© Верхотуров Д. Н., 2021

© ООО «Издательство Родина», 2021

«Казахи за каких-то 10–15 лет (1919–1933) лишились около половины населения. Мировая история не знает трагедии подобного масштаба. И каждый казах просто обязан знать, помнить об этой трагедии» — этот категорический призыв теперь нередко распространяется через социальные сети в Интернете. Именно этот, цитированный, был в одной из казахских групп в Фейсбуке. И под ними комментарии: «Геноцид», «Этноцид», «Ия дұрыс», «Да это было намеренное истребление» и так далее, ну и, конечно, классическое: «Мы не забыли и не простим».

К этому можно было бы относиться как к интернетной забаве, выплескиванию эмоций, густо замешанных на антироссийских настроениях, особенно пошедших в рост в Казахстане после 2014 года. Однако иногда такие же призывы делаются официально, в формате политических заявлений. Например, 31 мая 2018 года движение «Жаңа Қазақстан» (Новый Казахстан) выступило в преддверии Дня памяти жертв политических репрессий 31 мая с обращением к тогдашнему президенту Казахстана Нурсултану Назарбаеву с требованием признать геноцид казахов: «Необходимо дать юридическую и правовую оценку по признакам массовых убийств, геноцида и прочих преступлений против человечности коммунистического режима. Необходимо изжить коммунистическую идеологию, удерживающую Казахстан в коммунистическом прошлом и довлеющую над независимостью Казахстана». С этим заявлением от имени движения выступили Амиржан Косанов, Расул Жумалы и Айдос Сарым. Один из самых рьяных казахских нацпатов Айдос Сарым тогда же заверил публику в ответ на вопрос, можно ли считать голод в Казахстане геноцидом казахов: «Я думаю, да. И мы будем работать над тем, чтобы так считали». И далее Сарым подчеркнул: «Я думаю, что в ближайшие 2–3 года мы добьемся такого же документа[1] для Казахстана, как внутри страны, так и за рубежом»[2].

Некоторые казахские национал-патриоты не ограничиваются требованиями только к Назарбаеву. Доктор исторических наук Азимбай Гали в 2016 году выдвинул требования признать геноцид казахов к России[3]. Но есть вопрос. Если уж в самом Казахстане нет такого официального признания голода геноцидом, то к чему требовать такого признания именно от России? Затем, чтобы сделать Россию виноватой. Газета Central Asia Monitor 24 мая 2019 года опубликовала интервью с главным научным сотрудником Института Украины Национальной Академии наук Украины, доктором исторических наук, профессором Станиславом Кульчицким, который делился своим опытом в пропаганде украинского «голодомора» и весьма откровенно поведал: «Россия считает себя правопреемницей Советского Союза, но не готова принять на себя вину за преступления сталинских времен»[4]. Кульчицкий открыто заявил, что у «голодомора» есть политическая подоплека и целью всей этой кампании является подрыв российской пропаганды. Так что тут задача состоит в нанесении России политического ущерба, потом истребования с нее каких-нибудь покаяний, и если получится, то даже и материальных компенсаций. Кульчицкий, правда, не надеется, что Россия заплатит когда-нибудь, но такая идея на Украине витала в воздухе.

В конце интервью Кульчицкий сделал такое заявление: «Главное для казахских и украинских ученых — создать реальную картину того, что было в действительности». Он, видимо, не заметил, как резко этот призыв противоречит всем его рассуждениям о политической подоплеке и политической антироссийской направленности «голодомора».

Впрочем, и до выступления Кульчицкого некоторые казахские авторы рассуждали о том же — о политической подоплеке голода в Казахстане. Та же самая Татиля Кенже в своей статье 2017 года весьма откровенно писала: «А чем вызвано долгое отсутствие четко сформулированной научной оценки Ашаршылыка? Ответ может быть таким: откуда же ей взяться, если нет соответствующего политического решения?»[5] Тут даже не заходит речи о научной объективности и обоснованности исторических выводов, тут прямо продвигается тезис о том, что историю должны писать в соответствии с политическими решениями. Украинский историк лишь подтвердил и подкрепил эту мысль, и так уже разделяемую в Казахстане. Для нее никаких сомнений нет, и Кенже написала об этом с подкупающей откровенностью: «Сегодня ломаются копья по поводу того, можно ли считать Ашаршылык геноцидом? Но о чем тут спорить, если погибла чуть ли не половина этноса?». Ну тогда к чему были претензии, высказанные в ее статье в адрес публицистов, журналистов, писателей и пассивных казахстанских историков? Их-то роль какая? Именно что пассивная: дожидаться официального политического решения и лишь после него возбуждать по этому вопросу эмоции, ложащиеся в основу всякого рода требований и заявлений. Это прямо следует из ее же позиции.

И Станислав Кульчицкий, и Татиля Кенже, да и другие казахские «голодоморщики» совершенно единодушны в своем мнении, что история всецело определяется политическими решениями. Соответствие трудов историков политическим решениям — это для них критерий истины. Но в этом случае, это нужно подчеркнуть, речь идет вовсе не об объективной научной истории, а о политической идеологии, использующей исторический материал для подкрепления своих тезисов.

Идеология эта антироссийская по своему характеру. В ее рамках казахи преподносятся только как жертвы политики, проводимой центральным советским руководством. Поскольку Россия официально провозгласила себя правопреемником СССР, то, по логике казахских «голодоморщиков», и за результаты этой политики отвечать и каяться тоже должна Россия. Их не особенно останавливает тот факт, что Казакская АССР тогда была частью России и входила в состав РСФСР, и тот факт, что эта самая политика проводилась руками руководства Казакской АССР, в том числе и в значительной мере руками этнических казахов. Они это готовы объяснить тем, что руководство КазАССР было назначено из Москвы, что Ф. И. Голощекина прислали руководить Казкрайкомом ВКП(б) из Москвы же, по решению И. В. Сталина, что переносит ответственность на союзный уровень и, стало быть, на его правопреемника. Про казахов, вроде председателя СНК КАССР, а потом председателя СНК КазССР Ураза Исаева, они благочестиво помалкивают. Дальше обычно следует бурление эмоций по поводу миллионов умерших и по поводу того, что Россия никаким образом не хочет признавать за собой вину и каяться. Поскольку на это нет никакой надежды, по страницам казахских групп, чатов и пабликов в социальных сетях время от времени прокатываются призывы в духе «не забудем, не простим».

Стоит также отдельно подчеркнуть, что подобные взгляды на историю в Казахстане вовсе не являются продуктом чисто казахского творчества. Казахских «голодоморщиков» весьма активно поддерживают в Европе и США.

На Западе есть большой опыт по поддержке украинских «голодоморщиков». Масштабная политизация темы украинского «голодомора» началась еще в годы Холодной войны, когда в 1980-х годах в США появились публикации, в которых голод на Украине подавался как «террор голодом». Разработкой этой темы фактически руководил Джеймс Мейс, которого, кстати, американское академическое сообщество изгнало из своих рядов и Мейсу пришлось перебраться на Украину. Это была часть идеологической политики, нацеленной на максимальную демонизацию СССР, объявленного президентом США Рональдом Рейганом «империей зла»[6]. Уже в наши дни тема «голодомора» активно использовалась на Украине при президенте Викторе Ющенко, когда 28 ноября 2006 года Верховная Рада Украины приняла закон, объявивший голод «геноцидом украинского народа». Бурная активность украинских представителей на международной арене, в частности в ООН, была в 2018 году официально поддержана Сенатом и Конгрессом США.

На пропаганду украинского «голодомора» выделялись и выделяются гранты. К примеру, работа Кристины Хук об украинском «голодоморе» поддерживалась программой Фулбрайта на Украине, Национального научного фонда США, Агентства США по международному развитию (USAID) и так далее. Хук — плоть от плоти американского политического истеблишмента и ранее работала в Госдепартаменте США по вопросам геноцидов и массовых убийств. Или вот, в 2018 году Правительство Канады выделило 1,45 млн долларов, а правительство провинции Онтарио — 750 тысяч долларов на поддержку Национального образовательного тура о Голодоморе. Гранты на украинский «голодомор» выделяются и теперь. Например, канадский Консорциум по исследованию и преподаванию Голодомора предоставляет гранты на 2020 год на исследования, публикации и организацию конференций.

Развитие событий на Украине довольно наглядно показывает, что раскручивание и пропаганда «голодомора» поддерживались западными странами, в первую очередь в США и Канаде, во вполне очевидных политических целях, состоявших в максимальном разрыве отношений между Украиной и Россией, в противопоставлении их друг другу и разжигании между ними вражды. Еще до того, как «голодомор» на Украине стал официальной линией правительства, в США стали разрабатывать прикладной раздел исторической философии и политологии, который назывался «use of history» (использование истории). По большей части эти работы делались в образовательных целях, но некоторые работы явно ставили перед собой политические цели и рассматривали «использование истории» как инструмент политической и идеологической борьбы. В этих исследованиях теоретически обобщался обширный опыт Холодной войны, в которой история тоже выступала средством острой идеологической борьбы.

История и ее содержание прямо влияют на текущую политику, на принятие политических решений и на общественное мнение. Потому переписывание истории позволяет в довольно короткий срок существенно изменить политическую ситуацию в целых странах, изменить их политический курс в нужную сторону. Если бывшая сотрудница Госдепартамента США Кристина Хук на грантовые средства убеждала украинцев, что «голодомор» на самом деле существовал, то в этом хорошо просматривается политическая заинтересованность в этом американского руководства.

Подобное переписывание истории мы видим не только на Украине, но и в других странах Восточной Европы, в особенности в Польше и в странах Прибалтики. Там масштабы переписывания истории правильнее было бы назвать идеологической конверсией этих стран, не так давно входивших в социалистический лагерь или даже в состав СССР, как прибалтийские республики. Оказывается, освобождение их от нацистского сапога, обошедшееся Красной армии огромными жертвами, последующие затраты на восстановление после войны и развитие — это теперь «советская оккупация», за которую некоторые страны, вроде Латвии, даже отваживались требовать компенсации. В общем, подход такой: чтобы эти страны сделать враждебными России, надо сначала написать им такую историю, в которой Россия или СССР были бы им врагами. И профинансировать все это щедрыми грантами.

Казахстан долго был на периферии этого процесса «использования истории», но некоторая поддержка казахским «голодоморщикам» также оказывалась. В частности, «казгеноцид» постоянно пропагандировали ресурсы, финансируемые из ЕС и США: радио «Азаттык» (подразделение RFE/RL, прославившегося еще в годы Холодной войны), Eurasianet.org, которое финансируется фондом «Открытое общество», Национальным фондом в поддержку демократии и работает при Институте Гарримана при Колумбийском университете, и другие западные пропагандистские ресурсы.

Начали постепенно выделять и гранты. К примеру, Фонд Сорос-Казахстан в 2019 году поддержал выход сборника, в котором был опубликован большой раздел о коллективизации и голоде в Казахстане, составленный доктором исторических наук Жулдузбеком Абылхожиным, конечно, сугубо в рамках мифа о «казгеноциде»[7]. Одним словом, политика «использования истории», уже давшая буйные всходы на Украине, в Польше, Прибалтике, постепенно начинает проникать и в Казахстан.

Почему на это нужно обращать внимание? Потому что на Украине идеология «голодомора» выступила одним из элементов политической и идеологической подготовки переворота 2014 года. Распаленные многолетним накручиванием «голодомором» украинские националисты свергли правительство Виктора Януковича, которое посчитали «пророссийским». Хотя свергать одно собственное правительство и устанавливать другое собственное правительство есть дело суверенное, тем не менее у этого были последствия, прямо затронувшие Россию. Негативным эмоциям надо было найти выход, и украинские националисты после переворота перешли к репрессиям против тех, кто не хотел говорить по-украински и украинизироваться с поклонением Степану Бандере и считался националистами пророссийским, неважно, действительно или мнимо. Кинуться сразу на Россию они не решились и выбрали себе жертв, которых считали беззащитными. Известно, чем это кончилось: Крым отделился от Украины и вошел в состав России; на востоке Украины началась война, появились самопровозглашенные Донецкая и Луганская народные республики. Россия теперь пытается погасить этот вооруженный конфликт и прекратить кровопролитие, а также на Россию легли гуманитарные последствия этой войны. Как видим по украинскому примеру, «голодомор» — вовсе не безобидная штука.

По похожей модели развиваются события и в Казахстане. Казахский «геноцид» скроен по похожим лекалам, что и украинский «голодомор», и есть основания считать, что он приведет к похожим же последствиям. Многолетнее накручивание негативных эмоций, скорби и безадресной ненависти в стиле «не забудем, не простим» должно получить какой-то выход. Казахи, и особенно руководители Казахстана, прекрасно понимают, что Россия после украинской эпопеи такие агрессивные выпады уже не оставит без ответа.

Активизация казахской «национальной памяти», наблюдающаяся в последние годы, и переход к погромной практике, вроде погрома дунган в Масанчи Кордайского района Жамбылской области 7 февраля 2020 года — это также показывает, что казахский «геноцид» тоже далеко не безобидная вещь. От исторического мифа, порождающего поток негативных эмоций, смешивающихся с явным недовольством нынешним положением в республике, не столь далеко до погромов, мятежей и войны.

Это ответ на вопрос, почему этой темой стоит заниматься.

В своей предыдущей работе, посвященной схожей теме истории, подоплеки и внутренней логике коллективизации в СССР, я определял исторический миф таким образом: «Это предельно упрощенное, на уровне лозунга, отражение какого-либо общественного, политического или экономического процесса»[8]. И далее: «Миф для общественного сознания, для широких масс выступает заменителем объективного и точного знания». Таким образом, предельно упрощенное отражение истории, служащее заменителем объективного и точного знания — это и есть основополагающие черты любого исторического мифа.

Исторический миф рождается в области пропаганды и народного просвещения и в значительной мере существует по объективным причинам. Во-первых, широким массам населения, занятым трудовой деятельностью и своим бытом, некогда заниматься добычей точного и объективного знания об истории. Это занятие очень трудоемкое, сложное и требующее длительного времени, образования и специальных навыков. Нетрудно привести примеры того, как историки посвящали всю свою жизнь, от студенчества до смерти в преклонных годах, изучению двух-трех исторических вопросов. Многие исторические вопросы разрабатывались несколькими поколениями ученых и передавались от учителя к ученику. Разумеется, что обычный человек, не выбравший историю делом своей жизни, такого себе позволить не может.

Во-вторых, объективное, точное и детальное отражение какого-либо исторического события или процесса, как правило, занимает целые тома, много томов, иногда десятки томов. Вся историческая литература огромна и необозрима. Достаточно сказать, что в специализированной Государственной публичной исторической библиотеке в Москве 4,6 млн книг и изданий по истории и смежным дисциплинам. Это намного больше, чем один человек может прочитать за всю жизнь. Потому замена подробного, объективного и точного знания о тех или иных исторических событиях и процессах краткой выжимкой — это есть насущная необходимость даже для профессиональных историков. Емкость человеческой памяти все же ограничена.

Когда дело доходит до народного образования и обучения истории в школах, то тут исторический миф, как предельно упрощенное отражение, заменяющее точное и объективное знание, выступает единственным средством, способным решить задачу формирования у широких масс населения представления об истории человечества, стран и народов, приличествующего образованному человеку. Любой школьный учебник истории, в том числе, конечно, и казахский, представляет собой, в сущности, сборник специально подготовленных исторических мифов.

Это если говорить в двух словах о теории исторического мифостроительства. Несмотря на негативное отношение к историческим мифам, выражающееся даже в борьбе с ними, я считаю, что их существование вызвано вескими причинами, описанными выше. Комплект исторических мифов выступает своего рода каталогом, ключом к огромному массиву данных по истории, который ежегодно пополняется и расширяется. Исторический миф — это репрезентация действительного и объективного исторического процесса.

Однако исторический миф, предельно упрощающий отражение исторического процесса, иногда фактически до афоризма, может в целом верно отражать его сущность, а может отражать не совсем верно, совсем неверно или даже выдавать за отражение действительных событий вымысел. Вымысел может быть и умышленным, то есть нацеленным на искажение истории и формирование неправильного о ней представления. Вымысел может не только вносить неправильные детали и акценты, но и вообще подделывать историю, заменяя действительные события на легенду. Наш случай казахского «геноцида», или сокращенно «казгеноцида», в стиле фразеологии 1920-х годов, именно такой.

Знание об истории оказывает определенное влияние на мировоззрение людей, на их ценности, на поведенческие стереотипы и даже на эмоциональное состояние широких масс населения. Из этого уже вытекает влияние на политику, экономику и общественную жизнь. Особенно история важна для наций. Крупный исследователь европейского национализма Бенедикт Андерсон показал, что национальная история является тем средством, которое создает и скрепляет нацию. В ней отражается национальная судьба и характер, преемственность поколений, желательно с глубокой древности, формулируются претензии на право обладания определенной территорией, на определенную политическую и культурную роль. Именно история соединяет нацию в единое целое и объединяет людей, к этой нации относящейся[9]. Однако общественность черпает свои познания об истории не напрямую из документов и трудов историков, а из исторических мифов, которые можно изучить и усвоить достаточно быстро, не особенно отвлекаясь от повседневной трудовой деятельности, во время обучения в школе или университете, или же на досуге. Потому исторические мифы очень влиятельны и, по существу, формируют и оформляют нации.

Раз исторические мифы настолько влиятельны, то открывается возможность путем сокрушения старых мифов и создания новых мифов, перестройки наличного комплекта исторических мифов, формирующих общественные представления об истории, изменять общество, его мировоззрение, менять его политическое, экономическое и социальное устройство. Эти изменения всегда сопровождаются созданием и введением в оборот новых исторических мифов, а также критикой и сокрушением старых мифов.

В принципе, лучше всего, чтобы исторический миф в основных чертах верно отражал объективную историю. Первый президент Чехословакии Томаш Масарик, который был также крупным историком и участвовал в разоблачении поддельной Краледворской летописи, однажды сказал: «Великое не может быть ложным». В верности заключается сила и доказательность исторического мифа, в этом заключается залог его влияния и долгожительства, и в этом источник того благотворного начала, которое имеет изучение истории. Но далеко не всегда история совпадает с текущими политическими интересами. Она, как вещь состоявшаяся, завершенная и независимая от наших суждений о ней, и не обязана всякий раз совпадать с новейшими изгибами политической ситуации. Вот тогда и возникают исторические мифы, которые отражают действительную, объективную историю неправильно, с большими или меньшими искажениями, а то и вовсе заменяя ее на выдумку, на откровенную фальсификацию. Это неправильное или фальсифицированное отражение истории должно вызвать в обществе ту реакцию, которая нужна политическим силам, создающим и вводящим в оборот такой исторический миф.

Для широких народных масс, главных потребителей исторических мифов, разницы между правдивым, неправильным и фальшивым историческими мифами нет никакой. Как правило, они следуют авторитетам и принимают на веру тот вариант исторического мифа или целого комплекта, который исходит из авторитетных для них источников. Но историки могут проверить доброкачественность любого исторического мифа. Для этого они изучают первоисточники, то есть разного рода документы, работы предшественников (которые тоже изучали первоисточники), проводят анализ собранных данных и создают возможно более точную и детальную реконструкцию исторических событий. Потом эта реконструкция сравнивается с бытующим историческим мифом. Если содержание бытующего мифа совпало в основных чертах с научной реконструкцией — значит, миф правдив. Если нет — то миф или искажает историю, или фальсифицирует ее, смотря по масштабу и характеру различий.

Все это нужно принимать во внимание, чтобы иметь ясное представление о том, с чем мы имеем дело, затрагивая миф о «казгеноциде».

Вокруг исторических мифов всегда шла и идет теперь упорная борьба, подпитываемая политическими интересами. Причем борьба как внутренняя, в том обществе, в котором миф возник и используется, так и внешняя, когда на мифы оказывается влияние извне, со стороны других государств или каких-то других внешних политических сил. Пропагандистская борьба на мировой политической арене не стихает ни на день.

В теме «казгеноцида» тоже есть аспект такой политической по характеру борьбы. Я смотрю на него извне, с российской точки зрения, и потому настоящая книга является внешним влиянием на казахские исторические мифы. На мой взгляд, во избежание различных толков, и для того, чтобы сразу выбить из рук оппонентов аргумент типа: «Какое их дело до нашей истории?», об этом нужно сказать открыто. Во-первых, миф о «казгеноциде» носит явный фальсификаторский характер, что и будет показано ниже. Руководствоваться фальсификациями истории — это все равно что следовать, скажем, зрительным галлюцинациям. Это рано или поздно приведет к катастрофическим последствиям, которые создадут большие проблемы и для России. Во-вторых, для нас имеет значение, как понимают историю в Казахстане. Миф о «казгеноциде» формирует в Казахстане враждебное отношение к России, ведущее к антироссийской политике, недружественным действиям и переходу к откровенно враждебной политике. Для России, конечно, очень невыгодно появление еще одного враждебно настроенного к ней государства и общества, к тому же приграничного. Да и сама направленность мифа предусматривает нанесение России политического ущерба, что также идет вразрез с политическими интересами России. В-третьих, миф о «казгеноциде» формирует в казахском обществе негативные эмоции, фрустрацию, ненависть, претензии типа: «Мы так сильно страдали, теперь нам все должны». Эти эмоции и это отношение рано или поздно выльется или в острые межнациональные столкновения, или в вооруженный конфликт, последствия которых затронут и Россию. Куда побегут в поисках убежища, защиты и поддержки пострадавшие от разгула агрессивного казахского национализма, настоянного на мифе о «казгеноциде»? В первую очередь в Россию! Почему мы должны нести расходы из-за исторических фантазий наших соседей? Так что все это нас касается и мы вправе этим вопросом заниматься. Так сказать, во избежание.

Наша задача состоит в следующем. Первое. Необходимо доказательно продемонстрировать, что миф о «казгеноциде» фальсифицирует историю Казакской ССР и серьезно искажает историю СССР, которая также является частью истории России. Иными словами, этот миф должен быть уничтожен. Второе. Необходимо проанализировать, как этот миф возник и развился и какие цели преследовали его создатели. Третье. Необходимо показать, как в действительности обстояло дело с коллективизацией и оседанием кочевников в Казахстане, как и почему разразился сильный экономический кризис, особых предпосылок к которому не было. Это, пожалуй, наиболее интересная часть всей темы «казгеноцида», поскольку именно эту сторону казахской истории создатели мифа о «казгеноциде» постарались скрыть от общественного внимания, так, чтобы и следов не осталось. Этими линиями мы и будем руководствоваться в дальнейшем изложении.

У пропагандистов и даже теоретиков «казгеноцида» есть книги, на которые они никогда ссылаться не будут. Даже если они им известны и доступны. Причина того элементарна — содержание этих книг не только резко противоречит защищаемому ими мифу, но и подрывает его под корень.

В списке таких книг я бы на первое место поставил «Материалы к отчету Казакского Краевого комитета ВКП(б) на VII Всеказакской партконференции», изданные Казкрайкомом ВКП(б) в 1930 году[10]. Сама эта партконференция состоялась в Алма-Ате в июне 1930 года.

Книга весьма редкая. Она украшена грифом «Только для членов партии» и издавалась только для партийных работников. По этой простой причине изложенные в ней материалы и данные отличаются объективностью и точностью: почти все члены партии, которые делегировались на партконференцию, состояли на хозяйственной или советской работе и сами неплохо знали действительное положение дел. Врать им смысла не было. В отличие от партийных собраний позднего советского времени с крепким духом формализма, партконференции 1930-х годов, как и многие другие конференции того времени, были реальными политико-экономическими форумами, на которых обсуждалось реальное положение дел и принимались решения, впоследствии проводившиеся в жизнь.

Книга материалов к партконференции попутешествовала по библиотекам. Экземпляр, с которым я работал в Государственной публичной исторической библиотеке в Москве, имел штамп книгохранилища 8-го, учетно-статистического отдела ГУГБ НКВД СССР. Ценный источник, что и говорить.

Так что эти материалы отражают положение дел на момент завершения сплошной коллективизации, не только объективно сложившееся экономическое положение, но планы, которые вынашивал Казкрайком ВКП(б) по поводу дальнейшего развития сельского хозяйства. Эти планы там были изложены с достаточной полнотой.

Если же почитать публикации пропагандистов «казгеноцида», то складывается впечатление, что все планы партийного руководства КАССР состояли только и исключительно в том, чтобы отнять у казахских кочевников скот и обречь их на голод. Например, Роберт Киндлер, немецкий историк, подвизавшийся на ниве живописания голода в Казахстане, писал: «Эти сухие цифры описывают не что иное, как крах казахского хозяйства. Самонадеянное и недальновидное стремление изъять из частного сектора как можно больше скота, не принимая никаких мер по дальнейшему уходу за ним, вымостило дорогу к экономической катастрофе»[11]. Или вот, из классики жанра «казгеноцида» Валерия Михайлова: «Менее всего занимало Голощекина хозяйство степняков, материальный уровень их жизни, благосостояние. „Абстрактного человека“, к которому он хорошо относился, то есть на самом деле человека усредненного, порабощенного, надлежало осчастливить абстрактной же идеей, на самом деле — конкретной идеей усреднения и порабощения. Счастье же состояло в классовой борьбе, то есть в уничтожении одних другими… И вот классовой борьбы становилось все больше, а баранов и лошадей все меньше и меньше. А когда борьба достигла высот, люди стали умирать с голодухи…»[12].

Подобных высказываний можно найти немало, и этот тезис о том, что будто бы Казкрайком только и думал о том, чтобы «освободить» казахских кочевников от скота, входит в обязательный комплект мифа о «казгеноциде». Собственно, весь миф состоит, в сущности, из четырех взаимосвязанных тезисов: 1) конфискация бая (или «Малый Октябрь», как выражался первый секретарь Казкрайкома ВКП(б) Ф. И. Голощекин); 2) сплошная коллективизация и насильственное оседание; 3) изъятие скота; 4) голод и миллионные жертвы.

Миф вроде бы прост по своему устройству, но эта простота обманчива. Его не так-то просто опровергнуть. Каждый из этих тезисов опирается на бесспорные исторические факты. Конфискация байских хозяйств — была, сплошная коллективизация и оседания — были, изъятие скота, по крайней мере в форме скотозаготовок и обобществления скота с концентрацией его в колхозных товарных фермах — тоже было, ну и голод — тоже имел место. Отрицать эти факты вроде бы не получается, а раз так, то и опровержение мифа о «казгеноциде» тоже не получается. Создатели этого мифа прекрасно понимали, что без знания многих специфических деталей и тонкостей сельского хозяйства КАССР того времени свалить их миф нельзя. Узнать их непросто, потому что они рассеяны в редкой, труднодоступной литературе и архивных документах. Те же, кто этих деталей и тонкостей не знает и узнать не может, вынуждены поверить пропагандистам «казгеноцида» на слово. Тем более что широко доступная литература, как советская, так и новейшая, в принципе работает на утверждение мифа о «казгеноциде». Чтобы не быть голословным, сошлюсь на книгу профессора, доктора исторических наук Чапая Мусина, в прошлом старшего научного сотрудника Института истории партии при ЦК Компартии Казахской ССР, то есть плоть от плоти советской партийной номенклатуры Казахстана, «Қазақстан тарихы». Вся история коллективизации у него уместилась на пяти страницах, на которых Мусин поведал о насильственной коллективизации, «великом переломе», о резком сокращении скота и, конечно, о том, что от голода умерло много людей: 1750 тысяч человек или 49 % казахов[13]. Разумеется, все это Чапай Мусин подал как истину, не подлежащую сомнению и без каких-либо ссылок. Просто удивительно, как бывший историк партии, которому все обстоятельства были хорошо знакомы (он проработал в этом институте более 20 лет), излагал миф о «казгеноциде» без тени смущения. Книга издана большим для Казахстана тиражом в 5000 экземпляров, и ее читали многие.

Или вот еще пример. В учебнике по истории Казахстана, рекомендованном Министерством образования и науки РК в качестве учебника для высших учебных заведений, довольно прямо говорится об изъятии скота как о цели коллективизации и оседания: «Колхозные фермы, в которые сгонялся обобществленный скот, часто представляли собой участки степи, огороженные арканами, в которых животные стали погибать». И как следствие: было 40,5 млн голов скота, стало 4,5 млн голов; погибло около 2,1 млн жителей республики[14]. Вообще, я не понимаю, чего добиваются вожди движения «Новый Казахстан», какого еще официального признания «голодомора»? Он уже был признан Министерством образования и науки РК, включен в учебники для вузов, забивался в головы студентам, причем за много лет до того, как они удосужились выступить со своими требованиями. Косанов, Сарым и прочие — не ломитесь, пожалуйста, в уже открытую дверь!

Так что нужно лишь замалчивать существование некоторых важных источников, не ссылаться на них, не упоминать их и вообще делать вид, что их и не существует вовсе, чтобы миф о «казгеноциде» казался несокрушимым.

Когда я работал над своей предшествующей книгой о голоде в Казахстане, многим, должно быть, знакомой: «Ашаршылық. История Великого голода», в которой пытался объяснить голод хозяйственной катастрофой, вызванной неразумными и нереалистичными планами развития зерновой запашки, мне тоже эти важные источники были недоступны. Старые карточные каталоги были весьма несовершенными и найти в них нужные книги и документы зависело, по большому счету, от везения. Теперь же ситуация изменилась. Введение в последние годы электронных каталогов, позволяющих быстро и легко находить нужные сведения в фондах библиотек и архивов, позволило эти ценные источники обнаружить и изучить. Вот электронный каталог ГПИБ в Москве дал мне возможность ознакомиться с материалами Казкрайкома, представленными к сведению делегатов VII Всеказакской партконференции[15].

Эти материалы интересны всесторонне. Они рисуют довольно точную картину экономического развития КАССР на момент начала 1930 года, когда республика была еще в основном аграрной (в валовой продукции 1929/30 года[16] сельское хозяйство занимало 87,3 %). Они дают характеристику структуры сельского хозяйства и соотношение казахской и русской ее частей, что совершенно не упоминается в сочинениях пропагандистов «казгеноцида», хотя это очень важные сведения. К этим материалам мы еще не раз вернемся, но пока что заострим внимание на тех планах, которые выдвинул Казкрайком ВКП(б).

Речь в материалах шла о показателях пятилетнего плана развития сельского хозяйства КАССР, составленного Госпланом КАССР. В материалах упоминается, что планы пока что не утверждены окончательно и обсуждаются в союзных наркоматах. Действительно, на момент составления книги, в марте 1930 года, этот план рассматривался в Наркомземе СССР и в него вносились некоторые поправки.

Животноводство в планах развития сельского хозяйства стояло на первом месте, поскольку, по данным 1927/28 года, в валовой продукции сельского хозяйства животноводство занимало 66,7 %[17][18]. План в первую очередь давал показатели динамики развития поголовья скота, от чего зависели все мероприятия в этом секторе. Как же себе Госплан КАССР видел эту динамику? Видел он ее очень интересным образом (в тысячах голов)[19]:

1929/30 — 40 508,2

1930/31 — 43 335

1931/32 — 47 666,8

1932/33 — 53 331,8

За четыре года пятилетки поголовье скота в КАССР должно было вырасти на 12 823,6 тысячи голов. Из чего следует, что по изначальным планам развития сельского хозяйства скота должно было стать значительно больше, то есть планировался, конечно, прирост и казахского стада, поскольку получить прирост на 12,8 млн голов без казахов было бы совершенно невозможно.

Уже только лишь в силу этого обстоятельства пропагандистам мифа о «казгеноциде» стоило замалчивать существование этих материалов. Эти цифры в корне подрубают один из ключевых тезисов мифа, что будто бы планировалось изъять у казахов весь скот почти что подчистую.

Дальше — интереснее. План развития сельского хозяйства предусматривал бурное развитие полеводства и запашки. В этих материалах имеется единственное известное мне указание на то, что казахи тоже должны были много запахивать земли и выращивать много зерна. Итак, показатели плана по запашке были таковы (в тысячах гектаров)[20]:

Какая чрезвычайно интересная получается картина! Оказывается, что казахи уже не были только и исключительно кочевниками-скотоводами, как утверждает миф о «казгеноциде». В 1928/29 году казахи имели 1,4 млн гектаров посева. Это уровень, достигнутый уже перед началом планирования развития сельского хозяйства. Как показывают данные Акмолинского губстатотдела, опубликованные в 1927 году, очень подробные, казахи сеяли почти исключительно зерновые культуры: яровую пшеницу и яровое просо. В 1926 году в Акмолинской губернии у казахов было 71,4 тысячи десятин посева, из них 61 тысяча гектаров приходилось на яровую пшеницу[21]. При численности казахского населения в губернии в 393,5 тысячи человек на одного человека приходилось 0,18 десятины посевов (у русских 1,1 десятины на человека). В последующие годы положение мало поменялось и казахи остались приверженцами зерновых культур. В 1928/29 году казахи засевали 36,5 % всех зерновых посевов в КАССР. Неслабый такой результат в хлебопашестве у кочевников!

Пропагандисты же мифа о «казгеноциде» всячески напирают на то, что у казахов не было не то что зерновых посевов в масштабе почти полутора миллиона гектаров, но и вообще хлеба. Мол, когда на казахов в Семипалатинской губернии в 1928 году наложили планы по хлебозаготовкам, несчастные кочевники вынуждены были продавать скот за бесценок, чтобы выполнить хлебозаготовительные планы. Киндлер даже подпустил слезу: «Этот метод реквизиции хлеба у скотоводов в значительной мере повинен в обнищании широких масс казахского населения в последующие годы. Здесь он был придуман и впервые испытан»[22]. И далее Киндлер подчеркивает, что в Семипалатинске впервые пришли к мысли выколачивать хлеб в большом объеме у группы населения, не обрабатывающей землю и не торговавшей хлебом[23]. Мол, какой злодейский и коварный был замысел. Кстати, Киндлер взял это у Михайлова[24].

Врет Киндлер и не краснеет. Семипалатинская губерния входила, во-первых, в число зерновых районов КАССР, зерновые посевы там были более развиты, чем в Акмолинской губернии, простиравшейся от Петропавловска на севере до правобережья реки Чу на юге, в которой было много степных районов, где хлеба почти не сеяли (зерновой пояс охватывал северную часть губернии). Во-вторых, здесь казахи раньше всего научились полевым работам. Именно в этом районе отмечалось наибольшее влияние европейского хозяйства на казахов и перенимание казахами русских методов земледелия. «50–60 лет тому назад ни один казак не умел работать в поле, не умел обращаться с косой и серпом…» — указано в результатах экспедиционного обследования бухтарминских старообрядцев в 1927 году. Однако за счет найма на работу в русские переселенческие хозяйства: на уборку сена и хлеба, своз, молотьбу — окрестные казахи научились земледельческим работам[25]. Кстати, запашка в заметных масштабах появилась у казахов еще до революции. Хозяйства, имеющие более 100 голов скота, в среднем обрабатывали 30–32 десятины, тогда как бесскотные хозяйства — от 1,5 до 3,5 десятины. В Кустанайском уезде среди бесскотных хозяйств имели посевы 55,6 %, а среди хозяйств, имеющих 10–50, 50–100, и более 100 голов скота, 84,5–87 % имели запашку[26]. Так что у семипалатинских казахов были и посевы, и хлеб, поэтому наложение на них планов по хлебозаготовкам было оправданным и обоснованным решением.

Это хороший пример того, как знание деталей и нюансов сельского хозяйства в КАССР влияет на оценку исторических событий. Если не знать этой статистики Акмолинского губстатотдела и Казкрайкома ВКП(б), а они есть только в редких и очень труднодоступных изданиях, то легко поверить в то, что казахи были исключительно кочевниками и хлеба не сеяли. Миф о «казгеноциде» именно на этом и настаивает. Даже более того, в своей предыдущей книге я тоже считал казахов преимущественно кочевниками, хотя и упоминал о том, что у них было земледелие. Не имея приведенных выше статданных, я очень сильно недооценивал развитие казахского земледелия. Теперь эту свою предыдущую точку зрения я должен отвергнуть и пересмотреть. В действительности — все наоборот; казахи производили значимую часть зерна. Кстати, в Акмолинской губернии уже в 1926 году казахские хозяйства стали производить товарный излишек зерна, то есть неплохо научились пахать и сеять.

Вернемся к рассмотрению плана развития полеводства. На 1932/33 год планировалось, что казахи засеют огромные по площади хлебные нивы — 4984 тысяч гектаров. Почти пять миллионов гектаров! Это значительно больше, чем в КАССР было всего зерновых посевов в 1928/29 году. Казахи должны были засеять порядка 40 % планируемых зерновых посевов.

Сколько хлеба они должны были собрать? Поскольку в планах Госплана КАССР не выделяется соотношение зерновых и технических культур у казахов, для простоты подсчета примем, что весь казахский посев в 1932/33 году должен быть зерновым. Погрешность не слишком велика, зерновые посевы доминировали в общей планируемой запашке. Итак, сколько хлеба они должны были дать? Планируемая урожайность в колхозах в 1932/33 году должна была составить 9,8 центнера с гектара[27]. Это высокая для Казахстана урожайность, которой можно достичь лишь очень хорошей агротехникой. Но все же такой план означал, что казахские колхозы должны были дать в 1932/33 году 48 843,2 тысячи центнеров зерна или 4884,3 тысячи тонн. Планируемый урожай должен был составить почти 5 млн тонн зерна!

И это не вместо скота, а вместе со скотом! Планы Казкрайкома рисуют крайне интересную картину, совершенно не влезающую в миф о «казгеноциде». Казахи, по мнению тов. Голощекина, с этими планами, конечно, полностью согласного и лично утверждавшего подготовку и издание материалов к партконференции, должны были одновременно управляться и с многомиллионными стадами скота, и сеять хлеб в непредставимых ранее масштабах.

Уже из этого следует непреложный вывод, что никаких планов заморить казахов голодом не было и в помине. Если план таков, что казахи должны были содержать большую часть из республиканского стада в более чем 53 млн голов и засеивать почти 5 млн гектаров, то отсюда следует, что каждые рабочие руки были на счету. Интенсивность труда должна была ощутимо вырасти. В 1932–1933 годах численность казахов должна была вырасти примерно до 4,5 млн человек, из них около 2,7 млн трудоспособных. По данным Акмолинского губстатотдела, в 1926 году казахи владели 53,5 % стада в губернии (2302,1 тысячи голов из 4297,5 тысячи голов[28]). Если принять такую же долю казахского скота в 1932/33 году, то выходит, что из 53 331,8 тысячи голов на казахов должно было приходиться 28 532,5 тысячи голов скота. То есть, грубо, на каждую пару рабочих казахских рук в 1932/33 году должно было приходиться 1,8 гектара посевов и 10,5 головы скота. На одного человека это немало. Если кто-то полагает, что это плевое дело, ухаживать за 2–3 коровами, 5–6 овцами, парой лошадей, да еще при этом пахать, сеять и собирать урожай в поле, пусть попробует сам, а потом поделится с нами впечатлениями.

Здесь еще нужно сказать, что предполагалось также направить казахов на работу в промышленность, в совхозы, в рыбные промыслы, в различные советские учреждения и на руководящую работу. Поэтому в действительности нагрузка на казахского колхозника была бы в действительности несколько больше исчисленной. Фактически это работа от зари до зари. Такое казахское сельское хозяйство должно было испытывать нехватку рабочих рук.

Планы развития казахского хозяйства были настолько громадными, что говорить о каких-либо «планах геноцида» есть чистый абсурд. И это немаловажное обстоятельство пропагандисты «казгеноцида» всеми силами стараются замолчать, как будто бы его и не было.

Планы роста численности казахов

Некоторые сторонники мифа о «казгеноциде», которые натягивают на себя маску объективных историков, пишут, что, мол, документов, свидетельствующих о прямой подготовке геноцида казахов, не обнаружено. Эта оговорка, впрочем, мало на что влияла, поскольку они тут же живописали картины реквизиции скота и зерна, картины голода и гибели, из чего возникало нужное впечатление без всяких оговорок.

В принципе, общехозяйственный план, разработанный Госпланом КАССР, и так прямо свидетельствует против каких-либо обвинений партийного руководства КАССР и, соответственно, высшего партийного руководства в подготовке и выработке планов геноцида казахов. Однако мне удалось обнаружить прямое, документальное опровержение этого обвинения. В действительности — все наоборот. Партийное руководство планировало прирост численности казахов!

Этот документ находится в деле из фонда Наркомзема СССР, посвященного рассмотрению вопроса о создании промышленного животноводства в КАССР. Заместитель наркома земледелия СССР Г. Ф. Гринько в феврале-марте 1930 года провел несколько совещаний, из которых наиболее представительным было совещание в его кабинете 15 марта 1930 года. Вопрос был серьезный — рассмотрение плана развития сельского хозяйства в КАССР и организации крупных товарных животноводческих хозяйств. К этому совещанию были подготовлены различные документы, справки и проекты решений, которые потом были подшиты в это дело. Среди них был и интересующий нас документ.

Это табличные материалы к пятилетнему плану развития сельского хозяйства Казахстана, размноженные пишущей машинкой на тонкой, папиросной бумаге. Это была распространенная практика того времени и необычайная приверженность бюрократов сталинской эпохи к листам папиросной бумаги. На ней удобно было напечатать на пишущей машинке разом 15–20 копий документа, проложив листы копировальной бумагой. Точно такие же справки я видел и в других делах. Данные в материалах Наркомзема СССР были несколько подробнее, чем опубликованные в материалах Казкрайкома к партконференции, поскольку они не выходили из ведомств и публике не оглашались.

Документ, который опровергает все и всякие обвинения партийного руководства в организации геноцида казахов, представляет собой таблицу динамики роста численности хозяйств. Представим ее в несколько сокращенном виде (в тысячах хозяйств)[29]:

В документе была разбивка на оседлые, кочевые и оседающие хозяйства, но в приведенной таблице указаны итоговые данные по казахским хозяйствам всех категорий.

Самое интересное, что Роберт Киндлер держал это дело в руках и работал с ним. В его книге есть ссылки на документы из него. В любом архивном деле есть формуляр выдачи пользователям, в котором каждый исследователь, получающий дело для ознакомления, должен расписаться. В формуляре этого дела тоже есть подпись Киндлера, причем первая в списке. То есть он первым исследовал эти документы, но сделал это так выборочно, что пропустил, или не заметил, или заметил, но не придал значения этому очень важному документу.

Дело в том, что численность хозяйств довольно легко пересчитывается в численность населения через коэффициент среднего количества едоков[30] на хозяйство. Обратимся снова к данным Актюбинского губстатотдела, который привел данные и по численности казахского населения в губернии, и по численности казахских хозяйств. Это редкость, обычно такая статистика давалась уже обобщенной, без национальной разбивки. В 1926 году в губернии было 81 690 казахских хозяйств и 393 253 тысячи человек казнаселения обоего пола и всех возрастов. Нетрудно вычислить, что в среднем на казахское хозяйство приходилось 4,8 человека. Приняв, что и в начале 1930-х годов в среднем должно быть едоков на казахское хозяйство примерно столько же, нетрудно пересчитать динамику прироста хозяйств в динамику населения (в тысячах человек):

1929/30 — 4133,2

1930/31 — 4203,3

1931/32 — 4284,4

1932/33 — 4355,0

Таким образом, планируемый прирост за четыре года первой пятилетки среди казахского населения (только казахского, поскольку русские в этом подсчете не учтены), должен был составить 221,8 тысячи человек.

Это очень грубая оценка. В действительности прирост населения шел, конечно, во всех казахских хозяйствах, а не только новообразованных. Темпы прироста казахского населения, судя по среднесоюзному коэффициенту прироста населения, были повыше, и численности 4,3 млн человек казахи достигали уже в 1931 году. К тому же действительные темпы прироста численности хозяйств тоже были выше, чем в планах. В 1929/30 году план исчислял общую численность хозяйств в КАССР в 1296 тысяч хозяйств, а данные налогового учета за тот же 1929/30 год показывали 1329,2 тысячи хозяйств.

Мне могут возразить, что создание хозяйств неравнозначно приросту населения. Однако это с очевидностью взаимосвязанные вещи. Семья, обеспеченная хозяйством и источником дохода, рожает детей охотнее и больше, чем необеспеченная. Не говоря уже о том, что традиционный казахский менталитет, в те годы еще весьма сильный, и не мыслил себе свадьбы и создания семьи без предварительного обзаведения хозяйством. Вновь созданные хозяйства в любом случае давали бы прирост населения, пусть и не сразу, а через 2–3 года. Поэтому планирование увеличения численности казахских хозяйств являлось по существу планированием роста численности казахов.

Небольшой листок сильно смятой папиросной бумаги сохранил эти планы и донес до наших дней. Из чего и следует, что всякий, кто после этого будет обвинять партийное руководство в планах или намерениях геноцида казахов, или как-то рассуждать о геноциде казахов вообще, должен считаться заведомым и умышленным лжецом.

Свирепая жестокость Казкрайкома

Чтобы уж довершить дело до конца, не только своротить миф о «казгеноциде», но и выкопать на его месте яму, приведем еще некоторые данные, которые говорят о том, что партийное руководство КАССР бралось за устройство жизни казахов самым серьезным образом и проводило эту свою линию, невзирая на разразившийся острый экономический кризис.

В 1933 году VIII Казакстанская партконференция, уже при новом первом секретаре Казкрайкома Л. И. Мирзояне, обсуждала положение в республике. К этой партконференции также были подготовлены и изданы материалы Казкрайкома, тоже украшенные грифом «Только для членов ВКП(б)». Экземпляр в ГПИБ в Москве сначала хранился в Казакском партархиве (то есть попал туда до переименования республики в 1936 году), а потом был истребован в Москву, в Институт Маркса — Энгельса — Ленина при ЦК ВКП(б). Эти материалы были очень ценными, поскольку в 1938 году их перевели на казахский язык и издали еще раз.

Материалы интересны и для нас, чтобы получше, ярче и рельефнее, так сказать, с особым цинизмом, осветить вопрос о «геноцидном геноциде» казахов. Казкрайком, конечно, свирепствовал и, надо полагать, ночами не спал в думах о том, чтобы еще такого сделать с казахами, что с ними еще не делали.

В годы интенсивной индустриализации в КАССР и строительства около 40 крупных промышленных предприятий, заложивших основу казахстанской индустрии, тов. Голощекин принял решение, которое было исполнено, — загнать казахов работать на промышленные предприятия. Тов. Мирзоян потом иносказательно ругал некое «прежнее руководство» за различные упущения, но должен был признать достигнутые достижения. В 1932 году в КАССР численность рабочих достигла 61 тысячи человек, из которых 27,3 тысячи рабочих были казахами (44 % общей численности рабочих)[31][32]. И не надо думать, что вчерашних кочевников брали возчиками, дворниками или там подсобными рабочими; тов. Голощекин был не настолько мягким и снисходительным. Казахов загоняли на серьезные рабочие места: в нефтяную промышленность (72,1 % от численности рабочих), в добычу каменного угля (43,4 %), в цветную металлургию (41,4 %). Например, в нефтяной промышленности, на Эмбе и Доссоре, казахи составляли 98,6 % рабочих буровых партий и 67,1 % бурильщиков.

Товарищей в Алма-Ате это явно не удовлетворило, и они усилили нажим на казахов, загоняя их не только на фабрики, заводы, нефтепромыслы и рудники, но и за парту — учиться. Жестокость партийных уполномоченных не знала границ. При всем сопротивлении тоталитаризму казахи в 1932 году составили 13,9 % высококвалифицированных и 25,3 % квалифицированных рабочих в КАССР, а также 263 человека инженерно-технических работников[33].

Кстати, о парте. Не нужно думать, что тов. Голощекин и другие товарищи были столь мягкотелыми, что могли обойти вниманием казахскую молодежь и не загнать ее за парту, на учебу. Уже в 1929/30 году 130 тысяч казахских детей были насильно уведены от стад и посажены в начальные школы, а еще 5,4 тысячи подростков даже в средние школы. Но зверства Казкрайкома в сфере народного образования лучше выразить таблицей (в тысячах человек)[34]:

Как видим, просто разгул принуждения к учебе и парте. В 1931/32 учебный год коммунисты оторвали от родных стад и загнали силой в начальную школу 266,2 тысячи казахских детей. При коэффициенте рождаемости за 1921–1925 годы (дети этих годов рождения пошли в четырехклассную начальную школу в 1931 году) в 40 человек на 1000 человек и численности казахов в Казахстане в 3,7 млн человек, численность каждого детского возраста[35] составляла около 148 тысяч человек. Соответственно, четыре школьных возраста начальной школы — около 594 тысяч человек. Таким образом, в школу в 1931 году пошло 44,7 % казахских детей. Это приблизительные подсчеты, не претендующие на абсолютную точность, но выражающие долю казахских детей, охваченных начальным образованием.

Кстати, тов. Мирзоян никогда не критиковал за это тов. Голощекина, видимо, удовлетворившись отрывом казахских детей от родных юрт и стад. Сильный экономический кризис несколько ослабил железную хватку коммунистов, но, как видим, ненамного. И в самые голодные 1932–1933 годы, вместо того чтобы позволить им спокойно умереть с голоду, Казкрайком и его ретивые уполномоченные все же загнали в начальные школы порядка 35 % казахских детей.

Это не считая старой забавы большевиков — ликвидации неграмотности, когда они хватали ни в чем не повинных людей и заставляли их учить непонятные знаки. В КАССР ликвидация неграмотности также свирепствовала, и тов. Голощекин даже пообещал с партийной трибуны ликвидировать неграмотность под корень, а председатель ЦИК КАССР, тов. Ерназаров и вовсе говорил в своем выступлении на юбилейной сессии ЦИК КАССР 3 октября 1930 года о всеобщем начальном обучении. Закон о всеобщем начальном обучении был принят на этой сессии ЦИК КАССР. Какая жестокость!

Изучение непонятных значков также преследовало далеко идущую цель — заставить казахов читать, чего они никогда прежде не делали. И о чем читать? Прекрасная коллекция казахской литературы Отдела восточной литературы РГБ в Москве позволяет сказать, о чем именно. Например, о сельском хозяйстве, земледелии и животноводстве. «Казакское краевое издательство», согласно этому коварному плану Казкрайкома, печатало книги на казахском языке. Например, книгу агронома Н. Долгова «Севооборот»[36][37]. Большевики намеревались мучить ни в чем не повинных казахских кочевников также книгами С. И. Данилова «Яровая пшеница»[38], М. Красильникова «Удобрения под картофель»[39] и даже П. А. Маркова «Полеводство в колхозах»[40]. Одной пшеницей и картофелем дело не ограничивалось, и казахских кочевников также заставляли читать книгу А. Жакыпова «Правильное содержание и уход за сельскохозяйственными животными»[41] или книгу Е. Ф. Лискуна «За правильное кормление (кормовой баланс)»[42].

Им еще повезло, у них была возможность читать изредка, время от времени. Многих же загнали на советскую службу. В 1933 году в аппаратах районных, областных и краевых учреждений было 39,2 тысячи казахов (29,8 % от общей численности сотрудников), в административно-хозяйственных учреждениях — 21,3 тысячи казахов (31 %), в учреждениях просвещения — 9,7 тысячи казахов (35 %), в торговле — 17,6 тысячи казахов (29,3 %), и даже в учреждениях здравоохранения — 1,3 тысячи казахов (12,8 %)[43]. Всего 89,1 тысячи казахов были загнаны на советскую службу, были принуждены к грамотности и ежедневному использованию письма.

Все это можно проиллюстрировать не только цифрами, но и конкретными биографиями людей, известных в Казахстане всем и каждому. К примеру, Бауржан Момышулы изведал на себе жестокость Казкрайкома в полной мере. Его сначала загнали учиться в школу, и он в 1929 году окончил полную среднюю школу. Этого уполномоченным показалось недостаточно, и Момышулы самого заставили мучить грамотой казахских детей в качестве школьного учителя. Потом его принудили стать секретарем райисполкома, начальником районной милиции, районным прокурором, инструктором Алма-Атинского горвоенкомата. И этого было мало. Чтобы уж совсем сжить строптивого казаха со свету, его в ноябре 1932 года загнали в Красную армию.

Или вот еще жертва «казгеноцида» — Габдол Слалов. И его тоже оторвали от любимых баранов, загнали сначала в Уральскую городскую ремесленно-техническую школу, потом на Макатские нефтепромыслы рабочим. Но коварный Казкрайком на этом не остановился; вдруг казах между сменами на добыче нефти будет еще тайком скот пасти. Слалова в 1930 году сослали в Алма-Ату, где заставили сначала работать в Наркомземе КАССР, а потом силой загнали работать в редакцию газеты «Трудовой казах», а потом в редакцию газеты «Социалистік Қазақстан». Подчинившись жестокому насилию, Слалов сделался журналистом и писателем.

Еще пара примеров. Камаш Бегимов родился в кочевом ауле Мусабек на реке Сокур, недалеко от Караганды, но железная рука партийных уполномоченных оторвала его от степей и скота, загнав в Карагандинский горный техникум, после окончания которого выслали в окрестности Караганды мучить казахских детей изучением непонятных значков и всякой ненужной кочевникам премудрости. На этом советская власть не остановилась и в ноябре 1939 года загнала Бегимова в Красную армию, где его силой посадили в самолет. Казаху приличествовало ездить на лошади, но неумолимая советская власть принудила Бегимова летать на штурмовике Ил-2.

Родители будущего дважды Героя Советского Союза Талгата Бегельдинова были людьми предусмотрительными и отдали мальчика младшему брату отца, который уехал во Фрунзе. Но и там Бегельдинова в 1938 году достала рука советской власти, загнала сначала в аэроклуб, потом в школу пилотов и военное авиационное училище, а там уже и в кабину самолета Ил-2.

И так далее, и тому подобное. Свирепствовал Казкрайком над казахами в полную силу и крайне изобретательно.

Если эти же факты изложить без циничного сарказма, то получится картина небывалого и невиданного ранее культурного развития казахов как национальности. Почти 30 тысяч рабочих и более 89 тысяч служащих, обученных и грамотных, всего за несколько лет первой пятилетки — очень много для национальности, которая только-только стала выходить из средневекового состояния. Развитие начального образования закладывало основу для дальнейшего развития, поскольку обученные в начале 1930-х годов дети через 7–10 лет вступали в трудоспособный возраст уже с определенным уровнем грамотности, позволяющим обучать их дальше различным специальностям.

Казахским пропагандистам «казгеноцида» эти обстоятельства, должно быть, известны. Но они предпочитают об этом молчать и делать вид, что ничего этого не было. Это и понятно. Иначе им пришлось бы отвечать на крайне неудобные для них вопросы, вроде того, почему это при голоде и «геноциде» в КАССР выпускалась сельскохозяйственная литература на казахском языке. Это чтобы казахским кочевникам веселее голодалось, что ли?

В общем, мы можем с полным правом заявить: в действительности — все наоборот. Партийное руководство, в лице ЦК ВКП(б) и Казкрайкома ВКП(б), имело масштабные планы увеличения численности казахского населения в КАССР, мощного развития казахского сектора животноводства и земледелия, а также ликвидации неграмотности, начального, среднего и профессионального обучения с целью всестороннего приобщения к высокопроизводительному труду. Уже только приведенных фактов достаточно, чтобы однозначно сказать, что миф о «казгеноциде» — это чушь и абсурд.

Но тут встает вопрос, который явно требует продолжения банкета. Миф-то все-таки появился. Казахским историкам, чтобы не городить заведомой чуши, достаточно было заглянуть в эти материалы к партконференциям, которые в Алматы и в Астане (не так давно превратившейся в Нур-Султан), конечно, имеются. Отсюда вопрос: зачем и почему появился миф о «казгеноциде»; зачем и почему его всячески насаждают в Казахстане и требуют его официального политического признания?

Перефразируя известную поговорку: «Если Рейхстаг поджигают, значит, это кому-нибудь нужно», следует поставленным вопросом озадачиться всерьез. У всякого явления, а миф о «казгеноциде» бесспорно является вполне себе существующим явлением политико-идеологического рода, есть свои причины и предпосылки для появления, которые и обусловливают его существование. Такие причины и предпосылки есть, конечно, и у мифа о «казгеноциде».

Казахские «голодоморщики» вполне могли бы подписаться под этим изречением, приписываемым Тертуллиану, потому что их миф абсурден, если посмотреть на него несколько более внимательно, и не под влиянием бурлящих эмоций, а трезвым взглядом.

В Казахстане про казахов рассказывают много захватывающих историй о том, какие казахи были сильные, смелые и героические люди, какие среди них были батыры, как они били захватчиков в многочисленных войнах. Такие истории рассказывают и про Великую Отечественную войну, несмотря на всю нелюбовь казахских нацпатов к советской истории. Одновременно в мифе о «казгеноциде» утверждается прямо противоположное: казахов взяли и ограбили почти подчистую, и казахи почти не сопротивлялись. О грабеже при оседании пишет, например, Киндлер, правда, не приводя конкретных примеров[44].

В аулы приезжали уполномоченные, чаще несколько человек, вооруженные в лучшем случае револьверами и винтовками, и делали с казахами все, что им приходило в голову. Например, некий Утешев в одиночку загнал аул № 16 Кзыл-Ординского района в колхоз угрозами и арестами бедняков и батраков. В ауле № 16 Аламесекского района (Кзыл-Ординский округ; после упразднения округов такого района не было) 21 января 1930 года уполномоченный Мурзагалиев провел собрание и объявил аул полностью коллективизированным[45]. В обоих случаях не было отмечено никакого сопротивления. Отбирали скот, заставляли сдавать зерно, осаживали на точках оседания и заставляли при этом ставить юрты улицами[46]. Пишут, что еще отбирали юрты и превращали их в загоны для скота; об этом говорил сам тов. Голощекин: «Кибитки всех колхозников были построены шпалерами… были выделены в качестве скотных дворов юрты, путем уплотнения и вселения хозяев в юрты других семей!!»[47] Также заставляли убивать собак и верблюдов, чтобы сдать кости (аул № 8 того же Аламесекского района[48]), отбирали деньги, в общем, издевались как хотели. Чапай Мусин был краток, написав, что создание колхозов сопровождалось жестоким насилием[49].

При этом хозаул — это 10–15 юрт, как минимум полсотни человек населения и 20–25 мужчин. Они могли бы взять уполномоченного с наганом голыми руками, просто навалиться толпой, скрутить и отобрать оружие. И не только руками. У казахов было много подручных предметов, с которыми они обращались очень хорошо. Камча и аркан — хорошее средство против вооруженного человека. Можно было подкрасться и ударить камнем. Можно было проявить коварство, напоить уполномоченного аракой, придушить и закопать в степи, а потом сказать, что не было никакого уполномоченного, заблудился, должно быть, где-то. В борьбе за выживание все средства хороши. Но таких случаев в мифе о «казгеноциде» ни разу не упоминается. Казахское население, прекрасно понимая, что без скота им смерть, почему-то совершенно не проявляло приписываемого им героизма и смелости, или хотя бы коварного вероломства, не пыталось что-нибудь сделать с уполномоченными, покорно выполняло все, что им скажут, а потом молча умирало с голоду.

Стоит отметить, что миф о «казгеноциде» в этом пункте противоречит такому объективному критерию, как количество солдат и офицеров из Казахстана, награжденных боевыми орденами и медалями в годы войны. Известно, что боевые награды получили 96 638 казахов, в том числе 98 человек получили звание Героя Советского Союза, Талгат Бегельдинов получил звание дважды Героя Советского Союза. Чтобы получить награды, надо было реально отличиться, проявить мужество и героизм. Но мы видим поразительную картину, что одни и те же люди то проявляют поразительную покорность перед уполномоченным с наганом в руке, то весьма неплохо воюют против сильного и прекрасно вооруженного противника. Именно что те же самые, поскольку мужчины, пережившие голод, потом отправились на войну. Казахские «голодоморщики» даже не пытаются объяснить это странное противоречие.

Конечно, если долго тренироваться, то можно научиться удивительным вещам, например, не замечать в упор очевидных противоречий или с убежденностью в голосе провозглашать взаимоисключающие утверждения. В казахской исторической науке такие тренировки поставлены на должную высоту, если тридцать лет казахские историки, увешанные всякими научными званиями и регалиями, совершенно серьезно проповедовали устно и печатно оскорбительное по своей сути для казахского народа утверждение, что будто бы казахи безропотно подчинялись уполномоченному с наганом, отдали ему весь скот и потом просто сдохли с голоду.

Если считать это правдой, то, оставаясь при этом при здравом рассуждении, нужно признать все и всякие рассказы о геройстве казахов выдумкой и считать казахов народом робким до неспособности к защите основ своего существования. Или же признать, что неправ миф о «казгеноциде»; но тогда его придется вычеркнуть из истории Казахстана совсем.

Эмоции играют весьма важную роль в утверждении мифа о «казгеноциде», поскольку спекуляции на жалости к жертвам голода, усиленной всякого рода душещипательными картинами, вроде вымерших аулов, описанных Валерием Михайловым, отключают рациональное мышление и делают человека восприимчивым к легенде, в которой концы явно не сходятся с концами.

Отрешение от эмоций и логический анализ содержания этого мифа довольно быстро и легко доводят до признания его неправоты и очевидного несоответствия исторической действительности, даже без детального анализа. Да можно и без действительности исторической обойтись. Я бы очень хотел посмотреть на казахского нацпата, да хоть на того же Айдоса Сарыма, печатно пообещавшего добиться к 2021 году официального признания геноцида казахов, который стал бы всерьез утверждать, что казахи были такие робкие и беззащитные, что ограбить их было проще простого. Казахский нацпат будет, конечно, яростно, с пеной у рта это отрицать, и тем самым будет отрицать одно из ключевых положений мифа о «казгеноциде». Казахский национализм, хоть чуть-чуть последовательный и со здоровым национальным чувством, с отсутствием самоуничижения, неизбежно придет к отрицанию «казгеноцида». Или же… бежали робкие казахи!

Ну не абсурд ли? А ведь в это всерьез верят и даже требуют официального политического признания. Дорогие вожди движения «Новый Казахстан»: Косанов, Жумалы и Сарым, и все, кто им верит, вы вправду считаете казахов настолько робкими, что они не были способны отстоять свое имущество и свою жизнь перед лицом уполномоченного с наганом? Да или нет?

В рамках мифа о «казгеноциде» необычайную наклонность уполномоченных к изъятию скота можно было бы объяснить стремлением нажиться на казахах. Мол, скот — бесспорную ценность — отбирали для того, чтобы профинансировать индустриализацию. Подобное утверждение есть в мифе об украинском «голодоморе», что, мол, зерно изымали у крестьян ради продажи на экспорт для того, чтобы купить оборудование для строящихся заводов. Это утверждение было опровергнуто, и было показано, что как только обозначились признаки серьезного голода, экспорт зерновых был свернут.

В мифе о «казгеноциде» такое утверждение делается редко и в обобщенном виде, например у Мусина[50]. В классический набор тезисов мифа о «казгеноциде» оно не входит. Но мы его рассмотрим, чтобы показать очень важную особенность эпохи коллективизации в Казахстане, а именно: союзный центр дал КАССР намного больше, чем взял.

Нужно напомнить, в особенности для тех, кто всерьез верит в миф о «казгеноциде», что 1929–1934 годы — это первая пятилетка и начало второй пятилетки, время бурной индустриализации в СССР. Это эпоха массового строительства крупных заводов, фабрик, электростанций. В это время были построены такие известные советские индустриальные гиганты, как ДнепроГЭС, Магнитогорский металлургический комбинат, Сталинградский и Харьковский тракторные заводы.

Казакская АССР занимала в этом процессе индустриализации очень важное место, поскольку обладала огромными ресурсами полезных ископаемых, в особенности меди. На Казахстан приходилось 40 % всех известных в то время в СССР запасов меди[51]. Или, в оценках того времени, 6,7 млн тонн. Без меди индустриализация была невозможна; без нее нельзя было изготовить электромоторы, генераторы, всю электротехнику. Между тем новая промышленность строилась на основе электроэнергетики и всесторонней электрификации. Поэтому в годы первой пятилетки в Казахстане усиленно развивалась добыча и выплавка меди, строились крупные медеплавильные заводы. Казахстан был богат не только медью, но и свинцом, цинком, железными рудами, углем, фосфоритами, нефтью. Все это имело большое значение для амбициозных планов индустриализации, которые претворялись в жизнь.

Размах строительства в годы первой пятилетки был непредставимо большим в сравнении с предшествующим уровнем экономического развития КАССР, бывшей, как мы уже знаем, республикой аграрной. В 1931–1934 годах, как следует из отчета Совнаркома КАССР IX краевому съезду Советов, в хозяйство автономной республики было вложено 2137 млн рублей, в том числе в 925,6 млн рублей в промышленность (из них 755,3 млн рублей в тяжелую промышленность) и 749,3 млн рублей в сельское хозяйство, в создание сети совхозов и машинно-тракторных станций[52].

Насколько это была огромная сумма, говорит хотя бы такой факт. В 1928/29 году всему Казахстану было начислено сельхозналога после всех скидок и льгот на сумму 15,5 млн рублей[53]. В 1934 году, также после скидок и льгот, колхозники и единоличники КАССР получили начисленный сельхозналог на сумму 13 млн рублей[54]. В 1931 году весь доход от сельского хозяйства оценивался в 35,6 млн рублей[55]. Сумма вложений в сельское хозяйство в 1931–1934 годах эквивалентна суммарному доходу всех крестьян и кочевников в КАССР за 21 год.

Конечно, Казахстан не мог за свой счет профинансировать столь грандиозную программу индустриализации в промышленности и в сельском хозяйстве. Вложения из республиканского бюджета за эти же годы составили 121,5 млн рублей. Все остальное — более 2 млрд рублей — это союзные вложения.

Сколько стоил скот? В 1928 году заготовительная цена овцы составляла 11 рублей за голову, а поголовье овец было 22 116,3 тысячи голов[56], не только в казахских, но и в неказахских хозяйствах. Стоимость всего овечьего поголовья в заготовительных ценах составляла 243,2 млн рублей. Стоимость всего скота в автономной республике на 1929 год можно грубо оценить в 1,2 млрд рублей[57].

Как видим, даже если можно было бы забрать в Казахстане весь скот подчистую, до последней головы, то и этого не хватило бы, чтобы оплатить индустриализацию в одном только Казахстане, не говоря уже о союзном масштабе. Но так ведь и не весь скот был изъят из казахских и неказахских хозяйств. В материалах к партконференциям даны достаточно точные данные о размерах скотозаготовок. Итак, в 1928/29 году (в основном в 1929 году) было заготовлено 687,7 тысячи голов крупного скота и 1064,6 тысячи голов мелкого скота[58]. В 1930–1932 годах было заготовлено 2868 тысяч голов крупного и 5434 тысяч голов мелкого скота[59]. Всего за 1929–1932 годы: 3555 тысяч голов крупного и 6498 тысяч голов мелкого скота. Если считать крупный скот по заготовительной цене коров, а мелкий скот по заготовительной цене овец 1929 года, то общая стоимость заготовленного крупного скота составила 248,5 млн рублей, а мелкого — 71,4 млн рублей, всего — 320,2 млн рублей.

Это пусть профессор Мусин рассказывает легковерным казахам, что индустриализация в Казахстане, которую он назвал выражением великодержавного шовинизма и даже «голощекинской индустриализацией», против которой якобы выступала казахская интеллигенция, всеми тяготами легла на крестьян и кочевников[60]. Цифры это необычайно лживое утверждение, настолько лживое, что даже удивительно его слышать из уст бывшего историка компартии, совершенно опровергают.

Сравним: 2137 млн рублей капиталовложений в КАССР и 320 млн рублей стоимости заготовленного в КАССР скота (не только у казахов, но и у всех остальных). Картина ясная и совершенно очевидная. И вывод тоже очевидный, хотя и неприличный: казахи, даже в совокупности, просто были слишком бедны, чтобы можно было всерьез рассчитывать поживиться за их счет, не говоря уже о столь грандиозном деле, как финансирование индустриализации.

Конечно, и с казахов Сталин что-то взял. Но это больше соответствует известной пословице: «С паршивой овцы хоть шерсти клок». Чтобы основательно содрать с казахов мясо, кожу и шерсть, требовалось еще сначала умножить их стада, увеличить их запашку и вообще приобщить к высокопроизводительному труду. Чем, собственно, Казкрайком ВКП(б) и занимался со присущей ему решительностью и изобретательностью.

В разборе любого исторического мифа, а в особенности лживого, важно установить, кто первый стал о нем говорить. Если читать нынешние публикации, то может сложиться представление, что его состряпали люди, далекие от истории, вроде писателя Валерия Михайлова, не слишком хорошо подготовленные и потому наделавшие ошибок. Но это не так.

Миф о «казгеноциде» создавали хорошо обученные, опытные и авторитетные историки: академик Академии наук Казахстана, доктор исторических наук Манаш Козыбаев, доктор исторических наук Жулдузбек Абылхожин, кандидат исторических наук Кайдар Алдажуманов[61]. Они еще в 1992 году выпустили небольшую брошюру, в которой миф о «казгеноциде» был изложен во всех его основных чертах[62]. До этой брошюрки был еще ряд публикаций, выпущенных в годы перестройки, то есть в 1989–1991 годах, которые также написали и опубликовали известные ученые Казахской ССР, в частности демограф, научный сотрудник Института философии и права АН КазССР, впоследствии ректор Центрально-Азиатского университета, доктор политических наук Макаш Татимов. Именно Татимов впервые вывел и опубликовал цифру погибших от голода казахов — 2020 тысяч человек[63].

Манаш Козыбаев, один из родоначальников мифа, был главным редактором Казахской Советской энциклопедии и директором Института истории, археологии и этнографии им. Ч. Ч. Валиханова АН КазССР, депутатом Верховного Совета КазССР. Как рассказывает Кайдар Алдажуманов, в ноябре 1991 года по инициативе Козыбаева Президиум Верховного Совета КазССР создал государственную комиссию по изучению обстоятельств голода и массовых репрессий. В нее вошли Козыбаев (председатель), Алдажуманов, юрист, академик АН КазССР Гайрат Сапаргалиев и Татимов. Были в составе еще участники, которых Алдажуманов в своем интервью почему-то не назвал по именам. Члены комиссии поработали в архиве КГБ и выдвинули как раз те тезисы, которые и стали основой мифа о «казгеноциде». Алдажуманов особо подчеркнул: «В заключении нашей комиссии было написано, что трагедия в Казахстане в период 30-х годов носит черты геноцида»[64].

В декабре 1992 года Президиум Верховного Совета Казахстана утвердил результаты работы этой комиссии, они были опубликованы (очевидно, брошюра 1992 года также относится к числу опубликованных по итогам работы комиссии материалов) и стали своего рода официально признанной в Казахстане исторической истиной. Об этом обстоятельстве нынешние пропагандисты мифа о «казгеноциде», скорее всего, забыли, раз теперь требуют официального политического признания этого мифа.

Академик Козыбаев был главным редактором Казахской Советской энциклопедии. Это очень важный факт во всей этой истории. Из того, что Козыбаев редактировал энциклопедию, прямо вытекает, что он был в курсе всех перечисленных аспектов истории КАССР, в частности истории индустриализации в автономной республике. Он хорошо знал про все крупные стройки: Риддер, Коунрад, Балхашский комбинат, Караганду и многие другие. Козыбаев, конечно, имел доступ во все архивы КазССР и союзные архивы, под его началом был большой коллектив историков, в том числе специализировавшихся на вопросах истории советского Казахстана. Так что академик мог получить информацию любой степени детализированности по любому историческому вопросу.

И при всем при этом Козыбаев был сочинителем исторического мифа, изначально построенного на вранье, противоречащего всему, что было известно о хозяйственной политике Казкрайкома ВКП(б) в начале 1930-х годов. Даже более того, Козыбаев лично участвовал в создании и, похоже, даже руководил созданием мифа о «казгеноциде», который для казахов имел самое оскорбительное звучание и выставлял их безвольными, робкими слабаками, не способными дать отпор немногочисленным уполномоченным.

Многочисленные ученые степени и регалии, или даже награды, как орден «Құрмет» и знак «За заслуги в развитии науки Республики Казахстан», как у Алдажуманова, как видим, далеко не всегда являются гарантией доброкачественности всего того, что выходит из-под пера того или иного историка. Даже напротив, степени и регалии иногда способствуют утверждению и закреплению лживого исторического мифа, такого как миф о «казгеноциде». Однако было бы неправильно предаваться эмоциям и сводить весь вопрос к тому, что именитые казахские историки грубо попрали принципы научной объективности. Они достаточно хорошо знали историю советского Казахстана, чтобы понимать, что они занимаются ее извращением, стало быть, делали это сознательно и умышленно. Для этого у них были какие-то причины.

Некоторые из этих причин, побудивших казахских историков взяться за извращение истории советского Казахстана, лежат на поверхности. Провозгласивший независимость Казахстан не мог, конечно, дальше существовать в виде советской социалистической республики; он должен был получить другую основу, и эта основа должна была быть только казахской.

Однако возникла серьезная проблема, состоящая в том, что казахская нация вовсе не соответствовала своему предназначению стать основой нового государства. Она попросту не была оформлена, не имела должного сплочения и единства, в частности, у нее не было опорного пункта, вокруг которого можно было бы это сплочение и единство создать в долгосрочной, исторической перспективе.

Какие-то тактические и временные моменты, сплачивающие казахов вместе, конечно, находились. В конце 1980-х годов такими моментами были протесты против назначения первым секретарем ЦК Компартии Казахстана Геннадия Колбина — русского, не знающего казахского языка и вообще переброшенного в Казахстан с Ульяновского обкома КПСС; а также движение за закрытие испытательного ядерного полигона в Семипалатинской области. Но потом Колбина сменил Нурсултан Назарбаев, полигон закрыли — эти сплачивающие моменты отпали.

Других же не просматривалось. Казахстан не мог быть такой сплачивающей ценностью, поскольку в нем жили не только одни казахи, а еще целый список национальностей, многие из которых были в республике старожилами, пользовались уважением и авторитетом. Отнять у них Казахстан и отдать только казахам означало посеять раскол и противостояние в республике, острую межнациональную вражду. И без того в 1990-е годы начался сильный отток населения, главным образом русского, образованного и квалифицированного, заменить которое казахами тогда было невозможно. Нурсултан Назарбаев это прекрасно понимал и потому говорил о казахстанцах — сообществе граждан независимого Казахстана всех национальностей. Он даже создал Ассамблею народа Казахстана, специально для политического представительства интересов различных национальных меньшинств с правом выбора депутатов Мажилиса Парламента Казахстана. Тормозились и другие требования со стороны казахских нацпатов, вроде скорейшего введения казахского языка в качестве общеобязательного, перевода его с кириллицы на латиницу. Потребовалось более 20 лет, чтобы казахский язык действительно стал языком государства и госслужбы, хотя Казахстан так и не избавился от русско-казахского двуязычия, а за латиницу взялись только в последние годы, да и то местами скандальным образом. Это также делалось в качестве уступок нацменьшинствам с целью недопущения обострения межнациональных отношений. Назарбаеву удалось избежать возникновения острой межнациональной вражды, чреватой серьезными проблемами и потрясениями, но, надо отметить, дорогой ценой: у казахов была отнята наиболее очевидная ценность для национального сплочения — собственное национальное государство.

Между тем, задача сплочения казахской нации стояла остро. В ней было несколько линий внутреннего размежевания. Во-первых, между казахскоговорящими и русскоговорящими казахами, то есть между аульными «нағыз»-казахами и городскими «шала»-казахами, которые резко отличались уровнем благосостояния, уровнем образования, бытовыми привычками и мировоззрением. Проблема «шала»-казахов долго обсуждалась, и на эту тему была книга Жумабая Жакупова[65], правда, теперь почти вышла из сферы общественного внимания. Все же политика насаждения казахского языка как государственного и обязательного для госслужбы дала свои плоды и подняла уровень владения казахским языком в городах, в том числе и среди неказахского населения. Но пропасть между аульными и городскими казахами, в особенности жителями Астаны (Нур-Султана), так ликвидирована и не была. Более того, в последние годы она только углублялась. К примеру, средний доход жителя сельской местности в Казахстане составлял в 2019 году около 40 тысяч тенге в месяц, тогда как в столице в среднем 308 тысяч тенге, а среди работников финансового сектора — 1815 тысяч тенге. Во-вторых, размежевание по жузам, племенам и родам. Казахский национализм приветствовал бурное развитие интереса к корням и родословной (шежире), однако же побочным результатом этого интереса стало некоторое возрождение межплеменной розни. Она таится в недрах казахского общества, словно огонь в толще торфяника, готовая в любой подходящий момент взорвать казахское общество изнутри. Сама по себе она вряд ли станет причиной раскола и вражды, но в подходящих условиях политического и социально-экономического кризиса, вне всякого сомнения, станет мощным инструментом для размежевания, противостояния и сведения счетов. Стоит отметить, что и перед коллективизацией разделение казахов по родам вызывало их разобщение. В инструкции по производству обследования летнего расположения и путей кочевания казахского населения, которую в 1927 году выпустил ЦСУ КАССР, об этом говорилось прямо: «Построение организационных планов статистических обследований должно считаться с этой особенностью общественного строя казакского населения, тем более что обычно население, хорошо зная и достаточно охотно освещая жизнь и хозяйственную деятельность сородичей, хотя и живущих на весьма далеком расстоянии, одновременно уклоняется от показаний о других родовых группах, хотя бы и соседних по местоположению»[66]. Хороший пример того, что разделение по племенам и родам не объединяло, а разобщало казахов. Возрождение этого деления, почти стертого за годы советской власти, также возрождало и это разобщение, то есть разрушало казахскую нацию.

Так что ситуация, в сущности, была и есть на грани катастрофы. Причин и поводов для раздоров было и есть предостаточно, а вот причин и поводов для единения было и есть исчезающе мало.

Для решения этой проблемы единства казахской нации была призвана история. Крупный исследователь европейского национализма Бенедикт Андерсон показал, что национальная история является тем средством, которое нацию скрепляет. В ней отражается национальная судьба и характер, преемственность поколений, желательно с глубокой древности, формулируются претензии на право обладания определенной территорией, на определенную политическую и культурную роль. Именно история соединяет нацию в единое целое и объединяет людей, к этой нации относящихся[67]. Казахский национализм ради создания казахской нации как национально-политической основы Казахстана должен был создать и национальную историю казахов.

Но тут возник целый ряд серьезных проблем, попытки решения которых и привели к возникновению мифа о «казгеноциде». Первая проблема состояла в том, что хотя историю отдельных племен, ныне входящих в состав казахов, можно проследить с довольно давних пор, появление собственно казахов — объединения кочевых степных племен — произошло довольно поздно, в XV веке, на развалинах Золотой Орды. Вторая проблема состояла в том, что почти всю свою историю казахские племена и межплеменные объединения (жузы) жили обособленно и не слишком дружно, а периоды казахского политического единства, когда все эти племена подчинялись какому-то одному хану, были сравнительно кратковременными. Третья проблема, пожалуй, самая серьезная, состояла в том, что государственное устройство оказалось данным казахам извне. Ханская власть безраздельно принадлежала Чингизидам, наследникам ханов Золотой Орды и последовавших за ней государств, чей род төре был обособлен от других казахских родов. Кроме того, с первой половины XVIII века, после тяжелого поражения от джунгар, Младший и Средний жузы приняли русское подданство и начался длительный период, когда казахи жили под русской властью. Из 600 лет существования казахов, по конец XX века, чуть менее половины этого времени казахи прожили в зависимости от другой, внешней для себя власти.

Да что там русское подданство казахов! Они свою автономную республику не создали сами, а получили от Совнаркома РСФСР, который учредил ее декретом от 26 августа 1920 года. Впоследствии, в декабре 1936 года, КазАССР была преобразована в Казахскую ССР решением VIII Чрезвычайного Съезда Советов СССР, вместе с принятием новой Конституции СССР. Законодательный орган этой союзной советской республики — Верховный Совет Казахской ССР в 1991 году принимал решение о провозглашении независимости Казахстана. Иными словами, казахи получили готовое государство и им оставалось лишь подписать бумагу о провозглашении независимости. Да и то они это сделали самыми последними из всех союзных республик. Когда об этом факте напоминают казахским нацпатам, они только угрюмо отмалчиваются. Оно и понятно: сказать тут нечего.

Эти проблемы, конечно, пытались решить. Например, делались попытки удревнения тюркской истории, так, чтобы можно было представить казахов наследниками тюркских или прототюркских народов головокружительной древности. Особенно много этим занимался известный казахский писатель Олжас Сулейменов. Также, к примеру, делались многочисленные попытки «национализирования» Чингисхана и доказательств того, что он на самом деле был казахом, в чем особенно отличился Калибек Данияров. Делались попытки сделать историю казахо-джунгарских войн основой для казахской национальной истории, для чего в казахской историографии была написана история Анракайской битвы, якобы произошедшей в декабре 1729 — январе 1730 года, с участием отрядов от всех трех жузов и под командованием хана Абулхаира, в которой казахи нанесли поражение джунгарам. Якобы произошедшей — потому, что ни одного прямого документального подтверждения этой битве найдено и представлено не было. Эта битва должна была идеологически символизировать мощь и единство казахов, но ее история имела очень шаткие доказательства, допускавшие сильные сомнения в ее подлинности. Ограничимся лишь некоторыми примерами, чтобы в эту побочную тему не входить подробно.

Так что все это мало что давало, поскольку эти попытки создать древнюю и славную историю казахов не только не были приняты за пределами Казахстана, но и зачастую отвергались и осмеивались в самом Казахстане. Задач по сплочению казахской нации они не решали. Более или менее реалистичный взгляд на казахскую историю показывал нечто совсем другое, чем то, что хотели бы утвердить идеологи казахского национал-патриотизма: казахские племена и роды все время своей истории жили врозь, управлялись иноземными правителями и подолгу жили в государствах, не ими созданных. Да и свое нынешнее независимое государство с его обширной территорией казахи получили лишь по милости советской власти и лично тов. Сталина.

Все это казахам, в том числе и самым рьяным казахским национал-патриотам, прекрасно известно. Но любое напоминание об этом неизменно приводит их в состояние истерики и глубокой обиды. Вполне очевидно, что такие факты просто убийственны для национального мировоззрения. Согласимся, что непросто быть представителем народа-неумехи, не способного печь протопить каменным углем, о чем вспоминает Камаш Бегимов[68], выжившего и сохранившегося только благодаря стечению исторических обстоятельств, везению и тому, что русские, не в пример другим колонизаторам, никогда не испытывали стремления извести казахов под корень, даже наоборот, поддерживали добрососедские и даже кумовские отношения, искренне пытались их приобщить к цивилизации.

Вот и были две важнейшие проблемы, которые нужно было казахским националистам решить на идеологическом уровне: проблема казахской государственности и проблема сплочения казахской нации. Только вот объективная история казахов вовсе не позволяла эти проблемы решить, поскольку противоречила желаемому результату во всех основных пунктах.

По этой причине академик Козыбаев и его помощники пошли по пути извращения и фальсификации истории Казахстана. Они стали развивать тему голода в Казахстане, как средство, которое могло бы одним ударом разрешить стоящие перед ними идеологические трудности.

Во-первых, хотя Республика Казахстан прямо и непосредственно произошла от Казахской ССР (напомню еще раз, что Декларацию о независимости принял Верховный Совет КазССР — высший орган советской власти в Казахстане), производить государственность от советской республики было для них неприемлемо. Это накладывало бы целый ряд политических ограничений и обязательств, не позволяло проводить декоммунизацию и взращивать казахский национализм. Поэтому на первое место была поставлена Алаш-Орда — самопровозглашенное казахское государство, образованное в декабре 1917 года и ликвидированное Военно-революционным комитетом по управлению Киргизским краем в марте 1920 года. Алаш-Орда была антисоветским государством, что позволяло идеологически порвать с советской властью.

Правда, сама по себе Алаш-Орда, государство слабое и быстро сокрушенное врагами, не могла стать «колыбелью» казахской государственности без подпирающего тезиса о том, что русские и особенно русские большевики были враждебны к казахам. Мол, из этой враждебности они и уничтожили первые же ростки казахской независимости. Голод в Казахстане, гиперболизированный до «казгеноцида», эту идеологическую задачу решал. Миф о «казгеноциде» делает советскую власть непримиримо враждебной казахам и как бы обнуляет все те огромные благодеяния, которые эта власть сделала для казахов в разные периоды советской истории, в особенности по части наделения их государственностью. Спору нет, это была очень удачная находка, раздувающая нужные казахским нацпатам эмоции и доказывающая тезис о враждебности русских казахам зрелищно и наглядно.

Во-вторых, миф о «казгеноциде» оказался тезисом, в наибольшей степени подходящим историческим основанием для объединения казахской нации. Если нет позитивного объединения вокруг славных исторических событий, то пойдет и негативное объединение вокруг переживания «воспоминаний» об общей трагедии. На фоне всей остальной казахской истории этот миф оказывается чуть ли не единственным событием, объединяющим всех казахов. Между бастыком в столице и аульным казахом огромная разница, настоящая социальная пропасть. Им, в общем, даже говорить между собой не о чем. Но миф о голоде их объединяет: «Наши предки одинаково страдали!» Хотя в документах достаточно примеров, демонстрирующих, что это было не так, что одни казахи обжирались мясом и пьянствовали, а другие казахи ели человечину и умирали с голоду, идеологов мифа это мало беспокоило. Они акцентировали внимание на втором обстоятельстве, старательно замалчивая первое.

В отличие, скажем, от Анракайской битвы, в исторической достоверности голода нет особых сомнений. Это имело место, голод вполне себе признается и в Казахстане, и за рубежом, активнее всего в США и Европе, где уже вышла целая серия публикаций про голод в Казахстане и крупная монография Сары Камерон, исследовательницы из Корнелльского университета[69]. Если в изложении истории голода не упоминать русских, украинцев, уйгуров, дунган и прочих национальностей КАССР, как обычно и делается, то голод предстает чисто казахским, национально казахским событием и в этом смысле становится одним из ключевых исторических событий, употребляемых для построения национальной идеологии. К тому же оказалось, что миф о «казгеноциде», рисующий казахов пострадавшими от тоталитаризма, очень подошел к тому, чтобы казахам войти в русло европейской идеологической политики. Страдания от тоталитаризма — пропуск в нынешнее европейское сообщество.

Теперь-то становится понятно, почему академик Козыбаев и его помощники решились на столь грубое попрание принципа исторической объективности и стали беззастенчиво врать. Они решили, что ради национальных интересов можно пойти на вранье и фальсификации.

Разумеется, что и нынешние казахские «голодоморщики», пропагандисты «казгеноцида» тоже более или менее хорошо понимают, что рассказы о геноциде есть выдумка в большей или меньшей степени. Трудно поручиться за Жанболата Мамая — автора фильма «Зулмат», но вот представители более старшего поколения, обученные более основательно, это понимают вполне определенно. Выдумка эта им нужна для построения национальной идеологии и укрепления определенной, прозападной политической ориентации. Но, как можно судить, не только для этого.

В принципе, при построении казахской национальной идеологии можно было бы обойтись и без этих крайностей. По здравому рассуждению, можно было бы заявить, что так уж получилось, что казахи долго прожили под русской властью и при советской власти. Но теперь, аль-Хамду ли-Ллях, времена изменились. Скажем советской власти «прощай» и «спасибо за все» и пойдем себе дальше своей национальной дорогой.

Такой подход избавил бы казахский национал-патриотизм от многих серьезных политических проблем, в частности от серьезной угрозы ухудшения отношений с Россией, от которой Казахстан полностью зависит. Достаточно сказать, что основа нынешней казахстанской экономики — нефть Тенгиза, Карачаганака и Кашагана — вывозится по нефтепроводу Каспийского трубопроводного консорциума по российской территории и в российский порт Новороссийск. Для сплочения казахской нации можно было найти и другие основания, тем более что Назарбаев долго пытался увлечь казахов идеями построения процветающей республики.

Голод тоже мог бы стать частью казахской истории без особой враждебности к русским большевикам. Его вполне можно было бы, опираясь на документы, материалы и публикации Казкрайкома, объявить хозяйственной катастрофой, проистекавшей из нереалистичных планов развития запашки, торопливого и недостаточно подготовленного оседания, вытекавшего из недостаточно хорошего знания казахского хозяйства. Катастрофой нежелательной и нанесшей большой ущерб. После этого оставалось только всплакнуть о жертвах голода и делать свою национальную историю дальше.

Но от такого, гораздо более приемлемого и гораздо менее проблемного подхода в Казахстане отказались еще до провозглашения независимости и потом не делали никаких попыток к нему прийти. Почему?

В мифе о «казгеноциде» постоянно витает какая-то недосказанность. Какой-то важный фактор, определивший весь ход событий, постоянно ускользает из внимания. Легенда получается странной, противоречивой и не объясняющей мотивы участвовавших в ней сторон. Казкрайком отчего-то, без особых мотивов, вдруг бросился на баев, принялся конфисковывать их хозяйства, потом взялся за остальных казахов, отбирал и отбирал скот (заметим, что без возможности его полноценно использовать как материальную ценность ни для продажи за рубеж, ни для забоя на мясо, ни для совхозов), пока неведомо куда не подевалась большая часть стада — порядка 17 млн голов — и казахи стали умирать с голоду. Объяснение, обычно даваемое в рамках мифа о «казгеноциде», что Голощекин был революционером и жаждал провести свою революцию или «Малый Октябрь» в ауле, явно неудовлетворительное. Вообще казахи и так были обложены налогами и продавали скот в заготовки — зачем нужно было рушить эту налаженную систему? Можно было бы, руководствуясь хозяйственным рационализмом, на первых порах обойтись формальной коллективизацией, а потом осаживать казахов аул за аулом и строить уже настоящие колхозы по мере появления материальных ресурсов. Все же оседание стоило денег и требовало дефицитных в то время стройматериалов. Все крупные промышленные стройки и хозорганы тогда вели настоящие бюрократические битвы за выделение леса, стекла, гвоздей.

С другой стороны, уже отмеченная выше поразительная покорность казахов этому нажиму, гибельному для них, также не имеет мотива. Да, были восстания, быстро подавленные, была откочевка, далеко не разрешавшая трудностей откочевщиков. Но при этом не было массовых попыток использовать бюрократические методы борьбы с ретивыми уполномоченными Казкрайкома. Речь идет об обращениях к председателю ВЦИК М. И. Калинину. Раскулачивание в русских и украинских деревнях породило мощную волну таких обращений о неправильном раскулачивании. К примеру, в Сибири в 1930 году в разные органы, не только во ВЦИК, было подано 35,3 тысячи жалоб на неправильное раскулачивание, при том что всего по Сибири раскулачили 59,2 тысячи хозяйств. Каждый второй требовал восстановления справедливости. Заявления рассматривали по существу, большинству обратившихся (81 %) вернули имущество и многих восстановили в правах[70]. Казахи почему не сделали так же? Если им не нравились тов. Голощекин и тов. Исаев в Алма-Ате, можно было собраться и от имени целого района или области снарядить послов в Москву. Они бы лично ударили челом «всесоюзному старосте» и ходатайствовали о заступничестве. Сказали бы послы Калинину, что всей душой они за советскую власть, снабдят они ее мясом, кожей, шерстью, дадут прекрасных лошадей Красной армии, только просят временно разрешить им кочевать, пока их колхозы не устроятся крепко на оседлых местах. Разве тов. Калинин и тов. Сталин не разрешили бы казахам кочевье? Разрешили бы. Даже более того, когда экономический кризис в КАССР стал острым, казахам разрешили владеть скотом, разрешили ограничиться простейшими колхозами — животноводческими товариществами. Комиссия ВЦИК по вопросам оседания кочевого и полукочевого населения в 1934 году констатировала, что оседание в КАССР фактически сорвано. Из 544 тысяч кочевых казахских хозяйств прочно осело только 70,5 тысячи, и в дальнейшем требуется охватить оседанием 401 тысячу казахских хозяйств, которые продолжали кочевать[71]. В таких условиях знаменитое постановление ЦК ВКП(б) от 17 сентября 1932 года, разрешавшее казахским хозяйствам владеть до 100 голов овец, до 10 голов крупнорогатого скота, до 5 верблюдов и до 10 табунных лошадей[72], фактически означало разрешение кочевать.

Почему не было таких массовых обращений в союзные органы советской власти, да хоть к тому же тов. Калинину, который выступал всесоюзной «жалобной книгой»? Надо так понимать, что казахи были такими робкими и безынициативными, что даже перед лицом неминуемой голодной смерти не решились написать письмо в Москву? Разве лучше помереть с голоду, чем обратиться за защитой своих прав? Ведь миф о «казгеноциде» именно это и утверждает, если говорить по существу.

То есть нам рассказывают легенду, в которой обе стороны действуют без веского для себя мотива, что явно указывает на ее выдуманный характер. Можно предполагать, что эта выдуманная и оскорбительная по существу, но вызывающая сильные эмоции легенда творцам и пропагандистам мифа о «казгеноциде» нужна для чего-то очень важного, например, чтобы скрыть какую-то правду. Скрыть так хорошо, чтобы не возникало желания ее искать. Можно прикинуть, насколько эта правда мерзкая и вонючая, что ради ее сокрытия стоило объявить целый народ жалкими трусами, не способными никак за себя постоять, ни оружием, ни пером, и это воспринималось как ощутимо меньшее зло.

Чтобы свалить миф о «казгеноциде», нужно эту скрываемую правду обнаружить и хотя бы в общих чертах описать. Без этого вряд ли можно рассчитывать на успех, поскольку «казгеноцид» сегодня является чуть ли не единственным объяснением того, что происходило в Казахстане в 1929–1934 годах.

Можно выделить три основные версии того, что происходило во время коллективизации в Казахстане и почему это произошло. Версия первая, собственно «казгеноцид», то есть сознательное изъятие скота с целью вызвать голод и гибель. Версия вторая, советская, впервые изложенная еще тов. Мирзояном, что продовольственные затруднения случились из-за неумеренного, чрезмерного изъятия скота в заготовки и вообще из-за чрезмерной ретивости уполномоченных. «Голодоморщики» тоже об этом говорят, не указывая, правда, что это официальное объяснение Казкрайкома ВКП(б) парторганизации Казахстана. Наконец, версия третья, которой я придерживался в своей предыдущей работе по истории голода в Казахстане, что это была хозяйственная катастрофа, разразившаяся непреднамеренно, в силу серьезных изъянов в планировании развития сельского хозяйства в КАССР и ретивости в их исполнении.

Как видим, все три уже существующие версии смыкаются друг с другом и представляют собой, по существу, лишь различные толкования одного и того же отправного факта: изъятия скота при коллективизации и оседании. Даже если отрицать геноцид как таковой и вообще спланированный характер этой акции, то все равно оспорить изъятие скота у казахов и гибельные последствия этого будто бы не получается. По этой причине создатели мифа о «казгеноциде» врали настолько свободно и вдохновенно, а за ними повторяли их последователи. Они-то прекрасно понимали, что по существу ничем не рискуют и главного тезиса их опровергнуть нельзя. Можно сколько угодно отвергать и отрицать геноцид казахов, но вот по поводу изъятия скота что вы скажете? Вот то-то и оно! Раз так, то называть изъятие скота и последовавший за ним голод геноцидом или нет — это лишь вопрос вкуса.

В материалах к VIII Всеказакской партконференции неумеренные скотозаготовки были объявлены главной причиной всех постигших КАССР бед. Процитируем, чтобы не быть голословными: «В скотозаготовках 1931–32 г., одновременным проведением сплошной коллективизации в казакских кочевых и полукочевых районах, преломились все ошибки и извращения, допущенные прежним партийным руководством края, чему был дан исчерпывающий анализ решениями VI пленума краевого комитета партии»[73].

И немного далее: «Вся неосновательность, антигосударственный характер вывода, что причины создающихся трудностей и понесенного урона в животноводчестве края заключаются в государственных планах заготовок, видна из следующего: поголовье скота крестьянского сектора в середине 1930 года выражалось в 4700 тысяч голов крупного рогатого скота и свыше 15 млн голов мелкого рогатого скота; на протяжении периода 1930–32 годов всего было заготовлено 2862 тысячи голов крупного рогатого скота и 5434 мелкого скота»[74].

Это было авторитетное заключение нового партийного руководства КАССР, широко распространенное на русском, а потом и на казахском языке, и никто с авторитетом нового первого секретаря Казкрайкома ВКП(б) тов. Мирзояна спорить не стал. Перегибы так перегибы. В дальнейшем эта версия всякий раз отражалась в советской литературе, в тех редких случаях, когда речь шла об обстоятельствах коллективизации. Поскольку в архивах отложился некоторый собранный разными органами материал о перегибах, весьма яркий и выразительный, так что исследователи всегда могли проиллюстрировать этот тезис конкретными примерами. Вот как сделал А. Б. Турсунбаев, крупный исследователь истории сельского хозяйства Казахстана: «Секретарь Тургайского райкома партии дал установку местным организациям — завершить скорейшую коллективизацию скотоводческих хозяйств обобществлением скота в течение… одних суток. Один из членов бюро райкома собрал скот административных аулов 14 и 15 в одном месте и распределил его на части: на заготовки, на ферму, на обобществленное стадо колхоза. В результате в Тургайском районе, где имели место извращения линии партии в коллективизации, произошло резкое сокращение поголовья скота, и на этом кочевому населению пришлось испытать большие продовольственные затруднения»[75].

Как видим, он практически пересказывает партийную позицию своими словами и приводит пример. Турсунбаев был весьма смелым автором, и он отважился упомянуть в книге о больших продовольственных затруднениях, то есть о голоде, в 1957 году, когда такое не практиковалось и не поощрялось. При этом он немало труда приложил к фальсификации истории сельского хозяйства в Казахстане, написав свои книги так, что из них невозможно понять, что происходило на самом деле. Но, по крайней мере, тезис о перегибах на скотозаготовках Турсунбаев не придумал сам, а взял из авторитетного источника.

Создатели мифа о «казгеноциде» из Института истории, археологии и этнографии им. Ч. Ч. Валиханова АН КазССР тоже начали с тезиса, запущенного тов. Мирзояном, что виной всему были перегибы на скотозаготовках, только придали ему совсем другое развитие в сторону обоснования «казгеноцида».

Ну и что же здесь не так? Дело в том, что, во-первых, тов. Мирзоян сделал изящное передергивание фактов, совсем небольшое, но создающее нужное впечатление. Упомянутые им 4,7 млн голов крупнорогатого скота и 15 млн овец — это не весь скот. В материалах к партконференции предусмотрительно не была приведена общая таблица скота и распределения его по видам в КАССР. Надо полагать, во избежание того, чтобы какой-нибудь зануда не поупражнялся с карандашиком и бумагой в арифметике. Эта таблица была опубликована позднее, в 1935 году. Из нее мы узнаем, что тов. Мирзоян занизил для 1930 года численность крупнорогатого скота на 100 тысяч голов и выпустил из рассмотрения 3,2 млн лошадей и 1 млн верблюдов[76]. Лошади и верблюды тоже забивались на мясо, существовал даже норматив убойного веса лошади — 158 кг в 1929 году[77]. То есть тов. Мирзоян умолчал о 4,2 млн голов скота, чтобы перегибы на скотозаготовках смотрелись выразительнее.

Во-вторых, у тов. Мирзояна явно не сходится бухгалтерия. У нас достаточно данных, чтобы оценить размер скотозаготовок и сопоставить его с имевшимся в КАССР стадом. В 1928/29 году заготовки составили 1,7 млн голов, в 1929/30 году — 1,5 млн голов[78]. В 1930–1932 годах, как сообщил тов. Мирзоян, 8,2 млн голов[79]. Цифры мы эти уже приводили, приведем еще раз, они нужны для подсчетов. Итого, за 1929–1932 годы заготовки составили 11,3 млн голов, несколько превысив планируемый уровень.

Численность стада нам также известна. В 1928/29 году — 41,5 млн голов[80]. В 1929/30 году она оценивалась в 40,5 млн голов по плану Госплана КАССР[81], по данным Наркомзема СССР численность скота оценивалась в 32,8 млн голов, уже с учетом наблюдаемой убыли[82]. Убыль скота, которая стала наблюдаться в начале 1930 года, вместе с началом массовой коллективизации, всерьез беспокоила руководство республики, и была создана комиссия председателя СНК КАССР тов. Исаева, который оценил убыль скота в 30 %[83], то есть до 29,1 млн голов. По фактической отчетности на 1930 год, приведенной в отчете СНК КАССР IX краевому съезду Советов в 1935 году, было 24,9 млн голов скота.

Имея нужные сведения, можно составить примерный баланс животноводства, в котором можно учесть численность, заготовки скота и забой на мясо населением[84], а также вычислить и указать прирост (в тысячах голов):

* Данные на конец года.

В этой таблице учтены скотозаготовки только на забой, а также забой скота населением для собственных продовольственных нужд, то есть тот скот, который выходил из хозяйственного оборота по естественным причинам. Заготовки скота для комплектования совхозов и колхозных товарных ферм в этом подсчете не учтены потому, что это было перераспределение скота между секторами животноводства и он в принципе оставался в хозяйственном обороте.

Этот баланс животноводства в КАССР нам и показывает, что у тов. Мирзояна и всех, кто повторял за ним, что вся проблема была только и исключительно в ретивости скотозаготовок (к ним я могу отнести и себя, поскольку в предыдущей работе тоже об этом говорил), конкретно не сходились концы с концами. Помимо естественного расхода скота на продовольственные нужды был еще какой-то неестественный расход скота, который продовольственными нуждами не определялся. Именно он и вел к сокращению численности стада; о его наиболее вероятной причине будет сказано ниже. Заготовки в 1931 году были ненормально высокими, почти вдвое выше, чем в предшествующие годы, но они не могли сами по себе повалить животноводство в КАССР. В тот год неведомо куда девалось еще 2,3 млн голов скота.

Огромная убыль скота, составившая, по нашим расчетам, в 1930–1932 годах 13,4 млн голов скота, — это момент очень занимательный. Казахи — народ кочевой, выросший и всю жизнь проведший рядом со скотом, почти в буквальном смысле этого слова, и, конечно, умеющий за ним ухаживать, в 1931–1933 годах вдруг совершенно разучился это делать. Да так основательно, что от прежнего, в 40 млн голов, стада остались жалкие остатки. Массовый падеж скота в колхозных товарных фермах и в живсовхозах, пламенные призывы тов. Мирзояна лучше ухаживать за скотом — порождают ощущение какого-то фантасмагорического абсурда. Что такого произошло с казахами, что они стали вот так обращаться со скотом, хищнически и наплевательски, в чем пошли, между прочим, поперек своих вековых привычек?

Кстати, таблица также показывает, что острый кризис животноводства в КАССР начался в 1930 году, когда объем скотозаготовок был сопоставим с объемом заготовок в предшествующий год, когда стадо значительно выросло.

Итак, из этого следует, что версия тов. Мирзояна — это липа. Теперь это непреложный факт.

Сколько кушали мяса в КАССР?

Составлять балансы производства и потребления различных видов сельскохозяйственной продукции меня научило многолетнее изучение истории и методов советского планового хозяйства. Баланс, в котором учтено производство и потребление, даже составленный грубо и приблизительно, сразу дает объективную картину положения дел в той или иной отрасли сельского хозяйства. Иногда это приводит к открытиям. Ранее я составлял зерновые балансы для 1931 и 1932 года по СССР, то есть во время голода на Украине и в ряде других районов, и получилось, что в эти два года зерновой баланс СССР сводился с избытком: в 1931 году — около 400 млн пудов и в 1932 году — 568 млн пудов зерна[85]. Это тот избыток, который оставался после покрытия всех потребностей на продовольствие, фураж, экспорт. Из этого вытекал вывод, что голод в 1931–1932 годах не был вызван неурожаем и физической нехваткой зерна; его причины были другие, чисто политические. Детали можно посмотреть в соответствующей моей работе.

Вот и в случае с Казахстаном такая же история. Составленный баланс, с учетом продовольственного расхода скота, позволил сказать, что тов. Мирзоян явно был неправ, возлагая вину за острый хозяйственный кризис на одни скотозаготовки.

Но для этого пришлось выполнить примерные подсчеты, сколько голов скота было израсходовано в КАССР на продовольственные нужды населения. Действительно, мясо-то кушали. Между тем ни в одной работе по истории коллективизации в Казахстане мне не встречались такие оценки. Вообще складывается впечатление, что исследователи, особенно патентованные «голодоморщики», считали, что многомиллионное население Казахстана мяса не кушало совсем. Что, с очевидностью, неправда.

Как же подсчитать размер потребления? По следующей методике. Во-первых, в документах Наркомзема СССР был приведен норматив потребления мяса: 20 кг на душу в год для русских (точнее, всех неказахских хозяйств) и 43 кг на душу в год для казахов. Во-вторых, нужна численность населения КАССР с разбивкой на казахское и неказахское население. Общая численность приведена в данных УНХУ КАССР, составленных в 1934 году[86]. Численность казахов на каждый год высчитывалась, исходя из отправной численности казахов по переписи 1926 года и среднего коэффициента прироста численности населения в СССР за соответствующие годы (вся таблица будет приведена ниже в главе о демографических потерях). Численность неказахов определялась как арифметическая разница между общей численностью населения и численностью казахов. В-третьих, теперь уже можно вычислить количество съеденного мяса за каждый год, а потом, исходя из норм выхода убойного веса для разных видов животных и процентной доли каждого вида в стаде на 1928/29 год, подсчитать, сколько животных было забито. Данные можно представить в таблицах. Первая из них показывает общий объем потребления мяса населением, а вторая показывает пересчет этого потребления мяса в количество забитых для продовольственных нужд голов скота. Итак:

* Расчет по доле казахов в населении КАССР.

Эти данные не претендуют, конечно, на абсолютную точность по нескольким причинам. Численность казахов взята по всему СССР, а не только в Казахстане, поскольку нет возможности разделить казахов, живших в КАССР и в других районах для каждого года, тогда как подсчет по СССР более точен. В 1926 году за пределами КАССР проживало 6,4 % казахов, и этот показатель можно принять действительным для 1929–1930 годов. Потом было откочевничество за пределы Казахстана, точные масштабы которого неизвестны. В силу этих обстоятельств казахское потребление мяса несколько завышено против действительного. Соответственно, несколько занижено потребление мяса неказахского населения. Далее, известные нормы выхода убойного веса не включали в себя верблюдов и свиней. Поэтому остаток после подсчетов по лошадям, крупнорогатому скоту и овцам, составлявший 17,8 % стада, рассчитан по норме убойного веса крупнорогатого скота (112 кг). Это, в свою очередь, несколько занижает количество скота, забитого в пищу населением республики. К тому же расчет по нормативам всегда включает в себя известную погрешность, да и сам норматив в голодные годы, очевидно, сократился. Насколько сократился, пока что определенно сказать нельзя. Оснований впадать в «голодоморную» истерику с резким занижением подушевого потребления мяса нет оснований. Потому я, исходя из того, что казахи старались питаться привычным для себя образом, оставил в расчетах душевое потребление 1928/29 года. Появятся более точные данные — внесем поправки в расчеты.

Таким образом, приведенные в таблицах цифры по убою скота для продовольственных нужд населения КАССР нужно принимать как ориентировочные. При желании в них можно потом внести соответствующие поправки. Эта задача сама по себе весьма интересная в плане экономической истории Казахстана, но для нашей темы побочная. Однако, на мой взгляд, приведенный подсчет достаточно хорошо выражает общий порядок цифр: многомиллионное население КАССР должно было забивать для собственных продовольственных нужд много скота, и цифра забоя примерно в 6 млн голов в год не выглядит сильно преувеличенной.

Когда состояние животноводства было нормальным и скота было много, забой для собственных продовольственных нужд не оказывал на отрасль угнетающего воздействия. Прирост скота покрывал этот убой с запасом. Но когда возникла эта странная, неестественная убыль скота, убой для собственных продовольственных нужд, от которого население не могло отказаться, стал фактором ускорения падения и разрушения животноводства. Это обстоятельство нужно всегда принимать во внимание. Мясо в КАССР кушали, и кушали порядочно.

Таким образом, тезис тов. Мирзояна о разрушительном воздействии на животноводство в КАССР скотозаготовок, который одновременно является одним из краеугольных камней мифа о «казгеноциде», выбит. Из этого следует, что вся логическая конструкция мифа уже фактически разрушена.

Если не было скотозаготовок в масштабах, определенно подрывающих самые основы животноводства в КАССР, значит, нет никаких оснований обвинять Казкрайком ВКП(б) в том, что он, умышленно или случайно, устроил голод среди казахов. Казахские «голодоморщики», правда, оперируют еще некоторыми доводами этого обвинения, и мы их рассмотрим и сокрушим несколько позднее. Из этого следует, что причины столь резкого упадка животноводства, голода и гибели людей лежат в казахской среде. Никаких других вариантов просто не остается.

Нужно подчеркнуть, что сделанный в предыдущей главе вывод о том, что скотозаготовки не были причиной крушения животноводства в КАССР, потребовал большой работы: сбора комплекта статистических данных из различных опубликованных и документальных источников, накопления опыта экономического анализа и составления балансов, а также некоторых расчетов. Только так оказалось возможным аргументированно отвергнуть версию тов. Мирзояна, которая почти 90 лет принималась на веру без какой-либо критики. Ловко и изящно тов. Мирзоян состряпал эту версию так, чтобы она выглядела очень правдоподобно, устранил возможность заподозрить ее недоброкачественность (подозрение, что в его бухгалтерии что-то не так, порождало сопоставление общей численности стада с объемом скотозаготовок) и провести проверочные подсчеты. Возможно, что были сомневающиеся, которые порывались провести сверку, но им, скорее всего, посоветовали помалкивать. Неплохо было сделано, что и говорить, если спустя много десятилетий можно было попасться на его крючок, как попался я сам в своей предыдущей книге.

Итак, причины голода находятся в казахской среде, и именно в казахской среде находились его организаторы, поскольку сам характер голода с очевидностью рукотворный и не связан с какими-либо стихийными бедствиями, джутом и тому подобными форс-мажорными причинами. Но кто мог быть организатором голода? Фактически возможный вариант только один — казахское байство.

В ответ на эту гипотезу, несомненно, поднимется высокая волна эмоционального возмущения и негодования. Да как можно! Ведь байство пострадало от большевиков, его всячески притесняли, конфисковывали и репрессировали, как можно подозревать его в организации голода, то есть, по сути дела, в преднамеренном убийстве огромного множества людей? Спокойно. Нам придется пристально присмотреться к казахскому байству, поскольку других кандидатов в устроители масштабного голода все равно нет. Обвинения в адрес Казкрайкома мы уже аргументированно отвели. Партийное руководство КАССР в голоде не виновно, потому что, во-первых, имело планы увеличения численности казахов, умножения казахского скота и приобщения казахов к зерновой запашке в непредставимых ранее масштабах; во-вторых, вложило в построение высокопроизводительного товарного сельского хозяйства колоссальные средства, многократно превышающие весь доход от сельского хозяйства всего населения КАССР; в-третьих, проводило скотозаготовки в таких масштабах, который не вел к коренному подрыву животноводства в республике. Так что остается один казахский бай на роль подозреваемого.

История коллективизации в СССР крайне запутана, извращена и многократно мифологизирована. По сути, все, что нам до сих пор рассказывали о коллективизации, представляет собой мифы пропагандистского происхождения, целый слоеный пирог из мифов. Мифы сочиняли как сторонники, так и противники коллективизации. Сторонники сочиняли их для того, чтобы прикрыть неблаговидные стороны коллективизации (в особенности что коллективизация была по существу раскрестьяниванием, что имело бы разрушительные последствия для власти, объявившей себя рабоче-крестьянской) и постигшие их неудачи. Эти мифы я подробно разбирал и объяснял в своей книге по общей истории коллективизации: «Сталинская коллективизация. Борьба за хлеб». Противники сочиняли их для того, чтобы опорочить саму идею коллективизации, очернить политику советской власти и добиться преимуществ в острой идеологической борьбе. Впоследствии, когда забывались конкретные истоки того или иного мифа, они сплетались между собой самым прихотливым образом. Расплести этот узор не так-то просто.

Коллективизация в Казахстане — это часть процесса коллективизации в СССР, хотя и с большим своеобразием. Мифологии здесь тоже много, и тоже есть слоеный пирог из мифов, часть из которых запустило в обращение партийное руководство, а часть произошла из байской антисоветской агитации. В предыдущей главе мы разобрали и отвергли миф советского происхождения о разрушительном влиянии скотозаготовок. Теперь же перейдем к рассмотрению мифа, который явно происходил из среды казахского байства.

В литературе, посвященной казахскому кочевому обществу, истории, давней и современной, или экономике, байству вообще не отводится какого-то особого места. На первом месте стоят бии — судьи, как носители мудрости и правосудия (наиболее почитаемые: Толе-би, Казыбек-би и Айтеке-би, авторы свода законов «Жеті Жарғы» начала XVIII века), поэты, певцы — носители устных традиций. Большое значение уделялось старейшинам: «К мнению стариков прислушивался весь аул. Когда говорил старик, никто не смел его перебивать, тем более перечить ему. Старики пользовались почетом и уважением. В любой казахской юрте их усаживали на самое почетное место»[87]. И хозяйством тоже управлял самый старший, дед или отец. Также внимание уделяется знаменитым казахским ханам и батырам, последним в основном для украшения современных родословных. Стало модно теперь в Казахстане возводить свой род к какому-нибудь древнему батыру, пусть бы и районного масштаба. В казахской литературе упор делается на древнюю и самобытную духовность: «Кочевники-скотоводы — не степные дикари, а духовно богатые, мудро приспособившиеся к суровым условиям степной жизни люди, за спиной которых десятки, сотни тысяч лет истории»[88]. Примеров этого можно найти во множестве, тем более, что славословий в адрес казахской духовности за 30 лет независимости Казахстана было высказано много. Но вот в книге Д. К. Кшибекова все это подается в концентрированном виде.

Социальное неравенство в кочевом ауле — нет, не слышали. Кочевое общество преподносится как общество равенства и чуть ли не демократии, следующее исконным патриархальным обычаям. То, у какого-то кочевника много скота, так из этого ничего не следует: «Отметим, что крупные баи, владевшие несчетным количеством скота, в то же время не имели даже чистого постельного белья, ходили в лохмотьях. В этом заключается патриархальность образа жизни и быта казахских баев при отсутствии потребностей рынка»[89]. И далее: «Казахский бай в своей основе жил хуже, чем колхозный чабан на отгоне»[90]. Какой бедный был казахский бай!

Отметим, что это было отчасти правда. Грязь у казахских кочевников и в самом деле была неописуемой. К примеру: «При феноменальной киргизской грязи, толстым слоем покрывающей всю обстановку кочевника, у киргиза не на чем ни сидеть, ни писать; нет ни столов, ни стульев»[91]. Привычка казахов к грязи отмечалась и до революции, и после нее; грязный быт хорошо различим на редких архивных фотографиях. Казахи далеко не сразу изжили эти скверные бытовые привычки, и даже в 1970-х годах еще отмечались многочисленные случаи явной нелюбви к чистоте и вытекающие отсюда последствия. Но все же особенно умилительно, что Кшибеков приписал грязный быт казахского бая к патриархальным обычаям. Интересно вот только, почему это казахские «голодоморщики» все еще не бросили мыться, не отказались от этой навязанной силой советской властью привычки.

Впрочем, дело, в конце концов, не в этом, а в том, что тщательно затушевывалось социальное расслоение и социальные противоречия в казахском ауле. Причем это еще дореволюционная традиция. А. И. Мякутин, который в 1911 году написал книгу о юридическом быте казахов (она была переиздана в Казахстане в 2007 году[92]), сумел описать законы и обычаи (адат) казахов, вообще совершенно не упоминая бая. Законы и обычаи были записаны со слов самих казахов, главным образом биев и баев, и там встречаются просто поразительные пассажи. К примеру, о найме работников и слуг: «Хозяин обязан обращаться с работником человеколюбиво. Ввиду этого киргизы[93] своим слугам дают нежные имена, как то: сын мой („балам“), мой человек („адамым“), мой глаз („кузим“). Последнее звание дается испытанным и любимым слугам; оно обязывает слугу предотвращать убытки, хотя бы они не касались его специальности»[94]. Прямо патриархальная идиллия. Никакого неравенства, никакой эксплуатации — общество равных кочевников. Если так смотреть, то действительно, если у одного больше скота, у другого — меньше, из этого ничего не следует, поскольку все пастбища общие, принадлежат роду, и потому бай должен давать, не может не дать из своего скота более бедным сородичам.

Казахские исследователи выдвигали бая на роль аульного благодетеля довольно любопытным способом, с помощью экологического подхода. Казахское кочевое хозяйство, существовавшее в зоне засушливых степей и полупустынь, должно было учитывать сезонные изменения растительного покрова, дававшего кормовые ресурсы, стока рек и источников воды, а также должно было приспосабливаться к емкости пастбищ. Таким образом, скота не должно было быть слишком много, чтобы ему хватило травы и воды, из чего следовало, что скотоводы должны были регулировать численность скота до оптимального уровня: «Извечное стремление к достижению рационального баланса между природными водно-кормовыми ресурсами и поголовьем скота требовало постоянно регулировать численность последнего. Без соблюдения этого условия производство необходимого продукта и воспроизводство средств производства были попросту невозможны», — отмечал И. Э. Масанов[95]. Некоторые исследователи и вовсе говорили о полном отождествлении кочевника с родовой территорией и об органической включенности общины в местный биоценоз[96]. Удивительно то, как это казахские ученые не дошли до утверждения, что казахи росли в степи, как трава, — такой вывод вполне напрашивается.

Из этого можно было сделать вывод, что бай, у которого было много скота, этими экологическими условиями принуждался к тому, чтобы делить свое стадо на части, наделять скотом своих бедных и неимущих сородичей и таким образом выступать, вольно и принудительно, аульным благодетелем. Этого же требовали родовые обычаи, столь любовно описанные современными казахскими исследователями. Таким образом, никакого бая, в сущности, и не было, а был род кочевников, которым управляли почитаемые старейшины.

Мне также не удалось избежать влияния этого представления в своей предыдущей работе, поскольку в ней я руководствовался в основном казахской литературой. Это во многом было вынужденным подходом, поскольку в литературе 1920-х и 1930-х годов вообще о баях было сказано очень скупо, неясно и без особых подробностей. В материалах, например, в материалах экспедиционного обследования Туркестанского оргбюро Крайкома РКП(б) казахских аулов в Аулиэ-атинском уезде Сырдарьинской губернии в 1924 году[97], лишь перечислялись категории баев, почти без социально-экономической характеристики. Или вот как тов. Голощекин определял баев:

«1. Представитель старой полуфеодальной знати.

2. Крупный скототорговец и скотовладелец.

3. Представитель эксплуататорского аульного хозяйства».

По его данным, в Казахстане насчитывалось около 3 тысяч баев[98]. Все это замечательно, но конкретных сведений о казахском байстве не дает. Тов. Голощекин и другие товарищи в Казкрайкоме, определяя байство как аульного эксплуататора и своего главного классового врага в ауле, конечно, знали, что под этим подразумевается. Но нам оставили замок без ключа, почему-то не пожелав всего этого объяснить и растолковать. Это обстоятельство усиливалось тем, что не имелось детальных сведений по казахскому кочевому хозяйству и социально-экономическим отношениям в казахском ауле. «Кочевое хозяйство до сих пор до такой степени terra incognita, что даже трудно познакомиться с ним по литературе», — писал В. А. Остафьев[99]. Судя по всему, в КАССР казахов почти не изучали, во всяком случае, детального описания их хозяйства так и не появилось. Более или менее детальные описания появились лишь в 1980-х и 1990-х годах[100], но уже, конечно, без объективного анализа социально-экономических тонкостей, с сильным креном в экологическую сторону и в воспевание родовых обычаев.

Потому я и придерживался точки зрения, что бай в ауле был нужен, и писал в своей предыдущей книге: «В этих условиях, в рамках традиционного хозяйства, резко увеличилось значение и роль бая, сохранившего скот и способного к воспроизводству стада. Во-первых, богатые хозяйства зачастую были опорой для скотоводческих общин. Пять хозяйств со стадом 50–60 голов в каждом и бай со стадом в 300 голов составляли оптимальное по размерам хозяйство в 600 голов. Во-вторых, баи были в состоянии обеспечить средствами к пропитанию и работой если не всех, то большинство бедняков и нищих в аулах, тем более что развитие отхожих промыслов, в частности работа на рыболовных угодьях, на добыче полезных ископаемых или в промышленности тогда были развиты исключительно слабо»[101]. Раз так, то и вся политика Казкрайкома по конфискации и ликвидации казахского байства выглядела как политика разрушения казахского кочевого хозяйства в целом и воспринималась как предпосылка к голоду. В рамках такого представления устранение организаторов кочевого хозяйства по любым причинам неминуемо должно было повести к крушению этого кочевого хозяйства, кризису и голоду.

Теперь-то понятно, что это тоже миф, причем миф пропагандистский, работающий на превознесение байства, перекрашенного в почтенных аксакалов. Но настолько ловко скроенный и крепко пошитый, что опровергнуть его почти невозможно. Его создатели прекрасно знали, что казахское байство практически не подвергалось подробным социально-экономическим исследованиям, каких-то детальных данных о роли, месте и значении байских хозяйств не имеется, и потому они могут рассказывать о байстве все, что им придет в голову. В миф о бае-благодетеле можно было верить или не верить, но при этом неверующий в благодетельную роль казахского бая ничем не мог подкрепить свою позицию и мог выражаться лишь голословно, то есть неубедительно.

Меня могут обвинить, что я вдруг, ни с того, ни с сего, переметнулся на сторону тов. Голощекина. Однако же у меня появился интересный источник, который позволяет совсем по-другому взглянуть на казахского бая. Речь идет об опубликованных материалах специальной экспедиции, состоявшейся летом 1927 года, по социально-экономическому обследованию кочевников в Киргизии, выполненному по заказу СНК КиргАССР, возможно, по указанию председателя СНК КиргАССР Юсупа Абдрахманова. В этом исследовании главное место было уделено полному аналогу казахского бая — киргизскому манапу.

Особое значение этого исследования состоит в следующем. Во-первых, они исследовали киргизское кочевое хозяйство в отдаленных местах Киргизии, не имевшее тесных связей с рынком и потому не испытавшее ни сильного влияния капиталистических отношений, ни советизации, так сказать, в его первозданном виде. Во-вторых, была проведена выборочная перепись в обследованных хозяйствах, которая дала статистический материал о количестве и распределении скота, заработках и найме, размерах доходов и расходов в разных хозяйствах. В-третьих, в рамках обследования было проведено много бесед с самими манапами и с другими кочевниками, специально с целью выяснения тонкостей социально-экономических отношений в киргизском ауле. Подчеркну, что это были люди, которые лично беседовали с киргизскими манапами, а не писавшие о них с чужих слов.

Этот ценный источник по социально-экономическим отношениям в кочевом обществе попал в мои руки практически случайно, благодаря электронной картотеке ГПИБ. Просмотреть его я решил в слабой надежде найти там что-нибудь интересное. Но одного взгляда было достаточно, чтобы понять, сколь важная информация в нем содержится и насколько она позволяет проникнуть в суть произошедших в Казахстане событий.

Район исследования представлял собой отдаленную и труднодоступную часть Киргизии: долина реки Сусамыра, долина Джумгола и высокогорного озера Сон-куль, отделенные хребтами от долины реки Чу и от Ферганской долины[102]. В этом районе находилось 20 975 кочевых хозяйств, у которых было 1099,6 тысячи голов скота[103]. Это были не отдельные аулы, и не отдельные зимовки, а целый кочевой район, вполне экономически и социально целостный.

Какие наблюдения были сделаны при этом обследовании? Было установлено резкое расслоение хозяйств по количеству скота. На одном полюсе было 389 хозяйств без скота совершенно и 474 хозяйства с одной головой скота. На другом полюсе было 852 хозяйства (4 % от общего количества), которые владели более чем 200 головами скота, у которых было 349,1 тысячи голов или 31,8 % всего стада[104]. Вообще, основная часть скота находилась в руках богачей, имевших более 50 голов скота на хозяйство — 841,9 тысячи голов или 76,5 % всего стада. Была приведена статистическая таблица, с разбивкой хозяйств по категориям, соответственно принятым в 1920-х годах критериям, с точным количеством хозяйств и скота в каждой категории. Иными словами, это надежные данные.

На основе собранных данных были сделаны оценки по динамике стоимости скота, находившегося в распоряжении хозяйств разных категорий, и их валовой доходности. Сведем эти данные в общую таблицу (в рублях)[105]:

Киргизские манапы принадлежали к последней категории, обозначенной как предпринимательская группа хозяйств, в соответствии с принятой в 1920-х годах классификации крестьянских хозяйств (к этой же группе относили также русских кулаков).

Первое, что бросается в глаза в этой таблице, так это то, что богатые скотоводы, имевшие более 200 голов скота, владели колоссальными ценностями: более 9 тысяч рублей в полупредпринимательской группе и более 31 тысячи рублей в предпринимательской группе. Для сравнения, экономическая граница русского кулачества начиналась от 1200 рублей стоимости средств производства (скота, инвентаря, машин, промышленных заведений типа мельницы или крупорушки), а кулак, владевший средствами производства на 5–6 тысяч рублей, был уже грозой советской власти волостного или даже уездного масштаба. Киргизское манапство было несравненно экономически мощнее русского кулачества.

Второе, что привлекает внимание, так это то, что мало какой русский кулак мог рассчитывать на валовый доход больше чем 500–600 рублей в год. Чистый валовый доход более чем в 7 тысяч рублей в год был для них несбыточной мечтой. Такие доходы до революции могли получать только очень крупные кулаки, фактически уже превратившиеся в оптовых хлеботорговцев.

Третье, на что нужно обратить внимание, это на огромную, совершенно непредставимую экономическую пропасть между беднейшими и богатейшими хозяйствами в киргизском кочевом ауле. Манап тратил на личное потребление только денежных средств 679,42 рубля в год, тогда как аульный пролетариат тратил на себя денежных средств 37 рублей в год, да и даже середняцкие хозяйства тратили на свои нужды 42,8 рубля в год[106]. По сравнению с этой пропастью любая русская деревня, ужасавшая просвещенные умы своим социально-экономическим расслоением, была просто образчиком имущественного равенства.

При таком резком социально-экономическом расслоении аула в нем не могло быть никаких других отношений, кроме отношений безраздельного господства богатейших над беднейшими и самой бесстыдной эксплуатации. Исследователи привели немало тому выразительных примеров.

Богатые хозяйства нанимали одного-двух пастухов. Оплата труда составляла обычно от 6 до 9 баранов, хорошему пастуху давали 10 баранов в год. Однако при расчете часто вместо взрослых баранов давали или молодняк, или коз, которые стоили дешевле[107]. Нанявшийся пастух получал от хозяина одежду из обносков: штаны из овчины, нижняя рубаха, подштанники, шапка, плащ из кошмы на случай дождей, теплый халат. Полагались еще сапоги, но они часто заменялись кусками невыделанной кожи, которыми обертывали ноги. В пастухи обычно нанимались подростки 15–18 лет из беднейших хозяйств, всем обязанных богачу. Об условиях их труда было написано столь красноречиво, что стоит процитировать: «На свой мизерный заработок, к тому же ежегодно уменьшаемый кабальными сделками хозяина с его семьей, он не может даже надеяться приобрести себе жену. Так он и живет, пока, изнуренный работой и зимними стужами, не гибнет»[108]. То есть эксплуатация пастухов была на износ, вплоть до смерти. Богач вряд ли печалился о замерзшем на пастбище пастухе; вместо него нанимали такого же.

Однако прямому найму богачи предпочитали традиционный способ, по-киргизски «саан», когда скот давали на содержание в бедные хозяйства с правом использования продуктов, например молока и шерсти. Казахские исследователи утверждали, что этот обычай, который был и у казахов, был формой заботы баев о своих бедных сородичах. Но тов. Погорельский и Батраков были по этому поводу совсем другого мнения. Они установили, что «саан» был банально дешевле. Стоимость дня труда наемного пастуха составляла в среднем 42 копейки, а день труда за «саан» в среднем стоил 32 копейки[109]. За 10 копеек экономии отчего бы не быть приверженцем традиций? В богатейших хозяйствах отрабатывалось 1500–2000 трудочасов в год наемными работниками и саанщиками. Манапу «саан» был выгоднее на 100–150 рублей в год по сравнению с наемным трудом.

Исследователи, кстати, затронули также тему помощи бая бедняцким хозяйствам, столь любимую нынешними казахскими нацпатами и особенно «голодоморщиками». На первый взгляд, бай был благодетелем: «В последнем случае центром кочевого аула является бай, обеспеченный всеми видами скота, а с ним и при его помощи кочует два-три хозяйства бедноты, может быть, имеющей по десятку своих овец»[110]. На второй — не очень. На той же самой странице, чуть ниже: «Живущий с баем бедняк, получающий право доить для себя несколько овец, столько, чтоб не умереть с голоду, вместе со своей семьей выполняет под руководством бая все работы по уходу за скотом. Сам он или его подростки пасут скот, собирают хворост, жена его доит овец, прядет шерсть, носит воду, кипятит чай или помогает (в лучшем случае) во всех домашних работах женам бая». Здесь подчеркивается, что «саан» — это не просто получить скот на содержание с правом его доения, это еще всевозможные отработки в байском хозяйстве, когда, где и как бай захочет.

Иными словами, киргизский «саан» или казахский «саул» — это самая жесткая, самая беспощадная эксплуатация; работа за еду, за скудный молочный паек. И это у казахов считалось, да и считается теперь почтенной традицией и даже «помощью».

Таким образом, вполне очевидно, что богатства киргизского манапа создавались на основе эксплуатации очень дешевого, даже смехотворно дешевого труда аульной бедноты. В социально-экономических отношениях в киргизском ауле в действительности не было и следа родовых отношений, а была лишь жесткая экономическая эксплуатация, прикрываемая рассуждениями о родовых обычаях.

Всевластный манап, бесправная букара

Уже этого было бы вполне достаточно, чтобы понять, что социально-экономические отношения в кочевом ауле в действительности были крайне далеки от патриархального идеала и родовых отношений. По поводу родовых отношений тов. Погорельский и Батраков были категоричны: «Все рассуждения о „родовом строе“, „родовых отношениях“, так хорошо объясняющие все непонятное и не изученное, все разговоры о „простой дифференциации“, „простом незначительном имущественном неравенстве“, о богатстве, но не капитале, — должны быть начисто сметены»[111]. То есть они считали, что все разговоры о господстве родовых отношений в ауле и вытекающие из них рассуждения о пользе баев для кочевников объяснялись отсутствием точной и достоверной информации об экономике кочевого аула. По большому счету, сторонники пользы баев или манапов, которые были и в Казахстане, и в Киргизии в то время, верили байским рассказам на слово, а те, в свою очередь, обходили тему изощренной эксплуатации бедноты стороной.

Красочные картины прекрасной, привольной и счастливой жизни типичного кочевого киргизского аула вовсе не ограничивались тем, о чем было сказано выше. Тов. Погорельский и Батраков обрисовали картину социальных отношений в ауле, которую они прямо называли крепостничеством.

Вопреки часто звучавшим заверениям, что в кочевом ауле было равенство и чуть ли даже не равноправие с демократией, в действительности социальная структура аула была страшно далека от равенства. На вершине аульной социальной пирамиды стоял манап — правитель, часто наследственный и знатный. Манапов, впрочем, могло быть несколько, как знатных, так и незнатных, выбившихся в манапство своим богатством и влиянием, но и между ними были отношения господства и подчинения. В материалах этой экспедиции, в частности, объясняется, кто такой аткамнер. Если почитать выступления тов. Голощекина, когда он говорит о казахских аткамнерах, то может сложиться впечатление, что это что-то вроде посыльного, разъезжающего на лошади (от слова атқа — лошадь). Но это не так. Аткамнер — это вассальный манап, менее богатый и влиятельный, чем его сюзерен[112]. По-киргизски их называли чала-манапами, но исследователи использовали именно казахский термин. Они выполняли важную работу: вели переговоры, в случаях конфликтов уговаривали кочевников добровольно подчиниться традициям и выразителю их манапу, а также вели отношения с советской властью и ее органами. Это были своего рода дипломаты манапа.

Следующий социальный статус за манапом и аткамнером — джигиты. Это личные телохранители и воины на службе у манапа; чаще всего они жили при его зимовке (киргизские манапы строили не убогие землянки, как казахские баи, а усадьбы с домами и службами, и при них были дома джигитов) или на его летовке. Об их функциях тов. Погорельский и Батраков написали очень выразительно: «В обязанность джигитов, между прочим, входило следить за настроениями и если в среде кочевников вырастал какой-либо новый авторитет, приобретал влияние и начинал свободно разговаривать, его сейчас же пугали, а в случае надобности грабили, заставляя молчать. Некоторые из таких джигитов должны в новых, современных условиях под видом батраков пробираться к власти и осуществлять приказания манапов»[113]. Джигиты — манапская спецслужба и полиция в одном лице.

Джигиты, ввиду их важных функций для манапской власти, жили хорошо, обычно за счет щедрого «саана», предоставляемого манапом. Иногда им давали до 600 овец и до 11 коров в «саан», то есть крупное и зажиточное хозяйство. В Киргизии различали аткамнеров и джигитов, а в Казахстане — нет, видимо потому, что в казахской практике эти две социальные категории фактически сливались.

Далее — букара, по-киргизски, подданные. Это основная масса рядовых кочевников, подчиненных власти манапа, облагаемая разнообразными налогами, сборами и подвергавшаяся самому разному произволу, который только придет в голову манапу или его приближенным.

Наконец, были и люди, находившиеся в социальном статусе, наиболее близком к русским крепостным. Это была домашняя прислуга, конюхи, дворовые слуги манапа[114]. Они не имели своего хозяйства, кормились манапской милостью и всегда жили при нем, либо на зимовке, либо кочевали вместе с ним. Нередко семьи слуг надолго разделялись. Мужчины оставались на зимовке, а женщины, подростки и дети уходили с манапом в кочевье и на летовку.

На самом дне киргизского кочевого общества были рабы, не имевшие вообще ничего и никаких прав, бывшие вещью. Например, рабов выставляли в качестве приза на скачках. В 1920-х годах рабы стали редкостью, но еще встречались в отдаленных горных районах.

Власть манапа была безраздельной и тотальной: «Манап на территории, населенной подвластной ему букарой, сосредоточивает в своих руках всю полноту как административной, так и судебной власти. Он творит суд и расправу»[115]. При царской власти существовал также суд биев — старейшин, но к моменту обследования этот суд был уже полностью подчинен манапу, или же манапы сами занимались разбором судебных исков. Суд манапа не обходился без подношений: «бийлик» — судебная пошлина манапу, «аип-тарту» — судебный штраф в пользу манапа, который возлагался на проигравшую сторону помимо назначенного платежа в пользу истца. Манап имел огромные судебные привилегии, кроме самого права суда. Если в суде свидетельствовал сам манап, то его простое свидетельство без присяги было сильнее, чем свидетеля из букары.

Манап также разрешал семейные дела. В частности, букаре запрещалось жениться без разрешения манапа, и такие самовольные браки наказывались штрафом. Развод по решению суда биев сопровождался разделом калыма; пятую часть брали бии, а десятую часть отдавали манапу. Также манап был вправе сам расторгнуть брак, выдать женщину за другого и присвоить себе калым.

Власть манапа в наибольшей степени выражалась во взимаемых с букары налогах. Их был целый список. В них входили:

«салык» — регулярный налог баранами или лошадьми,

«чигым» — сбор на сделанные манапом расходы,

«джгурт-чилик» — сбор на предстоящие манапу расходы,

«отмай» — сбор с чужого населения, приходящего для выпаса скота[116],

мостовой сбор за пользование мостами,

«соишь» — поставка манапу жирного барана, когда ему захочется,

«байла»[117] — половина дичи, убитой охотником,

«кушимча» — повинность участия в организации праздников,

«орункутуктау» — подношения манапу по случаю занятия должности[118].

Манапы также взимали пошлину с торговцев, торговавших в аулах, для чего содержали внутренние таможни. К слову сказать, в материалах о казахском ауле почти ничего не говорится о налогах и сборах, которые накладывались на рядовых кочевников, но они, несомненно, были.

Уже из этого описания социальных отношений в киргизском кочевом ауле становится вполне очевидно, что рядовой кочевник из букары был фактически совершенно бесправен во всех смыслах. Он должен был платить, когда и как манап захочет, он должен был выполнять любое решение, любую прихоть манапа, а попытки сопротивления, например обращение в советский суд, пресекались либо уговорами аткамнера, либо же насилием джигитов. Такие отношения можно с полным правом назвать крепостническими.

Кто такой был бай? Тов. Погорельский и Батраков объясняли, что манап — это термин, в принципе обозначавший феодального правителя. Но такие уже становились редкостью. Манап, который стал заниматься торговлей скотом (не сам лично, а через доверенных людей) и приобретал предпринимательский интерес, уже становился баем. Баем мог стать и незнатный кочевник, почему-либо разбогатевший, которого называли сасык-баем (или «вонючим баем»). Байство, таким образом, — это очень богатая, предпринимательская верхушка аула, сочетавшая традиционные феодальные методы власти и взимания дани с крепостных с капиталистическими методами эксплуатации наемного труда.

В чем бай перешел дорогу советской власти?

Киргизское кочевое общество и присущие ему социально-экономические отношения были полным аналогом казахского кочевого общества. Это, в частности, выражалось в том, что исследователи свободно использовали казахские термины для обозначения некоторых социальных явлений у киргизов. Таким образом, это исследование киргизского кочевого аула, его экономики и социальных отношений применимо и к казахам, и становится окном, через которое можно заглянуть в устройство казахского кочевого аула до того, как за него принялась советская власть и партия большевиков в лице Казкрайкома.

Вопреки многим уверениям, как 1920-х годов, так и современных, картина получается крайне неприглядной. Бай не трудился совершенно, буквально пальца не прикладывал к хозяйству. Ему все приносили, что он хочет, готовое. Все его огромное богатство создавалось тяжким трудом подданных. Бай лишь распоряжался и указывал. Бай был абсолютным авторитетом для своих подданных и свой авторитет утверждал грабежом, насилием и подавлением непокорных, собирал с них разнообразную дань. Вот пример. С. А. Жакишева приводит сведения Полномочного представительства ОГПУ по Казакской АССР на бая Сария Балкашева: «Балкашев Сарий 60 лет, аула № 5 Азгирского района Уральского округа. Проживает там же. Хозяйство состоит: из 1020 голов крупного скота и 900 баранов; одной землянки и двух кибиток. Нанимает двух постоянных рабочих. Большую часть скота раздает бедноте и эксплуатирует таким образом население трех волостей: Таубиратской, Ракетайской и Шалкарской Азгирского района. Кроме того, часть скота укрывается от учета. Имеет большое влияние на жизнь своей волости»[119]. Вот он, масштаб байской эксплуатации — целых три волости!

Для бая, в сущности, людьми были лишь те, кто входил в его окружение: семья, аткамнеры, иногда бии и старейшины, джигиты. Остальные были для него вещами, приложением к скоту, который бай явно ценил выше рядовых кочевников. Рядовые кочевники были нищей, темной (достаточно сказать, что в начале 1920-х годов среди казахов был лишь 1 % грамотных) и забитой массой, обязанной трудиться на бая с раннего детства и до смерти.

Это очень важное обстоятельство позволяет понять, что именно произошло в КАССР в годы коллективизации и какова была истинная причина голода. Картина действительных социально-экономических отношений в ауле, которую можно в деталях рассмотреть благодаря подробным материалам исследования аналогичного киргизского кочевого аула, является замковым камнем, который соединяет все известные нам факты в единое целое, и позволяет объяснить произошедшие в КАССР события.

Коллективизация в Казахстане представляла собой острую, жесткую и бескомпромиссную схватку за власть над аульной массой, которая развернулась между казахским байством и советской властью. Байство, конечно, было кровно заинтересовано в том, чтобы и дальше держать кочевников в своих руках, поскольку это был неиссякаемый источник богатства и корень сытой, довольной и безмятежной жизни баев. Советская власть и партия большевиков исходили из совершенно другого подхода. Во-первых, все трудящиеся, в том числе и казахи, должны были работать на благо советской власти и победу социализма, а не на бая и прочие контрреволюционные элементы. Во-вторых, все трудящиеся должны были быть обеспечены средствами производства. Личное владение средствами производства сильно ограничивалось, и основная масса средств производства в СССР принадлежала государству или была в общественной собственности; но уж такие государственные или общественные средства производства должны были быть у всех. В-третьих, труд трудящихся должен был быть высокопроизводительным и высокотоварным, что предполагало массовое образование трудящихся, поскольку образованный трудящийся, владеющий специальностью, работает несравненно лучше неграмотного и необученного.

Я приведу пример, который проиллюстрирует такой подход советской власти к трудящимся. В те же самые годы в СССР проводилась политика социально-экономического оздоровления еврейства и приобщения его к производительному труду. Задача ставилась прямо: ликвидировать нищих и деклассированных мелких торговцев из местечек и сделать их рабочими и крестьянами. В литературе на идише, в которой эта политика разъяснялась еврейским массам, говорилось весьма откровенно: «Все здоровое население должно быть втянуто в продуктивную работу на рациональнейшей основе, то есть каждый человек должен быть использован там, где он может принести больше пользы»[120]. Это яркий пример социально-экономической политики большевиков в отношении нацменьшинств в СССР. Разумеется, что и казахи не могли и не должны были уклониться от такой политики.

Корень жесткой и бескомпромиссной схватки байства и советской власти состоял именно в этом — кто именно будет контролировать казахских трудящихся и получать продукты их труда. Казахское байство встало на дороге у советской власти и потому должно было быть сметено. Байство прекрасно понимало угрозу своему существованию и то, что оно лишится абсолютно всего, если советская политика в ауле победит, и потому сопротивлялось всеми доступными средствами.

Было бы хорошо описать всю борьбу между Казкрайкомом и казахским байством в деталях (возможно, это когда-нибудь будет сделано). Но, к сожалению, задача этой книги не включает в себя составление такого детального описания. Поэтому остановим свое внимание на ключевых моментах, важных в контексте мифа о «казгеноциде».

Легендированное и совершенно фантастическое изображение событий коллективизации в мифе о «казгеноциде» совсем не случайно продвигает идеализацию и всяческое приукрашивание казахского байства, превращение его из неограниченного правителя и эксплуататора чуть ли не в благодетеля аула, ходившего в лохмотьях. Это как раз тот момент, который и позволяет резко исказить отражение исторического процесса и сформировать ложный, фальсифицированный миф. И не просто сформировать, но и закрепить.

Просто замалчивать индустриализацию в КАССР и усилия по приобщению казахов к образованию, культуре и высокопроизводительному труду было бы явно недостаточно. Это не гарантирует устойчивости мифа о «казгеноциде», если кто-нибудь доберется до материалов об этих сторонах истории Казахстана в 1930-х годах и усомнится в том, что советская власть планировала истребление казахов. Согласитесь, что сочетание геноцида казахов и создания начального, среднего и высшего образования для казахов и на казахском языке — это чистый абсурд. Просто вытащить и положить на стол эти факты было бы достаточно, чтобы миф о «казгеноциде» свалить.

Похоже, что создатели мифа об этом задумывались. Академик Козыбаев, редактировавший энциклопедию, да и его помощники в мифостроительстве прекрасно знали, сколь много было написано в советской литературе о самых разных сторонах развития КАССР в те годы. Вероятность того, что какой-нибудь настырный оппонент доберется до этой литературы, можно было оценить как весьма высокую. Они не могли, конечно, допустить, чтобы их повалили столь простым образом.

Потому в мифе о «казгеноциде» появилась другая подпорка — миф о благодетельном казахском байстве, на котором будто бы держалось все казахское кочевое хозяйство. Этот миф был оформлен весьма замысловатым образом, через рассуждения о приспособлении казахского кочевого хозяйства к природным условиям Казахстана, в значительной степени, конечно, правдивыми, и о том, что благосостояние кочевников зависело от людей, знавших эти условия, знавших, куда, когда и как надо кочевать, то есть баев и аксакалов. Это давало немалое приобретение в виде возможности обвинить Казкрайком в намеренном и целенаправленном разрушении основ кочевого хозяйства, то есть, в сущности, в геноциде казахов. Можно было утверждать с нажимом в голосе, что неважно, что появилось казахское образование, казахская печать и так далее, главное ведь в том, что кочевое хозяйство было разрушено путем конфискации и ликвидации байских хозяйств.

Делалось это, например, таким образом: «Сталинский безальтернативный экономический эксперимент, разрушивший традиционно сложившуюся структуру крестьянских хозяйств в 20–30-е гг., обернулся национальной трагедией для Казахстана, где от жестокого административно-командного террора и последовавшего за ним массового голода погибла почти половина коренного населения республики, а сотни тысяч беженцев были вынуждены покинуть землю своих предков. Поиск конструктивной аграрной политики в Казахстане сменился поиском врагом в лице баев и кулаков. Открытое навязывание такого мышления не только не стабилизировало общую обстановку в степи, но, напротив, привело к усилению конфронтации людей, к камуфляжу истинных причин бедственного положения народа. Наиболее характерным примером этого может служить насаждение в массовом сознании идеи о том, что все трудности в сельском хозяйстве республики идут от баев, аксакалов, аткамнеров, богатых и зажиточных слоев казахского общества»[121]. Это лишь одно из многих подобных утверждений в современной казахской исторической литературе.

Свергнуть этот миф было трудно, почти невозможно. Казахские историки хорошо знали, что объективных материалов, описывающих социально-экономические отношения в казахском ауле, и в частности положение и место в нем байства, почти не осталось. К тому же и в 1920-х годах в Казахстане были люди, по разным причинам идеализировавшие байство и печатно выступавшие в его защиту. Так что пусть, мол, оппоненты попробуют — обломают зубы. Им все равно придется признать, что ликвидация байства — это разрушение кочевого хозяйства и, как следствие, геноцид казахов.

Кто же мог подумать, что председатель СНК Киргизской АССР Юсуп Абдрахманов окажется таким предусмотрительным, что закажет исследование киргизского кочевого аула, во всем аналогичного казахскому кочевому аулу, и опубликует материалы?

Итак, бросим взгляд на общий ход борьбы с казахским байством, которая состоялась в конце 1920-х годов и во время сплошной коллективизации. Эти сведения имеются в самых разных источниках и публикациях, мы же их изложим в кратком виде.

Начиная с 1926 года, после феноменального политического поражения на выборах в Советы в 1925/26 году, на которых победили баи, Казкрайком ВКП(б) повел экономическое наступление на казахское байство, которое можно подразделить на несколько этапов. Первый этап: уравнительный передел пахотных и сенокосных угодий на основании двух декретов КазЦИК от 26 мая и 6 июня 1926 года, проведенный весной 1927 года. В ходе этой кампании было переделено 1260 тысяч гектаров сенокосов и 1370 тысяч гектаров пашни[122]. Данные, приведенные в публикации, выпущенной сразу после проведения кампании, указывают, что прирезку сенокосных угодий получили 1104,3 тысячи хозяйств, в среднем по 1,1 гектара на хозяйство, а прирезку пашен получили 99,3 тысячи хозяйств, в среднем по 12,7–16 гектаров на хозяйство[123]. Много это или мало? Если в 1929/30 году в КАССР было 1296 тысяч хозяйств, русских и казахских, то вполне очевидно, что сенокосные угодья в ходе этого земельного передела получили почти все хозяйства.

Также нужно отметить, что передел земли вовсе не ограничился этой кампанией. В 1931–1932 годах в КАССР было проведено масштабное землеустройство, в рамках которого по землеуказанию (то есть указанию примерных границ земельных участков) было распределено 20 млн гектаров и в порядке отвода (то есть обмера земли и установления точных границ в документах и в натуре) — 29,7 млн гектаров. В том числе оседающим казахским хозяйствам было выделено по землеуказанию 4,7 млн гектаров и в порядке отвода — 5,6 млн гектаров[124]. Всего — 10,3 млн гектаров земли. Весьма щедрый надел, примерно по 20 гектаров на оседающее хозяйство. Байству, конечно, земли не давали, она распределялась между совхозами, колхозами, МТС и оседающими кочевыми хозяйствами.

Второй этап: конфискация байских хозяйств в конце 1928 года, на основе декрета КазЦИК «О конфискации байских хозяйств» от 27 августа 1928 года[125]. Кампания должна была охватить 119 районов, в том числе 9 кочевых, 85 полукочевых и 25 оседлых районов, то есть весь Казахстан. В Казкрайкоме первоначально собирались произвести широкую конфискацию, охватывающую 1500 хозяйств, при этом на хозяйство оставлялось 100–150 голов скота, в зависимости от района. ЦК ВКП(б) и ВЦИК эту программу не утвердили и выдвинули значительно более сокращенный план — конфискация 700 хозяйств, с увеличенными нормами оставляемого скота: 400 голов для кочевых районов, 300 голов для полукочевых районов и 150 голов для оседлых районов[126]. К декабрю 1928 года кампания по конфискации была в основном завершена. По словам тов. Голощекина на VII Всеказакской партконференции в июне 1930 года, было конфисковано 608 хозяйств (около 20 % всех байских хозяйств), у которых было изъято 125,7 тысячи голов в пересчете на крупнорогатый скот, 632 единицы сельхозорудий, 1257 строений, 783 транспортных средства, 1253 единицы прочего имущества (ковров, кошм и прочего)[127]. Исследователь истории коллективизации С. А. Нейштадт приводит сведения об использовании конфискованного стада. Из 125 704 голов в пересчете на крупнорогатый скот 4614 голов было оставлено в байских хозяйствах, 841 голова пала до распределения, 4899 голов было уплачено в качестве сельхозналога, 1431 голова передана в совхозы и 113 919 голов было распределено среди бедняцких и середняцких хозяйств[128]. Было также создано 293 колхозов и 5 совхозов. Именно эту конфискацию тов. Голощекин позже называл «Октябрем в ауле»[129].

Третий этап: ликвидация байских хозяйств в ходе сплошной коллективизации в начале 1930 года. 17 января 1930 года Бюро Казкрайкома ВКП(б) приняло решение о конфискации у байских хозяйств скота с оставлением потребительского минимума[130]. 1 февраля 1930 года постановлением ЦИК и СНК СССР кулацким и байским хозяйствам запрещено было переселяться и продавать имущество без разрешения райисполкомов. 19 февраля 1930 года ЦИК и СНК КАССР выпустил постановление, согласно которому кулацко-байские хозяйства выселялись из районов сплошной коллективизации, с конфискацией всего имущества, за исключением минимально необходимого для ведения хозяйства. При Казкрайкоме была создана расширенная комиссия по подготовке ликвидации кулачества и байства, а во всех округах созданы оперативные тройки во главе с секретарем окружкома ВКП(б)[131]. На 1 февраля 1930 года в 60 районах сплошной коллективизации было 19 163 кулацко-байских хозяйства. В феврале-марте в 51 районе было ликвидировано 3123 кулацких и байских хозяйств[132]. Одновременно стартовала кампания по административному переустройству аулов по постановлению ЦИК КАССР. В указаниях к этой административной реформе прямо говорилось, что цель состоит в ликвидации родовых аулов, то есть таких аулов, которыми управляли баи, и создании хозяйственно-территориальных аулов, в которых роды смешивались[133]. Если казахское байство, насаждавшее разделение по родам, культивировало разобщение казахов для удобства их эксплуатации, то советская власть взяла решительный курс на слом этих перегородок и объединение казахов как советских трудящихся. Создание новых административных аулов должно было быть завершено к 1932 году.

Восприятие этих фактов всецело зависит от исторического контекста, в частности от представления, чем именно было казахское байство. Если считать бая благодетелем аула и столпом кочевого общества, то вышеописанную политику нельзя не воспринимать как немотивированное нападение на байство. Мол, они заботились только о благополучии аула, а их стали конфисковывать, забирать у них скот. Отметим, что во всей литературе, посвященной «казгеноциду», совершенно ничего не говорится о том, как байство этому сопротивлялось, так что даже возникает впечатление, что никакого сопротивления и не было. Кроткими такими были баи, у них отбирали скот, а они молчали.

Если же воспринимать, что казахское байство было аналогичным киргизскому манапству, имело безраздельную, неограниченную и, по сути, диктаторскую власть в ауле, грабило и эксплуатировало рядовых кочевников, насколько им хватало выдумки, то картина получается совсем другой. Все перечисленные мероприятия были направлены, в сущности, на то, чтобы показать аульной массе, что власть байства кончилась, что теперь есть другая власть, которая сильнее всех баев, вместе взятых. Представители этой власти могут заявиться в аул и сделать все, что пожелают: отнять у баев право распоряжаться пастбищами и наделить ими всех или почти всех кочевников, отнять у баев скот и раздать его бедноте. Это было подлинное потрясение вековых основ казахского общества в самых их основаниях. И это была не просто демонстрация, а конкретная политика ликвидации власти казахского байства без остатка.

Надо полагать, что эти мероприятия произвели самое сильное впечатление на аульную массу, вызвали своего рода взрыв мозга у беднейших и небогатых слоев кочевников. Они вдруг увидели, что баи, перед которыми они снимали шапку, которым кланялись и исполняли любой их каприз, практически бессильны перед этой новой властью. Насколько это потрясло их, можно проиллюстрировать таким примером. У киргизов был обычай, что даже джигит или аткамнер не мог проехать по байскому аулу верхом на лошади; он должен был идти пешком. Подобный обычай, должно быть, существовал и у казахов. Теперь же рядовые кочевники безо всякого почтения завладели и скотом из байских стад, и байскими пастбищами. Самого бая вскоре стали гнать из аула куда подальше. Это было феноменальное, прежде непредставимое унижение байства в глазах аульных масс. Это, вне всякого сомнения, вызвало многочисленные случаи насмешек над баями и открытого им неповиновения, отказа исполнять байские приказы.

Разумеется, что все это произошло не сразу и не в один момент. Все же старые традиции еще цепко держали казахскую массу, да и уровень их грамотности, в частности политической грамотности, не позволял рядовым казахам, даже всей душой вставшим на сторону советской власти, стать последовательными и стойкими борцами за ее утверждение и укрепление в ауле. Поначалу кочевники колебались между баем и большевиками, в частности, это выразилось в том, что после завершения передела земли 11–12 % бедняцких хозяйств, у которых не было возможности обрабатывать землю и использовать по малоскотности сенокосы, сдавали 70 % площади арендованной пашни и 51 % площади арендованных сенокосов[134]. Отмечались также многочисленные случаи возврата скота, конфискованного у баев. Но все же взлом прежнего байского господства состоялся.

Несомненно было и другое важное последствие конфискации байства — симпатии значительной части казахов качнулись на сторону советской власти. Это неудивительно. Люди вообще охотнее становятся на сторону сильного, а тут еще появилась возможность поквитаться с баями за прошлые унижения и обиды, за бесправие и за почти открытый грабеж. Многие уполномоченные из казахов, очевидно, этой возможностью воспользовались сполна. Вчерашнего бесправного батрака, получившего мандат и наган, ничто не могло остановить от перегибов, как и уполномоченных из бедноты в русских и украинских деревнях, которые пошли раскулачивать кулаков или тех, кого они считали кулаками.

Из этого также следует, что мероприятия советской власти в ауле, в частности оседание и коллективизацию, значительная часть казахов встретила с одобрением и воодушевлением. Еще бы! Эти люди уже получили от советской власти то, о чем раньше не смели и мечтать: скот, пастбища, пашни, весьма умеренное налоговое обложение, особенно по сравнению с байскими поборами. Почему это в их глазах колхозы и оседание должны были быть чем-то плохим и неприемлемым? Да конечно, нужно поселиться оседло и вступить в колхозы!

И отсюда же следует другая, очень важная для нашей темы мысль: для казахского байства врагами становились не только большевики, но и та часть казахских кочевников, которая фактически перешла на сторону советской власти. Только если советской власти бай вряд ли мог что-то сделать, то вот сторонникам большевиков и советской власти в ауле бай мог нанести большой ущерб, и в этом состояла его основная линия борьбы.

То, что бай мало что мог сделать советской власти, — это результат борьбы. Первоначально же казахское байство вполне искренне считало, что оно в состоянии свергнуть советскую власть и прогнать большевиков, для чего в период сплошной коллективизации организовало целый ряд восстаний, 372 массовых восстания и выступления, если быть точным. Правильнее их было бы назвать мятежами, хотя, впрочем, ладно — пусть будут восстания.

Здесь стоит отметить одно очень интересное отличие коллективизации в Казахстане от коллективизации в других районах СССР. Восстания против коллективизации возникали повсеместно. Однако русские и украинские кулаки, как правило, не выдвигали политических претензий и не пытались объявить себя правителями каких-то территорий. Их главный интерес состоял в отмене коллективизации, в сохранении возможности дальнейшей эксплуатации деревенской бедноты и, конечно, в введении свободной хлебной торговли — основного источника их богатства. В Казахстане было не так. Байство с самого начала и повсеместно предъявляло именно политические претензии. Типичным было объявление руководителя восстания ханом; он создавал органы управления и вводил должности. К примеру, «восстание сарбазов» 1930 года в Актюбинском, Кустанайском и Кзыл-Ординском округах КАССР характеризовалось следующими моментами. Руководитель восстания Айжаркын Канаев, известный еще по восстанию 1916 года, был провозглашен ханом. Он образовал Кенес (совет), назначил советников и чиновников — визирей[135]. Сардарбеком или военачальником был выбран Мукантай Саметов, фигура весьма примечательная: хазрат[136], глава мечети в местности Карасу, учился в медресе в Бухаре и был, по некоторым данным, советником последнего эмира Бухарского эмирата Сейида Алим-хана. Саметов впоследствии объявил на территории Сырдарьинского округа всеобщую мобилизацию мужчин от 16 до 60 лет, то есть стал готовить войну.

Подобная структура власти возникала и в отдельных районах. К примеру, ханом Иргизского района был Томенбай Нурлыбаев, визирем при нем был Исатай Сатыбалдин, а сардарбеком был Сыдык Айменов. Даже в ауле № 4 Иргизского района был выбран свой хан, некий мулла, фамилию которого ОГПУ не удалось узнать; видимо, этот аульный «хан» очень резво убежал. В начале марта 1930 года отряды повстанцев стали двигаться к Иргизу, центру района, намереваясь его окружить.

В марте 1930 года в Кармакчинском районе был избран хан — мулла Жумагазы Баимбетов, который организовал отряд и произвел откочевку населения в пески. В Казалинском районе тоже появился свой хан — ишан Акмырза Тосов. И так далее, и так далее.

Даже весьма поверхностный обзор показывает, что у казахского байства и религиозного духовенства, вставшего во главе антисоветского восстания, изначально были политические цели, состоявшие в свержении советской власти и утверждении своей власти. С точки зрения того, что было о казахском байстве сказано выше, мотив их более чем очевиден — власть выскальзывала из их рук. Если бы восстание было только против колхозов и оседания, то не было бы никакой нужды в ханах, визирях и сардарбеках. Заявления о том, что они выступают против колхозов и преследования религии, как сделал Томенбай-хан (Нурлыбаев) 9 марта 1930 года при попытке захвата Иргиза, послав туда парламентеров, явно преследовали цели дезинформировать большевиков насчет своих намерений.

Правда, в качестве повстанцев все эти ханы, визири и сардарбеки были никакими. Слабоумие и отвага этих повстанцев наиболее ярко выразились в феноменальном избиении 23 марта 1930 года в местности Шатыртам в Иргизском районе. Советский отряд численностью 100 человек при трех станковых пулеметах (либо это был конный отряд курсантов полковой школы 43-го кавполка под командованием Сидельникова, либо Казахский национальный кавэскадрон под командованием Акаева — тут сведения разнятся) устроил засаду на отряд Томенбай-хана, у которого было от 700 до 1600 человек по разным данным.

Хан, его визирь и сардарбек ехали очень беспечно, во главе большой колонны всадников, без разведки и охранения, прямо как на кочевье. Видимо, уже считали себя хозяевами положения и думали, что все теперь склонятся перед ними. Хотя взять Иргиз им не удалось, и они уже понесли поражения и серьезные потери, в частности, 20 марта был взят в плен хан Айжаркын. Ехали-ехали, видимо, разговаривали о том, что теперь-то все будет, как и прежде. Вот так и въехали в засаду, ими не замеченную. Дальше был внезапный шквал пулеметного огня и залпы сотни винтовок по голове колонны. Погибло от 242 до более чем 300 повстанцев, в том числе хан, визирь и сардарбек; последнему удалось перед смертью застрелить одного бойца. Остальные бросились бежать. Драпали эти храбрые казахские батыры так резво, что их даже не стали преследовать, и драпали далеко, примерно на 100 км к югу, в сторону Аральского моря. Красноармейцам достались пленные и трофеи: три винтовки, пять ружей, пика, несколько секир, верблюды, лошади и продовольствие.

Прекрасная история. Пропагандисты мифа о «казгеноцида» обычно подпускают слезу, что мол, какие были повстанцы безоружные, но с чистыми помыслами, пытались защитить кочевников от коллективизации. Однако сведения о нравах киргизского манапства — аналога казахского байства — позволяют в этой истории увидеть нечто другое. Их слабость была вызвана тем, что казахские джигиты на службе у баев привыкли иметь дело с безоружными и неспособными оказать сопротивление байскими подданными, которых они запугивали и грабили. Для этого им не нужно было много оружия, несколько винтовок и ружей было вполне достаточно; нужно было лишь появиться конной толпой, создающей впечатление большой силы. Это вполне соответствует известной пословице: «Молодец на овец».

Но тут отважные до слабоумия казахские ханы, сардарбеки и джигиты столкнулись совсем с другими людьми. Большевики в 1930 году были почти все с опытом Гражданской войны и личного участия в боях. Они умели ловко рубиться шашкой и метко стрелять из винтовок, а также знали основы тактики. Кроме того, красноармейские части в Туркестане имели большой опыт борьбы с басмачами. Поэтому красноармейские части, отряды войск ОГПУ и отряды мобилизованных коммунистов в подавляющем большинстве случаев били резко превосходящие их числом отряды повстанцев. Били и разгоняли по степи.

Это восстание в Иргизе, кстати, кончилось переговорами, в которых от имени СНК КАССР во главе специальной правительственной комиссии выступал Алиби Джангильдин, хорошо знакомый повстанцам. 30 апреля 1930 года правительственная комиссия и представители Кенеса повстанцев подписали мирное соглашение. После разоружения ОГПУ арестовало руководство и активных участников восстания, а откочевавшие аулы были возвращены на свое прежнее место. Казахские «голодоморщики» теперь делают вид, что будто бы коммунисты уступили восставшим. Но в действительности переговоры — это была их инициатива, предпринятая ввиду безвыходного положения. Восстание не удалось, Иргиз они так и не захватили, высшее руководство восстания было или уничтожено, или пленено, оружия у них практически не было (всего было сдано 17 винтовок, 12 ружей и две берданки), и им пришлось отступить в пески Каракум у Аральского моря, где много людей со скотом долго жить не могут. Поэтому они могли только предложить переговоры и больше ничего.

Похожим образом происходили практически все восстания в Казахстане. Сначала объявляется хан с приближенными, который собирает вокруг себя плохо вооруженную толпу всадников. Потом следуют неудачные попытки захватить какой-нибудь административный центр; эти попытки приступа отражают с большим уроном для нападающих. Далее происходит серия боев и сражений с красноармейскими частями и отрядами ОГПУ, в которых повстанцев бьют и рассеивают. Все оканчивается либо сдачей на милость советской власти, либо бегством куда-нибудь в места поглуше.

Причины неудач этих многочисленных ханов районного масштаба были весьма просты. Во-первых, их джигиты совершенно не были готовы к настоящей войне, привыкли мордовать и грабить безоружное и беззащитное население аулов. Против них вышли войска с пулеметами, винтовками, артиллерией, самолетами, броневиками и бронепоездами, умеющие и желающие взять бая в прицел и нажать на спусковой крючок. Во-вторых, казахское байство безусловно знало, что красноармейских частей в Казахстане не так много, они расквартированы то здесь, то там. Потому они и полагали, что достаточно собрать большую толпу, чтобы красноармейцев прогнать. Однако сильно они просчитались в оценке боевых навыков и боевого духа частей Красной армии, ОГПУ и отрядов вооруженных коммунистов. В-третьих, байство, очевидно, полагало, что стоит им только появиться во главе длинной колонны джигитов, как напуганное их появлением казахское население кинется к ним и забудет про советскую власть и колхозы. Слабоумие и отвага — что тут еще можно сказать?

Конечно, можно долго иронизировать по поводу попыток казахского байства поднять восстания. Действительно, с двумя-тремя десятками винтовок идти свергать советскую власть образца начала 1930-х годов, отличавшуюся брутальными нравами, это очень смешно.

Однако за столь смешным на первый взгляд поведением можно усмотреть некоторую немаловажную подоплеку. У казахского байства должны были быть веские причины поступать именно таким образом, и об этих причинах нужно сказать. Несмотря на то, что это гипотезы, весьма слабо пока обоснованные фактами и документами (но я не исключаю, что доказательства могут быть добыты позднее, при изучении архивов), тем не менее они прекрасно достраивают облик странных казахских восстаний до целостной и логичной картины.

Итак, почему казахские ханы районного масштаба были настолько уверены в своем успехе, что даже не особенно озаботились накоплением оружия и боеприпасов, созданием крупных вооруженных отрядов? Во-первых, они не считали советскую власть серьезным противником, поскольку низовые ее органы были пропитаны байской агентурой. Во-вторых, они явно ждали помощи извне.

Байская агентура в советских органах власти на местах — вещь общеизвестная. Тов. Голощекину пришлось с ней столкнуться еще на выборах в Советы в ноябре 1925 — феврале 1926 года, когда баи прокатили коммунистов. Тогда из 14,1 тысячи членов советов 88,3 % составили зажиточные скотоводы и крестьяне; избрано было только 6,5 % коммунистов и 1,4 % комсомольцев.

Голощекин вынужден был на втором Пленуме Казкрайкома ВКП(б) в апреле 1926 года признать: «Я собрал огромное количество документов, и все единодушно говорят, что аульные коммунисты на всех выборах участвовали в родовой борьбе, то на стороне одного бая, то на стороне другого бая. Попытки со стороны уполномоченных — заставить подчиниться партийной дисциплине — не имели нигде, почти, успеха»[137][138]. И далее, в заключительном слове на пленуме Казкрайкома, он выразился еще более определенно: «Вы хорошо знаете, что бедняки у нас подставные, не настоящие, так же как и коммунисты»[139].

Тот факт, что перед коллективизацией байство фактически заправляло делами в ауле, признают и пропагандисты мифа о «казгеноциде», например Роберт Киндлер. Он привел ряд примеров, извлеченных им из архивов. В 1927 году аулом № 1 Кастекской волости (ныне Жамбылский район Алматинской области) правили: торговец Бакир Испатаев, бай Шалтабай Кудайбергенов и секретарь аулсовета Мусаев. Председатель аулсовета Насыпаев и секретарь партячейки Мамырбаева ничего не значили и ничего сделать не могли[140]. Или вот председатель Алма-Атинского окрисполкома Бисенгали Абдрахманов писал: «Аульные коммунисты, конечно, имели связь с баями, пользовались у баев лошадьми, пользовались у баев дойными коровами… Снимали шапки тогда, когда бай заходил туда, где сидел тот или иной ответственный работник района или аульный работник, то ему освобождали почетное место»[141]. Это цитата из архивного документа.

«…Пользовались у бая дойными коровами…», то есть аульные коммунисты принадлежали к эксплуатируемой баями массе кочевников и добывали себе средства к пропитанию за счет «саул» (киргизский аналог «саан»), то есть выпаса байского скота с правом доения. Архивный документ может многое рассказать, если знать значение некоторых специфических терминов и понятий. Если не знать, то и не расскажет.

В документах иной раз можно найти самые занимательные случаи. Например, Кустанайский окротдел ОГПУ в сентябре 1928 года составил письмо в окружную Контрольную комиссию ВКП(б) о том, как баи исключали коммунистов из партии. У бедняка и члена партии Мурзагалия Ищанова собралось местное байство с целью организовать исключение из партии двух коммунистов, которые им особенно мешали. На этом собрании присутствовали: бай И. Кашаков, бай-аткамнер Ж. Икыбаев, ишан-мулла А. Тайменов. Можно сказать, весь цвет местной байской власти. Присутствовал еще бедняк и ставленник баев Т. Маседыбаев (видимо, он тоже был член партии). На этом собрании они составили ложные компрометирующие материалы, которые передали Ищанову, и на их основании двух коммунистов Байтубетова и Бекишева исключили из партии[142].

Баи и сами проникали в партию. На VIII Всеказакской партконференции в 1933 году говорилось, что в Чубартавском районе местный райком партии во главе с секретарем Кулубаевым принял в партию сына крупного бая Альпиева, сына крупного бая Кожамбердина, сына крупного бая Бакмурдинова и сына крупного торговца Венжалина[143].

Далее, во время конфискации байских хозяйств в 1928 году, по данным Кустанайской окружной комиссии по конфискации байского имущества (в ноябре 1928 года комиссия направила отчет в ЦИК и СНК КАССР), наблюдались случаи помощи баям со стороны советских работников. К примеру, прокурор Кустанайского округа Султан Жантуаров предупредил бая Карамухана Житбаева, жившего в Джетыгаринском районе, о проведении конфискации и получил от него десять голов крупнорогатого скота. Этот бай в августе 1928 года продал 500 баранов[144].

Сотрудница аппарата ЦИК КАССР Бремжанова переписала на себя часть скота бая Даурамбекова, хотя ранее за ней скот не числился. Крупный работник образования, председатель профкома работников просвещения КАССР Абдрахман Байдильдин защитил от конфискации своего отца Байдильды-кажи, крупного бая, до революции бывшего уездным начальником и судьей. За это Байдильдина в декабре 1929 года исключили из партии, обнаружив заодно сведения о его контактах с колчаковской разведкой, и в апреле 1930 года расстреляли[145].

Тогда же в 1928 году была проведена проверка аулсоветов Тургайского, Наурзумского и Батпакаринского районов Кустанайского округа, и по результатам проверки было установлено, что аулсоветов фактически не существует, поскольку в большинстве из них не было даже самого элементарного — списка членов. Районное руководство оказалось тесно связано с байством, например, председатель Батпакаринского рика[146] Шильдыбаев помог баям бежать вместе со скотом. Заместитель председателя Мендыгаринского рика Жансеитов, будучи уполномоченным по аулу № 5 (имеется в виду уполномоченным по конфискации байского имущества), написал в рик о том, что бай Уразбай Ташенов является простым трудящимся[147].

Полномочное представительство ОГПУ по КАССР сообщало, что из Батпакаринского и Наурзумского района Кустанайского округа в августе 1928 года был наплыв баев в Кустанай с целью продажи скота. В частности, бай Мухамеджан Исмаилов пригнал для продажи 10 лошадей, 70 голов крупнорогатого скота и 100 баранов, бай Баймурсин Мукашев пригнал 200 голов крупнорогатого скота, бай Темиров — 30 голов крупнорогатого скота и 80 баранов. Эти баи отсутствовали в списках из 55 конфискуемых и выселяемых баев, который был составлен в Кустанае 14 сентября 1928 года[148].

В подобные документы попадали в первую очередь исключительные, из ряда вон выходящие случаи, на которые требовалась незамедлительная реакция. Понятно, что сведения о том, что окружной прокурор помог баю за взятку, говорили, что соблюдение советского законодательства в Кустанайском округе поставлено под серьезную угрозу. Всякую мелочь, вроде занижения количества скота у баев, сокрытия скота от учета, фиктивных разделов байских хозяйств, продажи скота и мелких взяток уполномоченным и аульным активистам, в такие отчеты обычно не вносили. Но и такие исключительные случаи позволяют судить, насколько глубоко казахское байство запускало руку в советский аппарат, непосредственно или с помощью агентов. В 1928 году, пока столица КАССР и центральные органы автономной республики были в Кзыл-Орде, байская агентура, как видим, проникала и в них. Вероятно, перенос столицы в Алма-Ату осенью 1928 года был вызван в том числе и стремлением оторвать руководство республики от байского влияния.

Да что там помощь и защита байства! В документах приводятся сведения о том, что местные партийные и советские работники открыто становились на сторону баев. 21 августа 1928 года начальник Зайсанского кавалерийского погранотряда № 50 тов. Вишневский сообщил в Зайсанский райком партии, что ночью 16 августа в ауле № 4 председатель ячейки союза «Кошчи»[149] Нурзабай Дауренов и член комсомола Касым Джеипеисов силой и угрозой оружия, потому что не все соглашались на откочевку, заставили 65 хозяйств откочевать в Китай. Совершенно очевидно, что погнавшие под угрозой оружия кочевников за границу Дауренов и Джеипеисов не были большевиками, а были байскими агентами, заранее проникшими в советские органы. По ту сторону границы их ждало целое сообщество контрреволюционных элементов: наследный князь абак-кереев, китайский бэйлэ или князь 3-й степени Алень Жипысканов (он же Алень Кугедаев), бай и главарь банды Мукан Массалимов, и главари других банд Нургалий Мукабаев и Конуркажи Мажитов.

Подобных примеров можно еще приводить во множестве, и все они покажут, что накануне коллективизации в КАССР казахское байство фактически контролировало советы и партячейки на аульном уровне и отчасти на районном уровне, имело сильное влияние на окружном уровне, а также имело агентов и сторонников в центральном советском аппарате КАССР и, возможно, даже в самом Казкрайкоме. Поэтому, начиная свои открытые выступления, казахское байство советской власти не боялось, считало ее слабой, зависимой и рассчитывало ее быстро свалить. Разве здесь можно сделать какой-то другой вывод?

Теперь о том, от кого казахское байство ждало помощи извне. Ждало, конечно, от басмачей. Хотя басмачество больше ассоциируется с годами Гражданской войны и началом 1920-х годов, тем не менее бои с отрядами басмачей, вторгавшихся из Афганистана в Узбекскую и Туркменскую ССР, шли почти беспрестанно все 1920-е годы. Более того, в 1927 году басмачи появились в Киргизии и Таджикистане. В мае 1927 года Центральная комиссия по борьбе с басмачеством в Ташкенте даже подготовила и провела войсковую операцию против киргизских басмачей. В марте 1929 года появились басмачи, действовавшие с территории Китайской Республики, и в Казахстане. Басмаческие отряды Тезекбаева, Амраева и Джуробаева перешли границу и напали на несколько поселков и аулов в приграничном районе.

В 1929 году басмачи явно активизировались, получили от британских представителей в Персии оружие (в июне 1929 года узбекскому отряду Ибрагим-бека передали тысячу винтовок и боеприпасы). В августе и сентябре 1929 года басмачи появились в Фергане и Ошской области Киргизии, а также в Каракалпакии, где ненадолго захватили город Тахта-Купыр. В конце 1929 года и начале 1930 года басмачи в Афганистане готовили крупномасштабное вторжение в СССР, попытки которого произошли в июне-июле 1930 года. Это вторжение было отбито с большими потерями для басмачей. В июне 1931 года басмачи сумели даже создать свой масхляхат у колодца Чагыл в Туркменской ССР, который просуществовал пять дней и был разгромлен красноармейскими частями. 24 июня 1931 года крупный отряд басмачей в 400 человек взял город Куня-Ургенч на севере Туркменской ССР, но на следующий день был выбит частями 84-го кавполка.

Были также и казахские басмачи. Отряд Тельтаева действовал в Иссык-Кульском районе Киргизии, к югу от Алма-Аты, и был разбит в начале июля 1931 года. Отряд Дерментаева действовал на западе Туркменской ССР в районе поселка Джебел на железной дороге Ашхабад — Красноводск (ныне Туркменбаши). В это время в Туркмении действовало 46 басмаческих отрядов общей численностью более 2000 человек, имевших три пулемета и два миномета. Туркменские и казахские басмачи действовали совместно под руководством Илли-ахуна. В августе 1931 года против них в войсковой операции были брошены крупные силы: четыре кавполка, Туркменская кавбригада, два дивизиона войск ОГПУ, и даже два авиаотряда, два бронепоезда и бронелетучка, 10 бронемашин и пять танкеток. В сентябре 1931 года красноармейским частям при поддержке бронетехники удалось разгромить основные басмаческие отряды и взять их ставку у колодца Чагыл. В сражении за ставку басмачи уничтожили одну танкетку, в бою погиб командир мотомехотряда Иван Ламанов. Всего за сентябрь и начало октября 1931 года части Красной армии и войск ОГПУ уничтожили и захватили в плен 3,2 тысячи басмачей, в том числе 74 курбаши.

Это краткий пересказ основных событий борьбы с басмачами в 1929–1931 годах по сводке[150][151], любезно составленной сайтом «Хронос», посвященным составлению детальной хронологии и описанию исторических событий. Как видим, басмачей было весьма много, и район их наиболее активных действий во время коллективизации в Казахстане располагался весьма близко к Казахстану: в западной и северной части Туркмении, а также в Каракалпакии. Могли ли казахские баи в таких условиях ждать помощи от басмачей? На мой взгляд, вполне могли, в особенности от туркменско-казахской группировки на западе Туркмении, которая была тесно связана с Персией и получала оттуда оружие.

Кроме того, многие лидеры басмачей, такие как Ибрагим-бек и Утан-бек, происходили из Бухары — крупного религиозного центра в Средней Азии, в котором учились представители казахского духовенства. Много медресе было и в Хиве, диктатором которой в 1918–1920 годах был крупный лидер басмачей Джунаид-хан. Выше уже упоминалось о связях одного из руководителей восстания в Иргизском районе с Бухарой и двором Бухарского эмирата. Думаю, что таких связей казахских мулл с бухарским, хивинским и самаркандским духовенством, а через них и с руководителями басмачества, было немало; эти связи должны были быть тесными и активными. Например, уже упоминавшийся ишан Акмырза Тосов, действовавший в Казалинском районе, явно имел такие связи. После разгрома его отряда часть руководителей сумела удрать в Афганистан. В документах ОГПУ должны сохраниться более подробные сведения о связях казахского байства и духовенства с басмачами.

Таким образом, мы вправе предполагать, что казахское байство, по крайней мере центральных, западных и южных районов КАССР, то есть там, где и произошла большая часть восстаний, знало о планах и действиях узбекских и туркменских басмачей и, возможно, старалось своими восстаниями им активно помочь. То, что разбитые казахские повстанцы старались идти на юг, в Каракалпакию и Туркмению, также говорит за то, что они рассчитывали на поддержку басмаческих отрядов.

Поэтому, вероятнее всего, руководители восстаний, которые вспыхнули в начале 1930 года в западных и центральных районах КАССР, исходили из того, что басмачам удастся вторгнуться из Афганистана на советскую территорию и соединиться с ними. Правда, они серьезно просчитались в оценке обстановки. Кто же мог подумать, что красноармейцы разобьют их самих и отразят басмаческое вторжение?

Что произошло потом? Казахское байство, осознав, что оно слишком слабо для открытого противостояния красноармейским частям и для свержения советской власти хотя бы масштабах одного района, довольно быстро перешло к другим формам борьбы. Это были скрытые формы, но оттого более опасные и разрушительные. По всей видимости, в целом ряде случаев байство сразу переходило к ним, не решаясь на открытое и вооруженное выступление. Об этом пока трудно сказать определенно, для выяснения этого вопроса потребуется длительная и кропотливая работа с документами.

Это и понятно: удрав от большевиков с винтовками и пулеметами, баи и их джигиты обратили свой гнев и ярость на тех, у кого винтовок и тем более пулеметов не было, то есть на рядовых кочевников, симпатизировавших советской власти и участвовавших в коллективизации.

К этим скрытым формам борьбы против советской власти относились: организация перегибов при различных кампаниях, от коллективизации до заготовок скота и хлеба, руками байских агентов в партийных и советских органах; парализация работы местных органов власти; проникновение в колхозы и развал их изнутри; организация откочевок и угона скота с ограблением остающегося населения; а также своего рода бактериологическая война, о чем будет сказано более подробно чуть позже. Эти различные по своему характеру методы объединяются тем, что позволяют наносить большой ущерб очень легко, скрытно и труднообнаружимым образом.

Целью этой борьбы было нанесение крупного экономического ущерба советской власти, а также, что более важно, физического уничтожения сторонников коммунистов в казахских аульных массах путем лишения их средств к существованию. Вся ненависть казахского байства после того, как стало ясно, что восстания провалились, а помощи басмачей скорее всего не будет, обернулась против тех казахов, которые осмелились попрать традиции беспрекословного подчинения баям и отшатнулись на сторону советской власти. Это вполне в духе того отношения к рядовым кочевникам, которое практиковали и киргизские манапы, и казахские баи, как к бессловесной скотинке, если уж выражаться определенно. Переход этой бессловесной скотинки, на которой байство раньше ездило, на сторону большевиков, участие в конфискации и ликвидации байских хозяйств, вступление в колхозы, конечно, не могло не вызвать у баев сильнейшего озлобления и ненависти к ним. «Пусть красные сдохнут!» — вот был действительный лозунг борьбы казахского байства. А как проще всего уничтожить кочевников? Проще всего путем уничтожения скота. Уничтожение скота было наиболее простым, легко реализуемым методом этой борьбы, который достигал всех этих целей разом.

Один из самых занимательных моментов мифа о «казгеноциде» состоит в том, что вся многочисленная и влиятельная байская агентура в низовых советских и партийных органах, создававшая много проблем для Казкрайкома, в изложении мифа разом и бесследно исчезает как раз с началом сплошной коллективизации в начале 1930 года. И на авансцену мифа выходит бельсенды, то есть активист или уполномоченный, который всячески принуждал казахов ко вступлению в колхозы и отбирал у них скот.

Такой кульбит не просто абсурден, а смехотворно абсурден. Что, за год или менее того, с конфискации бая в 1928 году и до сплошной коллективизации в 1930 году, всякого рода лжебельсенды, лжекоммунисты, лжебатраки из союза «Кошчи», которые за взятку или из почтения помогали баям, вдруг настолько уверовали в марксизм-ленинизм, что совершенно отринули традиционные байские ценности? И шапку перестали снимать, когда почтенный бай входит в присутственное место? Да не смешите!

В этот бред и абсурд совершенно невозможно поверить. Байские агенты в советских и партийных органах были и остались, и даже более, в обострившейся обстановке явно активизировали свою работу в интересах казахского байства. Но какую? Какую еще могли работу в интересах байства проводить их агенты, если не работу по извращению партийной политики, срыву коллективизации, оседания, хлебозаготовок? Иными словами, то, что в документах и публикациях именуется перегибами при коллективизации, в действительности, вероятнее всего, в значительной степени было делом рук байских агентов в низовых советских и партийных органах.

Это извращение партийной политики и инспирированные байством перегибы имели большое значение в русле той борьбы против советской власти, которую байство открыло с началом сплошной коллективизации. Целью таких перегибов явно был подрыв симпатий казахского населения к советской власти, которые возникли при переделе пастбищ и конфискации байских хозяйств двумя-тремя годами ранее. Борьба с перегибами выдвигалась в качестве лозунга при организации восстаний и собирала поначалу немало сторонников. Иными словами, можно выдвинуть предположение, что организация перегибов фактически была первой фазой борьбы против советской власти, чтобы в аульных массах в тех или иных районах возникло острое недовольство коммунистами. Далее следовала вторая фаза: организация самого восстания под лозунгами борьбы с перегибами. Логика в этом была и была сильной. Если бы байство прямо объявило, что оно выступает за возвращение старых порядков во всем их былом великолепии, то их бы попросту прогнали или сдали бы в ОГПУ. Потому байству приходилось маскироваться и откладывать возрождение старых порядков до тех времен, когда советской власти уже не будет.

Безусловно, что перегибы были и со стороны настоящих активистов и уполномоченных, особенно по части ликвидации байских хозяйств. Далеко не всегда имеется практическая возможность разделить перегибы, бывшие следствием рвения и рьяности настоящих уполномоченных, и перегибы, ставшие результатом умышленных действий лжеуполномоченных или, точнее, байской агентуры, проникшей в ряды уполномоченных.

Типичным примером перегибов, организованных байской агентурой, было явно неправильное оседание кочевников. В документах иногда упоминается, что оседающие казахские хозяйства направляли в пустынные, лишенные кормов и воды места, где они были обречены на массовый падеж скота и, как следствие, голод. Из этих случаев, не столь многочисленных, но вполне реальных, казахскими «голодоморщиками» делается вывод о том, что вся программа оседания для всего полумиллиона казахских кочевых хозяйств будто бы состояла в том, что загнать кочевников именно на такие места, без воды и без кормов. Это, конечно, чистая фальсификация, поскольку пропагандисты мифа о «казгеноциде» очень скупо и выборочно используют документы, касающиеся оседания кочевников, в особенности весьма многочисленные рабочие документы, в которых содержатся многие интересные подробности.

В фонде Комиссии ВЦИК по вопросам оседания кочевого и полукочевого населения, которая в 1934 году работала в КАССР, такие документы отложились, и они показывают целый ряд интересных моментов.

Во-первых, оказывается, что сначала работали землеустроительные и гидрологические партии, которые подбирали участки для оседания и строительства поселков вблизи водных источников, с сенокосами и пастбищами. Для примера я взял Тургайскую область, сильно пострадавшую, ставшую знаменитой благодаря рассказу Габита Мусрепова о поездке туда в 1932 году и вошедшую стараниями Валерия Михайлова в классику «голодоморной» литературы в Казахстане. Этот пример будет наиболее показателен. Вот, к примеру, по реке Жуланчик были намечены угодья для оседания: 1632 гектаров пашни, 3812 гектаров сенокоса, 26,9 тысячи гектаров пастбища. Или другой пример, река Алькояк, без открытого стока, но с родниками (что отмечено в документе): 1375 гектаров пашни, 3149 гектаров сенокоса, 22,2 тысячи гектаров выгона[152]. Из документов видно, что сначала искали источник воды[153], потом подходящие угодья рядом с ним, и лишь затем планировали точки оседания.

Во-вторых, точку оседания согласовывали с населением. Например, в районе озера Казбай и реки Кабыргая было намечено три точки оседания: Казбай на 200 дворов, Аралбай и Аралкол, емкостью по 100 дворов каждая. На каждую точку должны были переселяться точно определенные административные аулы (в данном случае аул № 3) и точно определенные хозаулы. Подсчитывалось точное количество дворов и едоков в них, которые должны были осесть в конкретной точке оседания:

Казбай — колхоз, 168 дворов и 854 едока,

Аралбай — колхоз, 90 дворов и 365 едоков,

Аралкол — колхоз, 68 дворов и 293 едока, единоличников 19 дворов и 88 едоков, всего 88 дворов и 386 едоков[154].

Как видим, точки оседания были недонаселены и могли принять еще 54 двора. Эти данные были представлены в виде таблицы, в которых учитывалось и количество дворов, и количество едоков, и количество наличного скота. Отдельная графа была заведена под отметку о согласовании. Оседание на этих трех точках было согласовано с населением 12 июня 1932 года.

В-третьих, бывало, что и ошибались с пригодностью точки для оседания. К примеру, из 17 точек оседания в районе три: Козыл-оба, Табылды и Карабидаик — были признаны негодными по заключению агронома-мелиоратора и гидротехника. Это заключение было сделано уже после того, как на этих точках было начато строительство поселков. Тургайский рик это нимало не смутило, и последовало указание сломать постройки на непригодных точках оседания. 64 жилых дома, или около 40 % от 152 построенных для оседающих хозяйств в районе, были разрушены[155]. Как же это так?! Нам же говорили, что всегда и всюду для оседания выбирали точки без воды и кормов. Вот сюда бы и загнать побольше кочевников на голодную смерть. Документы же показывают нечто прямо противоположное: дома на негодных точках оседания сломали во избежание их заселения.

Весь характер документов, касающихся устройства оседающих хозяйств в Тургайском районе, прямо показывает, что все это дело было весьма неплохо продумано и организовано, по крайней мере поначалу, в 1930–1931 годах. Собирались все необходимые данные, за исключением только пофамильного списка оседающих, в котором не было особой необходимости, поскольку его заменяло перечисление конкретных хозаулов.

Таким образом, загнать кочевников на негодные для оседания места, без воды и без кормов, нельзя было ни случайно, ни по головотяпству, поскольку в этом участвовало много людей, входящих в специальные комиссии по оседанию при районных и окружных исполкомах, в земотделы, а также участвовали специалисты, агрономы и гидротехники. Да и рики состояли, как правило, из людей, хорошо знакомых и со скотоводством, и с местностью. Разве они не могли бы определить, куда осаживать нельзя, а куда можно? Могли, при необходимости с выездом на место и личным осмотром. Загнать кочевников на негодную точку оседания можно было только намеренно, в силу злого умысла, и это могли сделать умышленно только байские агенты, выполнявшие указание на срыв оседания, коллективизации и развития колхозов.

Кстати, в Тургайском районе, похоже, действовал такой байский агент. В деле есть письмо, говорящее о том, что уполномоченный СНК КАССР тов. Айтеев в 1933 году распорядился истратить 13 тысяч рублей, выделенных из краевого бюджета на ремонт домов для устройства откочевщиков, на достройку горбольницы в поселке Тургай[156]. Он ли занимался срывом оседания или были еще другие агенты баев, сказать трудно, поскольку документы сохранились фрагментарно, да и не все доверяли бумаге. Но как итог, из имевшихся в конце мая 1934 года в Тургайском районе 17 точек оседания, вполне подготовленных, рассчитанных и распланированных, но не застроенных, были заселены только три, в которых было суммарно 66 дворов[157]. Если это правда, то это многое объясняет. Байский агент с мандатом Совнаркома Казакской АССР действительно мог натворить много дел и довести район до глубокого хозразорения. В том числе он мог и сорвать оседание, своими распоряжениями указывая оседать не в подготовленных точках, а в местах без воды и кормов.

Чтобы уж завершить тему с оседанием, приведем пример района, в котором это оседание проходило не без проблем, но в целом удовлетворительно, и вовсе не привело к душещипательным картинам голода и разбросанных костей, которые так любят казахские пропагандисты мифа о «казгеноциде». В качестве примера возьмем Нуринский район Карагандинской области, поскольку этот район оформил агроэкономические паспорта за 1931 и 1933 годы, из которых можно судить о том, как происходило оседание и какое было состояние хозяйства в его динамике. В паспорте за 1931 год Нуринский рик честно написал, что у них населенных пунктов — 27 точек оседания, объединенных в 15 сельсоветов. В это время у них было 5200 человек оседлого населения и 12 726 человек оседающего населения, всего 17 926 человек. Нуринский район уже был коллективизирован, имелось 64 колхоза, в которых было 4801 хозяйство, а вне колхозов оставалось 64 хозяйства единоличников и 77 хозяйств кулаков[158]. Район сразу взялся за крупномасштабные посевы: 30,5 тысячи гектаров, из которых 10,5 тысячи гектаров пшеницы и 9,1 тысячи гектаров проса. Урожай в 1931 году составил 34,2 тысячи центнеров пшеницы и 41,8 тысячи центнеров проса. Скота имелось: 7,3 тысячи лошадей, 1,1 тысячи волов, 1,2 тысячи верблюдов, 14,2 тысячи коров и 10,4 тысячи голов молодняка и телят, 1,8 тысячи овец. В 1931 году район сдал по хлебозаготовкам 26,3 тысячи центнеров зерновых или 91,6 % от плана[159].

Нуринский район, надо сказать, в 1931 году остался с хлебом. Общий урожай пшеницы и проса — основных зерновых хлебов в Казахстане — составил 76 тысяч центнеров, 26,3 тысячи центнеров отдали в заготовки. Итого осталось 49,7 тысячи центнеров. Для продовольствия населения района на год требовалось 29,2 тысячи центнеров хлеба и еще на посев по среднеказахстанской норме еще 13 тысяч центнеров. В районе оставался запас в 7,5 тысячи центнеров пшеницы. В дополнение к этому было получено еще 1055 центнеров пшеницы и муки.

В 1933 году по агроэкономическому паспорту в Нуринском районе было 16,4 тысячи человек населения, в том числе 4 тысячи оседлого, 9,3 тысячи кочевого населения и 2,9 тысячи человек рабочих. В 61 колхозе было 3549 хозяйств, единоличных хозяйств оставалось 190. Посевы составили 30,7 тысячи гектаров, в том числе 19 тысяч гектаров пшеницы и 13,4 тысячи гектаров проса. Урожай в 1933 году составил 66,5 тысячи центнеров пшеницы и 20,1 тысячи центнеров проса, всего 86,6 тысячи центнеров хлеба. Со скотом положение было хуже. Если в 1932 году имелось 3026 лошадей, то в 1933 году осталось 1164 лошади. Крупнорогатого скота в 1932 году имелось 19,3 тысячи голов, в 1933 году — 18,3 тысячи голов, овец — 3,8 тысячи и 1,7 тысячи голов соответственно. Зато в районе появилось 14 тракторов[160].

И в 1933 году положение было весьма неплохим. Район, собрав 86,6 тысячи центнеров зерновых, сдал по заготовкам 9,3 тысячи центнеров или 88,1 % плана. Также было возращено семенной ссуды и выплачено гарнцевого сбора[161] еще 1,4 тысячи центнеров. Район также получил 2,9 тысячи пудов пшеницы по семенной ссуде. Итого располагаемый ресурс по зерну: 89,5 тысячи центнеров, сдано — 10,7 тысячи центнеров, на продовольствие населения на год требовалось 26,7 тысячи центнеров, и на посев порядка 30 тысяч гектаров — 19,5 тысячи центнеров. В районе оставалось после всех расходов 32,6 тысячи центнеров хлеба.

Как видим, Нуринский район, в котором проводилось оседание, вовсе не голодал, а собирал немало зерна, удовлетворительно выполнял хлебозаготовки и еще оставался с запасом. Да, в районе сократилось поголовье скота, но это ни в какой степени не вело к катастрофическим последствиям, поскольку продовольственные потребности населения с хорошим избытком покрывались земледелием. Да и по общему итогу кочевые и полукочевые районы КАССР вовсе не были территорией сплошного бедствия. В них в 1932 году было 179,5 тысячи хозяйств. Скота у кочевников было и вправду немного: 324,1 тысячи голов, чуть больше чем по две головы на хозяйство. Но зато у них было 449,6 тысячи гектаров посевов[162]. В среднем по 2,5 гектара на хозяйство, что даже при низкой урожайности в 2 центнера с гектара вполне позволяло прокормиться.

Отсюда следует, что не стоит принимать на веру стенания с заламыванием рук патентованных казахских «голодоморщиков», что оседание кочевников будто бы всегда и везде вело только к голоду и массовой гибели.

В документах, касающихся коллективизации в Казахстане, я в первую очередь искал сведения, позволяющие характеризовать состояние кочевого хозяйства в тот или иной момент происходивших событий. Раньше я был уверен, что таких документов не осталось, но моя уверенность оказалась развеянной. Оказалось, что такие документы не только были, но и были весьма подробными. В общем их детализация была до уровня районов, а по отдельным районам можно даже найти документы до уровня аулов. Например, в материалах по оседанию кочевников в Тургайской области оказались документы, в которых приводилось точное количество дворов, едоков и скота по каждому аулу.

Да, как бы это странным сейчас ни показалось на фоне уверений пропагандистов мифа о «казгеноциде», у Казкрайкома и центральных советских органов КАССР были точные данные о населении, скоте и запашке. Почему собирали? По банальной причине — налоговый учет. Сельское население в СССР обязано было платить единый сельхозналог, рассчитываемый исходя из размера посевов, количества скота, нормативного дохода с них (то есть сельхозналог исчислялся по вмененному доходу), а также исходя из количества едоков в хозяйстве, поскольку на них полагался налоговый вычет. Второй налог — это самообложение, то есть специальный налог, направляемый на культурные и образовательные нужды сельских районов, который устанавливался для сельсоветов или аулсоветов, а потом он распределялся по хозяйствам, с упором на зажиточных единоличников, кулаков и баев.

Для подсчета налогов в каждом сельсовете или аулсовете формировалась комиссия, которая проводила опрос владельцев хозяйств, фиксировала сведения в специальных формулярах, которые заготавливались заранее и печатались в типографии, а также рассчитывала налог. Сводные сведения передавались в райфинотдел, райфинотделы передавали данные в окружной или областной финотдел, оттуда сведения поступали в Наркомфин КАССР, который уже отправлял сводные данные в Наркомфин РСФСР, в состав которой входила тогда КАССР, который, в свою очередь, отчитывался перед Наркомфином СССР.

Вторая линия сбора данных состояла в сборе статистических сведений для народнохозяйственного учета, которым в то время заведовали Госпланы соответствующего уровня. Каждый район в КАССР заполнял специальный формуляр агроэкономического паспорта, уже упомянутый для Нуринского района, также типографского исполнения, содержавший таблицы по всем основным сведениям: количество населенных пунктов, площадь района, количество населения и хозяйств, список предприятий, размеры запашки в целом и по культурам, количество скота по видам, урожаи, а также заготовки сельхозпродукции. Паспорта заполнялись в нескольких экземплярах, которые пересылались в УНХУ Госплана КАССР, а также в УНХУ Госплана РСФСР и ЦУНХУ Госплана СССР. Эти сведения были важны тем, что позволяли видеть динамику развития сельского хозяйства в порайонном масштабе.

Изучение этих документов показало любопытное обстоятельство. В 1931–1933 годах такую документацию сдавали не все районы Казахстана. По 1930 году в налоговых документах было представлено три комплекта сводных данных, в которых сведения различались. Первая сводка включала в себя 93 района из 121 района КАССР (охват 76,8 %), в ней было учтено 1035,1 тысячи хозяйств, 4693,9 тысячи едоков[163]. Вторая сводка включала в себя 104 района из 122 районов (охват 85,2 %), в ней было учтено 898,2 тысячи хозяйств, 4091,6 тысячи едоков[164]. Третья сводка, без данных о проценте охвата, учла 1054,5 тысячи хозяйств (исправлено на 993,4 тысячи) и 4765,5 тысячи едоков[165].

В деле есть переписка Наркомфина КАССР с Наркомфином РСФСР по этому поводу. Центральный орган требовал полной сводки, которую Алма-Ата дать не могла. Сохранилась любопытная телеграмма, отправленная в адрес Наркомфина РСФСР тов. Орумбаевым с чисто казахским по духу вопросом: «Телеграфьте выслать нет сводку два сельхоза без тридцати двух районов согласно нашего 46894 9 апреля 468»[166]. На бланке есть машинная дата и время приема, проставленная телеграфным аппаратом, — 16 мая 1931 года, 11:15 p. m., то есть в 23:15 по московскому времени. В Алма-Ате было 4:15 утра в момент отправки телеграммы. Видимо, сильно припекало в Наркомфине КАССР, что тов. Орумбаев ночью побежал на телеграф, чтобы отправить это сообщение.

Частичные данные Москву не удовлетворили, на что указывает заготовка циркулярного письма от 9 апреля 1931 года, размноженного на ротапринте, за подписью заместителя наркома финансов КАССР тов. Задорожного и начальника Сектора учета и статистики наркомата тов. Родзкевича. В ней говорилось, что сводка по налогам должна была быть составлена к 1 сентября 1930 года, но до сих пор многие райфинотделы данных не прислали. Наркомат просил Рабоче-крестьянскую инспекцию (РКИ) принять меры: «Сообщая об этом, НКФ КАССР просит районную РКИ принять исчерпывающие меры к тому, чтобы сводка по с/х налогу 1930/31 г немедленно, не позднее декадного срока со дня получения настоящего письма, была составлена в старых границах района, согласно указания — телеграммы НКФ от 5/II т. г., и выслана в НКФ»[167].

Это одновременно и угрозы, причем наркомат явно говорит, что не имеет власти заставить непокорные райфинотделы работать как положено, и попытка оправдания. Экземпляр циркулярного письма прислали в Москву затем, чтобы показать, что они работают и стараются изо всех сил.

В последующие годы налоговые данные тоже поступали, но с явным недоучетом. В 1932 году Наркомфин КАССР учел 755,4 тысячи хозяйств и 3226,6 тысячи едоков[168]. Другая сводка за 1932 год, по 82 районам из 117 (охват 70 %), учла 2155,6 тысячи хозяйств[169]. За 1933 год данные были по 85 районам из 117 (охват 72,6 %), без указания количества хозяйств и едоков, а лишь по сумме начисленного налога[170].

Дальше ситуация стала улучшаться. За 1934 год данные о поступлении сельхозналога были поданы по 119 районам из 122 (охват 97,5 %)[171]. По данным на 15 ноября 1934 года в КАССР было учтено налоговым учетом 569,7 тысячи хозяйств и 1729,1 тысячи едоков[172]. Более поздние сводные данные показывают, что численность хозяйств постепенно увеличивалась. В 1935 году их было учтено 592,2 тысячи, а в 1936 году — 634,1 тысячи[173].

Анализ сданных агроэкономических паспортов районов КАССР за 1931 год показывал ту же самую картину. Из 122 районов паспортов не сдали 40 районов или 32,7 %. В 1933 году, в действительности в 1934 году, но с данными за 1932–1933 годы, паспорта не сдали 44 района или 36 %. Причем были районы, которые в 1931 году паспорт оформили, а в 1934 году — нет.

Это еще не все. Документы фонда Комиссии ВЦИК по оседанию кочевого и полукочевого населения, которая подробно изучала местные данные и взяла из риков ряд документов, наглядно показывают, что районы данные собирали. К примеру, в Тургайском районе была сводка динамики численности хозяйств, едоков и скота с мая 1930 года по июль 1935 года, по каждому году[174]. Имелась отдельная справка о динамике численности скота по каждому аулу в отдельности с 1929 по февраль 1934 года[175]. Это был примечательный документ. Он был составлен на казахском языке и напечатан на пишущей машинке с казахским латинским шрифтом. Неплохое было техническое оснащение Тургайского рика!

Наконец, была подробная справка по количеству хозяйств и населения, составленная, очевидно, в УНХУ Госплана КАССР в 1935 году по всем без исключения районам Казахстана с 1929 по 1934 годы[176]. Признаюсь, когда я ее увидел, я не поверил своим глазам, что такое может быть.

Сводные данные можно представить в виде следующей таблицы:

Эти сведения, видимо, наиболее точные и полные из имеющихся, можно сопоставить с данными налогового учета:

* Данные за 1931 год.

Данные, как видим, весьма разнобойные, но при этом кое-что говорящие. Во-первых, очевиден явный налоговый недоучет населения и хозяйств. Только он выражает не сколько способность советских низовых органов по сбору налоговых данных, сколько политическую ситуацию в КАССР. Налоговый недоучет вытекал из того, что часть населения укрывалась от налогов, и из того, что часть районов фактически не контролировалась центральными органами КАССР.

Во-вторых, между 1931 и 1932 годами куда-то подевалось 2,5 млн человек населения и 337 тысяч хозяйств. При этом налоговый учет в 1932 году был довольно точным, расхождение между данными, как видим, невелико. Эта разница, на мой взгляд, определяет масштаб откочевок, как внутриказахстанских, так и за пределы Казахстана.

В-третьих, между 1932 и 1933 годами население сократилось на 728 тысяч человек. В это время откочевничество уже пошло на спад и началось возвращение откочевщиков, так что эта убыль, скорее всего, определяется голодом и его последствиями. Налоговый учет в это время пришел в сильный упадок, за 1933 год вообще не было представлено никаких сведений, а за 1934 год не было учтено более миллиона человек и 159 тысяч хозяйств. Это было связано, очевидно, с возвратом откочевщиков, которые устраивались долго и тяжело, бродили по республике и потому в налоговый учет не попали.

Итак, можно сделать немаловажное наблюдение, характеризующее положение дел в Казахстане в годы хозяйственного кризиса. Подробные статистические сведения центральные органы КАССР получили только в начале 1935 года, а до этого они довольствовались частичными, неполными и неточными данными, собранными с части районов. При этом сам аульно-районный аппарат работал нормально, раз сумел собрать столь детальные данные, которые с них потом истребовали. Таким образом, в период хозяйственного кризиса произошел разрыв между центральной властью и рядом районов (примерно 30–40 % их числа). На мой взгляд, это выражение тихого мятежа, саботажа, руководителями и вдохновителями которого были, очевидно, байские агенты в низовых советских органах.

Может быть, у них связи не было? Эта мысль высказывалась часто, и я ее разделял в своей предыдущей работе. Однако и эту точку зрения придется отвергнуть ввиду некоторых данных о развитии связи в КАССР, которые удалось разыскать. Перед сплошной коллективизацией состояние связи действительно было не слишком хорошим, как свидетельствует доклад уполномоченного Наркомпочтеля при СНК КАССР тов. Осепчука на Всеказакском съезде работников связи в январе 1930 года. Средний износ капитала связи — 41,3 %, то есть из 7 млн рублей капитала 3 млн рублей было малопригодно к использованию. Износ линий связи превышал 50 %, а некоторые линии, такие как Алма-Ата — Ташкент, Алма-Ата — Омск и Омск — Семипалатинск, были сооружены еще при царе Александре II[177]. Охват почтовой связью составлял 32,5 % в сельской местности, что было в 2,5 раза меньше, чем в среднем по СССР. Актюбинский округ был охвачен почтой на 23 %.

Недавно перенесенная в Алма-Ату столица не имела прямой телеграфной связи со всеми окружными центрами. Из 192 риков[178] имели телеграфную связь с окружными центрами 49 %, но при этом имели прямую связь только с 1,5 % своих сельсоветов. Тов. Осепчук приводил еще ряд примеров слабости почты и связи, рисовавших весьма безрадостную картину.

Однако если мы заглянем в материалы VIII партконференции 1933 года, где приводились данные по развитию связи, то мы увидим, что именно за 1930–1933 годы связь в Казахстане значительно улучшилась. Алма-Ата получила прямую телеграфную связь с Москвой и со всеми областными центрами КАССР. Из 122 районов только 17 районов (13,9 % от их общего количества) не имели проволочной связи с областными центрами. Началась также телефонизация, и 15 районов уже имели телефонную связь с областными центрами, и телефоны появились даже в сельсоветах, совхозах и МТС[179][180]. Таким образом, состояние связи в 1932–1933 годах, которая год от года улучшалась, вполне позволяло передавать данные о развитии хозяйства в Алма-Ату, получать указания и распоряжения. И нечего вслед за Робертом Киндлером повторять, что будто бы на телеграфе было запрещено передавать телеграммы на казязыке. Телеграммы на казахском языке в самом деле не передавали по чисто техническим причинам: телеграфные аппараты не имели казахского шрифта. Но зато среди работников связи было 49 % казахов и еще 28 % работников знали казахский язык, в сумме 77 % работников, так что практических затруднений в связи казахского населения, не знающего русского языка, с центральными органами не имелось. Если такой коммуникации в ряде случаев не было, то речь идет о нежелании коммуникацию поддерживать.

Откочевки с ограблением остающихся

Почему же иногда не наблюдалось желания у районных властей оперативно отчитываться перед областными и центральными органами? Причин тому могло быть много, но мы сейчас обратим внимание на некоторые странные факты, которые нашли отражение в упомянутой выше статистике.

Если бы голод вызывался только лишь рвением уполномоченных, которые коллективизировали и обобществляли везде и всюду, то в подробных данных мы бы наблюдали более или менее равномерное снижение экономических показателей: количества дворов, количества едоков и количества скота. В целом такая тенденция, конечно, присутствует и хорошо видна, острый хозяйственный кризис действительно имел место. Однако в ней есть некоторые исключения. В некоторых районах произошли странные скачки численности населения и скота.

Вот по тому же самому Тургайскому району в документах остались такие сведения по количеству скота (в тысячах голов):

1929 — 128,9

1930 — 174,3

1931 — 61,5

1932 — 7,5

1933 — 6,3 (на 1 января)

1933 — 3,7 (на 1 июля)

1934 — 7,6 (на 1 февраля)[181].

Обращает на себя внимание три странных скачка в численности скота. Первый между 1929 и 1930 годом, когда в районе вдруг добавилось 46 тысяч голов скота. Это немало, между прочим. Упомянутый уже Нуринский район Карагандинской области, в котором шло оседание кочевников, имел в 1931 году 36 тысяч голов скота, в 1932 году — 26,7 тысячи голов, а в 1933 году — 21,3 тысячи голов скота[182]. То есть этот прирост стада в Тургайской области был не естественным, а механическим; кто-то пригнал туда скот целого района.

Этот кто-то как пригнал, так и угнал. Сначала в 1931 году куда-то делось 113 тысяч голов, а потом в 1932 году еще куда-то исчезло 53,5 тысячи голов. Столь масштабную и быструю убыль скота невозможно объяснить ни скотозаготовками, ни собственным потреблением — причины этого могли быть только неестественными: или угон, или массовый падеж от болезней. Хотя более точные и определенные данные отсутствуют, я все же придерживаюсь мысли, что причиной столь резкой убыли скота в Тургайском районе был угон. Район находился недалеко от тех мест, где в 1930 году произошли восстания. Потому вполне логично предположить, что участники этих восстаний или им симпатизировавшие на некоторое время прикочевали в Тургайский район, а потом в два приема снялись и ушли в другое место, оставив район почти без скота. К примеру, на 1 мая 1931 года в районе было 36,9 тысячи человек и 61,5 тысячи голов скота, а на 1 февраля 1932 года было уже 28 тысяч человек и 12,2 тысячи голов скота. Итого население сократилось почти на 9 тысяч человек, а стадо на 49,3 тысячи голов. Что это, если не откочевка? И откочевка с ограблением оставшегося населения. Ушедшие имели в среднем по 5,4 головы на человека, а у оставшихся оказалось 0,43 головы на человека, или одна голова на двоих.

В 1932 году в районе было посеяно 2808 гектаров проса с урожайностью 2 центнера с гектара и 757 гектаров пшеницы с урожайностью 4,3 центнера с гектара[183]. Урожай составил 8871,1 центнера зерновых. При этом продовольственные потребности по продпомощи тогда определялись в 35 кг в месяц на хозяйство (или 420 кг в год), в районе на 1 февраля 1932 года было 6420 хозяйств, чьи продовольственные потребности можно исчислить в 26 964 центнера. Если считать по нормальной душевой норме потребления — 45 640 центнеров. Неудивительно, что в таких условиях начался голод. Скота не осталось, собственные зерновые посевы покрывали чуть более трети своих годовых потребностей. Вместе с продовольственной помощью (7821,4 центнера с 1 октября 1932 года по 1 декабря 1933 года), имелось 61 % потребного на 1932 год продовольственного фонда по душевой норме продпомощи. Потому да, Тургайский район сильно голодал и там была весьма высокая смертность от голода.

Есть еще примеры таких странных скачков в численности населения. Например, в Батбакаринском районе в 1930 году было 6242 хозяйства и 28,8 тысячи человек. В 1931 году в районе было уже 11 702 хозяйства и 54 тысячи человек. Это что, столько народу за год народилось? Столь резкое увеличение численности населения свидетельствует о том, что в Батбакаринский район прикочевали хозяйства из других районов.

Соберем еще подобных примеров по животноводческим районам КАССР и представим их в таблице[184]:

Это не все такие случаи, но для примера более чем достаточно. В 1932 году население всех перечисленных районов резко сократилось. Для примера, Чингиставский район, в котором в 1931 году население удвоилось по сравнению с предыдущим годом. В 1932 году там осталось лишь 2543 хозяйства и 10 681 человек. То есть за один год население одного района возросло вдвое, а потом, на следующий год, упало втрое. Это, конечно, следы перемещения, и весьма массового перемещения населения по территории КАССР в годы хозяйственного кризиса. Или же, если мы будем следовать мифу о «казгеноциде», то должны будем сказать, что в 1931 году казахи набились в Чингиставский район, чтобы в 1932 году там сдохнуть с голоду.

Итак, архивные статистические данные показывают, что в КАССР было межрайонное перемещение населения, которое приняло значительные масштабы: сотни тысяч человек и миллионы голов скота. Только в упомянутых выше пяти районах в 1930–1931 годах это перемещение затронуло 77 тысяч человек. Если в среднем у них было 5 голов на душу, то вместе с населением переместилось порядка 385 тысяч голов скота. На первый взгляд, в этом ничего нового нет, это явление хорошо известно под названием откочевка.

Но при более пристальном взгляде рисуется такая картина, которая пока еще не изучена во всех деталях и представляет собой интересную исследовательскую тему. Перемещающееся или откочевавшее население вовсе не разбрелось где попало, а устремилось в некоторые районы, которые, видимо, воспринимались как безопасные, как убежище. Поскольку откочевки организовывались байством, аткамнерами и их агентами, то нет особых сомнений в том, что это были именно организованные антисоветские откочевки в те места, где советские органы были по каким-то причинам наиболее слабыми. Местные советские органы это заметили, даже составили статистику, но отчитались перед центром не все. К примеру, Чингиставский район не представил агроэкономические паспорта ни за 1931 год, ни за 1933 год.

В дальнейшем, очевидно тогда, когда стало ясно, что открытое выступление потерпело явную неудачу и басмачи на помощь не придут, эти откочевщики покинули и эти районы, куда пришли годом или чуть более ранее. Куда они пошли, пока сказать трудно, вероятно, в сторону границы. По крайней мере в Китай по подсчетам председателя СНК КАССР тов. Исаева откочевало до 350 тысяч человек, и вряд ли только из приграничных областей и районов; явно были и транзитные перекочевки. При уходе откочевщики совершенно определенно грабили местное население, забирали и уводили его скот, обрекая район на голод. Это хорошо видно по примеру Тургайского района.

Интересный пример, который можно отнести к случаям грабежа населения под видом скотозаготовок, обнаружился в агроэкономическом паспорте Табынского района Актюбинской области за 1931 год. На последнем листе формуляра были графы для цифр заготовок. И вот в них было указано о заготовках скота:

лошадей — 1826 голов, 1870 % от плана,

верблюдов — 2082 голов, 491 % от плана,

крупнорогатого скота — 7875 голов, 1575 % от плана,

овец — 34 605 голов, 727 % от плана[185].

Всего 46 388 голов скота. Какое рвение! Заготовить лошадей в 18 раз больше запланированного, а коров в 15 раз. При этом в районе осталось 1784 рабочих лошади, 2094 коров и 3583 овцы[186]. Свирепые скотозаготовки? Вряд ли. Во-первых, Табынский район (ныне Байганинский район Актюбинской области) прилегал к районам Иргизского и Мангыстауского восстаний. Во-вторых, он располагался на юго-западе области, несколько севернее Аральского моря, и все откочевщики, которые хотели попасть на Мангышлак и в западную Туркмению, должны были через него пройти. Так что, скорее всего, это было ограбление района, организованное байскими агентами в местных органах под видом скотозаготовок. Кстати, Табынский район отличается тем, что из него в 1931 году ушло более половины населения: в 1930 году было 11 544 хозяйства и 61,9 тысячи человек, а в 1931 году осталось 5800 хозяйств и 27,9 тысячи человек. Ушло 34 тысячи человек. Сильного голода, который мог бы объяснить столь массовую убыль населения, тогда еще не было. Ушли и перед этим неплохо прибарахлились на дорожку!

Если кто-то думает, что баи не могли прибегать к такому методу, то стоит привести свидетельство исследователей киргизского кочевого аула тов. Погорельского и Батракова, которые писали о том, что борьба манапов между собой за власть и подчинение сплошь и рядом сопровождалась барымтой: «Зато барымта применяется чаще. Путем ее манап, не добившийся согласия на вассалитет от другого манапа, систематической барымтой скота у непокорного манапа и его подданных старается довести его до разорения и добиться желательного согласия на подчинение»[187]. И далее: «Путем барымты, грабежей и воровства манап заставляет также пользующихся их пастбищами казаков и киргизов — выходцев из других районов (административных и манапских) беспрекословно уплачивать отмай»[188]. Как видим, вполне традиционный способ для кочевого общества, и в точно таком же виде и в таком же назначении барымта употреблялась и у казахов. Кто возьмется утверждать, что барымта не могла применяться против колхозов и оседающих кочевников?

Скот часто старались угнать не только в соседние районы, но и за границу. К примеру, райотдел ОГПУ в Катон-Карагайском районе Восточно-Казакстанской области сообщал 6 июня 1931 года, что погранзастава № 10 в ночном бою с 4 на 5 июня уничтожила банду Кажи Баямбаева (он сам был убит) и отбила много скота: 30 тысяч голов овец, 2000 голов крупнорогатого скота и 1000 голов лошадей[189]. Трофеев только одного этого боя хватило бы, чтобы снабдить скотом целый район.

Нежелание местных советских работников докладывать обо всем этом в центральные органы имеет простое объяснение. В тех районах, где осуществлялись столь массовые откочевки, организованные байством, рики и аулсоветы фактически ничем не управляли. Работники, не вовлеченные в байские дела, или старались не высовываться, или попросту скрылись и прятались, а байские агенты в советских органах вовсю использовали свое служебное положение. Красноармейских частей и отрядов ОГПУ на всех не напасешься, и в 1931 году силы были стянуты в Туркмению и Узбекистан, где шли бои с басмачами. Открытое признание местными работниками того, что их фактически лишили власти, означало для них оргвыводы с возможными санкциями. Некоторые из них потом решались сообщить о произошедшем в иносказательной форме. Похоже, что так сделал Табынский рик, который составил паспорт за 1931 год 22 июня 1932 года, через несколько месяцев после произошедших событий, очевидно тогда, когда из района ушли все антисоветски настроенные элементы. Свой отчет они написали в стиле «умному — достаточно».

Не голод, а погром: Чубартавский район

Ограбить «красных» казахов уже было достаточно, чтобы создать серьезные экономические проблемы и вызвать сильный голод. Однако в арсенале казахского байства были и другие методы уничтожения казахского населения, отринувшего байскую власть и перешедшего на сторону советской власти. Это ярко показывает пример Чубартавского района Алма-Атинской области, который очень сильно пострадал, подвергся сильному разорению и там голод с жертвами был налицо, о чем даже сохранились документы.

Роберт Киндлер работал с этими документами и пытался объяснить сложившееся положение в районе борьбой между родами туленгетов и кереев, которая развернулась в 1932 году[190]. Только он явно невнимательно и выборочно прочитал отчет о положении в районе, составленный уполномоченным тов. Сейфуллиным, и выпустил целый ряд важных деталей.

Об этом районе есть еще документальные данные, которые в общем показывают ту же самую картину перемещения населения, что и в рассмотренных выше случаях. Динамика численности хозяйств и населения в 1930–1934 годах была следующей[191]:

На 1 сентября 1933 года в районе числилось 647 хозяйств и 1686 едоков[192], так что, видимо, к началу 1934 года имел место возврат некоторого количества откочевщиков.

Мы видим ту же самую динамику, что в район в 1931 году прикочевало 18,9 тысячи человек, а в следующем году ушло 31 тысяча человек. Это была байская откочевка, о чем тов. Сейфуллин пишет прямо: «Несмотря на то, что основная часть байства ушла из района, остатки байства имеются»[193]. Байство не только оставалось, но и агитировало, напирая на то, что скоро район ликвидируют и помощи раздачей скота, как уже практиковалось в КАССР, не будет.

Байство в этом районе было настолько сильное, что об этом было упомянуто даже в материалах Казкрайкома к VIII Всеказакской партконференции. Райком партии во главе с секретарем Кулубаевым полностью разложился. В партию были приняты сыновья крупных баев Альпиев, Кожамбердин и Бакмурдинов, сын крупного торговца Венжалин[194]. Председатель районной партийной контрольной комиссии тов. Кашрапов, который взялся за разоблачение этой явно антисоветской группировки, был убит. Случай из ряда вон выходящий.

Район не сдавал отчетность. По Чубартавскому району нет агроэкономических паспортов ни за 1931 год, ни за 1933 год. Район получал продовольственную помощь, но в ее расходовании тоже не отчитывался.

Тов. Сейфуллин, приехав в район в августе 1933 года, увидел потрясшую его картину. В селе Огуз-тау, административном центре района, повсюду валялись непогребенные трупы и кости. Даже в ста метрах от дома, в котором располагалось ОГПУ, лежало несколько трупов и черепов. Он нашел и труп тов. Кашрапова, также непогребенного[195]. В горах, на зимовке аула № 10, стояли юрты, в которых и вокруг которых лежали человеческие кости, как предположил тов. Сейфуллин, это были объедки (кстати, не факт, что это признак людоедства, хотя случаи людоедства в Казахстане были и известны из документов). Неясно, сам ли он ездил на эту зимовку или описал ее с чьих-то слов. Рассказывали ему много, и, по словам населения, в горах и на зимовках лежало много непогребенных трупов. Что интересно, местное население вовсе не горело желанием трупы убирать и хоронить. Приехал уполномоченный тов. Колдажанов, который занялся этим вопросом и стал предлагать по 4 кг пшеницы за каждого похороненного.

Казахские «голодоморщики» очень любят подобные истории и всякий раз подпускают слезу по поводу вымерших от голода аулов. В своей предыдущей работе я тоже придерживался такой точки зрения. Теперь я должен, так сказать, по вновь открывшимся обстоятельствам, изменить свою точку зрения. Далеко не везде и далеко не всегда юрты с костями были следствием только лишь одного голода. Так можно подумать, если ничего не знать о контексте, или же «голодоморщики» внушают эту точку зрения, совершенно об этом контексте умалчивая.

Во-первых, тов. Сейфуллин упоминает о том, что аул № 10 перед своей гибелью стоял на зимовке, из чего следует, что все произошло не на точке оседания, а после перекочевки. Население прикочевало на свою зимовку и там погибло. Каким образом? Скорее всего, потому что было ограблено подчистую и лишилось скота и лошадей. Вероятно, это произошло в конце 1932 года, поскольку трупы уже разложились. Автор докладной записки четко разделял трупы и кости, и тут путаницы у него не было. Из этого можно предположить, что людей заводили на отдаленную зимовку в горах, потом отбирали скот и оставляли на неминуемую смерть. Это дело байских рук, поскольку для перекочевки бедняцкие хозяйства обычно брали лошадей и верблюдов у баев взаймы. Очевидно, так делали с теми, кто не желал отправляться в дальнюю откочевку вместе с баями. Судя по тому, что через район проходил скотопрогонный тракт, Чубартавский район был также местом транзитных перекочевок, конечным пунктом которых должен был быть, видимо, Китай.

Во-вторых, непогребенные трупы — это странное для голода или массовых эпидемий явление. Даже при сильном голоде все же старались собирать и закапывать умерших. Тому есть множество примеров, достаточно вспомнить о блокаде Ленинграда, в котором умерших от голода свозили и хоронили на Пискаревском кладбище. В 1920 году в Сибири, после разгрома колчаковцев, перед Сибревкомом встала острая проблема множества непогребенных тифозных трупов. Заведующий губздравотделом Новониколаевского губревкома тов. Мильштейн написал председателю Сибревкома тов. И. Н. Смирнову, что в крае свирепствует мор, и задача Губчекатифа состоит в том, чтобы свести мор до масштабов эпидемии. В январе 1920 года на станции Кривощеково было обнаружено в вагонах около 2000 тифозных трупов, а всего на железной дороге от Омска до Татарской в вагонах лежало около 15 тысяч трупов умерших от тифа. Губчекатиф проявил железную хватку, мобилизовал все силы для сбора и захоронения умерших[196]. А тут лежат разлагающиеся трупы, никто их не хочет хоронить и приходится предлагать зерно в качестве платы. Это не голод, это что-то совсем другое.

Где-то я уже видел нечто подобное. Конечно, еврейский погром в местечке Кривое Озеро недалеко от Одессы. 24 декабря 1919 года в местечко вступили деникинцы — Волчанский партизанский отряд из состава дивизии генерала А. Г. Шкуро, один из самых свирепых и жестоких среди всех деникинских частей. Они принялись грабить магазины и дома, пытками заставляя местных жителей показывать дома богатых евреев. При грабеже евреев тяжело ранили или убивали шашками, тесаками, топорами; раненых и убитых бросали тут же. Свидетель погрома, учитель гимназии А. Ф. Малеев писал: «Для меня лично самым страшным было то, что я был одинок, совершенно одинок и беспомощен среди раненых и трупов, пожираемых в квартирах собаками, трупов, валяющихся, как падаль, на улицах; я был свидетелем того, как раненые, брошенные в холодных погромленных квартирах, беспомощные и бессильные, загрызались изголодавшимися собаками, врывавшимися через разбитые окна»[197]. Погром был настолько жестоким и бесчеловечным, что русские в местечке, которых Малеев характеризовал как безусловных антисемитов, стали помогать евреям прятаться и бежать из местечка и даже отважились отправить делегацию к командиру отряда Деконскому с просьбой прекратить убийства, впрочем, безрезультатно. Деникинцы оставили местечко 24 января 1920 года, оставив после себя огромное количество трупов, многие из которых были растерзаны и съедены собаками. Малеев после взятия местечка отрядом Красной армии участвовал в похоронах погибших и описывал, как на еврейское кладбище принесли мешок с костями его товарища, учителя гимназии Мальцмана.

Еврейские погромы на Украине вообще показали полное презрение погромщиков к трупам убитых, которые они обычно бросали там же, где и убили. Погром в Кривом Озере не был исключением и стал, пожалуй, наиболее ярким примером этого, благодаря свидетельству очевидца. Множество непогребенных трупов — это признак или войны, или вот погрома. Так что, опираясь на свидетельство тов. Сейфуллина, мы можем сказать, что и в Чубартавском районе имел место погром или расправа. Учитывая все, что нам известно о положении в районе, довольно очевидно, что это была расправа, устроенная байством над теми, кто отказался подчиняться их распоряжениям. Если уж открыто убили председателя районной партийной контрольной комиссии и бросили его труп без погребения, то с обычными людьми и подавно не церемонились. И все это покрывалось авторитетом партии со стороны байских агентов с партбилетами; неудивительно, что Казкрайком уделил этому вопиющему случаю столько внимания и даже внес его в материалы партконференции.

Так что стоит проверить и все остальные описания юрт с человеческими костями. Может так оказаться, что и там была такая подоплека, которая полностью меняет всю картину произошедших событий.

Своего рода бактериологическая война

Рассмотрим также вопрос, который сильно волновал меня и раньше: куда делись многие миллионы голов скота, которые не пошли в скотозаготовки и не были употреблены на собственные продовольственные потребности населением? Это значительное количество — 13,4 млн голов скота, подевавшегося неведомо куда. Некоторая часть из него была отогнана за пределы КАССР, в том числе и за границу, но большая часть пропала. Куда и как — вот интересный вопрос.

Как мы уже знаем, основная убыль пришлась на 1930 год и была замечена и руководством КАССР, и в Москве. Но причины этой убыли были непонятны. Киндлер приводит докладную записку секретаря Бюро фракции ВКП(б) ВЦИК о состоянии животноводства в КАССР, в котором выражается недоумение по этому поводу. В нем говорится, что для полного выполнения плана мясозаготовок в 1929–1931 годах требовалось забить 9,5 млн голов скота, тогда как убыль явно была много больше, следовательно, 17,5 млн голов были хищнически истреблены и разбазарены[198].

Ни в хищнический убой, ни тем более в разбазаривание я совершенно не верю. Столь масштабный убой скота, несомненно, отразился бы в документах и был бы сейчас общепризнанным фактом. Разбазаривание, то есть распродажа за бесценок, также стала бы известной. Столько скота невозможно было бы продать внутри Казахстана, а появление несметных стад в соседних республиках также отразилось бы в документах.

У меня появилась другая гипотеза — своего рода бактериологическая война, которую казахское байство развязало против создаваемых колхозов и совхозов. Скот подвержен различным заразным заболеваниям, и очень легко для потомственных скотоводов помочь широкому распространению болезней и превращению их в эпидемии. Эта гипотеза может показаться чрезвычайно экстравагантной, но тому имеется интересное подтверждение. В отчете СНК КАССР 1935 года есть интересные сведения о мерах против эпизоотий (охват в тысячах голов[199]:

Из этой таблицы хорошо видно, что в 1931–1932 годах в КАССР произошел резкий, небывалый рост мер против эпизоотий, который мог произойти только в условиях небывало широкого распространения заразных болезней скота. Именно перед этим ростом мер против эпизоотий произошло исчезновение 8,6 млн голов скота, помимо скотозаготовок и собственного продовольственного потребления населением. Отсюда и вывод: столь значительная убыль скота была обусловлена масштабной эпизоотией.

Эта забытая эпизоотия возникла как раз в период сплошной коллективизации и во время восстаний, что и позволяет полагать, что она находилась в прямой связи с этими событиями, и казахское байство тут тоже приложило свою руку. Устроить распространение заразных болезней было очень просто. Достаточно было лишь не выполнять элементарных мер по предотвращению заражения: не отделять больной скот от здорового, выпасать и поить заболевших животных вместе со здоровыми или, к примеру, выпасать скот в местах сибиреязвенных могильников. Разумеется, что казахи, выросшие рядом со скотом, все это знали и умели предохранять скот от болезней. Если этого не делалось, да еще в таких масштабах, то есть все основания предполагать умысел. Действительно, пастух в новообразованном колхозе, за щедрую взятку, вполне мог нарушить простые правила предосторожности и вызвать эпизоотию в колхозном стаде, к вящей радости бая.

Не нужно было орудовать ножом; скот можно весьма быстро уничтожить заразными болезнями. Тому есть и документальное подтверждение. Руководитель орггруппы ВЦИК тов. Першин, который работал в Карагандинской области, писал, что при разукрупнении колхозных товарных ферм «разбивка гуртов по возрасту и здоровью произведена неправильно, телята не отделены здоровые от больных»[200]. Это уже 1933 год. Разве казахи за годы коллективизации настолько разучились обращаться со скотом, что допускали такое в силу неведения, или тут имел место умысел? Вероятнее всего, все же последнее.

О том, насколько легко было вызвать массовую эпизоотию, можно судить из обстоятельной книги немецкого специалиста, ординарного профессора Лейпцигского университета, доктора Мартина Климмера, которая была переведена и издана в СССР в качестве пособия для ветеринаров по эпизоотологии. Она считалась тогда наиболее полным и современным справочником по заразным болезням сельскохозяйственных животных.

Доктор Климмер писал, что главным источником инфекции являются выделения больного животного и зараженные этими выделениями корм, солома и вода. Зараженной может быть и пыль, поскольку мокрота от кашля и чихания больных животных высыхает, потом растирается в пыль, которая может заразить здоровых животных. К примеру, возбудитель оспы овец в пыли переносится на 20–25 шагов и даже дальше по направлению ветра[201]. Другие источники инфекции — зараженные выделениями покрывала, сбруя, предметы уборки, а при сапе лошадей и ящуре также ведра, водопойные корыта и кормушки. «Следует также указать на обувь, платье и руки ухаживающих», — подчеркнул немецкий профессор, говоря о источниках заражения скота[202].

Отсюда он вывел рекомендацию, чтобы за здоровыми и больными животными ухаживали разные лица, которые не должны общаться между собой, или, во всяком случае, лица, ухаживающие за больными животными не должны входить в помещение для здорового скота или подходить к здоровым животным[203]. Для дезинфекции следует собрать весь подстилочный материал, навоз, грязь, остатки корма, оставшиеся после больных животных, все это нужно сжечь, или закопать, или облить густым известковым молоком. Помещения для скота и весь инвентарь обрабатываются креозотовой водой или раствором карболовой кислоты.

В справочнике были приложены обзоры по различным инфекционным заболеваниям скота, написанные разными учеными. Из них можно узнать немало интересных деталей. Заражение сибирской язвой происходит через корм, выросший на сибиреязвенных скотомогильниках. От сибирской язвы овцы умирают практически моментально, лошади и крупнорогатый скот через 2–3 дня после заражения[204]. Заражение ящуром происходит через зараженный выделениями корм, поскольку высохшие выделения сохраняют вирулентность в течение 100 дней[205]. Смертность от ящура около 50 % в течение 2–3 суток после заражения. Ящур может передаваться людям через сырое молоко, при контакте и воздушно-капельным путем. Карбункул передается через раневую инфекцию или через зараженный корм, смертность от него высокая и быстрая, через 12–48 часов. Особенность карбункула в том, что заболевшие животные размножают в себе возбудитель и выделяют его вместе с калом[206]. Повалка или повальное воспаление легких крупнорогатого скота передается воздушно-капельным путем и влечет за собой смерть животных в течение примерно трех недель. При повалке убой больных животных считался обязательным[207]. Оспа овец передается воздушно-капельным путем, возбудитель живет в овчарнях до полугода, в шерсти животных и на пастбищах в течение двух месяцев[208]. Сап лошадей передается через зараженный корм и воду, обычно смерть наступает через 1–3 месяца, бывают и острые формы болезни со смертью в течение недели. Встречается хроническая форма сапа, когда лошадь болеет без заметных признаков в течение многих лет. Сап опасен и для людей[209]. Наконец, туберкулез. Опасный и устойчивый возбудитель, хорошо переносящий высушивание, сохраняющий вирулентность в воде и почве в течение года, и под снегом в течение нескольких месяцев. От зараженного скота туберкулез передается людям, в основном через молоко и молочные продукты (кефир, сыр). Доктор Климмер писал, что в Германии около 20 % детей или 4 млн человек в возрасте до 15 лет подвержены туберкулезу, из них 25 % или около 1 млн человек заражается туберкулезом[210].

Как видим, опасность от заразных болезней сельскохозяйственных животных была весьма высока, а заражение ими весьма легким. Достаточно было постоянно смешивать больной скот со здоровым, кормить и выпасать здоровый скот после больного, чтобы вызвать эпизоотию. Проф. Климмер указывает на одежду как на средство переноса возбудителя, из чего следует, что халат пастуха мог использоваться в качестве средства заражения скота. Это могло происходить как в силу небрежности в уходе за скотом, так и в силу умысла, причем в каждом конкретном случае было очень трудно выявить умышленные действия. Эпизоотия, особенно многолетняя, уничтожала колхозные стада куда эффективнее скотозаготовок и убоя и в этом смысле была наиболее простым в исполнении, наиболее скрытным и одновременно эффективным средством уничтожения колхозного животноводства.

Сколько именно скота пало жертвой этой своего рода бактериологической войны — сказать пока трудно. Возможно, где-то в документах остались какие-то более определенные данные. Однако вполне очевидно, что эпизоотия, с которой стали очень активно бороться в Казахстане в 1931–1932 годах, внесла очень существенный вклад в крушение животноводства.

В истории любого голода важно установить, почему голод прекратился и какие меры для этого были приняты. Обычно говорят о том, что ЦК ВКП(б) 17 сентября 1932 года разрешило кочевым и полукочевым хозяйствам иметь скот, приказало также раздать скот из совхозов, колхозных товарных ферм, а также распорядилось специально закупить скот для раздачи за пределами Казахстана, в том числе и за границей. Колхозники в 1933 году получили 590,2 тысячи голов скота, в том числе 57,2 тысячи лошадей и 130,6 тысячи коров[211]. Ряд районов КАССР освободили от заготовок скота и мяса. Также выдавалась продовольственная помощь и проводилось устройство возвращавшихся откочевщиков в колхозы и совхозы или в другие отрасли промышленности на работу и постоянное место жительства. Все это были весьма существенные и важные меры по ликвидации последствий острого хозяйственного кризиса, однако, как мне представляется сейчас, они вовсе не исчерпывали арсенал средств, к которым прибегло новое руководство Казкрайкома ВКП(б) во главе с тов. Мирзояном. Было кое-что еще, о чем открыто не говорилось.

Для начала оценим продовольственные ресурсы, которые были в распоряжении КАССР в момент хозяйственного кризиса. Теперь у нас есть достаточно данных, чтобы составить хлебофуражный баланс республики на соответствующие годы и посмотреть, хватало ли Казахстану зерна, чтобы прокормиться, или нет. Необходимость этих подсчетов связана с тем, что казахские «голодоморщики» в целом стараются создать впечатление, сугубо эмоциональное, что в 1932–1933 году в Казахстане будто бы не было продовольствия совсем и люди умирали повсеместно. Эти эмоции взаимосвязаны с теми цифрами, которые называются в том или ином варианте мифа о «казгеноциде», и чем выше цифры умерших от голода, тем сильнее плещутся эмоции. Впрочем, надо отметить, что современным пропагандистам мифа о «казгеноциде» в создании эмоциональных, душещипательных картин далеко до такого мастера пера, как Валерий Михайлов.

Оценивать состояние экономики КАССР с опорой на эмоции — дело однозначно негодное. Цифры надежнее. Несмотря на то, что у нас нет под рукой готового хлебофуражного баланса Казакской АССР за годы хозяйственного кризиса, то его можно рассчитать самим, пользуясь извлеченными из документов и публикаций данными. Такой расчетный баланс, конечно, не претендует на абсолютную точность, но зато он позволит, даже при известных погрешностях, сопоставить объем производства хлеба и его потребления и таким образом ответить на вопрос, имел ли Казахстан достаточно хлеба. Ответ на этот вопрос сразу внесет много ясности в вопрос о голоде, его характере и зачинщиках.

Методика расчета хлебофуражного баланса весьма проста. Во-первых, оценка производства по размеру запашки и средней урожайности. Во-вторых, оценка потребления по количеству населения и скота, потреблявшего зернофуражные корма, а также зерна, потребного для посева.

Расчеты мы приведем в нескольких таблицах. Сначала приходная часть хлебофуражного баланса, то есть оценка размера полученного урожая:

²⁰⁴ Казакстан к IX съезду Советов (1931–1934). Материалы к отчету правительства Казакской АССР IX краевому съезду Советов. Алма-Ата: Казакстанское краевое издательство, 1935, с. 71.

²⁰⁵ Казакстан к IX съезду Советов (1931–1934). Материалы к отчету правительства Казакской АССР IX краевому съезду Советов. Алма-Ата: Казакстанское краевое издательство, 1935, с. 62.

Теперь расходная часть хлебофуражного баланса, в которой делается оценка потребления хлеба. В нем приняты следующие коэффициенты: продовольствие населения — 1,63 центнера в год на душу, прокорм лошадей — 4 пуда (0,65 центнера) в год на голову, посевной фонд — 1,95 центнера на гектар по среднесоюзной норме и 0,65 центнера на гектар по норме КАССР 1928 года[212]. Итого получается (см. таблицу ниже):

Справочник «Социалистическое строительство Казакской АССР», бесспорно, интересное произведение советской статистики. Его материал сложился сугубо случайным образом, без какой-либо заметной системы, очевидно, из того, что попадало под руку. Характерной чертой этого справочника было то, что в нем старались затушевать хозяйственный кризис 1931–1933 годов, и статистических материалов об этом периоде там не найти. Зато, поскольку требовалось справочник чем-то набить, в него были вставлены таблицы, попавшие туда явно случайно, но представляющие собой весьма ценный материал. Среди них — статистика железнодорожных перевозок в Казахстане, в общем и по областям, с выделением хлебных и мясных грузов, распределенных по категориям «получение» и «отправление». То есть у нас есть совершенно точные данные, сколько хлеба и мяса вывозили из КАССР в это время. В столбце «Вывоз из КАССР — сальдо» знаком «−» обозначен чистый вывоз хлебных грузов из КАССР, рассчитанный по данным о железнодорожных перевозках. В 1932 году, напротив, был чистый ввоз хлебных грузов в КАССР.

²⁰⁷ ГАРФ, ф. Р-6985, оп. 1, д. 16, л. 74.

²⁰⁸ Казакстан к IX съезду Советов (1931–1934). Материалы к отчету правительства Казакской АССР IX краевому съезду Советов. Алма-Ата: Казакстанское краевое издательство, 1935, с. 87.

²⁰⁹ Казакстан к IX съезду Советов (1931–1934). Материалы к отчету правительства Казакской АССР IX краевому съезду Советов. Алма-Ата: Казакстанское краевое издательство, 1935, с. 145.

²¹⁰ Социалистическое строительство Казакской АССР. Экономико-статистический справочник за 1920–1935 гг. М. — Алма-Ата: ЦУНХУ Госплана СССР — В/О «Союзторгучет», 1936, с. 191.

Для общего баланса мы сведем данные по производству и потреблению (включая вывоз), причем норму посевного фонда возьмем по общесоюзным нормам, хотя эта норма была более высокой, чем та, которая применялась в Казахстане в то время. Сами по себе хлебозаготовки не представляли собой чистого изъятия хлеба в хлебофуражном балансе КАССР, поскольку значительная часть из них перераспределялась среди неземледельческого населения Казахстана. Это непреложный факт, вытекающий из сопоставления общего объема хлебозаготовок с объемами чистого вывоза за пределы Казахстана. Все, что не выехало по железной дороге, осталось внутри Казахстана и здесь же использовалось. Потому для подсчета общего баланса по республике имеет значение только вывоз.

Хлебофуражный баланс КАССР в первом приближении предстает в следующем виде:

* Вместе с чистым ввозом хлеба.

Таблица общего хлебофуражного баланса КАССР за 1931–1934 годы даже в первом приближении дает сногсшибательный результат. Оказывается, все время хозяйственного кризиса Казахстан был с хлебом и сводил свой баланс с запасом, пусть и небольшим. Говорить о нехватке хлеба можно только для 1931 года, когда в нашем балансе обнаружился дефицит в размере 4003,5 тысячи центнеров зерна. Однако напомню, что расчеты делались исходя из весьма щедрой посевной нормы 1,95 центнера на гектар. Если же тогда высевали меньше, по норме 1928 года или около того, то есть по 4 пуда или 0,65 центнера на гектар, то этот дефицит исчезает и в 1931 году с уменьшенной нормой высева КАССР сводил свой хлебофуражный баланс с запасом в 1724 тысяч центнеров.

Еще можно добавить, что если и во все годы с 1931 по 1934 году фактическая норма высева была меньше средней по СССР, что точно неизвестно, но есть основания думать, что это было именно так, то запас хлеба в Казахстане был еще больше, чем указано в сальдо общего баланса в первом приближении.

Это весьма неплохо, но придется внести кое-какие поправки и уточнения. Хлебофуражный баланс деревни был гораздо более напряженный, и сельское население вынуждено было урезать многие свои потребности. Если мы подсчитаем весь расход деревни по исчисленным нормативам потребления и численности сельского населения КАССР, а также посевного фонда по средней норме по СССР, то баланс в сельской местности должен был сводиться с большим дефицитом:

Заметим, что в 1931 году расчетный дефицит приближался к продовольственному фонду сельской местности КАССР, который составлял 9735,9 тысячи центнеров. Конечно, выдержать такой дефицит было нельзя без экономии. Фактически сельское население потребляло зерна значительно меньше, чем указано в приведенной выше таблице хлебофуражного баланса сельской местности. На чем крестьянство могло экономить? На недосеве, на отказе от прокорма рабочих лошадей зернофуражом и на сокращении своего продовольственного рациона. Потому я и считаю, что в КАССР тогда сеяли по старой норме, втрое более низкой, чем в среднем по СССР, и не давали лошадям зерна. Это и вело к низкой урожайности и резкому сокращению поголовья рабочих лошадей, не только от истощения и чрезмерной эксплуатации, но и также от эпизоотий: недостаточное кормление и переутомление скота делает его особо восприимчивым к заразным болезням. Также, чтобы уложиться в полученный урожай, сельскому населению приходилось сокращать и свой продовольственный рацион.

По моим расчетам, сокращение рациона сельского населения в 1931 году, с учетом недосева и отказа от расхода зерна на фураж, составило 1965,5 тысячи центнеров в сумме, а душевая норма сокращалась до 1,3 центнера на душу в год (130 кг в год). И в 1932 году продовольственный рацион сократился на 98,7 тысячи центнеров, с сокращением душевой нормы до 1,6 центнера на душу в год. В 1933 году сокращать ничего не пришлось, уже при недосеве сельское население получало запасы в размере 2898,7 тысячи центнеров. Так что недосев в КАССР в годы хозяйственного кризиса — это статистический факт.

При этом в распоряжении центрального руководства Казахстана в 1931–1933 годах сложился зерновой запас, за вычетом чистого вывоза, в размере 18,3 млн центнеров, то есть примерно годового урожая. Он расходовался на многие нужды, в частности на продовольствие городского населения (которое уже в 1932 году превысило 1 млн человек и им требовалось порядка 1,9 млн центнеров зерна на год) и на продовольственную помощь. Например, по постановлению СНК КАССР от 25 марта 1934 года выделялось в порядке продовольственной помощи 4,1 млн пудов (668,3 тысячи центнеров) хлеба, 25 % которого отпускалось бесплатно за счет краевого бюджета, 25 % — в порядке возвратной ссуды и 50 % за наличный расчет по заготовительным ценам «Заготзерно»[213].

С учетом всех этих моментов мы можем составить уточненный хлебофуражный баланс КАССР:

* За этот год посевной фонд взят по средней по СССР норме высева, поскольку резкое увеличение урожайности в этот год можно объяснить не только улучшением агротехники, но и значительным увеличением нормы высева, что было предпринято по особому постановлению Казкрайкома ВКП(б).

Из этого уточненного и окончательного хлебофуражного баланса КАССР следует тот удивительный факт, что все эти годы хозяйственного кризиса Казахстан был с хлебушком. Он не только мог прокормить свое население, но и накапливал весьма серьезные зерновые резервы. Из этих резервов кормилось растущее городское население республики, а также выдавалась продовольственная помощь и семенная ссуда. В любой год под рукой было порядка 5 млн центнеров зерна, распределенных по колхозам, совхозам, элеваторам и ссыпным пунктам.

Могло быть и больше, если бы хлебозаготовки были бы в 1931–1932 годах более щадящими и оставляли бы больше зерна на посев. Подход тов. Голощекина к хлебозаготовкам не был разумным и рациональным, он перенапрягал ресурсы сельских районов Казахстана и подрывал тягловую силу колхозов, которая в основном состояла из лошадей. Однако сам по себе он не вел к кризису таких масштабов, чтобы вызвать массовый голод, и обошелся населению сельских районов в некоторое сокращение хлебного рациона, в целом вполне терпимое. 130 кг хлебопродуктов в год — это среднее душевое потребление хлеба в современных странах Центральной Азии. Это не голод, это позволяло без особых трудностей пережить резкое сокращение скота и временное сокращение в рационе мясных и молочных продуктов, более привычных населению Казахстана.

Сокращение хлебозаготовок и отсрочка возврата семенной и продовольственной ссуды (в 1933 году отсрочка составила суммарно 4330,9 тысячи центнеров, в том числе 652 тысяч центнеров безвозвратных льгот казахским колхозам[214]) позволили поднять норму высева в озимый посев под 1934 год и яровой посев 1934 года и получить прекрасный урожай. Кстати, это решение было принято 14 марта 1933 года особо созданной в КАССР Чрезвычайной комиссией под председательством тов. Мирзояна[215], которой были предоставлены самые широкие полномочия по ликвидации хозяйственного кризиса.

Этот расчетный хлебофуражный баланс КАССР за 1931–1934 годы ломает представление, исподволь насаждаемое казахскими «голодоморщиками», что будто бы советское и партийное руководство оказалось ни на что не способным, что оно развалило и разрушило сельское хозяйство, чем и довело Казахстан до голода. Этот тезис никогда не формулировался открыто, но всегда подразумевался: мол, что бы там большевики ни планировали, все равно ведь они были неумехами. Взялись, не справились, все у них рухнуло, народ разбежался и вымер от голода. В такой открытой форме это представление выглядит как чистая, наглая и беспардонная клевета. Но в почти в любой книге или статье, написанной «голодоморщиком», без особого труда можно найти следы этого откровенно клеветнического представления.

Отсюда вывод: люди в Казахстане умирали от голода не потому, что сельское хозяйство развалилось под тяжестью хлебо- и скотозаготовок. Это уже надежно опровергнуто. Они умирали с голоду потому, что их грабили, отнимали последнее и бросали на неминуемую гибель. И грабили не большевики, у которых был большой хлебный запас и которые подарили в 1933–1934 году казахскому населению суммарно 819 тысяч центнеров зерна. Грабили баи, их джигиты и агенты, грабили сознательно, с целью уморить голодом, уничтожить за переход на сторону советской власти. И грабили, при этом трусливо прикрываясь партбилетами и мандатами своих агентов. Казахи грабили и убивали казахов, если хотите.

Вот это и есть та самая мерзкая и вонючая правда, которая, несомненно, была известна творцам мифа о «казгеноциде» и которую они всеми силами и средствами старались скрыть, вплоть до публичного объявления казахов народом-трусом, неспособным за себя постоять.

Тихое завоевание Казахстана

Теперь поставим вопрос другого рода: зачем нужно было в 1933 году заявлять, что во всем хозяйственном кризисе виноваты скотозаготовки, как это сделал тов. Мирзоян в целом ряде своих выступлений и докладов? Можно было объявить виновным во всем байство и списать потери на обострение классовой борьбы. Только от этого отказались. Потому вопрос стоит поставить несколько более конкретно: зачем им потребовалось выставлять себя такими криворукими неумехами, которые загубили почти целиком некогда огромное казахское стадо, и публично мазать себя дегтем? Ведь из неоднократно цитированных уже материалов VIII Всеказакской партконференции ВКП(б) довольно явственно следовало, что сельскохозяйственная политика потерпела провал, а сельскому хозяйству нанесен огромный ущерб. Делегаты партконференции могли бы вспомнить планы трехлетней давности, сопоставить их с наличным положением и понять, что из всех грандиозных планов сбылась только коллективизация, но ни 14 млн гектаров зерновых посевов, ни 50 млн голов скота и в помине не было.

Тов. Мирзоян врал, приписывая хозяйственный кризис скотозаготовкам, это было уже показано выше. Но почему? Думается, что у него была самая веская причина для этого. В зале, среди делегатов партконференции могли быть байские агенты? Да, конечно, могли! Прием в партию байских сыновей, видимо, был не единичным случаем, не говоря уже о всякого рода людях, связанных с баями и чем-нибудь им обязанных. Они вполне могли просочиться через отбор делегатов. К тому же материалы партконференции с весьма подробным изложением хозяйственного положения в КАССР были напечатаны и розданы делегатам. Они увезли материалы с собой, потом использовали в выступлениях, давали читать другим и так далее. Несмотря на гриф «Только для членов ВКП(б)», распространение этой информации шло в неопределенно широком кругу лиц. Не будем забывать, что только в аульных партячейках состояло в 1933 году 19,4 тысячи человек и каждый из них был вправе ознакомиться с этими материалами. Ознакомиться и побежать к баю докладывать. Поэтому, что бы там тов. Мирзоян и другие докладчики ни говорили в своих выступлениях, об этом байство вскоре узнает.

Моя гипотеза состоит в том, что имела место масштабная кампания по дезинформации, очевидно, выработанная в Москве с одобрения тов. Сталина, целью которой было казахское байство. Его в сложившихся условиях следовало уничтожить, а для этого нужно было добиться, чтобы байство это утратило бдительность и осторожность, перестало отсиживаться в глухих местах и песках. Тогда агенты ОГПУ могли бы до них добраться. Чтобы байство утратило осторожность, требовалось его убедить в том, что все их действия достигли цели, что советская власть делает им широкие уступки и готова чуть ли не на признание власти байства над кочевым аулом.

Например, знаменитое постановление ЦК ВКП(б) от 17 сентября 1932 года о помощи Казахстану явно было такой декларативной уступкой. В нем говорилось, что можно допустить владением скотом: до 100 овец, 8–10 голов крупнорогатого скота, 3–5 верблюдов и 8–10 табунных лошадей на хозяйство[216]. Постановление действительно сыграло большую роль в выправлении хозяйственного положения в КАССР, но вот именно пункт о размерах допустимого владения скотом тогда не имел реального хозяйственного значения. Просто потому, что в Казахстане уже не было столько скота, чтобы всем кочевникам создать такие хозяйства. В 1932 году имелось 3,2 млн голов скота всего[217]. Количество кочевых хозяйств в животноводческой зоне КАССР в том же году составляло 215,9 тысячи хозяйств[218]. Если мы условно поделим весь скот Казахстана только лишь между кочевыми хозяйствами одной животноводческой зоны, то получится в среднем по 15 голов скота на хозяйство. Так что речи о ста овцах и десяти лошадях на хозяйство и быть не может.

Но это постановление имело политическое значение в качестве уступки и к тому же легализовало баев, которые еще где-то обретались в степи со своим или с награбленным в колхозах скотом. Баям, конечно, сразу донесли об этом постановлении, а учить казахское байство, как разделить тысячу овец между десятком хозяйств, не было необходимости.

Потом сняли «революционера» и организатора «малого Октября» в ауле тов. Голощекина, явно бывшего для байства фигурой крайне одиозной. Сняли его тихо и незаметно, не предъявляя ему никаких особых обвинений. Новый первый секретарь Казкрайкома тов. Мирзоян занялся самокритикой и публичным выставлением коммунистов как феноменально криворуких неумех. Видимо, это была одна из главных задач Мирзояна в Казахстане, и он с ней справился очень хорошо. Даже можно сказать, что слишком хорошо — его рассказы стали непреложной истиной на 90 лет. Можно еще упомянуть про раздачу скота колхозникам, расформирование части колхозных товарных ферм и некоторые другие меры, которые были важны и необходимы и сами по себе, но, кроме того, создавали впечатление, что советская власть отходит от коллективизации.

В общем, можно предполагать, что байство, которое к 1933 году не покинуло Казахстан, а кочевало в малонаселенных и труднодоступных местах, вполне могло поверить, что дело практически в шляпе, что советская власть сломалась и готова сделать им самые широкие уступки и вернуть все назад, как было до 1927 года. На условиях признания своего права безраздельного господства над аулом и кочевниками байство могло признавать советскую власть и даже угождать ей.

Вот как раз в этот момент и началась, должно быть, секретная операция по ликвидации оставшегося в республике байства. На это указывает интересный момент, что именно в это время, в 1933–1934 годах, из публикаций и даже документов стали пропадать и довольно быстро исчезли совсем какие-либо упоминания о том, что байство и их вездесущие аткамнеры как-то досаждают советской власти. На мой взгляд, это было выражением уничтожения байства, в самом прямом, физическом смысле. В степь поехали агенты ОГПУ с целью найти баев, вступить с ними в контакт и ликвидировать.

Агентурная работа, в том числе и для засылки убийц, была в ОГПУ поставлена весьма хорошо. Еще в начале 1920-х годов проводились такие масштабные и замысловатые операции, как «Трест», по внедрению агентов в руководство зарубежных белогвардейских организаций и выманиванию их руководителей на территорию СССР для ареста. Подобных операций проводилось много. Так что внедрить агента в окружение баев особого труда не составляло. Для тех, кто не верит, что чекисты могли организовать нечто подобное, можно привести в пример убийство атамана А. И. Дутова в Синьцзяне. Агент ВЧК Касымхан Чанышев, член РКП(б) и начальник милиции в Джаркенте, сумел внедриться в окружение атамана и 6 февраля 1921 года застрелил атамана на его квартире в Кульдже[219].

Выход агентов ОГПУ на баев, кочевавших в степи, мог происходить под самым разным легендированием, например в качестве связных от лжебасмаческих отрядов. Такой агент под личиной связного прибывал к баю, сообщал ему, что скоро подойдет отряд басмачей, который нужно принять и помочь ему. Для разработки достоверной легенды могли и, скорее всего, привлекались настоящие басмачи, взятые в плен и принужденные к сотрудничеству. Бай соглашался, и в назначенное время в назначенном месте устраивалась сходка, которая быстро заканчивалась выстрелами в упор. Явившиеся на встречу были чекистами, переодетыми в басмачей. Ликвидацию баев можно описать примерно так. Точные сведения, видимо, станут доступны нескоро, поскольку спецслужбы крайне неохотно раскрывают методы своей агентурной работы.

Впрочем, в борьбе с казахским байством тов. Мирзоян не только занимался масштабной дезинформационной кампанией. У него были и другие важные задачи. Просто ликвидировать байство было недостаточно, требовалось также вычистить всех их агентов и помощников отовсюду: из советов, парторганизаций, колхозов, совхозов, МТС и других организаций. В любом случае это были люди или прямо враждебные советской власти, или совершенно непригодные.

Потому тов. Мирзоян провел крупную чистку руководящих кадров по всей республике. К примеру, в 1933 году из МТС было вычищено 2487 кулацко-байских элементов, уволено более половины директоров совхозов[220]. В 75 районах Казахстана сменили половину состава секретарей райкомов ВКП(б). Пожалуй, наиболее забавным был случай с районным начальством Бостандыкского района Южно-Казакстанской области. Секретарь райкома Абдуллин, председатель рика Бабаев и райпрокурор Илеев все лето 1933 года пьянствовали с друзьями и проститутками и допились до того, что шлялись по улицам райцентра голыми и домогались женщин. Помимо пьянства, они ездили по колхозам района и взимали с них своего рода дань на свое содержание. От такого «руководства на месте» район, конечно, понес определенный, но не слишком сильный ущерб: вместо запланированных к посеву 25 тысяч гектаров яровых зерновых культур было посеяно 21,8 тысячи гектаров. Когда пьяниц в августе 1933 года изгнали, тут же дело пошло на лад. Озимых зерновых культур под урожай 1934 года было посеяно 10 тысяч гектаров при плане в 9,7 тысячи гектаров, и район сдал 38,2 тысячи центнеров зерновых (99,3 % плана), на 100 % выполнил натуроплату МТС и возврат семенной ссуды[221].

Прокатились также кампании по расследованию хищений при выделении продовольственной помощи. В 1933 году прокуратура КАССР завела более 800 дел по хищениям продпомощи, из которых 600 дел дошли до суда. По этим делам было осуждено 1800 человек, из которых 566 человек было из партийного и государственного аппарата. 90 человек за хищение продовольственной помощи было расстреляно, 1084 человека приговорили к лагерям[222].

Наказания за хищение хлеба иной раз были жестокими. К примеру, в одном только колхозе «Первое Мая» в Акбулакском районе Актюбинской области было осуждено за хищение продовольственной помощи, кражу хлеба из урожая и подделку документов 14 человек, из которых шесть человек было расстреляно, а остальные отправились в лагеря. Скажете, жестоко? Осужденные буквально делили продпомощь между собой и ничего не дали рядовым колхозникам, умиравшим от голода. Или вот еще пример: в Жарминском районе местное начальство присваивало продовольственную помощь и забивало колхозный скот для личных нужд, из-за чего умерло от голода как минимум 18 человек. 14 ответственных работников района были арестованы, и часть их, несомненно, была расстреляна.

Это только отдельные примеры, которые далеко не выражают всю картину кадровых чисток и перестановок, которые произвел в КАССР тов. Мирзоян в 1933–1934 годах. Думается, что они были масштабными, всеохватными, и их целью было тотальное вычищение из низовых органов всех, кто состоял в связях с байством, действовал в его интересах или же был в этом заподозрен. Это было абсолютной необходимостью, поскольку эти враждебные элементы в низовых органах часто делали невозможным реализацию самых неотложных мер, вроде раздачи продовольственной помощи. К примеру, в акте бригады Восточно-Казакстанской областной контрольной комиссии Рабоче-крестьянской инспекции от 26 октября 1932 года было указано: «Отмечены случаи, когда при наличии фонда продпомощи в районах много откочевщиков умирало от голода»[223]. В Баянаульском районе был только один питательный пункт для вернувшихся откочевщиков, который не работал и не выдавал пищу, и в нем умирало 300 человек. При этом в районе имелось 1108 центнеров невыданной продовольственной помощи[224]. Этого фонда было бы достаточно, чтобы прокормить эти триста человек в течение двух лет. Это только отдельный пример, а так уже к началу 1933 года в Казкрайкоме накопились пухлые папки с отчетами и докладами, из которых следовало, что требуется немедленная и решительная чистка всего районного советского и партийного аппарата.

Документы также свидетельствуют, что руководство Казкрайкома стало жестко и неуклонно требовать от районов сдачи отчетности. На наведение порядка в системе хозяйственной отчетности было потрачено довольного много времени, но уже в конце 1934 года ситуация выправилась, и центральное руководство КАССР в начале 1935 года получило полный комплект необходимой статистической информации о хозяйственном положении по всему Казахстану.

Вот это одновременное уничтожение еще оставшегося байства и чистка всех его агентов в советских и партийных органах были своего рода тихим завоеванием Казахстана и реальным установлением в нем советской власти, во всех без исключения местах. Это была секретная операция, деталей которой мы не знаем и теперь, спустя почти век после произошедших событий. По общему итогу совершенно очевидно, что тихое завоевание Казахстана увенчалось успехом. С этого времени началось не быстрое, но уверенное возрождение сельского хозяйства в Казахстане, и больше не случалось ничего подобного тому, что произошло в 1930–1933 годах.

Теперь, наконец, рассмотрим вопрос о миллионах жертв голода в Казахстане, на которые «голодоморщики» делают особый акцент в стремлении к большей слезоточивости своей пропаганды. Цифры эти, конечно, фальшивые, но доказать это непросто. Думаю, что делалось немало попыток пересмотреть выдвинутые цифры жертв или их оспорить. Но это не получалось, и оппоненты отступались от своей цели. Скажу сразу, что и мне далеко не сразу удалось сообразить, на чем основана в действительности манипуляция с цифрами, приводящая к миллионам жертв «геноцида». Манипуляция довольно замысловатая, настоящий фокус, в котором важную роль играет эмоциональная составляющая.

К разоблачению этой манипуляции я пришел довольно сложным путем, с использованием некоторых косвенных данных, таких как статистика народного образования, данные Наркомата финансов СССР по сбору единого сельхозналога, которые отражали экономическую деятельностью и подсчитывали сумму сельхозналога, количество хозяйств и количество едоков в них. К примеру, если в 1931 году было учтено от 898,2 тысячи до 1054,5 тысячи хозяйств, в 1934 году — 569,7 тысячи хозяйств, то уже в 1936 году хозяйств снова стало 840,4 тысячи. Если бы голод действительно выкосил два миллиона человек и более, как утверждают апологеты «казгеноцида», то было бы невозможно столь быстрое восстановление численности хозяйств. Против масштабной смертности свидетельствовала статистика народного образования. Если в 1931/32 учебном году в КАССР было 568,8 тысячи учеников начальной школы, в том числе 241,7 тысячи казахов, и в 1933/34 учебном году их число сократилось до 504,8 тысячи человек, в том числе 207,4 тысячи казахов, то уже в 1934/35 учебном году численность учеников начальной школы скакнула сразу до 570,2 тысячи человек, в том числе 251,4 тысячи казахов[225]. Если бы голод выкосил половину казахского населения, как вещают пропагандисты мифа о «казгеноциде», то численность казахских детей в начальной школе упала бы примерно до 120 тысяч человек и потом не вернулась бы к своим первоначальным показателям. Но статистика показывает нечто противоположное: после голода в школы пошло казахских детей больше, чем до него, что непреложно доказывает отсутствие убыли казахского населения в тех масштабах, о которых говорится в мифе о «казгеноциде». Наконец, перепись населения 1939 года вовсе не показывает столь катастрофической убыли населения, как это сейчас пытаются доказывать.

Вот как раз в работах «голодоморщиков» огромное внимание уделено тому, чтобы перепись 1939 года объявить недостоверной, сфальсифицированной, и на этом основании ее отвергнуть. Многие «голодоморщики» охотнее используют материалы «запрещенной» переписи 1937 года. В материалах этой переписи численность казахов в СССР была определена в 2 862 458 человек[226]. В публикации материалов переписи было сказано: «Особую группу составили национальности, резко понизившие численность и удельный вес. Это украинцы и казахи». И далее: «По сравнению с 1926 годом казахов убыло на 28 %, а их доля среди других национальностей сократилась в 1,5 раза»[227]. И тут же следует поток эмоциональных рассуждений о том, что Сталин запретил эту перепись, поскольку она показывала убыль населения.

Проведение повторной переписи населения пропагандисты «казгеноцида» считают следствием стремления сталинского руководства скрыть масштабы людских потерь от голода путем занижения данных переписи 1926 года, чтобы в итоге получился прирост населения, пусть и сравнительно небольшой. На этом основании они утверждают, что данные этой переписи сфальсифицированы. Отчасти они правы. Действительно, скажем, в таблице численности населения Казахской ССР в этой переписи за 1926 год было указано 6073,9 тысячи человек[228]. В действительности перепись 1926 года зафиксировала в Казакской АССР — предшественнике Казахской ССР — 6502,8 тысячи человек[229]. Данные в самом деле были искажены на 428,9 тысячи человек в сторону уменьшения. Численность населения КазССР в 1939 году определялась в 6151,1 тысячи человек[230]. С помощью этой нехитрой манипуляции с цифрами, статистики получили прирост населения на 77,2 тысячи человек. Насколько можно предположить, это делалось в явном расчете на то, что пользователи материалов переписи 1939 года не проявят должной скрупулезности и не станут искать исходную публикацию предшествовавшей переписи, чтобы с ней справиться. Тем более что за подобный интерес и за публичное обращение внимания на вольное обращение со статистикой со стороны ЦСУ СССР можно было запросто оказаться подсудимым по статье 58–10 УК РСФСР.

Однако пойдем дальше. Перепись 1939 года показала несколько другие данные по казахскому населению СССР. Общая численность казахов составила 3 100 949 человек, из них в Казахской ССР — 2 327 625 человек[231]. Если считать эти данные завышенными, то это очень странное завышение, если учесть, что в переписи 1937 года численность казахов в СССР была определена в 2 862 458 человек, а в Казахской ССР — 2 181 520 человек[232]. Разница между переписями 1937 и 1939 года составила всего лишь 238 тысяч человек. Какое-то очень скромное «завышение», которое никак не компенсирует явно видимой убыли по сравнению с 1926 годом. «Голодоморщики» на это обстоятельство просто не обращали внимания, поскольку оно зримо противоречит их утверждениям.

По данным переписи 1939 года в сравнении с переписью 1926 года сокращение казахского населения в СССР составило 867,3 тысячи человек. Если в 1939 году слегка исправили данные за 1926 год, для нас никакой роли не играет. Мы ведь можем взять оригинальное издание материалов переписи 1926 года или даже сходить в архив, если есть нужда, и провести объективное сличение цифр. И в этом случае убыль казахского населения вовсе не достигает миллиона человек. Отсюда вопрос: откуда берутся миллионы и миллионы жертв «казгеноцида»?

Миллионы жертв «казгеноцида» возникают довольно простым путем: занижением численности казахов в 1937–1939 годах и завышением в 1926–1930 годах. Дельта между завышенной исходной численностью и заниженной оставшейся численностью, за вычетом откочевавших в Китай, как раз и считается «голодоморщиками» численностью погибших.

Все усилия этой публики сводятся к тому, чтобы как можно сильнее увеличить эту дельту. Начинали они с 1750 тысяч человек. Затем М. Б. Татимов увеличил ее до 2020 тысяч человек[233]. Н. А. Алексеенко выдвинул свою оценку — 1840 тысяч человек[234]. Дальше оценки пошли в рост. Институт государственной истории Министерства образования и науки РК определяет число жертв в 2300 тысяч человек[235]. Теперь же Султан Хан Аккулы из Евразийского национального университета им. Л. Н. Гумилева утверждает, что от голода погибло… 4068 тысяч человек[236].

Как это делается? Рассмотрим на примере «подсчетов» Н. А. Алексеенко. Он берет в качестве исходных данных численность казахов по переписи 1926 года — 3718 тысяч человек. Потом добавляет к ним прирост в 4,5 % за 1927–1929 годы и получает численность в 3886 тысяч человек в 1930 году[237]. Дальше Алексеенко утверждает, что провел анализ изменений в возрастной структуре населения между 1926 и 1939 годами, исключив естественную смертность и рассмотрев для сравнения возможный прирост населения при коэффициенте естественного прироста в 1,5 %. Так у него получились потери в 1840 тысяч человек.

Казалось бы, естественно проверить эти расчеты таким путем: вычесть исчисленное количество из рассчитанной им численности казахского населения на 1930 год и посмотреть, совпадает ли цифра с данными переписей 1937 или 1939 года. Но Алексеенко этого не делает. Понятно почему. В переписи 1937 года численность казахов — 2862 тысячи человек, а в переписи 1939 года — 2327 тысяч человек (по Казахской ССР). Если же из 3886 тысяч казахов, исчисленных Алексеенко для 1930 года, вычесть 1840 тысяч человек, то получается 2046 тысяч человек. Если же из 1840 тысяч человек потерь вычесть 616 тысяч безвозвратных откочевщиков, то есть получить чистую убыль умершими — 1224 тысяч человек, и вычесть уже ее, то все равно выходит 2662 тысяч человек. Иными словами, итоговые данные не совпадают с обеими переписями, из чего вполне очевидно, что его расчет неверен.

Алексеенко это, очевидно, понял и потому уклонился от последнего, проверочного подсчета, замаскировав тем самым то, что его оценка потерь явно сильно завышена.

Пример Алексеенко интересен для меня в первую очередь тем, что в своей предыдущей книге о голоде в Казахстане, «Ашаршылық. История Великого голода», я принял именно его оценки на веру без сопоставления с данными переписей. Он меня убедил тем, что привел данные Управления народнохозяйственного учета КАССР, которые показывали резкое падение численности населения автономной республики, с 5873 тысяч человек в 1930 году до 2493,5 тысячи человек в 1933 году. Тогда же это казалось убедительным. На эту же версию работали и доступные мне тогда данные о количестве хозяйств, учтенных в республике, с 1098 тысяч в 1931 году до 596,9 тысячи в 1935 году (цифра была получена из числа коллективизированных хозяйств, приведенных заместителем наркома земледелия КАССР У. Дюйсеновым — 540,8 тысячи и уровня коллективизации в 90,6 %)[238]. Исчезновение почти полумиллиона хозяйств (при среднем числе едоков в хозяйстве 4,2 это дает примерно 2100 тысяч едоков) также говорило за голод и его катастрофические последствия. Потому в 2010 году, когда писал свою предыдущую книгу, я считал, что Алексеенко в целом прав.

Но теперь приходится отвергать собственные предыдущие выводы, сделанные на основе статьи Алексеенко. Сверив использованные им данные с материалами переписей, я обнаружил тот фокус, при помощи которого получаются миллионы жертв «казгеноцида». «Голодоморщики» используют данные только по Казакской АССР — Казахской ССР.

Почему это Н. А. Алексеенко считает, что в 1926 году казахов было 3718 тысяч человек? Это не так. В материалах переписи 1926 года указано, что в КАССР проживало 3713 тысяч казаков[239]. То есть это численность казахского населения в одной только автономной республике. В РСФСР в 1926 году проживало суммарно 3851 тысяч казаков[240], а всего по СССР — 3968 тысяч казаков. Таким образом, численность казахов уже в исходных данных Н. А. Алексеенко занижена на 255 тысяч человек. Неплохой, надо сказать, «метод» — взять и исключить из расчета более чем 250 тысяч человек!

«Расчеты» Алексеенко я поставил вперед только потому, что его данные использовались в моей предыдущей книге о голоде в Казахстане. Но первооткрывателем вышеописанного метода был, конечно, не он. Лавры первоначальной выработки этого фокуса, с помощью которого возникали миллионы жертв «казгеноцида», надо отдать Макашу Татимову, который еще в пору перестройки выступал с определением численности жертв голода. Интересное обстоятельство: Татимов считается демографом, хотя он с 1970 по 1992 годы работал научным сотрудником Института философии и права АН КазССР, а в 1996 году сделался заведующим кафедрой политологии и социологии КазГАУ. Ученая степень — доктор политических наук. Это как? Татимов занимался демографией на досуге, в порядке отдыха от философии и права, что ли? Но вернемся к его публикациям. Статья о подсчетах жертв голода есть в сборнике дискуссии об истории коллективизации, состоявшейся в Алма-Ате в ноябре 1988 года[241], и аналогичные материалы есть в последующих публикациях.

Его вклад действительно был определяющим, поскольку он сформулировал основные принципы производимой фальсификации, которые состоят в следующем:

Во-первых, «Принципиально важным условием для правильного расчета является то обстоятельство, что все подсчеты должны быть в пределах границы республики, так как убыль коренного населения наблюдалась только здесь»[242]. Собственно, это и есть требование брать данные только по КАССР/КазССР, игнорируя, замалчивая или задвигая на задний план данные по казахскому населению в других союзных республиках и по СССР в целом. Это ведет к исключению тех казахов, которые в годы хозяйственного кризиса выехали за пределы Казахстана, то есть к грубой ошибке.

Во-вторых, завышение исходной численности казахского населения на 1930 год. М. Б. Татимов это сделал так. Он принял поправку за 1927–1930 годы на недоучет населения при переписи в 6,7 % и на естественный прирост в 5,6 %, в итоге добавляя к численности казахов в 1926 году 12,3 %. Получилось у него 4120 тысяч казахов в 1930 году[243]. При этом надо иметь в виду, что на Второй статистической конференции в КАССР в 1927 году заведующая отделом переписи ЦСУ КАССР Н. Крутилина отметила, что охват населения был полным, поскольку применялся обязательный обход каждого хозяйства и каждого казахского аула-кстау[244]. Стало быть, и недоучета, тем более в том масштабе, который обозначил Татимов, тоже не было.

В-третьих, выдвижение некоей цифры потерь, основания которой не вполне ясны: «Примерные масштабы гибели коренного казахского населения от голода и эпидемии составляют 2 млн 20 тысяч чел, или 49 % от общей численности до начала национальной трагедии в пределах республики»[245]. Это только погибшими. Вместе с безвозвратно откочевавшими цифра еще больше: «С учетом безвозвратно откочевавших (15 %) за пределы Казахстана общая убыль коренного населения составляет 2 млн 635 тысяч чел, или 64 %»[246].

В-четвертых, принципиальный отказ от проверки своих цифр потерь путем сопоставления их с переписями, как предшествующей голоду, так и последовавшей за ним. Это очень интересное, красноречивое обстоятельство.

Казалось бы, чего проще, из населения на 1926 год (да или на 1930 год с поправками) вычесть выведенную цифру потерь. Результат должен совпасть с переписью 1939 года. Но М. Б. Татимов этого не делает. Если мы сделаем это за него, то получим такие результаты:

3628* − 2020 = 1608

4120** − 2020 = 2100

4120 − 2635 = 1485

* Численность казахов по КАССР без Каракалпакской АССР.

** Исчисленная М. Б. Татимовым численность казахов на 1930 год.

В итоге получилась чепуха. Полученные результаты оказались значительно ниже численности казахов в Казахской ССР, указанной в переписи 1939 года. Особенно если вычитать «самую правдивую» цифру, в которой сложены погибшие и откочевавшие. Чтобы это замаскировать, обычно начинаются разговоры о том, что перепись 1939 года сфальсифицирована по приказу Сталина. Эмоции тут прикрывают явную ошибку, легко выявляемую сличением цифры и простыми арифметическими операциями.

В 1939 году численность казахов в Казахской ССР была определена в 2327 тысяч человек. «Голодоморщики» явно ориентировались именно на эту численность и, считая эту перепись сфальсифицированной, а также полагая, что они знают лучше, чем советские статистики, «исправляли» ее в меру своего разумения. К примеру, конечная численность казахов в 1939 году по «методу» Алексеенко получалась от 2046 до 2662 тысяч человек. Институт государственной истории при Минобрнауки РК также получал 2200 тысяч человек (если принять, что они исходили из численности 4500 тысяч человек и потерях в 2300 тысяч человек; в статье исходная численность казахов была указана неопределенно 4–4,5 млн человек). Аккулы утверждал вообще, что в 1937 году казахов осталось 2181,5 тысячи человек, используя данные по национальному составу Казахской ССР в переписи 1937 года, которые были опубликованы в 1990 году[247].

Некоторые работы прямо ссылались на данные переписи 1939 года по Казахской ССР. Например, в неподписанной статье на сайте Qazaqstan Tarihy так и говорится: «Численность казахов согласно Всесоюзной переписи населения 1939 г. составила 2 327 625 чел., или сократилась по сравнению с 1926 годом на 1 299 987 чел., или в 1,6 раза»[248]. Правда, и здесь не обошлось без манипуляций с цифрами. Сложив две приведенные цифры, мы получим 3626 тысяч человек, что на 87 тысяч человек меньше, чем приведено в действительности в переписи 1926 года для КАССР. Если так считать, то можно насчитать все что угодно: хватило бы только наглости. Еще раз обратите внимание на упомянутый выше фокус. Численность казахов только в Казахской ССР выдается за численность всех казахов. Вот это и есть источник миллионов жертв «казгеноцида».

Мотивы такой подтасовки, на мой взгляд, таковы. Во-первых, простодушная убежденность, что казахи могут быть только в Казахстане, стало быть, всех казахов, кто из Казахстана уехал и жил за его пределами, надо исключить из расчетов. Вполне объяснимо с точки зрения казахского национализма. Во-вторых, это вполне себе умышленный прием раздувания числа жертв «казгеноцида» с целью увеличения претензий, предъявляемых России.

Вывод в любом случае такой. Все миллионы жертв «казгеноцида» являются продуктом манипуляций с цифрами, явно недобросовестного использования материалов переписей населения и особенно исключения казахов, живших за пределами КАССР — Казахской ССР из подсчетов. Так что, как увидите очередной образчик «голодоморщика», насчитавшего в очередной раз миллионы и миллионы погибших, не верьте ему на слово. Сразу сверяйте его цифры с переписями. Скорее всего, быстро найдете какие-нибудь подтасовки.

Сколько же погибло?

Просто указать на подтасовки в подсчетах «голодоморщиков» численности жертв хозяйственной катастрофы в Казахстане будет, пожалуй, недостаточно. Нужно сделать свои подсчеты убыли казахского населения КАССР. Важность этого вопроса состоит не только в том, чтобы опровергнуть «голодоморщиков», но еще и в том, чтобы ответить на вопрос, насколько достоверны сведения о голодной смертности, которые встречаются в некоторых документах, например в отчетах ОГПУ. Пропагандисты «казгеноцида» их используют, но почти всегда с приставкой «по неполным данным». Это такой намек на то, что данные собирались не полностью, скрывались, искажались, то есть таким образом фактически достоверность этих сведений ставится под сомнение или даже отрицается открыто. Это, в свою очередь, открывает широкий простор для фантазий на тему «казгеноцида» и рисования самых душещипательных картин, которые «голодоморщики» только могут себе вообразить. Потому подсчет количества убыли казахского населения важен и необходим.

Принципы нашего подсчета таковы.

Во-первых, используются материалы переписей 1926 и 1939 года, в достоверности которых у нас нет оснований сомневаться. Перепись 1926 года вообще считается одной из самых лучших переписей населения за все время советской власти, и фундаментальное издание ЦСУ СССР с богатым демографическим материалом тому доказательство. Есть еще одно доказательство того, что перепись 1926 года была проведена серьезно и основательно. На ее основе в 1928 году была составлена административная карта КАССР, на которую впервые были нанесены казахские аулы, сгруппированные в административные аулы. Встречающиеся в документах конца 1920-х и начала 1930-х годов выражения типа «в ауле № 4 такого-то района» как раз отсылают именно к этой административной карте, на которой объединения отдельных, или хозяйственных аулов, как их тогда называли, были пронумерованы для каждого отдельного района. К 10-верстной карте полагался список населенных пунктов КАССР, состоящий из 38 выпусков в 33 брошюрах. В них были перечислены все населенные пункты, составлены таблицы количества населения, количества хозяйств и расположения каждого из них. Например, в Зайсанском уезде Семипалатинской области насчитывалось 152 тысячи человек населения, в том числе в сельской местности 138,6 тысячи человек. Хозяйств было 29 335, в том числе 24 869 казахских, объединенных в 2691 аул-кстау, то есть зимовку[249].

Казахские аулы, как уже говорилось, были объединены в пронумерованные административные аулы, в составе которых были перечислены все входящие в них отдельные аулы с родовыми названиями (тогда учитывалась родовая принадлежность аулов) и названия урочищ, в которых находились их зимовки. Административные аулы не получили названий потому, что аулы, в них входившие, занимали много урочищ, иногда до десятка, и охватывали довольно большую площадь; так что дать им названия было трудно. После оседания от этой системы нумерации отказались.

Интересно то, что казахстанские «голодоморщики», похоже, не подозревают о существовании этой административной карты и списка населенных пунктов. Во всяком случае, во всей обширной литературе по голоду в Казахстане мне ни разу не встречалось упоминание о ней.

Во-вторых, для подсчетов используется численность всех казахов, которые жили в СССР в 1926 и 1939 годах. Это позволяет избежать абсурдного включения безвозвратно уехавших в другие союзные республики в число умерших. Это позволяет также учесть убыль казахов от голода в других регионах СССР, таких как Западно-Сибирский край, Нижне-Волжский край, Средне-Волжский край, где голод был сильным и он, конечно, тоже повлиял на живших там или приехавших туда казахов. Статистически выделить эту убыль казахов за пределами КАССР невозможно, поскольку у нас нет полных и достоверных данных, показывающих динамику выезда казахов из Казакской АССР, и нам не с чем сравнить. Но в общем итоге она тоже будет присутствовать. Наконец, это позволяет избежать того фокуса, который используют «голодоморщики» в завышении числа жертв голода, когда казахское население одной республики выдается явно или неявно за общую численность всего казахского населения в СССР.

В-третьих, методика подсчета численности казахского населения на момент начала и конца хозяйственного кризиса в КАССР следующая. К численности казахов в 1926 году прибавляется естественный прирост до конца 1931 года, когда ситуация в КАССР была еще более или менее нормальной, а от численности казахов в 1939 году естественный прирост отнимается до начала 1935 года, когда ситуация более или менее стабилизировалась. Целью подсчета является определение той дельты численности казахского населения, которая сложилась в 1932–1934 годах.

Коэффициент естественного прироста не высасывается из пальца, как у «голодоморщиков», а берется средний по СССР, исчисленный в 1990 году группой специалистов отдела демографии НИИ Госкомстата СССР на основе статистики загсов. На мой взгляд, это наиболее надежные данные, хотя и грубоватые, поскольку есть основания полагать, что естественный прирост казахов был несколько ниже среднесоюзных показателей. Впрочем, если кто-то с ними не согласен, то может выдвинуть свои коэффициенты естественного прироста, только их придется фундаментально доказать с опорой на надежные статистические материалы.

Коэффициент естественного прироста используется не суммарно, а по каждому году отдельно. На его основе вычисляется численность прироста населения, которая добавляется или отнимается от численности казахского населения того года, за который рассчитывается прирост. Для последующего или предшествующего года операция повторяется на основе уже рассчитанной общей численности казахского населения определенного года. Это получается своего рода ступенчатый расчет. Данные за 1926 год даются без расчета прироста населения, поскольку перепись производилась в декабре и прирост уже был учтен в переписи. Из данных за 1939 год, поскольку перепись происходила в декабре, прирост населения за год нужно вычесть.

Подсчеты представим в виде следующей таблицы:

²⁴⁸ Андреев Е., Дарский Л., Харькова Т. Опыт оценки численности населения СССР 1926–1941 гг. (краткие результаты исследования) // Вестник статистики, 1990, № 7, с. 41.

Таким образом, численность казахского населения в СССР в конце 1931 года составляла 4316,9 тысячи человек, а в конце 1934 года — 2867,7 тысячи человек. Дельта составляет 1449,2 тысячи человек.

Полученный ряд цифр неплохо согласуется с материалами переписи 1937 года, в которой общая численность казахского населения СССР была определена в 2862,4 тысячи человек[250]. Разница между данными переписи и нашим подсчетом составляет 121,2 тысячи человек. Наш подсчет дает несколько завышенную оценку, и это расхождение объясняется тем, что, по всей видимости, средний по СССР коэффициент естественного прироста был несколько выше, чем у казахов. Хотелось бы поточнее, но, скорее всего, у нас не найдется более точных исходных данных.

Необходимые поправки

1449,2 тысячи человек разницы казахского населения между концом 1931 года и концом 1934 года — это чисто арифметическая дельта. Разумеется, в эту цифру нужно внести некоторые уточнения. В частности, исключить из нее тех детей, которые родились в 1932–1934 годах. Несмотря на то, что «голодоморщики» всеми силами стараются создать впечатление, что в это время детей не рождалось совсем, тем не менее это не так. Они были живы в 1939 году и были учтены в переписных данных. Детям 1932 года рождения было тогда 7 лет, 1933 года рождения — 6 лет и 1934 года рождения — 5 лет.

Из переписи 1939 года можно узнать, сколько детей обоего пола в этом возрасте было в СССР и Казахской ССР. Но сколько из них были казахами? По всей видимости, распределение национальностей и народностей по половозрастному составу не проводилось, но эти данные можно добыть расчетным путем, через два коэффициента. Первый — доля казахского населения в КазССР составляла 37,8 % в 1939 году; это позволяет определить численность детей казахской национальности в республике. Второй — доля казахов, проживавших в КазССР, составляла 75 % от общей численности всех казахов в СССР; из этого нетрудно определить, сколько всего было казахских детей в союзном масштабе. Приведем данные подсчета в таблице:

²⁵⁰ РГАЭ, ф. 1562, оп. 331, д. 604.

Стоит отметить, что эти подсчеты показывают интересную картину, тоже переворачивающую наши представления об эпохе голода. Хотя тогда не было прироста населения в статистическом смысле, тем не менее новое поколение казахов вполне себе нарождалось. Отсюда и вывод: голод не был настолько гибельным и всеохватывающим, как об этом пишут пропагандисты «казгеноцида». Да и что это за «геноцид», если в 1933 году родилось и выжило более чем 40 тысяч казахских детей? Могут сказать, что детей было больше и многие умерли. Конечно, их было больше, и часть из них действительно погибла (но нет возможности подсчитать, сколько именно), однако, во всяком случае, родившихся в голодные годы детей было не меньше, чем в указанных цифрах. И это очень интересный и красноречивый факт.

Итого получилось 133,8 тысячи казахских детей, которые родились в 1932–1934 годах и пережили голод, раз были живы во время переписи 1939 года. Поскольку эти люди не погибли, то их надо исключить из рассчитанной выше дельты. Таким образом, дельта эта сокращается до 1315,4 тысячи человек.

Нужно также исключить естественную смертность. В предыдущей таблице общей динамики казахского населения использовался коэффициент естественного прироста, в котором была учтена разница между рождаемостью и смертностью. Для 1932–1934 годов такого же учета нами не делалось.

Но это необходимо сделать. Абсурдно было бы записывать в жертвы «казгеноцида» тех, кто умер бы в эти годы по естественным причинам (возраст, распространенные болезни, несчастные случаи и т. п.) в любом случае. По данным отдела демографии НИИ Госкомстата СССР, коэффициент естественной смертности по СССР в 1927–1931 годах определялся между 25,3 и 28 чел. / 1000 чел.[251] Если мы примем коэффициент естественной смертности в 28 чел. / 1000 чел., то нетрудно узнать, что в 1931 году умерло 119,3 тысячи человек от естественных причин. Отправная цифра — расчетные данные по численности населения в 1930 году (они в таблице по движению казахского населения приведены на конец года, в силу того, что исходные данные относятся к переписям, проведенным в конце года). Из состава этого населения в следующем, 1931 году умерло 119,3 тысячи человек, и родилось новых 172,6 тысячи человек (при коэффициенте рождаемости 40,5 чел. / 1000 чел. в 1931 году[252]). Разница между числом родившихся и умерших в течение 1931 года составила прирост населения в этом году и была учтена в итоговой численности на конец года.

Можно эти данные экстраполировать на три года хозяйственного кризиса, и таким образом получится округленно 357 тысяч человек, которые в это время умерли от естественных причин. Если кому-то не нравится коэффициент смертности за 1931 год (могут сказать, что в этом году уже было влияние голода и хозяйственного расстройства), то можно взять коэффициент за 1927–1929 годы — 26,5 чел. / 1000 чел. Разница получается невелика: число умерших можно определить в 112,9 тысячи человек в год, и за три года получится 339 тысяч человек.

Итого из вычисленной нами на предыдущем этапе дельты в 1315,4 тысячи человек исключаем умерших от естественных причин 357 тысяч человек. Получается дельта 958,4 тысячи человек.

Наконец, остались откочевщики. Отчасти мы с этой задачей справились, поскольку те казахи, которые откочевали в другие районы СССР и не вернулись, уже учтены в приведенных выше расчетах, которые строились на общей численности казахов во всесоюзном масштабе. Но были еще и те казахи, которые покинули территорию СССР и в переписных материалах 1939 года зафиксированы не были. Их следует исключить из рассчитываемой дельты.

«Голодоморщики» обычно безвозвратных откочевщиков добавляют к числу умерших, что явно неправильно. Убыль населения в 1932–1934 годах складывается из умерших и безвозвратно покинувших территорию СССР. Покинувшие СССР в значительной части остались живы и потом постепенно возвращались обратно; в наши дни их потомки вернулись из Китая в Казахстан как оралманы. Потому последних надо вычитать. Если же откочевщиков прибавить к численности погибших, исчисленной как дельта между численностью казахского населения до голода и после него, то они будут подсчитаны дважды. Один раз как умершие, а второй раз — как уехавшие. Для «голодоморщиков» двойной счет, конечно, удобен, поскольку позволяет раздувать цифры жертв «казгеноцида». Но кто так делает, уже не является ученым, исследователем, а становится фальсификатором.

Сведения по количеству откочевавших за пределы СССР, главным образом в Синьцзянь, весьма неточны, приблизительны и разнобойны. К примеру, ОГПУ по Алма-Атинской области в середине 1932 года определяло численность откочевавших в 11,5 тысячи хозяйств или 50 тысяч человек. Комиссия по возвращению по Алма-Атинской области определяла численность откочевавших из области в Китай казахов в 14 824 семьи или около 65 тысяч человек. Всего, по данным Комиссии по возвращению при СНК КАССР под руководством председателя СНК КАССР Ураза Исаева, из Казахстана в Китай откочевало около 83 тысяч хозяйств или от 315 до 350 тысяч человек[253]. Приблизительность цифр понятна, потому что откочевка была тайной и далеко не всегда удавалось точно установить и сам факт откочевки, и количество хозяйств и людей, в ней участвовавших. Информация поступала из разных источников: от пограничной охраны, от ОГПУ, от районных исполкомов и районных комитетов ВКП(б), как-то суммировалась. Правительство СССР было весьма заинтересовано в возвращении своих граждан и неоднократно требовало возврата советских граждан от правительства Китайской Республики, так что надо полагать, что цифры были настолько точны, насколько это было возможно сделать.

Если принять оценки председателя СНК КАССР Исаева, 315–350 тысяч человек, и вычесть их из ранее рассчитанной дельты численности казахского населения, то получится от 608,4 до 643,4 тысячи человек, которых необходимо причислить к умершим в 1932–1934 годах от неестественных причин. Округленно — 650 тысяч человек.

Это предельная оценка. Больше людей погибнуть не могло, поскольку это непременно отразилось бы в материалах переписи 1939 года, проведенной достаточно тщательно, и было бы выявлено. Все остальные повышенные оценки — это уже продукт манипуляции с цифрами или даже прямых подтасовок и фальсификаций.

Документы нам не врут

650 тысяч умерших круглым числом — это за три года и по всей Казакской АССР. Теперь можно сравнить эти цифры с теми цифрами голодной смертности, которые есть в документах. Например, отдел ОГПУ по Восточно-Казакстанской области сообщал в марте 1933 года, что с 1 декабря 1932 года по 1 февраля 1933 года по Семипалатинску и 10 районам области зафиксировано 2636 смертей на почве голода[254]. Обычно подобные документы «голодоморщики» снабжают пометкой «по неполным данным». Следом обычно делаются самые душещипательные выводы, что на самом деле умирали тысячи и тысячи, голод косил направо и налево, а ОГПУ занималось приукрашиванием положения.

Мы же теперь и посмотрим, полные это были данные или нет. ОГПУ привело количество голодных смертей за два месяца и по десяти районам. В среднем в месяц на район области приходилось 131,8 голодной смерти; фактически чуть ниже, поскольку мы голодные смерти в Семипалатинске распределили по районам, что сделано в силу того, что в документе статистика не разделена на город и сельскую местность.

ОГПУ в начале 1934 года представило еще некоторые данные по смертности от голода в КАССР. В Актюбинской области с ноября 1933 по февраль 1934 года умерло от голода в 12 районах 1237 человек, в том числе в Уильском районе — 145 человек, а в хозразоренном (так в документе) Тургайском районе — 890 человек. Средняя смертность от голода по этим районам Актюбинской области составила 25 человек в месяц, но в Тургайском районе она достигала 222 человек[255]. Голод в это время уже пошел на спад и был, как видно по сильной разнице между районами, крайне неравномерным и локализованным в наиболее разоренных районах. Также в это время голод сдерживала оказываемая продовольственная помощь.

Полученную нами предельную оценку числа умерших от голода и болезней в 643,4 тысячи человек тоже можно привести к среднемесячному количеству смертей на район. Для этого надо эту цифру разделить на три года, получится 214,4 тысячи голодных смертей в год. В Казакской АССР было 122 района. Таким образом, в год в каждом районе было в среднем 1757 голодных смертей, или 145 смертей в месяц.

Как видим, сопоставляя исчисленное среднее число голодных смертей на район в месяц с документальными данными, документы совсем не врут и учитывают количество голодных смертей довольно полно. Разница в 15–20 человек, скажем, в Восточно-Казахстанской области на район в месяц не имеет большого значения, поскольку многие смерти происходили при невыясненных обстоятельствах, вроде того, что голодный человек пошел собирать колосья на поле, не вернулся и его не нашли. Строго говоря, в таком случае нужно говорить о пропавшем без вести, чем об умершем от голода. Среди движущихся в пути кочевников подобных случаев пропажи без вести должно было быть достаточно много. К тому же голод явно был неравномерен, были многие районы, где его почти не было, а были районы, где жертвы были весьма многочисленными. Это обстоятельство также нужно принимать во внимание и учитывать.

В любом случае, пользуясь документальными данными, взятыми, к примеру, из отчетов ОГПУ, достоверность которых нами доказана, вполне можно составить динамику возникновения, развития и прекращения голода, оценить нанесенным им ущерб в районном разрезе. К сожалению, эти материалы пока не все доступны и опубликованы, но их статистическая обработка — это вопрос времени.

Какая будет реакция на эту книгу в Казахстане? Скорее всего, ее постараются замалчивать и игнорировать. Мне уже не раз доводилось печатно спорить с казахскими национал-патриотами, и с Айдосом Сарымом, и с Азимбаем Гали, и с Оразом Жандосовым. Всякий раз дискуссия заканчивалась угрюмым молчанием моих оппонентов. Им нечего было сказать в ответ и только и оставалось делать вид, будто бы ничего не произошло. Видимо, так же будет и в этот раз.

Однако, поскольку вопрос мифа о «казгеноциде» важен, он чреват большими потрясениями в регионе и серьезно затрагивает политические интересы России, одного молчания теперь недостаточно. Теперь мы вправе требовать от них открытого и публичного отказа от всего, что они раньше говорили на тему голода в Казахстане. Если они этого не сделают, то мы вправе относиться к ним с презрением.

Если какой-нибудь историк, пусть бы даже и увешанный научными званиями, регалиями и государственными наградами, сочиняет и продвигает такое грубое и наглое извращение и фальсификацию истории, если он лжет, понимая и осознавая это, то он тем самым уничтожает всю свою репутацию до основания и обесценивает все свои звания и регалии до уровня фальшивых побрякушек.

Я готов допустить, что многие поверили в миф о «казгеноциде» вполне искренне, посчитав его убедительным. Более того, раньше и я сам выдвигал похожую точку зрения и пытался ее обосновать. Тому были свои причины, в частности, неоднократно подчеркнутое обстоятельство, что компоненты мифа о «казгеноциде» были сфабрикованы настолько ловко и умело, что разоблачить и опровергнуть их было чрезвычайно трудно. Мне потребовалось около десяти лет работы над другими историко-хозяйственными темами, чтобы накопить необходимый опыт поиска и анализа материалов. Для этой книги я провел интенсивное исследование публикаций и архивных материалов, а также ряд расчетов. Потому я не стану утверждать, что ложь мифа о «казгеноциде» была очевидна всем и каждому и что аргументированно, а не одними голыми словами, отвергнуть ее было просто. Этот момент несколько извиняет тех, кто считал миф о «казгеноциде» правдивым.

Однако если историк либо сам провел работу, по итогам которой отверг ложную историческую концепцию, либо ознакомился с публикацией, ее аргументированно опровергающей, то он должен публично и печатно опровергнуть все, что ранее говорил и писал в рамках этой концепции, лживость которой была установлена. В своем отношении я это и делаю сейчас. Моя предыдущая книга «Ашаршылық. История Великого голода» более не является объективным исследованием вопроса, она неправильная и годится теперь разве что на разборку на некоторые цитаты, вроде цитат из выступлений тов. Голощекина по тому или иному поводу. Я не отказываюсь от авторства и оставляю ее как своего рода историографический памятник, а также в качестве поучительного примера того, насколько хваткими могут быть лживые исторические мифы и насколько легко подпасть под их влияние.

Это относится также к упоминаниям и оценкам голода в Казахстане, которые были сделаны в других моих работах до сего времени.

К сожалению, замысел и концепция этой книги не позволили мне досконально разобрать все без исключения вопросы сельскохозяйственной истории Казахстана эпохи коллективизации. В частности, мне пришлось оставить за кадром немаловажный вопрос о том, насколько были реалистичными планы развития сельского хозяйства в КАССР, которые тогда были выработаны. В книге «Ашаршылық. История Великого голода» я затрагивал этот момент и проводил мысль, что планы не были реалистичными, и делал вывод, что это было одной из причин хозяйственной катастрофы. Ввиду того, что я теперь признаю эту свою книгу неправильной, этот вывод также ставится под сомнение. Подробным разбором этого вопроса я займусь как-нибудь потом, в подходящих обстоятельствах.

В рамках этой работы появилась еще одна тема, которая мне представляется очень интересной: порайонная динамика хозяйственного кризиса в Казахстане. Приведенные примеры показывают, что эта динамика была гораздо более сложной, чем принято думать. Поэтому нужно провести полный анализ этой порайонной динамики, статистический и картографический, которая раскроет всю механику возникновения и развития хозяйственного кризиса во всей ее сложности. Тут есть привкус интересных открытий. Но и эту сложную и трудоемкую работу я должен сейчас отложить до лучших времен.

Итак, я свои прежние неправильные взгляды отверг, опроверг и дезавуировал. То же самое должны сделать и все остальные казахские историки и публицисты, которые занимались продвижением темы «голодомора» в Казахстане. Если они этого не сделают, то все их ученые звания и степени можно с полным правом считать ничтожными. Если они и дальше будут пропагандировать миф о «казгеноциде», доказанно ложный, то они фактически становятся кандидатами или докторами не исторических, а «бешбармачных наук».

Отдельный вопрос о Роберте Киндлере, много раз упомянутом в этой книге. Он, конечно, эту книгу рано или поздно прочитает. Потому у меня к нему есть обращение. Ваша книга, господин Киндлер, наполнена ложью и передергиваниями, несмотря на то, что вы старались использовать архивные материалы из архивов России и Казахстана. Вас ввели в заблуждение ваши казахские советчики, причем сделали это вполне сознательно, превратив вас в рупор распространения лжи. Потому, прочитав эту книгу, вам следует или опровергнуть печатно и публично свою книгу «Сталинские кочевники. Власть и голод в Казахстане», а также и другие связанные с ней публикации, или же вернуть все ваши дипломы в те университеты, которые их вам выдали. Если же вы не сделаете ни того, ни другого, то и вы тоже будете «ученым бешбармачных наук», позорящим авторитет немецкой исторической науки, заложенной великими предшественниками, и будете достойным лишь презрения и изгнания из научного сообщества.

Теперь о политических моментах. Миф о «казгеноциде» унижает казахов, объявляя их народом-трусом, неспособным отстоять свое право на существование перед уполномоченным с наганом в руке, народом настолько робким, что ограбить его проще простого, народом, способным лишь на бегство. Это насколько нужно ненавидеть и презирать казахов, чтобы такое заявлять и пропагандировать? Не могу себе представить, чтобы кто-то за пределами Казахстана ненавидел и презирал казахов в такой степени. Не могу понять, чем это казахи заслужили такое к себе обращение.

Самое поразительное, что эту унизительную и оскорбительную для казахов идею пропагандируют казахи же, причем именно те, кто себя называет казахскими национал-патриотами. Как вообще такое может быть? Еще более поразительно то, что эти… я все же должен придерживаться печатных приличий — эти люди требуют того, чтобы Республика Казахстан официально подписалась под этой унизительной и оскорбительной клеветой на казахов.

Вот хочу спросить одного из таких требователей официального признания этой клеветы. Амиржан Косанов, Вы много лет являетесь оппозиционным политиком. Вы когда-нибудь задумывались над тем, почему за много лет ни вам лично, ни вашим многочисленным организациям (я уже сбился со счету, сколько их у вас было) не удалось добиться политической поддержки в Казахстане? Ваши политические результаты ничтожны. Почему? Я могу вам сказать, почему. Потому что вы лжете своему народу, потому что вы распространяете и насаждаете клевету на свой народ, объявляя его безвольной жертвой, трусливой массой, которую уполномоченные якобы легко обчистили и бросили подыхать с голоду. За вами идут только те, кто совершенно не в состоянии отличить правду от самой залихватской лжи, кто готов признать любую клевету о себе. Скажите, за что и почему вы так ненавидите и презираете свой казахский народ? Не мне скажите, а казахскому народу.

Свалить миф о «казгеноциде» означает свалить также эту унизительную клевету про казахов. Они такого ничем не заслужили. Погибшие от байских расправ, ограбленные и брошенные баями на погибель от голода, — они попали в очень тяжелые обстоятельства. У них не было оружия для сопротивления, на них давили традиции и привычка подчиняться байским приказам, от которой в один момент не избавишься, наконец, они были очень политически малограмотными и потому поддавались байской лжи. Все это объективные обстоятельства того тяжелого времени. Наконец, очень непросто было поверить, что с ними могут обойтись вот таким образом.

Для чего теперь в Казахстане пропагандируют миф, который байство, умышленно ограбившее и уничтожившее сотни тысяч человек, таких же казахов, в сущности, своих сородичей, обеляет и превозносит? Интересный вопрос. Думается, что для того, чтобы это байство возродить со всем его прежнем великолепии и, соответственно, возродить тотальное бесправие, забитость и темноту казахского народа. Для чего еще такой миф о «казгеноциде» нужен, если не для этого?

В интервью речь шла о резолюции Конгресса США (12 декабря 2018 года) и Сената США (4 октября 2018 года) о признании голода на Украине геноцидом украинского народа. В момент интервью эти резолюции еще проходили рассмотрение.

Неделько Ф. Через 2–3 года мы добьемся признания голодомора геноцидом казахского народа — Айдос Сарым // Caravan.kz, 13 июня 2018 года. — https://www.caravan.kz/news/cherez-23-goda-my-dobemsya-priznaniya-golodomora-genocidom-kazakhskogo-naroda-ajjdos-sarym-453597/

Верхотуров Д. Н. «Голодомор» и в Казахстане? // Столетие, 8 августа 2016 года — http://www.stoletie.ru/politika/golodomor_i_v_kazahstane_202.htm

Кенже Т. Голодомор и Ашаршылык: чем украинский опыт поучителен для казахских исследователей? // Central Asia Monitor, 24 мая 2019 года — https://camonitor.kz/33066-golodomor-i-asharshylyk-chem-ukrainskiy-opyt-pouchitelen-dlya-kazahskih-issledovateley.html

Кенже Т. Нужна ли Казахстану политическая оценка голода 1930-х годов? // Central Asia Monitor, 31 мая 2017 года — https://camonitor.kz/26973-nuzhna-li-kazahstanu-politicheskaya-ocenka-goloda–1930-h-godov.html

Кондрашин В. В. Методы и исследовательские практики политизации и фальсификации темы голода 1932–1933 гг. в СССР на постсоветском пространстве и в современной западной историографии // История современности. Информационные ресурсы, методы и исследовательские практики в России и за рубежом. Доклады Международной научно-практической конференции. Москва, 28–29 ноября 2019 года. М., 2019, с. 236.

Живая память. Сталинизм в Казахстане — Прошлое, Память, Преодоление. Алматы: Дайк-пресс, 2019.

Верхотуров Д. Н. Сталинская коллективизация. Борьба за хлеб. М.: Вече, 2019, с. 10.

Андерсон Б. Воображаемые сообщества. Размышления об истоках и распространении национализма. М.: Канон-Пресс, Кучково поле, 2001, с. 30.

Материалы к отчету Казакского Краевого комитета ВКП(б) на VII Всеказакской партконференции. Алма-Ата, 1930.

Киндлер Р. Сталинские кочевники. Власть и голод в Казахстане. М.: РОССПЭН, 2017, с. 152.

Михайлов В. Хроника Великого джута. Алматы: Жалын, 1996, с. 141.

Мусин Ч. Қазақстан тарихы. Жоғары және арнаулы орта оқу орындарына арналған оқулық (көне дәуірден 2008 жылдың басына дейін). Алматы: Норма-К, 2008, б. 332–335.

Кан Г. В. История Казахстана. Алматы: Алматыкітап, 2005, с. 177.

Поскольку официальное переименование республики и введение в оборот термина «казах» и терминов, производных от него, состоялось лишь в 1936 году, до этого времени употреблялся несколько русифицированный термин «казак», происходящий от оригинального названия на казахском языке — қазақ. Потому республика называлась тогда Казакская АССР (КАССР). Я избегаю модернизации названий 1920-х и первой половины 1930-х годов, распространенной в литературе, и употребляю названия в той форме, в какой они бытовали в то время.

Сдвоенный год, например, 1929/30 год, означал хозяйственный год, введенный в 1921 году, который начинался 1 сентября и заканчивался 31 августа. Хозяйственный год учитывал цикл земледельческих работ: озимый и яровой посевы, а также получаемый с них урожай; на хозяйственный год планировались хлебозаготовки из урожая, собранного в предыдущем хозяйственном году. Хлебозаготовительная кампания начиналась в сентябре и активно шла примерно до февраля-марта следующего календарного года. В 1930 году было принято решение о переходе на календарный год, в силу чего 1930/31 год был отменен, к 1930 году был добавлен «особый квартал»: сентябрь-октябрь 1930 года.

Материалы к отчету Казакского краевого комитета ВКП(б) на VII Всеказакской партконференции. Алма-Ата, 1930, с. 1.

Материалы к отчету Казакского краевого комитета ВКП(б) на VII Всеказакской партконференции. Алма-Ата, 1930, с. 1.

Материалы к отчету Казакского краевого комитета ВКП(б) на VII Всеказакской партконференции. Алма-Ата, 1930, с. 4.

Материалы к отчету Казакского краевого комитета ВКП(б) на VII Всеказакской партконференции. Алма-Ата, 1930, с. 8.

Справочник по статистике сельского хозяйства, промышленности и труда за 1924–25, 1925–26 и 1926–27 гг. Петропавловск, 1927, с. 2–5.

Киндлер Р. Сталинские кочевники. Власть и голод в Казахстане. М.: РОССПЭН, 2017, с. 113.

Киндлер Р. Сталинские кочевники. Власть и голод в Казахстане. М.: РОССПЭН, 2017, с. 118.

Михайлов В. Хроника Великого джута. Алматы: Жалын,1996, с. 275.

Бухтарминские старообрядцы. Материалы комиссии экспедиционных исследований. Серия казакстанская. Вып. 17. Л., 1930, с. 44.

Макаров И. Ф. Казахское земледелие в конце XIX — начале XX века (По материалам экспедиционных обследований 1896–1913 годов) // Материалы по истории сельского хозяйства и крестьянства СССР. Сборник III. М.: Издательство АН СССР, 1959, с. 414–420.

Материалы к отчету Казакского краевого комитета ВКП(б) на VII Всеказакской партконференции. Алма-Ата, 1930, с. 9.

Справочник по статистике сельского хозяйства, промышленности и труда за 1924–25, 1925–26 и 1926–27 гг. Петропавловск, 1927, с. 15.

РГАЭ, ф. 7486, оп. 19, д. 10, л. 48.

Едок — специфический термин 1920-х годов, обозначавший всякого человека любого возраста, который питался в данном крестьянском хозяйстве. Это русский термин, происходивший из представления, что крестьянская семья состоит из тех, кто питается за одним столом. Он употреблялся широко и в разных целях, в частности в налоговом учете. При уплате единого сельхозналога налоговые органы делали вычет на каждого едока в хозяйстве из подлежащего обложению дохода.

Материалы к отчету Казакского краевого комитета ВКП(б) на VII Всеказакской партконференции. Алма-Ата, 1930, с. 82.

Материалы к отчету крайкома VIII Казакстанской конференции ВКП(б). Алма-Ата: Партиздат, 1933, с. 11.

Материалы к отчету крайкома VIII Казакстанской конференции ВКП(б). Алма-Ата: Партиздат, 1933, с. 11.

Материалы к отчету крайкома VIII Казакстанской конференции ВКП(б). Алма-Ата: Партиздат, 1933, с. 74.

Возраст в данном случае термин военно-мобилизационный: все люди одного года рождения.

10 лет Казакстана. Стенографический отчет III юбилейной сессии Казакского Центрального исполнительного комитета. Алма-Ата: Издание ЦИК КАССР, 1931, с. 4.

Dolƣьp N. Avьspalь egis. Semej, Qazaƣьstan basp., 1932.

Danьjlop S. J. Çazƣь bьdaj. Alma-Ata, Qazaƣьstan basp., 1932.

Krasijlnijkop M. Kartop egetin çerdi tьnajtik. Avd. Zuvre bajmaqa kelini. A. Qazaƣьstan basp., 1932.

Markop P. A. Qalqozdarda egincilik çumьsь. Qьzьl-Orda, Qazaƣьstan basp., 1932.

Çaqьpulь A. Maldь ondap asьrap-saqtar çane kytyp. A. Qьzьl-Orda, Qazaƣьstan basp., 1932.

Leskop E. P. Maldь durьs tamaqtamdьralьq (Malkytyrdin balaпььs). Qьzьl-Orda, Qazaƣьstan basp., 1932.

Материалы к отчету крайкома VIII Казакстанской конференции ВКП(б). Алма-Ата: Партиздат, 1933, с. 67.

Киндлер Р. Сталинские кочевники. Власть и голод в Казахстане. М.: РОССПЭН, 2017, с. 165.

Балакаев Т. Б., Бисенов Х. И., Куанышев Ж. И. История коллективизации сельского хозяйства Казахстана в новом свете // Коллективизация сельского хозяйства в республиках Средней Азии и Казахстане: опыт и проблемы. Алма-Ата: Гылым, 1990, с. 93.

Михайлов В. Хроника Великого джута. Алматы: Жалын,1996, с. 9–12.

Голощекин Ф. И. Казакстан в полосе социалистической реконструкции. Отчетный доклад Казакского крайкома ВКП(б) на VII Всеказакской партконференции. Алма-Ата, 1930, с. 36.

Балакаев Т. Б., Бисенов Х. И., Куанышев Ж. И. История коллективизации сельского хозяйства Казахстана в новом свете // Коллективизация сельского хозяйства в республиках Средней Азии и Казахстане: опыт и проблемы. Алма-Ата: Гылым, 1990, с. 93.

Мусин Ч. Қазақстан тарихы. Жоғары және арнаулы орта оқу орындарына арналған оқулық (көне дәуірден 2008 жылдың басына дейін). Алматы: Норма-К, 2008, б. 332.

Мусин Ч. Қазақстан тарихы. Жоғары және арнаулы орта оқу орындарына арналған оқулық (көне дәуірден 2008 жылдың басына дейін). Алматы: Норма-К, 2008, б. 332.

Алтайский М. Наступление гигантов. Алма-Ата, 1930, с. 7.

Казакстан к IX съезду Советов (1931–1934). Материалы к отчету правительства Казакской АССР IX краевому съезду Советов. Алма-Ата: Казакстанское краевое издательство, 1935, с. 5.

РГАЭ, ф. 7733, оп. 6, д. 636–2, л. 67.

РГАЭ, ф. 7733, оп. 12, д. 318, л. 103.

РГАЭ, ф. 7733, оп. 8, д. 69, л. 9.

Онищенко К. Т. Конъюнктурный обзор народного хозяйства Казакстана за 1927–28 год. Кзыл-Орда: Издание Госплана КАССР, 1929, с. 6, 9.

Принято к подсчету: овцы — 11 рублей за голову, 22 116,3 тысячи голов; крупнорогатый скот — 70 рублей за голову, 8368,6 тысячи голов; лошади — 100 рублей за голову, 3867,3 тысячи голов. — Онищенко К. Т. Конъюнктурный обзор народного хозяйства Казакстана за 1927–28 год. Кзыл-Орда: Издание Госплана КАССР, 1929, с. 6.

Материалы к отчету Казакского краевого комитета ВКП(б) на VII Всеказакской партконференции. Алма-Ата, 1930, с. 169.

Материалы к отчету крайкома VIII Казакстанской конференции ВКП(б). Алма-Ата: Партиздат, 1933, с. 51.

Мусин Ч. Қазақстан тарихы. Жоғары және арнаулы орта оқу орындарына арналған оқулық (көне дәуірден 2008 жылдың басына дейін). Алматы: Норма-К, 2008, б. 322–325.

Алдажуманов и теперь в строю, дает интервью с душещипательными рассказами о «казгеноциде»; например: Канафина Ж. Голодомор 30-х. Миллионы смертей в мирное время // Caravan.kz, 29 мая 2015 года — https://www.caravan.kz/gazeta/golodomor-30kh-milliony-smertejj-v-mirnoe-vremya-84992/; Майсеит Ч. Голод 30-х годов в Казахстане // El.kz, 31 мая 2019 года — https://el.kz/ru/news/nauka/golod_30_h_godov_v_kazahstane/

Козыбаев М. К., Абылхожин Ж. Б., Алдажуманов К. С. Коллективизация в Казахстане: трагедия крестьянства. Алма-Ата, 1992.

Татимов М. Б. Демографические последствия перегибов в коллективизации: «белые пятна» в исторической демографии Казахстана // Коллективизация сельского хозяйства в республиках Средней Азии и Казахстане: опыт и проблемы. Алма-Ата: Гылым, 1990, с. 108.

Майсеит Ч. Голод 30-х годов в Казахстане. Комментарии историка Кайдара Алдажуманова // El.kz, 31 мая 2019 года — https://el.kz/ru/news/istoriya/golod_30_h_godov_v_kazahstane

Жакупов Ж. Шала қазақ: прошлое, настоящее, будущее. Алматы, 2009.

Инструкция по производству в 1927 и 1928 годах ориентировочного обследования летнего расположения и путей кочевания казакского населения. Ташкент, 1927, с. 5.

Андерсон Б. Воображаемые сообщества. Размышления об истоках и распространении национализма. М.: Канон-Пресс, Кучково поле, 2001, с. 30.

Бегимов К. Разрешите взлет. Алма-Ата: Жалын, 1989, с. 20.

Cameron S. The Hungry Steppe: Famine, Violence and the Making of Soviet Kazakhstan. Ithaca: Cornell University Press, 2018.

Гущин Н. Я. Раскулачивание в Сибири (1928–1934 гг.): методы, этапы, социально-экономическое и демографические последствия. Новосибирск: Экор, 1996, с. 96, 99.

ГАРФ, ф. Р-6985, оп. 1, д. 16, л. 54.

Народное хозяйство Казакстана, 1932, № 10, с. 17.

Материалы к отчету крайкома VIII Казакстанской конференции ВКП(б). Алма-Ата: Партиздат, 1933, с. 50.

Материалы к отчету крайкома VIII Казакстанской конференции ВКП(б). Алма-Ата: Партиздат, 1933, с. 51.

Турсунбаев А. Б. Победа колхозного строя в Казахстане. Алма-Ата: Казахское государственное издательство, 1957, с. 204.

Казакстан к IX съезду Советов (1931–1934). Материалы к отчету правительства Казакской АССР IX краевому съезду Советов. Алма-Ата: Казакстанское краевое издательство, 1935, с. 65.

РГАЭ, ф. 7486, оп. 19, д. 10, л. 44.

Материалы к отчету Казакского краевого комитета ВКП(б) на VII Всеказакской партконференции. Алма-Ата, 1930, с. 169.

Материалы к отчету крайкома VIII Казакстанской конференции ВКП(б). Алма-Ата: Партиздат, 1933, с. 51.

Онищенко К. Т. Конъюнктурный обзор народного хозяйства Казакстана за 1927–28 год. Кзыл-Орда: Издание Госплана КАССР, 1929, с. 6.

Онищенко К. Т. Конъюнктурный обзор народного хозяйства Казакстана за 1927–28 год. Кзыл-Орда: Издание Госплана КАССР, 1929, с. 6.

РГАЭ, ф. 7486, оп. 19, д. 10, л. 8.

Голощекин Ф. И. Казакстан в полосе социалистической реконструкции. Отчетный доклад Казакского крайкома ВКП(б) на VII Всеказакской партконференции. Алма-Ата, 1930, с. 6.

В материалах Наркомзема СССР приведены нормы питания русского и казахского населения в КАССР: 20 кг на душу в год для русских и 43 кг в год для казахов; это положение 1928/29 годов. — РГАЭ, ф. 7486, оп. 19, д. 10, л. 46.

Верхотуров Д. Н. Сталинская коллективизация. Борьба за хлеб. М.: Вече, 2019, с. 356–357.

ГАРФ, ф. Р-6985, оп. 1, д. 16, л. 74.

Кшибеков Д. К. Истоки ментальности казахов. Алматы: Дайк-пресс, 2006, с. 109.

Кшибеков Д. К. Истоки ментальности казахов. Алматы: Дайк-пресс, 2006, с. 35.

Кшибеков Д. К. Истоки ментальности казахов. Алматы: Дайк-пресс, 2006, с. 65.

Кшибеков Д. К. Истоки ментальности казахов. Алматы: Дайк-пресс, 2006, с. 66.

Материалы по киргизскому землепользованию, собранные и разработанные экспедицией по исследованию степных областей. Акмолинская область. 1. Кокчетавский уезд. Т. 1. Воронеж, 1898, с. 3.

Мякутин А. И. Юридический быт казахов. Астана: Алтын кітап, 2007.

До революции казахи именовались киргизами или киргиз-кайсаками.

Мякутин А. И. Юридический быт казахов. Астана: Алтын кітап, 2007, с. 180.

Абылхожин Ж. Б. Традиционная структура Казахстана. Социально-экономические аспекты функционирования и трансформации (1920–1930-е годы). Алма-Ата: Гылым, 1991, с. 114.

Алимбай Н., Муканов М. С., Аргынбаев Х. Традиционная культура жизнеобеспечения казахов. Алматы: Ғылым, 1998, с. 41–42.

Социалистическое строительство в Казахстане в восстановительный период (1921–1925 годы). Сборник документов и материалов. Алма-Ата: Издательство АН КазССР, 1962, с. 239–240.

Голощекин Ф. И. Казакстан на путях социалистического переустройства. М. — Алма-Ата: ОГИЗ, 1931, с. 193.

Цит. по: Масанов В. А. Проблемы социально-экономической истории Казахстана на рубеже XVIII–XIX веков. Алма-Ата: Наука, 1984, с. 10.

Масанов И. Э. Кочевая цивилизация казахов (основы жизнедеятельности номадического общества). Алматы: Социнвест; М.: Горизонт, 1995.

Верхотуров Д. Н. Ашаршылық. История Великого голода. М.: Литрес: Самиздат, 2017 — https://www.litres.ru/dmitriy-nikolaevich-verhoturov/asharshylyk-istoriya-velikogo-goloda/

Погорельский П., Батраков В. Экономика кочевого аула Киргизстана. М.: Издание Совнаркома Кирг. АССР, 1930, с. 30.

Погорельский П., Батраков В. Экономика кочевого аула Киргизстана. М.: Издание Совнаркома Кирг. АССР, 1930, с. 56.

Погорельский П., Батраков В. Экономика кочевого аула Киргизстана. М.: Издание Совнаркома Кирг. АССР, 1930, с. 56.

Погорельский П., Батраков В. Экономика кочевого аула Киргизстана. М.: Издание Совнаркома Кирг. АССР, 1930, с. 59, 62.

Погорельский П., Батраков В. Экономика кочевого аула Киргизстана. М.: Издание Совнаркома Кирг. АССР, 1930, с. 63.

Погорельский П., Батраков В. Экономика кочевого аула Киргизстана. М.: Издание Совнаркома Кирг. АССР, 1930, с. 68.

Погорельский П., Батраков В. Экономика кочевого аула Киргизстана. М.: Издание Совнаркома Кирг. АССР, 1930, с. 69.

Погорельский П., Батраков В. Экономика кочевого аула Киргизстана. М.: Издание Совнаркома Кирг. АССР, 1930, с. 81.

Погорельский П., Батраков В. Экономика кочевого аула Киргизстана. М.: Издание Совнаркома Кирг. АССР, 1930, с. 78.

Погорельский П., Батраков В. Экономика кочевого аула Киргизстана. М.: Издание Совнаркома Кирг. АССР, 1930, с. 37.

Погорельский П., Батраков В. Экономика кочевого аула Киргизстана. М.: Издание Совнаркома Кирг. АССР, 1930, с. 177.

Погорельский П., Батраков В. Экономика кочевого аула Киргизстана. М.: Издание Совнаркома Кирг. АССР, 1930, с. 72.

Погорельский П., Батраков В. Экономика кочевого аула Киргизстана. М.: Издание Совнаркома Кирг. АССР, 1930, с. 73.

Погорельский П., Батраков В. Экономика кочевого аула Киргизстана. М.: Издание Совнаркома Кирг. АССР, 1930, с. 147.

Отмай взимался и с киргизов, и с казахов, выпасавших свой скот в Киргизии; платежи казахов, по оценке СНК КиргАССР, составляли около 200 тысяч рублей в год.

Байла — тоже казахский термин.

Погорельский П., Батраков В. Экономика кочевого аула Киргизстана. М.: Издание Совнаркома Кирг. АССР, 1930, с. 167.

Жакишева С. А. Банк данных по конфискации байских хозяйств в Казахстане на рубеже 20–30-х годов XX века // Круг идей: развитие исторической информатики. Труды II конференции ассоциации «История и компьютер». М., 1995, с. 37.

Weytsblit Y. Y. Agrarizatsye oder industrializatsiye. Di wegn tsu gezuntmakhn di yidishe oremshafn. Kharkov, 1930, z. 29.

Жакишева С. А. Банк данных по конфискации байских хозяйств в Казахстане на рубеже 20–30-х годов XX века // Круг идей: развитие исторической информатики. Труды II конференции ассоциации «История и компьютер». М., 1995, с. 34.

Материалы по землеустройству. (Для агитаторов и докладчиков). Кзыл-Орда, 1928, с. 14.

Материалы по землеустройству. (Для агитаторов и докладчиков). Кзыл-Орда, 1928, с. 14.

Материалы к отчету крайкома VIII Казакстанской конференции ВКП(б). Алма-Ата: Партиздат, 1933, с. 28.

Кучкин А. П. Советизация казахского аула 1926–1929 годы. М.: Издательство АН СССР, 1962, с. 269.

Голощекин Ф. И. Казакстан на путях социалистического переустройства. М. — Алма-Ата: ОГИЗ, 1931, с. 198.

Голощекин Ф. И. Казакстан в полосе социалистической реконструкции. Отчетный доклад Казакского крайкома ВКП(б) на VII Всеказакской партконференции. Алма-Ата, 1930, с. 53.

Нейштадт С. А. Социалистические преобразования экономики Казахской СССР в 1917–1937 годах (от докапиталистических отношений к социализму, минуя капитализм). Алма-Ата: Казахское государственное издательство, 1957, с. 159.

Голощекин Ф. И. Казакстан в полосе социалистической реконструкции. Отчетный доклад Казакского крайкома ВКП(б) на VII Всеказакской партконференции. Алма-Ата, 1930, с. 24.

Турсунбаев А. Б. Победа колхозного строя в Казахстане. Алма-Ата: Казахское государственное издательство, 1957, с. 154.

Турсунбаев А. Б. Победа колхозного строя в Казахстане. Алма-Ата: Казахское государственное издательство, 1957, с. 129.

Дахшлейгер Г. Ф., Нурпеисов К. История крестьянства советского Казахстана. Т. 1. Алма-Ата: Наука, 1985, с. 207; Турсунбаев А. Б. Победа колхозного строя в Казахстане. Алма-Ата: Казахское государственное издательство, 1957, с. 129.

Указания по низовому районированию (постановление ЦИК Казакской АССР от 29 августа 1929 года о низовом районировании и указания организационного отдела ЦИК КазАССР в развитие этого постановления). Алма-Ата: ЦИК КазАССР, 1929, с. 6.

Дахшлейгер Г. Ф. К характеристике социально-экономических отношений в казахском ауле (1921–1928 годы). М., 1961, с. 48.

Визирь — титул министра в ханствах.

Хазрат — исламский титул лица с высоким религиозным статусом.

Итоги перевыборов Советов и исполкомов Казакстана в 1925–26 году. Кзыл-Орда: КазЦИК, 1926, с. 49.

Очередные задачи ВКП(б) в Казакстане. Доклад т. Голощекина второму пленуму Казакского краевого комитета 30 апреля 1926 года. Кзыл-Орда, 1926, с. 23.

Очередные задачи ВКП(б) в Казакстане. Доклад т. Голощекина второму пленуму Казакского краевого комитета 30 апреля 1926 года. Кзыл-Орда, 1926, с. 53.

Киндлер Р. Сталинские кочевники. Власть и голод в Казахстане. М.: РОССПЭН, 2017, с. 57.

Киндлер Р. Сталинские кочевники. Власть и голод в Казахстане. М.: РОССПЭН, 2017, с. 127.

Коллективизация сельского хозяйства и оседание кочевого и полукочевого казахского населения на территории Кустанайской области. 1927–1938 гг. Сборник документов. Костанай, 2004, с. 57.

Материалы к отчету крайкома VIII Казакстанской конференции ВКП(б). Алма-Ата: Партиздат, 1933, с. 153.

Коллективизация сельского хозяйства и оседание кочевого и полукочевого казахского населения на территории Кустанайской области. 1927–1938 гг. Сборник документов. Костанай, 2004, с. 79.

Киндлер Р. Сталинские кочевники. Власть и голод в Казахстане. М.: РОССПЭН, 2017, с. 130–131.

Рик — обиходное в 1920-х и 1930-х годах сокращение «районный исполнительный комитет»; аббревиатура могла употребляться в формах РИК или рик; вторая форма склонялась по падежам.

Коллективизация сельского хозяйства и оседание кочевого и полукочевого казахского населения на территории Кустанайской области. 1927–1938 гг. Сборник документов. Костанай, 2004, с. 80–81.

Коллективизация сельского хозяйства и оседание кочевого и полукочевого казахского населения на территории Кустанайской области. 1927–1938 гг. Сборник документов. Костанай, 2004, с. 59, 64.

Союз «Кошчи» — организация бедняков, аналогичная комитетам бедноты в русских и украинских деревнях.

Под грифом секретности. Откочевки казахов в Китай в период коллективизации. Реэмиграция. 1928–1957 гг. Сборник документов. Усть-Каменогорск, 1998, с. 18.

Борьба с басмачами в Средней Азии 1918–1939 гг. // Хронос. — http://www.hrono.ru/sobyt/1900war/1918basm.php

ГАРФ, ф. Р-6985, оп. 1, д. 38, л. 52.

Другие документы показывают то же самое. Например, Кустанайский окротдел землеустройства в реализации плана по оседанию 17,5 тысячи кочевых хозяйств в начале 1930 года подобрал в Джетыгаринском районе несколько точек оседания, которые даже именовались по водоемам: три точки на реке Карасу и три точки на реке Тобол. — Коллективизация сельского хозяйства и оседание кочевого и полукочевого казахского населения на территории Кустанайской области. 1927–1938 гг. Сборник документов. Костанай, 2004, с. 248.

ГАРФ, ф. Р-6985, оп. 1, д. 38, л. 49–50.

ГАРФ, ф. Р-6985, оп. 1, д. 38, л. 41.

ГАРФ, ф. Р-6985, оп. 1, д. 38, л. 34.

ГАРФ, ф. Р-6985, оп. 1, д. 38, л. 53.

ГАРФ, ф. А-374, оп. 16, д. 235, л. 120.

ГАРФ, ф. А-374, оп. 16, д. 235, л. 121–122.

ГАРФ, ф. А-374, оп. 16, д. 383, л. 26–29.

Гарнцевый сбор — натуральная плата за помол зерна на муку.

Материалы к отчету крайкома VIII Казакстанской конференции ВКП(б). Алма-Ата: Партиздат, 1933, с. 37.

РГАЭ, ф. 7733, оп. 8, д. 70, л. 19.

РГАЭ, ф. 7733, оп. 8, д. 69, л. 16.

РГАЭ, ф. 7733, оп. 8, д. 71, л. 75.

РГАЭ, ф. 7733, оп. 8, д. 71, л. 72.

РГАЭ, ф. 7733, оп. 8, д. 71, л. 73.

РГАЭ, ф. 7733, оп. 10, д. 204, л. 28–30.

РГАЭ, ф. 7733, оп. 10, д. 211, л. 24.

РГАЭ, ф. 7733, оп. 11, д. 299, л. 29.

РГАЭ, ф. 7733, оп. 12, д. 317, л. 49.

РГАЭ, ф. 7733, оп. 12, д. 318, л. 96–97.

РГАЭ, ф. 7733, оп. 14, д. 835, л. 35.

ГАРФ, ф. Р-6985, оп. 1, д. 38, л. 63.

ГАРФ, ф. Р-6985, оп. 1, д. 38, л. 71.

ГАРФ, ф. Р-6985, оп. 1, д. 16, л. 71–72.

Состояние хозяйства связи Казакстана и его задачи. Алма-Ата, 1930, с. 7.

В 1929–1930 годах прошла кампания по укрупнению районов в связи с упразднением округов, так что число районов сократилось с 192 до 122.

Состояние хозяйства связи Казакстана и его задачи. Алма-Ата, 1930, с. 14.

Материалы к отчету крайкома VIII Казакстанской конференции ВКП(б). Алма-Ата: Партиздат, 1933, с. 59.

ГАРФ, ф. Р-6985, оп. 1, д. 38, л. 71.

ГАРФ, ф. А-374, оп. 16, д. 235, л. 120–122; ГАРФ, ф. А-374, оп. 16, д. 383, л. 29.

ГАРФ, ф. Р-6985, оп. 1, д. 38, л. 66.

ГАРФ, ф. Р-6985, оп. 1, д. 16, л. 55.

ГАРФ, ф. А-374, оп. 16, д. 235, л. 25об.

ГАРФ, ф. А-374, оп. 16, д. 235, л. 25.

Погорельский П., Батраков В. Экономика кочевого аула Киргизстана. М.: Издание Совнаркома Кирг. АССР, 1930, с. 171.

Погорельский П., Батраков В. Экономика кочевого аула Киргизстана. М.: Издание Совнаркома Кирг. АССР, 1930, с. 172.

Под грифом секретности. Откочевки казахов в Китай в период коллективизации. Реэмиграция. 1928–1957 гг. Сборник документов. Усть-Каменогорск, 1998, с. 52.

Киндлер Р. Сталинские кочевники. Власть и голод в Казахстане. М.: РОССПЭН, 2017, с. 260.

ГАРФ, ф. Р-6985, оп. 1, д. 16, л. 55.

ГАРФ, ф. Р-6985, оп. 1, д. 27, л. 113.

ГАРФ, ф. Р-6985, оп. 1, д. 27, л. 113.

Материалы к отчету крайкома VIII Казакстанской конференции ВКП(б). Алма-Ата: Партиздат, 1933, с. 153.

ГАРФ, ф. Р-6985, оп. 1, д. 27, л. 115.

Познанский В. С. Социальные катаклизмы в Сибири: голод и эпидемии в 20–30-е годы XX в. Новосибирск: Издательство СО РАН, 2007, с. 47–50.

Малеев А. Ф. Тридцать дней еврейского погрома в м. Кривое Озеро. Из личных наблюдений и переживаний русского учителя. Одесса: Одесский губотдел народного образования, 1920, с. 10.

Киндлер Р. Сталинские кочевники. Власть и голод в Казахстане. М.: РОССПЭН, 2017, с. 155; цитируемый документ — ГАРФ, ф. 1235, оп. 141, д. 1007, л. 4.

Казакстан к IX съезду Советов (1931–1934). Материалы к отчету правительства Казакской АССР IX краевому съезду Советов. Алма-Ата: Казакстанское краевое издательство, 1935, с. 95.

ГАРФ, ф. Р–1235, оп. 141, д. 1371, л. 20.

Климмер М. Учение о заразных болезнях сельскохозяйственных животных (эпизоотология). М.-Л.: Государственное издательство сельскохозяйственной и колхозно-кооперативной литературы, 1931, с. 13, 84.

Климмер М. Учение о заразных болезнях сельскохозяйственных животных (эпизоотология). М.-Л.: Государственное издательство сельскохозяйственной и колхозно-кооперативной литературы, 1931, с. 84.

Климмер М. Учение о заразных болезнях сельскохозяйственных животных (эпизоотология). М.-Л.: Государственное издательство сельскохозяйственной и колхозно-кооперативной литературы, 1931, с. 87.

Климмер М. Учение о заразных болезнях сельскохозяйственных животных (эпизоотология). М.-Л.: Государственное издательство сельскохозяйственной и колхозно-кооперативной литературы, 1931, с. 142.

Климмер М. Учение о заразных болезнях сельскохозяйственных животных (эпизоотология). М.-Л.: Государственное издательство сельскохозяйственной и колхозно-кооперативной литературы, 1931, с. 199.

Климмер М. Учение о заразных болезнях сельскохозяйственных животных (эпизоотология). М.-Л.: Государственное издательство сельскохозяйственной и колхозно-кооперативной литературы, 1931, с. 160.

Климмер М. Учение о заразных болезнях сельскохозяйственных животных (эпизоотология). М.-Л.: Государственное издательство сельскохозяйственной и колхозно-кооперативной литературы, 1931, с. 218.

Климмер М. Учение о заразных болезнях сельскохозяйственных животных (эпизоотология). М.-Л.: Государственное издательство сельскохозяйственной и колхозно-кооперативной литературы, 1931, с. 229.

Климмер М. Учение о заразных болезнях сельскохозяйственных животных (эпизоотология). М.-Л.: Государственное издательство сельскохозяйственной и колхозно-кооперативной литературы, 1931, с. 327–329.

Климмер М. Учение о заразных болезнях сельскохозяйственных животных (эпизоотология). М.-Л.: Государственное издательство сельскохозяйственной и колхозно-кооперативной литературы, 1931, с. 355–357, 365.

Материалы к отчету крайкома VIII Казакстанской конференции ВКП(б). Алма-Ата: Партиздат, 1933, с. 32.

Коллективизация сельского хозяйства и оседание кочевого и полукочевого казахского населения на территории Кустанайской области. 1927–1938 гг. Сборник документов. Костанай, 2004, с. 30.

ГАРФ, ф. Р-6985, оп. 1, д. 16, л. 45.

Материалы к отчету крайкома VIII Казакстанской конференции ВКП(б). Алма-Ата: Партиздат, 1933, с. 49.

Мухамедина Ш. Партийно-государственная централизация хозяйственной жизни Казахстана (1920–1936 гг.). Уфа: Мир печати, 2016, с. 261.

Народное хозяйство Казакстана, 1932, № 10, с. 17.

Казакстан к IX съезду Советов (1931–1934). Материалы к отчету правительства Казакской АССР IX краевому съезду Советов. Алма-Ата: Казакстанское краевое издательство, 1935, с. 87.

ГАРФ, ф. Р-6985, оп. 1, д. 16, л. 74.

Яковкин Е. В., Вертинский А. В. Советская разведка в борьбе с русской эмиграцией в Китае: 1920–1937 гг. // Вестник научной ассоциации студентов и аспирантов исторического факультета Пермского государственного гуманитарно-педагогического университета. Пермь, 2012.

Мухамедина Ш. Партийно-государственная централизация хозяйственной жизни Казахстана (1920–1936 гг.). Уфа: Мир печати, 2016, с. 266.

ГАРФ, ф. А-374, оп. 16, д. 383, л. 83.

Киндлер Р. Сталинские кочевники. Власть и голод в Казахстане. М.: РОССПЭН, 2017, с. 297.

Из истории величайшей трагедии казахского народа 1932–1933 гг. Сборник документов. Семипалатинск, 2005, с. 81.

Из истории величайшей трагедии казахского народа 1932–1933 гг. Сборник документов. Семипалатинск, 2005, с. 82.

Социалистическое строительство Казакской АССР. Экономико-статистический справочник за 1920–1935 гг. М. — Алма-Ата: ЦУНХУ Госплана СССР — В/О «Союзторгучет», 1936, с. 280.

Жиромская В. Б., Киселев И. Н., Поляков Ю. А. Полвека под грифом «секретно»: Всесоюзная перепись населения 1937 года. М.: Наука, 1996, с. 86.

Жиромская В. Б., Киселев И. Н., Поляков Ю. А. Полвека под грифом «секретно»: Всесоюзная перепись населения 1937 года. М.: Наука, 1996, с. 89.

Всесоюзная перепись населения 1939 года. Основные итоги. Ч. 1. Состав населения по возрасту, грамотности, образованию, числу учащихся, национальности, родному языку, состоянию в браке, характеристика семей. М.: Госплан СССР, 1940, таб. 3.

Всесоюзная перепись населения 1926 года. Том. XXV. Казакская АССР. Киргизская АССР. Занятия. М.: Издание ЦСУ СССР, 1929, с. 3.

Всесоюзная перепись населения 1939 года. Основные итоги. Ч. 1. Состав населения по возрасту, грамотности, образованию, числу учащихся, национальности, родному языку, состоянию в браке, характеристика семей. М.: Госплан СССР, 1940, таб. 3.

Всесоюзная перепись населения 1939 года. Основные итоги. Ч. 1. Состав населения по возрасту, грамотности, образованию, числу учащихся, национальности, родному языку, состоянию в браке, характеристика семей. М.: Госплан СССР, 1940, таб. 15, 16.

Итоги Всесоюзной переписи населения 1937 г. // Вестник статистики, 1990, № 7, с. 76–79.

Татимов М. Б. Социальная обусловленность демографических процессов. Алма-Ата, 1989, с. 124.

Алексеенко А. Н. Население Казахстана в 1926–1939 годах // Компьютер и историческая демография. Сборник статей. Барнаул, 2000, с. 16.

Ашаршылық ақиқатына жаңа көзқарас // Qazaqstan Tarihy, 23 августа 2013 года — https://e-history.kz/kz/contents/view/925

Аккулы С. Х. Голод в 1932–1933 годах в Казахстане: геноцид или этноцид? // Qazaqstan Tarihy, 28 июля 2018 года — https://e-history.kz/ru/publications/view/4316

Алексеенко А. Н. Население Казахстана в 1926–1939 годах // Компьютер и историческая демография. Сборник статей. Барнаул, 2000, с. 15.

15 лет Казакской АССР 1920–1935. М. — Алма-Ата, 1935, с. 104.

Поскольку переименование казаков в казахов и Казакской АССР в Казахскую ССР произошло только в 1936 году, то я в цитируемых материалах использую те названия, которые употреблялись в соответствующее время.

Всесоюзная перепись населения 1926 года. Т. IX. РСФСР. Народность. Родной язык. Возраст. Грамотность. М.: Издание ЦСУ СССР, 1929, с. 95.

Татимов М. Б. Демографические последствия перегибов в коллективизации: «белые пятна» в исторической демографии Казахстана // Коллективизация сельского хозяйства в республиках Средней Азии и Казахстане: опыт и проблемы. Алма-Ата: Гылым, 1990.

Татимов М. Б. Демографические последствия перегибов в коллективизации: «белые пятна» в исторической демографии Казахстана // Коллективизация сельского хозяйства в республиках Средней Азии и Казахстане: опыт и проблемы. Алма-Ата: Гылым, 1990, с. 105.

Татимов М. Б. Демографические последствия перегибов в коллективизации: «белые пятна» в исторической демографии Казахстана // Коллективизация сельского хозяйства в республиках Средней Азии и Казахстане: опыт и проблемы. Алма-Ата: Гылым, 1990, с. 107.

История переписей населения и этнодемографические процессы в Казахстане. Алматы: Агентство РК по статистике, 1998, с. 28.

Татимов М. Б. Демографические последствия перегибов в коллективизации: «белые пятна» в исторической демографии Казахстана // Коллективизация сельского хозяйства в республиках Средней Азии и Казахстане: опыт и проблемы. Алма-Ата: Гылым, 1990, с. 108.

Татимов М. Б. Демографические последствия перегибов в коллективизации: «белые пятна» в исторической демографии Казахстана // Коллективизация сельского хозяйства в республиках Средней Азии и Казахстане: опыт и проблемы. Алма-Ата: Гылым, 1990, с. 108.

Итоги Всесоюзной переписи населения 1937 г. // Вестник статистики, 1990, № 7, с. 65–79.

Население Казахстана в 1917–1939 гг. // Qazaqstan Tariny, 6 октября 2019 года — https://e-history.kz/ru/contents/view/997

Список населенных пунктов (в том числе и аулов-кстау) и схематическая 10-верстная карта Казакстана. Вып. XXII. Зайсанский уезд Семипалатинской губернии. Кзыл-Орда, 1928, с. 11, 59.

Итоги Всесоюзной переписи населения 1937 г. // Вестник статистики, 1990, № 7, с. 76–79.

Андреев Е., Дарский Л., Харькова Т. Опыт оценки численности населения СССР 1926–1941 гг. (краткие результаты исследования) // Вестник статистики, 1990, № 7, с. 41.

Андреев Е., Дарский Л., Харькова Т. Опыт оценки численности населения СССР 1926–1941 гг. (краткие результаты исследования) // Вестник статистики, 1990, № 7, с. 41.

Аблажей Н. Н. Эмиграционные последствия голода начала 1930-х гг. для Казахстана // История сталинизма: крестьянство и власть. Материалы международной научной конференции. Екатеринбург, 29 сентября — 2 октября 2010 года. М.: РОССПЭН, 2011, с. 201.

Из истории величайшей трагедии казахского народа 1932–1933 гг. Сборник документов. Семипалатинск, 2005, с. 120.

«Совершенно секретно»: Лубянка — Сталину о положении в стране (1922–1934 гг.). Т. 3, Ч.2. М.: Институт российской истории РАН, 2002.