Вода, что падает на вас ниоткуда, когда вы лжёте — самая обычная, разве что очень чистая. Факт. Несколько недель назад, когда всё началось, я проверил сам. Все на Земле проверили. По крайней мере, все те, кто не чужд технике безопасности. Не стоит безосновательно полагать, что любая прозрачная жидкость — вода. Произнесите «Я всегда документирую эксперименты по мере их проведения», — и пусть не ведро, но уж пробирка для анализов наберётся. О чём лгать, неважно. Жидкость всякий раз оказывается чистейшей дистиллированной водой.
Произнесите «Это высказывание ложно» или что-либо столь же парадоксальное, и накатит такая тревога, такое яркое предчувствие беды, что большинство людей, не пройдёт и пяти секунд, выпалят что-нибудь очевидно и явно ложное — либо столь же правдивое. Неудивительно, что эта забава — продержаться как можно дольше — самый писк среди подвыпивших студиозусов и настоящих мужиков, рвущих себе зубы без наркоза. Психологи выяснили, что чем дольше ждёшь, тем более заведомая ложь или правда нужны, чтобы обрести успокоение.
Не знаю, зачем на этот раз он попросил меня присутствовать, и не знаю, зачем я согласился. Смотреть, как он страдает, всё равно что самому умирать под ударами молотка. Ладно, раз Гас просит… Мне положено болеть за него, кричать «держись», но я хочу одного: чтобы это кончилось. Как ему больно, это просто невыносимо.
— Мэт, я люблю тебя!
Его улыбка ослепительна. Он валит меня на диван и жадно целует, и поначалу я отвечаю.
Вода на него не падает, больше того — весь пот испаряется. Рубашка сухая и тёплая. Ниоткуда прилетает лёгкий весенний ветерок. Гас пахнет цветами и озоном. Мне не по себе. Лучше б его окатило как из ведра: это я бы понял. Мне стало бы грустно, но я бы понял.
Он уже расстегнул мои джинсы, и тут в голове щёлкает. Он больше похож на греческого бога, чем на человека. Он способен на такой основательный анализ трудов Сократа, что у меня отвисает челюсть. Но дело не в этом, а в том, что слова «Мэт, я люблю тебя» не только избавили его от тревоги — после них исчезла и вода.
Такой эффект дают фундаментальные законы физики. Такой эффект дают глубокие математические теоремы. «Мэт, я люблю тебя» не является сильным утверждением, верным везде и всегда. Кроме, по всей видимости, тех случаев, когда это говорит Гас.
— Постой.
Я отстраняюсь, опираюсь на руки. Сажусь.
Гас останавливается сразу. Он отодвинулся раньше, чем мои ладони коснулись диванных подушек. Он поднимает на меня глаза. И это тот человек, который минуту назад забавы ради терпел душераздирающую боль, рискуя сойти с ума. Как ему удаётся выглядеть таким ранимым?
О, он умеет не подавать вида. Лицо каменное, рот — суровая прямая линия. В умении делать покерфейс ему нет равных. Но на дне стальных голубых глаз я вижу страх, которого не было там даже тогда, когда его раздирало на части парадоксом.
Пусть лучше ему будет больно сейчас. Хотя он боится, я почти уверен, что ему всё нипочём. Если тянуть, потом будет только больнее.
— Это было что-то с чем-то, Гас. — (Давай же, скажи ему!) — Я тебя не люблю. Не так сильно, как, судя по всему, любишь меня ты.
Вода, что падает на вас ниоткуда, обжигающе холодная. Я отодвигаюсь, но водопад сдвигается вместе со мной. Воды так много, что холод пробирает до костей. Я бы крикнул: «Какого чёрта?!» — но вдохнуть значит утонуть. Гас хочет закрыть меня своим телом, но даже он не успевает. Я пытаюсь вытолкнуть его из-под ливня, но он мастер смешанных боевых искусств, а я нет. После первого потрясения мы держимся вместе. Поток длится несколько секунд, и вот мы оба насквозь мокрые, и он от хохота свалился с дивана и, сложившись пополам на мокром полу, бьётся, как выброшенная на берег рыба.
Я бы обиделся, но он радуется как дитя. Его смех — перезвон тяжёлых колоколов, гулкие вибрирующие раскаты, они пронизывают насквозь и от них всё в комнате дребезжит. Что это у него на лице — слёзы или только вода ниоткуда?
Меня знобит так сильно, что не встать. Вокруг хлюпают подушки, обдавая ледяными струями. А Гас даже не дрожит. Встав, он поднимает меня, прижимает к себе и нежно целует в лоб.
— Прости, Гас, я испортил твой диван.
Пол устилают резиновые тяжелоатлетические маты. Я всё подотру, вот только пройдёт окоченение.
Новый приступ хохота, на этот раз не столь истерический. Ласковые руки у меня на талии. Без них я рухнул бы где стою, уж это как пить дать.
— Ты только что сказал, что любишь меня — сказал как умел, — и тебя заботит какой-то диван?
Услышь я это от кого другого, я захотел бы провалиться сквозь землю. Ну не дурак ли я? Он прав. Я ищу и не нахожу слова.
— Диван сам высохнет, — говорит Гас. — И потом, его подарил мне ты.
Кто же знал? Инженеры-биотехнологи зарабатывают больше, чем персональные тренеры — даже самые что ни на есть расквалифицированные. Вместо того, чтобы взять и поселиться с ним, я потихоньку обставлял его квартиру. А Гас терпеливо ждал, полагая, что когда она перестанет выглядеть плодом любви библиотеки и тренажёрного зала, я перееду сюда. От давнего предложения Гаса въехать ко мне я отказался: моя тесная студия его недостойна. Всё, на что она годится — запирать себя на ночь.
— Я должен прибрать за собой.
Я вырываюсь, и Гас сгребает меня в охапку, не давая упасть.
— Не парься. Всё хорошо.
Мокрую одежду мы оставляем в ванной и забираемся в постель, прижимаясь друг к другу под простынями. Он начинает дрожать, и только тут я понимаю, что ему тоже холодно. Мастер боевых искусств просто хорохорился. Глупо.
— Теперь, когда мы знаем о чувствах друг друга, — может, оформим наши отношения официально?
Голос на диво ровный, хоть зубы Гаса и стучат, как кастаньеты.
Я до боли хмурюсь. Он серьёзен. Как ни небрежно он это бросил, для него это важно.
— Ты рисковал сойти с ума только ради того, чтобы сделать мне предложение?
Честное слово, есть способы куда безопаснее.
— Нет, то была лишь тренировка. — Он не шутит. — Я не представляю жизни без тебя. Ты без меня — тоже. Ну как, «да»?
Воздух решил остаться сухим. А ведь Гас мог втиснуть всё это в один большой вопрос, чтобы не дать повода тому, кто (или что) поливает водичкой.
— Моя семья…
Не знаю, как начать. Он не разлюбит меня, но любить можно издалека.
— Они ведь обо мне знают?
Мысли он читает, что ли?
— Да…
Это не ложь, но и не совсем правда. Воздух ощутимо сыреет. Волоски у меня на руках встают дыбом, словно того и гляди грянет гроза. А я и после прошлой-то лжи ещё дрожу. Я разрываюсь на части между жестокой правдой, узнав которую, Гас потеряет ко мне всякое уважение, и откровенной ложью, сулящей смерть от гипотермии. Боль, что грызёт мою душу, растёт и ширится. Она выворачивает меня, выжимая саму жизнь. Я кривлю губы в пародии на улыбку.
— Мэт, ты не на приёме у стоматолога. Не тяни. Говори всё как есть, не бойся.
Я делаю глубокий вдох. От правды бросает в жар, словно я в объятьях Гаса зимней ночью и мы последние люди на Земле. Немудрено, что головастые ребята держатся середины между правдой и ложью. Но как я ни разучивал эту речь, — а я репетировал её в голове месяцами, — это не помогает. Слова льются сплошным потоком, и я сам едва разбираю, что говорю.
— В мандаринском китайском местоимения третьего лица не изменяются по родам. Кроме как на письме, и это относительно недавнее изобретение, а звучат они одинаково, и вообще, никто никогда не использует женский и средний рода. Слова для обозначения «парня» или «девушки» есть, но я всегда называл тебя «愛人». Это значит «любовь моя», «моя половина». И я не называл тебя по имени. В этом нет ничего необычного. Имена — для друзей и знакомых. Для членов семьи есть родовые названия, и…
«Неужели я вот так взял и сказал ему, что для моих родителей он — моя половина?»
— Погоди-постой. Ты говоришь обо мне с родителями так, будто мы всё равно что женаты? — берёт меня Гас на прицел интеллекта.
— Да.
Моё сердце хочет выпрыгнуть из груди. Окружающий мир качается. Я у края обрыва.
— Но моего имени они не знают, как и того, что я мужчина.
— Да.
Выпущенная пуля пробила сердце, и я разбиваюсь о скалы.
— Хм. — Лицо Гаса, на котором написано «разберёмся», каменеет. Ужасно, ужасно. Он придвигается и обнимает меня так, будто его объятия скроены по моей, и только моей мерке. — Мы не можем пожениться, пока ты не готов посвятить в свой секрет семью. Я буду ждать сколько потребуется.
Его холодная, мокрая кожа высыхает, вот она уже дышит теплом. Каждая фраза — утверждение, истинность каждой очевидна. Никаких скользких слов, никаких оговорок. Однако взамен воды Гас сочится разочарованием. Обычно его улыбка греет, и я в ней таю. Сейчас у него на лице её дешёвая копия. Сознаваться в том, что уязвлён, он склонен не больше, чем использовать наркоз.
Это на него не похоже. А я-то был готов к спору. Ну, я ведь должен был открыться семье десять лет назад. Если они ни о чём не подозревают, то только потому, что отец женился на маме в ещё более зрелом возрасте. Вместо спора мы с Гасом ведём себя так, словно я не отказал ему только что — пусть и между строк.
Гас говорит о «Войнах Юстиниана» Прокопия: недавно он прочёл четвёртый том греческого оригинала. Я говорю о стволовых клетках и генном сплайсинге. Как будто сегодня — абсолютно рядовой вечер, и мы просто рассказываем друг другу, как провели день. Руки и тон Гаса словно спрашивают, интересно ли мне, хотя он мне интересен всегда. Мне всё ещё холодно, и он накрывает меня своим горячим теперь телом. Задумчивая улыбка, нежность, с которой он меня обнимает, тычется губами в шею, — они должны убедить меня, что между нами всё хорошо, что он желает меня так же сильно, как я его. Он не агрессивен. Он не будет меня торопить.
— Давай на Рождество съездим к моей семье. Вдвоём. — Мой голос звучит неожиданно громко. — Никаких религиозных обрядов — семейный междусобойчик, подарки племянницам, типа того. Когда мы с сестрой выросли, то праздновать перестали, но потом у неё появились дети, и мы снова начали. В этом году я хотел пропустить, — с этой падающей водой сойдёшь с ума, — но…
Я думал, он обрадуется сильнее.
— Подожди. — Лёжа на боку, он приобнимает меня одной рукой. — Ты уверен? Если надо, я могу ждать годы.
— Я и так уже долго тяну резину. Сейчас я готов как никогда.
Если Гас поймёт, что я открываюсь семье ради него, он, вероятно, откажется чисто из принципа. Не знаю, смогу ли я признаться родителям, если приеду с ним, но без него уж точно не выйдет.
Всё, что я хочу — лежать в его объятиях, и он это чувствует. Презервативы остаются в ящике. И вот Гас спит, а я прислушиваюсь к тихому ритму его дыхания. У моих родителей один сын. Они скажут что-нибудь вроде «Ты в ответе за продолжение фамилии, ведь твоя сестра, выйдя замуж, станет частью семьи мужа». Мысль об этом пугала меня даже прежде, чем я открылся самому себе.
Мы отряхаем с себя снег: предрождественская метель. Семья собирается в атриуме особняка моей сестры. Под высоким сводчатым потолком хватает места для размашистой дуги лестницы и праздничной ёлки, рядом с которой Гас кажется гномом, на загибе балюстрады. Украшения, блёстки, мишура. Плющ с остролистом. На потолке растянута копия микеланджеловского «Сотворения Адама». Мы во владениях викторианского Рождества. Здесь нет полумер.
Когда семья видит, что мой спутник — мужчина, их разочарование осязаемо. Словно все эти взрослые люди — ровесники моих племянниц, вдруг узнавшие, что Санта-Клауса не существует. Мама спрашивает, не голодны ли мы. Если верить учебникам, это вежливое приветствие, но у мамы слова значат то, что значат. Если скажу ей, что не голоден, она ответит: «不餓還需要吃啊». (Даже если ты не голоден, тебе надо поесть.) Должно быть, это правда: вода никогда не падает. К счастью, сегодня со мной Гас, и он уводит разговор на другие рельсы, избавляя меня от необходимости обедать дважды.
Я знакомлю Гаса с родителями, сестрой Мишель, её мужем Кевином, их детьми, Тифани и Эмбер, — и, вот сюрприз, родителями Кевина. Я синхронно перевожу, и тут меня посещает ужасная мысль. Каждый в комнате говорит хотя бы на двух языках, но нет языка, на котором говорили бы все. Гас, кроме английского, говорит только на мёртвых языках. Родители Кевина говорят на кантонском и мандарине, но не знают английского. Моим родителям английский не нужен с тех пор, как они вышли на пенсию, — да они и раньше спикали с грехом пополам. Я притащил Гаса в дом, где ему не объясниться с половиной присутствующих. Хочется постучать головой о перила, но это могут не так понять, и я держусь.
Присев на корточки, Гас заговаривает с моими племянницами, и через минуту те уже его не боятся, играют с ним. Наверно, все малявки тянутся к внушительным шкафам. Племянницы ведут Гаса в гостиную. Я иду было следом, но набегает сестра и тащит в свой кабинет.
— Как ты посмел?! — Она захлопывает за собой дверь, и мне приходится напомнить себе, что теперь я здоровей и меня так легко не отдубасишь. — Хочешь угробить маму с папой?!
Ну вот, всё проще, чем я думал. Мне не придётся ей сообщать, она знает. А ещё я побил свой рекорд. Обычно на то, чтобы её разозлить, уходит целый день. В таком темпе к рассвету я буду уже в мотеле, — после того, как она меня выгонит. В каждый свой приезд я бронирую комнату. Сестра страшно обижается, если я не заеду сначала к ней.
— Нет.
В идеале мама и папа примут меня таким, какой я есть. Всё может быть.
— Хочу познакомить всех с мужчиной, на котором собираюсь жениться, — продолжаю я.
Не буду загадывать, но пока что на горизонте свадьба, поэтому воздух остаётся сухим. Сестра отвешивает мне пощёчину. Больно. Я дал бы сдачи, но сестра меня вышвырнет, а мне надо ещё открыться родителям.
— Мама с папой всегда смотрят сквозь пальцы на твой эгоизм, не так ли? Вот бы я вытворяла всё, что хочу. — Она стоит в дверном проёме. — И кому какое дело, что ты позоришь родителей перед 婆婆 и 公公?
Сестра говорит вопросами. Вопросы и скользкие слова — и никакой тебе воды, что падает ниоткуда. Все эти нехитрые уловки донельзя очевидны.
— Я не знал, что будут родители твоего мужа.
Я не позорю маму и папу. По крайней мере, не в этот раз.
— Твоя задача, 何德培 (моё полное имя на китайском, включая фамилию: сестра в ярости) — подарить нашим родителям внука.
Мы оба это знаем. Влаги в воздухе нет, и сестра раздувается от удовольствия.
— Вряд ли я смогу родить.
Зря я это сказал.
Вторая пощёчина. Щека ещё горит после первой.
— Любишь маму с папой — порви с этой горой мяса. Женись на китаянке. Вставь в неё член и зачни родителям внука. Сделай их счастливыми.
Она делает шаг к выходу, но тут же резко разворачивается. Она ещё не запретила мне рассказывать маме с папой.
— И ты не признаешься маме и папе.
Теперь всё. Она выходит.
Воды нет. Сестра будет на страже. Она не оставит меня с родителями наедине.
Закрываю глаза и вспоминаю, почему решил открыться. Да, точно. Гас. Он без устали убеждает, что я не обязан говорить родителям: он поймёт. Оттого-то мне и хочется осуществить его потаённую, в глубине души лелеемую мечту. Десять лет назад было бы легче, а сейчас легче, чем будет через десять лет. Разве что играть в молчанку, дожидаясь, пока все умрут. Весёленькая перспектива.
Вот и Рождество. Я просыпаюсь, когда Гас уже заканчивает зарядку. Его движения тихи и точны. Я демонстративно крадусь к выходу из спальни. На пороге оглядываюсь: на лице Гаса легчайшая из улыбок.
Вчера вечером язва-сестра расселила нас по разным комнатам. Я иду в закуток, где мне полагалось спать, и готовлюсь составить компанию папе в его ежедневном утреннем моционе. Ужасно. Будем трюхать кругами у какого-нибудь крытого рынка, я расспрашивать папу о его жизни, а он — односложно отвечать. На этот раз, по крайней мере, тема для беседы у меня есть. Точнее, есть-то уже давным-давно, но сегодня я наконец готов её поднять.
Внизу сестра, и она хочет с нами. Впервые за… Нет, она ещё никогда, никогда не гуляла с папой по утрам.
— Отлично, сестрёнка. — Я берусь за перила. — Сходите сегодня без меня. Увидимся.
Сестра брызжет слюной, но я и ухом не веду. Хочет казаться образцовой дочерью — пойдёт гулять с папой и не посмеет напасть на меня при нём. Расплата придёт позже, но к возвращению сестры мама уже встанет и я с ней поговорю.
Во всяком случае, таков был план «Б». Ритуал утренней прогулки предполагает, что, нагулявшись, папа съедает сандвич и позволяет себе чашечку кофе (две, если считать бесплатную добавку). И только потом — домой. Однако сегодня они возвращаются рано: мама ещё спит. Очевидно, сестра вынудила папу пропустить завтрак.
Услышав лязг гаражной двери, перегибаюсь через перила. Папа недовольно брюзжит. Сестра жизнерадостно щебечет о том, что в кухне можно подзаправиться не хуже и, увлекая папу туда, кидает на меня убийственный взгляд. Будто в том, что папа на неё зол, виноват я.
Остаток дня — будто крайне нудный баскетбольный матч. Сестра играет в плотной защите, но в рамках правил: никакого физического контакта при свидетелях. Поскольку я пытаюсь улучить минутку наедине с родителями, кто-то из них всегда рядом.
Сестра даже помогает готовить праздничный ужин. Я мну тесто для маминых горячих булочек с начинкой, когда сестрёнка решает, что без неё никак. Мы с мамой готовим еду для больших встреч много лет и отлично сработались. (В один прекрасный день, завязав с песней о том, что когда-нибудь мне будет готовить жена, мама начала учить меня: либо надоело ко мне приставать, либо просто осознала, что я взбиваю тесто куда быстрее.) Надеюсь, сестра не окажет нам медвежью услугу и ужин поспеет вовремя.
Гас изо всех сил изображает приятеля, которому больше некуда было податься на Рождество. Бросал бы он это. Он возится с детьми, общается с моим зятем, даже с моими родителями, но кухню обходит стороной, — очевидно, не хочет, чтобы я в чём-либо прокололся. Но я-то скучаю по разговору с ним. Мы под одной крышей, а мне так его не хватает. Глупо. Несколько метких ударов по утке, и мама отбирает у меня тяжеленный ножище, велит замочить грибы.
Чтобы приготовить ужин, не нужен целый день, но добровольная помощница заваливает вопросами о составе начинки для булочек и о том, сколько кунжутного масла лить в оладьи с луком. Время от времени сестра выходит из кухни, но всегда ненадолго, и я не успеваю набраться духу и признаться. А стоит выйти мне, не проходит минуты, и сестра тут как тут — ей, мол, нужна моя помощь. «Да, я тоже считаю, что повар из тебя никудышный», — успеваю сказать я в присутствии её мужа, а потом её родителей, — на тех языках, которые они понимают, — прежде чем она увлекает меня обратно на кухню. Вода не падает. Эти маленькие проказы немного примиряют меня со скукой.
Когда племянницы зовут маму поиграть в конструктор, она решает, что осталось чуть-чуть и мы с сестрой справимся без неё. Сестра протестует, я от всего сердца её поддерживаю, но тщетно. Мы остаёмся наедине друг с другом.
— Ты ведь знаешь, почему Гас не заходит на кухню?
Беззаботный тон сестры не обманывает: нам обоим ясно, что это не простое любопытство.
Я шинкую маринованный редис.
— Разве важно, знаю я или нет? Ты всё равно мне расскажешь.
— Ты в самом деле думаешь его удержать? — Она бросает шпинат в полную масла сковородку. Шпинат мокрый, вода мгновенно вскипает и брызжет во все стороны. — Сегодня он провёл больше времени с Кевином, чем с тобой.
Я уделяю всё внимание работе: не хватает ещё порезаться. В висках стучит. Не знаю, на кого я больше зол — на сестру или на любимого.
— Понятия не имею, о чём ты.
Мы приехали в Америку, когда она была подростком, а я совсем маленьким. Есть хорошая вероятность, что она не уловит сарказма. Вода ниоткуда, однако, ловит, и я остаюсь сухим.
— Кевин красавчик, и возможно…
Эффект был бы сильней, если б сестра не шарахалась от шкварчащего шпината. Она тычет в него лопаткой, как фехтовальщик рапирой.
Кевин не в моём вкусе. Думаю, и не во вкусе Гаса, но кто знает. До меня он встречался со многими мужчинами. Они на него прямо-таки вешаются. В моей голове неразбериха, потом я осознаю, что сестра пока ни в чём Гаса не обвинила. Кевин — убеждённый гетеросексуал, и если Гас за ним приударит (очень вряд ли), она не будет стращать меня его возможной неверностью, а попросту выставит нас за дверь.
— «Возможно» что?
Обычно мне не составляет труда красиво выложить нарезанный редис, но сейчас это безобразная куча желтоватых кружочков.
— Ты знаешь, о чём я. Не вынуждай меня разжёвывать. Не веришь собственной сестре, что ли?
Когда мне было восемь, она объявила себя медиумом и предрекла мне ужасную жизнь, если я не буду слушаться. Стыдно признаться, сколько лет я в это верил. Падай в то время вода, сестра устроила бы в доме потоп.
— Только родная сестра любит тебя достаточно сильно и не побоится сказать всю правду.
С меня будто заживо сдирают кожу.
— Что он в тебе нашёл? Брось его и женись на хорошей женщине, на китаянке. Останешься с ним — он тебе изменит или сам тебя бросит.
Едва она начала последнее предложение, как я уже знаю, что дальше. Я отбираю у неё сковородку, выключаю печку. Вода, что падает ниоткуда, заливает и сестру, и конфорку, где жарился шпинат. Не сообрази я вовремя, и ожоги от пара и масла сестре были бы обеспечены.
— Иди отогревайся. — Я выкладываю шпинат на тарелку. — Я подотру.
— Люди меняются, и, может быть, он не разлюбит тебя, даже когда ты отгородишься от него — как отгородился от меня, мамы и папы. — Сестра обнимает себя за плечи. Слова перемежаются стуком зубов. — Мы тебя всё ещё любим. Удивительно, почему. Родители не вынесут, если ты не передашь их имя и кровь сыну. Ты в самом деле готов отречься от семьи ради этого человека?
Не дожидаясь ответа, она уходит. Оглядываясь назад, я понимаю, что действительно отгородился. У меня была своя, отдельная жизнь, в которую я их не пускал. Когда стала падать вода, я не мог им даже солгать. Но я скрывал правду не потому, что хотел от них отречься, — наоборот, я не хотел их потерять.
Ужин идёт на удивление гладко. Сестра — само гостеприимство, она не препятствует нам с Гасом сесть рядом. Взамен её глаза следят за каждым моим движением. Почему моя правая рука под столом? Почему я накладываю тофу на тарелку Гаса? Что я шепчу ему на ухо?
Гас уплетает свиное ухо и говяжью требуху так, будто ест их каждое Рождество. Когда вернёмся домой и будет моя очередь готовить, получит на обед суп из свиной крови. Подумать только, я годами боялся, что он возненавидит мои любимые блюда.
Племянницы от него без ума. Бросают дуэль на палочках для еды по первому его слову. Половине взрослых что английский, что классический греческий, но девочки смеются шуткам Гаса и затаив дыхание слушают рассказ о том, как он с братом взбирался на крутой восточный склон горы Уитни и там их застигла гроза. Мама вспоминает детство, проведённое в 台南 — эти байки даже сестре осточертели. Гас, однако, заинтересован: расспрашивает о выращивании цыплят и о прабабушке, которую я едва помню. Я перевожу как заведённый, но суть в том, что им нравится общество Гаса и это взаимно. Посреди словесной перестрелки родители — надо же! — вдруг спрашивают о моих исследованиях в области биотехнологий. Я почти забываю о дамокловом мече, висящем надо мной подобно изречённому парадоксу.
— 你已經三十多歲了, — говорит мой тесть после ужина, когда я убираю со стола. — 你甚麼時候會給你的父母生孫子?
Какой же ужин в кругу семьи — и без вопроса о свадьбе? Вообще-то песня всегда на один мотив: «Тебе за тридцать. Где внук?» Свадьба лишь необходимое условие.
Я надеваю вежливую улыбку, но глаза Гаса находят мои и я осознаю: всё написано у меня на лице. Нет, он-таки читает мысли. Сестра глядит так зло, что я невольно вжимаюсь в спинку стула.
Сказать, не встретил достойную женщину? Воздух, может, и повлажнеет, но воды ниоткуда не будет. Тревоги тоже, ведь это правда. Гас поймёт… и я в кои-то веки осчастливлю сестру. Нас нельзя оставить в одной комнате на десять минут, но мы всегда желали друг другу добра. Только хватит ей указывать мне, что для меня добро.
— 我找到了我的對象. Это Гас. — Эх, гулять так гулять: — 他上月向我求婚.
По большому счёту, внук вряд ли настолько важен. Родители Кевина его не разлюбили. Может быть, мои не разлюбят меня. Им вроде как понравился Гас — мой друг. Теперь, зная, что он сделал мне предложение, они, возможно, полюбят Гаса — своего зятя.
Сестра заходится в ярости, за которой не понять реакции других. Кричит явно на английском, но я разбираю только «Выметайся и никогда больше не возвращайся!». Кевин пытается её унять. Гас лавирует среди моих родственников, пробираясь ко мне. А я прихожу в себя только в спальне наверху.
Спасибо аккуратности Гаса, его багаж легко сложить назад. Мой даже не распакован. Быть может, добрая душа Гас ещё не понял, что мы съезжаем. Не надо было оставлять его одного внизу. Может быть, девочки ему переведут.
— Мэт, ты уезжаешь из вредности. — Гас заполняет собой дверной проём. — Ладно, твоя сестра рассердилась, но поу-поу и гонг-гонг, кажется, не так уж и плохо всё восприняли.
Я моргаю, трясу головой. Не вдруг доходит, что он о моих родителях.
— Ты назвал моих родителей 婆婆 и 公公?
— Да, поу-поу и гонг-гонг. — Он озадачен. — Сегодня я назвал их мистером и миссис Хо, но они меня поправили, едва я успел поздороваться. Я не так произношу?
— Над произношением мы поработаем, но дело не в нём. — Я захлопываю его чемодан. — 婆婆’ — мать мужа, а ‘公公’ — отец мужа.
Вода на Гаса не упала, а это значит…
— Они уже тогда нас раскусили. — Гас делает шаг в комнату, давая пройти маме. — Привет, поу-поу.
— Одинокий мальчик. — Мама смотрит на Гаса, но указывает на меня. — Он всегда одинокий мальчик.
Лучше бы я для неё перевёл. На китайском она остроумна и эрудирована. Вот с каким человеком я хочу познакомить Гаса, не с косноязычной чужестранкой, какой она была для меня, пока я не потратил десять лет, улучшая свой китайский.
Гас берёт маму за руки и говорит с ней — не слишком громко и не свысока. В переносном смысле. А так он выше её на фут.
— Только не со мной, пуоо-пуоо. — Он старается подражать моему произношению и переусердствует. — Я позабочусь о том, чтобы он никогда больше не был одинок.
Мама поворачивается ко мне. Хочет, чтобы перевёл? Но она не даёт мне вставить слова.
— 你是研究生物科技的. 孫子能給我嗎? 有你們兩個的基因的?
Охохо, а вот это уже не смешно. Забыл сказать: мама ещё очень практична и прямолинейна.
Моё сердце колотится. В глазах Гаса вопрос. Если не переведу, об отношениях можно забыть.
— Она сказала: «Ты биотехнолог-исследователь. Можешь дать мне внука с генами вас обоих?» — Должно быть, Гас всерьёз её впечатлил. — О чём вы сегодня говорили?
— О другом. — Он удивлён не меньше. Дети — это что-то новенькое. Он поворачивается к маме: — Это надо обсудить.
Если она твёрдо настроена получить внука с генами нас обоих, мне придётся заработать Нобелевскую премию. Ох уж эти родители!
Мама уходит, препоручая меня Гасу: довод в его пользу неслабый. Обычно это она уговаривает меня остаться, убеждая, что Мишель скоро остынет, что сестра злится на меня лишь потому, что любит. А теперь успокаивать меня — задача Гаса. Наверное, мама так счастлива, что ей всё равно, женщина он или мужчина. Впрочем, Гасу эта задачка — меня успокоить — даётся не легче.
Мой мотель в пяти минутах езды от дома сестры. В пяти минутах и на другой планете — или так кажется. Во-первых, царство викторианского Рождества сменяют стерильные хирургические просторы. Хвоёй пахнет и здесь, но хвоёй квёлой, медицинской. Во-вторых, когда я бросаю чемодан и сворачиваюсь калачиком на кровати, чувство такое, будто я неделю надрывал пуп, выполняя одно из чудны́х изометрических упражнений Гаса, и наконец выдохнул. Обычное дело после поездки к родным — но на этот раз мир меня ещё не отпустил. В дверях стоит Гас. На его волосах и толстовке с капюшоном поблескивают снежинки.
— Других кровных родственников у тебя здесь нет. — Гас включает свет и захлопывает дверь. Я отворачиваюсь и скатываюсь во вмятину, продавленную вторым телом. — Меня ты тоже будешь дичиться?
Его ласковые слова меня ранят. В горле першит. Слюна солёная и отдаёт металлом. Так и тянет солгать и дать воде омыть горло, заполнить лёгкие… или сделать вид, что Гаса здесь нет, что никто не сидит на кровати. Каждый свой приезд я откладываю объяснения на потом, а уехав, гоню всё из головы. Сейчас этот трюк не пройдёт. Вот он — свидетель и живой укор.
— Отлично. — Я сажусь, упираясь взглядом в пол. — Однажды на день матери я подарил маме цветы, и Мишель осмеяла меня, потому что цветы, видите ли, вянут и как я посмел подарить маме то, что скоро умрёт. Послушать Мишель, как-то я испортил ей день рождения, послав открытку с синими птицами. Кто же знал, что её длиннохвостый попугайчик утонул в туалете. А раз накануне Рождества Мишель попросила меня побриться на праздник. У меня не было большой щетины, и я забыл. Она не могла понять, почему я отказался сделать ей приятное, ведь это так просто, и надо, конечно, подстеречь меня с бритвой. Могла целиться получше. От крема для бритья жжёт глаза. Меня несколько недель спрашивали про шрамы на лице и шее. Хватит, или хочешь ещё? И почему я обязан всё это от неё терпеть?
Как же я устал. Меня бьёт дрожь. Дышу и не могу надышаться. Вокруг ботинок — лужицы от растаявшего снега. Зачем Гас надо мной маячит… Почему мы здесь, а не в его квартире… или хотя бы в гостях у его семьи.
Гас пару секунд сидит с раскрытым ртом, но если он и ждал, что на меня упадёт вода, то не подал вида. Он обнимает меня рукой за плечи, тянет к себе. Палец ложится под мой подбородок и нажимает, и вот я уже гляжу Гасу в лицо.
Одна часть меня хочет сорваться, взять машину и найти другое место для ночлега. Другая понимает, что я обижу Гаса, а наш герой в этом ни за что не признается. Разом испортить отношения со всеми… отличная идея.
— Ты не обязан. — Гас расстёгивает и стягивает с меня куртку. — Но при чём тут родители? Допустим, у нас будет ребёнок, — просто допустим, — разве ты не хотел бы, чтобы он знал дедушку с бабушкой?
— Значит, я прав, и всё равно она победила?
Потираю лицо. Я прав? Это нечто новое. Всё, что Мишель со мной делает, она делает из любви, она хочет мне добра, сказала однажды мама. «Уж лучше бы она меня ненавидела», — ответил я. Тот разговор не задался.
— Что значит «победила»? — Гас дёргает плечом и вешает мою куртку на вешалку. — Сегодня вы расплевались. Бывает. Возможно, вам надо немного отдохнуть друг от друга. Завтра мы вернёмся и попробуем снова, хорошо? Если хочешь, я не отойду от тебя весь день.
Я делаю глубокий вдох. Впервые за много часов моя грудь расправляется. В нос бьёт запахом хвои и мокрой кожи.
— Хорошо.
Я стягиваю ботинки. Снег, что туда набился, уже растаял. Ступни мокрые и холодные. Гас у двери.
— Вернусь через часок-другой. — Он выставляет ладонь: не перебивай. — Тебе надо побыть одному — и, если честно, сейчас ты слишком издёрганный и компания из тебя не очень. Ты на меня не злишься, знаю, но лучше я уйду, пока мы не поссорились.
Возражать без толку: лишь докажу его правоту. Выходя, он гасит свет. От растаявшего снега одеяло влажное, оно липнет к коже, когда я падаю навзничь. Натягиваю его на себя. Укрытый с головой, сворачиваюсь клубком, и вот наконец можно расслабиться.
Я отделил себя от мира, но ощущение неправильности не покидает. Матрас должен прогибаться сильнее. В моих объятьях должен лежать этот медведь, не способный признаться, когда ему больно. Я должен утопать в тепле его тела, — а он в тепле моего.
— Гас, я люблю тебя.
Осталось только сказать это, когда он рядом.
Талой воды словно и не было. Я сухой, и мне тепло. Выглядываю из своего убежища. Вместо сосны пахнет цветами и озоном. Весенний ветерок легонько гладит по голове. Я смотрю на сумрачную дверь и хочу, чтобы она открылась.