиганы нашли, что мы им мешаем. Это не может продолжаться очень долго и справедливость когда-нибудь сама восстановится!»[943]

А пока суд да дело, Субботина готова была организовать обсерваторию в Сормове. «Возникает здесь вопрос об устройстве Университетской обсерв[атории], — писала она Морозову, — м[ожет] б[ыть] с субсидией Пролеткульта, если он согласится; и тогда м[ожет] б[ыть] я буду астроном-наблюдатель Сормовской универс[итетской] обсерватории. Ну, под каким бы то ни было названием, Собольки должны продолжать свою работу, было бы слишком печально, если бы они упали духом и прекратили ее!»

Конечно, оставался совсем небольшой и «незначительный» вопрос об оплате ее труда, поскольку надо же было на что-то жить. «Все же очень серьезный вопрос материальный, и если удастся здесь начать получать небольшое жалованье — то было бы очень хорошо, а до сих пор мне удавалось совершенно отдалять этот вопрос, работая из любви к науке, а не для заработка», — писала она Морозову[944]. «Материальный вопрос», конечно, был очень важен. Трудно представить, что всего несколько лет назад О. А. Федченко искренне беспокоилась о том, на какие средства будут жить Субботины после смерти Михаила Глебовича. Неизвестно, голодали ли они в Сормове зимой 1919 г., но в том, что никакого изобилия в доме не было, можно не сомневаться. «Сейчас у нас кризис, — рассказывала Нина Михайловна Морозову, — в доме совсем нет ржаной муки и оч[ень] немного серой, выданной к Пасхе, т[ак] к[ак] пароходы вниз не ходят и подвоза нет. На Волге кризис топлива, и эта река в параличе. Боятся по видимому и захвата каравана Колчаком»[945].

Если бы не это случайное упоминание о возможном мародерстве, то, читая письма Субботиной, нельзя предположить, что весной 1919 г. в стране разворачивался очередной акт Гражданской войны; что в марте — апреле 1919 г. армии адмирала А. В. Колчака начинали масштабное наступление на Москву; что они рвались с боями к Волге, к которой практически вышли; что к маю 1919 г. войска большевиков собрались с силами для отпора и начали контрнаступление, но что исход всего дела был далеко еще не ясен. Или можно предположить, что Нина Михайловна ничего не знала об этих событиях. Это последнее, конечно, маловероятно. Возможно, она чувствовала себя в безопасности в Сормове, возможно, не хотела писать о войне, как не упоминала она и о Первой мировой войне в более ранних своих письмах. Хотя глубокое ощущение грусти от всего происходившего можно уловить в печальных описаниях природы, красотой которой некому и некогда стало любоваться. «Так странно видеть Волгу у Нижнего пустынной, — писала она, — а разлив в этом году необыкновенно красив — река разлилась шире чем на 15 верст, прибыло воды 15 ½ аршин; одно время были залиты даже наш двор и сад, по к[ото]рому катались на лодках и досках ребятишки. Мы ходили по жердочкам и мосткам. Теперь вода убывает, но сегодня 1 (14) V выпало снега I вершок!»[946]

Нина Михайловна беспокоилась и за самого Николая Александровича, и за его супругу Ксению Алексеевну, боялась за судьбу их усадьбы, не испытывала особой симпатии к большевикам и, возможно, желала победы армиям Колчака. «Напишите, дорогой друг, где Вы теперь? — спрашивала она. — Цел ли Ваш Борок[947], или и Вас оттуда изгнали? Ведь с одной стороны оказываются представители отвлеченной науки, а с другой самое низкое корыстолюбие и алчность, от которых следует бежать, отрясая прах от ног своих, и не бросая жемчуга своего перед свиньями. Вот такие-то существа спинномозговых рефлексов теперь и обитают в Собольках, осуществляя свой идеал… И ведь искренне думают, что больше человеку ничего и не надо, как только есть, пить и спать, по возможности ничего не делая!..»[948] И добавляла, извиняясь за свою «грубость»: «Вы не думайте, что я бранюсь, я изучаю с печальным удивлением практику социализма»[949].

Занятия астрономией: организация кружка, подготовка лекций, руководство астрономическими наблюдениями и собственные наблюдения, — наверно, помогали отвлечься от неприглядной реальности. Но справедливо и то, что острый, привычный к научной работе ум Нины Михайловны просто не мог не наблюдать, не анализировать, не делать выводы. «Очень интересные группы Солнечных пятен, — делилась она результатами наблюдений с Морозовым. — На Пасхе мы наблюдали образование и увеличение одной группы пятен: у нас было 3 грозы, стояла страшная жара, — а теперь другая, очень большая, стала быстро уменьшаться и выпал глубокий снег». И Нина Михайловна задалась вопросом: «Не стоят ли такие изменения пятнообразовательной деятельности Солнца в связи с резкими изменениями погоды? Как будто то прибывает, то убывает энергия теплового лучеиспускания Солнца!» Она советовалась по поводу этой идеи с Николаем Александровичем: «Не можете ли сообщить мне что-ниб[удь] на этот счет? Я боюсь определенных заключений, хотя и наблюдаю Солнце давно, но зависимость представляется очень сложной»[950]. Впоследствии это наблюдение выльется в доклад на научном съезде и научную публикацию.

Участники первого съезда Всероссийского астрономического союза планировали собраться в следующий раз не позднее декабря 1918 г. в Москве. Сделать это оказалось, однако, совершенно невозможно. Второе собрание российских астрономов удалось провести только через три года, летом 1920 г., и не в Москве, а, как и прежде, в Петрограде. Съезд заседал с 23 по 27 августа. Нина Михайловна получила приглашение участвовать в нем только 16 августа 1920 г. Приглашение, к большому ее сожалению, не сопровождалось пропуском на въезд в город. Нина Михайловна попыталась получить необходимые документы, но сделать это в нужный срок оказалось невозможно. 19 августа она написала С. К. Костинскому: «Вернувшись 16 авг[уста] из командировки в глушь нашей губернии, за сбором лекарственных трав и набл[юдением] природы, я нашла на почте давно ожидаемое приглашение Съезда. К сожалению, оно не сопровождалось мандатом, или каким-ниб[удь] разрешением на въезд в Петербург, и мне вместо немедленного выезда, приходится тратить время на хлопоты о разрешении. Боюсь, что время уйдет и я не успею. Очень будет жаль!»[951] Действительно, имени Н. М. Субботиной нет среди участников съезда[952], так что, по-видимому, ее хлопоты оказались напрасными. Однако из предварительной программы съезда видно, что организаторы планировали заслушать отчеты различных астрономических учреждений и даже отдельных астрономов об их работе за время, прошедшее между съездами. Пункт 2 программы был сформулирован следующим образом: «Отчет о деятельности обсерваторий и отдельных лиц»[953]. Из протоколов заседания съезда видно, что участники выслушали отчеты о работе Пулковской, Казанской, Энгельгартовской, Одесской, Ташкентской обсерваторий; Пермского и Томского астрономических кабинетов[954].

Нина Михайловна не хотела упустить возможность сообщить съезду о деятельности Сормовского кружка, о строительстве в Сормове обсерватории (!), а также попросить помощи и содействия съезда в их работе. Она послала обращение к съезду на имя С. К. Костинского и отдельно приветственную телеграмму. Возможно, ни одно из ее посланий не дошло до адресатов в срок или помешали какие-то другие обстоятельства, но ее письма не были зачитаны на съезде. С. К. Костинский, судя по протоколу заседаний, хоть и был участником, но ни разу не выступал[955]. Однако письмо Субботиной на имя С. К. Костинского, предназначенное участникам съезда, сохранилось, и благодаря ему мы можем судить о научно-организационной деятельности Нины Михайловны в Сормове в 1919–1920 гг. «Послала вчера из нашего Отдела нар[одного] обр[азования] срочную телеграмму в Пулково Вам и А. А. Иванову, с приветом Съезду и просьбой хлопотать о получении нами во временное пользование астро инструментов для нашей строящейся обсерватории, — писала Н. М. Субботина и продолжала: — Пока у нас имеется только 3 астр[ономических] трубы Собольковской обсерватории, солн[ечной] обсерв[атории] Сорм[овского] астр[ономического] кружка, но нет инстр[умента] для опред[еления] времени, места, хотя бы приближенного, нет хронометра, книг и таблиц. Я надеюсь, что если Съезд найдет возможным что-ниб[удь] нам уделить, то в этих определениях нам поможет проф[ессор] Баев[956], поскольку я сама не смогу пользоваться опред[елителем] по слуху»[957]. Судя по следующей фразе, старая Собольковская обсерватория никогда не покидала мыслей Н. М. Субботиной надолго. «Интересно было бы знать, где теперь тот штатив Астрономической обсерватории к[ото]рым мы пользовались 10 л[ет] в Собольках? — задавалась она вопросом в письме С. К. Костинскому. — Не свободен ли он теперь и нельзя ли в будущем просить его снова в пользование для Сормовской обсерватории?»[958]

Однако несмотря на прошлое, расстаться с которым оказалось очень и очень непросто, Нина Михайловна не экономила силы на новой работе. Масштаб развернутой ею в Сормове деятельности и, главное, скорость, с которой ей удалось все организовать, поражают воображение. «Предполагаем, что наша обсерватория будет готова к весне, — сообщала она С. К. Костинскому. — Первый кредит в 300 000, отпущен, приступлено к работам, материал отпущен Сормовскими заводами, заключено условие с 2 подрядчиками. Проект составлен инж[енером] Михеевым[959], тов[арищем] предс[едателя] нашего Астр[ономического] кружка». И продолжала далее: «Обсерватория будет стоять над самым высоким здесь домом „Каменной школой“, где сосредоточены почти все просветительные учреждения Сормова. По штату полагается мне 2 помощника, т[ак] ч[то] рассчитываю вести научную работу параллельно учебной. Деятельное участие в работе принимает наш Астр[ономический] кружок, недавно праздновавший первую годовщину своего существования. Можно надеяться, что это дело пойдет надлежащим ходом…» — вполне оптимистично завершала Субботина эту часть своего доклада.

То ли потому, что это было знакомое Сормово, где буквально с детства знали и любили Нину Михайловну, то ли потому, что она впервые оказалась в роли «официального» ученого, или дело было в неунывающем, жизнерадостном характере, но Нина Михайловна, судя по ее письмам этого периода, вновь была полна энергии и энтузиазма. И никакие условия повседневной жизни не могли испортить ей настроение. А условия эти оказались очень нелегкими. «К сожалению, материальные условия жизни в Сормове сильно ухудшились, дороговизна почти столичная, а ставки прежние, — отмечала она в письме С. К. Костинскому. — Так, завед[ующий] обсерв[аторией] с массой других работ, получает 3000, причем ни о каких ученых пайках речи нет»[960]. И тут же выдвигала предложение: «Не мешало бы Астр[ономическому] союзу выработать свой тариф и ходатайствовать о пайках для провинциальных членов Союза: плохо обстоит дело и с мануфактурой (2 раза в год по 4 ар[шина] ситца I-ой категории работникам), и обувью, взамен которой кооператив весной выдавал лапти. Было бы справедливо хлопотать о лучшем вознаграждении астр[ономическим] работникам при их ночной работе на обсерватории. Сохраняя наилучшие отношения с местной администрацией, мы все же думаем, что и Союз мог бы сказать свое веское слово вообще, для всех подобных провинциальных условий. Напр[имер] театральный союз[961] получает для сочленов сравнительно с нашим, огромные ставки. Хористки Московской оперы, на летних гастролях в Нижнем, пользуясь фронтовым пайком, получали кроме разовых 22 000 жал[ованья] в мес[яц] и по 4000 за каждое выступление в концертах»[962]. «Правда, — продолжала она, — мы рождены не для житейского волненья, не для корысти, не для битв, но и рожденные для вдохновенья нуждаются в необходимых элементах существования. А энергию приходится развивать в 500 лошадиных сил. Как выразился недавно один наш тов[арищ]»[963].

«Желаю и вам всем, друзья и товарищи, успеха и бодрости в ваших делах! — обращалась Н. М. Субботина к участникам съезда. — Я буду страшно счастлива, если мне удастся попасть на Съезд и снова пожить общей дружной научной жизнью, особенно после того рецидива Каменного века, какой я наблюдала в деревенской глуши… И мне жаль их было: они наши братья, с простой и чистой душой, способной к совершенствованию, и наш конечный долг — внести туда свет и знание; наблюдая и изучая, любить и жалеть. В этом отношении жизнь и работа в провинции имеют свои совершенно особые, привлекательные стороны — в живой жизни ее чувствуется трепетанье творческих сил природы, какое астроном знает в царстве звезд. Бог на помощь вам в вашей работе»[964].

И несмотря ни на что Нина Михайловна не могла не сказать несколько слов о своей потерянной обсерватории: «Мне хочется сказать еще несколько слов по поводу работы в деревне: все говорят о пользе и необходимости ее, и в тоже время повторяются такие факты, как насильственное прекращение деятельности научных и культурно-просв[етительских] учреждений в деревне. Яркий пример: Собольковская обсерватория, всего в 100 верстах от Москвы. Она возникла в 1900 году на мои личные средства, и поддерживалась моим трудом, в ней велись астрон[омические] наблюдения в связи с набл[юдениями] погоды и живой природы, отчеты о них, краткие сообщения, вы, тов[арищи] читали в специальных журналах, и знакомы с затруднениями научно-культурной работы в одиночку, самоучкой, в деревне, вдали от тов[арищеских] советов, примера, поддержки… И, все же, она существовала вплоть до 1918 г., когда несмотря ни на какие хлопоты, убеждения и доказательства, ее понадобилось прекратить. Плох тот работник, который, положа руку на плуг, озирается назад, и в Сормове поле благоприятное, работа м[ожет] б[ыть] более плодотворная, но мне жаль ту маленькую, запустевшую ниву, и я делюсь этим сожалением с вами, товарищи, надеясь, что эта нива когда-ниб[удь] получит нового работника и мой труд на ней не пропадет без следа. Иначе, ведь это было бы несправедливо, а мы, астрономы, с этим понятием не знакомы — его нет в небесах, в жизни Вселенной!»[965]

Итак, новая обсерватория Субботиной уже была в проекте. Правда, строить долгосрочные планы в этот период удавалось плохо. В 1921 г. Нина Михайловна участвовала в работе I Всероссийского съезда любителей мироведения, проходившего с 1 по 11 сентября в Петрограде. Опубликованный в материалах этого съезда отчет о деятельности Сормовского кружка содержит любопытные данные о положении дел в Сормове, в том числе со строительством обсерватории, за год, прошедший со времени астрономического съезда. За короткий промежуток времени между двумя съездами — Астрономического союза в 1920-м и мироведов в 1921-м — Сормовский университет, при котором Субботина и создала свой астрономический кружок, был закрыт. Правда, строительство обсерватории все еще продолжалось, хоть и замедлилось, а сама обсерватория перешла в ведение Сормовского отдела народного образования.

На этот раз Субботина сумела попасть на съезд, хотя поездка оказалась нелегкой. Ее сопровождала младшая сестра, Ольга Михайловна Субботина, которая и рассказала, по просьбе Нины Михайловны, о жизни и работе Сормовской обсерватории. Вначале О. М. Субботина передала приветствие своей сестры всем собравшимся: «Н[ина] М[ихайловна] Субботина приветствует РОЛМ от имени Сормовской обсерватории; она извиняется, что не успела составить доклад, только что приехала, очень устала и просила меня познакомить вас с Сормовским астрономическим кружком»[966]. После этого вступления Ольга Михайловна продолжала: «Сормовский астроном[ический] кружок приветствует съезд РОЛМ и поручает нам, как представителям кружка, передать мироведам самый горячий привет и лучшие пожелания для вашей плодотворной работы». Она подчеркнула огромную важность общения с коллегами для ученых, работающих в провинции и фактически отрезанных от внешнего мира — искреннее убеждение Нины Михайловны: «За последние два года мы были совершенно отрезаны от всех, и научные новости доходили до нас главным образом через мироведов, за это мы приносим от имени кружка и своего собственного глубокую благодарность; эта научная информация так важна и так нужна в провинции».

Причиной подобного положения дел, конечно, была сложившаяся политическая и экономическая ситуация: «Сейчас там (в провинции. — О. В.) в массах наблюдается как бы упадок интереса к науке, все слишком заняты заботой о хлебе насущном, бьются только скрытые подземные ручейки, которые вырвутся наружу при благоприятных условиях». Характеризуя ситуацию в Сормове, Ольга Михайловна говорила: «В Сормовском кружке работников сейчас немного, так как наш университет, при котором мы состояли, закрылся. Теперь Сормовский кружок является самостоятельным научным кружком; при университете он имел помещение для заседаний и библиотеки и пользовался моральной поддержкой университета в своей научной работе; преподаватели и слушатели университета разъехались, остались лишь служащие на заводе»[967].

Тем не менее кружок продолжал работать: «В настоящее время деятельность кружка идет в двух направлениях — на обсерватории кружка продолжаются ежедневные наблюдения солнечных пятен и погоды, а по вечерам она открывается для всех желающих посмотреть на небо в два наших телескопа. Приходят главным образом учащиеся, но бывают целые экскурсии, которым даются объяснения и выдаются книги для прочтения». Настоящей библиотеки, конечно, не было, но некоторые книги в распоряжении кружка все-таки имелись: «Библиотека у нас небольшая и состоит главным образом из книг, подаренных Б. А. Юматовым, журнала „Мироведение“ и других изданий, которые постоянно кто-нибудь читает».

Постройка обсерватории, о которой Н. М. Субботина сообщала в письме С. К. Костинскому, также шла своим чередом. «В настоящее время кроме обсерватории кружка, в которой имеются две трубы 3 и 3 с полов[иной] дюйма, строится большая обсерватория Отнароба на крыше 5-этажной каменной школы, для которой мы передаем большую 4-дюйм[овую] трубу Собольковской обсервтории и некоторые другие инструменты. Работать на ней будут члены кружка», — рассказывала О. М. Субботина[968]. Правда, дело шло медленно: «Постройка не закончена и задерживается исполнением ударной программы Сормовских заводов, но купол уже установлен, он весит около 100 пудов и диаметром 5 с полов[иной] арш[ин]: не готова еще электрическая установка для его вращения. Наша задача сейчас оборудовать эту обсерваторию возможно полнее и подобрать библиотеку». Конечно, для выполнения всего намеченного не помешала бы помощь, и заседание съезда было самым подходящим местом, чтобы о ней попросить: «Просим товарищей мироведов оказать нам свое содействие в приобретении книг и приборов, которые невозможно найти в провинции»[969]. Заметим в скобках, что эта просьба не пропала втуне. Из своей поездки на съезд Нина Михайловна «привезла для обсерватории СОНО библиотечку, до 100 книг, диапозитивы и прибор»[970].

Специальные лекции, для которых Н. М. Субботина уже составила программу, на момент проведения съезда кружок не организовал из-за причин бюрократических: «Отдельных лекций в текущем году кружок не устраивал, так как этим делом ведает Райполитпросвет и различные заводские культ-просветительные организации, члены кружка обычно выступают на них в качестве лекторов»[971].

Может показаться странным, но астрономические наблюдения были далеко не единственным занятием членов кружка: «Кроме работы на обсерватории кружок устраивает ботанические экскурсии с учащимися для сбора лекарственных трав и наблюдения природы, которым охотно идет на встречу заводоуправление, отпуская нам пароходики и моторные лодки для поездок за Волгу. Кроме того кружок развел ботанический огород с культурой лекарственных трав. В 1919, [19]20 и [19]21 г. было уже два сбора, сданные в Сормовскую аптеку. Летом часть членов кружка уезжает в школьные колонии, в том числе два раза ездили и мы (сестры Субботины. — О. В.) в качестве инструкторов по наблюдениям природы и брали с собой маленький телескоп. Наблюдения эти ведутся по программе проф[ессора] Кайгородова[972]». И добавила: «Дети очень интересуются наблюдениями в трубу». В завершение О. М. Субботина сообщила, что: «Деятельность кружка бесплатная, и никаких субсидий он не получает. Кружок работает в контакте с отнаробом и райполитпросом, всегда с готовностью оказывающих ему содействие»[973].

Председательствующий на заседании — представитель Нижегородского кружка любителей физики и астрономии Г. Г. Горяинов[974] — взял слово после выступления О. М. Субботиной. На правах ближайшего соседа Сормовского кружка он дал некоторые пояснения, в том числе о том, почему возникла необходимость нового объединения так близко от штаб-квартиры Нижегородского кружка любителей физики и астрономии, давно уже завоевашего свою репутацию в астрономическом сообществе. Причина была одна — Нина Михайловна Субботина. «Мне, как нижегородцу, — отметил Г. Г. Горяинов, — пришлось видеть, каким образом Сормовский кружок, Сормовская обсерватория постепенно организовались. Имя Н. М. Субботиной достаточно хорошо знакомо; известно, что у нее была собственная хорошо оборудованная обсерватория, к сожалению ей пришлось покинуть хорошо насиженное место и обсерваторию, отправиться к нам в Нижний, где с большими усилиями все-таки ей удалось наладить дело». «Я помню первые хлопоты ее об организации Астрономического кружка, — продолжал он, — до того времени в Сормове было, правда, 2–3 человека, которых интересовала астрономия, но работа началась, когда Нина Михайловна организовала кружок. Мы, нижегородцы, к сожалению были отдалены от Сормова: нужно было ехать или на пароходике или же по вечерам ходить пешком до Сормовского завода, это верст 5–6 от города, все это было сопряжено с большими неудобствами, и нам там бывать приходилось очень редко. Во всяком случае мы видели, что дело кружка налажено, работники объединились около Нины Михайловны, и работа там началась»[975].

В выступлении Г. Г. Горяинова звучит глубокое уважение к деятельности Субботиной: «Вы из сегодняшнего сообщения видели, что благодаря заботам Нины Мих[айловны] удалось добиться школы и на этой школе поставить обсерваторию. Нина Мих[айловна], конечно, пережила очень много, когда ей пришлось бросить насиженное место в Собольках и перебраться в другое, но все-таки, несмотря на многие переживания, она необыкновенно энергично принялась за дело, которому она посвятила свою жизнь. Разрешите от имени съезда приветствовать Нину Мих[айловну] и пожелать ей в дальнейшем хорошей работы по возможности такой, которая бы не сопровождалась дикими нарушениями нормальной жизни»[976].

Как мы видели выше, кроме астрономии, Нина Михайловна занималась в Сормове выращиванием и сбором лечебных трав, работой с детьми. С юности привыкшая к работе в саду, Субботина при возникновении необходимости не замедлила развести садовые работы в Сормове, покупая и выписывая семена, прежде всего лекарственных растений. Сохранилось ее письмо О. А. Федченко от 8 июня 1920 г., в котором она благодарит Ольгу Александровну за присылку семян. «Сердечное спасибо за посылку с семенами. Дошла отлично. Было 22 пакета. Из них 21 уже посеяны в заводской оранжерее, а затем будут высажены в грядки, которые начаты копкой в трудовой Воскресник 6 VI, — писала Нина Михайловна и рассказывала далее: — Завод отнесся очень сочувственно к нашему начинанию. Пожелайте нам успеха и Вы! Сколько мы должны Вам за семена и отправку? Если Сережа в П[етербурге], он Вам уплатит, а также за книгу Некрасовой. Я получила также 17 пакетов семян от <…>[977], частью те же, а частью другие, все пригодятся, т[ак] к[ак] будем сеять еще в трудовой колонии. Напишите на бумажке, сколько все будет стоить: семена и книга, я представлю в отдел для уплаты. Еще раз спасибо Вам, милая, за Ваши хлопоты: без них ничего бы у нас не вышло»[978].

Эпидемиологическая ситуация в регионе была тяжелой. Каких-либо лекарственных препаратов в пределах досягаемости не существовало, продуктов не хватало; неудивительно, что завод отнесся к усилиям Субботиной с благодарностью. Нине Михайловне пришлось заниматься делами, очень далекими от любимой астрономии. Буквально одной фразой она охарактеризовала этот период жизни в своих кратких воспоминаниях: «Устройство школьных колоний, обслуживание голодающих крестьян, хлынувших в [19]19–[19]20 г. из Самарской губернии на заработки в наши края»[979].

Народ из окрестных деревень искал убежища в Сормове. Это создавало немало проблем. Нина Михайловна, конечно, не могла остаться в стороне. Впоследствии она писала: «Вспоминаю, как я ходила к нашему красному директору и доказывала: „Мы — рабоче-крестьянская республика! Крестьяне хлынули к нам, спасая своих детей и стариков. Простите меня, что я, не спрашивая разрешение инженера, упросила заведующего пустить обогреться детей в машинную станцию: они приехали издалека, ночью высадились с парохода на берег и продрогли под осенним дождем“. И директор т[оварищ] Курицын[980] понял, распорядился поместить всех в бараке для рабочих и дать им талоны в заводскую столовую»[981].

Вообще в это время Субботина много работала с детьми. Новый для нее вид деятельности Субботину не смутил и не испугал: существовала необходимость, и она делала то, что было нужно. «А тут началась эпидемия, — вспоминала она. — На заводе лекарств не было. Пришлось организовать экскурсии с детьми за лекарственными травами и цветами, за ягодами для аптек. Тот же директор (В. И. Курицын. — О. В.) давал нам пароходик за Волгу, и мы целые мешки привозили в аптеку и валерьяны, и полыни, собирая их на высокогорном берегу Оки. Давал нам т[оварищ] Курицын и паровоз с вагоном для поездки в лес за ландышами и ягодами. Все, что мы привозили, было полезно больным, да и голодные детишки набивали себе рты малиной, паслись на чернике и других ягодах. Пусть наша работа была каплей воды, но и она пригодилась наравне с моей работой по астрономии и сормовским кружком»[982]. Коротко и скупо охарактеризована эта деятельность Субботиной в справке, выданной ей Сормовским отделом народного образования: «Летом [19]20–[19]21 гг. Н[ина] М[ихайловна] работала в детколониях СОНО по сбору трав с детьми и объяснению зв[ездного] неба с телескопом, а в [19]22 г. за отсутствием колоний устраивала шк[ольные] экскурсии в окрестностях Сормова (ботанич[еские] и фенологич[еские])»[983].

Конечно, даже в таком занятии Нина Михайловна не могла обойтись без научных наблюдений. И не могла не привлечь к этим наблюдениям своих подопечных. Тем более что целая группа ученых и вновь созданная единая трудовая школа поддерживали ее в этом стремлении. В 1920 г. в составе Российского гидрологического института предполагалось создать «Учебно-популяризационную часть»[984]. В конечном итоге, однако, после нескольких заседаний и обсуждений появился и начал работать Комитет по организации школьных наблюдений над природой, в работе которого принимал участие целый ряд учреждений и организаций[985]. Первый пункт «Положения» о комитете формулировал смысл его деятельности следующим образом: «В целях развития среди массы населения интереса и подготовленности к изучению природы, как основы рационального государственного и местного хозяйств, а также для получения массового наблюдательного материала для последующей его научной разработки, в единой трудовой школе организуются Отделом единой трудовой школы Наркомпроса под научным руководством высших ученых учреждений Республики систематические простейшие наблюдения над природой»[986].

Н. М. Субботина официально работала в Сормовском отделе Наркомпроса. Новое начинание касалось ее напрямую, тем более что среди членов комитета, который окончательно сформировался в ноябре — декабре 1920 г., было немало ее хороших знакомых и даже близких друзей, в том числе, например, Б. А. Федченко[987]. В работе комитета кроме Российского гидрологического института собирались участвовать представители других научных учреждений. Согласовывалось, какие именно наблюдения желательно проводить в школах, кто будет составлять соответствующие программы и прочее: «На совместных собраниях с представителями Московских учреждений были заслушаны и одобрены перечни элементов, над которыми желательно организовать наблюдения в школе. Такие перечни представлены: по гидрологии — Российским Гидрологическим институтом; по астрономии — Русским Обществом любителей мироведения; по ботанике — Главным Ботаническим садом; по световым явлениям в атмосфере — проф[ессором] П. И. Броуновым[988]; краткая программа метеорологических наблюдений — Главной физической обсерваторией»[989]. Было запланировано создание 11 программ по различным научным дисциплинам, некоторые из них почти мгновенно составлены и представлены на рассмотрения комитета. Прежде всего программа по астрономии, представленная РОЛМ, и собственно гидробиологическая. Для фенологических наблюдений комитет решил рекомендовать использовать брошюры отца отечественной фенологии, посвятившего многие годы сбору и анализу фенологических наблюдений, создавшего целую сеть наблюдателей, Дмитрия Никифоровича Кайгородова[990]. Также были составлены и отпечатаны тиражом 70 000 экземпляров анкеты для наблюдения половодья, которые планировалось разослать по школам России[991]. Наркомпрос официально утвердил «Положение» о комитете и даже выделил некоторые средства для его работы[992].

Нина Михайловна, разумеется, не стала дожидаться, пока кто-то пришлет ей готовые программы наблюдений. Она разработала свои. Как отмечено в справке Сормовского отдела народного образования: «Выработанные ей программы по сбору лек[арственных] трав и фенологическим наблюдениям СОНО распространяло по школам и колониям, для руководства, что имело практический результат — собранные травы поступали в аптеку, и в эпидемию малярии 1921 г. полынь, в отсутствие хины, поддержала силы больных. Фенологические наблюдения, собранные Н[иной] М[ихайловной], отсылались ей в П[етербург], зав[едующему] сетью проф[ессору] Кайгородову»[993].

Субботина также принимала участие в наблюдениях за разливом Волги по программе Гидрологического института. «По просьбе Гидрологического института велись наблюдения над разливом Волги весной 1921–[19]22 г.», — бесстрастно сообщает справка отдела народного образования[994].

Одним словом, несмотря на все житейские трудности, несмотря на потерю обсерватории, Н. М. Субботина сумела сохранить свой оптимистический взгляд на жизнь, неуемную энергию и стремление работать. Через много лет, в 1958 г., Нина Михайловна вспоминала о своих сормовских занятиях в письме к коллеге-астроному А. Н. Дейчу. Она рассказывала ему об отношениях с С. К. Костинским, о том, как пригодились его советы в ее новой работе: «…советы его я сохраняла д[о] с[их] п[ор], особенно на работе в провинции, на Сормовском заводе (1917–1926 г.), в качестве астронома-наблюдателя [Политпросвета] С[ормовского] завода. Должность эта считалась тогда как нечто универсальное: астроном должен был знать и уметь все! Разыскивали мы беспризорных, устраивали интернаты и школьные колонии, собирали для завода лекарственные травы — аптеки были пусты, а больных насчитывалось до 12 000 в год — тиф, малярия, туб[еркулез], но рабочие хотя падали у станков, а героически трудились! Приходилось работать „ин экстензо“[995], и ездить в разные командировки (Ленинград и Москву), даже на съезды по эксперим[ентальной] психологии и Бот[анический] сад за семенами для нашего огорода и аптеки». «Горжусь, что мне доверяли, зная моих покойных отца и брата-металлурга, ученика знаменитого Чернова, плавившего броню и легиров[анные] стали. Он и погиб на посту, — продолжала Н. М. Субботина. — Горжусь теми удивительными годами!» Здесь же она рассказывала о работе своего (сормовского) астрономического кружка: «В Сормове удалось нам организовать астро-кружок, построить две трубы силами школьников, прибавить мои две трубы 108 мм и 95. Вели мы с ними наблюдения! Теперь они (астрономические трубы. — О. В.) у пионеров…»[996].

«Попала <…> в самую кипень жизни…» Способность Нины Михайловны адаптироваться к изменяющимся условиям, способность создать новую, интересную, полную смысла жизнь из обломков жизни уничтоженной поражает воображение. Похоже, это свойство было присуще всем братьям и сестрам Субботиным. Несмотря на потери и на разразившийся в стране хаос, они пережили бурные революционные годы, не растеряв друг друга, своих друзей и даже «свое имущество», воспринимая, как иногда кажется, происходившее как одно большое приключение. Например, Сергей Михайлович Субботин писал Б. А. Федченко 10 мая 1920 г. (за несколько недель перед поездкой в Петроград, о которой упоминала Субботина в письме к О. А. Федченко): «Собираюсь в скором времени (недели через 3–4) в Питер навестить Вас, дорогих друзей, и разузнать судьбу, по-видимому, печальную нашего квартирного имущества, осталось ли что-нибудь и где оно находится. За все то, что Вы сделали для спасения части нашего имущества я сердечно тебя благодарю и постараюсь отплатить тебе чем могу»[997]. И продолжал: «Какие планы у тебя на лето? Ведь теперь большой простор для проявления своей инициативы по части всяких научных исследований, экспедиций, изучений и прочее? У тебя наверно много намечено интересного. Напиши мне пожалуйста про это!»[998] Отсутствие известий от двух куда-то запропастившихся в тот момент братьев (Игоря и Олега), конечно, беспокоило Сергея Михайловича, но весьма умеренно: «От братцев никаких вестей нет. Теперь очень надеюсь что-нибудь узнать через знакомых моряков, которые поехали в Баку, какие там были последние вести»[999]. 11 июля 1922 г. С. М. Субботин посылал привет Б. А. Федченко из Царицына: «Дорогой друг Боря. Шлю тебе <…>[1000] привет на пути в Астрахань, куда плыву на своем пароходе во главе товарообменной экспедиции для закупки там рыбы для нашего завода. Собираемся дойти на своем пароходе до взморья и там посмотреть как ловят белуг и осетров. В Жигулях остановились на день. Много лагун по пути, очень хорошая растительность, цветут липовые леса, т[ак] ч[то] удивительно хорошо. Брат Леня тоже едет с нами — он <…>[1001] [в] командировке по делам землечерпалок. Остальная наша компания осталась в Сормове»[1002].

Младший из братьев, Олег, «нашелся» в том же 1920 г. и больше не пропадал из поля зрения семьи. О своих самых настоящих приключениях он красочно, хоть и коротко рассказал в письме Б. А. Федченко 22 декабря 1920 г. «Дорогой Боря! Наконец после двухлетнего отсутствия я возвратился к родным пенатам и имею возможность писать друзьям. Эти два года я провел на Кавказе — главным образом в Баку. Приходилось ездить по делам на Чемкен в Закаспий и Персию. В Персии в 1919 г. я провел 4 месяца в Барфруте, Метедессере и Энзели, пришлось также сделать очень интересную поездку вдоль побережья от Метедессера до Шахсувара по девственным лесам где водятся тигры, пантеры и где дубы, азады и „желтунное дерево“ толщиною в несколько обхватов. В Персии я был в самый сезон апельсинов и уничтожал потрясающее количество. Вообще о Персии у меня остались самые лучшие воспоминания если бы там… не жили персы, а это таки жулики, подобных более на свете кажется нет. Вообще за эти два года я стал большим противником всяких инородцев, — не без иронии замечал О. М. Субботин и продолжал: — Осенью этого года я был в Тифлисе, откуда поехал в Ташкент в отдел Внешней торговли для переговоров о товарообмене от французской фирмы CU Optorg. По этим же делам я проехал в Москву. Сейчас я жду дальнейших инструкций из Тифлиса от главноуполномоченного m-r Perrant, и если будет заключен договор товарообмена мне придется вернуться в Тифлис — но это очень маловероятно и мне предстоит поступать здесь на службу»[1003].

К сожалению, приключения не всех Субботиных заканчивались благополучно. И если самый младший из Субботиных, Олег, нашелся и смог порадовать родных рассказами о своих приключениях, то об Игоре Субботине нам больше не встретилось никаких упоминаний. Его имя не появлялось в письмах родных и друзей, его собственных писем после 1920 г. обнаружить не удалось. Высказывались предположения, что он эмигрировал и в дальнейшем жил во Франции, однако с той же долей вероятности он мог погибнуть и остаться лежать в какой-то безвестной могиле. На настоящей момент его судьба неизвестна.

Однако приключения приключениями, но Нина Михайловна никогда не забывала о научной работе и старалась не упускать ни малейшей возможности поучаствовать в научной жизни. Такую возможность, например, предоставил ей Третий съезд Российской ассоциации физиков, проходивший в Нижнем Новгороде 17–21 сентября 1922 г.

Российская ассоциация физиков была создана 1 сентября 1919 г. Ее первый съезд состоялся в Москве в 1920 г., второй — в Киеве 1921 г. Идея провести третий съезд в Нижнем Новгороде принадлежала председателю ассоциации О. Д. Хвольсону[1004]. «Это — он, подметивший достаточную энергию в среде Нижегородского объединения физиков, после того как Петроград и Москва нашли невозможным организовать у себя Всероссийский съезд, обратился к В. К. Лебединскому[1005]. После некоторого размышления совет Нижегородской радиолаборатории, к которому обратился в свою очередь В. К. Лебединский, в июне принципиально разрешил в положительном смысле вопрос об участии радиолаборатории в организации съезда. Такое же решение было вынесено относительно Нижегородского государственного университета на частном собрании деканов по докладу В. К. Лебединского»[1006], — отмечалось в записке, посвященной истории организации съезда. Собрать съезд оказалось очень непросто: не было денег, официальных разрешений, средств на проезд участников, оборудованных аудиторий, которые могли бы вместить достаточное количество людей. Тем не менее 15 сентября 1922 г. участники съезда начали прибывать в Нижний Новгород. 16 сентября они посещали Нижегородскую ярмарку. 17-го — начались заседания. И только 18 сентября «в самый разгар работы съезда О[рганизационным] к[омитетом] было получено извещение, в ответ на ходатайство Моск[овского] отд[еления] О[рганизационного] к[омитета], что съезд физиков разрешен, но не в Н.-Новгороде, а в Москве. Однако, благодаря твердой поддержке замнаркома Любовича в центре и президиума Нижегородского губисполкома в Нижнем недоразумение было исчерпано, занятия съезда протекли без всякой помехи, и программа его была выполнена до конца, как это видно из протоколов съезда и отчета секретаря О[рганизационного] к[омитета]»[1007].

Организаторы отмечали, что нижегородский съезд физиков стал первой попыткой «организации очередного Всероссийского съезда в небольшом городе». «Этот опыт, — отмечали они, — был удачен, на что указывает пожелание III-го съезда об устройстве следующего в городе такого же порядка величины. Та струя широкого научного просвещения, которая должна забить в каждом городе, где собирается съезд, что представляет собою raison d’être постоянной перемены городов, эта струя была поддержана проф[ессором] Вейнбергом, прочитавшим две лекции (21 и 22 сентября) в Рабочем клубе и в Научно-техническом клубе Н.-Новгорода»[1008].

На съезд собралось 239 человек из 22 городов страны. Удивительно, но всего меньше половины из них были жителями Нижнего Новгорода и его окрестностей (94 человека)[1009]. Среди них и Н. М. Субботина. Приехав в Сормово, она, как мы упоминали выше, продолжала вести наблюдения солнечных пятен. Полученные данные Нина Михайловна отсылала как раз в Нижегородскую радиолабораторию. «В научном отношении Н[ина] М[ихайловна] продолжала свои Солнечные наблюдения, (начатые в Можайске в 1900 г.), сообщая данные Нижегородской радиолаборатории (для исследования влияния электромагнитных [ß] Солнечных бурь на радиопередачу (см. отчет в радиотехнике [№ 5 1919 г.])», — сообщалось об этой стороне ее деятельности в справке, выданной ей Сормовским отделом народного образования[1010]. Поэтому нет ничего удивительного в том, что она решила принять участие в съезде. В первый день, в воскресенье 17 сентября 1922 г., собравшиеся в зале Дома Союзов заслушали приветствия от различных лиц и организаций, в том числе приветствие от Сормовского астрономического кружка, представленное Субботиной[1011].

На вечернем заседании подсекции геофизики 19 сентября Нина Михайловна выступила с сообщением «о произведенном ею сопоставлении высоты разлива р. Волги за 100 лет с количеством солнечных пятен. При этом обнаружился в ходе кривых ясный параллелизм», отмечено в протоколе[1012]. Речь в докладе шла о тех самых наблюдениях солнечных пятен и сопоставлении их с характером разливов Волги, о которых Н. М. Субботина писала Н. А. Морозову еще 1 мая 1919 г.[1013] Впоследствии она рассказывала об этой своей работе в письме к А. Н. Дейчу: «Вели мы наблюдения для Гидрологич[еского] ин[ститу]та над разливами Оки и Волги. Нашли записи ярмарки у Макария над высотами разливов за столетие. Особенно высокий был в 1846 г., как при нас в 1926 г. Тогда высота разлива достигала 13 метров, при снежной буре и волне в 2 метра! Избы рабочих поселков стояли „на причале“, привязанные к деревьям, а в полу прорубались отверстия, чтобы не опрокидывались на волне. Жители переселялись на баржи, а скот угонялся в леса, там, где находилось древнее русло Волги и рос вековой сосновый лес! Крестьяне на лодках переправлялись доить коров… Ока и Волга разлились тогда на 35 км вширь! Наш завод затопило! Залило 19 цехов из 23, а наши квартиры в зав[одском] поселке тоже залило на метр, полтора! Мебель плавала на уровне окон! (Мой отчет Главнауке и Г[идрологическому] ин[ститут]у). Похоже было, как мы попали в Крыму перед затменьем 1914 г. в ураган и наводнение! (см. отчет Абрамовой-Неуйминой и Штауде РОЛМ)»[1014]. Это красочное описание наводнения вполне объясняет интерес Н. М. Субботиной к возможности более-менее точных предсказаний подобных событий.

Доклад Субботиной не был помещен в протоколах съезда, поскольку, вероятно, она не успела предоставить его в срок. Однако через два года в журнале «Волга» ею была опубликована подробная статья «Высота разливов Волги и пятнообразовательная деятельность солнца»[1015]: «Осенью 1922 г. на III всероссийском съезде Ассоциации физиков мною было сделано небольшое сообщение о замечающейся связи высоты весенних разливов Волги (по наблюдениям у Нижнего Новгорода) с пятнообразовательной деятельностью солнца, причем в полученных мною по этому поводу кривых наблюдался ясный параллелизм», — писала она[1016]. Нина Михайловна отмечала: «Секция геофизики, на которой было сделано сообщение, отнеслась к нему с большим вниманием, а мною изучение затронутого вопроса было продолжено, насколько это оказалось возможным, причем высказанные мною на съезде предположения не только не были опровергнуты последующей разработкой, но, наоборот, получили еще большее подкрепление». Нина Михайловна обращала внимание на важность темы и просила читателей о помощи в дальнейших исследованиях. «Имея в виду чрезвычайно важное значение этого вопроса для волжского судоходства, так как положительное разрешение его дало бы возможность иметь практические соображения о высоте разливов Волги в будущем, я решаюсь поделиться своими мыслями с волгарями-судоходцами в их журнале, обращаясь одновременно с просьбой ко всем, интересующимся волжским делом, не найдется ли у них данных о разливах Волги более давних эпох, чем имеются у меня, и не у одного Нижнего Новгорода, но и в других пунктах Поволжья: не сохранились ли старые записи о высоте разливов, особенно о высоте максимума 1845–48 гг.? Не существует ли на Волге каких-либо природных отметок о годах высоких разливов, какие, например, находятся для солнечных пятен на разрезах древесины старых дерев в виде более толстых колец в годы максимумов солнечных пятен? — спрашивала она, отмечая: — Высокие половодья, заливая береговые деревья водой, может быть также делают на них особые отметки, и, таким образом, какой-нибудь старый дуб у пристани, может быть, автоматически записывает эти данные за 100–200 лет своей жизни»[1017]. Все эти сведения Нина Михайловна просила сообщать в Сормово, в адрес Сормовского астрономического кружка.

Рис. 41. Субботина Н. М. Высота разливов Волги и пятнообразовательная деятельность солнца (журнал «Волга». 1924. № 5. Таблица)

Нина Михайловна составила кривую высот разливов Волги у Нижнего Новгорода за период с 1820 г. (начала записей) до 1923 г. и сравнила ее с кривой периодичности пятнообразовательной деятельности Солнца, взятой в числах Вольфера, выявив и проследив определенные взаимозависимости. Она, однако, указывала на относительность этих данных: «Более точного параллелизма нельзя проследить, принимая во внимание очень большую сложность явления разливов, но в общем этот параллелизм чувствуется, а в отдельных случаях даже вырезки в вершинах кривой пятен как бы отражаются на кривой разливов»[1018]. «Ожидая в будущем векового максимума солнечных пятен для ХХ-го века, — отмечала она, — может быть следует ожидать и эпохи более высоких разливов на Волге, что как будто подтверждается и ожидаемым высоким разливом текущего 1924 года»[1019].

В последующие несколько лет, живя в Сормове, Субботина продолжала наблюдения за разливами Волги. Как она написала в автобиографии: «После необычайно высокого разлива Волги 1926 г., на возможность которого Н[ина] М[ихайловна] указывала в 1925 г. на основании соотношения вековых кривых солнечных пятен и высоты разливов Волги у Н[ижнего] Новгорода, Н[ина] М[ихайловна] представила подробный отчет с фотографиями в Главнауку и Гидрологический институт и Кружок»[1020]. Но в дальнейшем эти исследования не были продолжены.

Постоянные административные реформы и реорганизации делали жизнь Н. М. Субботиной в этот период очень нестабильной. Только она приспосабливалась к одной системе администрирования, как та тут же изменялась; так же как сменялись конкретные люди, с которыми приходилось иметь дело. Вскоре после съезда ассоциации физиков, в 1923 г., как будто бы уже наладившаяся и вошедшая в колею жизнь Нины Михайловны в Сормове вновь была разрушена. Содержание школ Сормовского отдела народного образования, в котором состояла Субботина, было передано Сормовским заводам. Из-за этого ее перевели на работу в структуру Сормовских заводов, и потом очень быстро уволили. Как свидетельствует выданная ей в Сормовском отделе народного образования справка: «С переводом школ СОНО на средства Сормовских заводов, переведена на 1/V 1923 г. на службу в Школьный отдел РСЗ[1021], а 1/ IX 1923 г. уволена по сокращению штатов, за неимением спец[иальных] средств»[1022]. Но еще 12 марта 1923 г. Нина Михайловна рассказывала Б. А. Федченко: «Я Вам писала что 4-х летняя работа здесь вся пошла насмарку. Обсерватория сломана, я уволена, закрыт весь школьный о[тде]л, а завод отчисляет в уездный О[тдел] н[ародного] о[бразования] только I процент, т[ак] ч[то] за ноябрь учителям заплатили в январе по 32 миллиона. До астрономии ли теперь О[тделу] н[ародного] о[бразования]. А купол обсерватории в 140 пудов пошел на слом, в переплавку, т[ак] к[ак] ОНО не заплатило за него и не могло достроить обсерваторию, при чем портилось здание заводской школы. Вообще нелепость вышла выдающаяся…»[1023]. И продолжала: «Очень мне жаль моих летних экскурсий с детьми. Столько интересного мы с ними собирали, а теперь за все надо будет платить огромные деньги, т[о] е[сть] не будет ни парохода, ни бесплатных лошадей. Как поживает сама Комиссия школьных набл[юдений]? Получает ли наблюдения из школ? У меня набралось неск[олько] дневников детей по фенологич[еским] наблюдениям, но в общем, у нас полный разгром…»[1024].

Нина Михайловна хотела вернуться в Петроград к своей так неожиданно прерванной в 1917 г. работе. «Мне прямо стало тошно здесь стараться работать научно — до того это является непроизводительной тратой сил, хочу после Пасхи ехать в П[етербург] и зову с собой маму. Если Оля в Москве ничего не найдет — вытащу с собой. Надо снова начинать жизнь сначала», — писала она Б. А. Федченко. Нина Михайловна просила разрешения остановиться в квартире Бориса Алексеевича, пока она не найдет что-нибудь: «…я выбираюсь в П[етербург], где К[омиссия] у[лучшения] б[ыта] у[ченых] обещала меня вписать к себе. Могу ли я у Вас поместиться на время Вашей поездки в Туркестан — где-нибудь в столовой — чтобы не стеснить Вас, когда и на сколько времени Вы едете? Здесь за нами квартира до 15 апреля, т[ак] ч[то] можно будет явиться в П[етербург] в мае, если будем живы, здоровы и судьба не закинет куда-ниб[удь] в другую сторону. Надеюсь в П[етербурге] получить работу по вычислениям, а м[ожет] б[ыть] и переписке. Сейчас я здесь переписываю пьесы для театра, для заработка и от скуки», — добавляла она[1025]. Завершалось письмо фразой, в которой сквозило такое нехарактерное для обычно жизнерадостных писем Субботиной отчаяние: «Неужели я опять попаду к культурным людям и в живую научную среду? Если удастся что-нибудь наладить для себя — найму комнату (м[ожет] б[ыть] К[омиссия] у[лучшения] б[ыта] у[ченых] поможет), а нет — переберусь еще куда-ниб[удь], только надеюсь что удастся!!!»[1026] И еще раз на полях письма, отчаянная просьба: «Старый друг и товарищ по науке. Ответьте скорее и помогите выбраться!!!»[1027]

Вообще жизнь семьи Субботиных в эти годы представляла собой некую смесь благополучной личной жизни и разваливающейся «трудовой» жизни. Так, например, Сергей Михайлович женился и почти одновременно, как и Нина Михайловна, потерял работу. Она так и написала об этом Б. А. Федченко: «Сережа женился в утешение после ликвидации его службы…»[1028]. Сам С. М. Субботин также сообщал об этом Б. А. Федченко в письме, написанном на следующий день после письма сестры, 13 марта 1923 г.: «Я не так давно „обзаконился“, т[ак] ч[то] теперь заделался женатым человеком. Очень бы хотелось мне поскорее представить тебе и Настеньке свою жену. <…> С моими служебными делами у меня сейчас вышла перемена. На заводе большие сокращения и я все-таки как пришлый элемент, сравнительно с коренными Сормовичами, уступил им место и могу быть свободен от службы, но пока устраиваюсь временно на другом месте либо в Сормове, либо в Нижнем, но буду стремиться или в Питер или в Москву»[1029]. И продолжал, рассказывая о планах мамы и сестры: «Вероятно мама и сестра скоро отсюда уедут, если Олег и Оля им устроят какое-нибудь помещение в Москве. Нина мечтает о Петрограде, где у нее есть возможность работать на научном поприще, да к тому же в Петрограде осталось хоть немного нашего имущества, тогда как в Москве оно почти все захвачено разными недобросовестными жильцами, отказывающимися вернуть мебель нам»[1030].

Трудно сказать, состоялась ли желанная поездка Нины Михайловны в Петроград весной 1923 г. Нет никаких сомнений в том, что она пыталась найти там жилье и работу. Например, в письме Н. М. Штауде Н. А. Морозову от 26 июля 1923 г., в котором обсуждается их «квартирный вопрос» и возможный переезд в одну общую квартиру, есть фраза, посвященная Субботиной: «Мерц[1031] тоже еще не решил ничего, т[ак] к[ак] его жена уехала. Если он откажется переехать в № 29 и предпочтет устроиться иначе, то нельзя ли будет поместить в 29 Нину Михайловну Субботину со всей ее семьей. Они переезжают…»[1032]. Но выбраться из Сормова не получалось. Пришла осень 1923 г., а ситуация оставалась прежней. Поздравляя своего старого наставника С. П. Глазенапа с 75-летним юбилеем, Нина Михайловна писала 27 сентября 1923 г.: «Пишу Вам с С[ельско]-х[озяйственной] выставки и жалею, что не могла, как хотела, в этот день приехать в П[етербург], чтобы лично быть на заседании РОЛМ и РАО. С каким хорошим и добрым чувством вспоминаю я те прежние заседания РАО, на к[ото]рых мы были вместе с Вами! Буду надеяться, что зимой мне удастся побывать в П[етербурге] и повидать Вас, а пока примите этот невольно запоздалый привет…». И далее о своей жизни: «Я живу в Сормове, Нижегор[одской] губ[ернии] и понемногу работаю по астр[ономии] (и краеведению с детьми). Наш Астр[ономический] кружок еще существует, хотя и в очень скромных размерах и в моем лице, как председателя приветствует Вас!»[1033]

Несмотря на все пожелания и планы, новый, 1924 г. Субботины встречали по-прежнему в Сормове. Олег Михайлович Субботин, проведший 1919 и часть 1920 г. в теплых краях — на Кавказе и в Персии, завершив свои приключения в Тифлисе и Ташкенте и к 1923 г. пытавшийся устроиться на работу в Москве, писал Б. А. Федченко 31 декабря 1923 г.: «Я встречаю праздники в Сормове довольно шумно и весело, встречаю и по новому стилю и по старому, а в середине января будем праздновать еще одно событие Олину[1034] свадьбу»[1035]. И продолжал: «Мы сейчас заняты устройством для Оли квартиры. Обстановку привезу из Москвы, а вот из Питера хотели бы взять рояль. Будь друг, черкни пару словечек, уцелел ли ящик для рояля, и предупреди Рожевица о том что мы берем рояль»[1036].

У Нины Михайловны, однако, настроение было несколько иное. В тот же день, 31 декабря 1923 г., она писала Б. А. Федченко: «До последнего дня предполагала что выеду в П[етербург], на Съезд психоневрологов[1037], но не получила от них ни проездного билета, ни какой-ниб[удь] бумажки, а ехать бы пришлось одной и вот, наши не отпускают. Жаль что не удастся при сем удобном случае повидать друзей: летом их не уловишь!»[1038] И продолжала весьма пессимистично: «Сейчас у нас в Сормове вся культурная жизнь замерла: закрылся университет, техникум, обсерватория, кружок любителей природы, а наш астрономический насчит[ывает] 3–4 члена. „Молодые мироведы“, с которыми я вела летом наблюдения природы, больше не получают бесплатн[ого] проезда, и за все лето удалось провести 4 экскурсии. Сижу точно на развалинах Вавилона или в мертвом городе Хара-Хото, но сюда никакой Козлов[1039] не заедет!.. Прямо поразительное оскудение! Оч[ень] хочется переехать в П[етербург] и снова начать свои исследования по истории Астрономии в библиотеках Пулкова и Академии наук»[1040].

В начале 1924 г. Субботиной каким-то образом удалось получить командировку в Петроград для работы в Пулковской обсерватории. У нее были очень конкретные планы на ближайшее будущее. «…я сегодня подала заявление в Совет Ин[ститу]та Лесгафта[1041] о разрешении работать у них в астрофизич[еской] лаборатории с весны, — писала она Михаилу Андреевичу Шателену 18 января 1924 г., — а вчера уже делала там пробу, измеряла пластинки, снятые в Пулкове продольным спектрографом, — и продолжала: — эта работа рассчитана на 3 года (и надо будет определить 20 000 звезд по цвету — в добавление к работе miss Kannon в Гарвардском ун[иверсите]те[1042], по классификации спектров). Будем работать вдвоем с одной барышней у Тихова»[1043]. Какое отношение имел Естественно-научный институт им. П. Ф. Легафта и его астрофизическое отделение к работе обсерватории Гарвардского университета по созданию каталога, известного как «Каталог Генри Дрейпера»[1044], нам установить не удалось. Но для Нины Михайловны в тот момент эта работа означала буквально все — желанное возвращение к научной деятельности. «Обещают там дать и комнатку для житья, — писала она М. А. Шателену, — как бы вытянуть в Петроград моего младшего брата и крестника Олега, тоже оставшегося в Сормове не у дел <…> для меня это была бы такая большая поддержка: ведь трудно и скучно будет жить одной». И добавляла: «За эти два года я работала в Сормове при ун[иверсите]те астрономом-наблюдателем, но теперь все это ликвидировано за отсутствием средств, и страшно хочется снова начать научную работу в П[етрограде]»[1045].

В сентябре 1924 г. Нина Михайловна участвовала в работе Третьего съезда Всероссийского астрономического союза[1046]. 26 сентября 1924 г. она доложила участникам съезда, заседавшего 25–29 сентября 1924 г. в Москве, о деятельности Сормовского астрономического кружка[1047]. Ее отчет стоял в одном ряду с отчетами о работе Иркутской, Омской, Харьковской обсерваторий, Симеизского отделения Пулковской обсерватории, Томского астрономического кабинета и Московского общества любителей астрономии[1048]. В. К. Луцкий упомянул об этом событии в своей «Истории астрономических общественных организаций в СССР», не называя, однако, имени Н. М. Субботиной. «С докладом о деятельности Московского общества любителей астрономии и Сормовского астрономического кружка на съезде выступили представители этих обществ», — отметил он[1049]. К сожалению, никаких подробностей выступления обнаружить не удалось.

Рис. 42. Участники III съезда Всероссийской ассоциации астрономов СССР. Москва, 24–29 сентября 1924 г. Н. М. Субботина сидит в первом ряду, 5-я справа (Архив ГАО. Ф. 4. Оп. 1. Д. 117. Л. 7)

Однако окончательный переезд Субботиной в Петроград, точнее уже в Ленинград, состоялся только в 1926 г.: поездка 1924 г. была всего лишь командировкой. Нина Михайловна писала об этом в автобиографии: «После ликвидации обсерватории и Университета, Н[ина] М[ихайловна] продолжала свою работу в Сорм[овском] астроном[ическом] кружке, председателем которого она состояла с [19]19-го по 1926 г., получая в [19]24–[19]25 г. ассигновки Главнауки, а в 1924 командировку для занятий в Пулково»[1050]. Она писала отчеты о своей работе для Главнауки, выступала с научными докладами на заседаниях различных обществ, в том числе Нижегородского кружка любителей физики и астрономии, Сормовского астрономического кружка[1051]: «Научные доклады и отчеты Н[ины] М[ихайловны] ряд лет зачитывались на собраниях астрономических обществ и на съездах Астр[ономических] и РОЛМ, на съезде Ассоциации физиков в Нижнем в 1923 г., в Центр[альном] Б[юро] Краеведения, в Комиссии по охране природы»[1052]. В 1925 г. ее избрали членом Нижегородского кружка любителей физики и астрономии, с которым она тесно сотрудничала начиная с 1919 г. Сохранилось письмо с извещением о ее избрании: «Многоуважаемая Нина Михайловна! По постановлению общего собрания членов Кружка от 24-III‐1925 Вы избраны в число ПОСТОЯННЫХ членов Кружка за Ваши работы в области астрономии, широкую популяризаторскую работу и неизменно доброжелательное отношение к Кружку»[1053]. Только в 1926 г. Субботина смогла покинуть Сормово и наконец-то окончательно вернуться в Ленинград.

Рис. 43. III Астрономический съезд. 24 сентября 1924 г. Москва. Расшифровка к рис. 42 (Архив ГАО. Ф. 4. Оп. 1. Д. 117. Л. 8)

На этом завершилась «революционная» часть жизни Нины Михайловны Субботиной. С Сормовом было покончено. К сожалению, семья Субботиных не смогла пережить это время без потерь. Как мы уже упоминали выше, около 1920 г. где-то затерялся Игорь Субботин, а в начале 1924 г. трагически погиб во время несчастного случая на производстве старший из братьев Субботиных Алексей[1054]. В фондах музея истории завода «Красное Сомово» сохранилось упоминание о том, что «распоряжением по заводу от 10 июня 1924 года в память о скончавшемся инженере Субботине, положившем много труда в дело по организации металлургии на заводе, металлографической лаборатории присвоено его имя»[1055]. В воспоминаниях Нина Михайловна написала об этом: «А в 1918 меня пригласили <…> в Сормово и самой вступить на Советскую службу в РОНО и Политпросвет! Как я была счастлива! В Сормове тогда служил мой брат металлург, ученик Чернова[1056]. Его именем названа металлургическая лаборатория Сормово. Он погиб очень рано, в горах Кавказа на испытаниях его глубокого бура для [первичной] добычи»[1057].

Рис. 44. Уведомление Н. М. Субботиной об избрании в число постоянных членов Нижегородского кружка любителей физики и астрономии (ГА РФ. Ф. 10249. Оп. 3. Д. 321. Л.10)

Рис. 45. Алексей Михайлович Субботин (ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Д. 36813. Л. 1)

Новая, «советская» жизнь Субботиной оказалась одновременно похожа и не похожа на прежнюю. Похожа — потому что смыслом жизни Нины Михайловны, как и раньше, оставалась астрономия. Не похожа — потому что в ее распоряжении больше не было собственной обсерватории и, соответственно, возможности проводить систематические астрономические наблюдения; не было какого-либо постоянного источника дохода, позволившего бы заниматься научными исследованиями без помех, а сами условия повседневной жизни стали гораздо более суровыми.

Как ни странно, но о периоде жизни Н. М. Субботиной в 20–30‐е гг. ХХ в. удалось найти гораздо меньше информации, чем о более отдаленном от нас дореволюционном времени. И информация эта, к сожалению, скупа и отрывочна. В одной из автобиографий она очень кратко написала: «В 1926 г. Н[ина] М[ихайловна] переехала в Ленинград, где [с] 1926 г. работала [до] [19]28 г. [в] Научно-исслед[овательском] ин[ститу]те им. Лесгафта в Астрофизической лаборатории проф[ессора] Тихова по измерению снимков Пулковского продольного спектрографа, но с ослаблением зрения должна была оставить эту работу и перейти на изучение новейшей научной литературы по специальности в библиотеках Ак[адемии] наук, ВИМС и ГПБ»[1058]. Впоследствии она вскользь упоминала об этой своей работе в письме Г. А. Тихову 16 декабря 1955 г.: «Благодарю Вас за книги. Сейчас их получила, читаю и вспоминаю Пулково и институт Лесгафта, где мы работали по измерению пластинок спектров звезды»[1059]. В другом письме, тому же Тихову, 16 декабря 1957 г. она писала немного подробнее: «Тогда, в Пулкове, я <…>[1060] только книгу Бобровникова[1061], да слегка посовещалась с Баклундом и Костинским, а потом уехала на войну, т[о] е[сть] работала три года в лазарете под Можайском, а после гибели моей обсерватории переселилась в Сормово и занялась организацией астро-кружка и наблюдением природы по программе Мироведенья[1062]. Вы помните, что я вернулась в [Пулково] по командировке Главнауки[1063] и занялась радиологией Марса, а потом измерениями цветности звезд с Вашим продольным спектрографом. Но тут меня подвели глаза — сказались неосторожные наблюдения Солнца, начатые с 1894 года по указанию Бредихина»[1064].

Когда в начале 1930‐х гг. Нина Михайловна оформляла пенсию и нуждалась в подтверждении стажа научной работы, она просила Н. А. Морозова подтвердить ее работу в Институте Лесгафта: «Еще нужно добавить, что 3/IX 1925 г. мне было дано офиц[иальное] разрешенье от Н. И. И. Лесгафта на работу в Астрофизической лаборатории Г. А. Тихова, где я работала зимой 1926 г. (но глаза не позволили проводить тонкие измерения). Удостов[ерение] это пропало и осталось письмо Тихова с датами»[1065].

В опубликованных отчетах Научного института им. П. Ф. Лесгафта за 1924–1927 гг. имя Н. М. Субботиной не упоминается ни среди сотрудников астрономического отделения, возглавлявшегося самим Н. А. Морозовым, ни среди сотрудников астрофизического отделения, которым руководил Г. А. Тихов. В соответствии с отчетом в астрономическом отделении в 1924–1926 гг. работали: Н. А. Морозов (заведующий), С. М. Селиванов, Д. О. Святский, Л. Л. Андреенко (научные сотрудники), а также Н. М. Штауде, А. А. Румянцев и В. А. Казицын[1066]. В астрофизическом отделении института состояли: Г. А. Тихов (заведующий), научные сотрудники С. В. Муратов (заведующий обсерваторией) и Н. М. Штауде и аспирант Н. П. Шанин. Также в отделении были внештатные сотрудники: Д. О. Мохнач и В. А. Мальцев, а несколько человек числились как «допущенные к занятиям», в том числе П. П. Добронравин, А. Н. Васильев, В. П. Цесевич, О. Е. Петропавловская, Е. В. Смирнова, Н. Н. Сытинская, О. А. Калинина, Е. Л. Кринов, Н. Н. Ткаченко, Г. А. Ланге, Б. В. Окунев[1067].

Слова Н. М. Субботиной из письма Г. А. Тихову «вашим продольным спектрографом» находят косвенное подтверждение. В 1924 г. Тихов действительно занимался чем-то схожим. В конце 1924 г. он опубликовал статью «Определение цвета звезд методом продольного спектрографа»[1068], в которой подробно описан сам способ, использованный наблюдательный материал, выработка цветовой шкалы, проведенные измерения, а также сопоставление шкалы продольного спектрографа с цветовой шкалой Остхоффа и, наконец, сопоставление цвета со спектральным классом. Причем спектры звезд были взяты из Henry Draper catalogue Гарвардской обсерватории. Работа была окончена 7 октября 1924 г.[1069] Возможно, именно в ней предполагалось участие Н. М. Субботиной, но не состоялось по какой-то причине. Во всяком случае, в статье Г. А. Тихова имя Субботиной не упомянуто, хотя он отмечает участие других, в частности, он указывает, что выработку шкалы выполнила совместно с ним Н. М. Штауде[1070], что измерения проводили, кроме самого Тихова, Н. М. Штауде и Л. Е. Тихова[1071].

Не встречается имя Субботиной и среди авторов опубликованных работ различных подразделений Научного института им. П. Ф. Лесгафта[1072]. Отчеты института также не содержат упоминаний о каких-либо работах, выполненных совместно с Обсерваторией Гарвардского университета. Несомненно, в указанный период (1924–1927 гг.), сотрудники Г. А. Тихова много времени посвящали фотометрическим измерениям, как правило на материале, отснятом самим Тиховым в Пулкове. Например, в статье Б. В. Окунева «Статистика звездных спектров в области Млечного Пути около переменной RT Persei», поступившей в редакцию «Известий Научного института им. П. Ф. Лесгафта» 12 января 1925 г., автор отмечал: «Негативы, результат обработки которых представляет собой настоящая работа, получены Г. А. Тиховым в Пулкове при помощи Бредихинского астрографа…»[1073]; в статье В. А. Мальцева «Опыт определения эффективной температуры звезды α Ursae Majoris», поступившей в редакцию 29 августа 1925 г., автор указывал: «Все снимки, использованные для настоящей работы, были получены весной 1923 г. Г. А. Тиховым на Бредихинском астрографе в Пулкове…»[1074]; в статье С. М. Селиванова «Новые переменные звезды, открытые в лаборатории Астрофизического отделения института» автор писал: «За период времени с конца 1923 года по сентябрь 1926 года в лаборатории астрофизического отделения института было открыто 19 новых переменных звезд. Из этого числа 7 открыто Г. А. Ланге, 3 — С. М. Селивановым, 6 — В. П. Цесевичем и 3 — Н. П. Шаниным, — и указывал далее: — Все переменные открыты на снимках, полученных Г. А. Тиховым на Бредихинском астрографе в Пулкове»[1075]. Но ни участие в каких-то из этих работ Нины Михайловны, ни какие-либо проекты, совместные с Гарвардской обсерваторией, опять-таки не упоминаются.

Об исследовании Субботиной, посвященном радиологии Марса, о котором она вспоминала в письме Г. А. Тихову от 16 декабря 1957 г., известно немногим больше. В одном из ее писем 1925 г., на этот раз Б. А. Федченко, можно прочитать: «Дорогой Борис Алексеевич. Приветствую Вас с возвращением и рада что скоро увидимся! Сейчас я в Д[етском] Селе[1076] и пишу работу о Марсе. По этому поводу хочу Вас расспросить — что такое [fossile] grasses Перу и Патагонии и tuft-forming Vegetation?[1077] А также какова теплопроводимость и абсорбционные свойства мхов и лишайников северных тундр?[1078] — надеюсь, что Вы мне укажете какие-ниб[удь] ботан[ические] литерат[урные] материалы на этот счет?»[1079] И объясняла далее: «Все это нужно, т[ак] к[ак] сейчас америк[анские] астрономы уже измеряют t° растительн[ых] площадей на Марсе и [удивляются] на высокую разность с составом пыли — пустынными светлыми областями. Напр[имер] радиометрические измерения дают +22 °C для темной области с изменяющейся <…>[1080] окраской, а соседняя светлая пустыня дает 18 °C ниже нуля. Астрономы говорят, что это слой растит[ельности], [собирающий] много тепла, а под ним может быть <…> [1081]почва. Как в Сибири. Хочу с Вами об этом потолковать а пока — до свидания»[1082].

Судьбу этой работы Нины Михайловны установить не удалось, хотя сохранились и другие ее письма к Б. А. Федченко, в которых она интересовалась различными видами растительности, возможно, также в связи с изучением Марса, например письмо, в котором она спрашивает: «Собираюсь в начале июня в Сухум и очень хочу осмотреть его сады, а также ознакомиться с лекарственными растениями Кавказской флоры. Не откажите дать мне какую-ниб[удь] рекомендацию или удостоверение, с которым можно будет поехать в Синоп, Ин[ститу]т субтропиков, Бот[анический] сад и т[ак] д[алее]. Пишут, что в Синоп сейчас публику не пускают. Интересуют меня субтропические культуры и хотелось бы увидеть их плантации. А в Геофизической обсерватории прошу приборы по метеорологии (фотополяризатор). 2 недели прохворала после несчастного случая на улице и еще не могу придти к Вам. Решила написать. Будьте здоровы! Укажите руководство по лекарств[енным] растениям Кавказа и Закавказья[1083]»[1084]. Можно предположить, что хотя бы частично собранные материалы были использованы Ниной Михайловной в очерке, написанном ею для «Физической геологии» Д. И. Мушкетова, но об этом мы будем говорить ниже.

По возвращении в Петроград в 1926 г. и даже раньше, во время ее командировки 1924 г., Н. М. Субботина со страстью окунулась в научную жизнь, которой она так долго была лишена, восстановив свое членство в научных обществах, посещая различные научные собрания, съезды, совещания. Например, ее имя можно встретить в «Списке членов Русского общества любителей мироведения», опубликованном в 1927 г., среди его «действительных членов»[1085], и известно, что она посещала заседания общества. Через много лет, в 1951 г., скорбя о безвременном уходе из жизни Наума Ильича Идельсона[1086], Нина Михайловна вспоминала: «Вспоминаю доклад Н[аума] И[льича] в РОЛМ в 1925 г. о книге Морозова»[1087]. В 1928 г. она участвовала в работе Четвертого Астрономического съезда, проходившего в Ленинграде 23–29 декабря[1088]. К этому времени была создана Ассоциация астрономов РСФСР, членом которой Нина Михайловна также стала[1089]. В 1930 г. она посетила торжественное заседание в честь 300-летия со дня смерти Кеплера, о чем написала Н. А. Морозову 20 декабря: «С удовольствием недавно была в Астр[ономическом] ин[ститу]те на 300-летнем юбилее Кеплера. Какое интересное тогда было время! О нем хорошо говорили Покровский, Идельсон и Яшнов. Жалко, что Вас не было». И добавляла: «Интересно, что и в настоящее время начинается новая — важная эпоха жизни человечества с совершенно непредвиденными результатами. А тогда были Шекспир, Галилей, Бруно, Кеплер, Рубенс, Филипп II, Альба, Эгмонт, Реформация, Бэкон, Декарт etc., etc.!»[1090] Примерно в это же время она интересовалась у С. К. Костинского, не организовал ли кто заседание в память о Бредихине: «Теперь хочу Вас спросить вот о чем: в этом году исполнилось кажется 25-летие смерти Бредихина?[1091] Было ли какое-ниб[удь] заседание его памяти в Р[усском] астр[ономическом] об[щест]ве? На днях я была на засед[ании] в память Кеплера и вспомнила Ф[едора] А[лександровича] и свою юность, полную такой глубокой любовью к Астрономии и стремлений к научному изучению ее. <…> Я рада была бы очень попасть на заседание в память Ф[едора] А[лександровича], если я его не пропустила»[1092].

Невозможность заниматься регулярными астрономическими наблюдениями чрезвычайно угнетала Нину Михайловну, но она продолжала живо интересоваться всем происходившем в ее любимой науке. Во время апрельской сессии АН СССР 1931 г. в Ленинграде она присутствовала на проходившей в ее рамках «Первой Всесоюзной конференции по вопросам изучения Солнца и солнечной энергии»[1093], о чем также писала Н. А. Морозову или скорее его супруге, Ксении Алексеевне Морозовой: «Приехала Вас проведать прямо с Солнечной конференции Академии наук, т[ак] к[ак] Н[иколай] А[лександрович] ни разу там не был, и я обеспокоилась об его здоровье. Сегодня особенно было интересно: Иоффе докладывал об гелиотехнических установках и о превращении тепловой энергии Солнца в электрическую. Сейчас уже можно использовать до 3 % ее, а через несколько лет м[ожет] б[ыть] до 40 %!! Николай Александрович был бы очень заинтересован этим, а также богатыми литературными материалами, которые были на выставке сегодня в конференц-зале А[кадемии] н[аук] от Архимеда до нашего времени»[1094]. И продолжала: «Да, конференция Солнца еще будет 2 дня. М[ожет] б[ыть] Н[иколай] А[лександрович] приедет? Заседания в Астр[ономическом] ин[ститу]те и в Ак[адемии] наук. 30 заключительное заседание, но еще не известна его программа и где оно будет. Особ[енно] жаль, что Н[иколай] А[лександрович] сегодня не был и не принял участия в обсуждении вопроса о солнечных двигателях!»[1095] Однако Нина Михайловна чувствовала некоторую недостаточность всего этого. В письме Дмитрию Ивановичу Мушкетову 22 октября 1931 г. она писала: «Весной у нас в Академии наук была дискуссия о внутреннем строении звезд, но подготовка была мала, докладчики не успели подготовиться, и этому вопросу был посвящен только один вечер на всесоюзной Солнечной конференции… Я была на нее приглашена и послушала заседания, просматривала у секретаря канцелярии конспекты докладов, но этого было мало!..»[1096]

В общем и целом, как и в юности, Нина Михайловна старалась не пропускать научных докладов, конференций, совещаний, касавшихся интересовавших ее вопросов. А круг ее научных интересов был очень широким. В ее письмах упоминания и более или менее подробные рассказы о событиях научной жизни вполне типичны. Например: «Что-то я Вас нигде не встречала, — писала она К. А. Морозовой 28 декабря 1932 г., — даже не видела на докладе Шмидта в Доме ученых и на сессии Узбекистана в Акад[емии] наук. Здоровы ли? Или просто не рискуете выезжать в плохую погоду?»[1097]

Но активная социальная жизнь не заменяла астрономических наблюдений. Сожаления просачивались в письма Субботиной друзьям и коллегам-астрономам. Например, прочитав в газете, что Н. А. Морозов передал свое имение Борок в ведение АН СССР с намерением превратить его в дом отдыха для ученых, Нина Михайловна тут же написала К. А. Морозовой (19 марта 1932 г.): «…нельзя ли будет похлопотать побывать там и мне? За плату, конечно, и за мой научный и физический труд (астрономия, ботаника, метеорология, садоводство). <…> М[ожет] б[ыть] можно было бы со своим телескопом туда поехать? Он у меня стоит в углу комнаты и тщетно ждет такого времени, когда можно будет его взять куда-ниб[удь] со мной, но последние 2 года условия были совершенно не подходящие»[1098].

Вероятно, именно из-за невозможности заниматься систематическими астрономическими наблюдениями, которые в течение многих лет составляли такую большую часть ее жизни, Нина Михайловна все больше начала интересоваться историей астрономии Древнего мира и историей науки в целом. Она внимательно следила за новой литературой, за археологическими раскопками. Например, в уже упоминавшемся письме Н. А. Морозову от 20 декабря 1930 г. она писала: «Вчера, в библиотеке Палаты мер нашла еще одну ст[атью] в „Americ[an] Scientific“[1099] о раскопках в г. Ур. Там описываются гробницы 5 царей „уровня почвы города в эпоху 3500 лет“; <…> говорится, что это были скифские цари — с погребением почти таким, как описывал Геродот, а образец имеется у нас в Эрмитаже — (модель гр[ани]цы Боспорского царства). Вокруг них были могилы слуг царя и царицы, убитых на их похоронах. (Миленький обычай!?). Metropolitan Museum в Чикаго относит их к эпохе за 6000 лет до нас». И продолжала, перечислив еще несколько подробностей: «Страшно интересны эти находки древних цивилизаций с их научными сведениями. Ясно, что Библия только передаточное звено древней науки?»[1100].

Но Н. М. Субботина не ограничивалась только чтением научной литературы по истории. Так, в ее письме Ульяне Васильевне Мушкетовой[1101], супруге Д. И. Мушкетова, 22 сентября 1931 г. Нина Михайловна рассказывала: «Дорогая милая моя Кума! Как живете и где теперь находитесь? Я только что приехала из Житомира: работала там в Научно-исслед[овательском] Волынском музее в Библиотеке по изучению первоисточников по Истории Естествознания. Вообразите: богатейшее собрание книг XV–XVI века! Одних Ельзевиров 183 книги! „Инсunabul“[1102] около 200! Попались мне в связке изданий XV века (из коллекции бывшего Литовского Камерария), между сочинениями Альберта Великого, Бонавентуры, Бернарда Клервоского и др[угих] такая историческая драгоценность, как экземпляр Региомонтана 1473 года, которым Колумб и др[угие] Великие Мореплаватели 15 и 16 веков руководствовались в скитаниях по неведомым морям. По этой книге Колумб предсказал Лунное затмение Караибам, а в ней есть предвычисление для… 1927 г.! т[о] е[сть] для нас!»[1103] Эта работа не была простым удовлетворением личного любопытства. В одной из автобиографий, написанной в период между 1935–1936 гг., Субботина отметила, что подготавливает «биографию Региомонтана[1104] по материалам Волынского Гос[ударственного] Книгохранилища» и занимается другими литературными работами[1105]. К сожалению, никаких подробностей об этой ее работе найти не удалось.

Эти занятия, однако, не мешали Нине Михайловне пытаться найти возможность для астрономических наблюдений. Так, в ее письме Н. А. Морозову 14 ноября 1932 г. можно найти следующую просьбу: «Действует ли обсерватория Ин[ститу]та Лесгафта и нельзя ли приехать на нее наблюдать Леониды? Их ждут в ночь с 16 на 17, но следить надо с 13 по 19. Я уже видела 11, 12-го, но на улицах научно наблюдать невозможно! В этом я убедилась 33 года назад, в то возвращение Леонид. Погода дает надежду на удовлетворительные условия! Не образуется ли у Вас коллектив наблюдателей? Надо заготовить комплект карт»[1106]. Была ли эта просьба удовлетворена, остается неизвестным. Немного раньше Субботина писала об этом же своему наставнику С. П. Глазенапу, поздравляя его с присуждением звания «Герой труда»: «Минуло уже 33 года нашему с Вами знакомству и Вашему доброму руководству моими первыми шагами в Астрономии! С 6/17 XI 1899 я наблюдала Леониды — по Вашим указаниям и вот, теперь снова готовлюсь их наблюдать! Погода тогда нам помешала первые 4 ночи; удастся ли что-ниб[удь] увидеть теперь? Сегодня я послала в Ашхабад карту неба и подробную инструкцию в Научный институт — моему брату (заместителю директора Ин[ститу]та)[1107]; с просьбой попытаться организовать эти наблюдения среди сотрудников их экспедиций и на местной метеорологической станции. Как будет мне приятно — если удастся предоставить Вам снова такой материал! — и продолжала: — Не сообщите ли устраиваются ли кем-нибудь такие наблюдения в Л[енинградской] области и вообще в РСФСР? Чувствую себя в полном разобщении с другими научными работниками после закрытия РАО[1108] и жду с нетерпением организации Единого Астр[ономо]-геодезич[еского] об[щест]ва! Из Москвы о нем ничего не отвечают! Состоится ли наш съезд весной?»[1109]

Повседневная жизнь Субботиных постепенно наладилась и вошла в привычную благополучную колею, не без потерь и не без трудностей, конечно. 13 мая 1927 г. умерла Надежда Владимировна Субботина, мама Нины Михайловны[1110], а летом 1932 г. ушла из жизни сестра мамы, их тетя, последняя из сестер Соколовых, Варвара Владимировна. Н. М. Субботина с грустью рассказывала об этом: «Летом нас постигло несчастье: умерла тетя Варя — последняя сестра мамы, жившая всегда с нами. Около нее в городе оставалась одна я, все уже были на даче под Витебском. А у тети сделалось воспаленье в легком. Она была человек большой и тонкой духовной культуры и оставила после себя большую грусть»[1111]. Но несмотря на уход из жизни старшего поколения семьи, братья и сестры Субботины продолжали заботиться друг о друге, даже разъехавшись по разным концам света. Так, когда в 1933 г. Олег заболел сыпным тифом, все остальные не находили себе места, пока не узнали о благополучном исходе. «Вы принесли мне счастье, — писала Субботина К. А. Морозовой 7 февраля 1933 г. — Вернувшись от Вас получила телеграмму от Олега, что сыпняк благополучно кончился и он вернулся из больницы домой! А мы 2 недели не получали ответа на 2 телеграммы (его тов[арища], одна молния и одна с оплаченным ответом — очевидно пропала!). Какую томительную тревогу переживали. А теперь от радости не спали с Олей всю ночь! Хочется и с Вами поделиться нашим счастьем!»[1112]

Сами условия жизни временами были не очень легкими, но Субботины относились к этому с юмором. «Тепло ли у Вас в квартире, — например, спрашивала Нина Михайловна Ксению Алексеевну Морозову и рассказывала далее: — У нас в 2-х комнатах, где есть железные печи +11° +12°, а в двух других 3° и мы все уплотнились в 2-х первых. 10 человек! Похоже на полярную экспедицию!»[1113] Но в целом в письмах Субботиных этого периода, к сожалению, немногочисленных, можно найти упоминания о летних отпусках и поездках, научных экспедициях, технических новинках. Например, О. М. Субботин писал Б. А. Федченко 25 июня 1927 г.: «Шлю тебе и Анастасии Парфеновне[1114] привет из далеких краев. Подъезжая по Иртышу к Усть-Каменогорску вспоминал тебя — по берегу была масса цветов гл[авным] обр[азом] ярко желтых высоких каких-то зонтичных…»[1115]; С. М. Субботин сообщал Б. А. Федченко об их летних планах: «Я теперь остался в одиночестве — моя Катя уехала в Вел[икие] Луки к сестре, а оттуда куда-нибудь в окрестности. Оля с семейством очутились где-то около Опочки, в 4 верстах [от] дер[евни] Торопец Высоковской вол[ости] д[ом] Федорова, но не очень довольны и цены на все высокие, но ехать куда-нибудь дальше не решились, т[ак] к[ак] в лучших местах масса приезжих и все занято, да и дожди развели большую грязь. Нина пока в доме отдыха К[омиссии] с[одействия] у[ченым] в Пятигорске, но скоро возвращается. Мой отпуск будет с половины августа. Погода здесь испортилась. После почти месячной жары и отсутствия дождей, стало прохладно и ежедневно дожди. <…> Новостей особых нет. <…> От Олега давно нет писем, но был перевод, следовательно ленится писать»[1116].

Нина Михайловна часто получала путевки в санатории от Центральной комиссии помощи ученым (ЦЕКУБУ), поскольку уже в 1919 г. она стала членом Союза работников просвещения и одновременно Нижегородской секции научных работников, а с 1926 г. — членом Ленинградской областной секции научных работников[1117]. Временами о путевках приходилось просить, иногда настойчиво, но в 1930-е гг. ответ часто бывал положительным. «Раньше получала путевки непосредственно из Москвы, и уже 7 раз ездила в „Узкое“, — писала она К. А. Морозовой осенью 1927 г., — и была назначена в Гаспру[1118], но помешало землетрясение. Здесь назначают оч[ень] неохотно и с бесконечными затяжками, в самые плохие месяцы, так что необходимо чтобы мою просьбу поддержал кто-ниб[удь] из уважаемых ученых. Вот я и надеюсь на Вас и дорогого Ник[олая] Ал[ександровича]! Надо объяснить в СНР[1119], что я потеряла слух и поломала ноги еще в детстве, и с тех пор много работала, не смущаясь этими физич[ескими] недостатками, и что ЦЕКУБУ ничего не имела против зачисления меня в санаторию»[1120]. Конечно, такая мелочь, как бюрократические сложности, не могла серьезно помешать Субботиной…

Н. М. Субботина даже побывала в Собольках и с грустью осмотрела то, что осталось от ее обсерватории. «Я гостила у своего друга проф[ессора] Кончаловского на даче за Можайском на Москве реке, — писала она К. А. Морозовой, рассказывая о том, как провела лето 1932 г., — очень близко от Собольков, к[ото]рые тоже посетила и… не узнала, т[ак] к[ак] сад весь срублен, а постройки снесены кроме дома и сарая. От обсерватории остался только кирпичный столб фундамента…». И продолжала: «Усиленно теперь обдумываю трудную загадку: где мне вести свои наблюдения?! Работу свою написала и сдала, но пока ее не печатают…»[1121]. Об этой написанной Ниной Михайловной в начале 1930‐х гг. работе речь пойдет далее.

В конце 1920-х — 1930‐х гг. Нина Михайловна жила в Ленинграде вместе со своей младшей сестрой Ольгой, ее мужем, когда-то сормовским инженером, Михаилом Ивановичем Ласбергом (1890–1942)[1122] и их детьми. У нее не было какого-то стабильного источника дохода, и она постоянно находилась в поисках различных подработок. Отчасти поэтому она обрадовалась, когда к ней обратился с просьбой о помощи сын крупнейшего российского геолога Ивана Васильевича Мушкетова (1850–1902) и сам уже известный геолог Дмитрий Иванович Мушкетов (1882–1938). Иван Васильевич был другом Михаила Глебовича Субботина и хорошо знал его старшую дочь, так же как и всю семью. В письме Г. А. Тихову, написанном во время Великой Отечественной войны, вынужденно направляясь в Туркмению, Нина Михайловна рассуждала: «Алма-Ата всегда меня привлекала. Там работал тов[арищ] и друг моего отца, проф[ессор] Ив[ан] Вас[ильевич] Мушкетов, исследователь Туркестана, исследовавший Верненское землетрясение 1887 г.[1123] Он много рассказывал мне об этих краях и подарил свою „Геологию“, для нового издания которой в 1930-х годах я написала дополнительную главу по физике неба. Было бы лучше попасть в Казахстан нежели в безводную и пыльную Туркмению (0 мм осадков в год!)»[1124].

И. В. Мушкетов и его супруга Екатерина Павловна[1125] были также хорошими друзьями Ольги Александровны Федченко. Мушкетов познакомился с Федченко, по-видимому, еще в начале 70‐х гг. XIX в., когда оба они были объединены стремлением к изучению Туркестана. Они обменивались научной литературой, новостями своей семейной и научной жизни. Ольга Александровна — профессиональная художница — помогала с иллюстрациями к знаменитой «Геологии». О характере их отношений можно судить по одному из немногих сохранившихся писем О. А. Федченко к И. В. Мушкетову: «Узнав из поздравительной телеграммы Вашей в день 25-ти летнего юбилея Общ[ества] любителей естествознания[1126] 15-го октября, что Вы в Петербурге, я нарисовала и послала Вам обещанные рисуночки, адресуя в Горный институт. Мне очень хотелось бы знать, получили ли Вы их и годятся ли они Вам. В последнем я сомневаюсь, в виду обилия подобных рисунков в Вашей „Физической Геологии“, ч[асть] 2-я. За присылку ее приношу Вам свою искреннюю, хоть и позднюю, благодарность. Она, вместе с Вашим „Туркестаном“ т. 1-й[1127], составляет украшение моей библиотеки. „Туркестан“ помимо своего научного значения, особенно дорог мне по Вашей правдивой и сочувственной оценке деятельности покойного А. П. Федченко[1128] в Турк[естанском] Крае. Вы и представить себе не можете, сколько радости доставили мне присылкой этой книги. От души желаю вам довести до конца издание обоих начатых трудов. Не счастливится в этом отношении исследователям Туркестана. Со страхом следила я за Вашим путешествием для изучения Верненского землетрясения и за исходом болезни Вашей там, о чем знала из газет. Время от времени имею известия о Вас от некоторых общих знакомых, но слишком мало. Как Вам живется в Петербурге и здоров ли Ваш сын? Мой Борис — длинный гимназист, скоро с меня ростом будет. Вы меня извините, что Вам раньше не писала — много горя было. Но если могу только доставлением ли еще рисунков, или еще чем-либо быть Вам полезной, поверьте — рада буду»[1129]. Можно предположить, что Мушкетовы бывали в семейном имении О. А. Федченко Трепарево, а потом и в ее личном имении Ольгино. Оба имения, расположенные в Можайском уезде Московской губернии, находились не очень далеко от субботинских Собольков.

Нина Михайловна, в свою очередь, была знакома с Дмитрием Ивановичем Мушкетовым с детства. Через месяц с небольшим после смерти И. В. Мушкетова[1130], 14 февраля 1902 г., она писала Б. А. Федченко: «Посылаю стихи, котор[ые] обещала списать для Вас и еще для некоторых лиц. В них хорошая мысль, хотя форма и расплывчатая, но ее выкупает искренность содержания. Кажется они понравились Ольге Александровне»[1131]. Это были стихи, написанные в память И. В. Мушкетова. Вообще, в письмах членов семьи Субботиных к членам семьи Федченко 1900‐х гг. не раз можно встретить следующие фразы: «Поклон Ольге Александровне и супругам Мушкетовым»[1132]; «Поцелуйте Екатер[ину] Павловну Мушкетову»[1133]; «Радовались и немного завидовали тем, кто может быть в деревне в такую чудную осень. Нина в особенности жалела, что рано ей пришлось уехать и тут начинает уже прихварывать: появилось удушье и сердцебиение, так что я уже к ней приглашала врача, который советует ей уехать из города и в эту среду она на недельку собирается в Райволо к молодым Мушкетовым»[1134]. Эта дружба между тремя семьями пережила смерть Ивана Васильевича, войну, революцию. «Где Ек[атерина] Пав[ловна] Мушкетова? Если в П[етербурге] передайте ей мой привет…» — писала, например, Нина Михайловна Б. А. Федченко 31 декабря 1923 г.[1135] Неудивительно поэтому, что когда Д. И. Мушкетову понадобилась помощь при подготовке очередного переиздания «Физической геологии» И. В. Мушкетова, он обратился к Нине Михайловне.

В 30-е гг. ХХ в. в советской научной печати активно обсуждался вопрос о том, какими должны быть учебники для высших учебных заведений. По мнению участников дискуссии, большинство научных дисциплин нуждалось в обновленных или совершенно новых учебных пособиях. Причины были как идеологическими, так и чисто научными. Многие отрасли знания развивались настолько стремительно, что книги устаревали, не успев выйти из печати. Активно развивавшаяся геология остро нуждалась в большом количестве специалистов, а будущие геологи — в учебниках, с помощью которых они могли бы получить необходимую квалификацию. Однако создание новых учебников — дело трудоемкое и, как правило, небыстрое. Неудивительно поэтому, что около 1931 г. Д. И. Мушкетов, не только ученый, но и преподаватель и крупный организатор науки[1136], задумался об очередном переиздании знаменитой работы своего отца, Ивана Васильевича Мушкетова «Физическая геология: Курс лекций, читанный студентам Горного института и Института Инженеров путей сообщения». Как пишет об этом современный биограф Д. И. Мушкетова С. О. Никиташина на основании материалов его личного дела: «С 14 ноября 1930 г. после закрытия Всероссийского геологического комитета Д. И. Мушкетов был назначен заведующим кафедрой геологии, которую занимал до 25 марта 1934 г. Он ушел с должности по состоянию здоровья (из-за проблем с сердцем). Другой причиной была подготовка к изданию одновременно четырех курсов — „Региональной тектоники“, „Физической геологии“, „Курса общей геологии“ и „Технической геологии“, общим объемом 140 п. л.»[1137]

Из них «Физическая геология» И. В. Мушкетова была изданием фундаментальным, энциклопедическим и уже выдержала целый ряд переизданий. Первый том лекций И. В. Мушкетова (по хронологии, но не по нумерации) был опубликован в 1888 г.[1138], второй — в 1891 г.[1139] Через несколько лет И. В. Мушкетов предпринял переиздание своего курса. Том 1-й, значительно переделанный, вышел в свет в 1899 г.[1140]

Рис. 46. И. В. Мушкетов «Физическая геология» Т. 1 (С.‐Петербург, 1899 г.)

Три выпуска второго тома были изданы уже после смерти автора в 1903, 1905 и 1906 гг. соответственно[1141]. Примерно через 20 лет сын ученого и сам уже состоявшийся ученый Д. И. Мушкетов предпринял третье переиздание курса лекций И. В. Мушкетова, дополнив и переработав его[1142]. Но уже к 1931 г. Д. И. Мушкетов вновь думал о переиздании книги[1143]. К этому времени с момента первой публикации прошло 43 года. Учитывая бурное развитие научного знания в этот период, переиздание учебника в первоначальном виде или с минимальными исправлениями и одновременно сохранение его актуальности были невозможны. Требовалась существенная и глубокая переработка, что Д. И. Мушкетов и исполнил при помощи целого коллектива, состоявшего из друзей и коллег.

Биограф Д. И. Мушкетова Ю. Я. Соловьев писал об этом: «Д. И. Мушкетов неоднократно и весьма тщательно перерабатывал двухтомный учебник „Физическая геология“, впервые опубликованный в 1888–1891 гг. его отцом И. В. Мушкетовым. После смерти отца при каждом переиздании этого классического труда Дмитрий Иванович пополнял его новым фактическим материалом, включал целые главы. Именно поэтому учебник всегда соответствовал уровню знаний своего времени. Последнее — четвертое — издание уникального учебного руководства по геологии, заново подготовленное Дмитрием Ивановичем, вышло в свет в 1936 г. под именами отца и сына — И. В. и Д. И. Мушкетовых. Оно содержит обширный отечественный и зарубежный материал, прекрасно иллюстрировано, изобилует данными справочного характера, отличается ясным изложением существовавших тогда представлений о строении Земли и тектонических гипотез. Многие геологи и сейчас предпочитают им пользоваться»[1144].

Рис. 47. Глава «Земля в мировом пространстве» из книги И. В. Мушкетова «Физическая геология» (С.‐Петербург, 1899 г.)

Отдельные разделы книги, однако, нуждались в пересмотре больше, чем другие, некоторые требовалось переписать почти полностью, а какие-то написать с «нуля». В редакционном предисловии к изданию особенно отмечалось, что автор включил в работу не только все новейшие теории, но и тщательный обзор новейшей литературы: «Нельзя не отдать дань удивления тому колоссальному количеству научной литературы, в особенности иностранной, трудно доступной не только учащемуся, но и рядовому геологу, какое успел изучить и изложить в своем труде Д. И. Мушкетов. Мы находим у него изложение если не всех, что в настоящее время едва ли осуществимо, то во всяком случае почти всех главнейших тектонических теорий и новейших течений научной мысли в этой области. То же самое надо сказать о главах, посвященных космогоническим проблемам, структурной геологии, связи тектоники с сейсмометрией, сейсмике и пр.»[1145] Вряд ли Д. И. Мушкетов, обремененный большой административной нагрузкой и больным сердцем, мог справиться с подобной задачей без помощи. В предисловии к изданию 1935 г. он назвал имена и высказал благодарность нескольким людям, которые ему помогли, хоть и не были перечислены в качестве авторов. Среди них имя Нины Михайловны Субботиной[1146].

Дело в том, что курс лекций И. В. Мушкетова содержал большой раздел, посвященный космогонии. Первая глава всех изданий «Физической геологии» называлась «Земля в мировом пространстве».

В первом и втором издании она состояла из 3 частей: 1) «Космогонические гипотезы»; 2) «Современное состояние планет»; 3) «Элементы движения земли». Во введении к изданию 1899 г. И. В. Мушкетов объяснял это необходимостью изучения «положения Земли в пространстве», отношения ее «к другим мировым телам вообще и к элементам нашей Солнечной системы в особенности», определения «характера движения ее и изменения его под влиянием соседних планет»[1147]. Д. И. Мушкетов считал нужным сохранить данный раздел, который, однако, требовалось значительно обновить. Для чего ему и понадобилась помощь Нины Михайловны.

Сохранилось письмо Н. М. Субботиной Д. И. Мушкетову, из которого ясно, что она, с одной стороны, была рада помочь, но, с другой — имела целый ряд сомнений по поводу своего участия в проекте. 22 октября 1931 г. она писала: «Очень рада быть Вам чем-нибудь полезной: чем смогу, т[ак] к[ак] новейшая Космогония выработалась в отдельную отрасль астрономии очень серьезную, с такой серьезной математикой, к[ото]рая доступна немногим. У нас ее изучают А. А. Иванов и Н. И. Идельсон и некоторые другие. Не удастся ли попросить кого-либо из них редактировать I главу? Мне право вспоминаются наши переговоры с дорогим Иваном Васильевичем по поводу этой главы его „Геологии“. Я тогда занималась переводом книги Арнольда Гюйса[1148] о космогонии древних[1149], и советовалась с Ив[аном] Вас[ильевичем], а он не согласился с взглядами Гюйса как устаревшими»[1150]. И продолжала: «Какой огромный сдвиг произошел с тех пор в науке за эти 30 лет! В частности, мне совершенно не ясен диалектический подход к таким вопросам. В пр[ошлое] лето я отдыхала в подмосковном санатории ЦЕКУБУ[1151] „Узкое“ одновременно с одним профессором диалектич[еского] матер[иализма] в каком-то моск[овском] ВУЗ’е или исслед[овательском] ин[ститу]те (забыла его фамилию и назв[ание] учреждения, хотя это был мой сосед за столом целых 2 недели!). Он сказал что его спец[иальная] задача — подводить такую основу под Естествознание, но в области Небесной Механики они еще не работали. Вот это для меня самое большое затруднение, а другое — говорить просто о самых трудных соврем[енных] вопросах. Нужно быть таким гениальным ученым как проф[ессор] Moulton[1152] или James Jeans[1153], чтобы уметь так популяризовать космогонические теории, как проделывают они в своих курсах „Описательной астрономии“ (Moulton)[1154] или „беседах по радио“ (Jeans)[1155]. И этих книг у меня нет. Загляну в Астр[ономический] ин[ститу]т[1156] к Идельсону — не снабдит ли он нас соответств[ующей] литературой? А м[ожет] б[ыть] она имеется и у Вас?»[1157]

Кроме опасений по поводу диалектического материализма Нина Михайловна также беспокоилась о недоступности для нее источников — книг, особенно зарубежных. «Итак, дело стоит за источниками, — писала она. — Надеюсь, что меня снабдят ими Н. И. Идельсон или А. А. Иванов, а м[ожет] б[ыть] и Вы?»[1158] И продолжала: «Я рада принять посильное участие в этом деле — как будто опять побеседовать с Иваном Васильевичем, таким живым в моей памяти и сердце. И мыслю это свое участие в качестве „чернорабочего“ по разработке и [вычитке] [старого] и др[угого] материала, к[ото]рый будете редактировать и придавать соответствующий диалектический [поворот] сами Вы? Взгляды Ив[ана] Вас[ильевича] мне ясны, он сам высказывал их мне по <…>[1159]. В этом отношении он был строгий ученый и материалист эпохи 70-х годов прошлого века. Насколько его взгляды совпадают с современными — официальными требованиями, предъявляемыми к руководству по геологии для ВУЗов? Я не знаю! Надо сохранить дух Ивана Васильевича! Ведь эта глава — философское credo для всей книги! А времени так мало»[1160]. И, искренне беспокоясь о жизни своих старых друзей, Нина Михайловна продолжала, расспрашивая об их здоровье и делах: «Как Ваше здоровье и сердце? Ваш почерк что-то ослабел. Хорошо ли Вы отдохнули в Крыму с Ульяной Васильевной? Мою милую куму заочно крепко целую и желаю скорее поправиться от ее фурункула. С удовольствием приеду ее навестить в хорошую погоду, а теперь буду рада видеть ее и Вас у себя <…>. Будьте здоровы!»[1161]

Таким образом, когда Д. И. Мушкетов попросил Нину Михайловну помочь ему с переработкой первой главы первого тома «Физической геологии», она согласилась, предположив, что ее роль будет заключаться в сборе и анализе современной литературы по предмету, отборе материалов в соответствии со взглядами и духом Ивана Васильевича и некоторой помощи в редактировании. Она незамедлительно принялась за работу, не дожидаясь дальнейших указаний. Посылая Мушкетовым традиционное новогоднее поздравление 30 декабря 1931 г. и снова выражая опасение о состоянии здоровья Дмитрия Ивановича, Нина Михайловна беспокоилась о том, как это нездоровье может сказаться на работе над «Геологией»: «Дорогие кум и кума! Начала Вам писать, как пришла Надежда Ник[олаевна] и сообщила о нездоровье Д[митрия] И[вановича]. Я очень огорчена этой вестью! Надо Вам получше отдохнуть, всего бы лучше в Кисловодске. Возможно ли это теперь? Вот и Олег у меня болеет в тяжелой форме цингой в результате 2 экскурсий в Каракумы, в очень плохих условиях… Ну, поправляйтесь и набирайте сил в Новом году! Желаю чтобы он был для вас троих добрым Новым годом. Думаю что теперь Д[митрию] И[вановичу] нельзя очень спешно прорабатывать новое издание „Геологии“?»[1162]

Возможная задержка не беспокоила Нину Михайловну, скорее наоборот — ей хотелось увеличить срок работы над рукописью. «На всякий случай вот мой отчет, — писала она, — 1 месяц я ездила в Палату мер изучать новую литературу, а когда наступили морозы и стало трудно ездить на 2 трамваях, я перекочевала в Иностр[анный] отдел Публ[ичной] библ[иотеки]. Сделала много выписок и прочитала много космогоний, в том числе T. See[1163] „Research on the Steller Evolution“ 1913 г.[1164] (2 больших тома); „Lehrbuch der Physik“ V т[омов], 2 ч[асти] „Physik des Kosmos“, изд[ание] 1928 (594 стр.)[1165]. Сочинение капитальное, и я очень бы Вам порекомендовала его прочесть — там вся новая астрономия, сильно отличающаяся от классической (нашей старой астрономии). Там подробно говорится о новой науке последнего 10-ти летия — теоретической космологии, и разбирается теория Эмдена[1166] о газовых шарах — „Космогенидах“, также о форме и размере вселенной по теории относительности. Как все это вместить в 30 стр[аниц] „Геологии“? Я не спросила Вас, насколько можно их расширить? И что вставить: Фай[1167], Шведов[1168], [классик] Секки[1169] — все это устарело…». И продолжала: «Подробно поговорим, когда Вы поправитесь. Сейчас не буду Вас утомлять, но хотела бы знать — можно ли несколько отсрочить писанье и еще почитать?», объясняя задержку в том числе и семейными проблемами: «Сейчас у нас ребятки[1170] больны ангиной, много времени уходит на домашние дела в связи с этой болезнью, и мы все устаем»[1171]. И уже завершив письмо и попрощавшись, Нина Михайловна все-таки не могла еще немного не поговорить о работе над «Геологией», поскольку хотела уточнить некоторые чисто практические вопросы. «О звездах я уже написала, — сообщала она. — Материал вообще огромный и очень разнообразный. Оставить ли старую таблицу Солнечной системы, или внести новую? Там не все данные совпадают с современными, напр[имер], диаметры и [плотности] кое-что устарело и дано в милях. Надо бы в километрах. В среде астероидов (уже свыше 10 000), прибавилось 9 троянцев — и [интереснее] Эроса, а за Нептуном новая планета Плутон»[1172]. И спрашивала: «Говорить ли об эволюции звезд или напирать на одну Солнечную систему? Читали ли в „The Nature“ о дискуссии в Британской Ассоциации[1173] в ноябре 1931 об эволюции Вселенной? (Джинс, Эддингтон[1174], Милн[1175], Милликан[1176], Оливер Лодж[1177], Леметр[1178], де Ситтер[1179] и др.)»[1180]. Нина Михайловна писала здесь о дискуссии, проходившей в Британской ассоциации и опубликованной в журнале «The Nature» в октябре 1931 г. В предварительном изложении указывалось, что «… наиболее важной чертой дискуссии в Британской ассоциации об эволюции Вселенной был вопрос об отношении физической Вселенной к жизни и разуму. Критика физических аргументов настолько сосредоточилась вокруг пренебрежения сознанием в физической схеме вещей, что сэр Джеймс Джинс почувствовал необходимость объяснить в завершении встречи, что физики не обязательно невежественны в вопросах существования или важности сознания во Вселенной, но как члены секции Ассоциации они не были призваны брать это в соображение при рассмотрении их собственных проблем»[1181].

Одним словом, при ближайшем рассмотрении работа оказалась отнюдь не простой, а различных сложностей — совсем немало: и чисто практического характера, таких как использование тех или иных мер, выбор и сосредоточение внимания на тех или иных разделах, наиболее важных для геологов, и чисто теоретических. Как стало понятно Н. М. Субботиной при изучении литературы, современные ей западные дискуссии и теории сильно противоречили становившемуся все более и более официальным в СССР диалектическому материализму. А поскольку эта глава, как выразилась Субботина, была фактически философским кредо всей книги, то идеологические вопросы обойти было затруднительно. В общем, стало понятно, что всю эту часть книги надо не модернизировать, а писать заново.

Очевидно, что Нина Михайловна хотела, чтобы принципиальные решения принимал сам Д. И. Мушкетов; также из последующей переписки очевидно, что у него не было на это времени. Физически работа также оказалась нелегкой для Н. М. Субботиной. «Я очень устала за эти три месяца ежедневных поездок в библиотеку, — писала она К. А. Морозовой, — и однажды едва не поплатилась серьезно (почти столкнули с трамвая на ходу) и с тех пор стала я осторожнее. Ведь влезаю всегда с передней площадки, а там вдруг так притиснули всякие ж[елезно]-д[орожные] служащие, что не дали влезть на площадку, и прижали к 1-ой ступеньке. Дикий парад…»[1182]. Но несмотря на это, Нина Михайловна даже не думала о том, чтобы отказаться от работы: «Очень стремлюсь продолжить работу в библиотеке! Замечательно интересные материалы. Теперь даже Леверье[1183] устарел…». И продолжала: «Знает ли Ник[олай] Ал[ександрович] новый Курс космической физики Müller[1184] <…> 500 стр[аниц] и совсем для меня новая наука: теоретическая Космогония! Снилась ли она Лапласу[1185]? Погружаюсь сейчас в глубины этой премудрости, к несчастью, совсем одна…»[1186].

Весна 1932 г. застала Нину Михайловну в санатории в Петергофе, где она пыталась поправить подорванное зимними болезнями здоровье, что, однако, получалось плохо. «Дорогой кум и кума! — писала она Мушкетовым 14 мая 1932 г. — Сожалею, что не повидала вас! Я приехала 13-го, т[ак] к[ак] это 5-я годовщина смерти мамы, а 14-го рассчитывала поговорить с Вами о работе. Завтра если не будет дождя, мне надо возвратиться (в санаторий. — О. В.) к 1 часу, т[ак] к[ак] будет врач и нельзя 3 дня отсутствовать. Я так измучилась от кашля с t-рой за 2 месяца, что чувствую повышен[ную] неодолимую потребность отдыха»[1187]. И продолжала, по-видимому отвечая на несохранившееся письмо Д. И. Мушкетова: «Конечно работу еще нужно оч[ень] серьезно проработать[1188], и это необходимо сделать совместно с Вами[1189]», подчеркивая слова о необходимости совместной с Д. И. Мушкетовым работы над уже написанным ею текстом: «С точки зрения геологии[1190], м[ожет] б[ыть] надо многое сократить — важное для астрономии и чем мне жаль пожертвовать как астроному»[1191].

В качестве конкретного примера возникших затруднений Нина Михайловна приводила объяснение морей Марса. «Вот напр[имер] о планете Марс, — писала она. — Вам надо самому переработать соображения Ивана Вас[ильеви]ча о морях Марса параллельно с земными, т[ак] к[ак] теперь доказано что они растительные зоны. — Вот образчик как осторожно надо пользоваться астр[ономическими] выводами[1192]. А ведь Ив[ан] Вас[ильевич] был очень осторожен и пользовался казалось твердо установленными данными! А теперь каждый день появляются новые теории и опровергаются старые! Сколько раз мне пришлось перечеркивать и писать заново»[1193].

Что касается конкретно Марса, то в издании «Физической геологии» 1899 г. можно прочитать по этому поводу: «…работы Скиапарелли[1194] показывают, что на поверхности Марса различаются, главным образом, две составные части: одни светло-красноватого цвета, другие темно-синие или зеленоватые; первые из них считают материками или сушею, а вторые — морями или водными бассейнами. При сравнении площадей суши и моря оказывается, что отношение площадей воды и суши на Марсе совершенно иное, нежели на земле, а именно: вода занимает едва половину поверхности планеты…»[1195]. В соответствии с теориями 20‐х гг. ХХ в. эти взгляды сильно устарели. Мнение Д. И. Мушкетова по этому вопросу остается неизвестным. В итоге в издании 1935 г. можно прочитать: «Новейшие исследования показали, что темные моря не обнаруживают поляризации света и следовательно не могут быть жидкими, а вероятно состоят из растительности, может быть частично из водяной, а также злаковой, лишайниковой и т. п. <…>. Воды на Марсе по-видимому мало, и запасы влаги сосредоточены в белых полярных шапках, таяние которых распределяет ее по растительным зонам»[1196].

Видимо, отвечая на заданный в письме Д. И. Мушкетова вопрос, Нина Михайловна сообщала 14 мая 1932 г.: «Мне кажется что у меня написано листа 1 ½–2 печатных и конечно придется сократить, но надо бы сократить и старый текст. Ив[ан] Вас[ильевич] говорил, что писал его по [Майеру]…», и продолжала, высказывая одно из самых серьезных своих опасений: «С другой стороны, совр[еменная] астрономия все больше нуждается в геологии, а не наоборот, как было прежде, т[ак] к[ак] диалектич[еский] матер[иализм] находится в неодолимом противоречии с новейшими космогоническими гипотезами, а т[ак] к[ак] все эти гипотезы все же только блестящие гипотезы, то я упомянула о них оч[ень] кратко, а м[ожет] б[ыть] лучше и вовсе не упоминать о конечном мире во времени и пр[остранст]ве?[1197]» Д. И. Мушкетов, по-видимому, обратил серьезное внимание на это предложение — фраза в письме отчеркнута по левому полю[1198]. Субботина сообщала далее, однако, что «Отдельный [материал] о нем (конечном мире во времени о пространстве. — О. В.) у меня написан, также есть списки новой литературы»[1199], правда, подчеркивая, что подготовленный ею вариант не окончательный и нуждается, так сказать, в руке «мастера» для итоговой отделки. «Текст мой не окончательный и нуждается в проработке, — писала она. — Если у вас есть время, то я займусь этим в июне после санатория, но где будете Вы? Куда и когда уедете?[1200] Я выполнила то, что планировала осенью: выбрала из огромной массы прочитанного нового материала самое главное, проверяя его по разным критическим исследователям. Это огромный труд и я, конечно, сделанным недовольна — слишком мало времени. Нужно еще много продумать, обобщить, но это уже не отдельные лоскутки»[1201]. Здесь же Нина Михайловна впервые упомянула о деньгах — фраза, из которой можно сделать вывод, что никакого аванса за свою многомесячную работу она не получала. «Жалею, что не могла отдать переписать, — замечала она, — денег нет, а моя машинка испорчена и я физически не могу: нас всех подвела эта зима с ее плевритами, ангинами и гриппами». И, уже завершая письмо и прощаясь, просила: «Всего хорошего! Будьте здоровы и введите меня в курс дела с изданием „Геологии“. Мне кажется Вам придется его отложить на осень? Ведь летом Вы будете в разъездах? А проработать мою часть наверно у вас и времени не будет»[1202].

Насчет того, что у Дмитрия Ивановича не находилось времени для ее части «Физической геологии», Нина Михайловна была права. Им не только не удавалось встретиться, но даже и переговорить по телефону. Хотя ответ на цитировавшееся нами выше письмо был, по всей вероятности, получен достаточно быстро. Уже через неделю, 21 мая 1932 г., Нина Михайловна написала следующее письмо Д. И. Мушкетову, пытаясь объяснить, почему им не удалось пересечься во время ее краткого пребывания в Ленинграде: «Дорогой Кум! Письмо Ваше получила. Я телефонировала Вам накануне, т[о] е[сть] 13-го V веч[ером], но никто не отозвался, так же как и утром 14-го, и еще раз вечером 14-го; в следующий раз попробую позвонить в 4 ч[аса] дня, м[ожет] б[ыть] тогда застану кого-нибудь?»[1203] Можно предположить, что Мушкетов сообщил Нине Михайловне о том, что публикация «Физической геологии» откладывается до осени, поскольку она писала, как нам кажется, с явным облегчением: «Вы хорошо делаете, что откладываете на осень, ведь критика будет наверное большая и придирчивая, а новый материал велик и по геологии, и по астрономии; и даже такой небольшой по объему материал как мой нам не удалось проработать совместно».

Здесь же Субботина сообщала о том, что отдала написанный ею текст, чтобы переписать его на машинке, и снова спрашивала, сколько средств на это можно потратить, так же как просила возместить ее собственные расходы и затраты, понесенные ею во время работы. «Теперь я его весь отвезла в город чтобы отдать переписать на машинке. Я думаю так будет лучше? Сколько Вы ассигнуете на это? — спрашивала она и продолжала: — Что касается до аванса, то я попросила бы еще возместить мои расходы на трамвай и бумагу»[1204]. Она объясняла далее, сколько сил вложила в эту работу, и, оценивая ее усилия, следует помнить о том, что каждый шаг давался ей с трудом и что никаких источников дохода у нее не было, так что даже оплата трамвая и покупка бумаги была большим делом. «Ведь я месяца 4 ½ ездила почти ежедневно в библ[иотеку] Г[лавной] палаты мер и весов и в ин[остранный] отд[ел] Публ[ичной] б[иблиоте]ки, а также пользовалась книгами Астр[ономического] ин[ститу]та на Фонтанке, — писала она. — Времени и сил было затрачено много, выписок сделано большое количество и мне хочется, чтобы вышел цельный, очень сжатый очерк современной астрономии, но повторяю, надо его проработать геологически: нельзя охватить все, это звучит уже у Ив[ана] Вас[ильевича]. В выборе отдельных планет, и к несчастью его аналогии морей Марса и Земли основаны на ошибочном тогдашнем представлении о характере марсианских темных пятен: они не водные, а растительные, в крайнем случае — водорослевые, и выводы Ив[ана] Вас[ильевича] надо переработать Вам самому!» — подчеркивала Нина Михайловна[1205].

И не могла удержаться, чтобы не приписать: «Мне чрезвычайно жаль, что зимой нам не удалось ни разу обсудить совместно эту работу. Около 25 V я буду в городе, пошлю Вам тогда с вокзала открытку, чтобы мы не разъехались. Точно дня определить не могу — это зависит от погоды и состояния здешних дорог: после дождей — оч[ень] грязно!» Здесь же она немного рассказывала о своей продолжающейся жизни в санатории. «Скоро наверно будет очень хорошо, хотя здесь зелени меньше чем в Ленинграде; 25 V открывается летний дом и наедет много народу. Зимний — уже полон. С 2-х до 4 здесь мертвый час, т[ак] ч[то] уведомите заранее, а то наверное мне не скажут, а Вам придется ждать до 4-х, как однажды случилось со мной в Д[етском] Селе, когда я навещала подругу! Целую крепко мою милую куму. Вот, не приходится, живя в одном городе, видаться с ней! А я ведь ее очень, очень люблю! И Галю[1206] тоже и хотела бы знать ваши новости о ней и Игоре. Жду ее и Вас, и сама тоже непременно заеду! Кстати, когда и куда поедете летом? Мы еще не нашли дачи, т[ак] к[ак] везде скверно с питанием. Не скажу, чтобы было особенно хорошо и здесь — по сравнению с московскими санаториями ЦЕКУБУ — напр[имер] „Узким“… Ну, всего Вам хорошего. Будьте здоровы и найдите летом время для „Геологии“», — закончила она свое послание. И совсем уж последняя приписка: «P. S. А вместо Космогонии Солнечной системы — теперь Теоретическая К[осмология] Вселенной с новыми гипотезами противоречащими с диаматом!»[1207]

Работа над «Физической геологией», однако, была отложена Дмитрием Ивановичем не на лето, а почти на год. Следующее письмо Н. М. Субботиной Д. И. Мушкетову, посвященное работе над книгой, датировано 20 марта 1933 г. Из него видно, что какое-то обсуждение содержания главы, написанной Ниной Михайловной, имело место. Вероятно, Д. И. Мушкетов читал окончательный вариант книги и сокращал его, чтобы уложиться в отведенный объем. И разногласия возникали по поводу того, что можно сократить, а что следует обязательно оставить. «Дорогой Д[митрий] И[ванович]! — писала Субботина. — Солнце описать важно: Оно теперь пользуется усиленным вниманием[1208] с точки [зрения] предсказания погоды и нужд[1209] агрономии и колхозов[1210]. Даже программы физматов по астрономии пересмотрены и имеют зн[ачительный] уклон в гелиофизику. К тому же в 1936 г. будет „русское“ полное солнечное затмение[1211], полоса к[ото]рого пройдет от Туапсе до Благовещенска и далее до Японии»[1212]. И продолжала: «О Солнце у меня уже составлено и стоило больших трудов… Вообще, на каждом шагу вспоминаю слова Ив[ана] Вас[ильевича], каких трудов ему стоило это „Введение“».

Также, похоже, вопрос включения в текст космогонии/космологии поднимался Д. И. Мушкетовым, и, очевидно, Нина Михайловна спорила с ним по этому поводу. «О Космогонии, т[о] е[сть] по поводу Космологии, подробно нужно много томов. Даже теперь в Астр[ономическом] ин[ститу]те организовалась секция теоретической и физической космологии. На это нужен специалист. Мне кажется придется только упомянуть о первоначальной гипотезе Канта и Лапласа и сославшись на лекции Космогонических гипотез Пуанкаре[1213], перейти к теориям Т. Чемберлена[1214] — <…>[1215] взрывная и указать что проверенной теории еще нет, а образование Солнечной системы рассматривается теперь как частный случай образования и эволюции Зв[ездных] Миров, — писала она и прибавляла: — Кстати — блестящая новая видимая Вселенная образовалась одновременно 3 ½ миллиарда лет назад. „А ведь это ересь Владыко?“ „Ересь, сущая ересь, отец святой! Сослать врагоугодника в Соловки на вечное поселение!!“ (Пушкин „Б[орис] Г[одунов]“)»[1216]. Нина Михайловна еще не знала, о чем шутит.

Опасения Н. М. Субботиной по поводу включения в книгу диалектического материализма и очевидные опасения Д. И. Мушкетова по поводу космогонии/космологии имели под собой очень серьезные основания. Наступление философии диалектического материализма на науку к 1933 г. уже нельзя было не заметить. С новыми релятивистскими теориями развития Вселенной в 1933 г. все еще обстояло более-менее благополучно, за исключением того, что все они были созданы на Западе, западными учеными. Но уже в 1934 г. ситуация изменилась кардинально.

Новые теории, строившиеся на общей теории относительности Эйнштейна, вызывали, если можно так сказать, непонимание и недоверие у некоторых молодых советских астрономов. Идея о расширяющейся Вселенной, идея о конечности Вселенной, предположение о возникновении Вселенной из одной сжатой точки… Все это было сложно, непонятно, отдавало идеализмом и противоречило некоторым высказываниям классиков марксизма-ленинизма, основанным на понимании устройства Вселенной их исторического времени. Можно предположить, что кроме искреннего непонимания и ярко выраженного идеологического заказа существовали и другие причины. Но результат был один — крайне жесткое, идеологически мотивированное официальное неприятие. В. В. Казютинский[1217], автор статьи «Публичная „казнь“ релятивистской космологии (события 30–40-х годов)», определил момент начала того, что можно назвать организованной травлей новой теории и, по экстраполяции, ее сторонников: «Если не считать отдельных спорадических высказываний о глубоком противоречии, будто бы существующем между теорией расширяющейся Вселенной и марксистско-ленинской философией, то началом беспрецедентной по резкости систематической мировоззренческой критики этой теории явились, по существу, статьи, опубликованные журналом „Мироведение“ № 2 за 1934 г.»[1218]

Названные статьи были «О „расширяющейся“ вселенной» К. Ф. Огородникова[1219] и «О марксистско-ленинском представлении пространства и времени» В. Т. Тер-Оганезова[1220]. К. Ф. Огородников[1221] сформулировал два принципа, на которых, по словам Казютинского, впоследствии строилась советская критика релятивистской космологии: первый из них заключался в необычности новых представлений, потенциальной возможности их использования в теологических целях, второй — в незаконности метода экстраполяции, использованного при построении теории расширяющейся Вселенной. Как пишет В. В. Казютинский: «На протяжении нескольких десятилетий именно эти аргументы использовались для идеологической критики релятивистской космологии. Из доклада в доклад, из статьи в статью, из книги в книгу они повторялись в качестве неких заклинаний. Между тем оба аргумента ошибочны»[1222]. Опубликованная рядом статья нового главного редактора обновленного недавно журнала «Мироведение» В. Т. Тер-Оганезова[1223], в свою очередь, критиковала Огородникова за недостаточную твердость: «Прежде всего он должен был бы показать полную неприемлемость основного исходного положения этих теорий — положения о конечности Вселенной, о конечности пространства. Само собой понятно для всякого материалиста-диалектика, что как бы ни была внешне изящна и убедительна космология, она не может быть правильной, если исходить из допущения о конечности Вселенной»[1224].

Через год, в 1935 г., «Мироведение» опубликовало еще одну статью Огородникова с анализом дискуссии Дж. Джинса, А. Эддингтона и Э. Милна. Здесь уже не было никакого намека на излишнюю «мягкость». «Все эти теории с точки зрения диалектического материализма не имеют решительно никакой цены, — писал Огородников, — так как расширение этой воображаемой „вселенной“ происходит в воображаемом четвертом измерении, которое принципиально недоступно никаким наблюдениям, а потому нереально. Таким образом, теория расширяющейся Вселенной основана на введении сверхматериальных, сверхчувственных, то есть мистических, предпосылок и, следовательно, абсолютно неприемлема для диалектика-материалиста»[1225]. В дальнейшем ситуация с критикой релятивистской теории только ухудшалась, принимая местами вполне уродливые формы, используя уродливые и оскорбительные определения и, как это принято говорить, переходя на личности.

К 1934 г. глава Н. М. Субботиной для «Физической географии» Мушкетова уже была написана, но сама книга все еще оставалась неопубликованной. Нина Михайловна могла не разбираться в тонкостях диалектического материализма, но она не могла не знать о событиях, происходивших вокруг Русского общества любителей мироведения в 1930–1932 гг.: расследовании его деятельности, аресте членов и, наконец, о закрытии общества в 1932 г. Начинала ли она понимать, что за высказанные публично взгляды и убеждения в новой сложившейся реальности могла грозить физическая опасность, если эти взгляды не совпадали с одобренными руководством страны? Даже если это были взгляды по сугубо научным вопросам, вопросам настолько сложным, что даже подготовленные специалисты не всегда могли их понять? Документальных свидетельств, подтверждающих это, не сохранилось. Единственным свидетелем может служить сама написанная Субботиной работа.

Изначальная глава «Физической геологии» И. В. Мушкетова, практически полностью переработанная Субботиной, носит название «Земля в мировом пространстве» и является первой главой книги. Она состоит из нескольких разделов: «Общие астрономические представления», «Звезды», «Космогонические гипотезы», «Современное состояние Солнечной системы. Солнце», «Марс», «Луна», «Кометы и метеориты», «Элементы движения Земли». По существу, она ориентирована на запросы будущих геологов, которым могли бы понадобиться знания о происхождении, строении, составе небесных тел. Именно отсюда необходимость в разделе, посвященном космогонии.

Как нам кажется, Нина Михайловна справилась с поставленной перед ней задачей блестяще. Она написала очерк истории космогонических теорий, начиная с теории Бюффона 1745 г. Остановилась на теориях Канта и Лапласа, сжато объясняя суть каждой из них (Лапласа гораздо более подробно) и различия межу ними, специально указывая на моменты, которые не могла объяснить теория Лапласа. Остановилась на гипотезах, которые возникли из-за сомнений «в безусловной справедливости»[1226] гипотезы Лапласа, и на том, что по сути они все равно основывались на этой последней. Эта вступительная часть принадлежала еще отчасти первому автору книги И. В. Мушкетову, была, можно сказать, задана им. Субботина что-то здесь сократила, добавила некоторые акценты. Обобщая, она писала: «Первые гипотезы о происхождении Солнечной системы были основаны исключительно на законе тяготения Ньютона. Гипотеза Лапласа была чисто математическая и не принимала во внимание процессов в материале, слагающем планеты, т. е. в частности геологических»[1227]. И продолжала: «Для геологии наиболее важным выводом из несостоятельности гипотезы Лапласа явилась бы ненужность обязательного допущения первоначально расплавленного состояния Земли»[1228].

Далее Субботина достаточно подробно рассмотрела различные теории образования Земли, включая «позднейшие», разумеется, все зарубежного происхождения. Подводя итог их описанию, Нина Михайловна отметила: «Большая вселенная, открытая в новое время, являет много эволюционных форм от спиралей до систем двойных и кратных звезд. Без сомнения, все они развивались по различным законам. Найти и выделить их различие — дело будущего, но среди этих форм находится и та форма, из которой образовалась Солнечная система. Нам только нигде не удается наблюдать систему планет, аналогичную солнечной, так как на огромных звездных расстояниях они незаметны, а темные спутники двойных звезд по своим относительным массам и расстояниям от главной звезды несоизмеримы с планетами»[1229].

Тщательно перечислив новейшие теории, Субботина в то же время нашла необходимым подчеркнуть одно очень важное обстоятельство: «Образовалась ли наша система из диффузной туманности Канта, или из первичного Солнца Лапласа, или из скопления темной метеоритной массы по Мультон-Чемберлену, — определить еще нельзя. В эпоху Лапласа не были известны катодные лучи, радиоактивность, термодинамика, физика квант, спектральный анализ, теория относительности, электродинамика, волновая механика, и гипотеза Лапласа была гениальной интуицией, давшей начало научным космогониям XIX и ХХ века. Ее разрабатывали свыше столетия, и в результате образовалась обширная космогоническая литература…»[1230]. Таким образом, очень мягко и в полном соответствии с логикой она объясняла причины, по которым просто не могли не возникнуть современные ей теории: «В ХХ веке были введены новые принципы исследования, открыты новые действующие силы; периоды времени, необходимые для эволюции светил, оказались несравненно больше, чем принималось в начале XIX века, а с начала ХХ века вся старая космогония постепенно преобразуется в новую, теоретическую, которая исходя от определенного начального физического состояния вещества, исследует развитие звездной материи под действием новых, только теперь ставших известными сил»[1231].

Субботина также указала на возникновение еще одной отрасли космогонии. «Другая отрасль, эмпирическая космогония, основываясь на принципе биологии, изучает происхождение видимых форм небесных светил в связи с происхождением клетки, кристалла, атома и электрона включительно, рассматривая вселенную как единый организм», — писала она, подводя читателя к появлению космологии[1232]. «Обобщая эмпирическую и теоретическую космогонию, говорят о космологии[1233], основанной на общей теории относительности, стремящейся координировать все физические процессы, происходящие во вселенной, со всеми их логическими следствиями для прошлого и будущего. Космология изучает преобразование энергии в электронах, атомах, кристаллах, звездах; физики утверждают, что во всех физических телах есть только организованная энергия, и реальна только она одна (Милликен)»[1234]. В этом точном и емком определении нет ни слова о расширяющихся вселенных или о конечности пространства, но есть объяснение принципов, на которых основывалось вновь возникшее понимание сложнейших процессов мироздания. И, конечно, Нина Михайловна не могла не отдать дань уважения людям, создававшим на ее глазах новое представление о Вселенной, людям, чьи имена очень скоро и на протяжении многих лет будут упоминаться в советской печати только с уничижительными эпитетами. «Эти науки разрабатывает плеяда блестящих современных теоретиков: Эйнштейн, Эддингтон, Леметр, де Ситтер, Милн, Джинс, Рессель[1235], Милликен, Эмден и др.», — написала она[1236].

После этого, наверно, кратчайшего в истории экскурса в теоретическую космологию Н. М. Субботина перешла к подробному рассмотрению отдельных современных ей гипотез образования Солнца, Солнечной системы и объяснению принципиального отличия старой космогонии от современной. «Современные космогонические гипотезы должны не только описать действующий механизм Солнечной системы, но требуется построить математическую теорию, удовлетворяющую всем характерным свойствам системы, причем до сих пор камнем преткновения являются спутники», — заключала она[1237]. Одним словом, Нина Михайловна постаралась дать читателям информацию о новейших гипотезах происхождения Земли, Солнца, Солнечной системы, поместив ее при этом в историческую перспективу и одновременно в современный ей контекст развития научного знания. Она дала определение новым развивавшимся научным направлениям и принципам, на которых они были основаны. Любовь Субботиной к истории астрономии и превосходное ее знание этой области объясняют включенные в текст целые исторические экскурсы, особенно относящиеся к разделу комет и метеоритов. Вполне предсказуемо, однако, что довольно большая часть новейшей научной литературы, которую они обсуждали с Мушкетовым, в итоге не вошла в список рекомендованной литературы, присутствующей в книге. Можно предположить, что это был компромисс между научной добросовестностью Субботиной, ограниченным объемом издания и неопределенной политической обстановкой в стране.

Работая над книгой, переписываясь при этом достаточно регулярно с Д. И. Мушкетовым, Нина Михайловна вставляла иногда несколько строк, описывавших ее повседневную жизнь: «Дома я с 1 до 5 (обедаем по модному в <…>[1238] столовой „Парижская Коммуна“) пока дети в школе. Утром хожу за покупками, хозяйничаю (Оля служит в БИН[1239], <…> дети до 10 ч[асов] не дают свободы. Всего хорошего. Н[ина] С[убботина]. Я ведь теперь вместо покойной тети В[арвары] В[ладимировны][1240] „за бабушку“ и еще астрономия»[1241]. Бытовые заботы отвлекали, но, несмотря на все трудности, к маю 1933 г. работа была закончена и сдана. Нина Михайловна писала об этом Мушкетову 27 мая с просьбой оплатить хотя бы аванс. «Т[ак] к[ак] работа моя сдана Вам, то очень прошу Вас, согласно Вашему прошлогоднему обещанию, ассигновать меня лично — выдав мне 200 рублей. Деньги мне сейчас необходимы: я должна их внести к 1 июня в КСУ чтобы не потерять места в санатории (я назначена с 1/VI), — писала она и продолжала: — 20 V 1932 г. я получила от Вас под работу 100 р[ублей]. Теперь, просмотрев ее, Вы можете оценить ее и сообщить мне результат! Выясните, пожалуйста, сколько вообще я могу за нее получить. Когда Вы заключите договор с ГИ’зом[1242]? Б. А. Федченко говорит что в пр[ошлом] году минимум был 200–250 за лист в 40 000 знаков (в Бот[аническом] саду). Я считала лист в 60 000 — Вы заказывали мне 2 ½ листа но теперь сказали, что решено эти главы увеличить, и в написанных мною 4 ½ листах сокращать будете немногое». «Вполне полагаюсь на Вас при Вашем будущем договоре с ГИ’зом (не нужно ли мне будет представить какой-ниб[удь] счет?); что Вы оцените сколько труда вложено в это астрофизическое введение в Геологию и выговорите за него надлежащую цену, но все же прошу выяснить мне этот вопрос в общих чертах теперь! — завершала она деловую часть и не могла удержаться, чтобы не добавить: — Обычно, исполняя какую-ниб[удь] работу в Пулково или для Главнауки, я писала им счет на сумму, к[ото]рую они мне отпускали авансом»[1243].

Из этого текста хорошо видно, что Нина Михайловна в этот момент была обижена отношением к ней Дмитрия Ивановича. Он был к этому времени уже болен, очень занят изданием других работ и прочим, но Н. М. Субботина привыкла к вниманию от своих старых друзей, вниманию, которое всегда старалась выказывать сама. Раз подружившись с кем-то, она старалась сохранить эту дружбу на всю жизнь несмотря ни на какие обстоятельства, а Мушкетовы были среди ее самых старинных друзей. Она писала об этом: «В память дорогих Ив[ана] Вас[ильевича] и Ек[атерины] Павл[овны] я работала для этого издания „Геологии“ так много и усердно, как могла, выбрав из обширных курсов астрофизики то, что казалось нужнее, и дополняла по большой новейшей спец[иальной] периодической литературе. Иностранной, конечно. За ней я следила эти 1 ½ года и буду следить дальше, имея в виду как быстро сменяются новые теории противоположными. Вы видите, что это не современный поверхностный метод работы, а прежний, углубленный, как меня учил работать еще сам Ив[ан] Вас[ильевич], просматривая в 1901 г. мой перевод книги Арнольда [Гюйса] по Космогонии»[1244]. И продолжала, как обычно не до конца удовлетворенная результатами своего труда: «Мне и теперь хочется еще сказать несколько слов о планетах, особенно о Юпитере, по новому взгляду на Солнечную систему как двойную звезду Солнце-Юпитер (ведь тогда и теория ее образования должна быть сходна с теорией Пуанкаре — Дарвина![1245]). Хотелось сказать еще о цветовых показателях звезд, и теории зв[ездных] спектров и многом другом — но где найти место в книге?» «Чрезвычайно жаль, что у Вас не нашлось времени для совместной проработки! — подчеркивала Нина Михайловна. — После Ваших сокращений, я охотно бы просмотрела все еще раз!» И снова возвращалась к некоторым деталям, которые так и не удалось обсудить: «Астрономию я оставила как было у Ив[ана] Вас[ильевича]. В таблицах нужны некоторые исправления, напр[имер], в таб[лице] Солнечной Системы — я не могла этого сделать не имея под рукой „Геологии“ Ив[ана] Вас[ильевича]».

Из дальнейшего видно, что Нина Михайловна была не очень уверена в том, что переиздание всей книги состоится, и задумывалась о возможностях отдельной независимой публикации. «Если издание не состоится я хотела бы предложить свой очерк Московскому ГИЗ’у (завед[ующий] мой знакомый), дополнив и назвав „Физикой Неба“, — писала она Мушкетову, — но ведь это выяснится у Вас м[ожет] б[ыть] через год, а нужно получить что-ниб[удь] за свой труд теперь! Итак, пожалуйста, ответьте на эти вопросы и не откажите оплатить частично мой труд лично, как хотели в пр[ошлом] году. Очень этим обяжете! Оч[ень] надеюсь на Ваше дружеское отношение! Я и старалась как для старых друзей моих и моих родителей, а теперь вопрос о деньгах для меня насущный вопрос!» — завершала она свое письмо[1246]. И это — последнее из сохранившихся писем Н. М. Субботиной к кому-либо из членов семьи Мушкетовых. Черными чернилами наискосок по тексту в левом верхнем углу письма сделана надпись: «Послано 1 VI — 200 р. Дм.»[1247] Таким образом, Д. И. Мушкетов выполнил просьбу Субботиной и оплатил ее работу. Но об их дальнейшем общении ничего не известно.

29 июня 1937 г. Д. И. Мушкетов был арестован и вскоре погиб — его расстреляли 18 февраля 1938 г., хотя друзья узнали об этом только через много лет; его жена, «милая кума» Нины Михайловны, Ульяна Васильевна Мушкетова, также была арестована и провела много лет в лагерях. Однако до этих трагических событий книга, над которой так много и упорно работало немало людей, вышла в свет. «Физическая геология» профессора И. В. Мушкетова и профессора Д. И. Мушкетова, том 1, издание 4 опубликована в Главной редакции геолого-разведочной и геодезической литературы в 1935 г.[1248]

И вместе с ней опубликована первая глава «Земля в мировом пространстве», написанная, но не подписанная Н. М. Субботиной. Нина Михайловна, однако, могла гордиться: несмотря на все трудности, в итоге у нее получился великолепный, сжатый, но четкий, ясный и полный очерк истории развития представлений о космогонии и космологии, включая их современное ей состояние. Она смогла блестяще показать, как по мере изменения представлений людей о происхождении и геологическом строении Земли изменялись их представления о происхождении и строении Вселенной. Она сумела вставить и сохранить в тексте имена современных ей зарубежных физиков и астрономов, которые в тот момент на ее глазах создавали новые теории, так противоречившие философии диалектического материализма, и даже дать небольшой список литературы. В последующих советских изданиях по этой теме (вплоть до 60‐х гг. ХХ в.) имена этих людей упоминались только в уничижительном смысле. Н. М. Субботина включила эту работу в одну из автобиографий, написанную, вероятно, между 1935 и 1936 гг. «В 1932–[19]33 г. сотрудничала с проф[ессором] Мушкетовым, составив для нового издания курса „Геологии“ введение по астрономии»[1249], — написала она. В дальнейшем, однако, эта ее работа публично больше не упоминалась.

Рис. 48. И. В. Мушкетов, Д. И. Мушкетов «Физическая геология» Том 1. Издание 4 (Ленинград; Москва, 1935 г.)

Рис. 49. [Н. М. Субботина]. Глава «Земля в мировом пространстве» из книги И. В. Мушкетова и Д. И. Мушкетова «Физическая геология». Том 1. Издание 4 (Ленинград; Москва, 1935 г.)

В 1934 г. жизненные обстоятельства Нины Михайловны изменились к лучшему. Ряд академиков выступили с ходатайством о назначении ей персональной пенсии, и Комиссия содействия ученым при СНК СССР это предложение поддержала: «Комиссия содействия ученым при СНК СССР поддерживает ходатайство академиков Карпинского, Чаплыгина, Миткевича и др. о назначении персональной пенсии Н. М. Субботиной, в связи с исполняющимся 35-летием ее научной деятельности»[1250]. Как отмечалось в ходатайстве, направленном в Комиссию по установлению персональных пенсий при СНК СССР: «Н. М. Субботина, как указывается в имеющихся в ее деле документах (направленных Вам 5 янв[аря] 1934 г.) несмотря на тяжелый физический недостаток (глухота), с 1898 года и по настоящее время ведет научную работу в области астрономии. В частности, в течение 30 лет она вела систематические наблюдения над солнечными пятнами в связи с метеорологическими наблюдениями; неоднократно участвовала в научных экспедициях, имеет 56 научных и научно-популярных работ на русском и иностранных языках. За одну из этих работ — монографию о комете Галлея — Н. М. Субботина получила в 1911 году золотую медаль Русск[ого] астрономиче[ского] общества. После октябрьской революции Н. М. Субботина ведет в течение 6 лет (1918–[19]24) энергичную научную и общественную работу по пропаганде астрономических знаний среди рабочих Сормова, организуя астрономический кружок и обсерваторию»[1251]. В ходатайстве также указывалось, что «С 1925 года Н. М. Субботина получает пенсию, как инвалид труда в размере 50 р. 65 к.»[1252], но что этой суммы совершенно недостаточно. Ходатайство завершалось следующим утверждением: «Несмотря на плохое состояние здоровья она продолжает свою научную работу, работая на дому и в библиотеках Ленинградских научных учреждений. Однако незначительный размер получаемой ею пенсии не может обеспечить сколько-нибудь сносное материальное существование. Это обстоятельство в связи с ее научной деятельностию дает Н. М. Субботиной право рассчитывать на назначение ей персональной пенсии, которая создаст необходимые условия для продолжения научной деятельности»[1253].

В Комиссии по установлению персональных пенсий к обращению по поводу Субботиной отнеслись благосклонно, и решением Совета Народных Комиссаров от 14 января 1934 г. ей была назначена пожизненная пенсия. В документе значилось: «Совет Народных Комиссаров Союза СССР постановляет: Установить с 1 января 1934 г. пожизненную персональную пенсию Субботиной Нине Михайловне в размере 200 руб[лей] в месяц»[1254]. Подписали: заместитель председателя СНК СССР Я. Э. Рудзутак[1255] и заместитель управляющего делами СНК СССР Г. М. Леплевский[1256]. Инициатором ходатайства выступил, возможно, М. А. Шателен. 26 января 1934 г. Нина Михайловна писала ему: «Сердечное спасибо Вам и Владимиру Федоровичу[1257] за подписи под заявлением о назначении мне персональной пенсии. Вслед за Вами подписали наши астрономы: С. П. Глазенап, А. А. Иванов, А. А. Белопольский, К. Д. Покровский, Блажко, директор Пулковской обсерватории Б. П. Герасимович, дир[ектор] Г[лавного] астр[ономического] ин[ститу]та в Москве т. Кончеев[1258] и проф[ессор] Чаплыгин. Заявление поддержала В. Н. Яковлева[1259], Наркомфин РСФСР, а П. П. Кончаловский[1260] свез его в Кремль, в комиссию персональных пенсий т. Леплевскому, 5 янв[аря] — как раз перед заседанием комиссии. 14 янв[аря] его уже утвердил Совнарком, назначив мне пожизненно 200 р[ублей]. Копию постановления я получила 24-го»[1261].

Как видим, среди подписавших ходатайство — выдающиеся представители отечественной науки, бывшие коллегами Н. М. Субботиной на протяжении многих лет. Что касается участия в этом деле П. П. Кончаловского, то члены его семьи, по-видимому, были близки с Ниной Михайловной. К сожалению, никаких сведений об этой дружбе обнаружить не удалось, кроме пары кратких замечаний Субботиной в письмах К. А. Морозовой (одно из них мы приводили выше) и Г. А. Тихову, написанных уже во время Великой Отечественной войны, в котором Нина Михайловна пишет: «А Кончаловские <…> мне они — как самые близкие родные…»[1262]. И еще в одном месте: «Друзья мои Кончаловские (Дм[итрий] Петр[ович] историк с семьей) попали в плен под Можайском еще в [сентябре] на даче — вчера получила письмо от его сына — летчика. Он же ничего о них не знает. Тоже судьба: врачи прописали жене Д[митрия] П[етровича] больной сердцем, „покой и пребывание на даче, вне Москвы“!..»[1263]

Одним словом, целая компания друзей и коллег объединилась, чтобы помочь Нине Михайловне. Само решение и быстрота его принятия буквально ошеломили ее. «Быстрота замечательная! — писала она М. А. Шателену. — Произошло нечто вроде мгновенной кристаллизации! Лет 10 мои друзья поговаривали, что нужно бы похлопотать, а теперь вдруг на одной из конференций в Ак[адемии] наук все сразу наладилось, заявление отвезли в Москву, и оно попало в самый благоприятный момент (смычка науки и техники); и минуя все промежуточные инстанции — прямо в СНК!»[1264] И продолжала: «Я же за всю свою жизнь не выиграла и медной пуговицы в беспроигрышную лотерею!!..»[1265] Конечно, на деле все было не так просто: пришлось подавать заявление и собирать различные документы, в том числе подтверждать стаж научной работы. В одном из писем К. А. Морозовой Субботина просила об этом: «Дорогая Ксения Алексеевна в Л[енинграде] ли Вы и Ник[олай] Ал[ександрович]? Можно ли его повидать и попросить подписать копии заявления? Одно — подано в Москве в Комиссию пер[сональных] пенсий, другое нужно подать со всеми копиями в Моск[овскую] К[омиссию] с[одействия] у[ченым] и просить его поддержать ходатайство в К[омиссию] п[ерсональных] пенсий: Олег был в Москве 5 дней по дороге в Ашхабад, подал одно заявление, а для другого нужны подписи копий в том числе заявление Ник[олая] Ал[ександровича] в Л[енинградский] СНРаб. <…> В Моск[овской] КСУ скоро заседание, на к[ото]рое надо представить все документы и копии»[1266]. Но в итоге все устроилось благополучно.

Сумма пенсии была вполне скромной — всего 200 рублей. Для сравнения в тот же день были назначены пенсии академику Н. Я. Демьянову — 350 руб[лей][1267]; профессору Кириллу Семеновичу Калиненко — 350 р[ублей][1268]. В списке «академических пенсионеров на 1/1–1934 г., получающих пенсию через НКФ СССР», в котором фигурирует имя Субботиной, указано, например, что пенсия О. Д. Хвольсона составляет 600 рублей; В. Н. Фигнер — 400 рублей; К. Э. Циолковского — 500 рублей[1269]. Размер пенсии, назначенной Нине Михайловне, примерно соответствовал пенсиям, назначавшимся членам семей выдающихся ученых и организаторов науки: вдовам, сестрам, детям, матерям. Например, в начале 1934 г. была назначена пенсия дочери Д. И. Менделеева Марии Дмитриевне Менделеевой-Кузьминой в размере 200 рублей[1270]; дочери Луначарского — Ирине Луначарской до достижения совершеннолетия в размере 225 рублей[1271] и др.

Нину Михайловну, однако, не смущал скромный размер выделенной ей суммы. Наоборот, она была в полном восторге. И по одной-единственной причине — получение постоянного, хоть и скромного дохода высвобождало ее время и позволяло вернуться к научным исследованиям. «Итак, теперь можно будет спокойно продолжать заниматься астрономией, в к[ото]рой столько новых блистательных достижений, не затрачивая силы на изнуряющий физический житейский труд!» — писала она М. А. Шателену. И продолжала, сообщая о своих ближайших планах: «Спасибо еще раз за Ваше содействие! Буду продолжать заниматься в библиотеке ВИМС (кстати, нельзя ли мне брать книги на дом? Это очень бы облегчило работу!). А весной буду просить Вашего разрешения воспользоваться обсерваторией ВИМС и произвести некоторые наблюдения, как во времена Д. И. Менделеева, когда я работала года 4 зимой. Помните? Еще до В[ысших] ж[енских] курсов»[1272].

Планы были большими: приближался 1936 г. и вместе с ним полное солнечное затмение — «русское затмение», видимое на всей территории нашей страны, затмение, которое сообщество астрономов ожидало с нетерпением и предвкушением. Нина Михайловна, конечно, не являлась исключением. Однако тревожное и печальное событие нарушило летом 1935 г. наладившуюся было жизнь Субботиных. В связи с реконструкцией Тихвинского кладбища Александро-Невской Лавры могилы их родителей должны были подвергнуться разрушению и перемещению в иное место. Подобное не могло не затронуть чувства родственников, тем более что Субботины предали земле свою маму всего за несколько лет до этого. Когда пришло известие, Нина Михайловна находилась в санатории в «Узком», располагавшемся тогда в Подмосковье, а сегодня уже в самой Москве. Она спешно отправилась вначале в Москву, а потом вернулась в Ленинград, чтобы хлопотать о сохранении могилы родителей. Сестры и братья Субботины составили обращение в отдел благоустройства Ленинграда, находившийся при Ленинградском городском совете депутатов. Обращаясь с просьбой оставить могилу в неприкосновенности, они между прочим писали следующее: «Тихвинское кладбище б[ывшей] Алекс[андро]-Нев[ской] Лавры превращается в своего рода музей, на котором будут оставлены могилы знаменитостей в области искусства, поэзии, литературы и науки и вообще видных литературных работников на указанных поприщах. К этой категории лиц безусловно должны относиться деятели техники (ИТР) согласно тому назначению, которое ныне придается технике и ее работникам партией и правительством. <…> горный инженер М. Г. Субботин, как видно из прилагаемой краткой справки, являлся видным инж[енерно]-техн[ическим] работником старого времени, вложившим своим культурно-техническим трудом ценный вклад в техническое наследие Советскому Союзу». Субботины также пытались объяснить, что расположение могилы не будет мешать реконструкции. «Касаясь современного состояния указанной могилы, таковая находится в полном порядке и огорожена железной решеткой на гранитном основании и имеет цветочные насаждения. Могила расположена в конце Тихв[инского] кладбища, у самой ограды и нисколько не будет мешать намеченным работам по перепланировке кладбища», — писали они. Они также обещали провести любые работы по благоустройству, которые администрация сочтет необходимыми: «В случае надобности, мы обязуемся произвести по Вашему указанию изменения в архитектуре памятника (гранитной глыбы и креста) и подновить окраску решетки»[1273]. Прошение подписали: Нина Михайловна Субботина — персональный пенсионер, Сергей Михайлович Субботин, управляющий Ленинградского Локомотивснаба Народного комиссариата танковой промышленности, Олег Михайлович Субботин, ученый секретарь Туркменского ботанического института, и Ольга Михайловна Субботина (Ласберг), жена инженера. Они также обратились с просьбой к Н. А. Морозову поддержать их петицию. С. М. Субботин писал ему 16 июня 1935 г.: «Глубокоуважаемый Николай Александрович! Помня Ваше доброе расположение к покойному горному инженеру Михаилу Глебовичу Субботину (сконч[авшемуся] в 1909 г.) семья покойного позволяет себе обратиться к Вам с просьбой не отказать поддержать Вашей подписью прилагаемую при сем краткую характеристику М. Г. Субботина, каковая нам необходима для хлопот по оставлении в покое могилы М. Г. Субботина на Тихвинском кладбище Алекс[андро]-Нев[ской] Лавры в Ленинграде»[1274].

Николай Александрович, по-видимому, не отказал в просьбе. Нина Михайловна благодарила его за это и немного подробнее рассказывала обо всех хлопотах в письме от 3 июля 1935 г.: «Дорогой Николай Александрович! Сердечно Вам благодарна за ответ, он пришел вовремя: 7.VII будет заседание, где выяснится это дело! Я поспешила уехать из „Узкого“ для хлопот, но в Москве никого не застала, Бонч-Бруевич болен и не бывает в музее, а Горький, к[ото]рый задумал этот Пантеон, не отвечал мне на письмо — я предлагала ему отвести на кладбище уголок для ИТР — прежних работников. Здесь тоже все в отъезде!.. Ваше доброе отношение и сочувствие тем более нас порадовало. Спасибо Вам дорогой, дорогой друг!» И продолжала: «Здесь, в музейном отделе Ленсовета, тоже все в отпуску, и поэтому уничтожено еще мало могил, но хотят перевести на Волково даже Тарханова, а из старинных могил даже Сперанского. В общем гораздо рациональнее было бы устроить Пантеон в Лаврском саду (бывшем Митрополита), а не разрывать 900 могил — большинство столетней давности (со времен холеры в 40-х годах!» «Я очень опечалена и расстроена!» — подвела итог своему изложению Нина Михайловна[1275].

Настроение было испорчено, все виделось в мрачном свете. «После милого моему сердцу „Узкого“ в городе особенно душно и скучно, — рассказывала Субботина Морозову. — Сестра Оля в деревне с детьми около Невеля и здесь нет даже прислуги и друзья все в отъезде. Навещает меня брат Сергей М[ихайлович]. В „Узком“ узнала, что Вы были там у Веры Ник[олаевны][1276]. Правда, как там хорошо и уютно? А летом еще лучше, чем зимой. Не хватает только телескопа»[1277]. Несмотря на слабые попытки увидеть в жизни хоть что-то приятное, удавалось это с трудом, и беда с могилами родителей не выходила у Субботиной из головы. «Собираюсь в Пулково как только выяснится наше дело с могилами родителей! — писала она, возвращаясь к больной теме. — Так хочется их сохранить! <…> Папа вырос на идеях Чернышевского и так же воспитал нас. Ни тени принуждения, это был наш друг и руководитель и друг учащейся молодежи»[1278]. К сожалению, «дело с могилами родителей» уладить, по-видимому, не удалось и они были разрушены.

Дела астрономические тоже не радовали и не давали особых поводов для оптимизма. «Жаль, что не закончилось вычисление Канонов затмений в которых участвовала Н. М. Штауде: она теперь в Уфе, ул. Рыкова 62, и пока работает как я, индивидуально, над теоретическими исследованиями стратосферы. Работы платной у нее еще нет — хотя и оч[ень] нужна!» — сообщала Нина Михайловна новости об осужденной в очередной уже раз и сосланной в Уфу коллеге. Даже сами природные явления, казалось, сговорились против Субботиной. «„Popular Astronomy“ говорит и о Солнечном затмении 25 XII 1935 в полночь на Южном Полюсе. Избрало себе хорошее местечко это затмение! Как туда поедут экспедиции?» — возмущалась почти серьезно Субботина. Разговор о затмении, однако, был способен немного улучшить ее настроение, правда совсем немного. «А куда собираетесь в буд[ущем] году Вы? — спрашивала она Морозова. — Мне бы очень хотелось пронаблюдать и это затмение на Белореченской или в Оренбурге, но придется хлопотать о присоединении к какой-ниб[удь] экспедиции, а то иначе никуда не попадешь!» — снова раздражалась Нина Михайловна[1279].

И это раздражение вполне понятно. Новая жизнь, к которой вроде бы начали привыкать, тем не менее раздражала, как плохо сшитый костюм: жала и терла в самых неожиданных местах. Казалось, все смешалось, чтобы сделать жизнь невыносимой: отсутствие постоянной работы, удобного жилья, странные, вызванные непонятными причинами аресты друзей и коллег, проблемы с могилами родителей, которые здравомыслящий человек не мог вообразить в самых диких фантазиях, непонятная новая философия, которая вдруг вклинилась в строго научные исследования и начала диктовать свои условия. Но, главное, полная невозможность настоящей научной работы в то время, когда любимая наука развивалась стремительно и ярко, когда Нина Михайловна, привыкшая находиться на ее острие, могла только наблюдать «из окна», читая в научных журналах об открытиях и идеях других людей. «Какие интересные метеорологические и сейсмологические явления в этом году! — писала она Морозову. — На Солнце наверное много интересного, а наблюдать мне неоткуда! Даже наша квартира вся на север и солнце в ней никогда не бывает. Хорошо бы выстроить собственную избушку на основе прав персональных пенсионеров [и] поместить в ней телескоп!»[1280]

Тем не менее не в характере Н. М. Субботиной было сдаться и все бросить. И хоть мечта об «избушке» так и осталась только мечтой, Нина Михайловна приложила максимум усилий, чтобы попасть на наблюдение затмения 1936 г. 3 февраля 1936 г. она рассказывала об этом К. А. Морозовой. «Собираюсь на затмение вместо Оренбурга на Сев[ерный] Кавказ, и помимо астрономич[еских] наблюдений хотела бы произвести биологические. В Пулкове был о них доклад Стрельникова[1281] из Вашего института, и мы сговорились с ним повидаться по этому поводу, — писала она и продолжала: — В Пулково лично мне обещали дать на дорогу 300 р[ублей], и Герасимович[1282] поговорил с Барабашовым[1283] о моем присоединении к экспедиции Харьковской обсерватории на ст[анции] Белореченской. Они будут там в жел[езно]-дор[ожной] школе. Не знаю — найдется ли помещение в ней для меня: надо еще списаться в заведующим школой и подобрать в Ленинграде сотрудников»[1284].

Но на этот раз Н. М. Субботина просила не только за себя: она была очень обеспокоена судьбой коллеги и подруги Н. М. Штауде, находившейся в это время в ссылке в Уфе[1285], и надеялась вытащить ее оттуда или хотя бы помочь устроиться на работу, считая, что затмение — вполне подходящий случай. «Я просила в Пулкове многих за Н. М. Штауде, — писала она К. А. Морозовой, — но все упирается в разрешение на въезд, за какие-ниб[удь] 310 километров и всего на 2 недели! Но — куда уже хлопотать въезд, если не знаешь, в какую экспедицию ее примут на работу? И от чьего имени надо возбуждать ходатайство? От имени самой Н[ины] М[ихайловны] или от данной экспедиции? В. Г. Фесенков[1286], как всегда очень спешил и хотя отнесся сочувственно, но с ним говорить пришлось на ходу (тоже как всегда!); Прокофьев[1287] не приезжал. С. И. Вавилов[1288] тоже. Г. П. Герасимович был оч[ень] занят и я поручила Перепелкину[1289] после пленума спросить его ответ на мое письмо — относительно желательности участия Н[ины] М[ихайловны] в работах Оренбургских экспедиций и ассигновании ей на работу, как мне, 300 р[ублей]»[1290]. И продолжала, обращаясь с просьбой: «Еропкин[1291] скоро поедет в Москву и там будет говорить о разрешении для Н[ины] М[ихайловны] и с Прокофьевым, и с Фесенковым, но нельзя ли, все-таки, чтобы это ходатайство о разрешенье поддержал кто-ниб[удь] из Ин[ститу]та Лесгафта?[1292] Ведь это очень важный момент показать, что Н[ина] М[ихайловна] хороший наблюдатель и ее работу знают и ценят! Тогда бы ей скорее удалось найти работу и в Уфе». При этом сама Субботина уже попыталась что-то сделать, правда безуспешно: «Просила я для своей группы (подразумевается Н[ина] М[ихайловна]), 600 руб., но это не прошло, дали только на меня…»[1293].

Рис. 50. Удостоверение Н. М. Субботиной — члена экспедиции Солнечной комиссии для наблюдения солнечного затмения 19 мая 1936 г. (ГА РФ. Ф. 10249. Оп. 3. Д. 321. Л. 8)

На этот раз помочь Н. М. Штауде не удалось. Но свою личную экспедицию Нина Михайловна организовала. 21 февраля 1936 г. она писала Б. А. Федченко: «Не знаете ли Вы кого-нибудь, работающего в лаборатории ВИР на ст[анции] Отрада Кубанская, через которую пройдет центральная линия полного солнечного затмения 19 VI 1936? Мне обещало Пулково 500 р[ублей] на эту поездку и я веду предварительные переговоры с ст[анцией] Белореченской и совхозом имени Сталина на Отраде Кубанской (кажется бывшее имение барона Штейнгель?). Управ[ляющий] совхоза мне отвечал, что у них можно получить помещение и транспорт по их расценкам (боюсь что все-таки не хватит денег!!). Туда едет экспедиция Моск[овского] Политехнич[еского] музея (М. Е. Набоков[1294]), а на Белореченскую Харьковская обсерватория. Надо мне запастись помещеньем и кое-какими знакомыми для получения от них содействия наблюдениям на месте. В частности, интересно произвести набл[юдения] над живой природой и растениями»[1295].

Полоса полного затмения 19 июня 1936 г. прошла через Балканский полуостров, Черное море, Прикаспийскую низменность, Северный Казахстан, Байкал, Приморье, остров Хоккайдо, Тихий океан. Нина Михайловна, как и планировала, наблюдала его в станице Белореченской на Кавказе. Сохранилось выданное ей 19 мая 1936 г. тогдашним директором Пулковской обсерватории Б. П. Герасимовичем официальное удостоверение в этом: «Настоящим удостоверяем, что Субботина Нина Михайловна является членом экспедиции Комиссии для наблюдения солнечного затмения 19 июня 1936 года в Белореченской. Комиссия по изучению этого затмения при Академии наук СССР просит все советские общественные организации оказывать предъявителю сего полное содействие»[1296].

К сожалению, не удалось обнаружить какие-либо подробности об этой экспедиции Субботиной, но она состоялась и была успешной. Некоторые ее результаты опубликованы в третьем номере за 1939 г. «Бюллетеня Всесоюзного астрономо-геодезического общества»[1297]. В этой публикации Нина Михайловна провела сравнительный анализ собственных наблюдений солнечной короны, сделанных ею во время наблюдения трех полных затмений, а также сравнительный анализ наблюдений затмения 1936 г., сделанных астрономами, наблюдавшими затмение в различных географических позициях и с помощью различных инструментов. «Мне приходилось три раза визуально наблюдать солнечную корону в трубу, — писала Н. М. Субботина, — в 1905 г. в Бургосе (Испания), в 1914 г. на Карадаге (Крым) и в 1936 г. на Белореченской (Кавказ). Меня поражало, какие замечательно тонкие детали структуры средней короны и полярной щеточки видны глазу в небольшую трубу с малым увеличением и большим полем зрения и как смутно они выходят на негативах»[1298]. Рассказывая о подробностях наблюдения затмения 1936 г., она отмечала: «На Белореченской я наблюдала на площадке Харьковской экспедиции в 75-мм трубу с полем зрения 1° и увеличением 50 Х. Легкие облачка сошли с Солнца как раз в момент II контакта, и корона вспыхнула сразу резко и отчетливо и наблюдалась до III контакта. Едва блеснула хромосфера (слабая около II контакта и очень яркая при III контакте), как я заметила в трубу два совершенно различных по строению опахала (луча) короны. Один — самый длинный, на NE, над „пропавшим“ протуберанцем, состоял из очень сложной системы тонких струй, сходившихся в конус, окруженный прозрачным „туманом“. Он тянулся над высоким протуберанцем розового цвета с бледно-розовыми, почти белыми прожилками наверху, который имел форму греческой буквы ξ. Повыше протуберанца виднелись слабые дуги на фоне белого „тумана“, уходящего в пространство»[1299]. «Оторвавшись от окуляра, я оценила длину луча в 2–2 ½ диаметра Луны. Это был самый длинный луч внешней короны. На NW, на противоположной стороне Солнца, находилось другое опахало с более короткими, оборванными концами, а внутри него светилось самое яркое и плотное образование средней короны: двойной спиральный завиток над двумя яркими розово-красными вершинами протуберанца „Лошадь“, еще не поднявшегося у нас над краем Солнца. Завиток был смещен к Е относительно протуберанца»[1300]. Субботина отметила: «Этот спиральный завиток вышел на снимке коронографа в Омске», но «на Белореченской он был шире, ниже, ярче, плотнее». Сверяя свои впечатления со снимком, сделанным в Куйбышеве Дальневосточном (сегодня — город Белогорск Амурской области), она сообщала: «на снимке А. А. Михайлова в Куйбышеве (Дальний Восток) завиток как будто уже развернулся в дуги и загнутые лучи». «Рядом со мной рисовали корону два молодых художника, — рассказывала Нина Михайловна, — пользуясь 2˝ трубой — у них на рисунке даны длинные, прямые лучи зеленоватого цвета и „туман“ внешней короны, без завитка, который, возможно, находился вне поля зрения их трубы». Сама же Субботина отметила «5 основных опахал (лучей) внешней и средней короны; лучи на SE и SW были прозрачнее других, находившихся на NW, NE и Е. Эти последние тоже заключали струи в конусах белого „тумана“, но он был плотнее и непрозрачнее».

Сравнивая затмения, которые ей довелось наблюдать, Н. М. Субботина отметила: «В 1905 г. вся корона со всех сторон окутывалась таким же густым и непрозрачным „туманом“, из которого выделялись 7 ярких длинных лучей (один сильно загнутый), а на краю Солнца сияла огромная, ярко-малиновая гряда протуберанцев. В 1914 г. вся корона была замечательно прозрачна и состояла из лучей, соединявшихся во многие конусы, и очень сложной „полярной щеточки“». Нина Михайловна также остановила свое внимание на результатах наблюдений бегущих теней: «Бегущих теней в 1936 г. я не видела ни до II, ни после III контакта. В 1905 г. в Бургосе, на горах (Пиренеи), при очень темном небе с облаками, тени были замечательно резки, отчетливы, овальной формы с радужной каймой. Они скользили, колыхаясь, отдельными овалами размером до 30 см. На Карадаге в 1914 г. при очень светлом безоблачном небе, с сильным вторичным светоотражением от моря, они пролетели полосами, почти неуловимо прозрачными узкими рядами». В заключение Н. М. Субботина написала следующее: «Затмение 1936 г. в Белореченской было гораздо светлее, чем в 1905 г. в Бургосе, но значительно темнее, чем в 1914 г. в Крыму; небо покрывали облака с просветами. Никаких теней никто из моих сотрудников не заметил»[1301].

Рис. 51. Солнечная корона. 19.VI.1936 г. ст. Белореченская Азово-Черноморского края. Рисунок Н. М. Субботиной (Архив РАН. Ф. 641. Оп. 6. Д. 269. Л. 3)

Из данной статьи нельзя понять, удалось ли Субботиной пронаблюдать за поведением живой природы во время затмения, как она хотела и как делала во время предыдущих затмений. Тем не менее очевидно, что экспедиция оказалась удачной и Нина Михайловна была довольна. Это хорошо видно, например, из ее письма К. А. Морозовой 4 декабря 1936 г. «Ник[олаю] Ал[ександровичу] скажите, что хочу ему показать свой рисунок короны с замечательными деталями, к[ото]рые были видны в трубу глазом, а на фото не вышли», — немного хвасталась она[1302]. Из коротких, слишком коротких воспоминаний Нины Михайловны хорошо видно, что она мерила свою жизнь солнечными затмениями, которые удалось наблюдать. Про затмение 1936 г. она написала: «На следующее, третье мое затмение 1936 г. меня командировала Пулковская обсерватория на Сев[ерный] Кавказ, на ст[аницу] Белореченская, где наблюдала Харьковская обсерватория. Перед самым затмением сплошные тучи разошлись и наблюдения вполне удались. Корона была замечательная…»[1303]. Об этом же написала в своем очерке-воспоминании, посвященном Субботиной, М. Н. Неуймина: «В 1936 г. Н. М. Субботина едет на ст. Белореченскую с сотрудниками Пулковской обсерватории. Наблюдения затмения там прошли удачно, небо было ясное. Программа наблюдений была выполнена»[1304].

В 1936 г. произошло еще одно событие, участницей которого, хотя, может быть, и только дистанционно, стала Н. М. Субботина. Весной — летом 1935 г. Центральное бюро Всесоюзной ассоциации работников науки и техники — активных участников социалистического строительства СССР (ВАРНИТСО) поспешно собирало информацию о советских женщинах-ученых, стремясь изучить их положение и в перспективе не только собрать научную конференцию женщин-ученых, но и опубликовать сборник их биографий. В письме, направленном в Ученый комитет ЦИК СССР, задуманное описывается следующим образом: «Центральное бюро ВАРНИТСО проводит в настоящее время работу по изучению положения женщин-ученых: профессоров, доцентов, докторов, зав[едующих] отделами, кандидатов, старших научных сотрудников. Работа эта имеет целью выяснение роста и продвижения женщин — научных работников, их участия в развитии науки в СССР для публикации соответствующих материалов в советской и зарубежной печати и издания сборника биографий наиболее выдающихся женщин-ученых с характеристикой их научных работ»[1305].

Организаторы не ограничились делопроизводственной перепиской. Информация о проекте по изучению положения советских женщин-ученых и последующем издании книги о них была распространена в профессиональной печати. В ноябрьском / декабрьском номере журнала «Фронт науки и техники» 1935 г. профессор М. Л. Рохлина, ответственная за все мероприятие, опубликовала статью «Женщины-ученые в СССР», в которой сообщала следующее: «…ЦБ ВАРНИТСО выдвигает идею созыва в скором времени конференции женщин-ученых с привлечением наркоматов, ВИЭМ, ВАСХНИЛ, Академии наук и других учреждений. Женщинам-ученым уже разослана анкета с рядом вопросов автобиографического и общего характера. Мы были бы очень рады, если бы на наше начинание откликнулись по собственной инициативе другие организации или же персонально женщины-ученые, если бы они прислали материалы, автобиографии, характеристики непосредственно в ЦК ВАРНИТСО <…>. Полученные материалы будут возможно использованы для предполагаемого к изданию сборника и для опубликования в печати»[1306].

Московская конференция женщин-ученых состоялась 19–20 ноября 1936 г. в Доме ученых в Москве. Ее сопровождала выставка книг и фотоматериалов[1307]. Сборник биографий женщин-ученых по невыясненным причинам так никогда и не был издан. Однако материалы, собиравшиеся для него, сохранились в личном фонде одного из организаторов мероприятия, известного физика, доктора физико-математических наук Александры Андреевны Глаголевой-Аркадьевой (1884–1945). Среди них — ответы на вопросы анкеты, присланные Ниной Михайловной Субботиной. Из стандартного письма-приглашения видно, что к Субботиной специально обращались с просьбой об участии. «Оргкомиссия по подготовке Конференции просит Вас принять участие в выставке и сообщить о себе следующие сведения, необходимые для организации выставки», — указывалось во введении[1308].

Имя Субботиной, нигде официально не служившей и не имевшей никаких официальных степеней и званий, появилось в списках участников конференции, конечно, не случайно. Она давно была знакома с Александрой Андреевной, возможно еще со студенческой юности, но возможно также, что они познакомились в академическом санатории «Узкое». Во всяком случае, 14 апреля 1929 г. Н. М. Субботина писала А. А. Глаголевой-Аркадьевой: «Милая Александра Андреевна! Приехав в „Узкое“ — невольно все поджидала здесь Вас: не приедете ли как-ниб[удь]? Но вот 20-го VI уже уезжала дальше, на юг, и хочется послать Вам письменный привет и добрые пожелания! Давно Вас нигде не встречала — даже на юбилее Академии наук, а сама не была в Москве с декабря 1925 года. Как идет Ваша работа? Что нового, интересного? Желаю Вам обоим все больших и больших достижений, и доброго здоровья! Привет и лучшие пожелания В[ладимиру] К[онстантиновичу][1309]. М[ожет] б[ыть] как-ниб[удь] соблазнитесь и приедете сюда на денек-два? Здесь А. Л. Вишневский[1310] недавно выступал на Пушкинском вечере. Поддеваю я его поставить на террасе „Узкого“ живое кино „Евгения Онегина“, но без Вас ничего не выходит. Приезжайте и помогите! Крепко жму Вашу руку»[1311].

Как бы там ни было, Н. М. Субботина откликнулась на просьбу организаторов конференции. Она достаточно кратко ответила на вопросы о своем происхождении «дочь горного инженера»; партийности «беспартийная»; указала дату окончания высшего учебного заведения «1909». На вопрос «Ученая степень или звание и кем оно присуждено» ответила: «Астронаблюдатель обсерватории Сорм[овского] ун[иверсите]та». На вопрос о научном учреждении, в котором работает, написала: «индивидуально». Указала, что ее специальностью является «астрономия» и что она была премирована за монографию «История кометы Галлея». Она также приложила список научных трудов, к сожалению, составленный достаточно небрежно по нашим современным стандартам. Он дает представление о ее публикаторской активности, но не позволяет полностью восстановить точный список самих публикаций. Помимо упомянутой выше монографии, Нина Михайловна указала, что вела «наблюдения Солнца с 1899 по 1925 г. с ежегодн[ыми] отчетами в рус[ских] и иностр[анных] спец[иальных] журналах»; проводила «наблюдения падающих звезд (около 60 названий в разл[ичных] с[пециальных] журналах по разл[ичным] вопросам)»; упомянула «наблюдение 3-х полных Солнечных затмений 1905 г., 1914 г., 1936 г. (отчеты экспедиций S-te Belge d’Astronomie 1905, Рус[ского] астр[ономического] об[щест]ва 1914 и Солнечной комиссии Академии Наук СССР 1936 г.)»; отметила «Гидро-метеор[ологические] наблюдения над разливом Волги в связи с пятнообразовательной энергией Солнца. Журнал „Волга“ 1925 и „Радиотехника“»; а также упомянула об «отчетах о различных астр[ономических] наблюдениях за период с 1918 по 1936 г. в разл[ичных] периодич[еских] изданиях, рус[ских] и иностр[анных]»; «сотрудничество в науч[ных] раб[отах] и т[ак] д[алее]»[1312]. Одним словом, Нина Михайловна оказалась среди наиболее достойно представленных участниц выставки, даже если она и не присутствовала там лично[1313].

Что касается научной работы, то к концу 1930‐х гг. Нина Михайловна все больше времени уделяла занятиям историей астрономии древних цивилизаций. В библиотеке Эрмитажа она изучала древнеегипетские рисунки, записи, барельефы, которые могли бы оказаться зарисовками солнечных и лунных затмений, посвященную этим проблемам исследовательскую литературу; обсуждала интересовавшие ее вопросы в письмах коллегам. Например, в одном из писем 1936 г. Ксении Алексеевне Морозовой она писала: «Очень бы хотелось лично Вас поздравить[1314], но не знаю, смогу ли — по-видимому приступ кавказской малярии. А очень хочется Вас повидать. Для Ник[олая] Ал[ександровича] хочу привезти статью „Popular Astronomy“ о цикле затмений в 1407 лет. М[ожет] б[ыть] ему будет интересно для его изысканий[1315]. 1935 г. последний год этого цикла, в нем 7 затмений, из к[ото]рых 5 солнечных, что случалось 1 раз в 500 лет. Работа в основном основана (по-видимому) на „Канонах“ Оппольцера[1316], но я читала в др[угом] месте, что открыто еще одно неравенство в движении Луны, производящее затмения (оч[ень] редко). Одно — полное — раньше неизвестное, было в 33 г. н. э. в Иерусалиме, 11 ноября около полудня»[1317].

Интерес Субботиной к данной теме оказался устойчивым. Через несколько лет, 5 октября 1940 г., она вновь писала К. А. Морозовой: «Очень хотела бы Вас повидать и дружески побеседовать, а Н[иколаю] А[лександровичу] показать зарисовки с Древнеегипетских оригиналов Эрмитажа солнечных корон и протуберанцев древних затмений эпохи Фив (Рамзес III и XVIII династии). Меня оч[ень] заинтересовали направления [солнечных] излучений. Не знали ли египтяне о полярности и [магнитизации] [солнца]. Хочется показать мой материал Н[иколаю] А[лександровичу] и узнать его мнение!»[1318]

А в начале зимы 1941 г. она рассказывала Г. А. Тихову: «Осенью я занялась изучением форм древних [солнечных] затмений по рис[ункам] на памятниках Вавилонии и Египта. Нашла в отделении Востоковедения в Эрмитаже, прекрасный материал,[1319] нуждающийся в расшифровке. Напр[имер], изображения „Крылатого Солнца“ дают, по моему, указания на изофоры средней и внутр[енней] короны, на опахала и дуги. То же — на изобр[ажениях] Хититов, живших в верховьях Ефрата во II и I тысячелетии до н. э.»[1320] «Собрала рис[унков] 30, — писала Нина Михайловна. — Можно по ним проследить периодические колебания формы короны, особенно полярных лучей; и как будто активность южного полярного спектра была выше, чем на севере? N резко отличалась от юга по форме и, вероятно, по составу?[1321] (Вы говорили мне о 2-х [солнечных][1322] коронах. Сообщите подробности — есть ли печатные? Прилагаю Вам наброски с Эрмитажных документов и хотела бы получить Ваши указания для дальнейшей работы»[1323]. «Как будто над этим работал Святский?[1324] — спрашивала она и продолжала: — Но я ничего не знаю об его исследовании. Говорили, что Ак[адемия] наук хотела печатать его посмертную работу по истории древней астрономии?[1325] Кроме рис[унков] затмений, снятых с Эрмитажных документов, я исполнила их на черной бумаге 3-х цветными карандашами. Получились вполне сходные с моими рис[унками] 3-х затмений. Думаю, что это доказывает справедливость расшифровки? Где мне их Вам показать? М[ожет] б[ыть] ближе к весне сами заедете?»[1326]

Конечно, увлечение историей астрономии не означало, что Нина Михайловна отказалась от проведения астрономических наблюдений, наоборот, она использовала для этого любую возможность. Например, 23 октября 1937 г. она рассказывала К. А. Морозовой: «Я почти 5 месяцев провела под Москвой на даче со своим телескопом и сделала 82 наблюдения Солнца: оно очень интересно, и мне хочется показать свои рисунки и диаграммы Ник[олаю] Ал[ександровичу]». И тут же просила разрешения понаблюдать Солнце в настоящей обсерватории Института им. П. Ф. Лесгафта: «Может быть удалось бы, с его разрешения, посмотреть на Солнце теперь, на обсерватории института? Сейчас даже в бинокль видна очень большая группа, а в трубу наблюдать негде: у нас никогда не бывает Солнца даже на 5 минут… Очень жаль бросать эти наблюдения: ведь подходит максимум пятен и они имеют очень бурный характер»[1327].

Примерно с конца 1937 г. Нина Михайловна также оказалась вовлечена в исследовательский проект совместно с Институтом имени Сталина, не так давно организованным в Сочи. История этого учреждения вкратце такова: в 1931 г. в Сочи на базе санатория № 7 открылась клиника имени Сталина Пятигорского бальнеологического института; в 1933 г. ее преобразовали в филиал Центрального института курортологии; на базе этой клиники в 1936 г. был открыт Государственный клинический научно-исследовательский институт им. Сталина. Нам не удалось выяснить, каким образом началось сотрудничество Н. М. Субботиной с этим учреждением, но уже 11 декабря 1937 г. она писала супругам Морозовым: «Взяла билет на 14-ое XII в Сочи, надо быть там 17-го. Надеюсь, что нас не засыплет снегом в дороге, и метели кончатся! Читали о грозе и урагане на ст[анции] Кропоткино Сев[еро]-Кавказ[ской] ж[елезной] д[ороги]? Очевидно на Солнце большое пятно». И продолжала: «Недавно я получила материал, подтверждающий мои летние наблюдения. Надо будет показать Н[иколаю] А[лександровичу] по возвращении из Сочи…»[1328]. 11 ноября 1939 г. Нина Михайловна писала К. А. Морозовой, рассказывая о своей работе немного более подробно. «У нас за 3 недели было 4 ясных дня и я воспользовалась ими для съемок ультрафиолетового спектра Солнца, моря и зенитного неба. Жалею очень, что невозможно снять спектр ночного неба: для этого кварцевый спектрограф Науч[но]-исслед[овательского] ин[ститу]та Сталина в Сочи слишком слаб, а поза потребуется от 10 до 70 часов! Где получить такую в санаторной обстановке? — спрашивала она и рассказывала далее: — Итак, в ясную погоду пропускаю все лечебные процедуры для поездок в Ин[ститу]т»[1329]. По возвращении из Сочи 4 декабря 1939 г. она вновь писала К. А. Морозовой: «Я вернулась из Сочи 22 XI и со всей энергией принялась за обработку своих спектрограмм, снятых в Сочи, но темнота на улице пресекла всякую возможность поездок в Астроном[ический] Ин[ститу]т, а тем более в Пулково… Тихов тоже что-то не отвечает, а надо с ним посоветоваться о дальнейшей съемке, к[ото]рую мне обещали произвести в Сочи. Но у нас не вышли спектры зенитного неба и моря — надо спросить Г[авриила] А[дриановича] об экспозициях. <…> У меня 72 спектра!»[1330]

Насколько можно понять из отрывочных сообщений в письмах коллегам, ее работа заключалась в съемке ультрафиолетовых спектров Солнца и изучении влияния излучений на живые организмы. Как она сформулировала в одном из более поздних писем: «…заказанная работа по исследованию яркости ультрафиолетового излучения Солнца в Сочи (для лечения ранений) — Институт Сталина в Сочи <…> я много снимала спектрограмм в Ин[ститу]те, разработала их в Пулкове, а в Ташаузе написала полный отчет о произведенной работе и ее методах (т[о] е[сть] всю физическую часть исследования) и о работе на спектрографе [в] Институте»[1331]. Таким образом, исследование, начатое по заказу научного института приблизительно в 1937-м, возможно, в 1939 г., продолжалось вплоть до 1941 г. и отчет о нем был написан Ниной Михайловной уже во время войны, в эвакуации. Результаты этой работы никогда не публиковались. Но во время проведения исследований она хоть и коротко, но писала о них друзьям.

В письме К. А. Морозовой от 5 октября 1940 г., которое мы цитировали выше, Нина Михайловна сообщала не только о своих изысканиях и открытиях в области древнеегипетской астрономии, но и о «сочинском проекте». «Весной я опять снимала ультрафиолетовые спектры [Солнца] в Сочи, а лето пришлось провести в Л[енингра]де, т[ак] к[ак] у меня украли деньги и пенсионную книжку при получении их в сберкассе, а потом 2 ½ месяца хлопотала о выдаче новых документов. Использовала лето для работы в библиотеках Эрмитажа и ВИЭМ», — не без оптимизма сообщала она об этой удаче, проистекшей из печального в общем-то события[1332].

Еще раньше — весной 1940 г. — она получила разрешение обрабатывать отснятое ею в Пулкове. «Директор Пулкова разрешил туда приехать измерить мои спектры, но советует отложить до лета, т[ак] к[ак] лаборатории промерзли и не скоро отогреются, — писала она К. А. Морозовой 7 апреля 1940 г. и продолжала: — А я и дома совсем замерзла. У нас не топили 2 м[еся]ца. Мечтаю съездить на юг погреться на Солнце»[1333]. Она также обсуждала этот проект и его будущее с Г. А. Тиховым в письме от 5 февраля 1941 г. «А в каком положении находится спектрограф р[аботы] Молля? Готов ли термоэлемент? — спрашивала Субботина и продолжала: — Я писала в декабре Мар[ине] Дав[ыдовне][1334] но ответа не имею, м[ожет] б[ыть] она не получила? Или больна?[1335] Знаю, что сейчас все очень заняты, но обращаюсь в порядке тов[арищеской] поддержки, ибо если я представлю в Ин[ститу]т Сталина несколько моллеграмм с их пластинок, они сами увидят — дефекты 1) прибора, 2) проявления, 3) пластин и м[ожет] б[ыть] захотят двинуть работу далее. А мне ведь эта работа все-таки дает возможность немножко вздохнуть свободнее и открывает доступ к дальнейшему труду, т[ак] к[ак] в Сочи, в санатории, я свободна от слишком для меня трудной физической работы по бытовому обслуживанию, а подлечиваясь и укрепляя силы, я увеличиваю и работоспособность»[1336]. И продолжала: «Очень жаль, что не удалось создать там маленькую астрономическую станцию, пока все кредиты не переключились на иные задачи… В 1938 г. было ассигнование на реконструкцию Сочи-курорта 60 миллионов. Проект рассматривал СНК в ноябре, а наше предложение поступило от ГАИ в декабре [месяце]. Остался теперь I спектрограф без наблюдателя, а станция <…>[1337] создана в Гаграх… Надеялась я устроить Н[ину] М[ихайловну][1338] в Сочи… Если удастся получить маленькие моллеграммы м[ожет] б[ыть] Институт Сталина заинтересуется дальнейшим изучением, и удастся туда послать для съемки Н[ину] М[ихайловну]?»[1339]

Достаточно частые поездки Нины Михайловны в Сочи в сопровождении научных приборов и оборудования не всегда давались ей легко. «С 1/XI отменили прямой вагон до Ленинграда, — писала она, например, К. А. Морозовой 11 ноября 1939 г., — и я очень смущена пересадкой в Москве — с моим багажом. В пр[ошлом] году меня там сбили с ног у грузового такси и растянули связку в плече: болит д[о] с[их] п[ор]… Боюсь я дикой вокзальной толпы…»[1340]. Но когда это страх останавливал Субботину? Нам не удалось обнаружить каких-либо опубликованных результатов этой работы Нины Михайловны. Григорий Абрамович Шайн в отзыве о ее работе, предназначавшемся для Высшей аттестационной комиссии, написал об этом: «Н. М. Субботиной не чужды вопросы практического характера. В последние годы она получала в Сочи спектрограммы неба с помощью кварцевого спектрографа в связи с изучением ультрафиолетовой радиации»[1341].

Таким образом, в конце 1930-х — начале 1940‐х гг. Нина Михайловна, как обычно, была полна идей и различных замыслов. Внешне казалось, что ее жизнь протекала вполне благополучно. Статус персональной пенсионерки дал ей не только пенсию, но и возможность пользоваться путевками в различные ведомственные санатории, что для нее с ее здоровьем было, конечно, очень важно. Она радовалась этим поездкам и старалась совмещать их, как мы уже упоминали выше, с различными научными проектами. Например, сохранилось ее письмо Б. А. Федченко, написанное предположительно весной 1935 или 1936 г.: «Дорогой Борис Алексеевич! Собираюсь в начале июня в Сухум…»[1342]. Из сочинского санатория она писала супругам Морозовым 11 декабря 1937 г.: «Сердечный привет из Сочи — это оказалась санатория персон[альных] пенсионеров и политкаторжан, т[ак] ч[то] наверно вы здесь когда-ниб[удь] бывали? Сегодня самый короткий день, а солнце льет свои лучи и небо ярко голубое, а горы вдали покрыты снегом. В саду цветут розы и наши летние цветы. Днем можно сидеть в саду в батистовом платье. Утром t + 14° и гуляем в пальто». Но Субботина не была бы самой собой, если бы не уделила место астрономии: «Очень интересное небо — почти все планеты в одном месте. Меркурий около Солнца, недалеко Юпитер, затем, в близи точки осеннего равноденствия, Сатурн — в Козероге и недалеко Марс. Что сказал бы Региомонтан о таком аспекте?! Вечером сижу над морем на скамье и любуюсь на Ориона — такая красивая, яркая, розовая Бетельгейзе, голубой Ригель и Беллатрикс. Вега здесь низко на западе и тоже голубая… На Солнце 2 большие группы, но меньше летних. Интересно, прошел ли уже максимум?»[1343] «Будьте здоровы и приезжайте сюда отдыхать — погода самая подходящая не жарко, сухо, нет весенних дождей; нет шумливой курортной толпы на пляже. Оч[ень] тихо и спокойно», — завершала она свое письмо[1344].

Конечно, попасть в санаторий удавалось не каждый год, но это не обескураживало Нину Михайловну. Например, в марте 1938 г. она сообщала Морозовым о своих планах на лето: «Меня кузины опять зовут к ним на лето — продолжать сажать сад. Вы знаете, как я люблю это дело, да еще можно взять телескоп для Солнца!» «Санаторий пока никакой не устроила, — продолжала она, — т[ак] к[ак] денег нет — и у нас болен младший сынишка Оли (воспал[ение] легких), т[ак] ч[то] никуда не выезжаем эти две недели и только что несколько стали спокойнее». И, как обычно, заканчивала письмо астрономическими новостями: «Какие интересные пятна на Солнце! Сегодня большая группа в ц[ентральном] меридиане»[1345].

Можно предположить, однако, что, несмотря на привычный оптимизм, который мы видим в сохранившихся письмах Субботиной, вторая половина 1930‐х гг. была временем очень нелегким для нее. Несмотря на немного улучшившееся материальное положение, на возвращение к научной деятельности, хоть и на временной основе, на привычную ей жизнь в кругу семьи, трагические события этих лет, происходившие в профессиональном научном сообществе и в стране в целом, не могли не отразиться на ней. В 1931 г. было разгромлено «Русское общество любителей мироведения»[1346], активным членом которого Субботина состояла на протяжении многих лет. Арестованы, осуждены и сосланы члены РОЛМ, в том числе хорошая приятельница Нины Михайловны Н. М. Штауде, с которой она не переставала поддерживать связь все время ее первой ссылки, второй и далее, стараясь помочь и поддержать (это о ее возможном трудоустройстве беспокоилась Субботина в цитировавшемся нами выше письме к Тихову). Так, 26 марта 1938 г. она спрашивала Н. А. Морозова: «Еще у меня к Вам вопрос — о Нине Мих[айловне]. Мне она давно не отвечает. Здорова ли она и не уехали ли[1347] куда?»[1348] 22 марта 1938 г. Н. М. Штауде арестовали в третий раз в Уфе, где она отбывала ссылку, и в итоге отправили лагерь, в котором она провела 1940–1941 гг. Ее друзья об этом, конечно, знать не могли. Г. А. Тихова, как и многих других членов РОЛМ, арестовали в 1931 г., но он провел в заключении два месяца и был отпущен. 29 июня 1937 г. был арестован и пропал без вести для своих друзей и коллег Д. И. Мушкетов. Только через много лет стало известно, что его осудили 18 февраля 1938 г. и в тот же день расстреляли. В 1938 г. арестована и отправлена надолго в Темниковские лагеря его супруга, «милая кума» Нины Михайловны, Ульяна Васильевна Мушкетова.

Но самым страшным в этом ряду несчастий был удар, нанесенный в 1936–1937 гг. Пулкову, когда были арестованы, помещены в тюрьмы, расстреляны многие пулковские астрономы — друзья и коллеги Нины Михайловны[1349]. В эти годы Субботина продолжала бывать в Пулкове, хотя подробности ее визитов, вероятно, связанных с какой-то работой, неизвестны. Например, 27 октября 1936 г. она писала Н. А. Морозову, беспокоясь о его болезни: «Очень огорчена, что Вы больны и от всего сердца желаю Вам скорого и хорошего выздоровления! От Тихова я узнала о Вашем приезде и по возвращении моем из Пулкова все время собиралась Вас повидать, рассказать про все интересное, да вот все не успела. Буду надеяться, что скоро Вы сможете принимать визиты Ваших друзей…»[1350]. Из числа коллег, друзей и государственных деятелей, подписавших в 1934 г. прошение о пенсии для Нины Михайловны, всего через четыре года в живых и на свободе осталось намного меньше половины. Шутка Нины Михайловны из письма Д. И. Мушкетову от 20 марта 1933 г., в которой она процитировала «Бориса Годунова», во время обсуждения борьбы астрономов за правоту различных космологических и комогонических теорий: «„А ведь это ересь Владыко?“ „Ересь, сущая ересь, отец святой! Сослать врагоугодника в Соловки на вечное поселение!!“)», — вдруг оказалась пророческой и совсем, совсем не смешной[1351].

Наконец, попал под арест и расследование, правда, по-видимому, за уголовное, а не политическое преступление, как сказали бы сегодня — за нецелевое использование средств ее младший брат Олег Михайлович Субботин. Информации об этом деле удалось найти очень немного. Обвинение, скорее всего, стало результатом борьбы среди руководства Туркменского ботанического института, в котором в этот период работал О. М. Субботин. 21 августа 1936 г. он писал Б. А. Федченко: «Мои дела без перемен — здоровье все еще не совсем восстановилось (11-й месяц хронический колит) служебные дела неопределенны — постоянной работы еще не имею, а судебное дело все еще не разрешилось; получил 26/VI обвин[ительное] заключение и ждал в течение 5 дней назначения с[удебного] заседания, но все судьи разъехались кто в отпуск кто в командировку и только теперь возвращаются, так что со дня на день жду повестки». Ситуация была накалена до предела: «В Бот[аническом] институте по прежнему бедлам. О. А. Энтен перессорилась со всеми сотрудниками и теперь держится только Кулешовым, поэтому во всем его расхваливает. Вижу ее редко т[ак] к[ак] Кулешов „запретил сотрудникам Б[отанического] сада бывать или иметь „деловые“ разговоры с Березиным и Субботиным“!»[1352] Это дело разрешилось более-менее благополучно: при первой возможности Олег Михайлович с женой, Ольгой Александровной, бросили все и уехали из Ашхабада. «Мы с женой часто вспоминаем Ашхабад и иногда жалеем, что оттуда уехали, сгоряча, бросив квартиру и продав большую часть мебели!» — писал он Б. А. Федченко через пару лет после описываемых событий, 19 декабря 1940 г.[1353] Однако вполне возможно, что тогда, в 1937 г., этот маневр спас младшему Субботину жизнь. Хотя, конечно, «приключение» далось ему и, можно предположить, членам семьи Субботиных нелегко. 17 декабря 1936 г. Нина Михайловна писала Н. А. Морозову, благодаря за данную брату рекомендацию: «Вашу рекомендацию брату Олегу, к[ото]рую я послала тогда же воздушной почтой, доставили ему только на днях!! Он бедный все лежит с тяжелым хроническим колитом и не может поступить на службу, тем более ездить в далекие и опасные экспедиции. Как подорвала его силы Туркмения…»[1354].

28 сентября 1937 г. датировано последнее из известных на сегодняшний день писем Сергея Михайловича Субботина. «Шлю тебе привет и лучшие пожелания из Сочинских краев. Остановились в Хосте (23 км. от Сочи). Очень хорошее местечко, много красивых окрестностей. Особенно мне понравился Заповедник с самшитовой рощей и большим количеством тисовых гигантов. Очень хорош в Сочи „Дендрарий“», — писал он Б. А. Федченко[1355]. Дальнейшая его судьба, однако, неизвестна. Стал ли он также одной из жертв Большого террора? Вполне вероятно.

Мы не знаем, как реагировала Нина Михайловна на все эти трагические события. Ни одной фразы в письме, ни одной строчки, написанной ею по этому поводу, не удалось нам обнаружить. Но учитывая ее любовь к членам своей семьи, преданность друзьям, ее реакцию нетрудно предположить. Это было нелегкое и трагическое время, но впереди ждали еще более тяжелые испытания.

Но жизнь, однако, шла своим чередом. 21 сентября 1941 г. ожидалось очередное полное солнечное затмение, полоса которого должна была пройти через Кубань, Каспийское и Аральское моря, Киргизию, Китай, Тихий океан. Организация экспедиции на затмение очень беспокоила Субботину. Поскольку добираться в зону полного солнечного затмения на этот раз было совсем не близко, Нина Михайловна начала задумываться об этом еще в 1939 г. Лето 1939 г. она провела в Крыму, у брата Олега, устроившегося на работу в Никитский ботанический сад. Воспользовалась случаем, чтобы вернуться к астрономическим наблюдениям, и в целом была очень довольна. «В городе ли Вы, — спрашивала она К. А. Морозову и рассказывала о своих делах: — Я недавно вернулась из Крыма. От Москвы уже в бесплацкартном вагоне 20 чел[овек] в отделении, с открытыми окнами от ужасной духоты…»[1356]. Но такие мелочи не очень смущали Субботину, когда все складывалось так удачно. «Оля с детьми успела приехать раньше, а я 3 м[еся]ца провела у брата Олега в Никитском Бот[аническом] саду. Конечно со своей трубой, к[ото]рую пришлось там оставить на зиму. 1 декаду наблюдала на обсерватории в Симеизе. <…> Жила в заповеднике Ник[итского] сада на горе — 300 м над морем и купалась всегда <…>[1357]», — не без удовлетворения рассказывала она. И продолжала далее о «рекогносцировке» возможного места для наблюдения затмения: «В Москве была на ВСХВ[1358] и связалась в павильоне Казахстана с местными организациями по поводу наблюдений будущего солнечного затмения. Они хвалят колхоз „Луч Востока“. Интересно, что выбрал Г. А. Тихов?»[1359]

Но это все было предварительно, с большим запасом времени. К началу 1941 г. дело приобрело гораздо более неотложный характер. Именно с разговора о затмении начала Н. М. Субботина свое письмо Г. А. Тихову 5 февраля 1941 г. «Дорогой Гавриил Адрианович! Как живете? Довольны ли своей работой на юге? Как обстоит дело с [солнечным] затмением? Я совершено не в курсе, хотя по совету Г. А. Шайна[1360] еще 9 октября послала Фесенкову[1361] свою заявку на наблюдения в Алма-Ата. Ответа до сих пор не получила. Есть там знакомый директор Бот[анического] сада у к[ото]рого вероятно можно бы устроиться (— знаете ли Вы этот сад? Подходит ли он? — )[1362] но… какова будет погода? Что-то мне не очень верится в безоблачную! Жду Ваших разъяснений. Говорили ли Вы с Литвиновым обо мне или не успели?[1363] — писала Нина Михайловна и продолжала: — Я звала было с собой поехать Нину Мих[айловну][1364], <…>[1365] она 25 III будет переезжать из Соликамска и еще не наметила, какую работу и где возьмет: но она в Алма-Ата не стремится, она ничего и никого там не знает. А м[ожет] б[ыть] Вы ей бы порекомендовали что-ниб[удь] там или в Китабе. Сейчас она ведет научную работу по геохимии. Об этом я хотела с Вами поговорить но все не удается встретиться здесь или в Пулкове»[1366].

Однако неожиданная болезнь чуть было не отменила все планы. «Мне не повезло: 20/II подняла я стереотрубу, отнаблюдала Солнце — убрала ее снова и вдруг хлынула из горла фонтаном кровь — литра 2 или 1 ½. Лопнула вена. Свезли в б[ольни]цу Эрисмана, где лежу и сейчас, — писала Субботина Г. А. Тихову 3 мая 1941 г. и продолжала: — Температура 34°Ц была, поэтому 3-й раз будут переливать кровь сегодня 55 %. Строгий постельный режим, т[ак] к[ак] еще тромбофлебит как осложнение. Скука отчаянная! Одно утешение что заболела за телескопом»[1367]. Нина Михайловна предполагала, что останется в больнице вплоть до 1 апреля, и не знала, куда отправится далее: «…потом еще не знаю куда? Может быть в санаторий, но Узкое занято до VII»[1368]. Но не такова была Н. М. Субботина, чтобы позволить болезни помешать ее участию в наблюдении солнечного затмения. Уже к апрелю 1941 г. планы были выработаны и Нина Михайловна вернулась к своим любимым в тот момент проектам: истории древней астрономии и работе, которую она выполняла для сочинского института им. Сталина, а также к организации собственной экспедиции на затмение. «Собираюсь 5-го выехать в Сочи на месяц подлечить ревматизм. Застану ли Вас в Пулкове в июне? — писала она Г. А. Тихову 22 апреля 1941 г. и здесь же интересовалась: — Получили ли Вы мое письмо с рис[унками] протуберанцев 24 египетских затмений до XV века, изобр[аженными] на обелиске Луксора? Что хотели поведать потомству древние астрономы, изображая на концах протуберанцев „анхи“ эмблему жизни? (Анх — ♀ иероглиф, означающий жизнь и глагол жить). Хотели ли они сообщить потомкам, что уже знали биологически активные солнечные излучения? Но почему они так настойчиво отмечали различные неправильности[1369] этих излучений? Какие научные знания скрываются за этим? Жаль если мое письмо пропало!»[1370]

Планы по работе на время пребывания в Сочи также были готовы. «Теперь у меня к Вам личная просьба: не дадите ли мне 1–2 пластинки 12 кq см, разрезанные на 4 по 6×4,5 для съемки у[льтра] / ф[иолетовых] спектров Солнца на кварцевом спектрографе Цейса <…>[1371] в Ин[ститу]те Сталина в Сочи? Очень бы этим меня обязали! — спрашивала она Тихова и продолжала: — Проявлять я их хочу в Астр[ономическом] ин[ститу]те по возвращении т[ак] к[ак] в Сочи оч[ень] маленькая фотолаборатория для рентгена и кардиограмм (в натуральную величину грудной клетки) и совершенно нет места для спектрограмм, а проявление сл[ишком] небрежное и пластинки захватаны пальцами. Посторонним ин[ститу]ту лицам доступ не разрешается, тем более что повернуться негде. А м[ожет] б[ыть] поеду в Симеиз к М. Н. Абрамовой[1372] и воспользуюсь добрым обещанием Г. А. Шайна…», — размышляла она. «Оч[ень] желательно получить несколько снимков весной и на Ваших пластинках, для сравнения со снимками 1937 г., в эпоху б[ольшого] maximuma [солнечных] пятен, — писала Нина Михайловна и тут же задавала вопрос: — Могут ли отразиться на снимке с линейной дисперсией спектрографа = 32 Ă. Колебания в количестве ультра[фиолета] 1937–1941 гг.? Очень бы хотела знать Ваше мнение! Удалось ли Марине Давыдовне[1373] снять моллеграммы с некоторых наших снимков, к[ото]рые она отобрала пр[ошлой] весной? Я была бы ей очень признательна если бы она доставила мне снимки до 5 мая, чтобы захватить их с собой, или адресовала по почте Сочи…»[1374].

В итоге весенние планы переплелись с летними и объединились с возможным вариантом организации поездки на солнечное затмение. И именно благодаря этим планам Субботина вновь, как когда-то в далеком уже 1914 г., оказалась в Крыму в момент начала войны, и война вновь застала ее в процессе подготовки к наблюдению солнечного затмения.

Из санатория в Сочи Субботина отправилась в Симеиз, где находилась обсерватория — отделение Пулковской обсерватории, возглавляемая тогда Григорием Николаевичем Неуйминым (1886–1946) и (неформально, конечно) Марией Николаевной Неуйминой (Абрамовой) — его супругой и давней приятельницей Субботиной, с которой они вместе наблюдали затмение 1914 г. В письме, написанном вечером 21 июня 1941 г. и отправленном, по-видимому, через пару дней (штампы на конверте: «24.6.1941. Крым» и «28.6.41. Ленинград», она рассказывала Б. А. Федченко, одновременно прося его совета и содействия. «Из Сочи я проехала в Симеиз, на обсерваторию по приглашению друзей. Занимаюсь по специальности и получила от Ак[адемии] наук приглашение ехать наблюдать затмение в Алма-Ату: проезд в оба конца и командировка на неделю. Не знаете ли кого-ниб[удь] в Алма-Ата? Боюсь пускаться одна так далеко, да еще осенью: затмение 21 сент[ября]. Были ли Вы сами когда-нибудь там? Хорошо бы получить на 1 нед[елю] комнату где-ниб[удь] у культурных людей, в саду или в подгородном колхозе», — размышляла она. «Экспедиция Симеиза едет на горное плато 1250 метров выс[отой], — писала Субботина, — боюсь, что уже снег выпадет и сильно затруднит наблюдения? М[ожет] б[ыть] дадите рекомендательное письмо к какому-ниб[удь] ботанику?» И продолжала: «19.VI наблюдала на спектрогелиоскопе огромный взрыв на Солнце: взлетел на выс[оту] 230 000 км. за 15 мин[ут] и рассыпался протуберанц[ем] — вечером налетела гроза с ветром, ливнем и буран продолжался <…>[1375]. <…> По газетам знаю, что в Индии и Иране прошли ураганы и наводнения — Солнце снова активизировалось»[1376]. И сообщала далее о своих ближайших планах: «Олега еще не видела. Заеду на несколько дней в начале июля. Здесь я на 3 недели. Еще видела в горах много цветов. Гиацинт, <…>[1377] и т[ак] д[алее]. Прохладно»[1378]. Младший брат Нины Михайловны Олег Михайлович к этому времени устроился на работу, надо полагать, не без помощи Б. А. Федченко, сначала ученым секретарем в Никитский ботанический сад, из которого перешел вскоре во Всесоюзный научно-исследовательский институт виноделия и виноградарства «Магарач»[1379], и вместе с женой постоянно жил в Крыму.

Нина Михайловна была так рада приглашению Академии наук, что впоследствии еще несколько раз писала об этом событии друзьям. Например, 3 сентября 1941 г. она писала Г. А. Тихову: «Мне совершенно не удается попасть в зону полного затмения, хотя Акад[емия] н[аук] приглашала меня персонально ехать в А[лма]-Ату с командировкой и оплатой проезда, но это было в мае. Я тогда лечилась в Сочи, набиралась сил для той поездки, а потом выехала в Симеиз по приглашению Неуйминых и 3 нед[ели] готовилась к затмению (а также обрабатывала по указанию Шайна свои спектры [солнечного] у[льтра]-фиолета). Шайн[1380] Г[ригорий] А[брамович] дал свое заявление в Н[ар]к[ом]здрав о предоставлении мне путевки в санаторий на [Каменском] П[лато], куда он направлялся сам с П[елагеей] Ф[едоровной][1381]. Альбицкий[1382] предлагал жить в палатке, в лагере, и усиленно тренировался на Ай Петре, на равной высоте… Война аннулировала их экспедицию в Алма-Ата, но предложение о выезде на Восток сохранилось… Вопрос был в инструментах…»[1383].

Трудно сказать, кому именно пришла в голову идея попытаться получить для Нины Михайловны путевку в санаторий, расположенный неподалеку от предполагаемого места наблюдения затмения, но еще 14 июня 1941 г. Г. А. Шайн отправил письмо в Наркомздрав СССР с соответствующей официальной просьбой. Объясняя необходимость путевки именно в это место и именно в это время, он писал: «Научный работник и персональный пенсионер СНК СССР Нина Михайловна Субботина, как весьма опытная наблюдательница Солнечных затмений, приглашена соответствующей комиссией Академии наук для принятия участия в наблюдениях короны солнца 21 сентября с. г. Н. М. Субботина имеет исключительный опыт в этом отношении, так как ей удалось наблюдать солнечную корону во время трех затмений (в 1905 г. в Испании, в 1914 г. в Крыму и в 1936 г. на Кавказе). Однако ввиду очень слабого здоровья и инвалидности (передвигается на костылях) и совершенной невозможности жить в экспедиционных условиях, ей необходимо предоставить путевку на [3] недели в санаторий близ Алма-Аты (например, на Каменское Плато)»[1384]. Похоже, эта просьба осталась без ответа.

Об этих же событиях начала лета 1941 г. Н. М. Субботина впоследствии рассказала супругам Морозовым в письме от 21 января 1944 г., когда впервые после начала войны узнала их адрес и возобновила прерванную войной переписку: «Я очутилась в далеком оаз[исе] Каракум. <…> Попала сюда как сказочный витязь с пути за Жар Птицей (солнечным затмением в Каракумах). Из санатория в Сочи, где я лечилась и снимала ультрафиолетовые спектры в Ин[ститу]те Сталина, я поехала на подготовку к затмению (персональное приглашение А[кадемии] н[аук]) в Симеиз на Обсерваторию. Там 3 нед[ели] работала у Шайна вплоть до бомбежки Севастополя»[1385].

Из-за начала войны и приглашение Академии наук, и все предварительные планы пропали втуне. Г. А. Тихову Субботина написала, что за ней приехал брат и забрал к себе: «За мной приехал мой брат, служивший близ Ялты; 2 м[еся]ца я провела у него, и там написала свою работу о форме корональных оболочек древности»[1386]. Реальная ситуация, однако, была немного другой. Морозову Нина Михайловна рассказала о своих приключениях первых дней войны несколько иначе. «Вернуться домой не удалось, — писала она, — когда меня успели доставить в Ялту на машине директора в тот же день (день бомбежки Севастополя. — О. В.)[1387] (ее реквизировали на следующий). Но из Ялты никакого транспорта уже не было. Проведя 10 дней в г[остини]це, я истратила все свои деньги и смогла только добраться до Никитского сада (там еще работал Олег Михайлович, получивший уже назначение в Туркмению)»[1388]. Свою жизнь в Никитском ботаническом саду Субботина описала Морозову очень ярко: «Жила я два месяца в Заповеднике, писала свою работу прямо в лесу, под зонтом, спала в гамаке. Сделала печку, посадила огородик, вскопав полоску и проведя воду от ручья». «Экспедиция Симеиза была отменена, — объясняла она, — т[ак] ч[то] мой инструмент не попал в Каракумы (Шайн хотел их взять с собой и устроить меня в Алма-Ате на горах, в б[азе] / о[тдыха], где устраивался сам)»[1389].

Но понятно, что долго так продолжаться не могло. Субботина попробовала получить хотя бы немного денег от Народного комиссариата социального обеспечения (НКСО) на возвращение домой в Ленинград. Она направила заявление в штаб-квартиру НКСО в Москву: «После лечения на юге я готовилась вернуться домой в Л[енингра]д, но получила приглашение Академии наук ехать в экспедицию для наблюдения солнечного затмения 21 сент[ября] в Алма Ату. (Копия прилагается). Для подготовки я поехала в Симеиз и 3 недели работала там (см. копию справки). Но по случаю войны все экспедиции аннулированы и я не получила ассигновки на проезд и командировочные»[1390]. Далее она объясняла свои обстоятельства: «Уехать домой в Ленинград тоже не удалось: ж[елезно]д[орожные] билеты (с 4 пересадками) начали выдавать только в начале июля, и я проживала в Ялте в г[остини]це и истратила все, что у меня было денег на проезд»[1391]. Ее просьба заключалась в следующем: «Прошу НКСО оказать мне содействие для проезда домой, или поместить меня в Ялте в санаторий НКСО на месяц хотя бы на самом скромном режиме и питании, пока выяснится возможность отъезда. Т[ак] к[ак] я глухая, хожу на костылях и мне 63 года, то добираться сейчас по ж[елезной] д[ороге] мне чрезвычайно трудно, а пенсию за июль и пенсионную книжку, посланную с доверенностью в Л[енингра]д, я еще не получила»[1392]. Об условиях жизни в ботаническом саду Субботина писала следующее: «Хлеб здесь выдается по спискам служащим, а Ялта в 12 километрах, и сообщение пешком. С разрешения директора Бот[анического] сада им. Молотова проживаю 2 нед[ели] в Никитском б[отаническом] саду, где и прописана, но срок уже кончился и помещение могут предложить освободить в любой день, т. к. тов[арищ] сокращена на службе с 15-VII»[1393]. Из другого письма Н. М. Субботиной, более позднего по времени, мы знаем, что НКСО перевел ей деньги, но это, к сожалению, не помогло: «Я получила от НКСО 150 р. на ж[елезно]д[орожный] билет домой, но проехать было невозможно…»[1394].

Таким образом, с помощью брата или без помощи, но в первые недели войны Нине Михайловне удалось добраться до Никитского ботанического сада, в котором жил Олег Михайлович Субботин с супругой. Следующие два месяца она провела вместе с ними в ожидании эвакуации и все еще предпринимая попытки обеспечить себе возвращение в Ленинград. Будучи, однако, Субботиной, она потратила эти два месяца на то, чтобы обработать свои заметки и написать пространную статью о форме корональных оболочек, наблюдавшихся в древности во время солнечных затмений. «Бумагу пришлось собирать в Гербарии Бот[анического] сада из всяких брошенных листов, — писала она Г. А. Тихову. — Все же удалось и на таком разноцветном материале выполнить в 3-х экземплярах чертежи разных древних затмений и всякие графики. (Всего 45 листов цв[етных] рис[унков]). Один экземпляр я послала зак[азной] бандеролью в Симеиз, другой в Горький, <…>[1395], а 3-й в Алма-Ату в филиал Ак[адемии] н[аук] на имя Литвинова с просьбой показать (или передать совсем) Вам. Там есть и Ваша фотография затмения 1927 г., очертания к[ото]рой оч[ень] напоминают египетские — стилизованные изображения опахал и изофот средней короны»[1396]. Как она иногда делала раньше, если не знала точного адреса своего корреспондента, Нина Михайловна написала в один день два варианта этого письма, очень близких, но все-таки немного различающихся по содержанию. Каким-то чудом на этот раз оба письма дошли до адресата и сохранились. Во втором экземпляре письма она рассказывала о том, что первоначально статья, задуманная, конечно, до начала войны, предназначалась к опубликованию в журнале «Природа», но характер собранного материала оказался более серьезным, чем предполагало это популярное издание. «В начале войны за мной приехал мой брат, и увез к себе в Никитский Бот[анический] сад, — писала она, вновь рассказывая о поступке брата, которого он, судя по всему, не совершал. — Я провела у него 2 м[еся]ца и там написала свою работу, к[ото]рую Вы советовали использовать для „Природы“. Однако, получилось научное исследование о форме корональных оболочек в древности. Его, конечно, надо еще доработать, посоветовавшись с Вами и Шайном».

Как мы упоминали выше, материалы для этой работы Нина Михайловна собирала в течение нескольких лет, а написана она была на коленях, в первые, неопределенные месяцы Великой Отечественной войны. Субботиной очень хотелось показать написанное Тихову, с которым она часто обсуждала свои мысли по этому поводу. «Мне бы оч[ень] хотелось, чтобы Вы рассмотрели мой труд и дали мне Ваши указания для его доработки![1397] — писала она[1398] и прибавила на полях: — Писала я его (труд. — О. В.) как Архимед в Сиракузах, забывая окружающее»[1399]. Естественно, она очень беспокоилась о том, дошли ли до адресатов ее посылки, и все больше боялась, что работа будет потеряна. «Однако — получена ли эта зак[азная] бандероль?[1400] — спрашивала она у Г. А. Тихова, который в этот момент либо был на пути в Алма-Ату с затменной экспедицией Пулковской обсерватории (которую они решили совместить с эвакуацией), либо уже должен был быть на месте. — Будет очень, очень мне грустно, если она не дошла, и мой труд пропал, ибо я не составила копии для себя, и не могла этого сделать: мы собрались в 2 часа и выехали с 1 чемоданом у каждого; оставив даже мою 75 мм трубу со штативом, упакованную для экспедиции, в сарае. А чемоданы наши, сданные в багаж, все равно где-то затерялись в дороге», — сетовала она[1401]. В другом письме добавила: «Отправила ее (бандероль. — О. В.) в последний день до закрытия поч[тового] отд[еления] в Ник[итском] саду»[1402].

Понятно, что из Крыма надо было уезжать. Дом Нины Михайловны, все ее вещи и документы, архив многолетних астрономических наблюдений находился в Ленинграде, где она жила вместе с семьей своей сестры Ольги Михайловны Ласберг. Однако затмение и хоть слабая, но надежда добраться до мест, в которых можно было бы его пронаблюдать, определили выбор Субботиной. Работа ее брата Олега в Крыму была свернута, и он получил новое назначение — в Ташауз, в то время небольшой поселок, расположенный в одноименном оазисе в Каракумах[1403]. На первый взгляд может показаться, что без денег и каких-либо связей, на костылях, в разразившемся хаосе эвакуации у Нины Михайловны не оставалось другого выбора, как ехать с братом и его женой. Однако ее выбор определило другое: в глубине души она все еще надеялась как-нибудь найти возможность попасть на солнечное затмение — размер очередного свалившегося на страну бедствия еще не был очевиден для нее. Впоследствии выяснилось, что это решение вместо, казалось бы, самого естественного — возвращения домой в Ленинград — спасло ей жизнь. Однако выехать из Крыма оказалось совсем непросто.

Субботина написала об этом Тихову уже из Ташауза — пункта их с братом назначения — 27 января 1942 г.: «24 авг[уста], когда мы с братом были в Ялте, случайно встретили парторга, к[ото]рый записывал нас в очередь на эвакуацию. Он сказал, что неожиданно пришел этот в[оенный] транспорт и через 2 часа (ночью) уходит, — и что другого не будет… Мы и уехали… Удалось захватить только ручной багаж. Вещи брата (чемодан и постель, войлок) пришли через 3 м[еся]ца. Моя труба пропала… А следующий транспорт 6 Х наткнулся на мину… Нам повстречались только самолет и подлодка, но были зенитки и 2 сторожевые катера… На Тихорецкой еще был налет, отогнанный нашими»[1404]. Морозову она написала об этом более сдержанно: «В августе нас в 2 часа эвакуировали на воен[ном] транспорте с ранеными; по дороге отстреливались от аэропланов и подв[одной] лодки»[1405].

Дальнейшее путешествие также не было легким. В письме, написанном Тихову из Баку, Нина Михайловна сообщала: «… ждем в Баку парохода на Красноводск по дороге в Ташауз — Хорезмский оазис около Хивы, где О[легу] М[ихайловичу] предложили службу экономиста-плановика. Будут ждать до 15 сент[ября], а мы едем уже 10 дней. Ташауз в 500 км от ж[елезной] д[ороги] по р[еке] Амударье. Если мелко, то ехать 12 дней… Зимой 4–5 месяцев вообще нет сообщения. А раньше на самолете долетали в 2 часа. Как там с питанием, жильем — не знаем. Однако выбора не было. Ведь науч[но]-исслед[овательский] отд[ел] с издательством, где служил О[лег] М[ихайлович], был ликвидирован. Пугает сильная малярия и окружение 3-х больших пустынь. Осадков в год 80 мм. Вообще, переезд наш походит на приключенческий фильм, к[ото]рый смотрится из кресел кино с захватывающим интересом, а на деле требует такого напряжения всех сил, как экспедиция на [солнечное] затмение…»[1406]. В другом варианте этого письма Нина Михайловна добавила: «Я же трачу свои накопленные для Солнца силы на этот переезд…»[1407].

Очевидно, Нине Михайловне не хотелось ехать в Ташауз. Она спрашивала Г. А. Тихова, не мог бы он после наблюдения солнечного затмения узнать насчет работы для ее брата в Алма-Ате. Алма-Ата нравилась ей гораздо больше. Нравилось и само место, и то, что там обосновались коллеги. «Ехать теперь [к] слову легко: никакого багажа только пара рабочих рук и некоторый запас энергии. Алма-Ата всегда меня привлекала. <…> Было бы лучше попасть в Казахстан нежели в безводную и пыльную Туркмению (0 мм осадков в год!)», — заканчивала она[1408]. Письмо это отправить из Баку, однако, не удалось и Нина Михайловна дописывала его уже в Ашхабаде — следующей остановке на их пути: «Письмо дописываю в Ашхабаде, до к[ото]рого добрались на 14 сутки оч[ень] усталые, и 2 дня отсыпались у добрых знакомых Олега Мих[айловича]. А завтра надо двигаться на Чардоруй по [железной дороге] и оттуда по р[еке] А[мударье]»[1409].

Несмотря на изнуряющее путешествие, Нина Михайловна все еще думала о возможности попасть в полосу затмения. «Адрес наш будет (предположительно, если доедем): Туркмения, Ташаузский округ г. Ташауз, — писала она Тихову. — Это недалеко от Аральского моря, и в более спокойные времена м[ожет] б[ыть] удалось бы проехать на острова этого моря, в полосу полного затмения. Теперь нет сообщения… До Баку мы ехали 10 дней…»[1410]. Однако из Ашхабада добирались все-таки на самолете. Субботина написала об этом Морозовым: «Из Новороссийска добрались в Ашхабад через 3 нед[ели], а оттуда на самолете в Ташауз, где Олег Мих[айлович] устроился на службу на 600 руб[лей] статистиком…»[1411]. Путешествие на самолете тоже, конечно, не обошлось без приключений. «…наш самолет встретил в Каракумах смерч и был сброшен с такой силой вниз на 500 м, что один пассажир проломил голову, другой сломал руку. Оба в б[ольни]це, — писала Субботина. — К счастью, около Земли пилоту удалось выровняться и самолет не разбился… Такие капризные ветры, оч[ень] быстро меняющие направление и силу, здесь часты», — добавляла она[1412].

Тем не менее Субботины добрались до Ташауза в целости. Приближалась дата затмения — 19 сентября. «Было уже 15 сен[тября], — писала Нина Михайловна Морозовым. — Я рассчитывала пробраться на Аральское море и наблюдать полное затмение, но — горе: пропали в дороге инструменты[1413], в том числе труба папы, с к[ото]рой я наблюдала Солнце 45 лет!»[1414] Нина Михайловна очень сильно переживала неудачу. Еще с дороги, из Баку, она просила Тихова обязательно написать ей о результатах наблюдений. «Пожалуйста, напишите мне как сойдет затмение», — почти умоляла она[1415]. «Из Ташауза я бы и теперь попыталась проехать на какой-ниб[удь] островок Аральского моря, в полосу полной фазы, если бы оставалось время и — деньги, подходящие к концу. А из инструментов со мной доехал только призматический бинокль…», — сокрушалась она. Несмотря на обстоятельства, она чувствовала себя виноватой в неудаче, чувствовала, что подвела коллег; просила извинения за то, что все ее усилия попасть на затмение окончились ничем, и передавала привет тем, кто все-таки добрался до полосы полного затмения. «Будьте здоровы! Привет и добрые пожелания Вам, Мар[ии] Дав[ыдовне], Литвинову и всем астрономам, съехавшимся на затмение, — писала она Тихову и продолжала: — Если увидите Фесенкова скажите ему, что я сделала все возможное и от меня зависящее, чтобы довезти инструменты и пронаблюдать затмение, хотя ассигновки от А[кадемии] н[аук] не получала и думаю, что она была аннулирована?»[1416]

Но и оказавшись в Ташаузе и без инструментов, она постаралась сделать хоть что-то. «Пришлось наблюдать в Ташаузе фазу 0.99 на рефракторе ср[едней] школы с учениками и учителем физики, любителем астрономии, — писала она Морозовым. — Набл[юдения] послала Фесенкову. Горели звезды, пролетели оч[ень] слабые тени. Поднимался легкий ветерок затмения, а вечером налетела буря с дождем… Все как в первые 4 затмения. В последнее не удалось наблюдать корону, но все же — эта поездка спасла жизнь…», — философски добавляла она в январе 1944 г.[1417] В сентябре же 1941 г. она об этом еще не подозревала. Возможно, именно полная сосредоточенность на ближайшей цели — затмении — позволила 63-летней Субботиной перенести тяжелейшую поездку; не обращать внимание на обстрелы, налеты и вражеские подводные лодки; позволила ей не думать о том, где находились остальные члены ее семьи и что происходило с ними.

Хотя еще долго оставалось сожаление об упущенной возможности, и Нина Михайловна возвращалась к этой теме в своих письмах. Например, 27 января 1942 г., она писала Г. А. Тихову: «Со мной вышло как в сказке: направо пойдешь — сам погибнешь, а конь будет цел. Налево — наоборот. Судьба повела налево — а верный конь: рефрактор, — погиб. Меня унес волк — самолет. Можно было из Ташауза поехать на Арал, в зону п[олного] затмения, если были бы деньги: подвел Фесенков, предложивший оплатить дорогу в Алма-Ата и командировку, почему я и поехала вместо возвращения в Л[енингра]д, в Симеиз. Писала оттуда […рийскому][1418] об ассигновке, сговаривалась, что мои инструменты возьмет со своими Шайн. Послала Фесенкову в М[оск]ву справку обсерватории о проведенной там подготовке к затмению и просила оплатить часть дороги… Ответа не получила, а эксп[едиция] Симеиза была отменена»[1419]. Хотя ощущение неудачи вполне могло принадлежать только Нине Михайловне, поскольку окружающие оценивали ее опыт наблюдения затмения в Ташаузе несколько иначе. Например, Г. А. Шайн написал в 1945 г., поддерживая просьбу Субботиной об увеличении ее пенсии: «Н. М. Субботина всегда была энтузиастом науки и объединяла вокруг себя любителей астрономии. Будучи эвакуирована в Ташауз (Турк[менской] ССР) она организовала астрономический кружок и провела наблюдения над солнечным затмением 21 сентября 1941 г.»[1420]

Однако оказалось, что не только сама Субботина благодаря своему упрямству выбралась в безопасное место, но и рукопись ее статьи о корональных оболочках Солнца, о сохранности которой она так беспокоилась, дошла до адресатов в целости и сохранности. Сначала выяснилась судьба экземпляра, отосланного Г. А. Тихову. В том же письме от 27 января 1942 г. она упоминала об этом: «Как я рада, что моя работа спаслась, и у Вас! Экземпляр ее, представленный в Симеиз, там погиб, т[ак] к[ак] 30-ти километровое расстояние шел 2 м[еся]ца и попал за 2 дня до эвакуации!.. Там была и Ваша фотография затмения 1927 в Гелливаре[1421]»[1422]. Радуясь, однако, что хотя бы один экземпляр статьи спасся, Субботина предполагала продолжить работу над ним и подготовить его для публикации. «М[ожет] б[ыть] Вы найдете возможным отредактировать мою работу и придумать — куда ее можно сдать для напечатанья? — спрашивала она Тихова и продолжала: — М[ожет] б[ыть] ее надо сократить и доработать? Оч[ень] жаль, что погибли мои хорошие чертежи. Ведь это — черновые попали к Вам — я их чертила на листах уничтожаемого в Бот[аническом] саду гербария (часть, которую не укладывали для эвакуации)». И далее Субботина рассказывала Тихову историю своей двухмесячной жизни в Никитском ботаническом саду, которую мы уже приводили выше, цитируя ее письмо Н. А. Морозову.

Тихову она, однако, сообщила несколько больше подробностей: «2 м[еся]ца я жила там прямо в лесу, работала под зонтом на скамье в соснах, был гамак, самодельный стол, печурка для стряпни. Только ночевала на 3-ех стульях в к[омна]те брата. Труба помещалась в дровяном сарайчике… Была уже совсем упакована и снабжена наклейкой А[кадемии] н[аук], но транспорта не давали, т[ак] к[ак] О[лега] М[ихайловича] и его жену сократили на службе как ½ сотрудников… Меня не хотели брать на обычный пароход грузовик для эвак[уации], т[ак] к[ак] они останавливались на рейде и взбирались на них по веревочному трапу. Олег Мих[айлович] выхлопотал на военный транспорт, к[ото]рый причаливал к молу. Спас меня»[1423].

Через некоторое время выяснилось, однако, что и второй экземпляр работы цел. 22 марта 1942 г. Субботина сообщила Тихову: «Я получила также от Г. А. Шайна сообщение, что он захватил мою рукопись перед отъездом из Симеиза, прочел и находит что ее следует напечатать; что охотно даст отзыв, но потерял связь с Академией. Так что без Вашей дружеской поддержки не обойтись!.. Видали ли Фесенкова и говорили ли с ним по этому поводу? Было бы хорошее тов[арищеское] дело поддержать меня морально в такой далекой пустыне…», — замечала она[1424].

Надо отметить, что дошедшая до нас переписка Нины Михайловны этого периода полна упоминаний, обсуждений, замечаний и рассуждений, посвященных ее изучению изображений древних затмений. «Пока мозги не растеклись (из-за жары. — О. В.), пишу Вам свои соображения, дополняющие работу об египетских затмениях — и обелисках Луксора — (о [солнечных] часах)», — например, писала она Тихову из Ашхабада еще по дороге в Ташауз[1425]. Нине Михайловне казалось, что из ее исследований и поисков вытекают замечательные выводы, и она не могла ими не поделиться. «Выводы получаются замечательные: астрономам XV в. до н. э. была известна периодичность смены полярности солнечных пятен[1426]: за 35 веков до открытия Хейля!» — писала она, продолжая объяснения с помощью рисунков и графиков[1427]. Учитывая положение, в котором Субботина находилась в момент написания письма, неудивительно, что она невольно проецировала свою ситуацию на события, происходившие когда-то в Древнем Египте, и чувствовала родственную связь с его народом. «Какая замечательная древняя наука погибла со всеми ее достижениями, под ударами ассирийцев, хеттов, македонян — совершенно так как гибнут теперь наши научные выводы… — писала она Тихову и объясняла далее свои пространные письма: — Поэтому спешу Вам написать свои соображения, ибо не представляю своего дальнейшего бытия, и не хочется, чтобы плоды моих размышлений совсем пропали…»[1428].

Неудивительно, что, узнав о сохранности хотя бы одной копии работы, она вернулась к мысли о ее публикации. «Спасибо Вам за дружескую, тов[арищескую] поддержку и за предложение посодействовать печатанию моей работы о древних затмениях, — писала она Тихову 1 марта 1942 г. — Если можно: наметьте сами, какие рис[унки] необходимы: стилизованные ведь я привела в качестве „оправдательных документов“ для своих выводов; без них конечно можно обойтись. Что надо — сократите в тексте. (М[ожет] б[ыть] перепечатать за мой счет в Алма-Ата? Здесь нельзя»[1429]. Нина Михайловна отмечала также, что будет рада публикации в «Астрономическом журнале»: «Буду рада если В. Г. Фесенков возьмет ее для „А[строномического] ж[урнала]“. Хотя бы и с сокращенным текстом». И тут же переходила к практическим вопросам, разрешить которые в военных условиях было совсем нелегко. «Мне здесь оч[ень] трудно достать бумаги, и совсем нельзя было бы переписать на машинке, т[ак] ч[то] придется обойтись без этого. Надо передать рукопись, как она есть… В ней только не хватает Вашего снимка короны в Гелливаре. Он был в том экземпляре, к[ото]рый пропал в Симеизе (Тот экземпляр был изготовлен оч[ень] тщательно, и рис[унки] расположены в строгой последовательности… Мне его очень жалко! — 30 км расстояния из Ялты в Симеиз рукопись шла 2 месяца!), — сетовала Субботина и продолжала: — На Вашем списке были оч[ень] характерные очертания короны эпохи Рамзеса II–III из пещерного храма Абу Симбел в Нубии. Если можно — приложите его или какой-ниб[удь] другой подходящий. У меня не осталось никаких черновик[ов] статьи, а только наброски чертежей в записной книжке. Все пропало в Крыму…»[1430].

Когда выяснилось, что Г. А. Шайн, эвакуируясь из Симеиза, захватил с собой рукопись Субботиной, дело пошло еще веселее. Шайн переправил оказавшийся у него вариант текста рукописи Г. А. Тихову, а также написал довольно своеобразный, но вполне положительный отзыв. «Глубокоуважаемый Гавриил Адрианович! — писал он Тихову 6 мая 1942 г. — Посылаю Вам согласно желанию Нины Михайловны Субботиной ее труд „О форме корональных оболочек Солнца в древности…“. Она же сообщает о желательности послать отзыв. Статья была послана в Симеиз Г. Н. Неуймину. Последний передал статью мне незадолго до эвакуации и я мог только бегло просмотреть ее. Статью я вывез из Симеиза, чтобы передать автору. Признаться, чувствую себя совершенно некомпетентным и поэтому отзыв мой ничего не стоит. Здесь нет никакой литературы по данному вопросу, а прежние познания мои в египтологии — нуль», — честно признавался Шайн. «Все же свое мнение выскажу, — заявлял он. — Работа интересна по идее. Заметна большая тщательность и изрядная добросовестность в выполнении работы. Это — положительная сторона[1431]. Думается, с большим интересом она будет прочитана[1432]». Но была и отрицательная сторона: «Подобно тому как египтяне обожествляли солнце, так Н. М. Субботина склонна почти обожествлять египтян. В этом она доходит до того, что не прочь отнять приоритет у Hale[1433] (полярность), у Г. А. Тихова (диффузная и лучистая короны), у А. П. Ганского (изменение формы короны) и не помню у кого превалирование южного полушария»[1434]. Тем не менее, по мнению Шайна, статья вполне могла быть опубликована при внесении небольших изменений. «Все будет хорошо, если редакция с авторского согласия несколько смягчит заключения. Кроме того ссылка на литературу составлена не по форме и с неточностями. Я не имею опыта в исторических исследованиях, но там вероятно позволительно пользоваться интуицией и догадками и даже гаданием в гораздо большей степени, чем это делается иногда в точных науках», — завершал Шайн свое рассуждение[1435].

Действительно, судя по высказываниям Нины Михайловны, в это время она была чрезвычайно увлечена культурой древнеегипетской цивилизации, хотя собирала и обрабатывала материалы далеко не только о ней. В том, что касалось статьи, она охотно отвечала на все вопросы Тихова и была не против сокращений и некоторого смягчения чересчур (по мнению менее увлеченных предметом и более объективных коллег) смелых выводов. Она сообщила об этом Г. А. Тихову в письме от 26 мая 1942 г.: «Теперь отвечу на В[аши] вопросы. 1) Конечно сокращайте, смягчайте, изменяйте все, что Вам покажется нужным[1436]. На цветных рис[унках] — факсимиле художников, членов эксп[едиции] в Египет в XIX веке, Rosellini[1437], Prisse d’Avegne[1438], Лепсисуса[1439]; изобр[ажение] [солнца] часто красное — когда оно сплющено (значит близко от горизонта). Пятна другого цвета, чем даже Луна, желтые, <…>[1440] с черным ободком — как таковая палитра не окрашивается, тут много произвола древних художников? (Есть и мой: <…>[1441]). Цвета чернил вообще различные. Помните, в моей инструкции к набл[юдению] [солнечного] затм[ения] 1914 г. указано со слов проф[ессора] физиологии и психологии А. Ф. Лазурского[1442], что цветовые оттенки воспринимаются глазом индивидуально? Конечно в оттенках корональных лучей это особенно заметно (мы ставили такое психологическое обследование наблюдателей на цветовые восприятия глаза). Мне вот лучи короны казались голубоватыми, а диффузная облачная корона желтоватой. Так я ее и передавала, как в своих так и в древних изображениях. Корона 2000 года из Суз (в Лувре) найдена была раскопками кажется m-me Дьелафуа[1443] в начале ХХ в.? В Лувре я была в 1905 г. но уже не помню: было ли раскрашено это изображение, как египетские? Нарисовала я по аналогии, на основании своих наблюдений… (короны и трассирующих <…>[1444] в Крыму)»[1445].

Анализируя содержание писем Нины Михайловны, можно предположить, что два момента в ее работе особенно беспокоили Г. А. Тихова: во‐первых, точность передачи цветов древних изображений и, во‐вторых, преувеличенное представление Субботиной об уровне научных познаний древних египтян. В письмах Нина Михайловна оправдывала первое и, можно сказать, страстно защищала второе. Критика, хоть и высказанная очень мягко, задела Субботину. Задела не из-за собственного уязвленного самолюбия, а из-за несправедливости, допущенной, по ее мнению, по отношению к астрономам древности. И, соглашаясь на смягчения и исправления, она не могла удержаться от защиты своих взглядов, точнее, своих героев, начав с того, что обсуждаемые вопросы она изучала давно и очень тщательно. «В общем, я египетскими затмениями интересовалась с юности и накапливала материал постепенно: в 1912 г. — кажется сообщала Вам отрывки из „Гимна Солнцу“… Когда народ вдумчивый и высокоталантливый как древнеегипетский собирает систематические наблюдения над светилами неба за несколько тысячелетий, обрабатывая их и синтезируя выводы — (хотя бы в 2-х обелисках Луксора), то позволительно думать, что их теоретические выводы, опиравшиеся на эту массу наблюдений, стояли на высоте? — писала она и продолжала: — Память о них дошла до нас от греков — от Пифагора, Фалеса, Анаксагора, Демокрита с его теорией атомизма — ну не даром же так систематично, настойчиво производили раскопки наши современные англ[ийские] и америк[анские] ун[иверсите]ты и музеи в Египте. Под бомбежкой Лондона в Брит[анском] музее шла работа и печатались в сент[ябре]-окт[ябре] 1940 г., исследов[ания] одного сотрудника о „Священной Розе“ Египта Rosa Sacra — (Эмблема ордена Розенкрейцеров). Храмы и их б[иблиоте]ки погибли, а Rosa Sacra в XVIII веке растет в одичалом виде на развалинах египетских храмов в Абиссинии — Судане — Нубии. Природа оказывается долговечнее, чем записи на памятниках, произведенных рукой человека!.. А идеи Платона? — Вечно воскресающие научные и этические истины? Если от нашей современной науки останется столько, сколько от Пулкова и набл[юдений] Васильева над перемещениями Полюса[1446], то вспомним что на гробнице астр[онома] Сенмура[1447] 1520 года уже отмечены были перемещения полярной звезды на 6 чертежах… Гибель и возрождение — вечный удел всего живущего на Земле!..»[1448] «1-й лист моей работы пропал? — беспокоилась она. — Верно из-за иероглифов. Они запрещены к воспроизведению в письмах. <…> А там б[ыли] набл[юдения] комет в г[робни]це Джосера эпохи 2650 г.[1449] Аппиан[1450] заметил эти различные направления хвоста кометы Галлея и отнес их к Солнцу — в XVI в. — Только 44 века спустя. А ведь сколько [промежуточных] наблюдателей их отмечало, но их наблюдения до нас не дошли!» — возвращалась она к предмету спора[1451]. И продолжала: «А интуиция и „увлечения“ постоянно возникали вновь, вспомните хотя бы Скиапарелли, Фламмариона, Лоуэлла[1452] по вопросу о каналах Марса! Все это законно в изв[естных] пределах…». По поводу цветов рисунков она соглашалась: «Я не могу точно сказать — как выглядели на оригинале краски табл[иц] II–VII[1453]. Т[ак] к[ак] у меня не оказалось ни копии, ни черновика, а за этот год столько моральных и физических потрясений завуалировали память. <…>[1454] Если Эрмитаж и мы уцелеем — можно будет проверить. А пока все это предположения и увлечения отрывают нас от печальных событий и бодрят дух!» — писала она не без юмора. Субботина завершила свои аргументы на довольно мрачной философской ноте: «Думая о судьбах древней науки, мы думаем о своей науке и о тех наших потомках, к[ото]рые будут отрицать наши открытия… История учит смирению»[1455].

В итоге правильная передача цвета на рисунках оказалась не важна, поскольку все иллюстрации были выполнены в черно-белом цвете. Острые углы несколько смягчены, некоторые исторические детали сокращены и, несмотря на все разногласия, потери, поправки и споры, статья Нины Михайловны «О форме корональных оболочек солнца в древности по рисункам некоторых египетских и ассиро-вавилонских затмений» — результат многолетних исследований и размышлений — была опубликована в первом номере «Астрономического журнала» за 1943 г.[1456] Удивительно, как такая огромная по объему работа, насыщенная таким количеством эмоций и самых настоящих страстей, могла уместиться в несколько страничек почти микроскопического из-за экономии бумаги текста. Сама Субботина достаточно долго ничего не знала о выходе статьи. Уже 7 октября 1943 г. она спрашивала у Г. А. Тихова: «Вышла ли моя статья о египетских затмениях? Если да, то пришлите. Оч[ень] интересно прочесть и Ваш отчет о затмении и другие работы»[1457].

В фонде Г. А. Тихова в Санкт-Петербургском филиале Архива РАН сохранился перепечатанный на машинке оригинальный вариант статьи, рисунки, таблицы и примечания к ним, выполненные рукой Нины Михайловны, и титульный лист, на котором есть эпиграф к статье, отсутствующий в опубликованном варианте. В качестве такового Н. М. Субботина выбрала слова древнеегипетского гимна богу Солнца Ра, датированного в ее рукописи XIV в до н. э. в интерпретации Константина Дмитриевича Бальмонта:

Некоторые слова, возможно воспроизведенные ею по памяти, отличаются от оригинала, но мы приводим гимн в интерпретации Субботиной. Представления Субботиной об уровне развития научных знаний Древнего Египта и его культуры как таковой базировались на теориях и утверждениях современных ей египтологов, с работами которых, судя по сохранившемуся в архивном экземпляре статьи списку литературы (не вошедшему в опубликованный вариант), она была хорошо знакома[1459]. Интерпретируя тексты древнегреческих мыслителей, Субботина утверждала: «Жрецы Ра, астрономы, вели подробные наблюдения солнца на храмовых обсерваториях, собрав многочисленный систематический материал за несколько десятков веков. (См. Геродот[1460] — V в., Манетон[1461] — IV в., Диодор[1462] — 1 в.)»[1463]. Однако она предполагала, что «миллионы папирусов и пергаментов» погибли целиком в пожаре Александрийской библиотеки. И именно поэтому, по ее мнению, не сохранилось ничего кроме устной греческой традиции и различных стилизованных изображений.

Основной постулат Н. М. Субботиной базировался на утверждении американского египтолога Говарда Картера[1464], открывателя гробницы Тутанхамона, утверждавшего, по словам Субботиной, что «все изображения египтян — при обязательной стилизации, точно передают характер наблюдаемых явлений»[1465]. В этом случае, писала она, «можно считать, что „Крылатое Солнце“ — ставшее символом культа, воспроизводит понятие о затмениях и передает их основные черты, хотя зашифрованные». Она считала, что сохранившиеся рисунки «Крылатого Солнца» «для сравнения с нашими (современными Субботиной изображениями солнечной короны. — О. В.) можно изобразить по современному и попробовать отнести к отдельным затмениям, которые наблюдались в эпохи царствования фараонов, в построенных ими храмах»[1466].

Нина Михайловна заимствовала вычисления древнеегипетских затмений, представленные в работах западных исследователей. В приложении к статье, оставшемся неопубликованным, она составила таблицу известных ей солнечных затмений, происходивших в период с 1156 г. до н. э. по 647 г. до н. э.[1467] Она также писала, что таблица «будет дополнена при первой возможности более древними затмениями по вычислениям Вильева[1468]-Штауде и Нейгебауэра[1469]»[1470]. А пока для более ранних затмений она составила предварительную таблицу[1471]. Следующей задачей стало выявление рисунков, содержавших изображения астрономических явлений, их датировка и соотношение с вычисленными датами затмений. Субботина занималась этой работой в течение многих лет. На следующем этапе она старалась отбросить стилизованные детали изображений и сопоставить оставшееся с современными ей, в том числе ее собственными, зарисовками и даже фотографиями солнечной короны, с тем чтобы выяснить, каким образом и насколько изменились общий вид, форма солнечной короны на протяжении нескольких тысячелетий. Если признать основной постулат верным (что современные египтологи и историки науки отрицают), то в распоряжении ученого оказывался уникальный наблюдательный материал, о котором никто не смел и мечтать. Цель Субботиной состояла не в изучении сохранившихся памятников истории древнеегипетской астрономии; она изучала солнечную корону. Нина Михайловна писала об этапах проделанной работы: «Для изучения общего вида корональных оболочек в древности весь найденный материал был перерисован в едином масштабе, с сохранением всех характерных очертаний подлинников, но освобожден от стилизации — для облегчения расшифровки. Рисунки получились достаточно сходные с современными для сравнения форм короны в разные времена»[1472]. Далее «для определения фазы 11-ти летней периодичности короны мы попробовали применять графики распределения протуберанцев вокруг солнечного диска работы Waldmeier’а[1473] для 1936–1937, 1938, 1939 и 1940 гг.; руководствуясь в ориентации древних рисунков наличием полярных лучей различной формы, причем бросалось в глаза преобладание южной области, сравнивая с работой [Bee..] [Негейбауэра]»[1474].

Субботина не считала, что все вообще известные изображения пригодны для ее целей, и аккуратно перечислила те, которые могли подойти. «Для изучения формы короны особенно интересны и достаточно научны рисунки Двуречья — 1 тысячелетие (до н. э. — О. В.), на которых мы базировались, сравнивая с ними более древние, но сильнее стилизованные египетские, сумеро-аккадийские и арамейские. Наилучшие — найдены в Нимруде[1475]…»[1476]. Нина Михайловна выделила, смогла соотнести с известными затмениями и внимательно изучить три рисунка, найденных в Нимруде, несколько вавилонских и хеттских. «На всех найденных нами рисунках Двуречья, — писала она, — отмечается преобладание южной полярной области над северной и периодичность корональных форм, сходные с современными». Часть рисунков были отклонены ею как непригодные для ее целей. Например, по ее мнению, «Позднейшие рельефы хеттов, носящие следы влияния Египта, дают интересные вихревые детали средней короны. Но трудно решить, насколько они реальны». Что касается древнеегипетских источников, то Н. М. Субботина считала, что «материал для исследования формы короны во II и I тысячелетиях по египетским рисункам может быть собран очень хороший»[1477].

В результате проведенного ею исследования Нина Михайловна сделала следующие выводы: «1. Форма корональных оболочек за 5000 лет не изменилась, а только периодически колебалась от минимума к максимуму солнечной активности, как и теперь. 2. Полярные щеточки колебались по вышине, ширине и плотности, будучи интенсивнее на юге, и можно думать, что южное полушарие преобладало и 3000–4000 лет назад, как и теперь; м[ожет] б[ыть] даже больше потому что древние наблюдатели придавали южным полярным лучам вид птичьего хвоста. 3. Астрономы Суз отметили существование короны 2-х различных видов: лучистой и рассеянной в III тысячелетии до нашей эры. 4. Отдельные протуберанцы в древности могли быть больше и ярче современных, т[ак] к[ак] сохранилось верование, что они „испепеляют огнем врагов страны“. 5. Сопоставляя рисунки обелисков Луксора с табл[ицей] Абу Симбела[1478] и памятниками Эхнатона и Тутанхамона, можно предположить, что египтянам было известно могучее биологическое действие солнечных лучей, отмеченное в гимне Ра и на изображениях Атона»[1479].

В целом при опубликовании работа Субботиной была достаточно сильно сокращена. Исключены описания некоторых рисунков, некоторые умозаключения и часть выводов, видимо для «смягчения». Мы приведем их здесь по сохранившемуся в архиве варианту статьи: «5. Уреями[1480] египетские астрономы, связанные обязательной стилизацией и засекреченностью науки, могли обозначать и передавать выступы внутренней короны, опахала и изофоты средней корональной оболочки, а также относительную активность отдельных зон, полушарий и квадрантов Солнца. 6. Загадочные изображения на обелисках Луксора, показывающие систематизированные направления протуберанцев и биологических излучений, требуют дополнительного углубленного изучения источников в Гос[ударственном] Эрмитаже и б[иблиоте]ке Ин[ститу]та Востоковедения АН и консультации со специалистами-египтологами. 7. Для суждения о вихревой структуре отдельных корональных образований материала не достает: рис[унки] хеттов можно отнести к стилизации. В наших современных рисунках такого материала тоже очень мало <…>»[1481].

Как видим, Н. М. Субботина была очень осторожна и аккуратна в своих выводах. Тем не менее, с точки зрения современных историков науки, она впала в самый страшный грех историка — грех модернизации. По их мнению, она «вчитала» в источник собственные, современные ей знания и представления, другими словами, увидела в нем то, что хотела видеть. Что касается астрономов, то они, как и Г. А. Шайн, ничего не понимали в истории Древнего мира, но сама мысль о том, что сделанные ими открытия были известны (и забыты) несколько тысячелетий назад, наверно, казалась им немного обидной, а мысль о том, что какие-то малопонятные рисунки можно интерпретировать как результаты научных наблюдений, вызывала улыбку. Возможно, по этим причинам, а возможно, потому, что шел 1943 г., статья Нины Михайловны осталась незамеченной.

Сама Субботина смогла прочитать опубликованный вариант своей статьи только через год после ее выхода в свет. 31 января 1944 г. она благодарила Тихова за присылку ей номера журнала со статьей. «Получила 29.I „Астр[ономический] ж[урна]л“. Спасибо, — писала она и продолжала: — с большим интересом и пользой прочла Ваше редактирование и сокращение моей работы. Вот как надо теперь писать! Мне этого умения никогда не хватало: всегда хотелось, как в монографии „Комета Галлея“ рассказать обо всем найденном в процессе изучения…»[1482]. Из этого сухого текста хорошо видно, что, несмотря на все согласия на сокращение статьи, Субботина была не особо довольна конечным результатом, хоть и старалась быть вежливой с Тиховым. «Кстати, единственно мне жаль вычеркнуто упоминание о 24 полных затмениях, наблюдавшихся в Египте до XV века и отмеченных на обелиске Луксора (по археологии и астрономам САШ[1483]), — писала она и продолжала свою любимую линию рассуждений: — Сколько же времени обнимают эти затмения, проходившие по узкой полоске долины Нила??! (Нимруд и др.). Еще интересна мысль о зиккуратах Ассирии. 7 ярусов: 2 верхние покрыты серебряными пластинами в честь Луны, — а верхний — золотыми — Солнца. А на самом верху святилище, сама обсерватория, облицованное фиолетовыми стеклянными плитками. Все на высокой горе, и снизу вершина зиккурата сливалась с синевой неба „терялась в воздухе…“ Ведь фактически она служила громоотводом для нижних ярусов с их металлической облицовкой?? И все же, молнии разрушили эту „башню Вавилона“ по Библии? Разрушили, как теперь <…>[1484] Пулково и др[угие] обсерватории! Как непрочны даже самые грандиозные сооружения человечества!?»[1485]

Нине Михайловне хотелось, чтобы полный вариант ее работы стал известен и доступен специалистам, и она пыталась найти способы осуществить это желание. «А что сделалось с моим вторым рукописным экземпляром Египетских затмений? — спрашивала она Тихова и предлагала: — Если он цел, м[ожет] б[ыть] удалось бы его послать в Эрмитаж? Они интересовались, говорили, что эта работа поможет им перестроить их ист[орико]-худож[ественное] исследование Востока д[о] с[их] п[ор] базировавшееся на верованиях и уровне народных масс Египта и др[угих] стран древности». Если вспомнить, сколько лет Субботина занималась изучением этой темы, то неудивительно, что она не была готова так просто остановиться. «Задумала я эту работу еще в 1898 г., работая в б[иблиоте]ке Академии Художеств, а вот когда дописала!» — говорила она[1486]. Хотя, конечно, не дописала. Несмотря на скептицизм коллег, она до последних дней своей жизни, пока позволяло здоровье, продолжала заниматься изучением этой темы.

26 января 1946 г. она писала С. И. Вавилову, перечисляя интересовавшие ее вопросы: «Глубокоуважаемый Сергей Иванович! По поводу Вашего доклада о физике Лукреции[1487], мне хочется показать Вам свое исследование о наблюдениях египетских гелиофизиков XV века, и спросить Вашего мнения»[1488]. «Это продолжение моей работы о форме короны древних солнечных затмений, — писала она, — напечатанной в „Астрономическом журнале“ по отзыву Г. А. Шайна в 1943 г. Тот же материал Гос[ударственного] Эрмитажа помог мне найти несколько древних появлений Кометы Галлея (см. мою монографию об этой комете, премированную Рус[ским] астр[ономическим] об[щество]м). В настоящий момент мне сильно хочется получить консультацию В. В. Струве[1489], но я его не повстречала в Москве и думаю, что он теперь в Ленинграде? Не посодействует ли Академия? — спрашивала Субботина и продолжала: — Мне хочется знать: не существуют ли уже аналогичные исследования обелисков Луксора с их надписями — сводками солнечных наблюдений, и если такие работы имеются, то какие они выводы делают? Где найти эти работы? Определить эпоху? Обелиски эти — 28 метров выс[отой] — по 350 тонн каждый <…>; были воздвигнуты у входа в величайший храм древности, посвященный Солнцу (Амон Ра). В нем массивные двери отворялись сами, жертва загоралась на алтаре, звучали статуи, а в дипломатическом архиве Эхнатона недавно найдены увеличительные стекла, т[ак] ч[то] можно предположить, что они применялись и для наблюдений Солнца на экране? А с большим экраном, при затмении, отлично видны в [полутени] пятен вихри, направленные в разные стороны… То, что как будто отмечается на обелиске? Этот удивительный народ снабдил и нас своими знаками планет, солнца, а также арифметическими, т[ак] ч[то] даже не зная египетского языка, понятно о чем говорят обелиски — о наблюдениях пятен, протуберанцев, о смене знаков заряда — совершенно такие как и в наше время? Какая удивительная наука погибла в Египте, а стоит прочесть хотя бы отрывочные сведения Библии о чудесах Моисея и катастрофических явлениях природы, к[ото]рые тогда умели предсказывать, или описание кометы, к[ото]рая „облаком дымным“ указывала путь на небе — к Солнцу…»[1490].

«По части электротехники имеются описания <…>[1491] и жертвенника. Высокие столбы с обкладками из меди, золота, <…>[1492], соединенные проводами, — где толпа, ворвавшаяся в храмовый двор, падала мертвая, касаясь ступеней святилища… — электростатический мощный генератор?» — предполагала Нина Михайловна[1493]. Субботина писала Вавилову о своих планах. «Надеюсь, — если попаду в Ленинград, продолжить исследования по Древнеегипетской и Вавилонской астрономии в Эрмитаже, а пока очень бы хотела получить указания и отзыв В. В. Струве! Хочется знать и Ваше мнение как физика. По линии астрономии я послала эти чертежи А. А. Михайлову[1494] и В. А. Амбарцумяну[1495]», — подводила итог Субботина[1496]. К письму были приложены чертежи вершин обелисков Луксора, сопровождавшиеся вопросом: «Сводка гелиофизических наблюдений египетских астрономов?»[1497]

Сергей Иванович ответил на это письмо 11 февраля 1946 г., прося Субботину быть осторожной в выводах. «Глубокоуважаемая Нина Михайловна! Я с большим интересом прочитал Ваше письмо, касающееся египетской астрономии, — писал он. — Мне самому приходилось читать несколько книг по поводу египетской астрономии. Многие из них несомненно содержат преувеличения и выводы мало обоснованные. В частности, я далеко не уверен в справедливости сообщаемых сведений о нахождении оптических линз в гробнице Эхнатона. Легенд по истории науки очень много и здесь требуется всегда большая осторожность и критицизм». Тем не менее он не призывал Нину Михайловну совсем отказаться от ее работы. Наоборот. «Надеюсь, что В. В. Струве окажет Вам необходимую помощь. Сейчас в Государственном Эрмитаже получено из Германии большое количество египетских папирусов, каменных надписей, в том числе и астрономического содержания», — писал Вавилов[1498].

Н. М. Субботина и не собиралась отказываться от своих взглядов. М. Н. Неуймина, с которой она поддерживала связь до конца своей жизни, вспоминала: «Последние годы Нина Михайловна работала в книгохранилище Эрмитажа. Изучая древние египетские рукописи, она разыскивала среди иероглифов изображения ущербного (затменного) Солнца — крылатого бога Ра — и пыталась отождествлять время их начертания с вычисленными датами солнечных затмений, которые в древности происходили в Египте. Кстати, в одном из писем, она выражает недоумение, почему в египетских письменах совершенно отсутствуют изображения комет? Неоднократно Н. М. Субботина приезжала в Пулково, работала там в библиотеке»[1499]. Однако статья 1943 г. «О форме корональных оболочек солнца в древности по рисункам некоторых египетских и ассиро-вавилонских затмений» стала последней (по крайней мере выявленной на сегодняшний день) публикацией Н. М. Субботиной.

Но это было потом. А пока шли еще первые годы войны. И Нина Михайловна не лукавила, когда писала, что работа, посвященная древностям, отвлекала ее от малоприглядного настоящего. Из огромного количества житейских трудностей и тревог, свалившихся на нее, первое место, конечно, занимала судьба родных и друзей, рассеявшихся по свету, контакт с которыми был потерян. Сначала, еще во время их с братом путешествия в Ташауз, Субботина предполагала, что ее сестра с детьми эвакуировались из Ленинграда. «Моя семья тоже эвакуирована и я потеряла их из [виду]», — на первый взгляд почти спокойно рассказывала она Г. А. Тихову в письме, которое писала несколько дней, с 3 по 8 сентября 1941 г.[1500] Но тревога и неизвестность брали верх над оптимизмом, и во втором варианте этого письма она не могла удержаться: «Не знаю, где моя сестра с детьми и др[угие] родные — москвичи — никто давно не отвечает»[1501]. Какие-то вести, видимо, были получены, поскольку 27 января 1942 г. Субботина написала Тихову: «Моя сестра с детьми застряли: голодают. Хлеба по 125 грамм, а больше ничего… с 2/XI нет писем»[1502]. Время шло, писем от родных все не было. «Есть ли вообще с ними почтовая связь? Я не имею писем от сестры с 2/XI и оч[ень] волнуюсь. Пишет ли Марине Дав[ыдовне] ее мать или она уехала оттуда? На телеграммы тоже нет ответа. А Вы получаете письма от Тани? Долго ли они идут? Приедет ли она в Алма-Ата?» — спрашивала она Тихова 1 марта 1942 г.[1503]

В эти первые месяцы ни Субботина, ни ее коллеги-ленинградцы, отправившиеся наблюдать затмение и оказавшиеся вдали от своих семей, не знали, что именно происходит в городе. Их тревога была тревогой о близких, потерявшихся в суете войны. Но постепенно известия о происходившем в Ленинграде стали до них доходить, и их письма друг другу наполнились неподдельным страхом: «Из Л[енингра]да, от семьи 4 ½ м[еся]ца нет вестей, — писала Субботина Тихову 22 марта 1942 г. — А мы их ждали всех сюда. Живы ли? Так больно и страшно за них!»[1504] 28 апреля 1942 г.: «Из Л[енингра]да, от семьи не имеем никаких ответов с декабря, хотя посылали 3 денеж[ных] перевода и 4 срочных телеграммы. Приезжие оттуда гов[орят], что тел[еграммы] на дома не разносятся»[1505].

18 мая 1942 г. Н. М. Субботина послала сразу два запроса в Народный комиссариат социального обеспечения (НКСО), и в обоих она упоминала свою пропавшую семью, прося о помощи. В письме заместителю наркома НКСО она писала: «Семья осталась в Л[енингра]де, кв[артира] пропала. Нет вести от них уже 5 месяцев…»[1506]. В тот же день и по тому же адресу ею было отправлено еще одно письмо, более подробное: «Мне необходимо получить броню на мою комнату (Л[енингра]д 22 Пет[роградская] Стор[она], Кировский проспект, д. 65, кв. 16) — если дом вообще цел? Я несколько раз телеграфировала, писала в <…>, посылала квартплату, но ответов не имею. Не знаю: жива ли моя семья? Сестра Ольга Мих[айловна] Ласберг с 4 детьми, с к[ото]рыми я постоянно жила вместе. Нет вестей с 22 дек[абря]. Говорят, что частные телеграммы и письма не доставляются в Л[енингра]де. Не сможете ли Вы справиться от Рос НКСО о судьбе моей семьи? Наш районный Сов[ет] Петроградский был на ул. Скороходова. [Отдел Л. Милиции № 17 там же]. Очень тяжело ничего не знать — так долго, тем более, что я уехала из дому так давно [год назад] в санаторию в Сочи и попала сюда…»[1507]. И приписка в самом конце письма: «Пожалуйста, запросите о моей семье! Мучаюсь за них!»[1508] Нина Михайловна писала не совсем наугад. Перед самой войной в сочинском санатории она познакомилась с заместителем наркома и хотя, по-видимому, не смогла вспомнить имя (в письмах указана только должность), апеллировала к этому личному знакомству. «Мы с Вами встречались в конце июня 41 г. в Сочи, в сан[атории] НКСО?» — спрашивала она. Тем не менее письмо Субботиной было переадресовано заместителю заведующего отдела персональных пенсий, и хоть их ответ и не заставил себя ждать, толку от него было немного: «Отдел персональных пенсий ЦКСО РСФСР сообщает, что оказать содействие об установлении места жительства в настоящее время Вашей семьи ЦКСО не может. По этому вопросу рекомендуем обратиться в Бюро по эвакуации населения г. Бугуруслан»[1509][1510].

Когда вести о семье наконец пришли, они были страшными. 26 июня Нина Михайловна благодарила Тихова за подарок — присылку почтовых конвертов, которых никаким образом нельзя было достать в Ташаузе и которые теперь были особенно нужны, чтобы «посылать по делам детей: теперь особенно нужно писать заказные чтобы искать детей сестры Ольги Мих[айловны]». И далее она сообщала о судьбе своей семьи: «Они выехали все еще 10 марта из Л[енингра]да, но только 1/VI пришла телеграмма ст[аршего] племянника из Краснодарского края от 6 мая: папа, мама, сестра умерли, 2 младших [в] больнице, я застрял [в] дороге нет пропуска дальше. Б[елая] Глина, Крестьянская 150. Пропуск на 3-ех молнировал наш исполком 3/VI, а обком дал письмо в горком Б[елой] Глины; облисполком телеграфировал в краевой и[сполко]м в Краснодар (40 слов). Мы телеграфировали племяннику, писали — нет еще ответов, а уже 3 ½ месяца прошло с их выезда из Л[енингра]да! Что с ними случилось? Кошмар, с к[ото]рым никак не может примириться душа… А это судьба многих миллионов людей, — потерявших свою семью»[1511].

Судьбу детей долго не удавалось выяснить. 31 июля 1942 г. Субботина писала: «Переживаю моральную пытку ничего не зная о судьбе своего 12-ти л[етнего] мальчика племянника, Игоря Ласберга, снятого с поезда 29 марта в Сталинграде и помещенного в I Сов[етскую] б[ольни]цу. Девочка наша 7 л[ет], Надюша там умерла II/VI, пролежав 2 ½ месяца. Положение мальчика тогда было тяжелое. С тех пор нет ответа на тел[еграммы] и письма. Что с ним? А теперь туда [идут] немцы!..»[1512] Время шло, а вестей снова не было. «О нашем бедном мальчике Игоре нет никаких вестей с 22 VII, когда из Сталинграда I Сов[етской] б[ольни]цы от 30 VII сообщили, что он выписан на эвакопункт — и надо запросить туда. Письмо пришло сюда через месяц и на телеграмму, конечно, ответа не получилось…» — писала она Тихову уже 21 октября 1942 г.[1513]

Через два года, 21 января 1944 г., Нина Михайловна рассказывала о судьбе своей семьи супругам Морозовым: «… В Л[енингра]де сгорел дом с квартирой и погибла вся моя семья: сестра Оля с 3 детьми, мужем и свекровью. Лучше бы и мне с ними!.. Сюда добрался через 4 месяца один мальчик, племянник. Жил у меня, учился в школе, через 1/4 года был мобилизован, несмотря на эпилепсию. Недавно получила от него одно письмо с места службы»[1514]. Нам удалось установить, что Михаил Иванович Ласберг (1890–1942), муж О. М. Ласберг (Субботиной), умер еще в Ленинграде в январе 1942 г. и похоронен на Серафимовском кладбище[1515]. Остальные, по-видимому, умерли уже после того, как их вывезли из города. Сведений о времени и месте их смерти найти не удалось. В послевоенных письмах Субботиной упоминается только один из детей Ольги Михайловны, Алексей Ласберг. Можно предположить, что он был единственным представителем младшего поколения семьи, пережившим войну.

Но кроме родных были друзья, коллеги, связь с которыми оборвалась, чья судьба оставалась неизвестной, о ком болела душа. Почти в каждом письме начиная с осени 1941 г. Субботина спрашивала о ком-нибудь в надежде, что кто-то откликнулся. «Не знаю, где Шайн, Неуймины, Альбицкий? Где Людмила Евграфовна? Романская? Если знаете — сообщите пожалуйста! Будьте здоровы и благополучны», — писала она еще в сентябре 1941 г.[1516] В другом письме (21 января 1942 г.): «Кончаловские осенью остались в Можайске. Живы ли? Жена Дм[итрия] Петр[овича][1517] болела сердцем и решили там зимовать, надеясь, что будет покойнее, чем в М[оск]ве. Мне они — как самые близкие родные…». И в том же письме: «Жив ли К. Д. Покровский?»[1518]; 1 марта 1942 г.: «Где Максутов[1519], Пономарев[1520]?»[1521] и через несколько строк: «Где Морозовы?»[1522]; 28 апреля 1942 г.: «Из Майкопа ответили, что <…>[1523] Покровский не смог выехать из Одессы, а Н. М. Михальский[1524] умер на Кавказе… Ужасно их жаль!..» и в том же письме: «Имеете ли вести от Тани? Где Романская?»[1525]; 26 июня 1942 г.: «Друзья мои Кончаловские (Дм[итрий] Петр[ович] историк с семьей) попали в плен под Можайском еще в сентябре на даче — вчера получила письмо от его сына-летчика. Он же ничего о них не знает. Тоже судьба: врачи прописали жене Д[митрия] П[етровича] больной сердцем, „покой и пребывание на даче, вне Москвы“!.. Не знаете ли где С. В. Романская? Я ей писала в Ташкент на обсерваторию, месяца 2 назад, но ответа не получила. К. Д. Покровский остался в Одессе. Верно погиб, бедный![1526]»[1527]

Нина Михайловна беспокоилась и переживала не только о людях, но и о местах, в которых прошла ее жизнь, местах, близких и дорогих сердцу. «Что-то теперь дома? Цела ли библиотека, [солнечный] телескоп Пономарева <…>, — писала она Г. А. Тихову 27 января 1942 г. и продолжала: — Страшно представить Можайск, где в юности в огне работы прошли 20 моих лет, а теперь — взорванные здания, дым пожарищ, разоренные села. Тоже меня судьба помиловала — увела, а как жаль было Обсерватории, построенной по замечательной конструкции моего отца и под его наблюдением! Цель их Пулково, Симеиз?»[1528] 1 марта она снова возвращалась к теме потерь: «Пулково для меня оч[ень] дорого: я его запомнила с первого приезда туда 30 VIII 1895 г… Встретилась с Бредихиным, Баклундом, Белопольским, Костинским, Ганским, с Вами, Покровским, дружба с Петром Ивановичем, руководство пулковцев моими вычислениями; работа в библиотеке… Разрешение Д. И. Менделеева заниматься в Палате мер на рефракторе; СПб В[ысшие] ж[енские] к[урсы] и Л[енинградский] г[осударственный] у[ниверситет], Физико-Хим[имическое], Географическое, Астр[ономическое] о[бщест]ва. С. П. Глазенап, Карпинский, Шокальский, Иванов, Фламмарион. Поездки на 3 затмения. [Иванов], Боргман, Хвольсон — как все было связано с Пулковым, как вытекало одно из другого… И вдруг Пулкова нет!.. Больно… Только в душе остался фундамент для всего»[1529].

Казалось, что за всеми этими потерями и тревогами не оставалось времени и сил беспокоиться о собственной жизни. А жизнь эта оказалась очень нелегкой. Нина Михайловна уезжала из дома на несколько недель в разгар весны, предполагая вернуться в середине лета. У нее не было с собой никаких теплых вещей, только одежда, рассчитанная на небольшое летнее путешествие. У нее также не было никакой возможности купить себе какие-либо вещи, и не только потому, что купить их было невозможно: ее скромной пенсии не хватало даже на еду. В попытке получить рабочую карточку и какой-то заработок она, как и многие женщины, взялась вязать шерстяные носки для армии. Однако это занятие окончилось весьма печально — Нина Михайловна заразилась сибирской язвой. Субботина писала письма в НКСО, описывая ситуацию, в которой оказалась, прося помощи, какого-нибудь пособия, но без особого успеха. Например, 12 марта 1942 г. она писала уже в секретариат Молотова в СНК СССР: «Будучи эвакуирована в Ташауз Туркмен[ской] ССР после леченья на юге, в санатории НКСО, я проживаю здесь исключительно на свои 200 руб[лей] пенсии, не имея ни теплой одежды, ни платья. Пенсии хватает с трудом на питанье, а цены все растут. Заработка не имею по инвалидности — (костыли и глухота). Перенесла здесь сибирскую язву от шерсти для вязанья теплых носков РККА, болела 3 м[еся]ца и потом еще плеврит… Письма в НКСО в Москву остались без ответа. Из Куйбышева вернулись назад: — за неразысканием адресата. Очень прошу Вас направить это мое ходатайство в НКСО — по месту его пребывания, или самим назначить мне единоврем[енное] пособие, хотя бы в 300 р[ублей] на одежду и белье. В санаторий из Ленинграда, где я постоянно жила, я ничего теплого с собой не взяла, рассчитывая вернуться домой в июле»[1530].

От местной службы социального обеспечения получить какую-либо помощь тоже не удавалось. «В Ташаузе, в Эвакокомиссии и в Облсобесе мне ничем не помогли: „не имеем распоряжения о помощи перс[ональным] пенс[ионерам] СНК СССР“, да у них и средств нет: Ташауз маленький городок в окружении пустыни Кара-Кум, — писала она и продолжала: — Пенсию за 13-й м[еся]ц я употребила на покупку дров, очень здесь дорогих (1 ½ куба 250 руб.) т. к. до посл[едних] дней было морозно, а кв[артира] (кухня…) с дощатой дверью прямо на ул[ицу] и с 1 рамой на окне. Картофель здесь 7 р[ублей] кило и мест[ный] рис 18 р[ублей]. Не хватает на оставшиеся 2 недели до пенсии. А надо набраться сил после тяжелой заразной болезни [от обществ[енной] работы…]. К счастью в Обкоме отнеслись с тов[арищеским] пониманием и дали ордер на покупку дров (на 175 р[ублей]), керосина, матраса и куртки. Только нет на дрова денег»[1531].

Возможно, посланные в НКСО осенью 1941 — зимой 1942 г. письма не дошли. Но те, что были написаны после 12 марта 1942 г., добрались до цели благополучно и сохранились в пенсионном деле Субботиной. В письме от 18 мая 1942 г. она сообщала: «Не получая ответа из НКСО из Москвы и Куйбышева я написала — по старому, в секретариат предс[едателя] Совнаркома СССР с к[ото]рым и имела дело до перехода п[ерсональных]/пенсионеров в НКСО. Сообщаю это на случай если Секретариат СНК перешлет мое письмо в НКСО»[1532]. Заметим в скобках, что письмо в секретариат СНК СССР дошло и было передано по назначению в НКСО. И только после этого предупреждения Субботина обращалась собственно с просьбой: «Прошу также дать справку что я имею право на 50 % скидку на квартиру <…> хотя бы через ТНКСО — ведь я выпадаю из плана как НКСО ТССР так и эвакуационной к[оми]ссии, ибо приехала в индивидуальном порядке с пропуском на военно-сан[итарном] транспорте от парткома порта и эвакосправкой Новороссийского горсовета». И далее Нина Михайловна описывала ситуацию, в которой оказалась: «Вообще здесь очень маленький городок, а цены растут очень быстро; на 200 р[ублей] пенсии прожить очень трудно. За кв[артиру] (кухня 10 кв/м) и свет берут почти 40 руб[лей]. Ваша субсидия идет на питание, т. к. картофель уже 15 р[ублей], рис 40 и <…>[1533] 25 р[ублей] кило. До введения карточек что-то из одежды и обуви получить нельзя. А они необходимы!»[1534]

Субботина, видимо, чувствовала необходимость как-то оправдать получение помощи, о которой просила, поэтому писала о возможностях проведения научных исследований в Ташаузе: «Хотелось бы чем-ниб[удь] быть полезной и отплатить за внимание нашему Сов[етскому] Правительству. Примите мое спасибо за моральную поддержку. Ведь я на костылях, оглохла и служить как все не могу, а веду индивид[уальную] научную работу. <…> Начатая моя работа, написанная в Сочи, представлена с отзывом 2-х академиков для напечатания в Академии. Здесь можно сделать интересные наблюдения над природой азиатских пустынь (ветры, воздушные течения, климат, лекарств[енные] растения — дикие и культурные. Если вернутся силы и будет питание!»[1535]

Ситуацию усугубляло то, что местные чиновники почти совсем не понимали по-русски или делали вид, что не понимают. «В Ташаузском отделе Т[уркменского] НКСО по-русски почти не понимают и никаких распоряжений Т[уркменского] НКСО по п[ерсональным]/пенсионерам не имеют»[1536], — жаловалась Субботина.

Видимо, отправка письма на адрес СНК СССР подействовала. Уже 20 марта из НКСО была выслана небольшая сумма в качестве «эвакуационных расходов», и 18 мая 1942 г. Нина Михайловна писала в НКСО: «Уведомляю НКСО о получении ед[иновременного] пособия в 150 р[ублей], высланного Вами из Уфы 20 III с[его]/г[ода]. Благодарю за поддержку: деньги очень были нужны на питание и лекарства: я еще не вполне оправилась после сибирской язвы; теперь легче!..»[1537] Тут же появился местный чиновник, который понимал по-русски, и выдал необходимые документы для льготной оплаты квартиры: «Недавно в Ташауз, в Облсобез приехал новый завед[ующий], понимающий по русски. Он нашел посланье СНК Туркм[ении] 1930 г. и 1935 г. о льготах перс[ональным] пенсионерам и выдал мне справку <…> на 50 % скидку на кв[артиру] и электроэнергию»[1538]. 13 мая 1942 г. из НКСО пришла официальная справка о том, что персональные пенсионеры имеют право на 50 % оплату жилья, центрального отопления и электроосвещения[1539]. Таким образом, хоть что-то немного наладилось.

В ответном письме, пришедшем из СНК СССР, Субботиной рекомендовали обратиться в Туркменское отделение социального обеспечения за содействием в получении лечения[1540]. После этого Нина Михайловна стала беспокоиться о необходимости встать на учет в местном отделении НКСО, боялась, что от этого может зависеть выплата пенсии, и в то же время не хотела, потому что надеялась, что, как она писала, «со временем смогу вернуться домой, в Ленинград, где осталась моя семья, квартира и дело № 238 В ЛЕНГОРСО[1541]»[1542]. Тем не менее она написала, как она выразилась, в «Туркменский наркомат Собес», спрашивая о возможности получения пенсии в Туркменистане, о возможности лечения, но главное, о продуктовых карточках. По приезде в Ташауз Нина Михайловна получила карточки как неработающая иждивенка, что означало даже не полуголодное, а просто голодное существование. После перенесенной сибирской язвы подобное скудное питание могло означать смертный приговор. Так что Субботина считала возможным спросить у своего адресата сначала о формальных вещах, а потом и о более насущных: «Должна ли я выполнить указания Совнаркома СССР и стать временно, пока я в ТССР, на учет к Вам? Дело мое № 238, находится в Ленинграде и выписать его нельзя, а пенсия выдается в Сберкассе в Ташаузе»[1543]. «Если СНК СССР производит ассигновки республиканским наркоматам с[оциального] о[беспечения] для поддержки эвакуированных персон[альных] /пенсионеров союзного значения, то я буду признательна Туркменскому наркомату Собеса за поддержку, согласно указаниям Совнаркома СССР, — писала Субботина и объясняла: — В Москве я состояла на учете в Комиссии содействия ученым при СНК Союза и была прикреплена к закрытому распределителю КСУ, получая также карточки I категории, когда они существовали. Могу ли я получить теперь при В[ашем] содействии продуктовую и промтов[арную] карточки I разряда? Мне выдали как иждивенке — младший разряд»[1544]. И о возможности лечения: «Имеются ли у Вас путевки в Д[ом]/о[тдыха] или санаторий? Здоровье мое сильно пострадало от сибирской язвы — необходимо укрепиться и питаться». На эти вопросы, однако, ответа не последовало, так что по сути ответ был отрицательным. Правда, местное отделение НКСО переслало заявление Нины Михайловны об «оказании ей единовременной помощи и дачи разрешения о выплате единовременного пособия за 13-й м[еся]ц»[1545] в Москву, и центральный НКСО в июле 1942 г. одобрил выплату Субботиной 13-й пенсии за 1942 г.[1546]

Чудовищно тяжелые условия, особенно для уже немолодого и, мягко говоря, нездорового человека, не мешали, однако, Нине Михайловне наблюдать за окружающей ее природой и погодой, от «хорошего поведения» которой в общем-то во многом зависело ее выживание. «Живу здесь уже 1/2 года, — писала она Г. А. Тихову 1 марта 1942 г. — Похоже как на Луне. (Особенно сходно с самолета, когда летите над Кара-Кумами). Увижу ли снова березы, травку, цветы: — весь привычный и милый пейзаж нашего Севера? Перенесла здесь 2 болезни — Сибирку и плеврит. Только что встала от 2-го, но еще не выхожу: оч[ень] сильный ветер и был 1-ый весенний день, но везде еще одна бурая глина… Оч[ень] сухо: отн[осительная] влажность за эти 2 недели колеблется от 45 до 21 %; облака быстро расходятся. Снег за всю зиму выпадал 3 раза… По климату — похоже на Марс! Осадков в год 01 мм. На счастье за 25 лет первая такая теплая зима — t° не падала ниже –18°. А я ведь хожу в летнем пальто»[1547].

Найти какую-либо работу, конечно, не удавалось, и несмотря ни на какие пособия денег не хватало даже на самое элементарное. «Платит ли что-ниб[удь] „Астр[ономический] журнал“? — интересовалась она у Г. А. Тихова, — Мне здесь не удается найти платной работы и я живу на пенсию в 200 руб., — рассказывала она и продолжала: — С точки зрения геофизики — здесь интересно: пустыня ярко реагирует на инсоляцию — сюда бы актинометр[1548] да кварцевый спектрограф!»[1549] Несмотря на такое тяжелое положение, Нина Михайловна беспокоилась о своих друзьях и коллегах и даже пыталась немного помочь. «М. Н. Неуймина сообщает, что Вы собираетесь в Китаб? Когда и надолго ли? Разве в Алма-Ата плохо в смысле наблюдательных работ и в бытовом? Какие цены на продукты? В Китабе оч[ень] голодно и дорого: картофель 14 р[ублей] кило; морковь <…>[1550], нет керосина; хлеб с перебоями (а в Ташкенте масло и сало 160–180 р[ублей] кг! И рис 70!) — писала она Г. А. Тихову 22 марта 1942 г. — Берите с собой побольше сухих припасов, если у Вас лучше и дешевле! И в таком случае, — моя другая дружеская просьба: не найдете ли возможным захватить за мой счет для Марии Николаевны[1551] каких-ниб[удь] круп или рису, или еще чего-ниб[удь] в подарок от меня? Немного, чтобы не стеснять Вас. Если это возможно, сообщите и я вышлю денег. М[ария] Н[иколаевна] болела весь февраль, а питается очень плохо. Беспокоюсь очень за своего старого доброго друга и [товарища], а от сюда посылок не принимают…»[1552].

Сами Субботины, однако, по старинной уже привычке, как только началась местная весна, разбили огород и попытались вырастить себе некоторый дополнительный запас пропитания. Получалось это, к сожалению, плохо из-за непривычного и незнакомого для них климата. 28 апреля 1942 г. не без раздражения Нина Михайловна рассказывала Тихову: «У нас дня 3 как развернулись деревья, отцвел персик и начала появляться первая сорная травка. Погода давно была пасмурная с сильными ледяными ветрами, но без дождя. За всю весну был только один раз (17 мм). Мой огород вскопан в феврале, засеян в начале марта и д[о] с[их] п[ор] не взошел. Растут только цены на овощи на базаре (раз в 15 выше осенних). Брат и я все же трудимся и Олег Мих[айлович] вскопал уже 300 метров»[1553]. В другом письме Тихову (26 июня 1942 г.) она жаловалась на погоду: «Здесь до 50° в воздухе в отдельные дни, а на Солнце много выше. Хорошо, что ветер умеряет жару. Дождя с осени почти не было. В мае — один раз[1554] 6 мм осадков. Относит[ельная] влажн[ость] 18 %. 10.VI низшая суточная t + 27 высшая — при облаках 39,2°. Они проходят не принося дождя. Поэтому зимний полив 300 кубометров воды на 1 га, а весной каждую декаду все [посеянные] огороды заливаются»[1555].

Ситуация лично для Н. М. Субботиной осложнялась еще и тем, что ей, как мы упоминали выше, не давали рабочую карточку, а прожить на карточки так называемого иждивенца было практически невозможно. Испробовав разные подходы, 30 июня 1942 г. Нина Михайловна обратилась, наконец, к Г. А. Тихову с просьбой о содействии. «Дорогой Гавриил Адрианович! Позвольте Вас просить о тов[арищеском] содействии, — писала она. — Мне нужна „справка“ что я д[о] с[их] п[ор] являюсь активным научным работником, веду самостоятельные исследования и заявляю свои темы. Что напр[имер] в 1941 г., А[кадемия] н[аук] персонально приглашала меня участвовать в набл[юдении] Солн[ечного] затмения»[1556]. И объясняла причину не совсем обычной просьбы. «Без официальной справки от какого-ниб[удь] учреждения мне не дают хлебной и продуктовой карточки I кат[егории], какие я получала в прошлые годы в Сормове, Москве и Ленинграде, и какие теперь имеют в Ашхабаде все сотрудники Т[уркменского] ф[илиала] А[кадемии] н[аук]. Я предъявила здесь справки 1) от Обсерватории Симеиза — о вспомогательной работе по подготовке к набл[юдению] [солнечного] затм[ения]. 2) Заявл[ение] Г.А Шайна о наблюдении мной 3-х затмений и сборах на 4-ое в Алма-Ата. 3) Приглашение Затменной комиссии. 4) Печатную работу в Бюллетене ВАГО. 1939 III[1557]. 5) Письмо от Ин[ститу]та Сталина в Сочи с запросом инструкции по съемке на кв[арцевом] спектрографе от 14 мая с/г. 6) Справку от секретаря Ташаузского обл[астного] исполкома, что я имею право на карточку I кат[егории] как эвакуированный из Ленинграда научн[ый] раб[отник]. 7) Карточку члена Секции научн[ых] раб[отников]. Но в Бюро карточек сказали, что это все не то: нужна стандартная официальная справка от учреждения», — сокрушалась Нина Михайловна[1558].

Собственно, прислать ей подобную справку Субботина и просила Тихова: «Если Ваш ин[ститу]т, или обсерватория, или ФАН[1559] сможет в этом помочь и исполнить эту неизбежную формальность, — буду Вам очень признательна, т[ак] к[ак] здесь не признают и не знают льгот и прав персональных пенсионеров; особенно пенсионеров СНК СССР…». И, видимо, раздраженная до крайней степени, она написала фразу, характеризуя себя, подобной которой мы не встретили ни до, ни после. «Видимо здесь даже не понимают: как такой покалеченный человек может научно работать д[о] с[их] п[ор] — и проявлять личную инициативу?!» — восклицала она[1560]. Но, не собираясь смиряться с подобным отношением, она далее советовалась с Тиховым о возможных вариантах действий: «Не знаю, где А[кадемия] н[аук]? М[ожет] б[ыть] надо написать А. Ф. Иоффе[1561]? Но ответ придет месяца через 3? М[ожет] б[ыть] от Вас напишут в Ашхабад — Келлеру[1562] (лично с ним не знакома), если сами не сможете дать справку? (Кушинская 45-ТФАН). А. Ф. Иоффе содействовал мне и раньше в таких формальностях, но — теперь я заблудилась в пустыне! Веду путь по звездам!.. — А они ведут в ближайший оазис — к Вам!»[1563]

Г. А. Тихов не подвел. Письмо Субботиной было отправлено 30 июня, а 14 июля нужная справка была уже подписана В. Г. Фесенковым: «Справка. Дана Нине Михайловне Субботиной в том, что она до настоящего времени является активным научным работником, ведет самостоятельные исследования и заявляет свои темы работ. В 1941 г. должна была на средства АН СССР принять участие в наблюдении полного солнечного затмения 21 сентября. В ближайшем номере Астрономического журнала будет напечатано ее исследование о формах солнечной короны по египетским и ассирийским памятникам, получившее также благоприятный отзыв академика Шайна»[1564]. К сожалению, и эта справка не помогла.

«Дорогой Гавриил Адрианович! — писала Субботина 31 июля 1942 г. — Получила Ваше зак[азное] письмо 29.VII. Спасибо за ответ и „справку“. Мне все еще не дают карточку: восточная волокита! Говорят: „надо чтобы я там служила“. — А тогда причем Ташаузское карточное бюро — если бы я жила в Алма-Ата?!! И так тянут 1/2 года…»[1565] — возмущалась она. Вообще же Нина Михайловна не спешила рассказывать об условиях своей жизни в Ташаузе, а когда писала хоть что-то, делала это с привычным чувством юмора и самоиронии: «Пишу Вам в парт[ийном] кабинете. Дома негде: спим 3-е в кухне 10-ти м[етров]. Последняя, приехавшая из Л[енингра]да дальняя родственница жены брата спит на столе. А мои книги под столом. Днем — стрепня — спасаюсь в зале Истпарта»[1566].

Несмотря на тяжелейшие бытовые условия, можно себе представить особенно нелегкие для уже очень немолодой и не очень здоровой Субботиной, несмотря на обрушившееся горе из-за гибели членов семьи и постоянное беспокойство о потерявшихся родных, несмотря на переживания за оказавшихся в беде друзей и коллег, Нина Михайловна продолжала работать. Ее попытки наладить астрономические наблюдения с помощью инструментов, имевшихся в местной школе, оказались не очень удачными сначала из-за отсутствия поддержки и понимания местных, а потом из-за случившейся кражи этих самых инструментов. «…в нашей засушливой полупустыне в будке все заржавело и рефрактор еле двигается с помощью керосиновой смазки, — рассказывала она Тихову 22 марта 1942 г. — Но денег у школы нет, я не могу добиться пустяковых трат: делаю все сама — и бесплатно… А время теперь не такое!.. Здесь это чувствуется особенно: совсем иная тенденция!.. Как хорошо и приветно было в Симеизе, у Неуйминых в июне! Как там работалось и дышалось! Больно думать, что теперь вероятно все уничтожено немцами»[1567].

А уже в следующем письме, 28 апреля 1942 г., Субботина сообщала о «большой астрономической неприятности». «У нас большая астрономическая неприятность: обокрали павильон рефлектора — вывернули и унесли всю оптику: искатель, окуляр, малое зеркало рефлектора и разные мелочи. А замок оч[ень] большой и прочный, цел и висит на дверях! — восклицала она и продолжала: — Препод[авательни]ца физики, в заведывании к[ото]рой находится павильон, взяла у меня давно ключ для демонстраций неба учащимся, но из-за обл[ачной] погоды и холодов до посл[еднего] времени туда не [заглядывала]. Обнаружила пропажу зеркала и окуляра я, пойдя наблюдать группу солнечных пятен. Павильон на колесах и между ним и входной дверью есть небольшое пространство, куда мог бы пролезть ребенок лет 10. Но он не справился бы с вывинчиванием зеркала и окуляра рефрактора. Очень все это загадочно и в высшей степени неприятно!» И добавляла: «Помните, как в Пулкове обокрали павильон у геофизиков? На дворе есть большая собака, сторож — никто ничего не заметил… Так что планы моих наблюдений Солнца сорваны. Я готовила для него темную камеру и пыталась выписать окуляр, из к[ото]рого осенью пропала в школе плоско-выпуклая линза. Берегите и Вы свои инструменты!» — заканчивала она описание этой скорбной истории[1568]. Но, будучи Субботиной, она, конечно, не могла оставить дело совсем уж безо всякого разбирательства, которое, однако, в данном случае ни к чему не привело. «От рефлектора ничего не найдено. Полное равнодушие даже препод[авательни]цы Астрономии. А дети любознательные, с б[ольшим] интересом наблюдали [солнце], [луну] и звезды. …Жалко!» — сообщила она в письме от 26 июня 1942 г.[1569]

Одним словом, наладить наблюдения не получалось. Но у Нины Михайловны была другая забота — неоконченная работа, которую она выполняла для сочинского Института им. Сталина в июне 1941 г. Сочинские специалисты, внезапно оказавшиеся в городе, превратившемся во время войны в огромный лазарет, в котором располагались десятки госпиталей, пропускавшие через себя сотни тысяч раненых, оказались очень заинтересованы в результатах исследований лечебных свойств ультрафиолетового излучения, чем по большому счету и занималась Субботина с коллегами в предвоенные годы. Они связались с Ниной Михайловной, прося ее помощи, совета и, главное, результатов, результатов, которые она, к сожалению, не могла предоставить из-за условий, в которых оказалась. Эта ситуация очень ее беспокоила. В том же письме от 26 июня 1942 г., в котором она рассказывала о полной бесперспективности поисков украденных астрономических инструментов, она писала Тихову: «Как мне здесь закончить обработку сочинских у[льтра]ф[иолетовых] спектров? Вывести характер[ные] кривые? Из Ин[ститу]та Сталина писали, просили дать указания по съемке, но никто там с прибором обращаться не умеет, — и продолжала: — Здесь много природных лечебных ресурсов, лежащих втуне. Напр[имер], горько-соленые озера близ города. А ультрафиолетовое облучение ускоряет заживленье ранений при условии устранения световых и тепловых лучей. Годится ли для этого рассеянный у[льтра]ф[иолет] ночи? Не могу найти никакой медиц[инской] литературы. Работает ли кто-ниб[удь] по этому вопросу в А[лма]-Ата?» — спрашивала она[1570].

31 июля 1942 г. она рассказывала об этой своей работе подробнее: «…задача для Сочи такая: Ин[ститу]т Сталина хочет изучить тему по климатолечению огнестрельных ранений путем облучения больных коротко-волновыми и биологически-активными <…>[1571] лучами. Первые расположены на участке от U до R. У Вас на моллеграммах этот участок в среднем правильно опускается к R. Оттуда до Т идут био-активные лучи: они у Вас расположены оч[ень] низко, на ординатах от 95 до 100 и ниже. Но — для ускорения заживления ран они наиболее важны[1572]». Нина Михайловна высказывала Тихову свою озабоченность и советовалась с ним: «Надо бы придумать для медицинского использования какую-либо упрощенную процедуру определения колебания относительной яркости у[льтра]ф[иолета]? Чем проще, тем легче принимать во внимание для дозировки облучений»[1573]. «Еще одно важное практически соображение, — добавляла она, — тепловые и световые лучи воспаляют раны, нужно их экранировать; ночь является естественным экраном и в ней много рассеянных у[льтра]ф[иолетовых] излучений. Можно ли их применять для лечебных целей в качестве „ночных солнечных ванн“ под ясным южным небом? Достаточно ли они интенсивны? У меня есть спектры у[льтра]ф[иолетового] излучения ночного неба, снятые [Шайном], с таким же спектром Полярной зв[езды] (для сравнения яркости?). В них имеются даже <…> лучи, производящие днем загар!»[1574]

Субботина, однако, до конца не могла поверить в серьезность подобных утверждений. «Это звучит каким-то парадоксом и хочется его разъяснить в интересах раненых — загар — ночью?!! — восклицала она и продолжала: — В Сочи и Симеизе все врачи, к[ото]рым показывала Ваши моллеграммы, очень ими заинтересовались, а вот теперь из Ин[ститу]та Сталина запрос: где можно достать такой спектрофотометр системы Молля или куда направлять снятые спектры для получения молеграмм? Их кв[арцевый] спектрограф Цейса так и называется „спектрограф для медицинских целей“! А они не умеют с ним работать. Действительно нужен для них <…>[1575] специалист»[1576]. Отсутствие в Сочи подготовленного для подобной работы специалиста беспокоило Нину Михайловну. Но еще больше ее угнетала невозможность самой продолжить исследования: «Жаль, что они не договорились с Н. А. Поляковой о периодических дальнейших приездах в Сочи. Она была там 1 раз на 1 м[еся]ц в 1938 г. и начала съемку. Еще более жалко, что нельзя продолжать съемку здесь. Судя по огромному количеству мух и всяких летающих, ползающих и кусающих тварей био-активные лучи здесь чрезвычайно ярки, а небо постоянно ясное, не как в Сочи, где за месяц отдыха в санатории, съемку в Ин[ститу]те удавалось произвести раз 5 не более. Как теперь в условиях тревожного военного времени наладить методику проведения поставленной Ин[ститу]том Сталина темы в части физического ее выполнения?? И при этом с укороченным и ускоренным определениям яркости у[льтра]ф[иолета] для практических целей? (Для дозировки их)». «Выскажите, пожалуйста, Ваши соображения», — просила она[1577].

Субботина передавала Тихову вопросы, которые ей прислали сочинские специалисты и на которые у нее не было, к сожалению, ответов. «…меня запрашивают: 1) Как вычислить сроки [актинометрических] наблюдений для масс 3, 4, 1.5 и т. д.? В какой книге есть изложение? 2) И как обработать записи дискового гальванографа, дающего суммарную радиацию? Прибор работает больше года, а обработки лент никто не знает. Запрашивает климатолог и очень просит ей помочь. По актинометрии я мало что знаю, — писала она, — смутно помню учебник <…>[1578], книгу <…> и отдельные статьи в „В[опросах] геофизики“»[1579].

Нина Михайловна понимала, конечно, причину отсутствия необходимых специалистов, но надежда сочинских врачей получить ответы на все вопросы у одного человека, оказавшегося в сфере их досягаемости, тем не менее несколько ее позабавила. «Ясно, что в ин[ститу]те многих сотрудников уже нет, — писала она. — Было 60 врачей и 50 науч[ных] сотр[удников] по др[угим] дисциплинам. Поэтому смеюсь невольно над этими вопросами — нет, знаете ли, теперь ученых-энциклопедистов прежних времен, способных отвечать на все вопросы… И получается, что просят даже меня помочь — чем смогу…»[1580]. И не без юмора рассказывала: «Облучение ночным ультра-фиолетом я пробую и на себе, но здесь москиты — совсем спать не дают даже под марлевым пологом забираются в саду. Хочу по акад[емику] Павловскому[1581] пропитать сетку креозотом и скипидаром, но — пожалуй такое благоухание совсем завуалирует благотворные результаты био-активных лучей? А по Иоффе они в какой-то мере содействуют вегетации растений… и поглощения хлорофиллом клетки. Все что смогла я написала и послала свои 2 тетради и копии моллеграмм в Сочи…» — завершала она свои рассуждения[1582]. Г. А. Тихов, похоже, прочитал это письмо Нины Михайловны очень внимательно и отнесся к нему с интересом: многие фрагменты письма, посвященные как раз проблемам лечения при помощи ультрафиолетового излучения, подчеркнуты или отчеркнуты на полях красным карандашом.

Нина Михайловна еще возвращалась к вопросу о климатолечении в последующих письмах. В письме от 30 октября 1942 г. она высказывала свои соображения по этому поводу: «Вот здесь, в Ташаузе, где круглый год светит солнце и климат сухой пустыни, — как нужно теперь наладить климатолечение для ускорения заживления ранений, простуд, почек, ревматизма и т. д.! В какое время дня и ночи, вечера и утра наиболее сильны кратные U.V [солнечные] рассеянные[1583] лучи? Необходимы рассеянные[1584] для устранения вредных тепловых и световых излучений (они воспаляют раны)». «Что Вы можете сказать об этом в В[аших] условиях работы в Алма-Ата над UV дня и ночи? — спрашивала она Г. А. Тихова и продолжала: — λλ от 3201 до 2973 — био-активные, даже усиленное гранулирование краев ран. Это показала ртутная лампа Баха[1585]. А много ли теперь уцелело [физиотерапевтических] ин[ститу]тов с такой аппаратурой? Осталось одно Солнце! Пожалуйста, обращайте на него внимание для лечебных целей и задач нашего военного времени!»[1586]

Сама Нина Михайловна обращала внимание на то, что практическая медицина давно предлагала некоторые методы лечения, не опираясь ни на какие научные исследования. «Вот ведь южные санатории давно пропагандировали для нервно больных спасенье на открытом воздухе, не задаваясь вопросом: какие радиации именно оказывали лечебное влияние? Требовался только полный санаторный покой для тела и души длительное время… — писала она далее, обращая внимание на тесную взаимосвязь фундаментальных научных исследований и практической медицины. — Да, как тесно связана наша „самая отвлеченная наука“ с научной медициной, т[о] е[сть] с практическим применением наших теорий к нам самим! Действие равно противодействию (Ньютон). Мир явлений, управляется законами природы, к[ото]рые сами сводятся к единому принципу, объединяющему все эти законы (Пифагор)… Вывод из тысячелетних научных наблюдений погибших древних высоких цивилизаций! А мы все снова и снова производим опыты на себе!» — восклицала она[1587].

В письме от 19 января 1944 г. Н. М. Субботина подробно описала, что именно сделала для Института Сталина, упомянув при этом, что, несмотря на заказ, ей ничего не заплатили за работу: «…заказ Ин[ститу]та Сталина на описание хода исследования яркости у[льтра]фиолета в Сочи для дозиметрии процедур при лечении ранений. Подробно описала ход съемки, методы исследования спектров, недостатки спектрографа, коснулась его теории, метода разработки на спектродозиметре: словом описала всю физическую часть задачи. Послала в Сочи в VII 1942 г.»[1588] Но, видимо, какие-то работы ею были продолжены, поскольку уже в январе 1943 г. в очередном заявлении, направленном в НКСО, Субботина упоминала об этой своей деятельности: «Веду научную работу самостоятельно, но бесплатно, — как оборонную — по изучению климата Ташауза для целей климатолечения ранений и военных простуд…»[1589].

Но жизнь между тем шла своим чередом. Приходили скорбные вести о смертях и гибели родных, коллег, друзей. 21 октября 1942 г. Субботина получила известие о смерти ассистентки Г. А. Тихова, Марины Давыдовны Лавровой, покончившей жизнь самоубийством. «Страшно огорчена и поражена этой неожиданной гибелью такого хорошего, сердечного человека и Вашего верного друга на жизненном пути! — писала она Тихову 21 октября 1942 г. — Какая тяжелая душевная усталость ее побудила к этому? — Спрашиваю себя и не нахожу ответа, а думаю, что был такой момент вспышки душевной боли и быстрого порыва? Все мы переживаем нечто подобное и от всего сердца жалеем и сочувствуем тем, кто ушел, и тем кто остался!..»[1590]. Стараясь немного подбодрить старого друга, Субботина говорила: «Бодритесь и продолжайте работать для любимой науки, у к[ото]рой осталось так мало усердных и умелых тружеников, не давайте погаснуть своему огоньку! Скольким тов[арищам] Вы оказываете теплую моральную поддержку, в том числе и мне, пусть же теперь и наше доброе, теплое сочувствие поддержит Вас в Вашем большом горе!» [1591]

В том же письме она сообщала: «О Нине Михайловне[1592] и Морозовых нет никаких вестей. Не знаете, что с ними случилось? Умер милый человек С. А. Чаплыгин[1593], наш москвич и друг всех молодых ученых. Жаль его старушку жену! И бедных ребяток, о которых Вы писали…». При этом о собственном состоянии она писала очень коротко, как о чем-то не заслуживавшем внимания, а между тем, судя даже по этим кратким сообщениям, ее положение было крайне тяжелым: «Лично я только что вышла из больницы, где лежала от истощения и энтероколита. Потеряла за лето и зиму 1/3 веса — 14 кило, но все же брожу…»[1594].

Тем не менее за 1943 г. Н. М. Субботина написала совершенно новую и, судя по отзывам, очень серьезную научную работу, озаглавленную ею «Климат Ташауза». «Я за этот год написала исследование о климате Ташауза, — сообщала она Тихову 7 октября 1943 г., — к[ото]рое Т[уркменский] филиал А[кадемии] н[аук] признал интересным, важным и просит продолжать», — не без гордости говорила она[1595]. К сожалению, познакомиться с содержанием этой работы не удалось. Она никогда не публиковалась, а местонахождение оригинала в настоящий момент неизвестно. В отличие от других своих исследований Субботина почти не обсуждала детали этого проекта в известных нам письмах друзьям.

Это исследование было исключительно личной инициативой Нины Михайловны, которая отчасти не могла сидеть без дела, отчасти не могла видеть, как пропадают никому не нужными результаты многолетних научных наблюдений, а отчасти, наверно, пыталась доказать местному начальству, что она действительно «настоящий» научный работник. В заявлении, направленном в НКСО РСФСР в январе 1943 г., Субботина коротко написала об этой своей деятельности: «…я собрала метеор[ологические] наблюдения ТСХст[ан]ций[1596] и ст[анций] аэрации за 14 лет и обрабатываю их — имеется свыше ½ миллиона набл[юдений], из к[ото]рых я взяла 60 000 основных и вывожу средние величины для декад, месяцев, годов. Получается впечатление, что Т[уркмения] вполне подходит для лечения ревматизма, неврозов, почек и последствий [пользования] огнестрельных ранений. В [ран…][1597] и лечение грязью — соленые и пресные озера совершенно не исследованного состава. Подозреваю также наличие природной радиоактивности почвы; воздуха и воды… Работа моя ведется с одобрения и ведома Обкома и Облисполкома области и ТФАН[1598] (их <…> других научных работников здесь пока нет, однако я надеюсь, что со временем создастся небольшой коллектив…»[1599]). Возобновляя переписку с супругами Морозовыми после перерыва первых военных лет, Нина Михайловна коротко написала им о своих научных занятиях этого времени, в том числе и работе по изучению климата Ташауза: «…в 1943 г. я целый год обрабатывала „Климат Ташауза“ или „Основные набл[юдения] Мет[еорологической] ст[анции] аэропорта и с[ельско]-х[озяйственых] постов за 15 лет“. Тур[кменский] филиал Ак[адемии] наук признал работу мою важной, интересной, требующей продолжения и хотел дать директивы, но за ½ года ничего не дал и денег не заплатил»[1600].

Летом 1944 г., когда Субботина писала заявление в Президиум АН СССР с просьбой поместить ее в Дом для престарелых ученых, она также коротко охарактеризовала научные исследования, которыми занималась в последние годы, в том числе и работу над «Климатом Ташауза». К сожалению, сохранившийся экземпляр письма (копия) был залит водой, многие строки расплылись и нечитаемы, но из того, что удалось разобрать, можно составить некоторое представление о проделанной работе. «Затем я занималась климатом Ташауза, получив благодаря Обкому Ташауза, доступ к материалу „Основных мет[еорологических] наблюдений“ аэропорта, — писала Субботина, — (свыше ½ миллиона осн[овных] [наблюдений] было мной просмотрено и обработано — статистически и графически). Выводы мои и таблицы обком передал Туркм[енскому] филиалу А[кадемии] н[аук], к[ото]рый нашел работу верной, интересной и требующей продолжения. Всего у меня получились выводы за 16 лет, к[ото]рые могут [пригодиться] <…>[1601] при освоении Каракум для с[ельского] х[озяйства]. <…>[1602]».

Очевидно, что объем проделанной работы был громадным. Очевидно также, что Субботина не могла не сделать каких-то выводов более общего характера. «Отмечу, что малая облачность, чрезвычайная сухость воздуха, малое количество осадков (минимум годового количества 32 мм, максимум 160 мм в разл[ичных] годах); высокая средне-суточная температура воздуха в тени — в июле сего года 30 °C — за месяц достигала 44 С° в тени днем, и 72° у поверхности почвы, нагретой Солнцем, — все заставляет думать, что наблюдения Ташауза могли бы быть подвергнуты дальнейшей обработке с помощью математического анализа, — писала она и продолжала: — Особенно интересна [неправильная] волнообразная кривая t° по декадам за 16 лет, показывающая интересные [пресечения] в длине и высоте синусоидальной волны t° в течение года, на к[ото]рую мало влияют облака, столь портящие такое небо в Средней России. Спокойствие атмосферы в глубоком тылу не нарушаемой бомбардированием, тоже дает возможность изучать воздух. А они здесь очень интересные, но спасибо изменчивости! Видимо, высоко проходит мощное воздушное течение с <…> и № 0 румбов??» К сожалению, дальнейший текст — выводы и предположения — совершенно нечитаем. Но очевидно, что Субботина считала нужным (и надеялась получить в будущем возможность) продолжить эту работу. «Задача моя — обработать полученные мною выводы для Ташауза», — писала она, заканчивая цитировавшееся выше заявление[1603].

Этому, однако, по-видимому, не суждено было исполниться. О дальнейшей судьбе работы Н. М. Субботиной, посвященной климату Ташауза, написала М. Н. Неуймина: «Даже находясь в эвакуации в 1941–1944 гг. в дальней Туркмении, Н. М. Субботина находит применение своим силам: обнаружив в исполкоме сваленные в кучу наблюдательные журналы метеорологической станции (почти все сотрудники которой ушли на фронт), она предложила председателю привести их в порядок и составить сводки. К ее большой радости эта ее работа пригодилась впоследствии для изучения микроклимата при постройке туркменского канала»[1604].

К сожалению, несмотря на несгибаемый дух, из-за безумно тяжелых условий повседневной жизни тело Н. М. Субботиной начало ее подводить, что не способствовало продолжению научной работы. «…меня сняли с пайка науч[ного] раб[отника] за отсутствием документов (все сгорело в Л[енингра]де). Работала я бесплатно на оборону для климатолечения, 10 м[еся]цев… Задумала продолжение, но уже 4 м[еся]ца больна тяжелой малярией с осложнениями (колит, сердце). А как жить на 200 р. пенсии при наших базарных ценах? — спрашивала она Тихова и продолжала: — Да, трудно вести свою научную работу на такой далекой окраине!.. Здесь теперь несколько заслуженных учителей получают рабочий паек и я с ними получала, но теперь требуют „степень“»[1605]. Подобное требование чиновников искренне удивляло ее и приводило в недоумение, несмотря на десятилетия, уже прожитые при советской власти. «Была в Сормове много лет в должности астронома-наблюдателя Астр[ономической] обсерватории РОНО, и Главнаука меня субсидировала на н[аучную] работу и командировала в Пулково и Москву! Как-то о степенях за все 45 лет не было разговору. Как быть теперь и что написать для спокойствия наших здешних хозяйственников? — спрашивала она. — М[ожет] б[ыть] „О пространственно-временном континууме Вселенной“ или о долгопериодическом неравенстве в движении [кометы] Галлея? А работа о климате Ташауза очевидно слишком ясна? Очень хочу писать о [комете], но нет бумаги и сама я очень слаба. Но все-таки буду стараться». И замечала не без привычной для нее самоиронии: «Какие условия быта? Мы оборваны и босы как Ломоносов в юности (см. Некрасова)»[1606].

Но «стараться» в условиях, в которых оказалась Нина Михайловна, было почти что выше человеческих сил. Ситуация стала настолько безвыходной, что никогда, никому и ни на что не жаловавшаяся Субботина начала рассказывать о ней в письмах друзьям. 29 ноября 1943 г. она писала Тихову: «Холодно, тесно, а сама только что вышла из больницы (малярийное истощение с осложнениями). А дома узнала, [что] брата переводят срочно в Краснодар, распоряжение его прежнего начальства. Меня сильно пугала перспектива зимней поездки (да еще через бурный зимний Каспий), а там житье в бараке, Ташауз в сравнении сразу показался раем… как евреям Египет в пустыне! Однако судьба смилостивилась: 2-ой телеграммой из Москвы переезд временно отменен, а мне и невестке вообще пропуска в Краснодар не дали», — заканчивала она рассказ о своей ситуации[1607]. Найдя адрес Морозовых впервые с начала войны, Нина Михайловна рассказывала им о своем житье несколько более подробно 21 января 1944 г.: «Я очутилась в далеком оазисе Кара-Кум. Летом t в тени до 41º C; у поверхности почвы, нагретой Солнцем до 42! Бывает и 80º C! А зимой t падает до –20–28º C, при житье в глинобитных хибарах с дверьми прямо наружу и почти без топлива (сухая трава и колючка). Воду доставать трудно: ближайшие колодцы солоноватые. Надо ходить с ведром в соседний квартал… Питание — с базара — дорогое. Огороды поливные, у нас ничего не растет, т[ак] к[ак] сплошной солончак, перерезанный арыками. В дождь грязь невылазная. Сижу без выхода 3 нед[ели]. Перенесла здесь сибирскую язву от шерсти для РККА и длительную малярию с истощением и др[угими] осложнениями… К удивлению — выжила и еще работаю! Написала за 2 ½ года — 3 работы…»[1608].

Единственной радостью стало то, что до Нины Михайловны и Олега Михайловича добрался племянник — старший из выживших сыновей их младшей сестры Ольги — и некоторое время жил с ними, пока его не мобилизовали на фронт. Нина Михайловна, конечно, тут же взяла его под свою опеку. «Жили мы в кухне, а в соседней к[омна]те Олег Мих[айлович] с женой, — писала она Морозовым. — Хозяйство вели отдельно. Стряпали на 2-х кирпичиках на дворе. Теперь меня питает Олег Мих[айлович], т[ак] к[ак] никуда выбираться мне невозможно: сижу как Вы в Шлиссельбурге!»[1609] Племянник оказался на полном иждивении Нины Михайловны. Физическое состояние подростка, пережившего блокадную ленинградскую зиму, не позволяло ему даже помогать тете в повседневных делах. Прожить вдвоем на пенсию в 200 рублей оказалось физически невозможно: Субботина и одна-то фактически голодала, тем более вдвоем. Они с племянником оказались на грани выживания. Нина Михайловна вновь начала посылать письма в НКСО РСФСР с просьбами о помощи. «Не откажите сообщить: какие теперь льготы в смысле питания получают в М[оск]ве персон[альные] пенсионеры? — спрашивала она. — В прежние годы мы были прикреплены к закрыт[ому] распред[елителю] НКВД. М[ожет] б[ыть] и теперь так? В этом случае, не сможете ли Вы написать в Ташаузский отдел НКВД о прикреплении меня на овощи и хлеб в их закрытый магазин? Это напротив нашей Ср[едней] школы № 1 — ул. П[ушкинской] 22, где я живу (Пушкинская ул., дом 23). А базар в Старом городе, в 3-х км. От нас мне на костылях не под силу туда ходить, особенно осенью и зимой, т. к. улицы не мощеные и после дождей очень грязные. Я получила пенсию за 13-ый м[е]-сяц по В[ашему] извещению и купила себе калоши и одеяло. Ко мне приехал из Л[енингра]да мой племянник 18 л[ет], единственно уцелевший из семьи в 7 чел[овек], учится у нас в школе. Ехал 4 ½ месяца, болел сыпняком. Летом и я лежала в б[ольни]це по поводу истощения и…[1610]»[1611].

Прикрепление к магазину НКВД казалось Субботиной возможным выходом из ситуации, поскольку не только на базаре все было очень дорого, но и физически она не могла дойти до него на костылях по размокшей глине. Не получая, видимо, желанного ответа, она снова и снова обращалась к этой теме в письмах в НКСО, объясняя сложившуюся ситуацию: «Письмо Ваше о закр[ытом] распр[еделителе]. На получение здесь есть только магазин НКВД. Я получаю на общих основаниях: хлеб; 400 гр.; <…>[1612] 600 гр. сахара, 400 гр. соли и 1 кор[обку] спичек в месяц. Ни мыла, ни масла нет. Имею пропуск в буфет Обкома на завтрак и для обеда — в столовую облисполкома. И она в Ст[аром] городе — за 2 км от нас, и зимой на костылях ходить туда невозможно (ул[ицы] не мощен[ые]). Одежда и обувь износилась (2 платья в лохмотья). М[ожет] б[ыть] дадут пропуск на посылку из Москвы от родных. Кв[артира] в Ленинграде сгорела со всем моим имуществом. Семья — 6 чел[овек] погибла в дороге [по пути сюда]»[1613]. И подчеркивала еще раз: «Если сможете дать мне бумагу для Ташаузского НКВД с просьбой хотя бы в виде исключения о прикреплении меня к их магазину, будет очень большое подспорье — у них хлеб, чай, масло, мясо, крупа, соль, сахар и спички, а магазин рядом с моим жильем. Укажите, что с 1934 г. я получала в М[оск]ве и Л[енингра]де из магазинов НКВД как перс[ональный] пенс[ионер] СНК СССР»[1614]. Ответа, однако, на все эти просьбы не последовало.

В начале лета 1943 г. ситуация осложнилась еще больше: талоны пенсионной книжки Субботиной закончились, а новую пенсионную книжку из Москвы все не присылали и не присылали, наоборот, требовали выслать им старую книжку, новые фотографии и прочее. Получить без этого пенсию — единственный источник средств к существованию — было невозможно. И вдобавок ко всем злоключениям Нине Михайловне пришла повестка о выселении ее из квартиры (той самой 10-метровой кухни с дверью на улицу). Не добившись никаких вразумительных ответов от НКСО РСФСР, она написала письмо в Комиссию по установлению персональных пенсий при СНК СССР: «Согласно В[ашим] указаниям от 1/III с[его] г[ода] за подписью тов[арища] [Леан…][1615] о прислании вам для обмена моей использованной пенс[ионной] книжки, высылаю таковую, как только получила пенсию за V, по последнему талону. Ранее я получала пенсию по В[ашей] кн[ижке] от НКФ с М[оск]ве, потом по кн[ижке] НКСО, но оно теперь мне не отвечает[1616] на 2 заказ[ных] письма, а медлить дольше нельзя — живу только на пенсию (200+16 р[ублей] хлебных)»[1617].

И далее Нина Михайловна пыталась объяснить, что она заслуживает помощи. Во-первых, по состоянию здоровья: «Мне 65 лет. Хожу на костылях (разрушена кость коленная и т[азо]б[едренный] сустав; потеряла слух на оба уха». А во‐вторых, благодаря своей многолетней научной работе: «Научный стаж 45 лет, Продолжаю индивидуальную исследовательскую работу, как увидите по справке, а 1 мая с[его] г[ода] сдала в Обком Ташауза исслед[ование] по климату Ташауза для климатолечения раненых и больных, пока южные курорты разрушены. Работу эту вела 10 м[еся]цев бесплатно, как жертву на оборону страны[1618] и ее принял Обком для печати»[1619]. Она также рассказывала о тяжелых обстоятельствах, в которых оказалась: «Семья моя 6 чел[овек] и кв[артира] погибли в Ленинграде (со всем имуществом). Сюда добрался один мальчик — племянник, больной эпилепсией от тяжелых потрясений; лежит в б[ольни]це. Он на моем иждивении[1620], и мы живем вдвоем на мою пенсию. Нет одежды и обуви, питаемся в проголодь. Ученых пайков не было до апреля, а теперь дали 1 кило рису и 400 растит[ельного] масла на месяц: ½ пайка, т. к. я не служащая. Судите — как жить и работать? А надо с достоинством вести научную работу и поддерживать честь пенсионера СНК СССР, к[то]рому неудобно ходить в лохмотьях и без обуви (хлопочу ордер на нее, но обуви пока нет)»[1621].

Перечислив все возможное, Нина Михайловна писала: «Поэтому очень прошу В[ашу] комиссию о поддержке и скорейшей присылке новой пенс[ионной] книжки, а пока выдать какое-ниб[удь] пособие[1622]. Здесь от местного НКСО я ничего не получила (оно оч[ень] бедное и еле обслуживает местных пенс[ионеров] туркмен). С В[ашей] поддержкой надеюсь принести пользу моей научно-исслед[овательской] работой на этой далекой окраине Союза[1623]: Ташауз — оаз[ис] в пустыне Кара Кум. Только теперь здесь образуется группа по Краеведению от Туркм[енского] филиала АН СССР, в к[ото]рой и я приглашена, но кажется бесплатно. Очень трудно жить, и — голодно!»[1624] И не могла еще раз не подчеркнуть: «Распоряжение Н[арком]торга о выдаче пайков ученым за № 170 от 1941 июня здесь не применялось до IV с[его] г[ода]. Нет даже мыла, спичек, керосина, хлеба 600 гр. — основное питание. Иждивенцам нет пропуска в столовую и мне только на завтрак (суп и <…>[1625] каша)». «Трудно, — писала Субботина, — но тем упорнее надо трудиться! Жду В[ашей] помощи и скорого получения новой п[енсионной] книжки. Если выдали ее в НКСО — пожалуйста перешлите им с просьбой ускорить отправку. 2 фото карточки новых получить невозможно[1626] — посылаю 2 старых, прошу их наклеить на новую книжку»[1627].

Нина Михайловна так отчаянно нуждалась не только в продуктах, но и в самых элементарных бытовых вещах, что спрашивала с безнадежностью: «Нельзя ли выслать из Москвы теплую одежду, платье, обувь, хотя бы [полотенец], мыла, белья?» И еще раз рассказывала о себе: «Я состояла на сов[етской] сл[ужбе] с 1918 до [19]26 г. на заводах „Кр[асного] Сормова“ бл[из] Горького. Работала в Р[айонном] Политпросв[ете] СОНО, в шк[ольных] колониях, а также была председателем С[ормовского] астро[номического] кружка и зав[едующей] астро[номической] обсерваторией. Т[оварищ] Куйбышев, М. Горький и др[угие] тов[арищи] знали о моей работе и поддерживали субсидией кружку и командировками в Москву и Л[енингра]д. Имею 54 печатн[ых] работы. Участвовала в Комиссии по реформе Календаря и Времени в 1917 г. Астр[ономического] об[щест]ва в Пулкове. Была в разн[ых] н[аучных] экспедициях, и на сборах лек[арственных] трав для аптек силами учащихся. Писала лекции для радио (уже глухая). Итак, прошу В[ашей] возможной и скорой поддержки моего труда и жизненных сил моего мальчика и моих[1628]». И спешила сказать несколько слов о своем племяннике: «Его отец завед[ывал] торпедными мастерскими и погиб в Л[енингра]де со всей семьей в [19]41 г.» И о самой последней своей беде: «P. S. Вчера получила повестку о выселении с квартиры, но обком обещал уладить, хотя др[угой] кв[артиры] нет…»[1629].

Толку, однако, от этого проникновенного обращения не было. Финансовое положение Субботиной не улучшалось, она даже написала о своих бедах друзьям, чего обычно практически никогда не делала. «Имею только свои 200 р[ублей] пенсии — здесь ничего не платят, — жаловалась она Морозовым. — Тур[кменский] филиал Ак[адемии] наук признал работу (о климате Ташауза. — О. В.) мою важной, интересной, требующей продолжения и хотел дать директивы, но за 1/2 года ничего не дал и денег не заплатил. Ин[ститу]т Сталина за посланную по их просьбе работу о колебаниях ультрафиолета в Сочи (для дозиметрии лечения ранений) тоже не заплатил. „Астр[ономический] ж[урна]л“ тоже отказывается, не платит. Живу как пророк в пустыне, к[ото]рому вран носил рис и воду… Совестно перед Олегом Мих[айловичем]. В общем, Робинзонада, т[ак] к[ак] 2 раза обокрали и без того было взято вещей из Л[енингра]да на 1 м[еся]ц в Сочи. Ученого пайка не дают, а только ОРС II кат[егории]. <…>[1630] 1200 крупы, 1800 рыбы или еще чего-ниб[удь]. Ни одежды, ни белья… Можно хоть снова собраться в 2 часа и ехать куда глаза глядят. Было бы здоровье!»[1631]

Но сдаваться Нина Михайловна не собиралась. Если для получения «ученого пайка» понадобилась степень кандидата наук, о чем, видимо, говорили ей местные чиновники, то степень она планировала получить. Поскольку работа, посвященная климату Ташауза, была практически готова, то появилась идея представить именно ее на соискание ученой степени кандидата наук. Чья это была идея изначально, трудно сказать. Еще 29 ноября 1943 г. Субботина писала Тихову о том, что ей предложили «представить в Ашхабад мое исследование „Климата Ташауза“ на степень»[1632]. В этом предложении, однако, присутствовало большое «но». «Только очевидно, поездка за мой счет, — писала Субботина, — не указан срок, хотя приблизительно, защиты. Жизнь там много труднее и голоднее чем тут у Вас»[1633]. «Своего счета» у Субботиной не было никакого, поэтому она начала узнавать о возможности заочной защиты. «Думаю (если силы не изменят), проработать снова все и просить о заочном рассмотрении. Можно ли это по болезни? Сообщите срочно! — просила она Тихова и сообщала: — Мое свидетельство от Бестуж[евских] курсов об учении на ф[изико]-м[атематическом] [факультете] с 1905 по 1910, с представлением в факультет печатной брошюры о [комете] Галлея, погибло со всем имуществом и др[угими] документами. А здесь получают ученые [карточки] по дипломам ВУЗ’ов рус[ских] и иностр[анных] с выпускными кандидатскими сочинениями весьма легковесными».

Ситуация эта была неприятной для Н. М. Субботиной; необходимость доказывать свою принадлежность к «ученому сословию» казалась унизительной. «Хлопотать противно, — писала она Тихову, — в атмосфере Востока и его отношения к женщине… с недоверием к ученым дамам. Мне бы хотелось снова попасть в Пулково на работу по истории астрономии (и по разбору книг?). М[ожет] б[ыть] это и устроится? В Л[енингра]де ни кола, ни двора, а за моим братцем не угонишься — такая [натура], [да и] много моложе меня…». Тем не менее отказываться от затеи с диссертацией, по крайней мере в момент написания письма, Субботина не собиралась. «Окажите услугу, — просила она Тихова, — <…>[1634] вышлите № „А[строномического] ж[урнала]“ с моей работой — я его представлю здесь и в Ашхабаде, если доберусь. Самолеты скоро перестанут летать до весны»[1635].

Узнав о тяжелом материальном положении Нины Михайловны, Г. А. Тихов прислал ей денежный перевод. 19 января 1944 г. Субботина писала ему: «Ваше письмо и перевод получила вчера. Глубоко тронута Вашим добрым, сердечным отношением. Спасибо! Действительно, это было от чистого сердца, т[ак] к[ак] пришло в минуту горького раздумья: где правда и добро людей? А оно и нашлось, и подняло мой дух и веру в людей! И было трудно материально — без топлива и обуви в страшную грязь… Бодрость нам всем очень нужна». И тут же продолжала: «Миллионы живут в более тяжелых условиях и более тревожной обстановке чем я, поэтому я не считаю возможным роптать»[1636]. В этой фразе вся Н. М. Субботина, всегда думавшая и беспокоившаяся сначала о других, а потом уже о себе. О своей жизни она писала опять не без юмора и иронии: «Живу сейчас как схимник в затворе, ибо жидкая глина, бывшая летом монолитным кирпичом, теперь засасывает как клещами на немощеных ул[ицах] и дорогах Ташауза. Пыталась я раза 3 перейти нашу главную ул[ицу] — Пушкинскую, но только случайные прохожие вытащили меня из грязи, как пушку из болота… „Солнечная Туркмения“ зимой 1944 не похожа на себя, ибо за 17 л[ет] не случалось такой длительной облачности и сырости как теперь»[1637].

Постоянный холод, однако, она переносила тяжело. «Холодно. Руки коченеют и не дают писать. А почерк и так плохой… — писала она Тихову и продолжала, возвращаясь к теме справок и дипломов: — Вы не разобрали в моей фразе о монографии о [комете] Галлея, что я ее представила в ф[акульте]т и была оставлена на 1 год при Астро-кабинете для работы у А. А. Иванова. Свидетельство Бестужевских курсов, что я там училась на ф[изико]-м[атематическом] ф[акультет]е с 1905 до 1910, представила в 1910 печатную монографию о комете Галлея, и письмо директора, В. А. Фауссека, об оставлении меня при курсах; я берегла до войны [19]41 года у себя на кв[артире] в столе — и все там сгорело…»[1638]. Естественно, кто же берет с собой университетские дипломы, отправляясь летом на несколько недель в санаторий подлечиться и отдохнуть? Негодование Субботиной естественно и понятно, так же как естественна и понятна позиция чиновников, отвечавших за выдачу карточек и пайков. «А Спецторг Туркмении не верит справкам АН СССР и 2 филиалов о моей научной работе до наст[оящих] дней, требуя дипломов. Где же мне получить копии: на том свете у авторов??! — писала Нина Михайловна и продолжала: — Махнула я на это дело рукой: 45 лет чувствую себя ученым, работающим из любви к науке — не теперь добиваться степени из-за корысти!! В молодости — по глухоте и частым болезням, я не хлопотала, т[ак] к[ак] не могла бы читать лекции, и потому ее не добивалась».

Н. М. Субботина, конечно, не вписывалась в узкие рамки, которыми бюрократия постаралась ограничить жизнь советских людей. До Великой Отечественной войны и ситуации, сложившейся в Ташаузе, она как будто вообще не замечала их существования. Но это была далеко не первая «непреодолимая» стена в жизни Субботиной и, вероятно, даже не самая высокая из них. У нее в голове уже формировалась другая идея организации своей жизни. «М[ожет] б[ыть] теперь удалось бы устроить что-ниб[удь] как персон[альному] пенсионеру СНК СССР? — советовалась она с Тиховым и тут же рассказывала об уже предпринятых ею в этом направлении действиях: — Запрашивала как-то Москву, но ответа не получила. Или — хлопотать о помещении в Общежитие для старых ученых (если и там не требуется степени?). В 1934 году Академия потому и обратилась в СНК СССР, ходатайствуя о п[ожизненной] пенсии, что это был исключительный случай для поддержки моей работы»[1639].

Одним словом, постоянно занятой ум Субботиной анализировал разные возможные варианты, а помощь Тихова подняла ее было пошатнувшийся дух. «Вот теперь раздобуду себе обувь, — писала она, — а то зима и нет ничего. Дружеский подарок вполне во время… Спасибо!.. А м[ожет] б[ыть] еще и найдется тут мне какая-ниб[удь] платная работа? Но Сибирская язва и малярия учат осторожности», — вынуждена была заметить она[1640]. Зависимость от брата, его места службы и невозможность помочь ему даже в бытовых делах угнетали ее: «О[лег] М[ихайлович] все собирается уехать из этого вредного по климату места, но его не отпускают. Занят он до изнурения, а получает 700 р[ублей] со всякими из них вычетами. Стоит по 2 часа за хлебом — а мне бы дали без очереди, но дойти по такой грязи нельзя. Слабость, ревматизм, плевриты — все из-за погоды, но бодрости духа не теряю»[1641].

При всем при том Субботина не собиралась бросать работу о климате Ташауза, хоть и боялась, что ее «чертежи для „Климата Ташауза“ пошли на конверты»[1642]. Уже в следующем письме Тихову, датированном 31 января 1944 г., она размышляла о том, как переработать и кому можно послать эту работу. «Теперь буду так писать о Климате Ташауза? (коротко. — О. В.), — рассуждала она. — Вы знаете, что все 3 экземпляра затерялись в здешних учреждениях. Место ведь очень некультурное. Теперь сведу работу, над которой трудилась 10 м[еся]цев к 3 ½ страницам и пошлю в Москву. Но кому? М[ожет] б[ыть] Папалекси?[1643]»[1644]. «Я геофизиков мало знаю, — писала она, — а метеор[ологические] набл[юдения] вела с 1897 г. для Солнца. Даже одну работку написала для <…>[1645] на испанском языке (перед поездкой в Бургос)… Она сгорела с другими рукописями в Л[енин]г[раде] в 1942 г. весной в моем столе. (А стол стащили соседи на дрова)»[1646]. Мало было в этом событии радости, помимо изучения, как писала Субботина, человеческой психологии. «В качестве любителя экспериментальной психологии нахожу утешение от всяких покраж у меня в Ташаузе, изучая сдвиги военного времени в психике людей… Но теперь стащили мое последнее полотенце и летнее платье. Как быть? Пока, вспоминая Джером Джерома, утираю руки газетами, а лицо ватой», — подтрунивала она над самой собой и своим бытом. Но все это вместе приводило ее к единственному выводу: «Хозяйственные учреждения Ташауза забронированы восточной волокитой, бездушием и прочими качествами средневекового Востока. Надо скорее переезжать в РСФСР, пока есть силы на дорогу. От Шайна получила милую телеграмму, обещает содействие»[1647]. Конечно, местная погода очень способствовала подобным мыслям и намерениям. «Разбираете ли мой почерк? — спрашивала она у Тихова. — Руки стынут и не дают писать. Мокрый снег и грязь… Странные отклонения от нормы здешней погоды. По набл[юдениям] за 16 лет климат Сахары сменился ленинградским ноябрьским. Результат ли это усиленной артил[лерийской] бомбежки, нарушившей равновесие нашей атмосферы или влияние солнечной активности? Нет никакой литературы, ни астр[ономической] трубы для набл[юдения] Солнца…»[1648].

Не только Тихов, узнав о бедственном положении Нины Михайловны, попытался ей помочь. Г. А. Шайн написал в Высшую аттестационную комиссию обращение с просьбой о присуждении Субботиной научной степени, так сказать, «за выслугу лет», без защиты диссертации. Это даже польстило Н. М. Субботиной. «А вот моя главная новость от Г[ригория] А[брамовича], — писала она Морозовым 17 марта 1944 г. — Шайн послал заявленье в Высшую аттестационную комиссию через проф[ессора] Михайлова, о присвоении мне ученой степени кандидата астрономии за 45 лет ученой работы. Если Комиссия и откажет по формальным причинам, то все же это явилось для меня моральным признанием, и я от души рада…»[1649].

Сохранилась копия отзыва о научной работе Н. М. Субботиной, написанного Г. А. Шайном по этому случаю. Текст, написанный Г. А. Шайном, кажется очень искренним, несмотря на формальный повод его создания. «Н. И. Субботина пользуется среди астрономов заслуженной репутацией серьезного научного работника, проявившего себя в некоторых отделах астрономии. <…> Принимая во внимание несомненные научные заслуги и неустанную культ[урно]-просвет[ительскую] деятельность в течение 45 лет, и все вышеуказанные обстоятельства, мы ходатайствуем о присуждении Н. М. Субботиной степени кандидата астрономии без защиты диссертации», — закончил Г. А. Шайн[1650]. Отзыв заверен печатью Абастумской астрофизической обсерватории. И несмотря на то, что ходатайство это окончилось ничем, Нине Михайловне, конечно, было очень приятно прочитать подобный отзыв о себе и своей работе.

Помощь пришла и от президента Академии наук Владимира Леонтьевича Комарова[1651], и после его вмешательства дела сразу пошли лучше. В уже цитировавшемся письме Субботиной Морозовым от 17 марта 1944 г. Нина Михайловна рассказывала: «А Комаров, милый человек, не взирая на свои болезни, прислал сюда телеграмму предс[едателю] обл[астного] исполкома с просьбой дать мне литерное снабжение и сухой паек — что, с помощью Обкома, и получилось очень быстро и хорошо. Даже дали ордер на топливо (очистки хлопковых зерен) 200 кило! Дрова здесь вообще на вес, на килограммы. Итак, пока я получила 2 коробки спичек, 2 кило рису, 50 гр[амм] чаю, кило <…>[1652], 10 иголок, 2 пары чулок, и хожу завтракать в исполком (суп, что-ниб[удь] второе и чай). Обещают еще дать кое-какие [припасы]»[1653]. Через некоторое время, 19 октября 1944 г., в письме к Морозову Н. М. Субботина вспоминала об этой помощи: «В. Л. Комаров помог мне (Михайлов и Шайн тоже) в хлопотах в Ташаузе получить паек и закончить этим „Исследование климата Ташауза“, к[ото]рое я сдала в Туркменский филиал 4.Х. (1944 г. — О. В.)»[1654].

Но к началу 1944 г. ход войны переломился, появилась надежда, жизнь, как это принято говорить, «пошла веселее». Поздравляя друзей с новым, 1944 г., Субботина не без оптимизма желала им: «Дай Бог мира, окончания войны и восстановления Пулкова!»[1655] Весной 1944 г., получив приятные известия от Комарова и Шайна, Субботина писала Морозовым со своим обычным оптимизмом: «Идет весна, и я надеюсь, что вы оба станете бодрее и крепче!? „Зеленый шум, весенний шум“ всех нас северян радует и бодрит! Здесь он тоже имеется, азиатский — своеобразный: среди холода внезапно налетает знойный ветер южных пустынь, гл[авным] обр[азом] Персии, и сразу становится теплее, чем у нас в июле… В два-три дня, как по волшебству, распускаются почки, расцветает урюк, персик, ива… — а „зеленый шум“ несет тучи песку, но он не страшен здешним привычным деревьям… Сразу мы сменили зимние стеганные ватные куртки на летнее платье и белые туфли. В школьном саду дорожка, обсаженная абрикосовыми деревьями, вся закутана точно в розовый и белый газовый вуаль — деревца стоят, как невесты прошлых времен. Радуют взор. И я от всей души шлю Вам свой весенний дружеский привет! <…>[1656]. Будет весна и солнышко, будут и силы у людей!»[1657]

Хорошему настроению способствовали письма из Ленинграда от выживших друзей. «Друзья из Л[енингра]да пишут хорошие, добрые письма, радуясь [жизни] и освобождению от безумных врагов, — рассказывала Субботина Н. А. Морозову. — Тянет меня в Ленинград, но на всякое хотение, есть терпение. Будет восстановлено Пулково — м[ожет] б[ыть] и мне там найдется работа, если, как писал Галлей: „Всемогущему будет угодно сохранить мою жизнь и умственные силы“». Перспектива восстановления Пулкова радовала ее безмерно, так же как возможность наконец-то увидеть разлетевшихся по свету друзей. «Какой „слет“ будет в Пулкове?! — восклицала она. — А в 100-летний юбилей обсерватории в 1936 г. мне было грустно: я специально тогда спешила из Сочи, сократив свое пребывание в санатории, но Белявский был так всем <…>[1658], что я скоро ушла, набрала цветов и отнесла их Белопольскому, Баклунду и Костинскому — трем моим добрым учителям в астрономии. Как будет радостно восстанавливать обсерваторию в их память!»[1659]

Рис. 52. Столетие ГАО. Июнь 1940 г. Н. М. Субботина крайняя справа в первом ряду (сидит) (Архив ГАО. Ф. 4. Оп. 1. Д. 105. Л. 39)

Нина Михайловна потихоньку продолжала заниматься научными исследованиями, о чем не без энтузиазма писала Морозову. «С удовольствием продолжаю наблюдать воздушные течения: что-то здесь интересное творится в верхних слоях атмосферы! Откуда они стремятся: с Азорских о[стро]вов к Формозе, или закручиваются по дороге в вихри, образуя „воздушную Ниагару“ в Гималаях? Как бы достать новую литературу? — задавала она риторический вопрос. И продолжала: — Бывают мощные потоки раскаленного [воздуха] <…>[1660] ледяного м[ожет] б[ыть] прямо из Персии или от Полярных стран??» Теперь, когда наиболее тяжелые бытовые проблемы как-то разрешились, Нину Михайловну снова удручало отсутствие научного общения, профессиональной литературы. «Ничего здесь в области книг, журналов и научного общения с учеными нет, — жаловалась она супруге Морозова. — Похоже на то, что переживал Ник[олай] Ал[ександрович] в Шлиссельбурге. Он-то это состояние понимает хорошо! Выручает наблюдение над природой и людьми, и размышления», — завершала она свою мысль[1661]. Тем не менее Нина Михайловна снова была в состоянии шутить над обстоятельствами своей жизни, хоть по-прежнему тяжелыми, но не столь невыносимыми. «А жизнь Робинзона не дает скучать, — писала она Морозовым, — сладко спится после дом[ашней] работы до стирки и мытья полов включительно. Спится несмотря на мух, комаров и муравьев, коих обилие в научном смысле [необычайное] косвенно указывает на исключительно большую активность крайнего ультрафиолета Солнца…».

Рис. 53. Участники 100-летнего юбилея Пулковской обсерватории. Расшифровка рис. 52. За № 7 вместо Н. М. Субботиной ошибочно указана Н. М. Штауде (Архив ГАО. Ф. 4. Оп. 1. Д. 105. Л. 38)

Но теперь, когда война начала отступать от родных мест, хотелось вернуться домой. Конечно, из Ташауза надо было уезжать. Перспективы с диссертацией казались туманными, и Н. М. Субботина начала узнавать о возможности устройства в Дом престарелых ученых. Однако поначалу эти изыскания оказались безуспешными. «А все же хочется в родные места, хотя там ничего не осталось: даже сады все вымерзли в очень холодные 2 зимы, а немцы разорили все остальное, — писала она Морозовым и далее рассказывала о своих безуспешных попытках узнать про Дом ученых: — Относительно „Дома для престарелых ученых“ ничего не узнала: никто не ответил. Кысмет! Судьба? Мудрец с Востока сказал: Хочешь счастья? — Скажи „Нет Бога кроме Бога!..“»[1662].

Тем не менее что-то она, наверно узнала, поскольку 16 августа 1944 г. Нина Михайловна обратилась в Президиум АН СССР с просьбой поместить ее в Дом престарелых ученых. «Прошу Академию Наук СССР оказать мне содействие для помещения меня в [Общежитие] престарелых ученых в Москве, на Гос[ударственном] обеспечении», — писала она и далее рассказывала о своей научной биографии. Рассказав коротко о работах, которыми занималась во время войны, Н. М. Субботина завершила свое обращение следующим образом: «Задача моя — обработать полученные мною выводы для Ташауза, а также закончить исследование долгопериодических неравенств в движении кометы Галлея, <…>[1663]. Итак, прошу А[кадемию] н[аук] создать мне возможность дальнейшей науч[ной] работы. Все мое имущество и семья погибли в Ленинграде, зимой 1942 года, а здесь жить дольше нельзя»[1664]. Таким образом, Нина Михайловна связывала свою просьбу об устройстве в Доме престарелых ученых с необходимостью окончить начатые научные работы. Но, все-таки беспокоясь об отсутствии подобной возможности, Субботина писала и о другом подходящем варианте: «Если А[кадемия] н[аук] не имеет возможности поместить меня в общежитие, прошу хотя временно устроить меня в „Узком“. Согласна там иметь какую-ниб[удь] библиотечную работу». И уже совсем откровенно просила: «Из Ташауза необходимо уезжать из-за вредного климата: тяжелая малярия с осложнениями и Сибирская язва — 3 раза меня направляли в больницу)…»[1665]. Дальнейшая фраза о невозможности работы по астрономии совершенно расплылась…

К осени 1944 г. Олег Михайлович Субботин получил новое назначение и собирался уезжать из Ташауза. Нина Михайловна, несмотря на отсутствие какой-либо определенности, конечно, отправилась с ним. В последнем письме Морозову перед отъездом Субботина писала: «Вы знали Некрасова, Вы разделяли его идеи. Я тоже воспитывалась на нем, на Чернышевском, на Добролюбове и Белинском, этих светочах для моих родителей, и на Пушкине — юности моей бабушки видавшей его в Москве, до старости считавшей его своим „вечным спутником“…, с этими заветами их дожила до своих 67 лет; с ними, как моим привычным багажом покидаю Ташауз, пускаясь снова по [далеким] дорогам мира, подчиняясь судьбе… Ваш пример, дорогой друг, Ваша доброта, всегда меня поддерживает, и я шлю Вам свой большой сердечный привет и спасибо. Вам и Фламмариону! Он первый поверил в меня, когда Вы были в крепости!»[1666] В августе 1944 г. Нина Михайловна писала Морозовым уже из Ташкента с просьбой о содействии в получении места в Доме для престарелых ученых, чтобы она «могла бы продолжить и закончить свои научные работы — а то все силы уходят на физический труд и здоровье слабеет», в надежде на то, что «У дорогого Николая Ал[ександрович] „рука легкая“, мо[жет] б[ыть] что-нибудь и устроится?»[1667] Но ответа, по-видимому, не получила.

19 октября 1944 г. Н. М. Субботина наконец добралась до Москвы. Брат присоединился к ней немного позже. Очень коротко она написала об этом своем путешествии К. А. Морозовой: «Ехала я из Ашхабада одна, а брат с женой билетов не достали и наконец прилетели на самолете (багаж 10 кило). Из Ташауза на самолете летели все и потом 2 недели сидели в Ашхабаде. 10 дней езды + 24 дня хлопот о билетах»[1668]. У О. М. Субботина было новое назначение, а вот ситуация Нины Михайловны снова оказалась тяжелой. «Олега Мих[айловича] назначили в Измаил, — писала Субботина Морозовым. — Не знаю: насколько это лучше Ташкента? Ехать придется глядя на зиму, и не имея ни квартиры, ни имущества. Но брат хотел работать в освобожденных районах и надеется быть полезным. Только мне, чтобы его не стеснять, придется побыть зиму где-ниб[удь] под Москвой. Пока — в Москве у меня пропуск до 20 Х, (а получила я его 14 сент[ября]); но весь месяц ушел на дорогу и хлопоты о билетах. Теперь меня не прописывают, и кончилась хлебная карточка. Багаж еще не пришел и деньги от Туркм[енской] ак[адемии] наук задерживаются. Надо все это как-то одолеть…» — уговаривала сама себя Субботина. Сокрушаясь, правда, что этому очередному в ее жизни преодолению «…мешает отсутствие теплой одежды и ушиб больной ноги. Приходится сидеть в комнате…»[1669].

Тем не менее, как это бывало и раньше в жизни Н. М. Субботиной, дело устроилось. Тихов, Шайн и Михайлов подали заявление с просьбой предоставить ей путевку в академический санаторий «Узкое» с 50 % скидкой, но она в него не попала, «т[ак] к[ак] мы забыли, что надо пройти мед[ицинскую] комиссию и подать заявление о 50 % сбавки с путевки… А полную плату я внести не могла и прописка в М[оск]ве кончалась 10.XII. Кысмет!» — рассказывала она Г. А. Тихову уже по окончании этих событий[1670]. Ей также в итоге предложили путевку в Дом престарелых ученых, находившийся, как выяснилось, далеко от Москвы — в Ивановской области и в 4 км от города Иваново. Ехать туда Нине Михайловне не хотелось, а без сопровождающего вообще было невозможно, поэтому, как рассказывала она К. А. Морозовой: «До декабря меня прописали в Москве и есть время наладить свои дела»[1671]. Как впоследствии Субботина объясняла Г. А. Тихову: «В Дом ст[арых] ученых в 300 км. от Москвы, в селе Богородском, я не поехала, т[ак] к[ак] некому было проводить и встретить на ст[анции] и отвезти в это село за 4 км. от города»[1672].

Причина эта, хоть и реальная, главной при принятии Субботиной решения не была. Сама идея устроиться жить в доме инвалидов казалась малопривлекательной, но другого выхода Нина Михайловна не видела. «Дело все-таки серьезное и невеселое, — писала она К. А. Морозовой, — налаживать свое дожитие в Инв[алидном] доме после жизни в нашей дружной большой семье, но надо быть мужественной и доверять своей судьбе! Брата посылают в Измаил. Он тоже совсем больной после Ташауза, — и по многим причинам я не нахожу возможным ехать с ним. Но мне приятно думать, — продолжала она, — что государство наше так внимательно к старым научным работникам в обстоятельствах тяжелой военной поры… Оплакиваю свою бедную сестру Олю и ее детей, которым я посвящала свою жизнь. Спасибо старым друзьям за внимание и ласку в эти тяжелые мои дни!»[1673]

К 10 ноября 1944 г. ситуация все еще не прояснилась. Все это время Субботина жила у подруги-педагога, как она ее называла. «Живу пока у друга-педагога, — писала она К. А. Морозовой. — Помогаю ей просматривать школьные тетради. Замечательные теперь дети, особенно московские!» У Субботиной не было теплой одежды и обуви, не было необходимых московской зимой резиновых накладок на костыли и резиновых галош. Ей не удавалось получить ордер на промышленные товары и рецепты на некоторые лекарства, доступные только в кремлевской аптеке. «Пока не могу даже съездить по поводу оформления получения в Москве пенсии, — писала она. — Зато „не имей 100 рублей, наживи 100 друзей“ и судьба мне сохранила их, а с ними тепло и радостно на душе…». «Чем я буду заниматься в ближайшее время? — еще не знаю, — размышляла она. — Есть бинокль для наблюдения переменных звезд, но как их наблюдать в московском „Доме старых ученых“ без теплой одежды зимой?». Но все это несколько искупало общение с друзьями, их искреннее участие в ее судьбе, доступность (наконец-то!) «астрономических» новостей. Новости астрономической жизни приводили Нину Михайловну в искренний восторг: «А какие интересные краткие изложения астрон[омических] работ за 3 года прислала нам Америка! Видали их? А „The Nature“?»[1674] Любимая наука вообще всегда была для Н. М. Субботиной величайшей утешительницей. В письме К. А. Морозовой от 10 ноября 1944 г., благодаря за присланную книжку о Н. А. Морозове, она написала об этом: «Да, цель жизни в том, чтобы преодолевать препятствия, и наша спасительница Наука одинаково выручала и дорогого Ник[олая] Ал[ександровича], и меня…»[1675].

Приближался, однако, декабрь, заканчивалась прописка в Москве, и Нина Михайловна вынужденно думала о поездке в Иваново: «К 1 дек[абря] все же хочу ехать в Дом престарелых ученых в Иваново-Вознесенск, но еще не получила оттуда ответа: как к ним добираться? Говорят, что надо пешком с вокзала в Иванове в село Богородское…»[1676]. Но совершать это путешествие ей все-таки не пришлось: НКСО предложил Субботиной другой вариант — путевку в Республиканский интернат больничного типа для инвалидов войны, расположенный рядом с Москвой, в Переделкине, что выглядело гораздо привлекательнее. «После долгих проволочек с полученьем транспорта и провожатого в Д[ом] ст[арых] ученых, я отказалась от поездки в Иваново и взяла путевку в Инвалид[ный] дом республ[иканского] значения бл[из] ст[анции] Переделкино — 18 км от Москвы. Интернат № 3 для инв[алидов] О[течественной] в[ойны]», — писала она Морозовым 5 декабря 1944 г. И продолжала: «А отвезли меня друзья из Кремля на своей машине. Здесь тихо, спокойно, в палате 6 чел[овек] — чисто и тихо. Интернат в лесу, только питание как в студ[енческой] столовке — без мяса, жиров и сахара: овощи и каша. Персонал хороший. Раненых не видала…»[1677].

Нина Михайловна приехала в интернат 4 декабря 1944 г. и находилась там «на полном государственном обеспечении», получив «бессрочную» путевку[1678]. Но взамен, по существовавшим правилам, большую часть и так крошечной пенсии Субботина теперь должна была отдавать в интернат, что ей, конечно, не очень нравилось. Так же как не понравилось отношение московских чиновников, поскупившихся, как она считала, на самые элементарные вещи. «В общем, <…>[1679] поскупилось даже на ордер на платье, обувь и теплое пальто, уже не говоря об оплате ж[елезно]д[орожных] расходов, к[ото]рые взяли у меня все 2 <…>[1680], полученные от продажи вещей… А Туркм[енский] филиал ничего не заплатил денег. Остается моральное удовлетворение от сознания, что никому не была обязана и сама вернулась на родину, в М[оск]ву, хотя получаю теперь в месяц только 50 руб. Остальная пенсия в 150 р. идет инв[алидному] дому. Конечно, требовать „ананасов и рябчиков“ за эту сумму нельзя. А все-таки, обильной поварами Москве да будет стыдно за скупость и жадность!.. М[ожет] б[ыть] тов[арищ] Рузвельт поможет через АН СССР?» — не без юмора завершала она. Юмор юмором, но, как Субботина признавала сама: «После Туркмении с ее африканской жарой, в М[оск]ве, в старой ватной куртке, зимой не проживешь». Но и здесь помогли друзья — супруги Морозовы снабдили ее некоторыми теплыми вещами. «Спасибо Вам за носки — я их надеваю без туфель прямо в ботинки, — благодарила она их. — Тепло… Есть и шерст[яные] перчатки и шапка. Полная экипировка, как для старозаветной московской „Бедной невесты“. Помню как бабушка любила их обряжать и сама шила в приданое красивые белые платья. А теперь товарищи таким путем снарядили и меня в Инв[алидный] дом»[1681].

Друзья же ходатайствовали об увеличении пенсии. 23 декабря 1944 г. Нина Михайловна написала заявление в Академию наук СССР с просьбой о помощи и поддержке: «В настоящее время, все еще продолжая самостоятельную научную работу, я обращаюсь в Академию наук с просьбой поддержать мое ходатайство <…> об увеличении моей пенсии до 500 руб. т. к. прожить на 200 стало невозможно, а заработка я не имею»[1682]. Ее ходатайство поддержали: В. Г. Фесенков, Н. А. Морозов, С. В. Орлов, Г. А. Шайн и еще два члена-корреспондента АН СССР, чьи имена, к сожалению, невозможно распознать. Произошло это 2 февраля 1945 г., а уже 22 февраля 1945 г. Академия наук направила официальное письмо председателю Комиссии по назначению персональных и академических пенсий при Совете Народных Комиссаров СССР товарищу Р. С. Землячке за подписью вице-президента Академии академика В. П. Волгина и академика-секретаря Н. Г. Бруевича с просьбой об увеличении пенсии Н. М. Субботиной, которая «известна среди астрономов как серьезный научный работник, проявивший себя в некоторых отделах астрономии»[1683]. Ходатайство это было удовлетворено — почти удовлетворено. С 1 апреля 1945 г. пенсия Нины Михайловны составила 400 рублей в месяц[1684].

На этом закончились военные приключения Нины Михайловны Субботиной, так дорого ей стоившие и так тяжело давшиеся. Но, несмотря ни на что, она вышла из этих испытаний несломленная духом, с твердым намерением продолжать жить и заниматься любимой наукой.

Поселившись в подмосковном Доме инвалидов, Нина Михайловна постаралась вернуться к привычной ей жизни и научным занятиям, насколько это было возможно. Поздравляя Г. А. Тихова с новым, 1945 г., она желала «мира и восстановления нашей общей работы». «Надеюсь, что мое письмо придет вовремя, — писала она 12 декабря 1944 г., — а сама вспоминаю 24.XII н. ст. [1902] года, проведенный в Пулкове, в комнате у башни Бредихинского рефрактора, в об[щест]ве H. Chrétien[1685], Вебера, Дейча и нескольких русских астрономов — постоянных пулковцев… Где-то они теперь? Жив ли умный и благородный Chrétien? Мысленно шлю привет всем живым и вспоминаю погибших дружной международной астрономической семьи! Да — сколько прожито и сколько пережито! Как трудно нам, старикам, стоять на вахте, заменяя молодых!»[1686] Грустные слова, грустные мысли. На этот раз они были вызваны гибелью еще одного родного человека: ее двоюродный племянник погиб на фронте. «Недавно погиб на фронте племянник, ученик Михайлова, Петя Соколов, молодой талантливый астроном-гравиметрист, последний сын у родителей (его мл[адший] брат убит в [19]43 г.). А я возлагала на него такие надежды!.. Да, надо быть бодрой, сколько можешь, чтобы заменить их… М[ожет] б[ыть] еще чем пригожусь? Кто знает!?» — писала Нина Михайловна. И продолжала, рассказывая о своих научных занятиях: «Пытаюсь здесь писать свои „Солнечные мемуары“ о набл[юдениях] пятен, начатых с 30.VIII 1895 (а до того — отрывочно, с лета [18]94 г.). Весь материал по рисункам погиб в Л[енингра]де. Почти за 50 лет, с некоторыми неизбежными лакунами, а ясно представляется характер 5 maximum’ов пятен, к[ото]рые удалось наблюдать и зарисовать»[1687]. «С удивлением вижу, какая разнородная динамика[1688] свойственна этим 5 эпохам. И максимум 1937–38 г. наивысший (по моей субъективной оценке) по быстроте и величине изменений в пятнах[1689], по быстрой смене характера групп, по двойной их биполярности („Кадриль“) соответственно на N и S полушариях, по 45 ядра в N и S группах. А какие яркие и большие извержения из недр этих сложных групп! Попадались изредка и совсем простые, круглые пятна с от[дельным] большим <…> ядром без свиты маленьких пят[ен]», — отмечала Субботина. И далее высказывала некоторое предположение: «Я как-то Вам показывала свои рис[унки] сочинских набл[юдений] обоих типов групп. Не есть ли эти колебания активности максимумов свидетельство, что за 49 лет прошла только ½ фазы пятен от бóльшего максимума? 90 или 100 летнего? А отчеты упоминают о 450-м цикле (см. „Физика Солнца“ Герасимовича[1690])». Теоретические рассуждения, однако, напоминали Нине Михайловне о невозможности практических наблюдений. «Так интересно бы увидеть новый приближающийся максимум! — и нет трубы! — Все погибло и окуляры, и запасной объектив, и в Ташаузе телескоп [Шнетовского]… Где найти напрокат хоть маленькую трубу???» — с искренним отчаянием спрашивала она[1691].

Как Н. М. Субботиной удавалось работать без своих материалов, книг, только по памяти — трудно сказать. Возможно, у нее все-таки появился доступ к какой-то библиотеке, хотя это трудно себе представить. В письме супругам Морозовым, написанном, вероятно, весной 1945 г., она так рассказывала о своих занятиях: «Готовлю 3 работы для Академии. Устроила свой кабинет в пустом корпусе, где будет ремонт. Сама все убрала и соорудила стол и стул из опрокинутой тумбочки. Только холодно, но зато никто не мешает: в нашей палате 11 чел[овек] и только кровати, табуретки и тумбочки. В ясную погоду хожу в лес, обследую флору. Посеяла огородик». В этом же письме она рассказывала о своем желании попасть на юбилейную сессию АН СССР, которая должна была состояться с 15 июня по 3 июля 1945 г. в честь 220-летнего юбилея Академии наук: «Оч[ень] хочу Вас видеть на Юб[илейной] сессии, но еще не получила приглашения, о к[ото]ром просила В. Л. Комарова и ГАИШ (С. В. Орлова). Как туда попасть, если не пришлют билета? А машину за мной обещали прислать друзья из Кремля»[1692].

Таким образом, впереди ждала юбилейная сессия АН СССР, приглашение присутствовать на которой Нина Михайловна, конечно же, получила. Помог ей в этом Л. А. Орбели[1693]. Помощь, которую Леон Абгарович оказал ей весной 1945 г., оставила доброе чувство в душе Нины Михайловны. Через несколько лет, 29 октября 1952 г., когда судьба повернулась к самому Орбели спиной, она вспоминала: «А какую дикую критику, скорее брань, приходится выслушивать Л. А. Орбели! Жаль старика! — 60 лет работы — Я его встречала еще у П. Ф. Лесгафта[1694] и Н. А. Морозова. А как сердечно отнесся в 1945 г. ко мне, вернувшейся из Туркмении на погибшее пепелище, на утраченную семью и кров… Даже на Юбилейную сессию дал билет Л[еон] А[бгарович] и на трибуну „Парада Победы“!!.. Оживил! Сдвинул снова с наукой!»[1695] Так что Субботина не только присутствовала на сессии Академии, но и 24 июня 1945 г. находилась на гостевой трибуне на Красной площади во время Парада Победы. Заметим в скобках, что случившееся с Орбели Нина Михайловна переживала долго и тяжело, вспоминая об этом при малейшем поводе. Так, в июне 1954 г., когда Л. А. Орбели приезжал осмотреть вновь отстроенное Пулково, она написала: «Приезжал Л. А. Орбели — осматривал с А. А. Михайловым ГАО. Л[еон] А[бгарович] совсем белый стал, я его не сразу узнала после Павловской сессии в Таврическом д[вор]це»[1696].

Что касается юбилейной сессии АН СССР июня 1945 г., то Субботина писала о ней очень кратко, возможно, потому, что ее заслонили другие события. «На юбилее Академии я видела в списке экскурсантов в Ясную Поляну Ксению Ал[ексеевну] <…>, и искала потом на заседании, но Вас не нашла, — писала она в одном из писем супругам Морозовым и рассказывала: — А в ГАИШ было интересное собрание иностранных астрономов, в том числе Шепли — из Гарварда и Спенсер Джонса из Гринвича. К удивлению моему, пр[офессор] Саха из Калькутты не сделал заявленного им доклада о теории Солнечного спектра… оч[ень] жаль!»[1697] Небольшое разочарование, но почти незаметное, поскольку шел уже июль 1945 г. и вместе с ним приближалось очередное полное солнечное затмение, которое должно было наблюдаться 9 июля 1945 г. и упускать которое Субботина не собиралась! Полоса полного солнечного затмения на этот раз проходила через Ивановскую область, добраться куда было, разумеется, гораздо проще, чем, например, в Алма-Ату.

Многие из старых друзей и коллег Субботиной, с которыми она не виделась с момента начала войны, а то и ранее, планировали приехать на затмение в село Богородское Ивановской области. Для Иванова подобное событие было очень значительным и поэтому широко обсуждалось в местной прессе. В номере газеты «Рабочий край», вышедшем в свет 1 июля 1945 г., была размещена объемная статья преподавателя местного Ивановского химико-технологического института С. Смирнова «Солнечное затмение 9 июля», посвященная описанию самого явления, его продолжительности, территориям, которые попадут в полосу затмения. Автор даже немного затронул историю наблюдения затмений, начиная с древности. Он также упомянул о том, что «Академия наук СССР организует ряд экспедиций в зону полного затмения» и что «Эти экспедиции должны выполнить большую научную работу»[1698].

В том же номере была помещена заметка под названием «Научные экспедиции в Иванове», сообщавшая, о событиях в селе Богородском. «На площадке в Богородском, где работают научные экспедиции по наблюдению за предстоящим солнечным затмением, идет усиленная подготовка. Закончены установки небулярного спектрографа и четверного коронографа. Пятиметровый коронограф, телеспектрограф и другая аппаратура будут установлены в ближайшие дни. К наблюдательной площадке подведена электропроводка, построены специальные павильоны для инструментальных установок. Все необходимые строительные материалы были подвезены своевременно, — отмечал журналист, — что обеспечило успех подготовительных работ. Сегодня ожидается приезд из Москвы директора Института астрономии и физики Казахского филиала Академии наук СССР академика В. Г. Фесенкова. С приездом академика будет закончена вся подготовка к наблюдению за солнечным затмением»[1699].

Именно туда, в село Богородское, направлялась и Н. М. Субботина. По приезде она застала там старых друзей: Г. А. Тихова, Н. М. Штауде и др. В первых числах июля 1945 г. Нина Михайловна писала Морозовым: «4.VII я приехала в Иваново наблюдать затмение. Лагерь Фесенкова очень хорош. Тихов, Штауде с сотрудниками усердно готовятся»[1700]. Журналист газеты «Рабочий край» А. Юрьев побывал в лагере ученых и оставил его описание. «На чистой ровной полевой площадке, рядом с полосой цветущей ржи, вырос маленький городок — база научной экспедиции по наблюдению за солнечным затмением. Семь новеньких дощатых и фанерных павильонов дали место ценнейшим астрономическим установкам. Аппаратура вся подготовлена, проверена, под некоторые приборы подведены кирпичные фундаменты, сделана подводка электрического тока, — писал он и продолжал: — Много надежд, тревог, опасений — и все эти острые переживания связаны с днем 9 июля. Вернее не днем, а всего лишь отрезком дня. Ведь нужно только подумать, что небольшой метеорологический каприз может свести на нет всю грандиозную подготовку научной экспедиции. Научным работникам, вооруженным самыми совершенными астрономическими приборами, нужно в момент солнечного затмения совершенно безоблачное небо и меркнущее на чистом небе предвечернее солнце»[1701]. Рядом с заметкой о солнечном научном городке короткое объявление сообщало: «Солнечное затмение в районе города Иваново 9 июля начнется в 16 часов 17 минут. Начало фазы полного затмения — 17 часов 23 минуты. Продолжительность полной фазы — 48 секунд. Конец затмения в 18 часов 24 минуты». И еще ниже: «В областной библиотеке к предстоящему полному солнечному затмению открыта выставка. Выставка пользуется большим успехом у посетителей библиотеки»[1702].

В. Г. Фесенков, являвшийся председателем Комиссии по организации наблюдения за солнечным затмением, накануне события дал подробное интервью журналисту ивановской газеты «Рабочий край», рассказав о планах ученых. «В Иванове солнечное затмение будут наблюдать несколько научных экспедиций, — говорил он. — Экспедицию института астрономии и физики казахского филиала Академии наук возглавляет профессор А. Н. Бойко, группой работников Пулковской обсерватории руководит член-корреспондент Академии наук Г. А. Тихов, Московский педагогический институт направил в Иваново группу научных работников, возглавляемую профессором П. И. Поповым. В порядке личной инициативы прибыла из Москвы старейший русский астроном Н. М. Субботина», — завершил он перечисление участников[1703].

Ф. Г. Фесенков коротко охарактеризовал научные инструменты, которыми располагали экспедиции. «Научные экспедиции располагают тремя спектральными аппаратами для фотографирования спектра различных солнечных оболочек, наиболее плотных слоев солнечной атмосферы и солнечной короны. Из этих аппаратов назову: большой солнечный спектрограф, небулярный спектрограф и телеспектрограф. Наблюдать на этих инструментах будут научные сотрудники А. А. Калиняк, В. Г. Клингер, М. Г. Каримов, И. П. Мильштейн и я», — говорил Фесенков. И продолжал далее: «При помощи большого спектрографа, построенного по моему проекту в мастерской Кучинской астрофизической обсерватории (около Москвы), мы надеемся получить 12 снимков солнечного спектра в первые 10 секунд солнечного затмения. Инструмент полностью механизирован: при одном нажатии рычага на нем одновременно происходит движение затвора, перемещение кассеты в новое положение и вместе с тем запись времени на ленте хронографа с точностью до нескольких тысячных долей секунды».

Но и это было еще не все: «Кроме того, экспедиции располагают тремя инструментами для фотографирования короны через светофильтры различных цветов. Наибольший из этих приборов имеет камеру длиною в пять метров, при помощи которой за 48 секунд полной фазы будет сделано 6 снимков короны в большом масштабе при помощи специальной револьверной кассеты. Наблюдателями на этой установке будут — профессор А. Н. Бойко и научный сотрудник З. И. Новикова». И далее: «При помощи второго инструмента — четверного коронографа, сконструированного по идее Г. А. Тихова, предположено сделать два снимка, каждый из которых будет представлять четыре фотографии короны, получаемой через четыре объектива с различными светофильтрами. Наблюдателями на этом инструменте будут Г. А. Тихов и научный сотрудник Пулковской обсерватории Р. С. Гневышева. Наконец, для фотографирования наиболее удаленных частей короны (внешняя корона), которые нечувствительно переходят в общий фон неба, будет применена специальная камера с объективом „Софир“ Бойе, полученным из Парижа по специальному заказу президиума Академии наук, — не без гордости сообщал Фесенков и продолжал: — Наблюдателями на этой установке будут Н. М. Штауде и М. П. Перевертун. При помощи этих инструментов будут получены не только структурные формы солнечной короны на протяжении нескольких солнечных диаметров, но будет выведена интенсивность энергии излучения в короне по сравнению с излучением солнца. Мы надеемся получить полную физическую характеристику состояния различных слоев солнечной атмосферы, а именно: простирание и сравнительное обилие атомов различных элементов по высоте на солнечной поверхности, температуру, ее изменение на различных расстояниях от солнечной поверхности, скорость движения различных газов и степеней их турбулярного перемешивания. Быть может, удастся также разделить солнечную корону на две составные части — одну, зависящую от электронов, и другую — от мелкой пыли и газов». Одним словом, надежд и планов, как это обычно и бывает при подготовке к наблюдению полного солнечного затмения, было немало. «Несмотря на краткость полной фазы затмения (48 секунд), будет получено большое количество материалов, конечно, при условии безоблачного неба», — был уверен Фесенков[1704].

К сожалению, Фесенков не упомянул о том, какими инструментами располагала Н. М. Субботина и какие обязанности во время наблюдения затмения она взяла на себя. Она, правда кратко, написала об этом Морозовым: «Моя задача: рисовать корону как она представится глазу в это „короткометражное“ затмение для сравнения с рис[унками] древних затмений (см. мою статью в „Астр[ономическом] ж[урна]ле“ А[кадемии] н[аук]). Связалась для этого с Ин[ститу]том Востоковедения. Будем здесь до 15 VII. Пожелайте удачи!»[1705]

В день накануне затмения старые друзья не только готовились к нему, но и разговаривали, наверстывая упущенное за многие годы, вспоминали отсутствовавших и ушедших друзей. «Сегодня, 8.VII, все мы — Тихов, я, Штауде, вспоминаем Вас и мысленно шлем привет и добрые пожелания», — писала Субботина Н. А. Морозову[1706]. И возможно, но только возможно, что для них впервые в жизни это было важнее наблюдения приближавшегося затмения. Может быть, поэтому, а может быть, из-за «неосторожных» заявлений Фесенкова, но также впервые в жизни Нины Михайловны погода не позволила провести наблюдения, к которым так тщательно готовились и на которые возлагали такие надежды.

Ивановская газета «Рабочий край» 11 июля 1945 г. опубликовала отчет о несостоявшемся наблюдении солнечного затмения в Иванове, приведя выдержки из дневника Г. А. Тихова. «9 июля, в день солнечного затмения, ивановское небо уже с утра начало с одной стороны заволакиваться облачной дымкой, — писал журналист. — В середине дня положение заметно ухудшилось. Записи в дневнике члена-корреспондента Академии наук Г. А. Тихова кратко и сдержанно так характеризуют дальнейший ход событий на солнечной площадке: „13 часов. Половина неба закрыта кучевыми облаками. 13 часов 45 минут. Все небо закрыто. Гроза, крупный дождь. 14 часов 20 минут. Ливень. 14 часов 50 минут. Град. Далее без перерыва — ливень. После первого контакта (16 часов 17 минут) дождь несколько слабее. Гроза. Перед вторым контактом небо быстро темнеет. На юго-востоке небольшое полупросветление, в котором видна заря затмения. В момент второго контакта — резкое потемнение. На стороне солнца секунд через десять после второго контакта промелькнула зигзагообразная молния. Дождь продолжает идти и после полной фазы“. Таким образом, — заключал автор статьи, — все грандиозные приготовления научной экспедиции сведены на нет»[1707].

Как ни странно, но нам кажется, что неудача не очень расстроила Н. М. Субботину. После затмения она писала Морозовым: «Мы послали Вам из экспедиции в Богородском телеграмму к 8 VII. <…>. Наши наблюдения не удались, но я видела очень интересную шаровую молнию с фейерверком коротких обычных молний перед самым II контактом. Она пролетела в тылу нашего лагеря во время грозы и ливня, вызвав разрывы в проводах у Б[ольшого] спектрографа. Я также видела красное свечение над ним, но м[ожет] б[ыть] красный свет объясняется иначе… А Вам удалось ли наблюдать полное затмение?» — спрашивала она[1708]. Видимо, не получив ответа на это письмо, 9 сентября 1945 г. она написала и лично К. А. Морозовой и в этом втором письме рассказала о происшедшем более эмоционально. «Несмотря на облака, дождь и грозы все же было интересное наблюдение и совершенно новая картина затмения „в грозе и буре“ — с мраком и тенью Луны сквозь облака. А какой мощный разряд атмосферного электричества за несколько секунд до II контакта! Какая шаровая молния проскользнула на краю сплошной дождевой тучи между 2 грозовыми облаками! Я никогда не видала такого фейерверка коротких, вилкообразных молний. Верно шар разорвался за вторым грозовым облаком? — задавала она вопрос сама себе и продолжала: — Тихов высказал мысль, что следовало бы сделать статистическое исследование грозовой деятельности в зонах полных затмений. Мне тоже кажется, что полное или корпускулярное затмение может влиять на усиление напряжения атмосферного электричества?»[1709]

Нина Михайловна Штауде в автобиографии также коротко описала неудачное затмение 1945 г. и встречу с Субботиной. «Зима 1944–[19]45 г. прошла в подготовке в затмению. Порадовались окончанию войны 9.V, а через несколько дней отправилась наша экспедиция в Иваново для наблюдения затмения. Особых приключений на этот раз не было, — писала она, ссылаясь на затмение 1914 г. и на их с Субботиной общие приключения, — но и удачей похвастаться не могли: день был с утра ясным, но к началу затмения налетела буря с грозой и градом, так что предполагавшееся фотографирование внешней короны и окрестностей Солнца, мне порученное, невозможно было выполнить, как и другие астрономические наблюдения. Удалось лишь произвести серию снимков облачного неба трубочным фотометром и построить кривую изменения освещенности вблизи полной фазы», — писала она о самом затмении. О встрече с Субботиной и ее роли во время этого затмения Штауде написала следующее: «К нашей экспедиции примкнула и упоминавшаяся ранее Н. М. Субботина, которой удалось наблюдать редкое явление шаровой молнии во время затмения. Очень радостна была наша встреча с Н[иной] М[ихайловной] после долгой разлуки (с 1935 г.)», — присовокупила она[1710].

Осенью того же года, точнее, 2 ноября 1945 г. Нина Михайловна написала В. Л. Комарову и в том числе упомянула свой опыт наблюдения затмения. «Глубокоуважаемый Владимир Леонтьевич! — писала она. — Поздравляю Вас с октябрьскими праздниками, желаю доброго здоровья и сил! Рада была увидеть Вас на Юбилейной сессии и пожать руку. Из Туркмении я вернулась, сдав „Климат Ташауза“ (в Кара Кумах) Т[уркменскому] ф[илиалу] А[кадемии] н[аук]. А после сессии ездила на солнечное затмение в Богородское к В. Г. Фесенкову. Несмотря на дождь, мне посчастливилось увидеть интересное явление: разрыв шаровой молнии между 2-х грозовых облаков, сопровождаемый фейерверком резонансных молний. В. Ф. Миткевич нашел, что это исключительно интересно, т[ак] к[ак] обычно „шаровые“ наблюдаются только близко от поверхности Земли… Это наблюдение В[ладимир] Ф[едорович] сообщил Энергетическому институту. Таким образом я оправдываю Ваше доброе внимание и поддержку мне в Туркмении, где я получала паек ученого раб[отника] благодаря Вашей телеграмме в Облисполком»[1711].

Это было последнее полное солнечное затмение в жизни Нины Михайловны. Не очень удачное, к сожалению, но все-таки не без интересных моментов. Удивительно, как мало она переживала о неудаче. Видимо, все-таки тяжелое жизненное положение в этот момент беспокоило ее больше, а может быть, беспокоили мысли о пережитом и потерянном без возврата, вызванные встречей со старыми друзьями. Трудно сказать. Н. М. Штауде, в этот момент уже работавшая у Г. А. Тихова в Алма-Ате (не без настойчивых просьб, высказанных в свое время Н. М. Субботиной), звала ее жить к себе, хотя сама жила в деревянном сарайчике, который описывала следующим образом: «Так как наблюдения удобно было продолжать вне города, то В. Г. Фесенков разрешил мне поселиться за Головным арыком, где уже жил и работал Г. А. Тихов. Предполагалось, что со следующего года начнется строительство дома для его сектора астроботаники, где будет комната и для моей „сумеречной лаборатории“, пока же меня поселили в уютной крохотной избушке, где когда-то жил ослик, потом была там столовая для приехавших на затмение в 1941 г. пулковцев»[1712].

Намерение пригласить Субботину жить к себе зародилось у Н. М. Штауде не спонтанно: она уже некоторое время думала об этом. «От Н. М. Субботиной получаю письма, — писала она К. А. и Н. А. Морозовым еще 30 марта 1945 г. — Мечтаю взять ее к себе, когда устроюсь с квартирой»[1713]. В другом, более позднем по времени письме, рассказывая Морозовым о своей не очень удачной поездке на затмение, Н. М. Штауде также писала: «Ездила на затмение, часто вспоминала Вас <…>. Хотя затмения и не видела, но поездкой я осталась довольна, так [как] после многих лет увидела своих друзей и добрых знакомых. <…> Н. М. Субботина приезжала в Иваново на затмение. Хотела я ее увезти в Алма-Ата, но пока этого не удалось из-за отсутствия у меня здесь определенного помещения. Живу в астрономической будке. Наслаждаюсь тем, что снова нахожусь среди старых друзей и работаю по специальности»[1714].

Но поездка не удалась не только потому, что жилье Штауде было, мягко говоря, мало приспособленным для жизни. Нина Михайловна всерьез обдумывала предложение Штауде и уже готова была ехать, но… не получилось. «Звала меня после затмения Н. М. Штауде ехать к ней в Алма-Ату, — рассказывала она Морозовым, — но у меня на вокзале украли чемодан со всем имуществом и нельзя было ехать дальше… Так и пришлось вернуться в Инв[алидный] дом с его казенным костюмом и 11 человеками в палате… В чемодане были и 3 написанные мной работы — основание для диссертации по гелиогеофизике», — сокрушалась она[1715]. Но опять-таки сдаваться не собиралась и просила Морозова: «Не сохранилась ли у Вас копия отзыва Г. А. Шайна для экспертной комиссии? Если, случайно, сохранилась, пришлите — подлинник пропал со всеми документами, бывшими в чемодане, а надо добиться степени, чтобы можно было работать…».

Однако, так или иначе, жизнь в подмосковном доме инвалидов не была прописана в будущем Н. М. Субботиной, и прежде всего потому, что уже осенью 1945 г. дом, в котором она нашла пристанище, закрыли. Еще летом 1945 г. казалось, что жизнь вошла в какую-то колею, приобрела некоторую стабильность. Нина Михайловна рассказывала об этом В. Л. Комарову: «Проживала я под Москвой, в Интернате НКСО № 3 (Переделкино) и кроме астрономии изучала местную лесную флору. Часть растений выкапывала и сажала в грядки. Хочется и на будущее лето где-ниб[удь] поработать в Моск[овских] лесах, или в Никитском заповеднике или ехать в Алма-Ату… На ноябрь собиралась в „Узкое“». Но… интернат, который она в этот момент считала домом, вдруг закрыли. «Интернат № 3 неожиданно закрыт и больные в 3 дня вывезены в Серпуховской инв[алидный] дом, где 1300 инв[алидов] войны и труда», — рассказывала она Комарову[1716]. Само переселение людей было, по-видимому, осуществлено очень грубо, но Нина Михайловна беспокоилась не за себя — за других, беспомощных своих товарищей по несчастью: «Очень было тяжело видеть как вывозили на телегах к ж[елезно]д[орожной] станции, и потом на автобусах (потом они застряли в грязи и ночевали в лесу) прямо в Серпухов таких заслуженных людей как вдову нашего воен[но]-мор[ского] атташе в Лондоне, В. Л. Беренс[1717] (ее муж командовал всем флотом в Гр[ажданскую] войну)[1718]; нач[альника] полярной ст[анции], контуженного авиабомбой; заслуж[енного] педагога и др[угих] почтенных больных… Все были очень расстроены и потрясены, т[ак] к[ак] новые условия быта гораздо хуже… Т[оварищ] Беренс работала здесь по итальянской литературе XIII века даже в постели, знает 5 языков».

Конечно, и в Переделкине, как мы уже знаем из писем Субботиной, жизнь не была особенно комфортной. «Жили мы 11 чел[овек] в одной палате. Было шумно и тесно… — писала Нина Михайловна Комарову и тут же высказывала идею: — Невольно думается: как нужно создать интернат повышенного типа для научных работников где-ниб[удь] недалеко от Москвы! Так было в Ленинграде». Глухота Н. М. Субботиной усугубляла ее положение: «Психологически интересно изучать людей, но моя глухота мешает общению с неграмотными инвалидами труда, которых и здесь было много…».[1719]

Но особенно беспокоила ее судьба совсем молодых женщин, оказавшихся в этом доме, покалеченных на войне. Нина Михайловна считала своим долгом заступиться за них и попытаться хоть как-то повлиять на их судьбу. «Интересна группа молодых девушек — инвалидов О[течественной] Войны, — писала она. — Без рук, без ног, на протезах они ревностно учатся в Моск[овских] ВУЗ’ах, одолевая снег, грязь, стужу, тяжелый путь до ст[анции] ж[елезной] д[ороги], а в Москве трамвайную давку… И этих девушек переводят в Серпухов, за 12 км от ж[елезной] д[ороги]. Хлопочем за них, но нет для них общежития при МГУ, а сюда переводят чл[енов] О[бщест]ва ст[арых] большевиков из Иванова». «Как помочь? — задавалась она вопросом. — И что устроить для трех молодых будущих аспиранток, таких бодрых, смелых, несмотря на тяжелые физические увечья?? Ведь и я, старый научный работник 50-летнего стажа, так же совершала свой путь при поддержке А. П. Карпинского, Д. И. Менделеева, С. П. Глазенапа и теперь Вашей… Спасибо! Это морально обязывает меня в свою очередь поддержать чем могу молодые талантливые научн[ые] силы, обиженные войной! Очень бы хотелось знать Ваше мнение, обменяться мыслями: как помочь и поддержать? — писала Субботина и немного рассказывала о самих девушках: — Одна — Аня Акулова — медичка без ноги; другая — Кучмина Анна [Павловна], без 2-х рук и ноги! Перо держит в зубах. На III к[урсе] филологич[еского], готовится к аспирантуре. Оч[ень] талантливая по отзыву профессоров <…>[1720]»[1721]. Неизвестно, чем закончилось это дело — письмо Субботиной написано 2 ноября 1945 г., а через месяц, 5 декабря, Владимир Леонтьевич Комаров ушел из жизни.

Сама Нина Михайловна, однако, не поехала в Серпухов — она смогла добиться возвращения в любимый Ленинград, правда, случилось это не сразу. М. Н. Неуймина пишет, что Н. М. Субботина вернулась в Ленинград в 1945 г. Но если судить по ее переписке, то еще в начале лета 1946 г. она находилась в Москве или в Подмосковье и не знала, где окажется в итоге. В конце весны — начале лета 1946 г. Нина Михайловна провела некоторое время в академическом санатории, что улучшило ее настроение. «Я пока нахожусь в здравнице А[кадемии] н[аук] на месяц, до 26 VI. Здесь чудесный лес и Москва река, но дорога утомляет, — писала она К. А. Морозовой 7 июня 1946 г. — Не знаю — куда направит судьба потом. Обещали в общежитие Ст[арых] ученых в Л[енингра]д, но оно еще не открыто». И тут же сообщала многообещающие новости об «астрономической трубе»: «Трофейные трубы от Цейсса прибыли в М[оск]ву, но еще на складе техснаба А[кадемии] н[аук] и не заприходованы. Одну из них назначали для меня. Интересно — где я буду наблюдать с ней?»[1722]

Рассказывая о своем отдыхе и делясь с супругами Морозовыми дальнейшими планами на лето 1946 г., Нина Михайловна писала: «Я была в здравнице А[кадемии] н[аук] „Поречье“ Звенигор[одского] у[езда]. Местность чудная, много редких цветов. Искала я по заданию Б. А. Федченко редкую орхидею, открытую им в 1899 г., но д[олжно] б[ыть] давно уничтожили на букеты. Оч[ень] жаль! Хотелось порадовать Б[ориса] А[лексеевича]: он болен, и его намечали в чл[ены]-кор[респонденты] А[кадемии] н[аук]…». Заметим в скобках, что Н. М. Субботина возобновила прерванную войной переписку с Б. А. Федченко. Сохранилось ее письмо к нему от 21 декабря 1945 г., в котором Субботина благодарила Федченко за «весточку открыточку»[1723].

Но больше всего ее настроение улучшила перспектива получения астрономической трубы. «…я жду трофейную астр[ономическую] трубу — и поеду с ней в Можайск, сняла комнату на VII–VIII», — сообщала она Морозовым[1724]. И действительно, обещанная астрономическая труба была передана в распоряжение Субботиной летом 1946 г. Позже она написала об этом и о своих возобновившихся наблюдениях в одном из писем, направленных в Комиссию по назначению персональных пенсий при Совете Министров СССР: «Летом [19]46 года я получила от Академии Наук СССР трофейную астрономическую трубу и продолжаю наблюдать Солнце в окно»[1725]. М. Н. Неуймина в своих воспоминаниях о Н. М. Субботиной написала, что это была «небольшая стереотруба»[1726].

Несмотря на занятое лето, Нина Михайловна продолжала хлопотать о возвращении в Ленинград, хоть в глубине души и не очень хотела этого. «Побывала в Собесе, — писала она К. А. Морозовой 10 декабря 1946 г. — Сказали, что Дом старых ученых 5 XII официально открыт, но путевок еще не дают. Предложили на днях снова наведаться. Я рада новой задержке: тяжело возвращаться в город, где жили дружной семьей»[1727]. Ситуация прояснилась только к концу декабря 1946 г. 18 декабря 1946 г. Нина Михайловна вновь писала К. А. Морозовой: «Как Вы знаете из „Правды“, Дом ученых в Л[енингра]де открылся 15 XII. Мне обещали путевку в пансионат ст[арых] ученых и надо добывать билет и транспорт здесь и там. Устала я от 5-ти лет скитаний, хотя Москва привлекает возможностью работы и надеждой на весну и поездку с телескопом на юг, но — это все журавли в небе и надо ловить синицу!..»[1728]

Таким образом, в самом конце 1946 г. Н. М. Субботина вернулась наконец в Ленинград. Нерадостным было это возвращение домой. М. Н. Неуймина написала об этом: «Возвращение в Ленинград в 1945 г. было крайне печальным и тяжелым: почти вся большая семья Субботиных погибла, квартира разрушена снарядом, библиотека и имущество пропали. С присущей ей энергией и настойчивостью Н. М. Субботина добивается комнаты в Ленинградском „Доме для престарелых ученых“. Вскоре она получает и персональную пенсию»[1729].

Дом для престарелых ученых, в котором поселилась Субботина, располагался тогда в самом центре города, на улице Халтурина (сегодня — улица Миллионная) — дом № 27. Когда в 1867–1872 гг. строился дворец для великого князя Владимира Александровича (1847–1909), выходящий фасадом на набережную Невы, был реконструирован и переоборудован под квартиры для служащих примыкавший к дворцу Гофмейстерский корпус, выходящий фасадом на улицу Миллионную. После революции 1917 г. дворец превратился в Дом ученых, каковым является до сих пор, а в выходящем на улицу Миллионную корпусе организовали сначала общежитие для ученых, а потом и Дом для престарелых ученых. По словам историка архитектуры В. С. Измозика, «В разное время здесь жили академик литературовед М. П. Алексеев, директор Пулковской обсерватории С. И. Белявский, литературовед Л. Б. Модзалевский, академик-востоковед В. В. Струве и другие»[1730]. Конечно, перечисленные выше ученые жили в отдельных квартирах, расположенных в одном из крыльев дома, но и в той части, в которой располагался Дом для престарелых ученых, условия были очень приличными.

Сегодня в этом здании расположена академическая гостиница. Нам не раз приходилось останавливаться в ней, работая в том числе и над этой книгой. Это простой, но старинный дом с толстыми стенами, небольшими комнатками, в которых находятся такие же небольшие окошки, но с высокими потолками; с узкими изломанными коридорами. Он почти не перестраивался. До сегодняшнего дня в коридоре можно увидеть, например, старинное напольное зеркало в тяжелой потемневшей раме или не менее старинный телефонный аппарат. Совсем не трудно представить, как Нина Михайловна медленно проходила по этим коридорам, направляясь в свою маленькую, но совершенно отдельную комнату… (хотя из разрозненных упоминаний можно понять, что в начале жизни в Доме у Н. М. Субботиной была соседка по комнате). Кроме собственного чистого, сухого, теплого (иногда относительно) и тихого жилья, Дом для престарелых ученых предоставлял своим постояльцем повседневное бытовое обслуживание, питание, медицинский уход и помощь, хотя, конечно, наладилось все не сразу.

Уже 25 декабря 1946 г. Нина Михайловна рассказывала о своей новой жизни К. А. Морозовой: «…моя (рука. — О. В.) все еще болит и я стараюсь поменьше выходить одна. Доехала на стреле благополучно. Здесь подали машину (встречали из Д[ома] ст[арых] ученых, но по приезде потребовали 150 р.!). Насилу устыдила шофера, чтобы взял половину. В общем, дорога обошлась в 465 руб. Здесь еще не совсем готово. 2 дня не будет питания — дают кипяток, хорошо, что я взяла носильщика в М[оскв]е и Л[енингра]де, взяли по 60 р. = 120 р. В ДПУ еще не все обитатели. Милая и почтенная Буланова умерла, др[угие] не приехали, и я одна в [комнате], плохо топят <…>[1731]»[1732]. Но, несмотря на трудности и временную неустроенность, Субботина тут же возобновила наблюдения Солнца. Правда, для этого требовалась определенная литература, купить которую было не на что, и Нине Михайловне пришлось искать выход.

НКСО отказался оплатить расходы[1733], а переезд в Ленинград обошелся очень дорого. И, как и в подмосковном Доме инвалидов, большую часть пенсии Нине Михайловне приходилось отдавать за свое содержание. Денег, как водится, не хватало. Она написала новое заявление в Комиссию по назначению персональных пенсий с просьбой о новом пересмотре пенсии, в котором описала свою ситуацию: «Прошу произвести перерасчет моей пенсии за дороговизну и за последние 4 м[еся]ца с 1/Х 46. Я получаю 400 р[ублей] и переехала в Ленинград. Общежитие ст[арых] ученых, т. к. в Москве не нашла себе комнаты, а в Л[енингра]де все погибло во время осады и моей эвакуации. Прошу также о прибавке к пенсии в виду того, что я вношу в общежитие 320 рублей. Мне остается на личные расходы и выписку книг всего 80 р[ублей] в месяц. Денег на дорогу М[осковское] соц[иальное] об[еспечение] не дало, и я израсходовала всю свою пенсию за XII и 13-й м[еся]ц. Заработка не имею ввиду инвалидности 1 кат[егории]»[1734]. Но главное, она написала, для чего ей было необходимо увеличение пенсии: «Мне необходимо выписать научные книги по астрономии, ежегодные таблицы, а денег совсем нет»[1735].

В написанном отдельно дополнении к этому ходатайству Субботина немного подробнее описала свои занятия и вытекающие из них потребности: «…мне необходимо покупать книги, таблицы, материалы для чертежей и Астр[ономический] Ежегодник (ц[ена] 75 руб.). Я веду наблюдения Солнца с полученной мной от АН СССР трофейной трубой: изучаю из окна колебания активности Солнца. Количество и размеры пятен — как реакцию распада атомного ядра. — Самостоятельная научная работа, поддерживаемая материально только Вашей пенсией. Такой „Солнечный патруль“ удобнее вести с малыми инструментами, чем с большими (много их погибло в войну); (скорее и легче поймать Солнце в облаках) и собрать больше наблюдений». И продолжала: «Я буду весьма признательна п[енсионной] комиссии, если найдете возможным увеличить размеры моей пенсии и поддержите этим мою научную исследовательскую работу, как поддерживали с 1934 года. На костылях зимой я не могу выезжать в научные институты и пользоваться там литературой по специальности…»[1736].

Но на этот раз никакой волшебной быстроты в принятии решения не случилось. Уже в марте 1947 г. Н. М. Субботина попробовала решить проблему другим способом. Когда Комиссия по назначению персональных пенсий попросила Дом ученых выслать им справку об условиях проживания Субботиной, Нина Михайловна обратилась к ним с просьбой о разрешении оставлять всю пенсию себе и не вносить ее в кассу Дома ученых, поскольку подобные прецеденты имелись: «…в Д. П. У. кроме меня все пенсионеры республиканские, родственницы н[аучных] р[аботников], а когда здесь жила вдова Д. И. Менделеева, получавшая, как я, союзную пенсию, она получала пенсию целиком. Т. к. пенсия СНК СССР была мне назначена по ходатайству президента Академии Наук СССР, ак[адемика] А. П. Карпинского и группы академиков „для продолжения моей научной работы“, которую я веду в ДПУ, то прошу сохранить за мной пенсию целиком, как было и в Переделкине». И далее она снова рассказывала о своей работе: «Это (пенсия. — О. В.) единственный источник для оплаты расходов по н[аучной] работе. Вчера я послала отчет о своих наблюдениях Солнца за 2 м[еся]ца президенту Академии наук СССР С. И. Вавилову. (Я наблюдаю с трофейной трубой, полученной от Академии в счет репараций с Германии). С весны предполагаю ездить в Пулково, где частично возобновляется наблюдательная работа, и в Астрономич[еский] ин[ститу]т»[1737]. К сожалению, на этот раз ходатайство Субботиной было отклонено[1738].

Но, как ни странно, это не сильно ухудшило ее настроение: слишком много положительных эмоций было у нее в эти первые месяцы жизни в Ленинграде. Свое жилье, питание, медицинский уход — все это было, безусловно, очень важно для не отличавшейся даже в молодости крепким здоровьем Субботиной. Но гораздо важнее для нее было то, что всего около двухсот метров отделяло ее жилище от Эрмитажа с его великолепной библиотекой с собранием древних текстов, от Дома ученых, в котором часто проводились лекции, научные встречи и прочее, да и до других научных и культурных мест города было, в общем-то, рукой подать. Уже 23 января 1947 г. Нина Михайловна писала К. А. Морозовой: «Я хожу заниматься в Эрмитаж <…>. Какие замечательные документы по Др[евнему] Египту, в частности, по календарю». «Читали ли Вы книгу Идельсона „История календаря“[1739]? — спрашивала она и продолжала: — Я погрузилась в изучение истории неба. А с ней связана выработка законов морали на заре человечества». За военные годы Субботина изголодалась по своей работе.

Сама жизнь все еще казалась мало обустроенной, хоть дела потихоньку и налаживались. «Все-таки жить в Л[енингра]де тоскливо, — писала Нина Михайловна. — И большая помеха работе и настроению, что я в комнате не одна. Но, говорят, уже имеется 300 желающих на остающиеся 10 вакансий! Жизнь понемногу налаживается. Даже 4 раза удалось наблюдать Солнце из форточки. Малые инструменты для этого пригодны. 19 I проходила огромная группа пятен — км на 300 000 длиной. Подходит максимум. Пока у нас нет ни газет, ни книг, ни научной литературы в Доме уч[еных]…»[1740].

Но еще не прошло и года, а все уже выглядело гораздо веселее. 4 ноября 1947 г. Нина Михайловна с удовлетворением писала об этом К. А. Морозовой: «Дорогая Ксения Алексеевна! Где Вы и как В[аше] здоровье? Шлю Вам привет к 7 XI и вспоминаю как Вы с Ник[олаем] Ал[ександровичем] были у меня в этот день — моего рождения, совпадающего с национальным праздником. А теперь мне уже 70 лет — и благодаря друзьям и тов[арищам] ученым я могу продолжать науч[ную] работу не тратя последние силы на быт». И продолжала: «Трудно только ходить пешком, но до Эрмитажа близко. Вот в Академию и ун[иверсите]т попадаю очень редко. Наступила облачная осень с перерывом астр[ономических] наблюдений. Вижу зато разные свои солнечные экспедиции во сне — со всякими приключенческими происшествиями — сущие романы на море и суше! Продолжаю исследования древней науки»[1741].

Таким образом, Н. М. Субботина включилась в когда-то привычную для нее научную и культурную жизнь и со страстью принялась наверстывать упущенное за прошедшие годы. В ее письмах послевоенного периода часто встречаются упоминания о посещенных ею лекциях, научных собраниях, спектаклях. Например, она писала Вере Аркадьевне Мичуриной-Самойловой[1742], председателю Пушкинского общества, 26 апреля 1948 г.: «Глубокоуважаемая Вера Аркадьевна! Позвольте, как члену Пушкинского об[щест]ва послать Вам первомайский привет и добрые пожелания! Я очень рада, что мы встретились с Вами на собрании П[ушкинского] об[щест]ва, на фильме „Юность поэта“, к[ото]рый Вы любите. Семья наша вся была пушкинисты. <…> Осада Л[енингра]да погубила мою семью, книги, мемуары, письма, портреты, библиотеку… Тем отраднее было вступить в члены Пушкинского об[щест]ва и попасть в близкую по духу и традициям среду. Обитаю я теперь в Доме престарелых ученых и работаю по своей специальности Астрономом. Затрудняют костыли и потеря слуха, но работать все же можно… С огромным удовольствием побывала в Алекс[андринском] театре — смотрела „Лес“ и переживала молодость: Марья Ал[ександровна] Островская-Шателен была мой друг…»[1743].

Нина Михайловна с увлечением рассказывала о Пушкинском обществе Г. А. Тихову, хотя после смерти в 1948 г. его председательницы В. А. Мичуриной-Самойловой деятельность общества на некоторое время затихла. «У нас имеется замечательное Пушкинское об[щест]во, но после смерти председателя — артистки В. А. Мичуриной-Самойловой не было ни одного собрания, — писала она Тихову 15 января 1949 г. — И даже в Лит[ературном] музее Ин[ститу]та литературы не знают, где оно?? <…> А какие замечательные инсценировки из произведений Пушкина устраивала В[ера] А[ркадьевна] в 1947–[19]48 г. Выступали лучшие артисты оперы и Ал[ександринского] театра… „Моцарт и Сальери“, „Русалка“, „Онегин“ в концертном исполнении, в обычных костюмах, приобретали совершенно новую окраску <…> и блистали какими-то новыми гранями — вечных, общечеловеческих ценностей…»[1744].

Г. А. Тихову же она рассказывала в письме от 11 декабря 1948 г.: «Недавно была на 175 л[етнем] юбилее Горного ин[ститу]та, где учились отец и братья. Столько хорошего вспомнилось…»[1745]. И тут же продолжала: «26 IX в Доме ученых состоялся доклад пр[офессора] Толстова об его находках 60 древних городов, засыпанных песками. Первый найденный им город находится на краю пустыни, всего в 15 км от Ташауза. Толстов нашел столицу, дворец, а в нем библиотеку шаха с книгами — кажется на согдианском языке — до XII в., — и сообщала далее: — 8 XII ходили мы с невесткой[1746] на доклад Д. В. Наливкина о землетрясении в Ашхабаде»[1747]. Конечно, попасть всюду, куда хотелось, не получалось по разным причинам. Например, в том же письме Субботина рассказывала Тихову: «В ун[иверсите]те только что кончилась 2-х нед[ельная] научная сессия. Я не была. Хотелось поехать на доклад Фока по теории Эйнштейна и (как будто) Розанова о свечении Верхних слоев атмосферы. Не нашла провожатого и машины»[1748]. Иногда получалось что-то среднее. «На Ломоносовской сессии я опоздала на 2 часа на Ваш доклад из-за перемены времени. Очень жалела! — писала она М. А. Шателену 17 февраля 1949 г.[1749]

Стоит отметить, что так называемая Ломоносовская сессия общего собрания Академии наук СССР, проходившая с 5 по 11 января 1949 г., оставила у Нины Михайловны не просто приятные, а восторженные впечатления, которыми она с удовольствием делилась с друзьями. „На днях послала Н[ине] М[ихайловне][1750] „краткий отчет“ о сессии. Оч[ень] жаль, что Вы не приезжали, — писала она Тихову, — там было замечательное собрание в Музее Ломоносова (на верхушке Кунсткамеры, где некогда помещалось только 12 чел[овек]); затем мемориальное заседание в 71 годовщину Некрасова на его квартире-музее, где находилась редакция „Современника“ и жили Некрасов и Добролюбов…“[1751]. „С каким благоговением входила я в эти 2 музея!.. — восклицала она. — 3-й замечательный лит[ературный] музей („Дом Пушкина“ — тоже осмотрела, [хотя] он уже свертывался для перехода в Ц[арское] Село, в Ал[ександровский] дворец, к 6/VI — 150-[летию] р[ождения] Пушкина“.

Ко времени проведения Ломоносовской сессии, посвященной истории российской науки в целом и 200-летию создания химической лаборатории М. В. Ломоносова в частности, не только было приурочено открытие Музея М. В. Ломоносова, но и организован целый ряд выставок, которые Субботина также с удовольствием посетила. „Интересны были выставки в Горном ин[ститу]те, в Б[иблиоте]ке А[кадемии] н[аук], археологическая (в Эрмитаже“), — писала она. Эта последняя, естественно, заинтересовала ее больше всего. „Там имеются вещи IV тысячелетия из раскопок на Днепре — эпохи создания Пирамид, но совершенно детского характера: как лепка наших детских садов, — замечала она и продолжала: — В Эрмитаже состоялся прием уч[астников] сессии в новых великолепных залах, открытых после ремонта и освещаемых люстрами „дневного света““.

Еще одно событие этой сессии обратило на себя особое внимание Нины Михайловны. „Оригинальным было заседание А[кадемии] н[аук] на воздухе, у дома № 2, где жил Карпинский. Вероятно это первое народное[1752] заседание А[кадемии] н[аук] за все 255 лет — на набережной Невы, на фоне ее кораблей и „Медного всадника“ у того берега… Точно Петр I принимал парад современ[ной] нам науки! — рассказывала она. — Публики набралась масса и оч[ень] много фоторепортеров с юпитерами и лейками — стоявшими на переносной алюминиевой лесенке! Вавилов и Орбели и пред[седатель] исполкома <…>[1753] говорили с трибуны у подъезда кв[артиры] Карпинского — потом, под звуки гимна, сняли завесы с 10 мраморных досок с именами академиков, живших в этом доме за 220 лет“[1754]. Н. М. Субботина имела в виду дом № 2 на углу 7-й линии Васильевского острова и набережной Лейтенанта Шмидта. Академия наук владела находившимися на этом месте зданиями еще с середины XVIII в. Дом, о котором идет речь, построен приблизительно в 1750‐х гг. и перестроен в начале XIX в. Во время Ломоносовской сессии были торжественно открыты доски в память живших в доме академиков: В. И. Вернадского, Я. К. Грота, А. П. Карпинского, Н. Я. Марра, Ф. Ю. Левинсон-Лессинга, М. В. Остроградского, И. П. Павлова, В. В. Петрова, П. Л. Чебышева, Б. С. Якоби.

Нина Михайловна радовалась возможности повидать друзей и коллег, хотя в суете мероприятий пообщаться толком не получалось; познакомиться с новыми направлениями исследований в различных отраслях знания. „Интересное было заседание в Конференц-зале с докладами Смирнова по ист[ории] рус[ской] математики, Делоне и Идельсона о Лобачевском, Амбарцумяна о звездных ассоциациях (ее слушали с б[ольшим] вниманием), — рассказывала она Тихову. — На др[угом] общем собрании говорили Александров (мат[ематика]) и Михайлов (ист[ория] рус[ской] астр[ономии] и Пулкова), Арбузов о химии… Шателен в Физ[ическом] ин[ститут]те о рус[ской] метрологии — он был пред[седателем] Палаты мер и весов, где я работала при Менделееве и т[ак] д[алее]“. Но даже ее неисчерпаемой энергии не хватало, чтобы побывать всюду. „Я успела побывать в Бюро Пулкова (на Чернышевского), еще в 2–3–4 местах, а народный спектакль в М[ариинском] театре „прозевала“, — вм[есто] него вчера ездила на „Аиду“ — чудесная старая опера!“ — закончила она отчет о Ломоносовской сессии[1755]. Впечатление от сессии оказалось настолько сильным, что Нина Михайловна продолжала вспоминать об этом событии. „Жаль, что Вы не побывали на Ломоносовской сессии! — вернулась она к этой теме в письме Тихову 16 февраля 1949 г. — Впечатление от Музея Ломоносова точно этот гениальный человек ударил жезлом в скалу как Моисей и извлек источник живой воды разных наук“[1756].

Посещения различных юбилеев, спектаклей, фильмов вызывали у Нины Михайловны часто ностальгические воспоминания о юности, прошедшей в этом же городе, которыми она также делилась с друзьями. „3 раза я смотрела кино „А. Попов“, — писала она Шателену 29 мая 1950 г., — и радовалась, что я присутствовала в Физико-хим[ическом] об[щест]ве на его докладах, что Вы и В. Ф. Миткевич представили меня в сочлены, и столько лет я бывала на замечательных заседаниях, давших мне заряд энергии до сих пор. Спасибо Вам большое за это. В полной мере оценивается это теперь“. И в том же письме добавляла: „Не хватает у меня времени и сил поспевать куда бы хотелось!“[1757]

И действительно, помимо посещения самых разных мероприятий, по возвращении в Ленинград Н. М. Субботина, как мы уже упоминали выше, вернулась к собственным научным исследованиям, и прежде всего к наблюдениям Солнца. В октябре 1947 г., пересылая Шателену выводы из своих наблюдений, она писала: „Дорогой Михаил Андреевич! — Посылаю Вам выводы из моих 182 наблюдений Солнца. Это средние месячные значения чисел Вольфа для моей трубы (80 мм <…>[1758])“. И продолжала: „Война помешала мне продолжить самой исследования W в Сочи с кварцевым спектрографом <…>. Кто-нибудь станет проводить эту работу в будущем!“[1759] Похоже, что те же данные с перерывом в месяц Н. М. Субботина послала Г. А. Тихову. „Посылаю выводы W и S моих набл[юдений] в Л[енингра]де, — писала она ему 15 ноября 1947 г. — Портативность стереотрубы и быстрота наведения позволяли схватить [солнце] в просвет облаков даже на 1–2 сек[унды], но разрешающая сила трубы сл[ишком] мала для наблюдения деталей (даже в затемненной комнате). Мелкие поры почти не видны“, — заключала она не без грусти. И, конечно, тут же не могла не вспомнить о своей собственной пропавшей трубе: „Жаль очень, что погибла чудесная 75 мм труба моего отца — работы Фраунгофера, с к[ото]рой я зарисовывала пятна с августа 1895 года (и первое большое повезла 30 VIII 95 г. показать и посоветоваться в Пулкове. С. К. Костинский направил мои W в Цюрих…)“[1760].

Через год, в 1948 г., она снова делилась с Г. А. Тиховым результатами своих наблюдений: „…за все года моих набл[юдений] я не видала такого бурного роста активности и такого количества групп как в [19]47 году. — Иногда я не знала, как считать! Очень обидно, что облака прервали мои наблюдения! С 10 XI обильные ежедневные снегопады… (уже 30 см)“[1761]. Но зима еще не закончилась, а наблюдения уже были продолжены: „Продолжаю наблюдать Солнце“, — сообщала Субботина М. А. Шателену 17 февраля 1949 г.[1762]

Она также продолжала заниматься историей солнечных наблюдений в древности, регулярно посещая книгохранилище Эрмитажа. Вновь, как и в прошлые годы, Субботина советовалась с Г. А. Тиховым и посылала ему вопросы для уточнения. Так, в письме от 11 декабря 1948 г. она, обсудив массу разных дел, писала: „Теперь мои вопросы, на к[ото]рые за недосугом м[может] б[ыть] поручите ответить <…> вероятно Вашему секретарю? <…> 1) Действительно ли что W пропорционально количеству U. V. излучения Солнца? (см. „Природа“ [19]47 г.). Если это так, то правы египтяне 35 веков назад знавшие, что UV [Солнца] биологически активен и обуславливает жизнедеятельность растений и животных…“. И тут же замечала: „Как бы интересно было проверить это в Бот[аническом] саду Алма-Аты, в предгорьях, в наст[оящее] время!“ Высказав это пожелание, Субботина перешла ко второму интересовавшему ее вопросу. „2) Не ведет ли кто-ниб[удь] в Алма-Ата подобной работы? По исследованиям соотношений W с живой природой, геоф[изические], метеорологические? — спрашивала она и рассказывала: — Я же, за отсутствием растений, взяла экономическую кривую выполненья промплана Л[енингра]да, вспоминая попытки В. Гершеля в этом направлении и Кропоткина в политическом…“[1763]. Третий вопрос был следующим: „3) Ваше мнение: насколько законно такое сравнение моих 2 кривых? Ведь если эта корреляция реальна, то можно строить предположения о перевыполнении нашей пятилетки — совпадающей с эпохой усиленной активности Солнца? И затем — к более осторожному планированию следующей [за ней] пятилетки после 1950???“, — спрашивала Нина Михайловна и тут же уточняла: „Нет ли в Алма-Ата данных об осадках за несколько солнечных 11-ти л[етних] циклов? В Ташаузе, в Каракумах, получилось с 1928 по 1942 г. соотношение: чем > W, тем меньше осадков. А у Вас как? С. И. Вавилов пишет о „практицизме науки“ — этот вопрос может быть применен к нашим наблюдениям“[1764].

Ответы на эти вопросы очень интересовали Субботину. „Пожалуйста ответьте[1765], не поленитесь! — просила она Тихова. — Ведь я работаю, стараясь принести пользу и не щадя сил и времени, не требуя зарплаты…“. Кажется, Нине Михайловне нравилась мысль, что ее исследования и наблюдения могут принести практическую пользу. „Недавно мои W запросил проф[ессор] — врач М[едицинского] ин[ститу]та, находящий какие-то „внеземные“ соотношения с групповыми заболеваниями сосудов мозга и нервов „к[ото]рые изумительно реактивные“ — гораздо большие чем геофизические и метеор[ологические] проблемы“. Он хочет поручить своим студентам вести набл[юдения] в клинике, сравнивать с W [Солнца]», — сообщала она своему корреспонденту.

Вообще же в этот момент Нина Михайловна была довольна своей жизнью, о чем писала с нескрываемым удовлетворением: «Я получила возможность спокойно и разносторонне трудиться в Д. П. У., не теряя силы на бытовое обслуживание, такое трудное в мои 70 лет (исполнившиеся 7 XI)». И тут же продолжала: «если Вы с сотрудниками что-ниб[удь] напечатали за эти три года, пожалуйста, пришлите! Я снова собираю <…>[1766] библиотечку. По геоботанике и фотосинтезу тоже…». Но, похоже, наибольшую радость доставляли ей занятия египтологией. «В Эрмитажной б[иблиоте]ке мне добыли „Isis“ из Ин[ститу]та Карнеги в Вашингтоне, — писала она. — Изумительные исслед[ования] по Египетской астрономии, той поры, когда Полярной была ξ U. Mj, точка весен[него] равноденствия находилась в Тельце, а неб[есный] экватор проходил через Плеяды, Альдебаран, N Ориона, мимо Антареса <…>[1767]». И тут же сообщала: «Дошла я до иероглифов»[1768]. Действительно, ее письма к Тихову этого периода полны египетскими иероглифами, которые Субботина вполне понимала…

Г. А. Тихов, по-видимому, ответил на заданные вопросы без особого промедления, поскольку в следующем письме Нина Михайловна продолжала обсуждение темы о взаимозависимости солнечного излучения и различных земных явлений, в том числе взятого ею для примера выполнения промышленного плана города Ленинграда. «Спасибо Вам за указания по поводу корреляции кривых, — писала она в ответ, — я думала о них т[ак] к[ак] [Эйнштейн] выводил что W пропорциональна напряжению солнечного U. V., а он ведь биологически активен — т[ак] ч[то] на кривой промплана можно б[ыло] отложить по ординатам <…>[1769] (психологический компонент), а по Х — физическую работу коллектива… Это было соблазнительно, но конечно лишь для конкретного отрезка времени…». И тут же отмечала не без некоторого удивления: «52 года я пыталась уловить корреляцию пятен с метеорологическими явлениями — и ничего точного не получила. Вот в Алма-Ата Бухман находил соотношение W с осадками, а в Ташаузе оно получалось в обратном отношении: чем > пятен, тем < осадков. М[ожет] б[ыть] это захватывает сеть гор и пустынь?»[1770] Продолжая здесь же разговор о своем увлечении египтологией, Н. М. Субботина писала: «Про Египет в следующем письме… Я им увлеклась еще по примеру Святского и Н. А. Морозова; и все более интересуюсь этой удивительной древней культурой и наукой с ее теорией Познания и Календарем (по Ed. Meyer’у) с — 4241 г… Сколько же веков предварительных шли наблюдения неба??..»[1771]

Надо сказать, однако, что настоятельная потребность Нины Михайловны в астрономических наблюдениях оставалась удовлетворенной не до конца. Так, 12 февраля 1948 г. она частично жаловалась, частично спрашивала совета у Тихова: «Не знаю — куда поехать летом понаблюдать хоть немного звезды? Очень это стало затруднительно…»[1772]. Но наблюдать Солнце она продолжала, когда только позволяла погода, так же как и интересоваться новостями из этой области научного знания. «Изредка видно Солнце, а на нем очень много пятен и довольно большие группы, — сообщала она Тихову 16 февраля 1949 г. — Часть оч[ень] близко от экватора. Начинает преобладать северное полушарие. Из Кисловодска присылает КИСО первые снимки Солнца на том Солнечном телескопе Пономарева, первую модель которого Вы показывали мне в начале 1941 года. А Пулково восстанавливается черепашьим ходом!.. Впрочем „тише едешь, дальше будешь“…»[1773].

16 марта 1949 г. Н. М. Субботина отослала Г. А. Тихову результаты своих наблюдений солнечных пятен за 1947–1949 гг. «Дорогой Гавриил Адрианович! — писала она. — Шлю Вам свои выводы W за 2 ¼ года и очень бы хотела знать Ваше мнение о [намеченной] среднегодовой кривой (красный пунктир). Ведь <…>[1774] много пятен ускользает от наблюдений, особенно пятна-однодневки. Изображенье тоже смутное — [Солнце] низко и облака для минимумов кривой W могут быть выше? Очень обяжете за указания»[1775]. Случалось, к Субботиной обращались за научной консультацией. «На днях я получила просьбу из Сочи, Ин[ститу]та Сталина (О[тде]л климатологии), — рассказывала она в том же письме, — сообщить мои W для сравнения с их исследованиями прямой солнечной радиации. Пишут, что возобновили съемку W [Солнца] на м[алом] кварцевом спектрографе Цитиса, но на пленках. Спрашивают, где можно обработать их на спектрофотометре?»[1776] И уже сама спрашивала: «Годятся ли снимки на пленках для обработки напр[имер] на <…>[1777] Молля? В свое время я послала Ин[ститу]ту Сталина весь свой материал и полученные у Вас молеграммы, но Ин[ститу]т был в эвакуации и все пропало… Не знала я, что они находятся так близко от Ташауза! Даже брат Олег Мих[айлович] ездил туда в командировки»[1778].

Нина Михайловна также старалась поддерживать связи со старыми друзьями и коллегами, следила, правда издалека, за постепенным восстановлением Пулкова, радовалась, когда удавалось попасть на какое-нибудь мероприятие и ощутить привычную дружескую атмосферу. «12.III состоялось на Чернышевском пер. 18, юбилейное чествование С. В. Романской и Л. Л. Маткевич (40 л[ет] службы), — рассказывала она Тихову. — Собралось чел[овек] 80 — читали много адресов, телеграмм, писем, потом было тов[арищеское] чаепитие в вычислительной. Очень приятно мне, что удалось побывать там и снова окунуться в старую Пулковскую тов[арищескую] атмосферу. В само Пулково я [еще] не ездила: грустно было бы смотреть на его развалины!»[1779] Такие оказии выдавались не очень часто по разным причинам, но всегда были приятными и служили поводом для рассказа: «Ездила я на защиту диссертации на д[окто]ра ф[изико]-м[атематических] [наук] А. В. Маркова. Народу было много, все Пулковские и отчасти из у[ниверсите]та, ГОИ и Г. А. И. так было приятно очутиться в старой, доброй астрономической семье! Редко приходится бывать и только благодаря Н. И. Идельсону, к[ото]рый дает иногда свою машину. Спасибо ему!»[1780] Поддержание связи со старыми друзьями Нина Михайловна считала очень важным. «Право, я так вспоминаю Пулково своей юности и так охватываю мыслью прошедшие 55 лет, что оно д[о] с[их] п[ор] радует и бодрит, особенно когда <…> надо поддерживать связь и со старыми тов[арищами] — друзьями!.. — писала она Тихову 18 декабря 1951 г. — Не беда, если на письмо уйдет 10–15 минут — это в память юности, свежего воздуха в Пулковском парке, ясных звезд и ясных мыслей о науке и жизни в своей стране. Сколько мы пережили, перевидали, в скольких начинаниях участвовали, когда надо было строить все с начала и не унывать, во имя жизни и науки!» И заключала с оптимизмом: «А сколько интересного, нового давала жизнь и наука! Сколько она еще даст! Надо только уметь любить свою страну…»[1781].

Надо сказать, что академическое начальство и коллеги старались не обижать Нину Михайловну. Почти каждый год она получала путевки в санатории (например, в Болшево, Узкое, Репино), и если санаторий был подмосковным, то обязательно заезжала в Москву. Нечастые путешествия в Москву и встречи с московскими астрономами доставляли искреннее удовольствие Субботиной, даже когда никакая «научная» часть ею специально не планировалась. «Я собственно приехала за путевкой в Болшево, но поскольку астрономы меня встретили с распростертыми объятиями, Шайн сразу повел под руку в 1 ряд и усадил рядом, то значит все было в порядке вещей», — рассказывала она об одной из таких встреч[1782].

Неспособность Н. М. Субботиной долго усидеть на одном месте, о которой когда-то сокрушалась ее мама, не оставила ее и в пожилом возрасте после всех пережитых приключений. Она по-прежнему живо интересовалась всем окружающим, и, конечно, прежде всего научной жизнью, оставалась внимательной, наблюдательной и охотно делилась своими наблюдениями. «Дорогой Гавриил Адрианович! — писала она, например, 8 июля 1950 г. из Можайска. — Шлю Вам привет и добрые пожелания всем. Как живете? Я думала Вас повидать в Москве, но сессию для выборов академиков отложили. Была только „Павловская“ в Доме Ученых. После санатория я заглянула туда: удивилась как ожесточенно спорят и бранят друг друга за ошибки физиологи. Тех, кого год назад возносили (Купалова, Анохина, Сперанского), теперь жестоко критикуют. Астрономы деликатнее! И наука наша точнее… Интересно, что Павлова сравнивают с Ньютоном и Коперником!» [1783]

Невозможность путешествовать более свободно, как она это делала до Великой Отечественной войны, печалила Нину Михайловну, но она хорошо понимала, что ничего не может с этим поделать: ни сил, ни денег для дальних поездок у нее не было. «Мне-то, конечно, в Сочи не попасть, — писала она Тихову, завершая обсуждение одной научной гипотезы, которую неплохо было бы проверить на месте, в Сочи, — теперь не дают путевок в санаторий, как НКСО, ни ж[елезно]д[орожного] проезда, а на пенсию я могу побывать не дальше Москвы, да и силы уже не те после эвакуации…»[1784].

Несмотря на убывающие силы, Субботина ни на миг не теряла интереса к жизни, к науке и даже к политическим событиям, хотя эти последние, надо сказать, тревожили Нину Михайловну. Пережив две войны (три, если считать Гражданскую), она понимала цену мира и не раз писала об этом. «Конечно, надо все силы напрягать, чтобы сохранить на Земле мир и процветание! — считала она, вполне осознавая ответственность ученых. — Как мне жаль Жолио-Кюри! Работал ученый с энтузиазмом, а его замечательное открытие атомного распада послужило для бомбы! Как он должен быть угнетен сознанием величайшей ответственности перед человечеством!»[1785]

Но, несмотря на живой и ясный ум, физические силы Субботиной постепенно убывали. «7/XI мне исполнилось 73 года, — написала она Тихову 13 ноября 1950 г. — Не могу уже зимой ездить одна по городу и особенно вечером на заседания, да еще по снегу…»[1786]. Один за другим уходили из жизни друзья и коллеги Нины Михайловны — все меньше и меньше оставалось в живых представителей ее поколения. Каждая потеря переживалась ею, но некоторые — намного, намного больше, чем другие. Так, узнав о смерти С. И. Вавилова, она написала Тихову: «Интересное время мы переживаем <…>[1787], и как больно, что дорогой Сергей Иванович ушел так рано!..» «Все налаживается, — продолжала она, — мощные механизмы, техника, наука, наша воля к труду — а сердце и тонкие сосуды мозга не подчиненные перенапряжению и ускорению непрерывной работы, рвутся… Надо и в эту сторону направить исследования, а пока беречь жизнь таких драгоценных деятелей, каким был незабвенный Сергей Ив[анович] Вавилов! Не уберегли его, как в свое время Пушкина… Маруся говорила, что Сергей Ив[анович], узнав 24.I о внезапной смерти И. Ю. Крачковского[1788], заказал венок и хотел ехать в Л[енингра]д 25-го. А в ночь на 26 оборвалась и его светлая жизнь — он сидел на кровати и что-то писал… Для руководства АН СССР выступили другие работники, но — кто повторит его творческий, оживляющий все дух? Больно мне очень… Я знала С[ергея] И[вановича] еще когда он работал у П. Н. Лебедева[1789], как знавали его и Вы? Каким надо быть поэтом, чтобы выразить в стихах такую жизнь? Так писали Некрасов, Лермонтов о Пушкине, Белинском, Добролюбове… Летом, в разговоре с Сергеем Ив[ановичем] я мысленно сравнивала его с Лапласом — по ширине деятельности и кругозора, по скромности великой, жертвующей себя души»[1790].

Любимая наука спасала Нину Михайловну от грусти потерь, монотонности повседневной жизни, все усугублявшейся физической слабости. Узнав о «выходе в отставку» Н. М. Штауде, она искренне удивлялась этому факту, и не только потому, что не понимала, как Штауде сможет прожить на пенсию в 210 рублей. Тем не менее это было далеко не главным. «Знаю по себе, — писала она Тихову, — что оторваться от Науки о Небе невозможно. Я хоть и еле „ковыляю“, а все тянусь к телескопу, и к научным библиотекам… Жить без этого в инвалидном доме — смерть заживо!» И тут же продолжала о своих планах (и куда только делась хандра?): «Жду весны, чтобы поехать подышать чистым воздухом полей и березовых подлесков… Зовут друзья в Можайск, где была в пр[ошлом] году»[1791].

Поездки в Можайск навевали воспоминания о юности, одновременно грустные и счастливые. Нине Михайловне радостно было видеть, как постепенно восстанавливается разрушенный во время войны любимый ею край. «Куда поедете на затмение 25.II 1952 г.? — спрашивала Субботина Тихова 14 августа 1951 г. и сообщала о себе: — Я в Можайске, где наблюдала с 1898 г… И вчера находила Персеиды, первые набл[юдения] к[ото]рых делала для Бредихина… Неужто уже 53 года назад?!» «Собиралась я еще в Болшево, — продолжала Нина Михайловна, — но денег нет, хотя надо лечить ушибленную руку (еще 12/I в ДПУ расшиблась!), но ничего не заработала. Здесь интересно: оживает все после войны и погода прекрасная. Я у друзей…»[1792].

Желание путешествовать пробуждалось у Субботиной с новой силой, когда появлялся подходящий повод, например, приближалось очередное солнечное затмение. А затмение, конечно, приближалось — 25 февраля 1952 г. Полная фаза затмения должна была наблюдаться в Африке, на Аравийском полуострове, а также на территории СССР: в Средней Азии (Ургенч) и в Алтайских горах (Горно-Алтайск, Саян) — места все неблизкие. Нина Михайловна понимала, что практической возможности для нее участвовать в наблюдении затмения нет, но желание от этого не пропадало. «Искренне жаль, что не могу так странствовать, как прежде, <…> поехать на затмение под Ашхабад (конечно самотеком), — писала она Тихову 18 декабря 1951 г. — Но — как устроиться наблюдать на какой-нибудь ж[елезно]д[орожной] станции? Жаль, что еще только в проекте горный санаторий для строителей Б. Т. К.: намечен он в зоне полного затмения, но пока там ни дорог, ни жилья — архаические аулы, где жители показывают „<…> коня Дюль-Дюль[1793], на к[ото]ром можно лететь на небо“»[1794]. Она искренне не понимала коллег-астрономов, состоявших на службе и хотя бы теоретически имевших возможность участвовать в экспедиции на затмение, но тем не менее не планировавших делать это. «Недавно встречалась на диспуте Чеботарева и на докладе о Науме Ильиче[1795] в Академии, со старыми астрономами. Узнала, что не едут на затмение ни Михайлов, ни даже Гневышев[1796]. Про Вас ничего не узнала. Куда едете и с кем?» — недоуменно спрашивала она. Вообще мысль о возможной «отставке» казалась ей совершенно чуждой, и она никак не могла понять и принять решение Н. М. Штауде о завершении научной карьеры: «Н[ина] М[ихайловна][1797] теперь в отставке? О чем очень жалею. Рано ей уходить от астрономии. Это ее сбил на геофизику Фесенков — и совсем зря: сколько сил ушло на диссертацию, а теперь не хватает на астрономическое исследование. Авось хоть переменными звездами займется? Как она устроилась в другой квартире? Были Вы у нее?» Уход «в отставку» ассоциировался у Н. М. Субботиной почти что с уходом из жизни. «Как мало остается нас, „старых могикан“ и как вспоминается веселый праздник Солнца, возглавляемый Н. А. Морозовым. И его давно нет…» — завершала она рассуждения о поступке Штауде[1798].

Конечно, организовать поездку на это затмение у Нины Михайловны не получилось, о чем она очень сожалела. Накануне события она писала Тихову, зная, что письмо дойдет до него уже «после»: «Письмо придет, когда выяснится уже наблюдения [солнечного] затмения на Монти и Чиили[1799]… Неужели Вы не соблазнились поехать хоть на 1–2 дня „посмотреть“? Мне вот страшно хотелось еще раз „взглянуть“ на этот замечательный момент в жизни земной природы, всякий раз неповторимый и своеобразный по деталям. Но денег у меня не было на поездку…»[1800]. И тут же вспоминала свое самое первое и, возможно, самое удачное затмение: «Не могу забыть замечательный прилив на Атлантическом Океане, в Бискайском заливе, 31 VIII 1905 г. — после затмения 30 VIII. Грандиозная картина прилива в 15 метров высоты и еще волны, взлетавшие на 3–4 метра, ударялись о скалы… А за час до того мы нежились на теплом сухом песке и воды нигде не виднелось — даже на горизонте… Через час же — картина взволнованного океана с флотилией парусных рыболовных судов!»[1801] И, оставаясь самой собой, тут же начинала рассуждать и высказывать вопросы и гипотезы: «Представляется, какие волны дает теперь Воздушный Океан, простирающийся над Кара Кумами, и как эти волны будут ударятся о скалы Копет Дага[1802], где вершины до 3 км. высоты? А м[ожет] б[ыть] обычные ветры северных румбов сменятся на Юго-Западные по ходу Лунной тени? А еще вопрос: какое воздействие это затмение окажет на подземную <…>[1803]?? Очень, очень интересно!»[1804]

В следующие два дня газеты были полны сообщениями о затмении. Нина Михайловна читала их со страстью, и, разумеется, кто-то из коллег немедленно прислал ей телеграмму о том, как прошло наблюдение. «Поздравляю с успешным наблюдением затмения 25.I! — писала она Тихову уже 27 февраля. — Полно газет; я получила из высокогорного аула Нухур в Копет Даге телеграмму (дошла через 1 ч[ас] 30 м[инут]!): „Наблюдали при хорошей видимости. Сняли карту. Письмом подробности“. Прислал это ак[адемик] Туркменской АН проф[ессор] Смирнов». И продолжала одновременно с радостью, грустью и вечно присущими ей оптимизмом и надеждой на будущее: «Радуюсь я за молодых. Вот когда можно пожалеть, что я не смогла набрать 4–5 тысяч для этой поездки!.. (Всю жизнь ездила самотеком — никого не затрудняла — в горы Кавказа, Крыма, Пиренеев). Оставался Копет Даг… Но и туда м[ожет] б[ыть] попаду на горную санаторию — когда ее построят — и буду наблюдать звезды в качестве метеоролога и астронома?? И разведу там сад синих, фиолетовых и голубых цветов?..» Заканчивая это письмо, Субботина указала, что место его написания Ленинград, «а не Ашхабад!», добавила она в скобках[1805].

В апреле 1952 г. пришло известие о смерти младшего брата Нины Михайловны Олега Михайловича Субботина — последнего остававшегося в живых из всех ее братьев и сестер. «25 IV в Никитском Бот[аническом] саду умер от паралича сердца мой брат Олег Мих[айлович], — написала она Г. А. Тихову. — Телеграмму прислали такую: „Завтра хороним О. М.“ Хватило обухом по голове. Он меня звал, ждал, приготовил комнату, а повидаться не пришлось. Заработался, бедный. Его любили, уважали. Провожали все сотрудники Никитского сада и из Ялты приезжали от других учреждений. Теперь от нашей семьи никого не осталось. Как напряженно все трудились — отец, 4 брата, сестра…»[1806]. Н. М. Субботина находилась в санатории в Болшеве, когда пришло печальное известие. Самая старшая из братьев и сестер — она пережила их всех.

Всегда энергичная и довольная жизнью (особенно в первые послевоенные годы), она обычно не обращала внимания на бытовые проблемы, но, видимо, смерть брата заставила ее почувствовать себя совершенно одинокой и беспомощной. «Ведь доживать без семьи, в „Мертвом доме“ не легко, — писала она Г. А. Тихову 29 октября 1952 г. и далее просила старого друга о помощи, рассказывая об острой нужде, в которой на самом деле она жила все это время: — Можно ли попросить в Академии (не в ЦЕКУБУ с КСУ) о небольшой субсидии на обнову? Хотя бы 500–300 р[ублей]? Нужно осеннее пальто (я ношу с 1944 ашхабадское), нужна обувь, теплые боты (ноги сильно болят в резиновых калошах). Всего этого здесь не могу достать. Хорошо что есть зимняя шуба — на платье. Пенсии конечно не хватает»[1807]. Возможно, из-за этих трудностей и печальных событий прошедшего года Нина Михайловна не особенно радовалась своему 75-летнему юбилею, который она отметила 7 ноября 1952 г. «В этот день, 7.XI, я отмечаю свое 75-летие и мысленно бросаю взгляд на все прожитое, — писала она Тихову, — „Рус[ское] астр[ономическое] общество“, „Физическое о[бщест]во“, Пулково, где еще был Бредихин… Всех наших добрых Пулковских и [Менделеевских] астрономов… С. П. Глазенапа, Белопольского, Костинского, Ганского, Баклунда, Вас… Морозова, Менделеева, Хвольсона, Боргмана, Жданова, Покровского… А в Москве Казакова, Штернберга. Мою обсерваторию в Собольках, Фламмариона, S-té A. Fr.[1808] Затмения 1905, 1914, 1936, 1941 (в Ташаузе — до Арала не добралась: весь транспорт стоял, даже авиа)… и, наконец, наша встреча в Иванове, в 1945… На 25/II 1952 г. мы с Вами не поехали… Не знаю, когда и где будет наблюдаться затмение 1963? Кажется на Кавказе?» — прибавляла она[1809]. Как это было в духе Нины Михайловны — исчислять свою жизнь яркими людьми, с которыми ей доводилось общаться, и затмениями, которые удалось пронаблюдать!

Г. А. Тихов, конечно, тут же откликнулся на просьбу Н. М. Субботиной о материальной помощи, не дожидаясь рассмотрения заявлений официальными лицами, прислал деньги, и оказалось это очень кстати, поскольку коллеги-астрономы решили торжественно отметить юбилей Нины Михайловны. «Дорогой Гавриил Адрианович! — писала Субботина 27 ноября 1952 г. — Сердечное спасибо за перевод и Ваш дружеский подарок. Очень он пригодился и во время пришел: я купила боты, зимнюю шапку, на платье, к[ото]рое мне сейчас нужно т[ак] к[ак] М. Н. Неуймина сообщила, что Горшков[1810] хочет отметить мое 75 на собрании ЛОВАГО[1811] завтра»[1812]. И продолжала: «Он просил написать мою автобиографию и обзор работ. Ну я сообщила, какие я „подобрала камушки на берегу океана“ за 50 лет, напр[имер], по Солнцу; где и как строили обсерватории, и что там в них делали и с…[1813] Словом, написала, что вспомнилось… И саму меня охватили воспоминания…». А вспоминала Нина Михайловна прежде всего о людях, с которыми довелось повстречаться на жизненном пути: «Сколько замечательных людей я встречала, какие события, потрясающие страны видела. Выручает людей душевная бодрость, инициативность? А „камушки“ набирает кто — драгоценные, а кто простой гравий… Который тоже может пригодиться в массе… По пути встречаешь хороших товарищей, людей на долго оставляющих благотворную память, людей, бросающих искру для рабочего огня…». «Писали ли Вы свои такие воспоминания? — спрашивала она Тихова. — Ведь вот — умный, проницательный взгляд Бредихина, его слова о пользе наблюдений любителей в <…>[1814] метеоров подтолкнули на многое и меня… А Вас кто направил в астрономию?»[1815] И тут же еще раз благодарила друга за драгоценный подарок: «Еще раз большое спасибо за память и поддержку. Это уже 2-й раз — первый был в Туркмении… А сколько было бы хлопот подать заявление в Академию!.. Вы поступили как Колумб!..»[1816]

К нашему разочарованию, Нина Михайловна не описала своим корреспондентам посвященный ей вечер, или нам не удалось обнаружить эти письма. Очень коротко об этом событии рассказала М. Н. Неуймина, вероятно, на нем присутствовавшая: «С 1899 г. она состояла членом Русского физико-химического общества, а затем и Русского астрономического, впоследствии преобразованного во Всесоюзное астрономо-геодезическое общество. В день семидесятилетия[1817] Н. М. Субботиной председатель Ленинградского отделения этого общества проф[ессор] П. М. Горшков пригласил ее на заседание, приветствовал как старейшего члена общества и поднес ей адрес»[1818]. Л. Д. Костина, впоследствии сотрудница Пулковской обсерватории, автор ряда статей по истории астрономии и в том числе статьи «Женщины-астрономы Русского астрономического общества», очень искренне написала в черновом варианте этой статьи: «Н. М. Субботина была замечательной, мужественной и очень увлеченной астрономией женщиной. В конце 40-х годов, в наши студенческие годы, нам приходилось встречать Н. М. Субботину на собраниях ЛО ВАГО»[1819]. К сожалению, это небольшое личное воспоминание в опубликованный вариант статьи не вошло… Надо сказать, что Нина Михайловна несколько скептически относилась к астрономической молодежи, но на ее юбилее они все (молодежь!) были. «Молодые астрономы теперь сами по себе, — немного ворчала Субботина в письме к Тихову, — а нас старших объединяет память о старом Пулкове, РАО и ЛГУ… Какие годы были незабвенные! В Пулкове я еще застала Ганского и он нас познакомил… Встретила 1 раз Бредихина! А тогдашние старые астрономы, носители славных традиций обсерватории, к[ото]рые нас учили тогда… Круглая зала… с портретами всех светочей Науки о Небе… Ведь это незабвенно! Судьба раскидала оставшихся товарищей по ВУЗ’у <…>, молодых видно изредка на собраниях ЛО ВАГО, а полностью — увидела на своем 75 л[етнем] юбилее…», — закончила она не без удовольствия[1820].

Но гораздо больше, чем собственный юбилей, Нину Михайловну интересовали результаты солнечного затмения 1952 г., которое ей не довелось пронаблюдать, и она продолжала возвращаться к этому вопросу в своих письмах. 26 марта 1952 г. она сообщала Г. А. Тихову: «Я получила из Ашхабада 2 хороших [рисунка] и 3 фото короны 25.II и интересные описания неба в Арчмане, где в марте морозов было + 17 и только в разгар затмения <…>[1821]. Все зеленело и цвело. Жаль, что мы с Вами не приехали туда на денек — к туркменским академикам — [Астаповичу] и в качестве туристов! <…> Меня ждали, приглашали, а у меня не хватало финансов на самостоятельную поездку, которая исправила бы впечатление от неудачи в 1945 году…»[1822]. Почти через год, 20 декабря 1952 г., она делилась впечатлениями от просмотренного посвященного затмению фильма, живо интересуясь подробностями. «Вчера нам показали фильм о затмении 25/II в Арчмане. На экране и в зале были те же люди или те, кто наблюдал предшествующие затмения. Я радовалась своим воспоминаниям 1905 года 30 VIII в Бургосе. (Корона непревзойденного с тех пор великолепия!). Какой захватывающий момент — когда узенький серпик Солнца начинает быстро сокращаться в длину, разрывается на „четки“, и вспыхивает корона!»[1823] «Видели Вы этот фильм? — спрашивала Нина Михайловна у Тихова. — (Изд[ание] Москино — „На затмении в Арчмане“). Корона на нем короткая. Обвиняют пластинку. Но… м[ожет] б[ыть] более длинные лучи видны глазу лучше, чем фотографии, потому что они оптически слегка желтоватее? Мне-то они казались всегда белыми или голубоватыми… А почему пластинка их не улавливает? Что думаете об этом Вы?»[1824] И рассказывала далее: «Всехсвятский[1825] докладывал (за Никольского) о природе лучистой короны по материалам затм[ения] 25/II 52. Он показывал чертеж ее лучей, волокно и опахала. Говорил, что полярные ς щеточки указывают направления силовых линий, т[о] е[сть] магнитного поля Солнца, а опахала в 2-х системах лучей на Востоке связаны с факелами и длинным волокном на диске». «М[ожет] б[ыть] все это уже напечатано и Вы знаете? — беспокоилась Субботина. — Я жалела, что Вас с нами не было. Очень приятная собралась дружная семья астрономов. Только Вас и Шайна не доставало…»[1826].

Возраст, к сожалению, постепенно брал свое: отказывали глаза, труднее становилось ходить, болели натруженные костылями руки… Но Субботина продолжала свои занятия так долго, как только могла, отставка не входила в ее планы. «Хожу заниматься в Библиотеку Эрмитажа, — писала она Тихову, видимо, в начале 1953 г. — есть очень интересные книги и фотоснимки»[1827]. Хотя в зимние месяцы даже это получалось далеко не всегда. «Я почти не выхожу. В экстренном случае беру такси», — писала она зимой предположительно 1953–1954 гг.[1828] И в другом письме: «Живу как на Северном Полюсе. Изредка вижу сквозь облака Солнце или Луну и Юпитер? А людей очень мало»[1829]. Крутая лестница дома, в котором жила Нина Михайловна, превратилась в серьезное препятствие. Сама жизнь в Доме для престарелых ученых, которая вначале так радовала Субботину, постепенно стала гораздо менее удовлетворительной: Дом был передан в ведение городских властей и в нем появились постояльцы, не имевшие отношения к науке, происходившие из других социальных слоев. Нине Михайловне было очень тяжело общаться с людьми, не привыкшими к письменной речи, да и говорить с ними ей было почти не о чем. Наверно, поэтому она радовалась любой возможности покинуть ненадолго свой «казенный» дом и немного попутешествовать.

Так, летом 1953 г. она отдыхала в любимом ею академическом санатории «Узкое» под Москвой. «В „Узком“ было чудесно, — рассказывала она Тихову, — и я там отдохнула и морально, и физически». Хотя шум и суета большого города начали смущать ее. «А в Москве потом не знала, что делать? — Сплошная вереница машин, где я терялась. <…> Как же было и мне пробраться в ГАИШ?», — продолжала она[1830]. Но отношение персонала санатория было очень приятно Нине Михайловне: «В „Узком“ ко мне отнеслись с трогательным вниманием. Главврач отвез на своей машине в Харитоньевский пер[еулок]; леч[ащий] врач поднесла букет пионов, а директор цветы. Один горшок я довезла до Л[енингра]да и он стоит на окне, цветет, напоминая белые вазы на террасе „Узкого“ с такими же цветами. Даже ж[елезно]д[орожный] билет в Л[енингр]ад через 2 недели мне доставили из „Узкого“ на дом в Москве. Каким душевным теплом повеяло!..»[1831] В Москве Субботина навещала родственников, скорее всего двоюродного брата с женой, а возможно, что и другую, более отдаленную родню, так же как и могилы похороненных в Москве бабушки и тети.

Она также наконец захотела снова съездить в Пулково — впервые после войны. «Очень хочу встать и поехать в Пулково 30 VIII, — писала она Тихову. — Кстати — это будет день, когда я впервые поехала туда в 1895 году. С каким трепетом, благоговением и восторгом! Все это сохранилось в памяти и на сердце. И теперь мне хочется посмотреть обсерваторию. Рада буду снова повидать в Пулкове и Вас, как впервые у Ганского (в 1898 г. и как в 1940 г.) в новом, восстановленном Пулкове! Пока я его не видала с 1940 г.»[1832] И это намерение Нине Михайловне удалось исполнить. В следующем письме — 21 сентября 1953 г. — она рассказывала об этом событии: «Побывала я там (в Пулкове. — О. В.) в августе — присылал за мной свою машину Зверев[1833] — показали там Б[ольшой] [солнечный] телескоп, который в 1941/V впервые мне демонстрировали Вы и Пономарев… Погода была пасмурная. Крат[1834] мыл зеркала… <…> Искала в библиотеке новой литературы по комете Галлея — в Москве нашла только указания на статью проф[ессора] Вовона из [Кордова] — краткое сообщение о начале предвычислений возвращения в 1985–[19]87 гг. еще от 1942 года… В ГАИШ этого журнала „Revista Astronomiсa“ я не нашла»[1835].

Нину Михайловну интересовали все астрономические новости: прошедшие конференции, сделанные доклады, защищенные диссертации; она с увлечением читала новые астрономические журналы (и продолжала выписывать некоторые из них), всегда просила присылать ей изданные труды разных обсерваторий. Как рассказывала М. Н. Неуймина: «Немало книг с авторскими автографами и дарственными надписями были от души поднесены Нине Михайловне»[1836]. И, судя по письмам, она все их читала, обсуждала, посылала тем из коллег, кто, по ее мнению, мог также заинтересоваться. В ее письмах последних лет можно найти обсуждения предвычислений кометы Галлея и различных особенностей, связанных с этой небесной гостьей; раскопок древнеегипетских древностей; астробиологии, которой занимался Г. А. Тихов; и, конечно, результатов ее наблюдений солнечных пятен, потому что, когда погода и силы позволяли, она продолжала наблюдения Солнца. «Довольствуюсь я солнечными наблюдениями. Какой затяжной минимум солнечных пятен! М[ожет] б[ыть] это вековой минимум», — например, писала она Тихову 27 октября 1953 г.[1837]

Чтение и профессиональное общение в письмах почти заменяли Нине Михайловне живое повседневное общение, поскольку общаться в Доме престарелых ученых постепенно стало не с кем. В день своего 76-летия она написала Тихову: «Осталась в Доме престарелых ученых одна я — старая ученая. Из Минсобеса не шлют ученых. Присылают теперь только паралитиков-лежачих, очень тяжелых»[1838]. «А как раньше было уютно в товарищеском кружке старых ученых! Остался такой только в Узком!» — с грустью размышляла Нина Михайловна[1839]. Тем более она радовалась встречам с друзьями-астрономами и обязательно рассказывала об этих встречах в своих письмах. «31/Х мы с М. Н. Неуйминой присутствовали в Д[оме] у[ченых] на собрании ЛО ВАГО, а на др[угой] день она собиралась в Пулково — повидать Шайнов… А они сами приехали в Л[енингр]ад по дороге в Симеиз, как раз 1 XI! Были у меня, у А. Г. Идельсон, у вдовы Белявского…» — сообщала она Тихову 15 ноября 1953 г.[1840] И в этом же письме не без гордости и своей обычной иронии рассказывала: «7/XI 53 пошел мне 77 год! Получила 25 писем, 3 телеграммы, навещали 14 человек. А еще был парад, салют, демонстрация!.. Хорошо родиться в такой день!»[1841]

В начале 1954 г. стала появляться информация о приближающемся очередном солнечном затмении — 30 июня 1954 г. Его полоса должна была пройти от Норвегии через Клайпеду, Каунас, Киев, Днепропетровск, Нальчик, Кисловодск, Баку и далее через Каспийское море. «Если Бог пошлет и доживу, — писала Субботина Тихову, — то хотелось бы съездить в Нальчик…»[1842]. Однако это первоначальное желание оказалось, видимо, очень уж непрактичным, и Нина Михайловна начала искать другие варианты. В качестве одного из них обсуждалась поездка в Днепропетровск к сестре М. Н. Неуйминой, которую та регулярно навещала. «М[ария] Н[иколаевна] гостит у сестры в Днепропетровске <…> до лета. Удастся ли мне попасть туда на затмение 30.VI.54? — спрашивала то ли саму себя, то ли Тихова Субботина 20 декабря 1953 г. и продолжала: — Вся наша солнечная затменная группа наблюдателей 1914–1945 разбросана теперь по белу свету…». «Поедете ли на затмение и куда? — осведомлялась Нина Михайловна у Тихова и тут же переходила к обсуждению интересовавших ее тем: — Как интересны исследования радиоастрономии! Читаю „L’Astronomie“ и поминаю с признательностью К. Фламмариона, который и теперь объединяет любителей, а у нас же это дело в умалении… Между тем подчас и мы бываем полезны. Помните шаровую молнию в затмении 1945? Тоже в эпоху minimum’а пятен. Интересно — как скажется электромагнитное измерение спокойного Солнца в затмении 1954 30 VI?» И далее рассказывала о своих планах: «Не имею понятия, кто куда поедет и с какой программой? Об этом я запросила Астросовет в Москве, а сама обдумываю свою индивидуальную поездку… Всего лучше к М[арии] Н[иколаевне] и поселиться в Д[оме] о[тдыха] на 12 дней?? Но без денег трудно»[1843].

Однако к февралю 1954 г. в планах Н. М. Субботиной фигурировал уже не Днепропетровск, а Киев, поскольку поездка в Киев была дешевле, а достать денег не получалось. «Писала Михайлову насчет нашего желания с М. Н. Неуйминой наблюдать затмение в Днепропетровске и спрашивала: можно ли похлопотать в Ак[адемии] наук о небольшой субсидии? Но Михайлов не отвечал… Пришлось избрать Киев — это ближе и дешевле», — писала Субботина Тихову 19 февраля 1954 г.[1844] Планы поездки в Киев были вполне конкретными. «Получила я хороший ответ из Киева, — писала она Тихову 19 февраля 1954 г., — можно приехать туда на затмение 30.VI с Софьей Ник[олаевной] Палтовой и остановиться дней на 5 у ее дальней родственницы — председателя Комитета по реставрации древних памятников и фресок. Она обещала дать и свою машину. Мне говорила много хорошего об Анне Влад[имировне] Погоревой ее институтская подруга, кузина акад[емика] Филатова (окулиста), моя близкая приятельница… Филатов тоже недавно мне писал…». Планы были большими и касались не только самого затмения: «Кроме затмения интересно будет посмотреть и Киев — я была там в 1887, когда меня возили по совету Филатова (деда нынешнего) лечиться грязями… 67 лет назад!.. Чего, чего не пережилось с тех пор… Думала поработать в Б[иблиоте]ке Пулкова, но это дело не <…>[1845]; м[ожет] б[ыть] в Киеве удастся заглянуть в библиотеку, а также побывать на обсерватории… Кто там директором? Всехсвятский?» Посмотреть хотелось не только Киев. «Может быть с Палтовой побродим после затмения по Украине? Совсем ее не знаем!.. (Толкнемся к Палладину…)…», — мечтала Нина Михайловна. Но, конечно, главный вопрос был: где взять денег на поездку. «Теперь вопрос о деньгах: пока имеется 600 руб. Откладываю от пенсии, — писала Субботина. — ЛО ВАГО дает командировку — безденежную. Если мне не удастся набрать денег достаточно для Киева, то позвольте занять у Вас рублей 300–400 с отдачей осенью, когда вернусь домой в Л[енинград]? Не знаю — как обойдусь без санатория?» — пыталась она заручиться поддержкой Тихова. И завершала рассказ о своих планах таким образом: «Быть бы здорова, а уж доберемся хоть пешком, как древние паломники! Душа того захотела!»[1846]

К сожалению, все эти планы пропали втуне. Здоровье Нины Михайловны неожиданно резко ухудшилось в феврале 1954 г., и это, вероятно, стало главной причиной отказа от поездки. «У меня здоровье сильно „дало крен“ с 20.II и д[о] с[их] п[ор] силы не вернулись, и напр[имер] дойти пешком до б[иблиоте]ки и обратно вызывает большое утомление…» — написала она Тихову накануне затмения — 29 июня 1954 г.[1847] В итоге 30 июня 1954 г. Нина Михайловна встречала в Пулкове — Пулковская обсерватория была вновь открыта в мае 1954 г., и это событие — открытие обсерватории после ее восстановления — она пропустить никак не могла.

Удивительно, но в дошедших до нас словах Субботиной не чувствуется особого разочарования от того, что она снова пропускает событие, к которому так стремилась. «Интересно, как будет завтра, 30 VI? Проектировала я взять свою трубу и наблюдать с балкона гостиницы — но перевозка — сложное дело и некому было помочь. Удовлетворилась занятиями в библиотеке и биноклем С. В. Романской, — писала она и продолжала: — Пребыванием в ГАО я очень довольна, хоть оно на порядок меньше Пулково. Но прямо чудеса, что оно восстановлено так скоро как ГАО». Нина Михайловна казалась спокойной и совершенно искренней, когда писала: «27.VI из Пулково уехали 20 аспирантов и астрофизиков в <…>[1848] посмотреть на затмение. Поехали в Пулковском маленьком автобусе за 800 км! Заедут в Пушкинские Горы. Пожелала им успеха и ясного неба, а сама порадовалась, что обитаю в Пулково и никуда меня из него не тянет». Казалось, как это ни невероятно, что Нина Михайловна закрыла эту главу своей жизни — радовалась прошлому и отставляла будущее более молодым. «…современные наблюдения требуют сложных приборов, а как любитель я пронаблюдала удачно 3 полных затмения. А неудачное — первое было в 1887 г. в Москве 19 VIII — видели ли Вы его? Какое темное небо нависло тогда над всеми ее окрестностями! Следующее неудачное выпало мне в 1945 году. И еще чемодан украли со всем имуществом! А впечатление от 3 удачных переживаю и теперь!» — писала она. Впервые здесь она назвала себя любителем, противопоставив тем самым «профессиональным» ученым, и даже немного порассуждала об этом: «Знают ли астрономы: а какие это трудности встречаются любителям? Да еще под старость, когда силы ослабели… Пулково мне всегда давало много бодрости духа и укрепляло во многом…»[1849]. Н. М. Субботина провела в Пулкове 2 недели и планировала вернуться в Ленинград уже 7 июля 1954 г., но 17 июля она все еще оставалась в Пулкове, дождавшись возвращения с затмения пулковской экспедиции с новостями. «Живу в ГАО уже месяц, — писала она Тихову и, не удержавшись, восклицала: — Как интересно в Пулкове! И денег хватает». И тут же принималась рассказывать: «Вернулись с затмения все. Оч[ень] хорошо удалось Калинину в с[еле] Алати близ Баку. Корона была очень длинная и узкая, очень слабая. Вида, точно как над пилоном Храма Солнца в Фивах — 1225 г. эпохи Рамзеса II и III. М[ожет] б[ыть] тогда был длительный минимум пятен? А перед ним оч[ень] высокий максимум, как у нас в 1947 г. Библия отмечает 12 казней Египетских „и комету, закрывавшую Солнце в пустыне, умеряя зной“. М[ожет] б[ыть] Галлееву? Калинин снимал корону с λ 10 700 — очень доволен. Остальные наблюдали сквозь мелкие облака»[1850]. В итоге Н. М. Субботина провела в Пулкове полтора месяца и осталась очень довольна. «Я писала Вам, что провела в Пулково 6 недель в VI и VII. Занималась в б[иблиоте]ке, изучила новую литературу по Солнцу, на дому читала Mitchelle’a „Eclipeses of the Sun“[1851] и потом наблюдала 30 VI там затмение, изучала изменение фотосинтеза растений и поведение птиц…» — отчитывалась она Тихову. Но радость от пребывания в любимом месте оказалась подпорчена из-за очередной астрономической трагедии, свидетельницей которой стала Субботина. «А потом увидела из окна номера гостиницы пожар Б[ольшого] солнечного телескопа, 1-ый экземпляр к[ото]рого нам с Вами показывал Пономарев в 1941 г. Меньше чем за 1 ч[ас] 40 мин[ут] сгорел! Когда-то 3-ю модель построят?» — задавалась она вопросом о будущем особо невезучего инструмента[1852].

Зиму 1955 г. Нина Михайловна почти всю проболела, повредив неудачно ногу. Она продолжала читать и интересоваться новостями из астрономического мира, переписываться с коллегами, в том числе молодыми, активно работавшими, наблюдать у себя дома, когда условия позволяли («К счастью самое темное время года уже кончилось, появляется Солнце, а на нем большие пятна: на севере и юге довольно далеко от экватора. Я рада, что затянувшийся минимум прошел, начинается шестой цикл моих наблюдений все так же как наблюдал и Галилей. А как бы я установила большую трубу в моем скворечнике?!» — писала она 31 января 1955 г.[1853]). Но о поездках и путешествиях пришлось забыть. «А так хочется позаниматься в Пулкове — в последний раз!» — написала она 22 апреля 1955 г.[1854] Правда, смиряться с приговором врачей Субботина не собиралась. «Сама лежу еще в постели. Месяц пробыла в поликлинике и другой месяц как лежу дома. Вчера был врач и сказал, что надо еще лежать 4 месяца. Только по моему доктор подвирает. Постараюсь встать скоро. Очень надоело лежать. Встану и поеду в Пулково. <…> Михайлов позвонил мне, что для меня <…> есть комната в гостинице, но я попаду туда не скоро», — реалистично заключала она[1855].

Жизнь без астрономии Н. М. Субботина себе не представляла. Все еще удивляясь отставке Н. М. Штауде, она писала 1 апреля 1956 г.: «Н[ине] М[ихайловне] необходим полный отдыха год, а то и два. Потом ее опять потянет астрономия, с к[ото]рой связана ее жизнь… А науки благороднее, возвышеннее не найти. И в ней служение людям наравне с другими, очень сильными психическими воздействиями. Знаю по себе, что гибель Пулкова отозвалась на мне наравне с гибелью семьи…»[1856]. И действительно, Нина Михайловна сумела подняться с постели и летом 1956 г. съездить в Пулково (и даже не в последний раз). Она останавливалась у М. Н. Неуйминой, получившей там комнату: «Ездила я к Марии Ник[олаевне] в Пулково и брала свою стереотрубу для Солнца. Даже купила темные занавесы на окна и дверь для затемнения, но ветер был убийственный <…>»[1857]. Из дальнейшего, к сожалению, не понятно, удались ли Субботиной наблюдения, но приятно думать, что она исполнила свою мечту и повидала Пулково еще раз.

4 августа 1956 г. ушел из жизни Г. А. Шайн. С грустью Нина Михайловна проводила еще одного друга. «С печалью я узнала о кончине Г. А. Шайна, подробности не знаю, — писала она и вспоминала: — Осенью Шайн был у меня в 1954 году, совсем бодрый казался… привез свои фото туманностей, очень хотел закончить их, строил домик в Мангуше[1858] „для себя и для друзей“. Добрая ему память! Хороший был, заботливый ко мне друг. Помните, он вывез из Симеиза мой труд, который Вы напечатали в Алма-Ата? Это последняя моя печатная работа». И с грустью продолжала: «Сколько материалов набралось для других и лежат, а часть здесь пропала: выкинули во время ремонта, хотя шкаф был заперт — вандалы!»[1859] К сожалению, эта фраза — единственная доступная на сегодняшний день информация о судьбе архива Н. М. Субботиной. Условия в доме, в котором она жила, после передачи его из ведения АН СССР продолжали ухудшаться, что выражалось в невнимательности, неуважении и непонимании научной деятельности и научных интересов и со стороны других постояльцев, и со стороны персонала. Это тяготило Нину Михайловну и приводило к таким инцидентам, как потеря архива.

В 1957 г. Нина Михайловна побывала в «Узком», любимом ею санатории, но лечение там мало помогло. Болела ушибленная спина, совсем ухудшилось зрение. «Сейчас глаза совсем испортились. Больно наблюдать пятна, даже на экране с затемнением, а помните, как было чудесно у Пономарева, в его горизонтальном солнечном телескопе? Чуточку я захватила», — писала она Тихову 16 декабря 1957 г.[1860] «Переживаю теперь всю свою научную жизнь „вольного астронома“, — продолжала она, — и особенно много думаю о кометах: заброшенном участке? в России. А как интересны новые Роланда и Мркоса! — первая, по Орлову, столкнулась с метеором и образовала пыльный аномальный хвост, а комета Мркоса похожа на тип кометы Морхауза 1908 г.? Какой у нее прерывистый хвост!! Что-то сейчас в солнечном пространстве неспокойно!? — размышляла Нина Михайловна. — Куда пропал первый спутник? — сгорел ли он в горячем слое <…>[1861] или его облепили темные космические частицы? Как думаете? У спутника как планеты, имеется своя область тяготения!! Спасибо Вам за книгу — я ее получила и живо вспомнила свою молодость и занятия в Пулкове!»[1862] И завершала свое письмо так: «7 ноября исполнилось мне 80 лет. Получила я 12 телеграмм. Много писем, конфет и Вашу книгу. Спасибо! Пишите о себе!»[1863]

Нину Михайловну не забывали. Ее не только поздравляли с юбилеем. Друзья писали ей, навещали при случае, приносили и присылали книги. Иногда к ней обращались за экспертной оценкой, к чему она относилась не без иронии. «Вот приносили мне для отзыва „Мореходную астрономию для плавсостава“, — писала она Г. А. Тихову 9 октября 1958 г., — с краткой историей астрономии, и видно как мало там дано по истории! — спасибо, что хоть Ньютона не позабыли! Но поступают туда учиться кораблевождению из колхозов и с заводов, а я помню как мне говаривал Костинский, что у них в ЛГУ, был студент даже неграмотный, и Кояловича[1864] тоже студенты обвиняли, что он „нарочно говорит непонятное!“ — помните? А я его понимала даже глухая!..»[1865] В другой раз она рассказывала: «Прислали мне книгу С. В. Орлова[1866], о происхождении комет — видели? Материал до 1953 г. В „Узком“ он просил дописать меня и увлекался кометой Роланда, с ее необычайным хвостом: „никогда, — говорил, — такого длинного вперед от солнца, еще не бывало“. Считал от столкновения с метеоритом, а вот не удалось его исследовать! В книге дана литература: Бредихин, Глазенап и я!! Дожила до классиков!!?!»[1867] Заметим в скобках, что труды Н. М. Субботиной и раньше попадали в списки рекомендуемой литературы по предмету, например в указатель литературы о Солнце на русском языке, составленный С. А. Шорыгиным и опубликованный в качестве приложения к монографии Чарльза Аббота «Солнце»[1868].

Когда в 1959 г. отмечали юбилей Бестужевских Высших женских курсов, Нина Михайловна уже присутствовать на нем не могла. По словам М. Н. Неуйминой: «В 1958 году Нину Михайловну постигает новый удар: от перенапряжения у нее сделался „костыльный“ паралич рук; она почти не может передвигаться даже по своей крошечной комнате, а, главное, она не в состоянии больше держать в руках перо, писать, т. е. общаться с людьми. Мужество и тут не покидает этого изумительного человека. С помощью друзей Нина Михайловна приобретает пишущую машинку и одним здоровым пальцем с трудом выстукивает на ней свои воспоминания, письма»[1869]. Несмотря на физическое отсутствие на юбилее курсов, участники торжества Субботину не забыли. «Ни разу я не попала в Пулково, — писала Нина Михайловна. — Неуймина тоже не выбралась сюда даже на 80 юбилей Бестужевских курсов[1870]. Он был в актовом зале ЛГУ, народу собралось очень много, приезжали делегатки из Москвы и др[угих] городов, навестили меня. Выступала Романская с речью и др[угие]»[1871].

Незадолго до юбилея Бюро Бестужевок, созданное из числа бывших выпускниц курсов, начало собирать материалы для написания истории курсов. Бюро обратилось к Нине Михайловне с просьбой написать воспоминания. Субботина согласилась, взялась за дело, но получалось медленно. 17 февраля 1960 г. она писала в Бюро о своих обстоятельствах, оправдываясь в кажущемся пренебрежении просьбой: «Глубокоуважаемая Наталия Павловна, простите меня что я до сих пор не откликнулась на ваши письма: дело в том, что я расшиблась после работы <…>[1872] сами знаете какие там лестницы для меня прямо Альпы и Пиренеи тем более что в детстве я перенесла тяжелую болезнь и хожу на костылях. Тем не менее я пишу для вас понемногу свои воспоминанья, когда стихает боль. Но вот меня проф[ессор] Тушинский[1873] решил положить в свою клинику и делать рентген, а потом лечить, направление имеется, жду сан[итарную] машину, а ее все нет: <…>[1874] обещают ответить завтра и нельзя распаковывать свои вещи, в том числе с черновыми воспоминаньями»[1875]. И тут же спрашивала: «Имеются ли у Вас переводы Махабхараты академика Смирнова. Хирург, но перевел уже 5 томов; его труды известны Неру, Радхакришне[1876] и я получила их все![1877] Убедительная проповедь мира за 4000 [лет] до нашего времени»[1878].

Несмотря ни на какие болезни, интерес Субботиной к науке и ее истории не угасал. «Струве прислал мне Египтологию, а академик Смирнов из Ашхабада свои переводы Махабхараты с санскрита, — делилась она в письме к Тихову 16 февраля 1959 г. и продолжала: — читаю про Грецию, Египет, Атлантиду (Джинараджи) и восхищаюсь! Не найдут ли ученые, когда начнут строить высотную плотину в 20 метров высоты у вторых катарактов Нила, в пещерном храме Рамзеса 2 и 3 какой-нибудь древней библиотеки по всем наукам? А потом храм этот будет залит водой и скроется до будущих веков!..»[1879] Свои короткие воспоминания, которые Субботина все-таки написала (хоть всего и несколько страничек) и передала в Бюро Бестужевок 20 октября 1960 г., она закончила такими словами: «Болезнь и слабость мешают мне, но все же я и теперь работаю: увлекаюсь историей древней астрономии, затмениями Египта и Древней Индией. Академик Смирнов, хирург, перевел уже пять томов Махабхараты (его труды известны Неру и Радхакришне), и я получила их все!»[1880] Другую, немного отличающуюся, но такую же краткую копию воспоминаний Нины Михайловны передала в Бюро Бестужевок М. Н. Неуймина 17 января 1969 г.[1881]

Рис. 54. Нина Михайловна Субботина на восьмидесятом году жизни (из некролога М. Н. Неуйминой «Памяти М. Н. Субботиной». Астрономический календарь: Ежегодник. Переменная часть. 1964. М., 1963. Т. 67. С. 262)

Но особую радость Нине Михайловне доставляли редкие визиты племянника Алексея, единственного выжившего в войну сына сестры Оли. «Ко мне недавно привез племянник Ласберг свою дочку, 8 месячную Катю: такой теплый котенок, с веселыми глазками! Алеша один уцелел из всей нашей семьи в осаду Л[енингра]да, работает инженером, женился тоже на инженере ж[елезной] д[ороги]. Зимой тут, а летом на разведках ж[елезной] д[ороги] на Мурмане», — рассказывала она Тихову[1882].

Нина Михайловна Субботина ушла из жизни 2 ноября 1961 г. в Ленинграде, не дожив 5 дней до 84 лет. Мария Николаевна Неуймина, провожая ее в последний путь, написала: «Всех, знавших Н. М. Субботину, поражали ее энергия, сила воли и жизненное упорство, заключенные в столь слабом и больном теле. Она живо отзывалась на все события современности: радовалась безмерно, что стала свидетельницей полета спутников и ракет, восхищалась мужеством советских космонавтов, огорчалась, когда сгущалась международная обстановка. <…> Когда Нина Михайловна почувствовала, что больше не сможет наблюдать она (с большой грустью) вернула Академии наук астрономическую трубу. <…> Несмотря на преклонный возраст, Нина Михайловна была до последних дней молода душой. В одном из писем другу она цитирует Эмпедокла, ученика Пифагора: „Верю, что в душе есть искра живая, которую человек отдает другим, желая им счастья“. Вот такая-то живая искра жила в душе Нины Михайловны Субботиной, светилась в ее умных, глубоких глазах. Своим жизненным подвигом Н. М. Субботина дала нам пример, как напряжением воли, силой огромного терпения человек может прожить такую яркую и полноценную жизнь и, преодолев свой тяжкий недуг, стать равноправным и активным членом человеческого общества»[1883].

Коллега передала нам слова сотрудницы Пулкова, знавшей Нину Михайловну в последние годы ее жизни. Она вспоминала, что это была очень одинокая и очень больная женщина. Может быть, так и казалось со стороны. Но близкие друзья Субботиной знали лучше. Написав эту книгу, почти что прожив жизнь Субботиной вместе с ней, мы знаем лучше.

Нина Михайловна Субботина в буквальном смысле прошла сквозь ХХ век. Она преодолела все, что он выставил на ее пути: болезни и физическую слабость, несправедливые законы, войны, потери родных и друзей, голод, нищету… — ничто ее не остановило. Оглядываясь на прожитую жизнь, Субботина вспоминала восторг научного познания; умных, интересных, талантливых людей; захватывающие воображение книги; удивительные, прекрасные места; завораживающую красоту природы и звездного неба. Тому, что выставил против нее ХХ век, Субботина противопоставила несгибаемую волю, абсолютную верность людям и идеалам и безусловную, не знающую границ любовь — к своей науке, родным и друзьям, своей стране и своей планете.

Нина Михайловна Субботина прошла сквозь ХХ век гордой поступью и вышла из противостояния с ним победительницей. Она победила ХХ век, покорила его и этим сделала жизнь немного лучше для всех нас. Потому что если она смогла, значит, сможем и мы.