Кэтрин Люсиль Мур (1911–1987) — американская писательница, супруга и соавтор Генри Каттнера. Уже первый её рассказ вызвал восторг читателей и похвалу «великого и ужасного» Говарда Ф. Лавкрафта, создателя мифологии Ктулху. Именно с рассказа «Шамбло» началась литературная жизнь Нордвеста Смита, человека вне закона, покорителя звездных трасс и неутомимого борца с инопланетными монстрами, персонажа, ставшего своеобразной визитной карточкой Кэтрин Мур.
Супружеский тандем с Генри Каттнером упрочил мастерство писательницы, но долгое время ее имя пребывало в тени знаменитого соавтора и супруга. Время все расставило по местам, и теперь произведения Кэтрин Мур заслуженно входят в золотой фонд мировой фантастики.
Содержание:
Нордвест Смит
Джирел из Джойри
Рассказы
Можете не сомневаться, люди уже покоряли космос. Когда-то там, в древности, которая древнее египетских пирамид, в глубине веков, откуда доносятся смутные отклики полузабытых мифических имен — Атлантида, империя Му; когда-то там, в доисторической мгле, было время, когда люди, подобно нам, сегодняшним, бросали в небо громады стальных кораблей и знали настоящие имена планет: «Шаардол», как называется Венера на мягком, напевном языке этого жаркого, насквозь пропитанного влагой мира, и гортанное, почти непроизносимое «Лаккдиз» обитателей Марса, для которых драгоценна каждая капля воды. Так что не сомневайтесь — люди уже покоряли космос, и смутные, еле различимые отклики этого покорения все еще звучат в мире, напрочь забывшем цивилизацию, ни разумом, ни могуществом не уступавшую нашей. Легенды и мифы не оставляют места для сомнений. Например, ну разве мог возникнуть на Земле миф о Медузе? Предание о змеевласой Горгоне, чей взгляд обращал человека в камень, невозможно связать ни с одним существом, обитающим или обитавшим на нашей планете. Скорее всего, древние греки пересказывали старинную — и не вызывавшую у них самих особого доверия — историю, принесенную их предками с одной из далеких планет, пересказывали, пересказывали из поколения в поколение, все больше заменяя невероятную правду правдоподобными, как им казалось, вымыслами.
— Шамбло! Шамбло!
Истерическое улюлюканье толпы, мячиком прыгавшее по узким улочкам Лаккдарола, грохот тяжелых сапог по щебенке придавали дикому, ежесекундно нараставшему воплю зловещий, угрожающий смысл.
— Шамбло! Шамбло!
Крики приближались. Нордуэст Смит отступил в ближайший дверной проем и машинально потрогал рукоятку бластера, его бесцветные глаза опасно сощурились. В этом красном, насквозь пропыленном городишке жди любых неожиданностей. Жди и дождешься.
Люди только-только начинали обживать Лаккдарол, здешние нравы отличались первобытной грубостью и простотой. Однако бесшабашный Нордуэст Смит, чье имя гремело по всем кабакам Солнечной системы и пользовалось высочайшим уважением во всех пионерских поселках, был, если говорить правду, человеком крайне осторожным. В ожидании дальнейшего развития событий он прислонился спиной к стене и сжал рукоятку бластера. Крики приближались.
Вдали появилось ярко-красное пятнышко. Смуглая девушка в алом, сильно изодранном платье затравленно металась по улице; она бежала все медленнее, часто спотыкалась и шумно хватала воздух ртом. За несколько метров до Нордуэста девушка перешла на шаг, затем бессильно привалилась плечом к стене и стала озираться в тщетной надежде найти хоть какое-нибудь убежище. Топот и улюлюканье приближались, еще секунда — и разъяренная толпа вырвется из-за угла, затопит узкую улочку. Девушка негромко застонала и бросилась в ближайший дверной проем.
Увидев высокого широкоплечего мужчину с обветренным, дочерна загорелым лицом, она испуганно вскрикнула, покачнулась и осела беспорядочной грудой яркого тряпья и смуглой, почти шоколадной кожи.
Девушке угрожает опасность — этот факт не вызывал никаких сомнений. Смит не понимал происходящего и, как правило, не отличался чрезмерной галантностью, однако беспомощное, отчаявшееся существо, упавшее к его ногам, не могло не возбудить в нем извечное для всех землян сочувствие к слабым и обиженным. Так или иначе, но странствующий рыцарь (в лице Смита) задвинул прекрасную даму в дальний угол и обнажил меч (в смысле — вытащил бластер из кобуры). Секунду спустя из-за угла появились преследователи.
Общая цель объединила самую разношёрстную публику: кроме землян здесь были и марсиане, и венериане (ну чего им не сидится в своих болотах?), и совсем уже непонятные обитатели каких-то Богом забытых планет. Не увидев своей жертвы, они резко притормозили, затем разошлись по сторонам улицы и двинулись вперед, методично осматривая все дверные проемы, щели и закоулки.
— Что потеряли, ребята?
Ближайшие преследователи повернулись на громкий, издевательский голос Смита и застыли с разинутыми ртами; вскоре над узкой, сжатой красно кирпичными стенами улицей повисла напряженная тишина — толпе требовалось время, чтобы осмыслить и переварить увиденное. Загнанная в угол жертва обрела неожиданного защитника. Высокий человек в кожаном комбинезоне космического разведчика сжимал бластер с привычной уверенностью профессионала. Его суровое, изборожденное шрамами лицо дочерна выгорело под яростными лучами десятков неведомых солнц, в бесцветных, почти прозрачных глазах поблескивали опасные огоньки.
Лидер толпы — кряжистый землянин в рваном комбинезоне, все еще хранившем следы форменных нашивок патрульной службы, колебался не более двух секунд. На распаленном охотничьим азартом лице появилось странное недоумение, тут же сменившееся гневом.
— Шамбло! — прохрипел оборванец и бросился вперед.
— Шамбло! — взревела толпа, накатываясь на Смита. — Шамбло! Шамбло!
Смит стоял, расслабленно привалившись к стене и скрестив руки на груди, — поза, начисто отрицавшая какую-либо готовность к быстрым действиям. Однако не успел вожак сделать и одного шага, как ствол бластера, только что лежавший на сгибе левого локтя разведчика, описал полукруг, узкий пучок яростного иссиня-белого света взрезал мостовую огненной, рассыпающей искры дугой. Этот знак не нуждался в толкованиях: толпа смешалась, передние ее ряды отхлынули назад, задние продолжали напирать; губы Смита изогнулись в саркастической усмешке. Однако вожак оказался смелее своих последователей: угрожающе сжав кулаки, он шагнул к раскаленной, быстро тускневшей черте.
— Так ты что, — зловеще поинтересовался Смит, — хочешь пересечь мою границу?
— Отдай нам эту девку!
— Отдать? — изумился Смит. — А вы что, не можете взять ее сами? Руки коротки?
Безрассудная, казалось бы, наглость разведчика основывалась на трезвом, холодном расчете. Опытный психолог, он прекрасно знал повадки толпы и мог достаточно точно оценить ситуацию. Опасность, конечно же, была, но не смертельная. Никто не размахивал оружием, девушка в красном вызывала у загонщиков кровожадную, абсолютно необъяснимую ярость, однако на Смита это чувство не распространялось. Воинственная толпа давно бы схватилась за бластеры, а эти ребята только размахивают кулаками, откуда следует непреложный вывод: дать пару зуботычин могут, но никак не более. Смит широко ухмыльнулся и принял прежнюю расслабленную позу.
Толпа снова двинулась вперед, угрожающие выкрики звучали все громче и громче. Судорожные всхлипывания девушки превратились в почти непрерывный стон.
— Что вам от нее нужно? — спросил Смит.
— Это Шамбло! Ты что, не видишь, что она — Шамбло? Вышвырни девку сюда, а дальше мы о ней сами позаботимся.
— Сейчас о ней забочусь я, — лениво процедил Смит.
— Да она же Шамбло! Ты что, совсем идиот? Мы никогда не оставляем этих тварей в живых! Дай ей хорошего пенделя, и дело с концом!
Слово «Шамбло» не имело для Смита ровно никакого смысла, а угрозы и требования только укрепляли его врожденное упрямство. Люди подступили к самому краю остывшей уже борозды, от диких, яростных воплей закладывало в ушах.
— Шамбло! Вышвырни ее сюда! Отдай нам Шамбло! Шамбло!
Маска ленивого безразличия становилась опасной — этак они могут недооценить противника.
— Назад! — Смит распрямился и угрожающе повел стволом бластера, — Назад, если хотите жить! Она моя!
Нет, он и в мыслях не имел применять оружие. Один-единственный выстрел — и все, можно заказывать гроб, а кому же охота расставаться с жизнью ради хоть самой распрекрасной девицы? Ребята отнюдь не настроены убивать невесть откуда взявшегося землянина, только не нужно их провоцировать. А вот поколотить — это они могут. Смит внутренне подобрался, готовясь встретить натиск толпы.
Но тут произошло нечто неслыханное, невероятное. Ближайшие к Смиту люди — те из них, кто расслышал за общим гомоном его наглую, вызывающую угрозу, — отшатнулись. На их лицах не было ни страха, ни даже недавней ярости — только полное, безграничное изумление.
— Твоя? — недоуменно переспросил вожак. — Она твоя?
Смит картинно расставил ноги, заслоняя жалкую, съежившуюся фигурку девушки.
— Да. — Он снова повел стволом бластера. — Моя. И вы ее не получите. Отойдите.
Немой ужас мешался на продубленном всеми ветрами лице вожака с чем-то вроде брезгливости и недоумения. Недоумение победило.
— Так значит, твоя?
Смит коротко кивнул. Экс-патрульный отступил на шаг, взмахнул рукой и произнес — нет, презрительно выплюнул три слова:
— Это — его тварь.
Крики стихли, люди заметно расслабились, все они, как один, смотрели на Смита с безграничным, не поддававшимся никакому разумному объяснению презрением.
— Твоя так твоя. — Вожак сплюнул на мостовую, растер плевок ногой, повернулся и пошел прочь. — Только, — бросил он через плечо, — не разрешай ей больше шататься по нашему городу.
Воинственные выкрики мгновенно прекратились, толпа разбилась на кучки и начала расходиться. Смит был ошарашен, он ничего не понимал. Ураганы страстей не стихают мгновенно — как и природные ураганы. Ну где это видано, чтобы кровожадная агрессивность озверевшей толпы вот так вот взяла и исчезла сама собой, словно ее и не было? И почему на лицах этих людей смешались презрение, брезгливость и даже — что уж совсем невероятно — сострадание? Лаккдарол не отличается особой строгостью нравов, простое заявление «эта девушка моя» не шокировало бы здесь и малого ребенка. Нет, Смит буквально кожей ощущал, что странная реакция толпы имеет совсем другую, глубинную причину. Отвращение появилось на всех лицах одновременно, рефлекторно — словно он признался, что завтракает грудными младенцами или поклоняется Фаролу.
Люди расходились поспешно, чуть ли не бегом, словно боясь подхватить какую-то неизвестную заразу; улица быстро пустела. Гибкий, как лоза, венерианин ухмыльнулся через плечо, издевательски крикнул «Шамбло!» и исчез за углом. Мысли Смита пошли по новой колее. Шамбло. Это что, по-французски? Да, похоже. Странно слышать это слово и — пользуясь терминологией Алисы — еще страньше, в каком значении они его используют. «Мы никогда не оставляем этих тварей в живых» — так вроде бы сказал вожак. Смит смутно припомнил что-то такое… строчку из древнего писания… «Ворожеи не оставляй в живых»[1]. Он улыбнулся сходству формулировок — и тут заметил стоящую рядом девушку.
Она поднялась на ноги совершенно бесшумно. Разведчик засунул бластер в кобуру, скользнул взглядом по необычно смуглому лицу, а затем уставился на него с откровенным любопытством человека, увидевшего существо чуждой породы. Девушка никак не относилась к роду людскому. Смит понял это с первого взгляда, несмотря на то что тело ее имело типично женские формы, а красное (кожаное, как стало теперь понятно) платье сидело на ней с непринужденностью, недоступной обычно инопланетянам, одевающимся «под человека». Зато в зеленых глазах, вертикально прорезанных узкими кошачьими зрачками, не было ничего человеческого. Зрачки ритмично пульсировали, в их глубине таилась какая-то темная, древняя мудрость, мудрость зверя, видящего то, что недоступно человеку… Смита передернуло, по спине забегали мурашки, словно о чем-то предупреждая его.
У девушки не было ни бровей, ни ресниц; красный тюрбан, туго обвивавший вполне человеческую голову, скрывал, по всей видимости, неприглядную лысину. Пальцы — по четыре на руках и ногах — заканчивались острыми, чуть изогнутыми когтями, втягивающимися, как у кошки. Девушка облизнула губы языком — тонким, плоским розовым язычком, таким же кошачьим, как зеленые глаза и когти, — и заговорила. Заговорила с трудом, запинаясь, ее гортань и язык явно не были приспособлены к человеческой речи.
— Не… боюсь. Теперь.
Жемчужно блеснули и пропали острые кошачьи зубки.
— Чего это они за тобой гонялись? — поинтересовался Смит. — Что ты им такого сделала? Шамбло… это что, так тебя звать?
— Я… не говорю вашим… языком. — Девушка (или как ее называть?) спотыкалась на каждом слове.
— А ты попробуй, постарайся. Мне хочется знать. Почему они тебя преследовали? И что теперь — тебя можно оставить на улице или лучше куда-нибудь спрятать? Эти ребята совсем озверели.
— Я… пойду… с… тобой, — уверенно, хоть и с запинкой сообщила странная особа.
— Ну, ты даешь! — ухмыльнулся Смит. — И кто ты, кстати, такая? На кошку смахиваешь.
— Шамбло.
Погромщики выкрикивали это слово с ненавистью, девушка произнесла его серьезно и даже торжественно.
— А где ты живешь? Ты марсианка?
— Я пришла из… из далеко… из давно… из далекой страны.
— Подожди! — рассмеялся Смит. — Давай разберемся. Так ты, получается, не марсианка?
Шамбло гордо выпрямилась, вскинула обмотанную тюрбаном голову, в ее позе появилось что-то царственное.
— Марсианка? — презрительно улыбнулась она, — Мой народ… это… это… у вас нет… такого слова. Ваша речь… для меня… трудная.
— А твой язык? Скажи что-нибудь по-своему, может, я его и знаю.
В глазах Шамбло мелькнула — Смит мог в этом поклясться — легкая, чуть снисходительная ирония.
— Когда-нибудь… потом… я поговорю с тобой… на своем… языке. — Узкий, как у кошки, язычок розовым пламенем обежал ее губы и скрылся во рту.
Смит услышал ритмичный хруст щебенки под чьими-то ногами и решил повременить с ответом на странное обещание. Появившийся из-за угла марсианин заметно покачивался, от него за милю несло венерианским сегиром. Заметив в глубине дверного проема яркое красное пятно, герой пустынных марсианских горизонтов прервал свой многотрудный путь и тупо воззрился на девушку. Секунды через две в насквозь проспиртованной голове что-то сработало.
— Шамбло! — Ноги героя подгибались и разъезжались, но все же он отважно бросился в атаку. — Ну, забодай меня Фа-рол… Шамбло!
— Иди куда идешь, — посоветовал Смит, презрительно оттолкнув грязную, со скрюченными пальцами руку.
Марсианин попятился и наморщил лоб, мучительно стараясь понять, что же тут такое происходит.
— Она что, — прохрипел он наконец, — твоя? Зут! С чем я тебя и поздравляю.
А затем сплюнул — точь-в-точь как тот, в драной форме, — и двинулся дальше, бормоча самые непристойные и кощунственные выражения из богатейшего лексикона пустынников.
В Смите поднималось какое-то непонятное, неуютное чувство.
— Пошли, — сказал он, проводив марсианина глазами. — Если дело обстоит так серьезно, тебе лучше спрятаться. Куда тебя проводить?
— К тебе, — промурлыкала девушка.
Смит резко обернулся и взглянул в изумрудно-зеленые глаза. Непрестанно пульсирующие зрачки раздражали его, беспокоили; казалось, за ними есть непроницаемый барьер, не позволяющий заглянуть вглубь, в темные бездны животной мудрости, и этот барьер может в любую минуту распасться, отойти в сторону, как шторка фотографического затвора.
— Ладно, пошли, — сказал он и шагнул на тротуар.
Шамбло поспевала за размашистыми шагами разведчика без всяких видимых усилий. Даже в тяжелых походных сапогах Смит ступал мягко, как кошка, это знала вся Солнечная система, от Венеры до спутников Юпитера, и все же здесь, на этой узкой лаккдарольской улице, были слышны только его шаги — девушка скользила по грубой щебенчатой мостовой абсолютно бесшумно, словно бесплотная тень.
Он выбирал самые пустынные улицы и переулки, благодаря всех богов, что идти недалеко. Каждый встречный считал своей обязанностью проводить обычную вроде бы пару взглядом, в котором мешались все те же — совершенно необычные — ужас и отвращение.
Меблированный дом, где он снимал однокомнатную клетушку, располагался на самой окраине и мало чем отличался от заурядной ночлежки. В те дни Лаккдарол только превращался из лагеря поселенцев в нечто напоминающее город, приличного жилья там практически не было, к тому же полученное задание было весьма щекотливым и не позволяло Смиту афишировать свой приезд в эту дыру. Да и что там особенно жаловаться, ему доводилось ночевать в местах и похуже, и еще не раз еще доведется.
На улице не было ни души; девушка поднялась следом за Смитом по лестнице и проскользнула в комнату, не замеченная никем из обитателей дома. Смит закрыл дверь, привалился к ней спиной и стал с интересом ждать, как отнесется неожиданная гостья к не слишком презентабельной обстановке.
Несвежие, скомканные простыни, шаткий столик, некрашеные стулья, облупленное, криво повешенное зеркало — типичная картинка из быта первопоселенцев. Шамбло равнодушно скользнула глазами по всему этому убожеству, подошла к окну и застыла, глядя на красную бесплодную пустыню, освещенную косыми лучами клонящегося к закату солнца.
— Если хочешь, — сказал Смит, — оставайся здесь до моего отъезда. Я жду одного парня, вот прилетит он с Венеры, и мы тронемся дальше. Ты там как, не голодная?
— Нет, — с непонятной торопливостью откликнулась девушка, — Я не буду… испытывать… необходимости в пище… некоторое… время.
— Ну и хорошо, — Смит окинул комнатушку взглядом и непроизвольно поморщился. — Я сейчас уйду и вернусь довольно поздно. Можешь сидеть здесь, можешь прогуляться, делай как знаешь, только дверь, пожалуйста, запирай. И сейчас за мной тоже запри. Уйдешь — положи ключ под коврик.
Он повернулся, вышел на лестницу, услышал негромкий скрип ключа в замке и расплылся в улыбке. Уйдет, конечно, уйдет, какая же дура будет сидеть в этой конуре до самой ночи?
А раз так — выбросим ее из головы. Мысли Смита вернулись к другим, более важным делам, отошедшим на время в сторону. Задание, забросившее его в Лаккдарол, лучше не обсуждать. Так же как и все предыдущие. И последующие. Разные люди живут по-разному; жизнь Смита протекала в сумеречных, мало кому знакомых закоулках мира, где нет никаких законов, кроме бластера. Достаточно сказать, что он живо интересовался торговым портом, в частности — экспортными грузами, и что «парнем», которого он ждал, был не кто иной, как знаменитый венерианин Ярол. Тут, пожалуй, самое время вспомнить о «Деве», на борту которой должен был прибыть Ярол. Маленькая, юркая космическая яхта, сошедшая со стапелей Эдзела, она носилась между мирами с головокружительной скоростью, откровенно издеваясь над крейсерами и пограничными катерами Патруля, не оставляя преследователям ни малейшего шанса на успех. Смит, Ярол и «Дева», в прошлом эта лихая троица доставила руководству Патруля уйму неприятностей и седых волос, будущее виделось Смиту в еще более радужном свете. Он распахнул дверь и вышел на пересеченную длинными тенями улицу.
Днем лаккдарольцы — многие лаккдарольцы — работают, ночью же они, все до единого, «гуляют», то есть предаются самому разнузданному разгулу. Им что, вообще сна не требуется? Местные условия? Так ведь то же самое происходит в любом форпосте земной цивилизации, на любой из осваиваемых человеком планет. Новая порода людей? Скорее уж очень старая, точно так же вели себя первопроходцы, осваивавшие когда-то труднодоступные уголки Земли. А доберется человек до других галактик — он и там круто погуляет.
Скрашивая такими в высшей степени глубокомысленными рассуждениями недолгий, но скучный путь, Смит приближался к центру города.
Вспыхивали фонари, улицы просыпались, наполнялись нестройным гомоном горожан, через час гулянка будет в полном разгаре. Нас абсолютно не касается, куда и зачем он шел. Смит был там, где толпа роилась особенно густо, где огни сверкали особенно ярко, где на мраморных стойках звенели серебряные монеты, где из черных венерианских бутылок в прозрачное, как воздух, стекло мелодично булькал красный сегир, а совсем уже под утро он снова оказался на улице, под черным, вечно безоблачным небом, по которому с неприличной для небесных светил торопливостью ползли Фобос и Деймос. А в том, что мостовая под его ногами заметно покачивалась, нет ничего удивительного и тем более предосудительного. Глотать сегир в каждом лаккдарольском баре от «Марсианского агнца» до «Нью-Чикаго» включительно и после этого сохранить полную координацию движений — на такой подвиг не способен никто из живущих, далее Смит. Как бы там ни было, он нашел дорогу домой без особых трудностей, затем потратил пять минут на поиски ключа — и радостно вспомнил, что ключ остался дома, в двери. Что автоматически привело к другому, не столь уже радостному воспоминанию.
Он постучал в дверь и прислушался. Ни шороха, ни шагов — мертвая тишина. Ушла, слава тебе гос… но тут замок щелкнул, дверь распахнулась; девушка бесшумно отступила к окну, черный силуэт на фоне усыпанного звездами неба. Свет в комнате не горел.
Смит щелкнул выключателем, ухватился для равновесия за дверную ручку и прислонился спиной к косяку; свежий ночной воздух заметно его протрезвил. Нет смысла напоминать, что алкоголь ударял знаменитому разведчику преимущественно в ноги, оставляя голову относительно ясной, — иначе путь его по стезе беззакония закончился бы гораздо, гораздо раньше. Он стоял и смотрел на девушку, залитую безжалостным светом голой потолочной лампы, смаргивая от нестерпимой яркости красного платья.
— Так ты, значит, осталась.
Факт очевидный и вряд ли нуждавшийся в констатации.
— Я… ждала.
Она стояла лицом к Смиту, чуть откинувшись назад, узкие шоколадные пальцы цепко сжимали шершавое дерево подоконника. Поворот выключателя потушил все звезды, теперь алая с коричневым фигура словно застыла на краю черного, бездонного провала.
— Чего?
Губы Шамбло медленно изогнулись в улыбке. Ответ весьма многозначительный. Или, если хотите, совершенно недвусмысленный. Но это — по меркам земных женщин, на лице же существа чуждой расы безупречная копия кокетливой улыбки выглядела жалко и даже чуть страшновато. А с другой стороны… Плавные изгибы тела, легко угадываемые под ярко-красным тряпьем… смуглая, бархатистая кожа… жемчужный блеск зубов… Смит ощутил прилив возбуждения — и не хотел с ним бороться. Кой черт, Ярола этого не дождешься, а так хоть будет чем время занять… Светлые, как сталь клинка, глаза ощупали Шамбло с ног до головы, не упуская ни одной мельчайшей подробности.
— Иди сюда, — сказал он чуть изменившимся голосом.
Шамбло потупилась, медленно пересекла комнату и остановилась перед Смитом; на пухлых пунцовых губах дрожала все та же почти человеческая улыбка. Он взял ее за плечи, нечеловечески гладкие, бархатистые плечи, откликнувшиеся на прикосновение волной страстной — никакое другое слово тут не подходило — дрожи. Несокрушимый Нордуэст Смит задохнулся и крепко обнял девушку… ощутил мягкую податливость шоколадного, изумительно женственного тела… услышал толчки собственного сердца, резко участившиеся, когда нежные, бархатистые руки сомкнулись на его шее. А потом ее лицо было очень, очень близко, и он смотрел в зеленые, кошачьи глаза, и в самой глубине мерно пульсирующих зрачков искрилось… искрилось что-то бесконечно чуждое, и, наклоняясь к ее губам, Смит ощутил электрический разряд рефлекторного, никаких разумных доводов не признающего отвращения. Он не понимал, в чем тут дело, и не смог бы подобрать слова, способные описать это ощущение, но отвратительным стало все: мягкая, бархатистая кожа, яркие, ждущие поцелуя губы на почти человеческом лице, ночная тьма в глубине звериных зрачков; он вспомнил кровожадную толпу и вдруг, неожиданно для себя самого понял этих людей, понял бешеную ненависть, горевшую на их лицах, понял их брезгливое презрение.
— Господи! — хрипло выдохнул Смит, не подозревая, что прибегнул к древнейшему, пришедшему из глубины веков заклинанию против сил зла и тьмы, а затем схватил девушку за локти, грубо отшвырнул ее прочь и снова привалился к двери, тяжело дыша и пытаясь смирить бешеную вспышку ничем не объяснимой ненависти.
Шамбло пролетела через всю комнату и упала ничком, уронив голову на руки. И тут Смит увидел нечто неожиданное — из-под тюрбана, скрывавшего, как он думал до этого момента, неприглядную лысину, выбилась плотная прядь ослепительно красных волос. Более того, ему на мгновение почудилось, будто эта прядь, отчетливо выделявшаяся на смуглой коже щеки, шевелится, извивается… Бред какой-то. Он ошарашенно потряс головой и всмотрелся снова.
Но в тот же самый момент Шамбло торопливо, типичным женским движением спрятала выбившиеся волосы под тюрбан и снова уронила лицо в ладони. Смит заметил в щелке между пальцами блеск опасливо поглядывающего глаза, а может, это ему тоже показалось.
Он глубоко вздохнул и потер рукой лоб. Так что же это такое было? Все произошло слишком неожиданно и окончилось слишком быстро, а потому не удалось ни рассмотреть что-нибудь толком, ни проанализировать увиденное. «Напился ты, парень, вот и мерещится всякая чушь, — скорбно укорил себя Смит — Так что с сегаром пора заканчивать». Да был ли он вообще, этот самый клок волос? И с чего бы, спрашивается, все это кипение страстей? Ну, обнял, затем отшвырнул… Да кто она такая? Смуглая, симпатичная, девицеподобная зверюшка, вот и все, и ничуть не больше. Симпатичная, но зверюшка, так что надо всем этим можно только посмеяться. Ха-ха-ха.
Смех получился довольно неуверенный, даже жалкий.
И чтобы в будущем без этих штучек. — Голос Смита звенел справедливым негодованием. — Я тоже далеко не ангел, но всему должен быть предел. Вот, бери.
Он подошел к своей кровати, вытащил из смятой кучи пару одеял и швырнул их в дальний угол комнатушки.
— Ложись там.
Шамбло молча поднялась и начала стелить постель; сейчас она походила на мирное, послушное, несправедливо обиженное животное.
Смиту приснился странный сон, но он не понимал, что это сон: будто он проснулся в той же самой комнате, и комната была полна тьмы, и лунного света, и быстро ползущих теней, потому что Фобос, ближайший из спутников Марса, мчался по небу, будоража поверхность планеты ночной, беспокойной жизнью. И что-то… что-то жуткое и немыслимое, не имеющее названия… обвилось вокруг его шеи… что-то теплое и влажное, похожее на змею. Змея не сдавливала шею, лежала широкой свободной петлей, и от ее легких, ласкающих прикосновений по телу Смита пробегали волны опасного, неистового восторга, и был этот восторг острее любого физического наслаждения, глубже любой радости разума. Вкрадчивая, влажная теплота словно ласкала самые корни его души, ласкала с невозможной, непристойной интимностью. И вдруг в мозгу изможденного экстазом Смита вспыхнуло прозрение, тоже рожденное этим невероятным сном: душу продавать нельзя, а вслед за этим прозрением пришел ужас, переплавивший экстаз в нечто грозное, отвратительное, ненавистное — и тем самым еще более сладкое, мучительно сладкое. Он попытался поднять руки к горлу, чтобы сорвать и отшвырнуть жуткое наваждение, но попытка была слабой, неискренней, ибо телесный восторг далеко превосходил душевное отвращение, а руки не хотели повиноваться разуму. А затем, когда Смиту удалось собрать в комок всю силу воли, он обнаружил, что не может пошевелиться, его тело словно превратилось в каменную глыбу, в живой мрамор, содрогавшийся от восторга, бурлящего в каждой жилке.
Но тошнотворное отвращение нарастало, Смит упрямо боролся с кошмарным, цепенящим сном — титаническая битва духа с жалкой телесной слабостью, — боролся, пока шевелящиеся тени не стали клубиться, сгущаться, а потом тьма сомкнулась и он вернулся в спасительное забытье.
Смит проснулся от яркого солнечного света и долго лежал, пытаясь восстановить в памяти ночной кошмар. Сон удивительно походил на реальность, и все же детали его ускользали, расползались, оставляя только общее впечатление чего-то ужасного, тошнотворно-сладкого. Вот если бы вспомнить поотчетливее… Услышав негромкий шорох, он сбросил ноги с кровати, сел, посмотрел в угол и обреченно вздохнул. Девушка лежала, уютно свернувшись клубочком, и следила за ним немигающим взглядом зеленых глаз. Кошка, ну настоящая кошка, только хвоста не хватает.
— С добрым утром, — не очень приветливо пробурчал Смит. — Сон мне приснился странный, чертовщина всякая… Есть хочешь?
Шамбло молча покачала головой — и снова, как вчера, Смит уловил в ее глазах странный, ироничный блеск.
Он потянулся, широко зевнул и выбросил из головы мысли о ночном кошмаре. Всему свое время, разберемся с делами, а гам уж как-нибудь на досуге…
— Так что же мне с тобой делать? Ну, проживешь ты здесь день-два, а что потом? Я уеду, тебя с собой взять не смогу. Где твой дом? Я отвезу тебя, если не очень далеко, скажи только куда.
Тот же серьезный, немигающий взгляд, тот же отрицательный кивок.
— Не говоришь? Как хочешь, дело хозяйское. Сиди тогда здесь, пока я не выпишусь из номера, думай о своих проблемах сама, у меня и других забот по горло.
Смит нагнулся и подобрал живописно разбросанную по полу одежду.
Через десять минут он завершил свой несложный туалет, пристегнул к бедру кобуру бластера и снова повернулся к девушке.
— Видишь на столе коробку? Там какие-то пищевые концентраты. Немного, но с голоду не помрешь, а вечером я принесу что-нибудь посущественнее. И запрись, пожалуйста, как вчера.
И снова пристальный блеск зеленых кошачьих глаз и никакой реакции — ни слова, ни кивка. Смит даже не был уверен, поняла его девушка или нет, и облегченно вздохнул, услышав за спиной мягкий щелчок замка.
С каждым шагом воспоминания о кошмарном сне бледнели и растворялись, и к тому времени, как Смит вышел на улицу, мысли о странной девушке и связанных с ней происшествиях исчезли из его головы окончательно, заслоненные массой неотложных дел. Им он и посвятил все время от выхода на улицу до глубокой ночи, когда было пора возвращаться домой. Случайный наблюдатель счел бы его праздношатающимся бездельником, однако в действительности все перемещения Смита по Лаккдаролу определялись четкими, заранее поставленными целями.
Первые два часа он слонялся по космопорту, равнодушно скользя глазами по прибывающим и отправляющимся кораблям, сонно разглядывая пассажиров, стоящие на погрузке транспортники и подаваемые к ним контейнеры. На контейнеры он смотрел особенно равнодушно — и особенно часто. Он снова обошел все городские забегаловки, употребил неимоверное количество самых разнообразных напитков и поболтал о пустяках с представителями чуть ли не всех рас и миров, преимущественно на их родных языках — лингвистические способности Смита были всем известны. Он наслушался сплетен и слухов, узнал о тысячах событий, важных и самых заурядных, приключившихся на той или иной из десятков планет. Он услышал последний анекдот про венерического (а как еще прикажете его назвать?) императора, и последнюю сводку с полей китайско-арийских сражений, и последнюю песню Розы Робертсон — Алабамской розы, как называет свою любимицу мужская половина населения всех цивилизованных планет. В том числе и китайцы. И даже арийцы. Он провел этот день с немалой пользой для своих абсолютно нас не касающихся дел и только глубокой ночью, по пути к дому, вспомнил о темно-шоколадной, зеленоглазой девице, — даже не вспомнил, а позволил смутным, неоформленным мыслям об этой девице, временно загнанным в глубины подсознания, всплыть на поверхность.
Не имея ни малейшего представления, чем она питается, он купил банку нью-йоркского ростбифа, банку венерианского лягушачьего супа, дюжину местных яблок и два фунта зеленого салата, великолепно прижившегося на жаркой, плодородной почве марсианских каналов, — весьма разумный ассортимент, тот или иной элемент которого соответствует пищевым пристрастиям любой из известных разумных рас. Удачно проведенный день удачно завершился. Поднимаясь по лестнице, Смит напевал вполне пристойным баритоном последний куплет «Зеленых холмов Земли».
Смит осторожно побарабанил в запертую дверь ногой, что свидетельствует не о пробелах в его воспитании, а об изобилии покупок. После секундной паузы негромко скрипнул поворачиваемый в замке ключ, Шамбло распахнула дверь и бесшумно отступила в сторону, глядя из темноты, как он борется со своей поклажей.
— Чего ты свет-то не зажигаешь? — возмутился Смит, сваливая груз на хлипкий столик. — Ногу вот из-за тебя о стул расшиб.
— Свет и… тьма… для меня… одинаковые, — пробормотала девушка.
— Ясненько, глаза как у кошки. Да и вообще ты на нее похожа. Вот, смотри, принес тебе поесть. Выбирай, что хочешь. Любишь, киса, ростбиф? Или вы там у себя, не знаю уж где, предпочитаете лягушачий суп?
— Нет. — Шамбло испуганно потрясла головой и попятилась. — Я не могу… есть… вашу пищу.
— Так ты что же, — озабоченно нахмурился Смит, — и эти, ну, таблетки из коробки — тоже не ела?
Красный тюрбан повернулся налево, направо.
— Нет.
— Значит, у тебя крошки во рту не было — сколько там получается? — больше суток! Ты же с голоду помрешь!
— Совсем… не голодная, — равнодушно возразила Шамбло.
— Так что же тебе купить? Я еще успею, если бегом. Того она не ест, этого не ест… Да чем ты вообще питаешься? Духом святым?
— Я… поем, — негромко сказала Шамбло. — Скоро… я… поем. Ты… не беспокойся.
Затем она отвернулась к окну, к залитой лунным светом пустыне, всем своим видом показывая, что считает вопрос исчерпанным. Смит окинул узкую, стройную фигуру недоуменным взглядом, пожал плечами и взялся за банку с ростбифом. В этом обещании «скоро поем» проглядывала некая странная, тревожная двусмысленность. Да и в чем, собственно, дело? У девицы есть и язык, и зубы, и, судя по формам тела, приблизительно такая же, как у человека, пищеварительная система, так что чушь это все, будто никакая пища ей, видите ли, не подходит. Ела она пищевые таблетки, точно ела, а теперь врет, только зачем?
Из-под крышки внутреннего термосного контейнера вырвалось облачко пара, Смит вдохнул запах жареного мяса и сглотнул слюну.
— Не хочешь и не надо, мне больше достанется, — философски заметил он, вываливая содержимое банки в глубокую крышку-миску и вытаскивая из промежутка между внутренним и внешним контейнерами ложку.
Утомившись, наверно, созерцанием пейзажа за окном, — кто там знает, что у этой кошки в голове, — Шамбло повернулась и стала наблюдать, как изголодавшийся разведчик пододвигает стул к столику, садится и ест. Через некоторое время зеленый немигающий взгляд начал действовать Смиту на нервы.
— А может, поешь все-таки? — пробубнил он, торопливо проглотив кусок сочного марсианского яблока, — Вкусно.
— Пища… употребляемая мной… вкуснее, — медленно, с расстановкой промурлыкала Шамбло.
И снова, как и пять минут назад, в ее словах послышалась какая-то зловещая двусмысленность. Ночью в лесу, у потухающего лагерного костра, дети — да и не только дети — любят пугать друг друга и самих себя рассказами про всякую чертовщину, так в этих страшилках тоже… Охваченный неожиданным подозрением, Смит развернулся и взглянул на девушку.
В ее словах — нет, скорее не в словах, а в чем-то недоговоренном — содержалась непонятная и все же явная угроза.
Шамбло встретила испытующий взгляд абсолютно спокойно, узкие зрачки, рассекавшие изумрудную зелень огромных, широко посаженных глаз, пульсировали все с той же гипнотизирующей ритмичностью, не быстрее, не медленнее. Но яркий, кроваво-красный рот и острые, как у хорька, зубы…
— И чем же это ты питаешься? — с наигранной шутливостью поинтересовался Смит. — Кровью?
Девушке потребовалось несколько мгновений, чтобы понять вопрос, затем ее губы изогнулись в насмешливой улыбке.
— Ты думаешь… я… вампир… да? Нет. Я — Шамбло.
Насмешливое лицо, глубочайшее презрение в голосе, но чтобы отмести намек, нужно было его понять, Да и слово-то само — вампир. Вампиры! Детские сказочки… Только вот откуда чуждое, нечеловеческое да и вообще неземное существо знает наши человеческие сказки? Смит справедливо не считал себя ни легковерным человеком, ни — упаси господи — суеверным, и все же… Повидав на своем веку уйму вещей, он прекрасно знал, что в самой, казалось бы, невероятной легенде может содержаться рациональное зерно. А все поведение этой непонятной девицы…
Он с хрустом впился зубами в яблоко и задумался. Порасспросить бы ее хорошенько, да что толку, все равно ничего не скажет.
Покончив с мясом и закусив вторым яблоком, Смит выбросил пустую консервную банку за окно и откинулся на хлипковатую спинку стула; его бесцветные, как пасмурное небо, глаза беззастенчиво ощупывали тело девушки. Плавные изгибы упругой, податливой плоти, смуглая, бархатистая кожа, еле прикрытая алым тряпьем… Вампир там или не вампир, а вот что нелюдь — это точно. И до чего же хорошенькая нелюдь, аппетитная, просто слов нет… Глаза, как у кошки, когти, как у кошки, а сама тихонькая, как мышка. Настоящая девица давно бы врезала мне за такое наглое разглядывание, а эта сидит и вроде даже не замечает, голову свою, красным полотенцем замотанную, наклонила, в пол уставилась, лапки когтистые на коленях сложила, ну тихоня тихоней.
Шамбло удивительно напоминала настоящую, земную женщину. Тихая, застенчивая, покорная, она была мягче и нежнее самого нежного меха — если, конечно, забыть про четырехпалые когтистые пальцы, про пульсирующие зрачки зеленых кошачьих глаз, про глубокую, невыразимую словами чуждость… А извивающаяся прядь алых волос — это что, померещилось ему или правда он ее видел? А что вызвало у него ту вспышку дикого, инстинктивного отвращения — сегир или что-нибудь другое? И почему эти ребята ненавидят ее с такой кровожадной страстностью? И почему они вдруг остыли?
Смит пожирал глазами скромную, очаровательную девушку, ее прекрасное тело, еле прикрытое алым, в клочья располосованным платьем, и, несмотря на опасную загадочность этого неземного — неземного в буквальном, без всяких там поэтических метафор — создания, несмотря на смутные подозрения, роившиеся в дальнем уголке его мозга, он чувствовал мощное, неуклонно нарастающее возбуждение, слышал частый стук своего сердца… и все смотрел и смотрел на смуглую, робко потупившуюся девушку… а затем ее веки поднялись, и зеленые кошачьи глаза с бездонными, мерно пульсирующими зрачками взглянули на него в упор, и тогда, словно предостерегающий вой сирены, пришло отвращение, такое же, как вчера. Животное она, и больше никто. Скользкая какая-то, и мягкая не по-людски, и вообще…
Смит зябко поежился, встряхнул головой, словно пытаясь избавиться от наваждения, и встал; слабость плоти не входила в список главных недостатков знаменитого разведчика. Он молча указал на сложенные в углу одеяла и начал приводить в порядок собственную постель.
А потом он проснулся — не так, как обычно, не постепенно выплыл из глубин забвения, а проснулся внезапно, сразу, с предвкушением чего-то очень, очень важного. В окно струился яркий лунный свет. Шамбло не спала, она сидела на сложенных одеялах вполоборота к Смиту и неспешно сматывала с головы длинную красную ленту тюрбана. Не обделенный вниманием прекрасного пола, разведчик наблюдал подобные картины бессчетное число раз, однако сейчас по его спине пробежал острый, предостерегающий холодок.
«Отвернись!» — кричало сознание в предчувствии темного, неизъяснимого ужаса, но он смотрел, затаив дыхание, смотрел, как завороженный, смотрел и смотрел… Красные складки ослабли, и… нет, в тот раз ему не померещилось… на смуглую щеку упала алая прядь… волос. Волос? Красные, как кровь, толстые, как черви… они извивались… они ползали по гладкой, бархатистой коже…
Жуткое, невозможное зрелище притягивало как магнитом; сам того не заметив, Смит приподнялся на локте. Нет, ему не показалось. Вчера волосы тоже шевелились, но он не поверил своим глазам, списал все на действие сегира, но сейчас… они удлинялись, растягивались, жили своей собственной жизнью. Волосы — а как их еще назвать? — ползали по щеке, тошнотворно извивались… Толстые и круглые, как черви… жирные, влажно поблескивающие черви… Виток… еще один… Шамбло резко отвела руку, широкая красная лента упала на пол.
Несгибаемому Нордуэсту Смиту, повидавшему на своем веку все возможные и невозможные ужасы и опасности, очень захотелось спрятаться под одеяло, зажмуриться, заорать во все горло — но он не мог даже пошевелиться. Он мог только лежать, приподнявшись на локте, и смотреть застывшими, широко открытыми глазами на красную шевелящуюся массу… волос? червей? чего?! Кошмарная пародия на курчавые женские волосы корчилась, извивалась, влажно шелестела. Более того, эти… черви? змеи?., росли прямо у него на глазах, они удлинялись, спадали девушке на плечи… густая, плотная масса, которая никак не смогла бы уместиться под туго накрученным тюрбаном.
Смит воспринимал это спокойно, почти как должное — первый шок начисто отбил у него всякую способность удивляться. А все это так же корчилось, и удлинялось, и спадало все ниже и ниже, а потом Шамбло сделала движение головой, как и любая девушка, встряхивающая распущенными волосами, и красная мерзость разлетелась по сторонам, а потом снова упала ей на плечи и продолжала извиваться и расти. Этот копошащийся ужас закрыл ее уже до самого пояса, даже ниже, и, конечно же, он не мог прятаться там, на голове, под тюрбаном, это было просто невозможно, и он все шевелился и шевелился, становился все длиннее и длиннее. Разворошенное гнездо красных безглазых червей… А откуда я взял, что безглазых?… Или кишки из распоротой утробы какого-то невозможного чудовища — кишки, обретшие собственную жизнь, тошнотворные свыше всякой меры.
Тело Смита окаменело, стало чужим и далеким.
Шамбло закинула эту мерзость за спину, и Смит с ужасом понял, что сейчас она повернется, еще мгновение — и она на него посмотрит, и этот кошмар будет кошмарнее всех предыдущих кошмаров. Он знал, что каменное оцепенение не позволит ему зажмуриться, отвести глаза, к тому же в тошнотворном зрелище была какая-то странная, болезненная привлекательность, даже красота…
Она поворачивалась. Несказанный ужас, плотно облепивший ее плечи, откликнулся на медленное движение головы судорожными волнами, чудовищные черви (змеи? кишки?), спадавшие теперь до самого пола, корчились и извивались. Шамбло медленно поворачивалась к окаменевшему от ужаса Смиту. Ее четкий профиль смещался, укорачивался, превращался в округлое лицо — лицо скромной, прелестной девушки, обрамленное красной, влажной копошащейся нечистью…
Ее взгляд был как удар. Волна конвульсивной дрожи, зародившаяся где-то в области крестца, пробежала вдоль позвоночника, хлынула в голову и исчезла, оставив после себя длинную, как санный след, полосу ледяного оцепенения; Смит покрылся пупырышками гусиной кожи. Но все это не имело никакого значения. Он уже не осознавал ни своей каменной неподвижности, ни холодного ужаса, ставшего чем-то привычным, почти банальным, ибо бездонный, бесконечно долгий взгляд зеленых, как майская трава, глаз предвещал нечто, чему нет и не будет названия, нечто невозможное и манящее, а беззвучный голос искушал его странными, непонятными обещаниями.
Смит уже падал в бездонную пропасть полной, снимающей все заботы покорности, когда вид этой скользкой, противоестественной, тошнотворно копошащейся мерзости — вид, воспринимаемый одними глазами, без малейшего участия ошеломленного рассудка, — вырвал его из манящей тьмы.
Шамбло встала. На этот раз вместо жалкого, в клочья изодранного платьишка на ней была длинная, до самого пола, алая мантия, сотканная из жутких, влажно извивающихся прядей. Вытянув вперед руки, она раздвинула живую завесу, скрывавшую смуглое, прекрасное тело, закинула тяжелую, непрестанно шевелящуюся массу за спину и смущенно улыбнулась. Юная, очаровательная девушка с отвратительными, алыми, как слепая ярость, змеями вместо волос… Смит понял, что перед ним Медуза.
Это понимание, пришедшее из туманных глубин прошлого, на мгновение разбило ледяные оковы ужаса, и он снова встретил взгляд зеленых, полуприкрытых тяжелыми веками глаз, увидел загадочную, манящую улыбку. Шамбло широко развела руки. В простом, предельно откровенном жесте содержался такой необоримый призыв, что Смит стряхнул с себя оцепенение и медленно, словно зачарованный, пошел навстречу красоте, одетой в живой, умопомрачительный ужас.
Но и в этом ужасе, в холодном кипении влажной, ослепительно алой массы, в скольжении лунного света по толстым, упруго змеящимся отросткам тоже была своя красота — красота жуткая, леденящая, намного более жуткая, чем самое отвратительное уродство.
Только все это было, где-то далеко за гранью понимания, ибо в его мозгу снова звучал беззвучный, вкрадчивый голос, обещавший невозможные ласки, невероятное наслаждение, а глаза горели прозрачной изумрудной зеленью, и сквозь темные, пульсирующие разрезы кошачьих зрачков взгляд его проникал во тьму — тьму, содержавшую все, что только есть на свете…
И в этой кромешной тьме, за чуть приоткрытыми створками сверкающих изумрудных окон, были все восторги мира и все страдания, вся его красота и все уродство. Он угадал это сразу, с первого взгляда в звериные глаза спасенной от погромщиков девушки, угадал — и не поверил своей догадке.
Губы Шамбло зашевелились. В тишине раздался страстный, торжествующий шепот:
— Теперь… я буду… говорить с тобой… на своем языке, о мой возлюбленный!
Шепот звал и ласкал, обещал и принуждал, сладкой нежностью проникал в потаенные глубины сознания. Смит содрогался от ужаса и ненависти, однако его руки скользнули под теплую, влажную, копошащуюся завесу, смуглое, невероятно гибкое и податливое тело прильнуло к его груди, нежные руки страстно обвили его шею, а затем алый, несказанный ужас сомкнулся вокруг него.
Тысячи раз Смит снова увидит этот момент в ночных кошмарах, которые не оставят его до самой смерти. Тошнотворный, мерзкий запах не давал вздохнуть, толстые, дрожащие черви жадно облепили каждый дюйм его тела, они корчились и скользили, их липкая влага и тепло без помех проникали через одежду, миллионами огненных жал они впивались в кожу.
А затем — вспышка противоречивых чувств, последняя попытка сопротивления, окончившаяся тем, чем и должна была окончиться, — провалом в полное беспамятство. Он вспомнил вчерашний кошмарный сон — сон, превратившийся теперь в кошмарную реальность, ибо нежные, настойчивые ласки теплых, влажных змей действительно наполняли его невероятным блаженством, экстазом, который выше любого плотского наслаждения, выше любой радости разума, — восторгом, проникавшим в темные, неизведанные глубины души. Смит окаменел, как жертвы Медузы в древних легендах. Через каждую его жилку, через каждый атом его тела, через каждый неосязаемый атом того, что люди называют душой, — через все, что составляло Нордуэста Смита, проникало гнусное, непрошеное наслаждение. Смит осознавал эту гнусность, изо всех сил старался о ней не забыть, хотя на жуткие, отвратительные ласки, от которых в ужасе отшатнулась его душа, тело откликнулись ослепительными вспышками экстаза, и даже в неприступной крепости души угнездился некий подленький, дрожащий от блаженства предатель. Смит беспомощно наблюдал, как бесстыдные змеи заползают в самые сокровенные уголки его души, и холодел от безысходного отчаяния — ведь душу нельзя продавать. И таял на костре безудержного, через край бьющего восторга.
И понимание этого, это рвущее душу противоречие, эта противоестественная смесь восторга и отвращения — все пришло в тот сверкающий, долгий, как вечность, момент, когда над ним сомкнулась чудовищная живая завеса, когда его обвили алые змеи, чей яд — наслаждение. Недвижный, как камень, он не мог пошевелиться в их страстных, липких объятиях. Его охватила безмерная слабость, и с каждой новой волной блаженства слабость нарастала, а предатель, угнездившийся в душе, окреп, перестал скрываться и заглушил голос, вопящий от отвращения. А затем словно что-то в нем надломилось, и он прекратил борьбу, тщетную с самого начала, и погрузился в сверкающую тьму, в забвение, где не осталось ничего, кроме бешеного, всепоглощающего экстаза.
Между узкими, правильно очерченными бровями молодого венерианина сошлись озабоченные морщины; войдя с улицы в полумрак подъезда, он достал из кармана ключ и начал торопливо подниматься по лестнице. Изящный и белокурый, как все его собратья, он хранил на лице выражение полной, чуть ли не ангельской невинности — абсолютно обманчивое, что тоже характерно для уроженцев второй планеты. Не следует, однако, преувеличивать этой обманчивости. «Ангел? — поразился бы чуть более внимательный наблюдатель. — Скорее уж падший ангел — пусть и начисто лишенный мрачного сатанинского величия». Стоит ли удивляться такой характеристике, если в глазах Ярола непрестанно плясали дерзкие чертенята, а за долгие годы головокружительных авантюр, заслуживших ему, так же как и Смиту, почетное место в списке личностей, наиболее ненавистных для Патруля, в уголках ангельского рта наметились жесткие, саркастические складки.
А сейчас, взлетая по лестнице обшарпанного меблированного дома, он готовился к самому худшему.
Прибыв на Лаккдарол утренним лайнером, — прекрасная «Дева», превращенная при помощи краски и прочих не столь уж хитрых ухищрений в неприметную замарашку, проделала путь в грузовом трюме, — Ярол обнаружил крайне прискорбную ситуацию. Дела, которые он надеялся застать почти завершенными, пребывали в зачаточном состоянии. Спешно — и осторожно — проведенное расследование выявило еще более тревожный факт: Смит установил массу полезных контактов, а затем исчез, как в воду канул. Срыв задания серьезно угрожал не только карману, но и личной безопасности партнеров, к тому же Смит всегда отличался крайней обязательностью. Вывод напрашивался сам собой: знаменитого разведчика постигла судьба многих знаменитых разведчиков, а иначе он просто… Да нет, что уж тут ругаться, Смит не мог подвести.
Нахмурившись еще сильнее, Ярол сунул ключ в скважину и осторожно приоткрыл дверь.
И сразу почувствовал что-то очень, ну очень неладное. Из темной комнаты с наглухо зашторенными окнами исходила плотная, почти осязаемая волна странного, одуряющего, тошнотворно-сладкого запаха. В мозгу Ярола шевельнулись воспоминания, пришедшие из глубины веков, от дальних его предков, древних обитателей венерианских болот.
Он положил руку на бластер и распахнул дверь пошире. Темно, но все вроде бы в порядке — ни трупов, ни разгрома, только вот в углу валяется какая-то странная куча, тряпье не тряпье… Через секунду привыкшие к темноте глаза уловили какое-то шевеление… Ярол судорожно вдохнул и замер. Плотная масса красных, влажно поблескивающих… змей? гигантских червей?., ну прямо трупные черви, облепившие дохлую кобылу… или кишки на бойне… И все это находилось в непрерывном движении, скользкие… щупальца? отростки? отростки чего?., корчились, извивались, переползали с места на место… жили! Кожа венерианина покрылась холодным потом, смутная, еле оформленная догадка превратилась в твердую уверенность. Коротко выругавшись, он выхватил бластер, шагнул в комнату и захлопнул за собой дверь.
— Смит! — Его голос срывался от ужаса. — Нордуэст!
Отвратительная масса вздрогнула, пошла крупной рябью и снова закопошилась, может быть — чуть энергичнее.
— Смит! Смит! — Ярол взял себя в руки, теперь он говорил спокойно и настойчиво, — Смит!
Алый, влажно поблескивающий кошмарный клубок судорожно передернулся, замер и начал медленно, неохотно расступаться. Беспрестанно извивающиеся щупальца отделялись от общей массы и отпадали в сторону, обнажая нечто жуткое, белесое, густо измазанное слизью.
— Смит! — Ярол старался вложить в свой хриплый шепот всю силу убеждения. — Нордуэст!
Белесое нечто шевельнулось, начало медленно подниматься… медленно, как во сне, как в кошмарном сне… Через минуту — или через вечность? — движение прекратилось, в самом центре растревоженного змеиного гнезда сидел человек, бывший некогда Нордуэстом Смитом. Змеиные объятия покрыли его сплошным слоем омерзительной слизи, его глаза превратились в тусклые, безжизненные стекляшки, на мертвенно сером лице застыло выражение нездешнего блаженства, сладкого ужаса, жгучего, ни с чем земным не сравнимого экстаза.
Смит сидел абсолютно неподвижно, устремив на Ярола потухшие, безжизненные глаза, а тем временем мерзкие черви, лишь отчасти оставившие свою добычу, ползали, извивались, нежно поглаживали…
— Смит… иди сюда!… Вставай!… Смит!… Смит!
Ярол шептал все громче, все повелительнее — однако не решался шагнуть вперед, оторваться от двери.
И Смит встал — встал медленно и неуверенно, встал, как лунатик, как оживленный некромантом труп. Красные щупальца скользили по его ногам, свивались вокруг колен, ласкали, поддерживали, не давали упасть, вливали в безжизненное тело чужую, постороннюю силу.
— Уходи. — Смит говорил ровным, механическим голосом; жуткая экстатическая маска словно прилипла к его лицу. — Уходи. Оставь меня в покое.
— Смит! — отчаянно выкрикнул Ярол. — Послушай, Смит! Смит, ты меня слышишь?
— Уходи, — произнес все тот же монотонный голос. — Уходи. Уходи. Ухо…
— Только вместе с тобой! Ты слышишь? Смит! Смит! Я сейчас…
Память поколений заставила его смолкнуть на полуслове, холодным огнем обожгла позвоночник — алая, шевелящаяся масса поднималась с пола, обретала новую форму…
С губ Ярола сорвалось давно забытое имя бога, он вжался спиной в стену и поднял бластер. Воспитанный на древних легендах, венерианин знал, что произойдет дальше, и это знание было страшнее любых сомнений.
Бешено извивающиеся щупальца расступились, в просвете показалось человеческое — нет, получеловеческое! — лицо, сверкающие изумруды кошачьих глаз звали, приказывали…
— Шор! — с отчаянием выдохнул Ярол, заслоняя лицо рукой: за какую-то долю секунды страшный, завораживающий взгляд наполнил его тело сладкой, опасной усталостью, почти парализовал волю.
— Смит! — крикнул он, теряя последние крохи надежды. — Смит, ты меня слышишь?
— Уходи, — сказал голос, похожий и бесконечно непохожий на голос Смита. — Уходи.
Ярол плотно зажимал глаза рукой — и все же он знал, точно знал, что, раздвинув змеиные пряди, скрывавшие прежде смуглое, прекрасное тело, бок о бок со Смитом стоит очаровательная девушка, облаченная в живой, копошащийся ужас. И он чувствовал на себе ее взгляд, слышал в мозгу голос, приказывающий опустить руку, опустить руку, опустить руку… Он знал, что надежды нет. И это знание придавало ему новую, отчаянную храбрость — боится только тот, кому есть что терять. А голос то оглушительно гремел, приказывая прекратить напрасное сопротивление, опустить руку, провалиться в бездонную тьму узких, кошачьих зрачков, то вкрадчиво ворковал, нашептывал обещание безбрежного, невыразимого блаженства…
И все же Ярол выстоял перед сокрушительным напором, чудом — но выстоял. Чудо второе, еще большее: подняв бластер над головой и отвернув лицо в сторону, он пересек узкую комнату и попытался вслепую вытащить Смита. После долгого ощупывания пустоты, рука Ярола наткнулась на мокрое, тошнотворно липкое плечо землянина, но в тот же самый момент его собственную щиколотку захлестнуло что-то мягкое, бесконечно нежное, и он содрогнулся от грязного, отвратительного блаженства.
Ярол скрипнул зубами, вцепился понадежнее в плечо, покрытое слизью едва ли не гуще, чем щупальца, одно за другим обвивавшие его лодыжки, и чуть не отдернул руку, ощутив слабый, но безошибочно узнаваемый укол все того же отвратительного наслаждения.
Повелительный голос заглушал все звуки, все мысли. Ярол почти утратил контроль над телом, но продолжал борьбу. Сделав огромное, непомерное усилие, он вырвал Смита из змеиных объятий, услышал тошнотворное чмоканье щупальцев, неохотно расстающихся со своей добычей, — и с ужасом понял, что безнадежно запутался в тех же самых живых силках. Безнадежно, ибо лишь крошечная часть его рассудка продолжала сопротивление, а тело хотело капитулировать — мечтало капитулировать! — и в манящем, искушающем шепоте звучало торжество близкой верной победы…
— Шор! Шор и’данис… — Час назад Ярол и под страхом смертной казни не смог бы вспомнить эту детскую, наивную молитву, — Шор мор’ла-рол…
Повернувшись к центру ужаса спиной, он обрушил на красных, плотоядно извивающихся червей тяжелый походный сапог. Черви отпрянули, судорожно сворачиваясь кольцами, это была крошечная, но все же победа. Ярол знал, что другие, точно такие же, тянутся сзади к его горлу, что рано или поздно они добьются своего, знал — но не прекращал безнадежного сопротивления.
Он топтал, и пинал, и снова топтал, а затем почувствовал, что полностью вырвал свои ноги из цепких слизистых пут, и отскочил в сторону, качаясь от безмерной усталости и дрожа от омерзения; только теперь он заметил на стене облупленное, криво повешенное зеркало. В зеркале отражались щупальца, готовые обвиться вокруг его горла, и девушка с огромными зелеными глазами, одетая в алый, влажный, змеящийся ужас. А ведь он когда-то читал… вспышка отчаянной надежды на мгновение отбросила чужую, парализующую силу.
Не теряя ни секунды, ни мгновения, Ярол вскинул руку с бластером к плечу, прицелился отражением ствола в алый, заполнивший все зеркало кошмар и нажал на спуск. Узкий клинок ослепительного небесно-голубого пламени вонзился в самый центр мерзостного сплетения, в уши ударил тонкий, пронзительный вопль, вопль звериной злобы и ненависти. Ярол выронил оружие, покачнулся и осел на пол.
Нордуэст Смит открыл глаза. В солнечных лучах, пробивавшихся сквозь грязные, сроду немытые оконные стекла, весело плясали пылинки. Во рту и в горле он почувствовал знакомый ожог сегира. Что-то мокрое и холодное неприятно шлепало по щекам. Прямо как рыба хвостом…
— Смит! — Голос Ярола доносился откуда-то очень издалека, может, даже с другой планеты. — Да ты очухаешься когда-нибудь или нет? Нордуэст! Проснись, зараза! Сколько я тут должен с тобой нянькаться?
— А-я-и-не-сплю, — нечленораздельно, но с большим достоинством возразил Смит. — А в чем дело?
Вместо ответа о его зубы стукнулось что-то твердое, похожее на край стакана.
— Глотай, придурок! — На этот раз Ярол говорил где-то рядом и очень раздраженно.
Смит послушно глотнул. Огненная жидкость прокатилась по пищеводу, зажгла в желудке яркий, уютный костер. Блаженная теплота пробуждала организм из сонного оцепенения, помогала стряхнуть сокрушительную, неизвестно откуда взявшуюся усталость. Он лежал, закрыв глаза, вслушиваясь в свои ощущения. Мало-помалу алкогольная теплота добралась до головы, в отупевшем мозгу что-то шевельнулось… что-то такое… жуткое… жуткое и сладостное… что же это было?
— Господи, — хрипло выдохнул Смит и попытался сесть.
Слабость словно ждала этого момента. Стены комнаты бешено завертелись и начали валиться в сторону, Смит начал было падать, но уперся спиной во что-то теплое и твердое. Подождав, пока комната успокоится, он осторожно повернул голову и запоздало понял, что сидит, опираясь о надежное плечо боевого товарища. Правая рука друга запрокидывала стакан.
Ярол вылил в рот последнюю каплю сегира, взглянул на Смита и коротко, истерически хохотнул.
— Ну, Фарол тебя задери… — Он поперхнулся и закашлялся. — Ну, Нордуэст, ты даешь! Эту историю я тебе никогда не забуду! Это что, скажу я тебе, когда ты будешь вытаскивать меня из очередной задницы, а вот помнишь, как я…
— Ладно, — отмахнулся Смит, — кончай треп. А что это, собственно, было? Каким образом…
— Шамбло. — На лице Ярола не осталось и тени улыбки. — Шамбло! И как это тебя угораздило?
— А кто она такая — эта Шамбло?
— Так ты что, вправду не знаешь? Где ты нашел эту тварь? И какого, спрашивается, черта…
— Слушай, — оборвал его Смит, — может, ты расскажешь все по порядку? И налей глоток, мне сейчас будет в самый раз.
— Тебе как, полегчало? Стакан-то на грудь поднимешь?
— Да. В смысле полегчало и в смысле подниму. А теперь выкладывай.
— Ну-у… я не знаю, с чего и начать. Называются они шамбло…
— Мамочки, — ужаснулся Смит, — так их что, много таких?
— Они, ну, вроде как такая раса. Древняя, одна из самых древних. Не знаю уж, откуда эта дрянь взялась на нашу голову, и не только я, никто не знает. Название вроде как французское, правда? Только оно пришло из дикой древности, из времен, когда никаких французов и в помине не было. Шамбло были всегда.
— В жизни о них не слышал.
— О них мало кто знает. А те, кто знает, не любят разговаривать на эту тему.
— Так уж и мало. За этой, которая здесь была, полгорода гонялось, и ведь знали, наверное, за кем гоняются. А я смотрю и ничего не понимаю. Собственно говоря, я и сейчас не слишком понимаю…
— Обычная история, редкая, но обычная. Ведь всего-то и надо, чтобы такую тварь увидел один понимающий человек. Через полчаса об этом знает весь город, еще через полчаса организуется облава. Мужики приканчивают гадину, расходятся по домам — и молчат. Слишком уж неприятная история, неприятная и невероятная. Ну вот ты — неужто будешь теперь на каждом углу болтать? А будешь, так никто не поверит, засмеют.
— И все равно… Господи, Ярол, ну как же это может быть? Откуда они берутся? И каким образом?
— Откуда они приходят — неизвестно, каким образом — тоже неизвестно. С какой-нибудь другой планеты, есть же еще такие, неоткрытые. Кое-кто считает, будто с Венеры. Мои, к примеру, предки из поколения в поколение передавали весьма мрачные легенды, потому-то я про эту мерзость и знал. Странно сказать, но час назад, когда я открыл твою дверь, я ведь узнал эту вонь, по крайней мере подумал, что узнал…
— Но что они такое?
— А черт их знает. Не гуманоиды, это уж точно, хотя и принимают форму гуманоидов. А может, это просто иллюзия… а может, я просто с ума сошел. Не знаю, ничего я не знаю. Хитрая такая разновидность вампиров, а может, наоборот, может, вампиры — одна из разновидностей этой дряни. Скорее всего, этот клубок и есть их нормальная форма, форма, в которой они высасывают из людей… ну, не знаю, как и сказать… жизненные силы. Кормятся, одним словом. Прежде чем… приступить к делу, они принимают подходящую форму, обычно женскую, и доводят свою жертву до высшего эмоционального накала. Чтобы сосалось легче… Оно тебя жрет с потрохами, а ты балдеешь, корчишься от мерзкого наслаждения. Жуть. Бывает, если человек переживает первый сеанс, так потом он ни о чем другом думать не может, как наркоман. Таскает эту пиявку с собой до самой смерти, очень недалекой смерти. Он ей — пищу, она ему — удовольствие, вот такой вот получается симбиоз. Или деловое сотрудничество. Это хуже, чем курить минг — или даже поклоняться Фаролу!
— Да, — кивнул Смит, — теперь понятно, почему толпа так озверела… почему их всех чуть не вытошнило, когда я сказал… ладно, не в этом дело. Рассказывай дальше.
— А ты разговаривал с этой… с этим? — поинтересовался Ярол.
— Пробовал, но без особого толка. В ответ на вопрос, откуда она тут взялась, я услышал что-то вроде «издалека и из давно», чушь, в общем, какая-то.
— Не знаю, не знаю. Только вот не верю я, что эти твари прилетают с какой-то там планеты, не верю — и все тут, скорее уж они местные. Если самые фантастические легенды и суеверия находят себе подтверждение в реальных фактах, а таких случаев тысячи, так почему бы не допустить существование других, еще более фантастических легенд, легенд, о которых мы с тобой слыхом не слыхали, — и тоже основанных на фактах? Вот ты же никому не расскажешь эту историю, верно? И я не расскажу. Так почему же не допустить, что другие люди натыкаются время от времени на какую-нибудь другую кошмарную нечисть — и тоже молчат себе в тряпочку, не хотят, чтобы их осмеяли или в психушку упрятали? Эти твари известны с незапамятной древности. Никто не знает, когда они появились впервые и где. Их жертвы либо отправляются быстренько на тот свет, либо молчат. Остаются только смутные, туманные слухи да древние легенды, основанные на тех же слухах. Я думаю, эта раса возникла гораздо раньше людей, на планетах, давным-давно обратившихся в пустыню. Неоткрытые планеты? А может быть, открытые, но нигде не зафиксированные? Может быть, люди не раз уже бывали на этих планетах, но приходили в полный ужас и бежали, стараясь позабыть о своих открытиях. С незапамятной древности… Ты ведь вспомнил легенду о Медузе, да? Древние греки не могли придумать ее на пустом месте. Значит ли это, что какая-то древняя, давно забытая земная цивилизация умела выходить в космос? Или одна из этих тварей нанесла дружественный визит древним грекам?
Три тысячи лет тому назад? Подумаешь об этом подольше, и голова кругом идет! А сколько аналогичных историй забыто, погребено во мраке веков? Медуза Горгона, змеевласая женщина, чей взгляд обращал людей в камень, страшное чудовище, убитое Персеем. Эта легенда спасла мне жизнь — и мне, Нордуэст, и тебе. Персей боялся взгляда Медузы, однако сумел убить ее, глядя в зеркальную поверхность щита. Ну вот скажи, мог ли какой-то там древний грек подумать, что через три тысячи лет сочиненная им история откликнется на красной планете златошлемного Ареса, поможет двум оболтусам спастись от верной смерти? Жаль, не спросить этого грека, откуда он знал, что такие твари бывают, из личного опыта или понаслышке? А если из личного, то как он с ней встретился и как сумел спасти свою шкуру… Ничего-то мы не знаем, а как бы хотелось. Вот, к примеру, исторические анналы этой самой расы — ты представляешь, какое это было бы захватывающее чтение? Рассказы о далеких планетах и бесконечно давних временах, об истоках человечества. Только вряд ли они что-нибудь записывали; если верна моя догадка, им и хранить-то архивы негде. Судя по всему, эти твари похожи на Вечного жида — то здесь появятся, то там, а что они делают в промежутках — одному Богу известно. И я не думаю, чтобы эта жуткая гипнотическая сила была связана со сверхчеловеческим разумом. Просто такой уж у них способ добывать пищу — ну, вроде как длинный язык лягушки или аромат плотоядного цветка.
Природа снабдила лягушку материальным орудием для добывания материальной пищи, шамбло добывает ментальную пищу при помощи ментального орудия. Хотя знал бы я, что это такое — ментальная пища. Можно развить аналогию дальше. Хищник, пожирающий тела других животных, набирается сил, увеличивает свою власть над телами будущих жертв. Шамбло же высасывает из человека жизненные силы — и увеличивает свою власть над душами других людей. Жизненные силы… Трудно говорить об абсолютно непонятных вещах, в которые и сам-то почти не веришь.
Как бы там ни было, в тот момент, когда эти кишки захлестнулись вокруг моих ног, мне совершенно не хотелось вырываться. Мне казалось, что это… неслыханное наслаждение испоганило меня насквозь, до самой, как говорится, глубины души и даже глубже — и все равно…
— Я знаю, — кивнул Смит.
Временно заглушенная спиртным слабость брала реванш, накатывала длинными свинцовыми волнами. Он говорил вполголоса — даже не говорил, а размышлял вслух, не глядя на Ярола и почти его не замечая.
— Я знаю лучше, чем ты. Это существо… оно испускает… излучает, передает нечто настолько мерзкое, настолько противное самой природе человека, что… что это нельзя описать… для описания нужны слова, а таких слов нет ни в одном языке. На какое-то время я стал его частью, в самом буквальном смысле, — разделял все его мысли, чувства, воспоминания, желания. Это было… теперь все в прошлом, я мало что помню, но единственная моя часть, сохранившая что-то вроде свободы, — эта часть моего разума почти сошла с ума от гнусности этой твари, от гнусности всего происходящего. И даже она, эта часть, испытывала такое острое наслаждение… Теперь я знаю, что во мне — да и, наверно, во всех нас — есть зерно чистого, абсолютного зла и при соответствующих условиях это зерно может прорасти, вытеснить из души все остальное, поработить человека, сделать его своей марионеткой. — Он лежал с закрытыми глазами и говорил, словно издалека, как человек, пребывающий в глубоком трансе. — Меня ведь буквально тошнило от прикосновения этих… этих штук… и в то же время что-то такое внутри меня прямо наизнанку выворачивалось, просило еще и еще… И я видел такие вещи… знал такие вещи — никак не вспомнить, но что-то дикое, немыслимое… а еще я посещал невероятные места, заглядывал в память этого… этого существа, частью которого я был, и видел… Боже, как хотелось бы вспомнить!
— Благодари Бога, что не можешь, — криво усмехнулся Ярол.
Смит вздрогнул, открыл глаза, попытался подняться на локте и тут же зажмурился, чтобы не видеть бешеного вращения стен.
— Так ты точно знаешь, что эти… эти существа не приходят по два раза? — Его голос дрожал, язык заплетался. — А если поискать?
Ярол молчал. Затем он взял Смита за плечи, уложил его на кровать и снова сел, пристально всматриваясь в незнакомое — и очень ему понятное — выражение знакомого лица.
— Смит. — Ярол говорил спокойно и очень серьезно, в его глазах не было никаких чертенят, никакой насмешки. — Смит, ты знаешь, я никогда тебя ни о чем не просил. Но сегодня — сегодня я честно заработал на это право и хочу, чтобы ты обещал мне одну вещь.
Смит догадывался, что это будет за вещь, его бесцветные глаза нерешительно бегали, ускользали от прямого взгляда. На какую-то долю секунды они показались Яролу серыми, туманными озерами, скрывающими в своих глубинах невозможный ужас и невозможный восторг, огромное, невыразимое блаженство. Затем туман рассеялся, зыбкая поверхность заледенела.
— Ладно, — буркнул Смит, — валяй. Тебе как, на Священном Писании клясться или честного слова хватит?
— Про шамбло можешь забыть, но если вдруг, паче чаяния, ты снова встретишь такую тварь — где бы то ни было и когда бы то ни было, — ты вытащишь бластер и спалишь ее к чертовой бабушке, причем без малейших раздумий, в тот самый момент, когда поймешь, что это она. Ну как, обещаешь?
Последовала долгая, томительная пауза. На скулах Смита играли желваки, на лбу вздулись вены. Он почти никогда не давал честного слова, а если давал, то никогда его не нарушал. И снова серые озера подернулись дымкой воспоминаний, жутких и блаженных, снова безжалостный взгляд Ярола окунался в бездну, на дне которой копошились безымянные кошмары. В комнате висела звенящая тишина.
— Постараюсь, — сказал Смит, глядя Яролу прямо в глаза.
Его голос предательски дрогнул.
Нордуэст Смит сидел на корточках у бревенчатой стены пакгауза и смотрел в черное небо; венерианская ночь навалилась на припортовую набережную ватной тишиной. Смит не слышал ни звука, кроме вечного, как мир, плеска волн о сваи, однако он прекрасно знал, сколько смертельных опасностей таится в этой тишине и в этом мраке, а зеленая звездочка, низко повисшая над горизонтом в просвете облаков, наполняла его сердце смутной тоской по дому. Земля… Поймав себя на неожиданной слабости, он криво усмехнулся — Нордуэст Смит не имел дома, и Земля встретила бы своего непутевого сына, мягко говоря, без особого восторга.
Зеленая звездочка скрылась за облаками. Тускло освещенное окно пакгауза отбрасывало на мокрую булыжную мостовую бледный перекошенный прямоугольник. Хотя какой же он прямоугольник, если перекошенный? Смит умостился в своем закутке поудобнее и обхватил колени руками.
Из чернильной тьмы, окутывавшей набережную, донеслись звуки шагов.
Смит повернулся, прислушался и с досадой сплюнул. Нас совершенно не касается, какая нужда привела знаменитого разведчика на набережную, достаточно сказать, что он ожидал услышать тяжелые мужские шаги — и был обманут в своих ожиданиях.
И все же досада сменилась на его лице крайним недоумением — что занесло ее в такое гиблое место, да еще в такой глухой час? Даже самые отчаянные из доступных уличных красоток остерегались разгуливать ночью по набережным Эднеса, а сейчас — в этом не было ни малейших сомнений — к ветхому пакгаузу приближалась именно женщина.
Смит передвинулся поглубже в тень. Через минуту в бледном пятне света появилась стройная, закутанная в длинный черный плащ фигура, он увидел червонное золото длинных вьющихся волос, увидел ослепительно прекрасное лицо с узким подбородком и огромными, широко расставленными глазами, увидел и понял, кто эта девушка и почему она ничего не боится.
Владыка цитадели Минга разводил красавиц на продажу примерно так же, как земные коневоды разводят чистокровных скакунов. Мингские девы, длинноногие, надменные богини, в совершенстве постигшие высокое искусство очаровывать мужчин, блистали при лучших дворах трех планет. В страстном стремлении украсить свои покои этими неземными, словно из золота и мрамора изваянными существами самодержцы всех стран и народов, не торгуясь, несли к угрюмым вратам Минга любую запрошенную цену; так было всегда, с того незапамятного времени, когда на берегу Великого моря вознеслись стены гордого Эднеса.
Сказочная красота девушки, столь неожиданно появившейся на грязной безлюдной улице, служила ей лучшей защитой — безумца, посягнувшего на мингскую деву, ждала ужасная неминуемая кара. Никто ничего толком не знал, однако разноплеменные завсегдатаи портовых кабаков опасливо перешептывались о неких таинственных, непостижимых разумом пытках, ждущих их обидчика.
Тот же суеверный ужас охранял и стены Минга, а целомудрие мингских дев вошло в поговорку; при желании они могли бы свободно разгуливать по самым опасным трущобам Эднеса примерно так же, как земные монахини по трущобам своей родной планеты.
Только кому они нужны, эти трущобы? Мингские девы появлялись в городе очень редко и только с охраной. «Что-то отстал парень, даже шагов не слышно», — ухмыльнулся Смит, подумав о непременном телохранителе; он чуть подался вперед, с интересом разглядывая экзотическую пташку. Движение разведчика не осталось незамеченным — девушка остановилась, всмотрелась во тьму и сказала, почти пропела:
— Морячок, вы бы не хотели заработать золотой?
Некое вздорное упрямство заставило Смита перейти с хамского жаргона припортового отребья на самый рафинированный из диалектов высокого венерианского.
— Благодарю покорно, но у меня несколько иные планы на эту ночь.
Девушка замерла, тщетно вглядываясь в плотную темноту. Затем она откинула полу плаща и вынула из кармана электрический фонарик; яркий сноп белого света заставил Смита на мгновение зажмуриться.
Судя по всему, пресловутые мингские девы не были красивыми пустоголовыми куклами, во всяком случае, этой конкретной девушке потребовалось не больше секунды, чтобы рассмотреть странного собеседника, верно его оценить и принять решение. Она увидела высокого крепкого мужчину в потрепанном комбинезоне космического разведчика, увидела на правом его бедре низко повешенную кобуру бластера. С Дочерна загорелого, изрезанного шрамами лица на нее смотрели холодные, прищуренные глаза цвета закаленной стали. Это было типичное лицо — типичное для припортовых трущоб, типичное для беззаконного сброда, живущего по закону ножа и бластера, для людей, считающих слово «Патруль» бранным. Но было в этом лице и нечто другое — несомненные, проступавшие даже сквозь космический загар и густую сеть шрамов признаки хорошего происхождения и воспитания, которые вполне соответствовали его культурному произношению. А в бесцветных глазах поблескивала откровенная издевка.
— Нет, — сказала девушка, выключая фонарик, — не один золотой, а сто. Другая плата за другую работу, чем я сначала предполагала.
— Увы, — развел руками Смит. — К сожалению, я должен отказаться.
— Пятьсот. — Нежный, бархатистый голосок звучал холодно и бесстрастно.
Невидимый в темноте, Смит задумчиво наморщил лоб. В этой ситуации было нечто фантастическое. С какой стати…
Судя по всему, девушка почувствовала его неуверенность.
— Да, я понимаю, — торопливо заговорила она, — мое предложение выглядит несколько странно. Дело в том, что я… я узнала ваше лицо. Вы бы не согласились… Вы бы не могли… Нет, я не могу объяснять все это здесь, на улице.
Смит молчал тридцать секунд — ровно столько продолжалось в его голове молниеносное заседание военного совета, — а затем широко ухмыльнулся.
— Не на улице? — Он встал на ноги — с точки зрения галантности несколько запоздало. — А где?
— Дворцовый тракт, на дальней стороне цитадели Минга. Третья дверь налево от главных ворот. Скажите привратнику «Водир».
— И это…
— Да, это мое имя. Вы можете прийти через полчаса?
Смит мгновение колебался, почти готовый плюнуть и отказаться от странной затеи, но затем пожал плечами.
— Да.
— Так значит, третья дверь. — Девушка коротко кивнула, запахнула плащ и растворилась во мраке.
Смит сидел, прислушиваясь к мягким, быстро затихающим звукам шагов; в его голове царил полный сумбур. Что же это получается, неужели все разговорчики насчет абсолютной невозможности проникнуть в древнюю цитадель — обычная болтовня? Неужели этим круглосуточно охраняемым девственницам разрешают болтаться ночью по городу и зазывать к себе гостей? Или я попросту нарвался на чью-то неправдоподобно изощренную шутку? Третья дверь налево… Если верить преданиям, некие таинственные силы стерегут все эти двери и ворота с такой неусыпной бдительностью, что даже мышь не проскочит в цитадель Минга без дозволения лорда Алендара, ее хозяина. И привратник откроет свою чертову дверь не столько по паролю «Водир», сколько по приказанию Алендара? Или вообще не откроет? А вдруг эта решительная девица принадлежит какому-нибудь эднесскому лорду, и этот лорд преследует свои непонятные, но, конечно же, далеко идущие цели? Смит потряс головой, словно избавляясь от наваждения, и усмехнулся. Поживем — увидим.
Он подождал еще несколько минут. Волны все так же плескались о сваи, бездонную черноту неба вспорол ослепительный след взлетающего корабля, секунд через десять до его ушей докатился приглушенный расстоянием грохот мощных двигателей.
Время поджимало. Смит неохотно встал, размял до мурашек отсиженные ноги, поправил болтающуюся на бедре кобуру и углубился в дебри складов, заводиков и мастерских.
Двадцать минут быстрой ходьбы по темным безлюдным переулкам — и он оказался у стен огромного запретного города, известного под названием «цитадель Минга». Ее мрачные каменные громады сверху донизу поросли ярко-зеленым лишайником, похожим на земной. Массивные створки центральных ворот, выходивших на Дворцовый тракт, надежно скрывали от постороннего взгляда тайны и загадки древней крепости; над мощной, сложенной из дикого камня аркой тускло тлел светлячок крошечной синей лампочки. Смит бесшумно свернул налево, миновал две утопленные в глубоких нишах двери и остановился перед третьей. Выкрашенная в грязно-зеленый цвет, плотно укрытая свисающими сверху лианами, она почти сливалась с поверхностью стены; неосведомленный человек прошел бы мимо, ничего не заметив.
От зеленой двери исходило странное ощущение опасности; Смит простоял перед ней с минуту, вглядываясь в тяжелые филенки, покрытые выгоревшей, слегка шелушащейся краской, вслушиваясь в тишину, даже принюхиваясь к тяжелому неподвижному воздуху. Затем он поднял руку и негромко постучал.
Дверь беззвучно распахнулась — черный прямоугольник на фоне грубой каменной кладки.
— Ку’а ло’вал? — спросил высокий, чуть дребезжащий голос.
— Водир, — заговорщицки прошептал Смит и невольно усмехнулся.
Сколько влюбленных юнцов приходило к этой двери в минувшие дни, с какой отчаянной надеждой шептали они имена златовласых красавиц! Но стражи оставались непреклонны. Вполне возможно, что он — первый за долгую историю цитадели мужчина, пришедший к ее стенам по приглашению и услышавший от привратника: «Заходите».
Смит пригнулся, чтобы не стукнуться головой о низкую арку, шагнул через порог, услышал за спиной шорох закрываемой двери и оказался в полной темноте. Он потрогал предусмотрительно расстегнутую кобуру и застыл, напряженно вслушиваясь в вязкую тишину; через пару секунд под потолком вспыхнула слабенькая призрачно-синяя лампочка. У противоположной стены крошечной каморки, рядом с бронзовой, богато орнаментированной дверью, стоял жирный, дрябловатый венерианин в темно-красном бархатном камзоле; на руке евнуха висела длинная пурпурная мантия, черные, как уголь, глаза искоса разглядывали ночного гостя, на мучнистом лице читалась почти не скрываемая насмешка — с легкой примесью страха и восхищения.
Смит окинул взглядом голые каменные стены — судя по всему, сторожка находилась в толще крепостной стены — и вопросительно посмотрел на привратника. Тот подобострастно поклонился, пробормотал: «С вашего позволения», развернул мантию и накинул ее Смиту на плечи. От мягкой, шелковистой материи исходил легкий горьковатый аромат, тяжелые струящиеся складки свисали до самого пола, закрывая грубые походные сапоги. «Маскировка», — ухмыльнулся про себя Смит и тут же брезгливо отстранился, заметив, что белые пухлые пальцы тянутся к его шее, чтобы застегнуть золотую с алмазами пряжку. Евнух не обиделся — или умело скрыл обиду. «И наденьте, пожалуйста, капюшон», — пробормотал он, глядя, как Смит возится с пряжкой. Глубокий капюшон полностью спрятал выгоревшие под палящими лучами многих солнц волосы, окутал тенью продубленное ветрами чужих миров лицо.
Евнух открыл тяжелую бронзовую дверь и повел Смита по длинному, чуть изогнутому вправо коридору. Стены коридора являли собой прекрасный образчик парадоксального перехода сложности в простоту — их широкие деревянные — панели были сплошь покрыты резьбой, такой мелкой и изощренной, что на первый взгляд казались гладкими.
Сапоги Смита утопали в мягком ковре. Он бесшумно проходил мимо освещенных дверей, из-за которых доносились приглушенные голоса, привычно опуская руку на скрытый под мантией бластер. Но тревога неизменно оказывалась ложной, двери не открывались, можно было облегченно вздохнуть и расслабиться. Пока все шло на удивление гладко. Почему? Либо легенды сильно преувеличивают неприступность цитадели Минга, либо — и это было бы гораздо хуже — Алендар намеренно пропустил его в свои владения. С какой стати? Зачем? Миновав ажурную дверь — господи, неужели это и правда кованое серебро? Или просто посеребренная бронза? — они попали в другой коридор, такой же безлюдный, такой же роскошный, но на этот раз прямой и плавно поднимающийся вверх. Коридор упирался в бронзовую, тускло поблескивающую лестницу. Следующий коридор был освещен розовыми светильниками, подвешенными к сводчатому потолку. Затем — ажурная винтовая лестница, не бронзовая, а снова вроде бы серебряная, ведущая не вверх, а вниз.
За все это время они не встретили ни души. Из-за дверей доносились невнятные голоса, обрывки музыки и смеха, а коридоры так и оставались загадочно пустынными. Невероятная удача? Или этот маршрут расчищен по высочайшему повелению? У Смита возникло неприятное чувство, будто кто-то смотрит ему в спину. Они проходили мимо приоткрытых дверей, пересекали темные боковые коридоры, и чуть ли не каждый раз по его телу пробегали мурашки от чьей-то близости — враждебной, затаившейся, бдительно наблюдающей.
Они шли по коридорам, прямым и изогнутым, поднимались и опускались по лестницам, обычным и винтовым, и через полчаса даже обостренные чувства Смита стали отказывать, он не понимал уже, в какую сторону идет, не мог с уверенностью сказать, на какой высоте находится этот коридор, выше уровня земли или ниже; проходя мимо темных приоткрытых дверей, он все чаще ловил себя на почти непреодолимом желании оглянуться. В воздухе висела смутная угроза, в памяти непрошено всплывали суеверные легенды о страшных тайнах Минга, о его безымянных кошмарах.
Пальцы Смита судорожно стискивали рукоятку бластера, нервы напряглись, как стальная проволока. Слишком уж все это просто. Крепость Минга, эталон неприступности, неусыпно охраняемая силами, превосходящими человеческое разумение, — и вот какой-то космический бродяга проник в самое ее сердце, ничем не прикрытый, кроме бархатного плащика, ничем не вооруженный, кроме пистолетика на боку. Маскировка… а что я на голову выше любого венерика — этого разве не заметно? И ведь хоть бы кто встретился, хоть бы кто спросил, с какой такой стати эта жердь забрела во внутренние покои их девственно непорочной Минги? Ни рабов, ни охранников, ни еще кого, гуляй — не хочу, прямо как по заказу.
Как бы там ни было, пока все шло без сучка без задоринки — за исключением, может быть, одного момента. Когда Смит проходил мимо очередного входа в темный боковой коридор, оттуда донесся странный шелест, словно по каменным плитам волокли что-то тяжелое и скользкое; шедший впереди евнух вздрогнул, оглянулся, заметно ускорил шаги и успокоился только через несколько минут, когда источник загадочного звука остался далеко позади.
В конце концов после бесконечного петляния по безлюдным, полутемным коридорам, в которых из-за притворенных дверей доносились невнятные звуки, а во тьме таилась неведомая опасность, они достигли небольшого зала со сводчатым потолком и стенами, отделанными резным перламутром; по левой стене зала тянулся ряд низких, чеканного серебра дверей. И тут случилось то, чего Смит давно ожидал: одна из дверей начала открываться.
Смит мгновенно выхватил бластер и чуть сквозь землю не провалился от смущения, когда на пороге показалась худенькая рабыня в длинном белом платье; заметив высокую фигуру в пурпурной мантии, она слабо вскрикнула и рухнула на колени. Смит запоздало сообразил, что ему — впервые в жизни! — выражают высшую вассальную почтительность, как положено у венериан. Дрожащая от страха девушка уткнулась лицом в ковер и замерла.
Смит вернул бластер в кобуру — еще слава богу, что широкая мантия скрыла эти нервозные манипуляции с оружием от евнуха и девушки, — и немного постоял над распростертой, жалко дрожащей фигурой. Евнух оглянулся и отчаянно махнул рукой, по его лицу катились крупные капли пота, широко распахнутые глаза метались, как загнанные в угол зверьки. Заметив эти признаки панического ужаса, Смит приободрился и даже повеселел. Страх, что тебя застукают на месте преступления, легко объясним и понятен, а с понятными опасностями можно бороться. Гораздо хуже, когда в спину тебе смотрят неведомо чьи глаза, когда в темных коридорах ползает какая-то мерзость… И все-таки все это слишком уж просто…
Дойдя до середины зала, евнух остановился перед одной из дверей, приблизил лицо к серебряной решетке и что-то прошептал. Зеленая парчовая портьера не позволяла заглянуть внутрь комнаты, но долго ждать не пришлось. «Молодец!» — прошептал еле слышный голос, дверь вздрогнула и приоткрылась. Евнух картинно преклонил колени; на его лице, все еще хранившем следы недавнего ужаса, снова появилось чуть насмешливое выражение. Дверь распахнулась шире. Не ожидая особого приглашения, Смит шагнул через порог.
Выдержанная в зеленых тонах комната напоминала морской грот: низкие зеленые диваны, обтянутые зеленой парчой стены, зеленый, как весенняя трава, ковер, а посреди этого зеленого великолепия — златовласая красавица Водир в изумрудном бархатном платье. На ее губах играла легкая улыбка, из-под длинных пушистых ресниц загадочно поблескивали черные, как у всех уроженцев Венеры, глаза.
— Могу я снять эту штуку? — Смит раздраженно подергал край капюшона. — Уж здесь-то мы, надеюсь, в безопасности?
— В безопасности! — иронически повторила Водир и коротко рассмеялась. — Снимайте, если хотите, — мы зашли слишком далеко, чтобы придавать значение такой ерунде.
Смит расстегнул пряжку и сбросил мантию на пол, непрерывно чувствуя на себе пристальный, изучающий взгляд.
Часом раньше, на набережной, Водир узнала этого землянина в лицо и теперь не скрывала своего любопытства. Грубый, видавший виды комбинезон, дочерна загорелое, изрезанное шрамами лицо, светлые настороженные глаза, потертая рукоятка какого-то оружия, торчащая из расстегнутой кобуры, — все это выглядело до ужаса неуместно в комнате, похожей на шкатулку для драгоценностей, при свете экзотического лампиона, тихо покачивающегося на тонкой серебряной цепочке. Выросшая в тепличных условиях, она не могла, да и не пыталась разобраться, какие из шрамов, изуродовавших это лицо, оставлены ножом, а какие — когтями, не отличала следы пьяных драк от ожогов луча бластера, но прекрасно ощущала осторожность и решительность, сквозившие в каждой его черте. И еще глаза — холодные и безжалостные, светлые, как закаленная сталь. Глаза убийцы.
Самый подходящий для ее планов человек, лучшего не найдешь. Слава Нордуэста Смита проникла даже сюда, в перламутровые покои цитадели Минга. Но если бы даже Водир никогда не слышала его имени — в связи с неким эпизодом, не имеющим для нас ровно никакого значения, — ей хватило бы одного взгляда в твердые, лишенные всяких эмоций глаза, чтобы понять: на этого человека можно положиться, он справится. А не справится — значит, задуманное не под силу никому из смертных…
— Нордуэст… Смит, — задумчиво прошептала Водир.
— К вашим услугам, — издевательски поклонился Смит.
Водир продолжала изучать разведчика, как придирчивая покупательница сомнительный товар. Через минуту он не выдержал.
— Так что же вам угодно?
— Я хотела воспользоваться услугами кого-нибудь из портовых бродяг. — Ее голос журчал и шелестел, как тонкая струйка воды. — Тогда я еще не видела тебя… В порту много бродяг, но какой смысл связываться с ними, если есть ты, землянин…
Водир качнулась навстречу Смиту, как тростинка на ветру, ее руки легли ему на плечи, губы слегка раздвинулись.
Смит заглянул в угольно-черные, прикрытые длинными ресницами глаза. Он знал венериан, знал, какой тонкий, холодный расчет скрывается за всеми их поступками, и без труда угадал, чем вызвана столь неожиданная вспышка страсти. И предпочел ее не заметить.
Водир ожидала совсем иной реакции.
— Ку’а ло’вал? — насмешливо прошептала она. — Вот уж не думала, что земляне такие холодные. Разве я не желанна?
Кажущаяся холодность стоила Смиту огромных усилий, ведь красота мингских дев оттачивалась веками, в сложном искусстве обольщения они не знали себе равных. Изумрудный бархат облегал тело Водир, как вторая кожа, от золотых волос исходил тонкий, пьянящий аромат, в ее объятиях загорелся бы самый бесчувственный чурбан, растаяло бы самое ледяное сердце… Смит разорвал кольцо нежных рук, сомкнувшееся на его затылке, и отступил на два шага.
— Нет, — криво усмехнулся он. — Нет. Ты работаешь по высшему классу, но тут, дорогуша, возникает один интересный вопрос: зачем? Твои мотивы вызывают у меня сильное сомнение.
— Что ты имеешь в виду? — В насмешливом голосе Водир проскользнуло что-то вроде уважения.
— Прежде чем ввязываться в эту историю — хоть бы и… вот таким образом, — я должен подробно в ней разобраться.
— Дурак, — снисходительно улыбнулась Водир. — Ты и так уже влип в нее по уши. Переступив порог сторожки, ты отрезал себе все пути к отступлению.
— Но ведь это было так просто, я проник сюда без малейших затруднений.
Глаза Водир настороженно сузились, маска соблазнительницы слетела, как ненужная шелуха.
— Так ты тоже? Ты тоже это заметил? Шор и все святые угодники, если бы я только была уверена…
— Послушай, — предложил Смит, — давай сядем, и ты расскажешь все по порядку.
Водир взяла его за локоть и подвела к низкому широкому дивану. В ее поведении чувствовалось инстинктивное, в генах заложенное кокетство, однако молочно-белые нежные пальцы заметно подрагивали.
— А чего ты, собственно, так боишься? — поинтересовался Смит; он утонул в непривычно мягком диване и чувствовал себя довольно неуютно. — Смерть бывает только раз, и мимо этого единственного раза все равно не проскочишь.
— Нет, — качнула головой Водир, — тут совсем другое. Во всяком случае… нет, я не могу тебе объяснить, я и сама не очень понимаю, чего именно я боюсь, это и есть самое страшное. Как бы там ни было, мне очень странно, что ты проник сюда без всяких помех. Странно и подозрительно.
— Странно, — согласился Смит. — Мы не видели ни охранников, никого, будто все вымерли. И только в самом конце из двери рядом с твоей выскочила какая-то рабыня.
— И что она сделала? — задохнулась от ужаса Водир.
— Плюхнулась на колени как подрубленная. Кланяется и вся дрожит, неужели я в этом балахоне такой страшный?
— Все в порядке, — облегченно улыбнулась девушка, — Рабыня приняла тебя за… — она запнулась, словно боясь произнести страшное слово, — за Алендара. У него точно такая же мантия. Алендар заходит сюда очень редко и…
— Ни разу не видел вашего хозяина, — прервал ее Смит, — И что же, неужели он такое чудовище? Девица рухнула, словно ей поджилки подрезали.
— Тише, тише! — испуганно прошептала Водир. — Нельзя так говорить. Он… он… ну конечно же! — Она встала на колени и закрыла лицо руками. — Жаль, что я сама…
В ее глазах стоял дикий, почти животный ужас.
— О чем ты? — резко спросил Смит.
— Разве ты сам не чувствуешь? — зябко поежилась Водир; даже сейчас в ее дрожащем голосе проскальзывали кокетливые интонации профессиональной соблазнительницы, — Всегда и везде, всегда и везде присутствует эта мягкая, приглушенная, всепроникающая злоба. Ею пропитан сам воздух нашего замка, неужели ты не почувствовал?
— Да, похоже, — кивнул Смит. — Жутковатое ощущение, будто кто-то подсматривает из-за угла, прячется в темных закоулках. Душная у вас тут атмосфера.
— Злоба… — Слова лились из нее беспорядочным неудержимым потоком, — Жуткая, нечеловеческая злоба… я чувствую эту злобу всегда, везде, от нее не спрятаться… она впиталась в меня, сделалась частью моего тела, моей души… она…
«Ну вот, — с тоской подумал Смит, — только истерики нам и не хватало. Пора менять тему».
— А кто тебе сказал, где меня найти?
— Я даже не подозревала, что ты в этом городе, на Венере, — Водир взяла себя в руки, речь ее стала более связной. — Я действительно искала какого-нибудь бродягу, но для совершенно другого дела. Когда ты заговорил, когда я увидела при свете фонарика твое лицо, я тебя узнала. Я много слышала о тебе и о Лаккмандском эпизоде и сразу подумала — он сумеет мне помочь, а если нет, так этого никто не сумеет.
— Но в чем же все-таки дело? В чем я должен тебе помочь?
— Это долгая история, — вздохнула Водир, — Долгая и почти невероятная, вряд ли ты воспримешь ее всерьез. Но я-то знаю, точно знаю… Ты знаком с историей этого замка?
— Самую малость. Он очень древний.
— Невероятно древний. Не знаю, сможешь ли ты все это понять. У нас на Венере жизнь развивалась иначе, чем у вас, и гораздо быстрее. Мы ближе к своим истокам, чем вы — к своим. На Земле цивилизация развивалась достаточно медленно, чтобы темные стихийные силы отступили в первородную тьму. А на Венере… люди не должны развиваться так быстро, это плохо, очень плохо! Жизнь возникает из тьмы и тайн, слишком ужасных для человеческого взора. Земная цивилизация развивалась медленно, шаг за шагом, и к тому времени, как люди задались вопросом о своем происхождении, они достаточно удалились от истоков, чтобы не видеть их ясно, чтобы не понимать. А мы — те из нас, кто оглядывается, — видим первородную тьму слишком живо, слишком отчетливо… Великий Шор, спаси и помилуй! Что я видела, что я видела… — Она закрыла лицо руками, словно прячась от незримого кошмара.
В порывистом, театрально красивом движении явно сквозило все то же неистребимое кокетство, но Смит уже не замечал таких мелочей; он опасливо оглянулся — и тут же обругал себя за эту слабость. В комнате повисла тяжелая, зловещая тишина.
Через полминуты Водир подняла голову, отбросила назад упавшие на лицо волосы и крепко сцепила руки на колене.
— Цитадель Минга, — продолжила она, — возникла в незапамятной древности, во времена, когда люди не знали еще никаких дат. Когда Фар-Турса и его воины вышли из чрева морской лягушки, они поселились не на пустом месте, а у стен древнего замка. Переговорив с Алендаром, они купили у него девушек, с этого и начался наш народ, наш город и наша страна. Можно сомневаться в любых деталях этого мифа, кроме одной, самой главной: замок Минга появился здесь раньше всего прочего. Алендар жил в своей твердыне, разводил златокудрых дев, обучал их искусству обольщения мужчин, охранял их, используя странные средства и таинственное оружие, от любых угроз и посягательств, а потом продавал, назначая на свой товар цены, доступные лишь для королей. Алендар всегда был и всегда будет. Я его видела однажды… Алендар выходит на люди очень редко, при его приближении нужно встать на колени и закрыть лицо. Закрыть, и как можно скорее… Я встретила его в коридоре и… и… он такой же высокий, как ты, землянин, а глаза у него как… как два черных бездонных провала, как космическая пустота. Я посмотрела ему в глаза — тогда я не боялась ни черта, ни дьявола, — я посмотрела ему в глаза и только потом встала на колени и закрыла лицо. С того момента я живу в вечном, неизбывном страхе. Я заглянула в бездонные озера зла. Тьма и пустота и чистое, концентрированное зло. Безликое, ни на кого и ни на что не направленное. Настоящий… первородный ужас, из которого появилась вся жизнь. Теперь я точно знаю, что первый Алендар не принадлежал к нашему смертному племени. До людей были другие расы… На долгом пути своего развития жизнь поменяла много кошмарных обличий. В глазах Алендара нет ничего человеческого, я заглянула в них — и это стало моим проклятием.
Голос Водир задрожал и стих; она молчала, вглядываясь в даль своих ужасных воспоминаний. Смит терпеливо ждал.
— Я проклята, обречена. Ад, неизбежно ждущий меня, чернее и страшнее всего, чем грозят нам жрецы Шора, — Она говорила с отрешенным спокойствием человека, которому нечего больше терять. — Нет, подожди, это не мания преследования, и я совсем не собираюсь устраивать истерику. Я не рассказала еще самого страшного. Не знаю, сможешь ли ты поверить, но это правда… Всемогущий Шор, как бы я хотела, чтобы это не было правдой! Чтобы понять эту правду, достаточно вдуматься в легенды. Первый Алендар жил на берегу моря, в неприступном замке, один — и разводил своих златовласых дев. Не на продажу, ведь никаких покупателей тогда еще и в помине не было.
Не на продажу — а зачем? И с кого он скопировал первоначальный образец? И это продолжалось очень долго, ведь Фар-Турса поселился у стен древнего замка, к тому же идеальная красота девушек свидетельствовала о сотнях лет упорной работы, о смене десятков поколений. Когда построена цитадель Минга, кто ее построил? А главное — зачем? Жить в полной безвестности на краю мира, населенного полудикими племенами, и разводить ослепительных, несравненных красавиц — ну зачем, зачем все это? Мне кажется, я угадала причину…
Она помолчала — и вдруг заговорила на абсолютно другую тему.
— Как ты думаешь, я прекрасна?
— Да, — кивнул Смит. — Прежде я не мог себе и представить, что возможна такая красота.
— А ведь здесь, в этом самом здании, есть девушки, рядом с которыми я — невзрачная дурнушка. Их не видел ни один мужчина, кроме Алендара, но Алендар не в счет, его нельзя считать человеком. Не видел — и никогда не увидит, Алендар не будет их продавать. Через какое-то время они просто исчезнут. Женская красота безгранична, и она может усиливаться до бесконечности, пока… нет, у меня нет слов. Но я совершенно уверена, что в руках Алендара она может достичь любых высот. Кроме тех красавиц, о которых рассказывают нам прислуживающие им рабыни, есть и другие, слишком прекрасные для человеческого взора, во всяком случае, у нас ходят такие слухи. Красота, на которую почти невозможно смотреть, — думал ли ты когда-нибудь, что такое возможно? Но люди могут не опасаться за свои глаза, ибо чтобы купить красоту, спрятанную в тайных покоях Минга, не хватит и всех сокровищ всех самодержцев мира, вместе взятых. Она не продается. Столетие за столетием мингские Алендары доводили красоту до умопомрачительного совершенства — только затем, чтобы запереть ее в тайных покоях своего замка, под такой строгой охраной, что даже слухи о ней не проникают во внешний мир. А потом неведомые миру красавицы бесследно исчезают. Куда? Почему? Каким образом? Много вопросов — и ни одного ответа. Именно это меня и страшит. Не обладая и малой долей красоты этих девушек, я обречена на ту же, что и они, судьбу. Я заглянула в нечеловеческие глаза Алендара и прочитала свой приговор. Я знаю, вскоре мне придется заглянуть в них снова, — знаю и трепещу от ужаса перед тем, что кроется в их запредельной тьме. Я физически ощущаю приближение какого-то непостижимого кошмара. Я исчезну, наши девочки удивятся — куда, пошепчутся немного, а потом забудут. Так уже бывало, и не раз. Шор великий и всесильный, что же мне делать?
Глухо застонав, Водир взглянула на Смита и туг же опустила глаза.
— А теперь, — виновато продолжила она, — я и тебя втянула в эту историю. Пригласив сюда постороннего мужчину, я нарушила все законы и традиции замка — и все получилось слишком просто, подозрительно просто. Скорее всего, ты сам подписал свой смертный приговор. Боясь, что ты не выполнишь мою просьбу, я старалась вовлечь тебя еще глубже, и что толку, что ты не поддался на нечестную уловку? Ты безнадежно увяз уже в самый первый момент, когда постучал в дверь замка, раньше я этого не понимала, а теперь понимаю, вернее — чувствую. Это ощущение разлито в воздухе, оно захлестывает меня и угнетает. В страхе за себя я искала твоей помощи — и погубила нас обоих. Теперь я знаю, тебе не выйти отсюда живым, он… оно… скоро придет за мной — и пусть бы за мной, это было неизбежно, но теперь погибнешь и ты… Шор, великий Шор, что же я наделала…
— А ты не могла бы поподробнее? — нетерпеливо оборвал ее Смит. — Что нам все-таки угрожает конкретно? Яд? Охранники? Ловушки? Гипноз? Нужно же знать, к чему готовиться.
Водир испуганно молчала.
— Ну так все-таки? — не отступал Смит. — Ты можешь хотя бы намекнуть?
Дрожащие от страха губы нерешительно разжались.
— Стражи… Стражи, они…
Ее лицо исказилось от беспредельного ужаса, глаза остекленели. Смит почти физически ощущал за этими пустыми черными окнами поток некой чуждой, непреодолимой силы.
Водир вытянула руки вперед и медленно, как сомнамбула, встала. По спине Смита поползли холодные струйки; он выхватил бластер из кобуры и вскочил на ноги. Воздух в комнате ритмично содрогался; после третьего взмаха невидимых крыльев Водир четко, словно механическая кукла, развернулась и пошла к двери. Смит нерешительно тронул ее за плечо и тут же отдернул руку, ощутив нечто вроде удара электрическим током; невидимые крылья все так же взбивали воздух. Водир открыла дверь и вышла из комнаты.
Смит больше не пытался вернуть девушке сознание; он шел за ней следом, чуть пригнувшись и не спуская пальца с курка. В безлюдном, как и все прежние, коридоре, куда свернула Водир, царила абсолютная тишина, однако здесь тоже ощущалось мерное содрогание воздуха; сердце Смита гулко колотилось о ребра.
Водир шагала скованно и напряженно, словно марионетка, направляемая чужой рукой. Серебряная дверь в конце коридора оказалась открытой; сразу за ней путь разветвлялся, однако дверь в правой стене, ведущая в поперечный коридор, была заперта на два крепких засова. «Ну вот, — криво усмехнулся Смит, — теперь можно не мучиться с выбором».
Коридор шел под уклон; время от времени попадались поперечные ответвления, но все они неизменно оказывались запертыми. Серебряная дверь в конце коридора выходила на площадку винтовой лестницы. Водир, не задумываясь, направилась вниз; ее ноги двигались с бездумной точностью рычагов какого-то механизма, рука ни разу не притронулась к перилам. Этажом ниже Смит увидел наглухо запертую дверь, то же самое было и на следующем этаже, и на следующем… Лестница казалась бесконечной. Через некоторое время Смит заметил, что светильники встречаются все реже и реже, горят все более и более тускло. Глядя сквозь решетки запертых дверей, он видел вместо прежней роскоши голые каменные стены, вдыхая воздух, ощущал не пряные ароматы, а солоноватую, затхлую сырость. Он не знал в точности, на какой высоте была расположена зеленая, обтянутая парчой комната, однако был совершенно уверен, что уровень земли давно пройден, а лестница опускалась все ниже и ниже, гигантским штопором вкручиваясь в недра планеты. На черных, гладко отшлифованных стенах появились капли влаги, запах соли стал резким и отчетливым, тусклые плафоны встречались так редко, что в промежутках между ними не было видно ступенек.
Смит почти уже поверил, что спуск будет продолжаться вечно, когда за очередным витком лестницы открылась ровная каменная площадка, бесконечные спирали перил закончились блестящими от влаги завитками и Водир исчезла в черном зеве распахнутой настежь двери. Он зябко поежился и шагнул следом.
В коротком, совершенно неосвещенном коридоре не было ни души, однако Смит снова чувствовал на себе чей-то холодный пристальный взгляд. Он напряженно ощупывал темноту глазами, как дикий зверь, попавший в чужую, враждебную остановку. В дальнем конце коридора, за массивными коваными воротами матово чернел длинный занавес. «Ну вот и добрались, — криво усмехнулся Смит. — Знать бы только, куда добрались и как отсюда выбраться».
Водир подошла к занавесу, ее изумрудное платье и золотые волосы четко нарисовались на угольно-черном фоне и пропали во мраке, как задутая ветром свеча; Смит чуть помедлил и раздвинул тяжелые складки.
В первое мгновение ему показалось, будто у этого зала нет стен — задрапированные черным, почти не отражающим света бархатом, они казались провалами в космическую пустоту. Тусклый свет лампы, подвешенной прямо над огромным эбеновым столом, выхватил из мрака высокую мужскую фигуру в длинной пурпурной мантии.
Алендар стоял совершенно неподвижно, чуть склонив накрытую капюшоном голову; под черными, низко опущенными бровями, в черных жерлах устремленных на полускрытого занавесом Смита глазах сверкали крошечные огоньки. Смит содрогнулся, словно от укола двух раскаленных рапир, еще крепче сжал рукоятку бластера и переступил порог; его бледные, как пасмурное небо, глаза опасно сузились.
Водир шла скованно, словно деревянная, и все же с какой-то врожденной, неистребимой грацией. В двух шагах от высокой зловещей фигуры она остановилась, вздрогнула, как от удара хлыстом, а затем упала на колени и зарылась лицом в черный ковер.
Острый взгляд непроницаемых, нечеловечески пустых глаз непрерывно буравил Смита.
— Я — Алендар, — пророкотал голос, глубокий, как бурление черных подземных вод.
— Знаю, — кивнул Смит. — И ты меня тоже знаешь.
— Да, — бесстрастно согласился Алендар. — Ты — Нордуэст Смит. Преступник с Земли. Так вот, Нордуэст Смит, сегодня ты преступил еще один закон, последний в твоей жизни. Сюда не приходят без приглашения, а если приходят, то не уходят. Скорее всего, ты слышал, что рассказывают о моем замке…
В подземном логове повисла тяжелая, угрожающая тишина.
Смит хищно, по-волчьи ухмыльнулся, вскинул бластер — и застыл, парализованный бешеным смерчем ослепительных вспышек. Вспышки крутились все медленнее и наконец сошлись в две сверкающие точки…
Руки Смита болтались, как плети, ослабевшие пальцы с трудом удерживали многотонную тяжесть оружия, окаменевшее тело казалось чужим и далеким. На губах Алендара играла снисходительная улыбка.
Острый взгляд оставил Смита и небрежно скользнул по золотым волосам Водир, по изумительному, затянутому в изумрудное платье телу.
— А у вас на Земле есть такие девушки?
Вопрос был задан на удивление просто и буднично.
Смит тряхнул головой, пытаясь справиться с внезапным приступом головокружения; странно, но переход от смертельных угроз к непринужденной болтовне показался ему совершенно естественным.
— Нет, — пробормотал он, — я не видел таких девушек нигде и никогда.
— Она успела тебе рассказать. Ты знаешь, что у меня есть намного лучшие экземпляры. И все же… эта Водир интересна не столько своей красотой, сколько другими, более важными качествами. Ты обратил на это внимание?
В глазах Алендара не было и тени насмешки. Смит смутно ощущал чудовищную нелепость этой светской беседы и все же был вынужден ее поддерживать.
— Все мингские девы обладают чем-то большим, чем красота, — разве не поэтому покупают их короли?
— Нет, я говорю не о шарме, а о других, несравненно более ценных качествах. У этой девушки есть отвага. У нее есть интеллект. Откуда? Просто ума не приложу, ведь селекция проводится по совершенно иным параметрам. Но я заглянул однажды в ее глаза — ты знаешь, она тебе рассказывала — и увидел там венда, несравненно более привлекательные, чем красота. Я призвал ее к себе, а следом явился и ты. И знаешь, почему? Знаешь, почему ты не умер еще в сторожке или где-нибудь по пути, в коридорах?
Смит потрясенно молчал.
— Потому что в твоих глазах тоже есть нечто весьма интересное. Отвага — и безжалостность — и даже, пожалуй, определенная сила. Целостность характера. Такими вещами не стоит разбрасываться, лучше использовать их по назначению.
Смит внутренне напрягся. В этих небрежных словах, сказанных как о чем-то само собой разумеющемся, угадывалось ледяное дыхание смерти. Смерти — и других, несравненно худших вещей, о которых со страхом перешептываются в эднесских барах.
Водир негромко застонала и пошевелилась. Взгляд Алендара опустился, скользнул по распростертому на полу телу.
— Встань.
Девушка неуверенно поднялась и застыла с низко склоненной головой; в ее движениях уже не чувствовалось механической скованности.
— Водир!
Восклицание вырвалось у Смита помимо его воли. Водир обернулась, и он похолодел от ужаса, увидев женщину, совершенно непохожую на недавнюю перепуганную девушку. В ее глазах таилось темное знание, прекрасное лицо превратилось в напряженную маску, едва скрывающую дикий, рвущийся наружу ужас. Это было лицо человека, прошедшего кромешные глубины ада, глаза человека, познавшего то, что не должен знать человек, — или он перестанет быть человеком.
Это продолжалось не дольше секунды, затем Водир снова склонила голову перед Алендаром; Смиту показалось, что в самый последний момент в ее глазах промелькнула отчаянная мольба…
— Пошли.
Алендар повернулся и неспешно пошел в глубь зала. Дрожащая от напряжения рука Смита начала подниматься — и снова упала. Нет, лучше подождать. Надежда — пусть самая микроскопическая — есть всегда, в самых безнадежных обстоятельствах. Надежда умирает последней.
Он присоединился к Алендару. Замыкала процессию Водир; мелкие, семенящие шаги, потупленные в землю глаза придавали ей жутковатое, пародийное сходство с монашенкой.
Черный проем арки еле угадывался на фоне черной бархатной драпировки. Следуя за Алендаром, Смит шагнул через порог — и ослеп. В тщетной попытке защититься от всепоглощающей тьмы он вскинул бластер, но прошло мгновение — и тьма рассеялась.
— Мы прошли через барьер, охраняющий непорочность всех моих… красоток, — кинул через Плечо Алендар. — Ментальный барьер, который нельзя преодолеть без моего на то согласия, из чего следует очевидный вывод… ну как, Водир, осознала ты ситуацию?
Откровенная, вполне человеческая издевка чудовищно диссонировала с нечеловеческим голосом.
— Осознала, — откликнулась Водир.
Ее мелодичный голос напоминал чистое, без малейшей примеси обертонов звучание камертона. «Два человека, переговаривающиеся нечеловеческими голосами, — от такой сцены у кого угодно мурашки пойдут по коже», — утешил себя содрогнувшийся от ужаса Смит.
Тема разговора была исчерпана, Алендар замолчал. Бесшумно ступая по мягкой ковровой дорожке, Смит размышлял над праздным, в сущности, вопросом — проходила ли прежде этим путем хоть одна живая человеческая душа? Приводил ли этот… дьявол сюда своих златокудрых дев? А если да — то как? В нормальном, человеческом состоянии или так же, как несчастную Водир, — напитав предварительно безымянным, невообразимым ужасом?
Коридор шел под уклон, свет быстро тускнел, от ватной, нечеловеческой тишины закладывало уши, легкий сквозняк приносил снизу резкий влажный запах соли.
— Там, куда ты идешь, прежде не бывал ни один мужчина, кроме меня самого. — Бесстрастный голос Алендара казался составной частью тишины. — Меня интересует реакция непривычного, неподготовленного человека на… на то, что ты сейчас увидишь. Я достиг… возраста, — он негромко рассмеялся, — когда возникает страсть к экспериментам. Смотри!
Смит зажмурился от ослепительной вспышки. В бесконечно долгое мгновение, когда яростный свет проплывал сквозь плотно сжатые веки, ему показалось, что все окружающее претерпевает странные, необъяснимые трансформации, что изменяются даже атомы, из которых состоят каменные стены. Открыв наконец глаза, он обнаружил себя в конце длинной галереи, освещенной мягким, призрачным сиянием. Смит даже не пытался понять, как он попал в это место.
Стены, пол и потолок галереи были сложены из сверкающего камня. Вдоль стен стояли низкие диваны, посреди пола голубела вода большого бассейна, воздух искрился золотым, ниоткуда не идущим светом. И в этих искрах…
Смит замер, почти не веря своим глазам. Алендар с откровенным интересом наблюдал за его реакцией, Водир стояла склонив голову, и, казалось, все так же странствовала по глубинам ада, и только он, Смит, не мог оторвать глаз от залитых искрящимся светом фигур.
Мингские девы — нет, скорее богини, златовласые ангелы. Одетые в фиолетовые, изумрудно-зеленые, голубые платья, они отдыхали на диванах, парами гуляли вокруг бассейна. От их красоты, их безупречного изящества кружилась голова, перехватывало дыхание…
— Ты находишь их красивыми? — усмехнулся Алендар. — Ну что ж, продолжим экскурсию.
Грубые сапоги и рваный, прожженный комбинезон не слишком соответствовали изысканной обстановке галереи; Смит непрерывно чувствовал на себе изумленные взгляды обитательниц этого подземного рая. Девушки почти не обращали внимания на привычную им фигуру Алендара, брезгливо отворачивались от погруженной в себя Водир и откровенно не сводили глаз с невиданного полумифического существа — мужчины.
У них были поразительные лица — яркие, ослепительно прекрасные и абсолютно бездушные. На лице Водир, прежней Водир, отражались самые разнообразные чувства — страх и боль, мужественная решимость и раскаяние, здесь же Смит видел безупречную физическую красоту — и не более.
Сказочная, похожая на сон галерея осталась позади, серебряные ворота услужливо распахнулись, за короткой, полого уходившей вниз лестницей открылся еще один тускло освещенный коридор; по его левой стороне тянулся ряд черных занавесок.
— Наиболее ценные жемчужины, — сказал Алендар, останавливаясь перед одной из занавесок, — хранятся отдельно, поштучно. Вот, например… — Он раздвинул тяжелые складки.
Свет, брызнувший из зарешеченного окошка, нарисовал на противоположной стене четкий геометрический узор; не дожидаясь приглашения, Смит шагнул вперед.
Он увидел комнату, задрапированную темно-лиловым бархатом. У дальней стены, прямо напротив окошка, стоял диван, а на диване… Сердце Смита бешено заколотилось. На диване мирно спала женщина. И если девушки в галерее казались богинями, то красота этой женщины далеко превосходила самые смелые порождения человеческой фантазии; даже во сне ее безмятежное, белое, как алебастр, лицо излучало почти осязаемый поток гипнотического очарования. Смит боялся вздохнуть, боялся пошевелиться, он начисто забыл о своем смертельно опасном положении…
— Проснись, — прогудел сзади голос Алендара.
Длинные пушистые ресницы задрожали и поднялись, прекрасное лицо озарилось внутренним светом. Женщина села, потом тем же длинным текучим движением встала и улыбнулась. Смит едва не зажмурился от этой слепящей улыбки. Затем она прижала правую ладонь ко лбу и согнулась в глубоком, почтительном поклоне.
Алендар опустил занавеску, пронзил Смита холодным блеском нечеловеческих глаз и улыбнулся.
— Пошли.
Они миновали три занавески и остановились у четвертой. Рука Алендара откинула черную, как первородный грех, материю, и Смит задохнулся. Стоя на цыпочках, девушка изгибалась в каком-то медленном экзотическом танце; ее красота, изящество каждого ее движения завораживали, притягивали как магнитом.
Потрясенный Смит намертво вцепился в прутья решетки, голова его пошла кругом. Это изумительное, непостижимое тело вызывало у него бешеную, безнадежную жажду, он мог бы держать его в руках годами, столетиями, никогда не пресыщаясь, стремясь ко все большему и большему, невозможному для плоти удовлетворению. Красота этой девушки разожгла в его душе желание, несравненно большее всех плотских желаний. Больше, чем телом девушки, он хотел обладать ее нематериальным — и непреодолимым — очарованием; это безумное, неосуществимое желание сотрясало его с головы до ног, сжигало адским огнем. Не в силах вынести пытку красотой, он разжал пальцы и отшатнулся.
Алендар коротко рассмеялся и опустил занавеску.
— Пошли. — В рокочущем голосе звучала снисходительная насмешка.
Путь оказался долгим; миновав бессчетное число дверей, Алендар остановился наконец перед занавеской, еле сдерживавшей рвущееся изнутри сияние.
— Здесь, — сказал он, — у меня один из образцов чистой, незамутненной красоты, почти сбросившей оковы плоти. Смотри.
На этот раз Смиту хватило одного взгляда. Его рассудок дрогнул и помутился под напором волн, неудержимо накатывавших сквозь зарешеченное окно. Одно, всего лишь одно мгновение созерцал он саму воплощенную Красоту, и этого хватило, чтобы разорвать его душу в клочья, вывернуть наизнанку. А затем он закрыл глаза рукой, словно спасаясь от ослепительного сияния солнца, и бросился во мрак, жалко, нечленораздельно всхлипывая.
Занавеска опустилась. Смит стоял, прижавшись спиной к стене, и пытался успокоить бешено бьющееся сердце, дыхание вырывалось из его груди хриплыми, судорожными толчками. Глаза Алендара горели зеленым фосфорическим огнем, на мрачном лице лежал смутный отблеск непонятной, но устрашающей жажды.
— Придется прервать этот эксперимент, ты, того и гляди, с ума сойдешь. Тебе и этого-то раза почти хватило, так что же будет дальше? А ведь у меня с тобой связаны некоторые планы… И все-таки, землянин, мне очень интересно — ты хоть начинаешь понимать, зачем все это делается?
Зеленое свечение померкло; Смит передернул плечами, стряхивая зябкое ощущение близкой опасности, и перехватил рукоятку бластера. Привычная шершавость рифленого металла влила в него новые силы, но одновременно напомнила о близящейся развязке. Человек, получивший доступ к сокровеннейшим тайнам Минга, не может надеяться на пощаду. Скоро Алендару надоест эта непонятная беседа, и тогда — смерть. Странная, чудовищная смерть. А если умирать, так лучше не в одиночку — и шанс на это есть, не нужно только расслабляться, нельзя, чтобы решительный момент застал тебя врасплох. Один, только один взмах клинком яростного голубого пламени… Господи, я ведь прошу тебя совсем о немногом…
— У тебя в глазах смерть, — улыбнулся Алендар. — Неужели, землянин, в твоем мозгу нет места ни для чего, кроме убийств и сражений? Неужели в нем нет даже элементарного любопытства? Ты хотя бы задумывался, для чего я показал тебе все это? Да, ты умрешь, но без мучений, скорее даже приятным образом. И что такое, в сущности, смерть, ведь она неизбежна, остаются только два вопроса — «как» и «когда». Так вот, послушай: по некоторым причинам я хочу взломать животный панцирь самосохранения, в котором замкнут твой мозг. Дай мне заглянуть в тебя поглубже — если только в тебе есть глубина. В таком случае твоя смерть будет полезной — и приятной. А иначе… иначе черные твари хоть слегка утешат свой вечный голод. Твоя плоть напитает их — так же как сладчайший из напитков питает меня. Подумай.
Глаза Смита сузились. Сладчайший из напитков… «Опасность, опасность!» — тревожно звенело в его голове, он знал, звериным чутьем ощущал, насколько опасно открывать мозг перед острым взглядом Алендара…
— Пошли, — сказал Алендар, и они последовали за ним — напряженный, как струна, Смит и Водир, все так же погруженная в созерцание запредельной, неведомой тьмы.
Коридор плавно превратился в широкий сводчатый проход, затем дальняя его стена исчезла, будто испарилась, и они оказались в открытой галерее, над черной, тяжело колышущейся массой воды. Смит поперхнулся изумленным восклицанием — только что они находились глубоко под землей, бродили по низким, выбитым в камне тоннелям, и вдруг не успели и глазом моргнуть, как перенеслись на берег огромного необозримого океана.
Далеко внизу перекатывались темные волны, время от времени их гребни озарялись тусклой, словно неуверенной фосфоресценцией. Тяжелые валы вздымались так медленно, что Смит даже не был уверен, что это — вода, а не черная вязкая слизь.
Алендар молча смотрел на призрачные, вспыхивающие светом волны. Огромная, почти неразличимая во мраке тварь пробила маслянистую поверхность, чтобы тут же с тяжелым плеском снова исчезнуть в бездонной пучине; по воде, точнее, по тому, что казалось водой, медленно разошлись круги.
— Так вот, — Алендар говорил, не отрывая глаз от кошмарного, словно увиденного в страшном сне океана. — Жизнь очень стара. Есть много рас, несравненно более древних, чем человечество. Например — моя. Жизнь возникла в черной слизи океанских пучин и поднималась к свету по многим бесконечно разнообразным путям. Некоторые расы достигли зрелости и обрели глубокие познания еще в те незапамятные времена, когда ваши предки беззаботно цеплялись хвостами за сучья тропических деревьев.
И многие столетия — по вашему, человеческому счету — Алендар жил в этом замке, жил и взращивал красоту. Позднее он начал продавать наименее совершенных красавиц, возможно — затем, чтобы намекнуть людям на непостижимую для них истину. Ты начинаешь понимать? Моя раса находится в отдаленном родстве с теми, кто питается человеческой кровью, и в более близком — с теми, кто пьет не кровь, а жизненную энергию. Мои вкусы еще более утонченные. Я пью красоту. Я питаюсь красотой. Да, да, питаюсь, в самом буквальном смысле этого слова.
Красота не менее материальна, чем кровь, — в некотором смысле. Это отдельная, отличная от других субстанция, содержащаяся в плоти мужчин и женщин, — или, если хочешь, не субстанция, а сила. Ты, вероятно, заметил некую пустоту в самых совершенных земных красавицах — мощь красоты подавляет все прочие силы, высасывает все соки из интеллекта, совести и доброты.
В самом начале — в здешнем, нашем начале, ведь к моменту зарождения этого мира моя раса была уже древней и мудрой, ее семена занесены на Венеру с другой, далекой планеты, — мы пробудились от долгой спячки, покинули первородную слизь и стали питаться красотой, внутренне присущей человеку даже в те далекие годы его пещерной дикости. Но это была жалкая красота, скудная пища, а потому мы изучили вашу расу, определили наиболее подходящий для селекции материал, воздвигли эту твердыню и посвятили все свои силы доведению человеческой красоты до крайних пределов.
Постепенно мы добились того, что из множества разнообразных пород осталась одна, наиболее удачная, — вы, какие вы есть сейчас. Мы взрастили наивысший для вашей расы тип красоты — а то, что хранится у меня, в этом замке, можно назвать чистым селекционным материалом. К сожалению, я не могу показать тебе, что мы сделали в других мирах, работая с другими, бесконечно непохожими на вас расами…
Вот так мы это и делали — выращивали женщин, как рассаду, для получения высоких урожаев красоты, которой мы питаемся.
Но любая пища со временем приедается. Водир удостоилась моего внимания по той простой причине, что в ней я заметил проблески качеств, почти невероятных для мингской девы, — они исчезли в процессе селекции. Ибо красота, как я уже говорил, пожирает все прочие качества. И вот, непонятно каким образом, у Водир сохранились и ум, и отвага. Они заметно снижают красоту этой девушки, однако послужат отличной приправой к сытной одинаковости ее подруг. Так я считал — пока не увидел тебя.
К своему удивлению, я вдруг понял, что очень давно не пробовал мужскую красоту. Она настолько редка, настолько отлична от красоты женской, что я почти забыл о ее существовании. А у тебя она есть, пусть и в грубой, некультивированной форме.
Для того я и провел сегодняшнюю экскурсию — чтобы подвергнуть испытанию это редкое качество, твою грубую, неотесанную красоту. Ошибись я относительно предполагаемых глубин твоего разума, ты давно отправился бы черным тварям на съедение, однако я в тебе не ошибся. Под черепаховым панцирем твоего самосохранения таятся глубинные силы, из которых произрастают корни мужской красоты. Пожалуй, я ее взращу, дам ей время усилиться, применю форсированные методы, в моем арсенале их много, и только потом — выпью. Думаю, это будет редкостное наслаждение…
Рокочущий голос затих. Алендар посмотрел Смиту в лицо. Смит вяло сопротивлялся, но его глаза, словно по своей собственной воле, соединились с пронзительным, сверхчеловеческим взглядом, напряженная бдительность бесследно растворилась, он замер, завороженный двумя ослепительными точками, сверкавшими в глубине темных, бездонных провалов.
Алмазный блеск расплывался, угасал, превращался в тускло мерцающие омуты. Прошла минута или век, и перед Смитом раскрылось черное зло, стихийное и безбрежное, как космический вакуум, головокружительная чернота, где таился безымянный ужас… Глубокая, бесконечно глубокая чернота клубилась, засасывала. Из этой огромной стихийной тьмы в его мозг заползали чуждые, омерзительные мысли… и он увидел страшную черную трясину, ту самую, где прежде беспомощно барахталась душа отважной Водир, и нечто сокрушительное, непреодолимое гнало его вниз, в кошмар наяву, с которым невозможно бороться.
Давление исчезло. Какой-то краткий момент он снова стоял над вязко колышущимся океаном, сжимая онемевшими пальцами рифленую рукоятку бластера, а затем темнота снова сомкнулась, только теперь это была другая темнота, в ней ощущалось нечто вроде нерешительности, сокрушительное давление заметно ослабло, с ним уже можно было бороться.
И он боролся, боролся с подступающим океаном кошмара, со скользкими, похожими на червей мыслями, прогрызавшими ходы в его сознании, с облаками тьмы, которые накатывали, рассеивались и снова накатывали. Эта отчаянная схватка, где не было ни звуков, ни движений, а только яростное сплетение своих мыслей с другими, чуждыми, и с первородной тьмой, откуда выползли эти мысли, продолжалась долго, целую вечность. Силы его кончались и давно бы иссякли, но иногда напор слабел и можно было передохнуть. И тогда он отчетливо ощущал незримое присутствие некой третьей силы, проникающей в узкий промежуток между черным, слепым давлением, толкавшим его вниз, и его собственными отчаянными попытками вырваться из мрака. И эта неведомая сила принимала на себя напор мрака, и тогда, в редкие моменты просветления, он снова стоял на головокружительно высоком обрыве, а внизу лениво перекатывались фосфоресцирующие волны. Он чувствовал, как пот струится по его лицу, и слышал бешеный стук собственного сердца, пересохшее горло с хрипом засасывало воздух, и он знал, что борется, борется разумом и душой, каждым атомом своего тела он борется с мраком, стремящимся его поглотить.
А затем он понял, что враждебная сила собралась для последнего, решительного натиска, и почувствовал неуверенность, отчаяние в этом натиске — и тут же его захлестнуло водоворотом мрака. Ослепший и оглохший, потерявший ориентацию, он утопал в кромешной тьме, бессильно барахтался в безымянной преисподней, а чуждые, омерзительные мысли скользкими червями копошились в его мозгу. Лишенный опоры и тела, он безнадежно погряз в слизистой трясине, намного более омерзительной, чем любая земная слизь, ибо эта слизь вышла из черных нечеловеческих душ в бесконечно далекие времена. И он вдруг понял, что черви, копошившиеся в его мозгу, постепенно обретают смысл. И тут некое знание неудержимым потоком затопило лишенный опоры мозг — знание настолько страшное, что мозг отвергал его, не воспринимая, но оно проникало в душу и в подсознание, и те жалко корчились в тщетных попытках не видеть, не слышать, не знать, забыть. Оно захлестывало и иссушало, насквозь пропитывало жуткой сущностью своего кошмара, и он чувствовал, как мозг его плавится в адском огне этого знания, плавится и перетекает по новым каналам в новые формы, превращается в тот же воплощенный кошмар…
И в этот самый момент, когда безумие уже овладевало им и его мозг находился на пороге полного уничтожения, что-то вдруг надломилось и липкая завеса мрака разошлась. Он стоял на дрожащих ногах над черным простором океана. Все вокруг плыло и качалось, но ведь это, благодарение Господу, были нормальные, осязаемые вещи. Наконец они замедлили свой круговорот и остановились, и он почувствовал под ногами благословенную прочность камня, ноги его перестали дрожать, обрели прежнюю упругую силу, а мозг очистился и стал прежним.
И тут сквозь туман слабости, все еще застилавшей ему глаза, он услышал яростные крики «Убей!… Убей!» и увидел, как Алендар отчаянно цепляется за парапет. Контуры его фигуры казались размытыми и неопределенными, а чуть дальше стояла Водир, глаза ее сверкали, широко распахнутый, искаженный ненавистью рот зашелся диким, звериным воем:
— У-у-бе-ей!
Сама собой, без команды и принуждения, его рука вскинула оружие, яркая вспышка высветила перекошенное лицо Водир, голубой клинок вошел в грудь Алендара, послышалось громкое, отвратительное шипение сгорающей плоти.
Смит зажмурился, потряс головой, снова открыл глаза и ошеломленно уставился на невероятную, невозможную картину. Согласно всем законам природы, человек с прожженными легкими должен был лежать сейчас на полу, истекая кровью, а вместо этого… Господи, да что же это такое? Темная фигура продолжала цепляться за парапет, из ее груди вырывались бесформенные сгустки чего-то темного, липкого, гнусного. Это была слизь, похожая на безымянную субстанцию, колыхавшуюся внизу, под обрывом. Человеческая фигура расплывалась, оседая на пол черной, медленно растекавшейся лужей.
Вскоре тело Алендара полностью превратилось в груду густой, вязкой слизи; омерзительно живая, она дрожала и колыхалась, словно пытаясь придать себе отдаленное подобие человеческой формы. Оставив тщетные попытки, слизь затихла, разлилась большой гладкой лужей, подползла к парапету, просочилась между столбиками и начала медленно стекать вниз, в свой первородный океан. Через несколько минут на каменных плитах не осталось ни слизи, ни даже пятен на том месте, где она лежала, — ничего.
Смит судорожно хватал воздух ртом — он только теперь сообразил, что все это время стоял, затаив дыхание; Водир боком привалилась к стене, у нее подкашивались ноги. Смит собрал последние остатки сил, сделал четыре очень трудных шага и поддержал девушку за локти.
— Водир! Водир! — Его голос срывался. — Водир, что тут произошло? Все это было наяву или мне приснилось? Нам ничто не угрожает? И ты… ты в порядке?
Длинные ресницы медленно поднялись, он увидел в черных, огромных глазах тень знания, почерпнутого в смутно знакомой ему трясине, тень, которую не сотрет уже ничто, кроме смерти. Водир буквально пропиталась этим знанием; Смит непроизвольно отшатнулся, и Водир начала падать, но затем удержала равновесие, выпрямилась и взглянула на него в упор. Нечеловеческая бесстрастность этого взгляда потрясла Смита не меньше, чем недавнее жуткое зрелище, и все же он заметил в черной бездне некий проблеск, напоминавший о той, прежней Водир. И тут же уверился в своей правоте, когда она произнесла далеким, бесцветным голосом:
— В порядке?… Нет, землянин, мне никогда уже не быть прежней. Слишком глубоко я спустилась в преисподнюю, слишком долго там пробыла. Он подверг меня пытке даже более страшной, чем хотел, ибо во мне сохранилось много человеческого, чтобы понимать, чем я стала, — и страдать, понимая это… Теперь он ушел, вернулся в слизь, породившую его. Ведь я была частью этого чудовища, я слилась с ним во мраке его души — и я знаю. Миллионы лет я впитывала знания из темных, колышущихся океанов… Я была им, и он был мной, и теперь, когда его нет, я тоже умру. Но сначала я выведу тебя отсюда — если сумею, ибо это я заманила тебя сюда. Если только вспомню, если только найду дорогу…
Водир повернулась и шагнула, пошатываясь, к тускло освещенному зеву арки. Смит бросился следом, поддержал ее левой, свободной от оружия рукой, но она вздрогнула и отшатнулась.
— Нет-нет… невыносимо… прикосновение чистой человеческой плоти… это мешает вспомнить… я не могу заглянуть в
его мозг с той же ясностью, как раньше, когда я там обитала, а я должна, должна…
Водир побрела дальше; Смит бросил еще один, последний взгляд на тяжелые фосфоресцирующие валы и последовал за ней. Она шла, держась рукой за стену и часто спотыкаясь, и шептала так тихо, что Смиту приходилось наклоняться к ней, иначе бы он не расслышал ее шепот — и он почти жалел, что его расслышал.
— …Черная слизь… мрак, питающийся светом… все дрожит и перекатывается… слизь, слизь и волнующийся океан… Он вышел оттуда еще до начала нашей цивилизации… Он невероятно древен, мы думали, что Алендары сменяются, а он всегда был один… и каким-то образом… сейчас я не понимаю — как, не помню — почему… он поднялся над остальными. На других планетах тоже есть такие, но он принял человеческое обличье, построил стойла и занялся селекцией…
Они шли по тускло освещенному коридору, мимо занавесок, за каждой из которых скрывалась ослепительная красавица. Звуки спотыкающихся шагов девушки отбивали неровный такт ее почти бессвязной речи.
— Он жил здесь все эти века, разводил и пожирал красоту… неутолимая, как у вампира, жажда, гнусное наслаждение высосанной из человека красотой… Я ощущала все это, когда была с ним одним целым… окутать черной пеленой первородной слизи… утопить прелесть и очарование в слизи, высосать… слепая, черная жажда… Древняя мудрость, мощная и ужасающая… он может вытащить душу через глаза, а затем погрузить ее в ад, утопить, погубить навечно, так было бы и со мной, только я почему-то отличаюсь от прочих, он не совсем это понимал. Шор великий и всесильный, ну зачем, зачем мне это отличие? Я хотела бы тоже утонуть — и не чувствовать каждой своей клеткой, каждым атомом омерзительную грязь того… того, что я теперь знаю. Эта скрытая сила не дала мне капитулировать полностью. И когда он всеми силами старался подчинить тебя, раздавить, я приняла участие в схватке, я сражалась прямо там, в глубинах его мозга… сковывала его, помогла тебе освободиться, чтобы ты успел разрушить его человеческое обличье, и тогда он вернулся в слизь. Я не совсем понимаю, почему так вышло… наверное, наш общий напор, когда ты боролся с ним снаружи, а я — в самом центре его души, заставил его позаимствовать часть силы, которая поддерживала его форму, сила эта истощилась настолько, что не смогла устоять перед оружием, и он распался. Он вернулся в слизь, из которой вышел… черная слизь… текущая, колышущаяся…
Язык Водир заплетался, она споткнулась и чуть не упала, но схватилась за стену и устояла на ногах. Она старалась держаться от Смита подальше, словно его близость была чем-то отвратительным, и он не мог больше разобрать ее горячечного шепота, слышал только отдельные бессвязные обрывки фраз.
Затем они прошли через серебряные ворота и вступили в галерею, где воздух искрился, как шампанское. Бирюзовый бассейн все так же покоился в своей золотой оправе, но девушки куда-то исчезли.
В конце галереи Водир остановилась и повернула к Смиту мучительно напряженное лицо.
— Здесь — главное испытание. — Она стиснула голову руками, закрыла глаза и начала покачиваться. — Если бы только вспомнить… Мне не хватает сил… я не могу, не моту… — Ее речь сбилась на бессвязный, захлебывающийся шепот.
Но прошло несколько секунд, Водир выпрямилась и решительно взяла Смита за руки. По ее телу пробежала длинная судорожная волна, прекрасное лицо болезненно исказилось; через мгновение дрожь передалась Смиту, и он тоже сморщился от инстинктивного, непреодолимого отвращения. Глаза девушки остекленели, на лбу выступили мелкие бисеринки пота, она билась в конвульсиях, как человек, схватившийся за высоковольтный провод.
С каждым ее содроганием на Смита накатывали свинцовые волны ужаса, он снова утопал во тьме, снова барахтался в черной трясине. Толчки следовали все чаще и чаще, Смит безнадежно увязал в омерзительной слизи, черви беспрепятственно заползали в его мозг, выгрызали все чистое и светлое…
А затем кошмар закончился. Снова, как и тогда, с Алендаром, вокруг Смита сомкнулась ровная, бесстрастная тьма, снова возникло странное ощущение, будто все вокруг течет и трансформируется. Открыв глаза, он обнаружил себя в знакомом коридоре, в ноздри ударил затхлый, солоноватый запах.
Водир негромко стонала, привалившись плечом к влажной каменной стене, ее все еще била дрожь.
— Сейчас, — еле слышно выдохнула она, — сейчас… приду в себя. Я… я едва справилась… сил не хватает… подожди, я сейчас…
«Сейчас» растянулось на несколько мучительно долгих минут, но в конце концов Водир сумела взять себя в руки.
— Пошли, — бесцветно сказала она, и они отправились наверх по длинному темному коридору.
Перед кабинетом Алендара — как еще называть этот черный зал? — девушка остановилась и протянула Смиту руки. И снова он провалился в ад, снова барахтался в кошмарной слизистой трясине, снова его захлестывали вязкие черные волны, а затем нахлынула чистая, блаженная тьма, и Смит с трудом разжал сведенные судорогой пальцы.
Бледная как смерть, Водир едва держалась на ногах; за ее спиной смутно угадывались обтянутые черным бархатом стены, свет одинокой лампочки отражался в черной полированной поверхности стола.
— Пошли.
Она покачнулась и чуть не упала.
— Пошли. Скорее.
И снова знакомый путь, но в обратном направлении — черный зал, кованые ворота, короткий темный коридор, вход на винтовую лестницу. Здесь сердце Смита упало — изможденная девушка не дойдет и до половины этой чертовой спирали. Однако Водир без раздумий шагнула на первую ступеньку; следуя за ней, Смит слышал обрывки бессвязного, горячечного шепота:
— Подожди… подожди… дай мне подняться наверх… исправить хоть это… потом — что угодно… нет, нет, не что угодно! Великий Шор, только не черная слизь, только не это!… Землянин, землянин!
Она вцепилась обеими руками в перила и повернула к Смиту серое, внезапно постаревшее лицо.
— Землянин, ты должен мне обещать! Не дай мне умереть своей смертью! Когда я тебя выведу — или когда упаду, — сожги меня своим оружием. Сожги, иначе я навеки погрязну в черной трясине, из которой я же тебя и вытащила! Обещай, ты должен!
— Хорошо, — кивнул Смит. — Обещаю.
Лестница казалась бесконечной, его ноги подламывались, отказывались идти; по всем законам здравого смысла Водир давно должна была упасть, но она словно не замечала усталости. Ступенька за ступенькой, виток за витком они поднимались наверх.
И здесь она упала, упала как подкошенная, едва успев ступить на каменную площадку. На мгновение Смит испугался, что не успел выполнить своего обещания, однако Водир тут же пошевелилась, подняла голову и медленно, мучительно медленно встала.
— Я дойду, — бормотала она, — дойду, дойду. Пройти так много, чтобы потом… я должна закончить…
Следуя за девушкой по перламутровому, залитому мягким светом залу, Смит отчетливо видел, что силы ее на исходе, что жизнь покидает ее с каждым дыханием, и поражался, с каким бульдожьим упорством это хрупкое создание стремится к поставленной цели, стремится искупить нечаянную свою вину.
В полутемных коридорах не было ни души, однако Смит все время ощущал близкое присутствие какой-то странной, незнакомой по прежнему опыту опасности.
— Стражи, — прошептала Водир. Неужели она тоже, как Алендар, умеет читать мысли? — Стражи… ночью их выпускают… держи оружие наготове…
Но загадочные стражи так ни разу и не показались. Возможно, у них был выходной. Коридоры и лестницы, лестницы и коридоры… Смиту казалось, что он бродит по этому бесконечному лабиринту уже многие годы. Водир еле переставляла заплетающиеся ноги, цеплялась скрюченными пальцами за стены и все же упорно шла вперед. Преодолев последний, залитый голубым светом коридор, она тяжело оперлась о бронзовую дверь, отодвинула засов и рухнула вслед за распахнувшейся внутрь дверью сторожки. Боясь опоздать, Смит выхватил бластер; голубой луч прожег падающее тело еще в воздухе, за долю секунды до удара об пол. На какое-то мгновение глаза умирающей девушки вспыхнули живым, внутренним огнем, и Смит снова узнал прежнюю Водир, чистую и отважную.
Но это продолжалось только мгновение. Чистая смерть, о которой так мечтала Водир, погасила ее глаза, по распростертому на полу телу пробежала последняя судорога, а затем… Смит с ужасом смотрел, как на белой атласной коже появляется грязноватый налет, как сквозь мелкие, быстро расширяющиеся трещины проступает что-то отвратительное… Распад шел с невероятной быстротой.
Нордуэст Смит закрыл глаза, пытаясь выудить из дальних, пыльных закоулков памяти слова давно позабытой молитвы. Затем он осторожно обогнул лужу черной слизи, в которой плавала грязная зеленая тряпка, и направился к выходу.
Евнух получил достойное вознаграждение. На полу сторожки, в двух шагах от наружной двери, валялся толстый, до неузнаваемости обезображенный труп, еле прикрытый обрывками красного бархата. Неизвестный убийца оставил следы — от трупа к стене тянулась неровная, извилистая дорожка черной слизи. В каменной кладке не было ни единой, даже самой микроскопической щелки, и все же след кончался именно здесь.
Смит перешагнул через труп, отодвинул засов, распахнул дверь и полной грудью вдохнул чистый, без пряных ароматов и соленой затхлости, воздух. Над крышами Эднеса занимался жемчужный рассвет.
Над руинами Иллара медленно кружили поисковые самолеты. Нордуэст Смит, затаившийся в древнем полуразрушенном храме, проводил очередную воздушную ищейку ненавидящим взглядом бесцветных, как сталь, глаз и ожесточенно сплюнул.
— Ну прямо вороны над падалью!
Методическое прочесывание местности началось утром и будет вестись до победного конца; через час-другой горло окончательно пересохнет, пустой желудок запротестует в полную силу. Ни еды, ни воды здесь нет, поэтому рано или поздно голод и жажда выгонят его из укрытия, заставят просигналить этим проклятым самолетам, поменять с таким трудом обретенную свободу на чечевичную похлебку, или чем уж там в камере кормят. Смит устроился поудобнее в тени храмовой арки и еще раз перебрал по косточкам всех близких, дальних, а также гипотетических родственников патрульного канонира, подбившего его корабль над этими идиотскими развалинами.
Исчерпав свой — весьма богатый — запас ругательств, он вспомнил, что во внешнем дворе чуть ли не каждого древнего марсианского храма имеется украшенный орнаментами колодец, специально предназначенный для удовлетворения нужд странствующих и путешествующих. Вода там высохла миллион лет назад, но уж лучше прогуляться, чем зад отсиживать. Смит встал, с хрустом потянулся и начал осторожно пробираться по чудом сохранившимся крытым проходам к фасадной стороне храма. В стене, огораживавшей двор, зияла узкая брешь; прежде здесь была дверь, нечто вроде служебного входа для жрецов, или как уж они там назывались. Посреди широкой мощеной площади действительно виднелся колодец, спасавший когда-то путников от жажды. Путники… в те далекие времена Марс был веселенькой зеленой планетой, вот погуляли бы эти ребята по теперешним пустыням…
Необычно роскошный колодец на удивление хорошо сохранился. Этот сложный мозаичный орнамент имел когда-то глубокое символическое значение. Глубокое, как вырез на груди портовой шлюхи. Бронзовый — вот уж правда металл вечности — навес был выполнен в форме неизбежного древа жизни — элемент, с занудным постоянством повторяющийся в религиозной символике трех миров. Бронза, она, конечно, бронза и есть, но все же как сумела эта штука выстоять под напором тысячелетий и не потерять ни одного листика? Смит почти не верил своим глазам. Ветви дерева роняли на истертые каменные плиты четкую узорчатую тень, точно такую же, как и миллион лет назад, когда усталые, покрытые дорожной пылью путешественники утоляли здесь свою жажду и возносили благодарения невесть какому богу. Он почти видел, как ровно в полдень распахиваются высокие ворота и…
Видение исчезло. Смит обвел глазами правильный круг полуразвалившейся стены и замер в недоумении. А где они, те ворота? Судя по остаткам фундамента, единственным входом на площадку была та самая дверь, возле которой он стоял. Странно, очень странно. Так, значит, это не общественный двор, а вроде как для служебного пользования, и этот хитрый колодец приберегался жрецами для себя. Или… подождите, подождите. Был же вроде такой король-священнослужитель Иллар, в чью честь и назвали этот город. Король-волшебник, чья железная десница — если только он не был левшой — строго, но милостиво управляла державой, а по совместительству и храмом. В таком случае этот роскошный колодец, построенный из царственных, вечных материалов, вполне может оказаться неким святилищем, предназначенным для личных нужд давно почившего монарха.
В нем может даже…
По залитой солнцем брусчатке пронеслась хищная черная тень. Смит отпрянул назад, в спасительное укрытие, и стал с тоской следить, как ненавистный стервятник делает над двором один круг, другой… Именно с этого момента и начала разворачиваться вся цепь дальнейших событий. Тесно прижавшись к ветхой, выкрошенной стене, с тоской ожидая, когда же наконец настырный шпион угомонится, он услышал звук настолько невероятный, настолько неуместный в этом мертвом городе, что сначала не поверил своим ушам. Однако звук повторился, потом повторился еще раз. Где-то неподалеку плакала женщина, плакала навзрыд, горестно и безутешно.
Пораженный, Смит даже забыл на мгновение о близкой опасности. Галлюцинация, вызванная голодом и жаждой? Да нет, вроде бы рано. Или привидение, многие сотни тысяч лет бродящее в полумраке холодных коридоров, призрак, доводящий до безумия любого, кто решится нарушить покой мертвого храма давно позабытых богов? Завсегдатаи марсианских баров любили поговорить о «призраках древних руин», особенно после третьего стакана… Воспоминание о барах и стаканах пробудило из временной спячки голод и жажду, но зато помогло справиться со смутным суеверным ужасом. Положив руку на бластер, Смит начал осторожно пробираться к источнику приглушенных, рвущих сердце рыданий.
Идти пришлось совсем недалеко; стоило ему завернуть за угол, как в сумраке заваленного каменными глыбами прохода мелькнуло белое, почти фосфоресцирующее пятно. Смит пошел еще медленнее, напряженно вглядываясь, кто же это хнычет в таком неподходящем месте. Мало-помалу он различил женщину, вернее — смутные очертания женщины. Слезливая особа сидела в темном каменном закутке, уронив лицо в высоко поднятые колени и завесившись сказочной россыпью длинных черных волос. В этой фигуре было нечто странное, ирреальное; даже на близком расстоянии она так и оставалась белым переливчатым пятном, призрачно мерцавшим на фоне мрачных древних стен. Привидение? Да нет, слишком уж натурально она плачет. А кто тебе сказал, будто привидения плачут ненатурально?…
Он так и не успел решить для себя этот важный вопрос — девушка испуганно вздрогнула, стихла на полувсхлипе и подняла лицо, столь же зыбкое, неуловимое, как и контуры ее тела. Только все это теперь не имело никакого значения — Смит пошатнулся, как от удара, пронзенный, захваченный, скованный взглядом огромных глаз, сверкавших на слегка фосфоресцирующем лице, он не видел уже ничего, кроме этих глаз, не смог бы отвернуться от этого взгляда, если бы и захотел.
Поразительные, невероятно светлые, они искрились, как лунные камни, гипнотический взгляд был почти материален, почти осязаем; Смиту казалось, будто между ним и девушкой натянулась невидимая, звенящая от напряжения струна.
Девушка заговорила — и он снова усомнился в своем рассудке: голод, страх, одиночество, кошмар мертвого города — в такой обстановке кто хочешь сойдет с ума. Он слышал абракадабру, бессмысленный набор звуков, а в потрясенном мозгу появлялся связный текст, такой четкий, какой невозможен даже при использовании обычной речи. Молочно-голубые глаза, даже чуть-чуть посветлее, казались бы слепыми бельмами, если бы не горели огнем, не прожигали насквозь…
— Я заблудилась, я заблудилась!
Горестный, неизвестно как проникший в сознание Смита стон рвал душу. Девушка громко всхлипнула, залилась потоком слез, сверкающая поверхность лунных камней замутилась — и в тот же миг наваждение пропало. Ее голос продолжал стонать, однако бессмысленные, нечленораздельные звуки не рождали в голове Смита никакого отклика, тугая струна, связывающая его с девушкой, бесследно растворилась в глухом воздухе подземелья.
Только теперь Смит понял, что простоял все это время неподвижно, как скованный, что так и не видел ничего, кроме огромных завораживающих глаз. Он отступил на шаг и попытался всмотреться в неуловимое, упорно ускользающее лицо.
Девушка вскочила с камня, приподнялась на цыпочки, яростно схватила его за плечи; сверкающие глаза впились в Смита с силой едва ли не большей, чем пальцы, и вновь в его мозгу зазвучал скорбный, молящий стон:
— Пожалуйста, пожалуйста, отведи меня домой, назад! Я боюсь, я очень боюсь — я заблудилась, потеряла дорогу, — пожалуйста!
Смит недоуменно сморгнул; ситуация постепенно прояснялась, оставаясь при этом очень странной. Не было никаких сомнений, что молочно-голубые глаза девушки обладают гипнотической силой, передают ее мысли без посредства обычной речи. Эти глаза служат мощному мозгу, направляют его сокрушительную, непреодолимую энергию — последний факт Смит отчетливо почувствовал на себе. Но как же увязать все это с жалостными стонами заплутавшей, до смерти перепутанной девчонки? Разительное несоответствие униженной, почти истерической мольбы и яростной силы, с которой мольба эта вливалась в мозг Смита, вызывала вполне естественные подозрения. Мозг сильной волевой женщины передает всхлипы беспомощной сопливой девчонки. Нет, как-то все это не стыкуется.
— Пожалуйста, ну пожалуйста! — звенело в его голове. — Помоги мне! Отведи меня назад!
— Куда это «назад»? — спросил Смит и удивился, услышав свой собственный голос, нормальную человеческую речь.
— Дерево, дерево! — простонал все тот же нереальный, неизвестно откуда идущий голос, никак не связанный с бессмысленными звуками непонятной речи. — Древо жизни! Проводи меня, отведи меня под сень Древа!
Смит мгновенно вспомнил украшенный орнаментом навес колодца. Никаких других деревьев поблизости он не заметил — ни живых, ни символических. Но что может связывать пересохший колодец с заблудившейся девицей — если она и вправду заблудилась? Еще один жалобный стон в мозгу, еще один поток непонятных — но тоже жалобных — слов в ушах, и Смит решил плюнуть на все свои сомнения. Ну, просит девица отвести ее к колодцу — в этом он уже не сомневался, — так чего ж не отвести, что тут такого страшного? Кроме того, им овладевало любопытство. В этом странном происшествии крылся какой-то второй, внутренний смысл. А что, если эта красотка явилась из какого-нибудь подземного мира, сообщающегося с нашим через все тот же треклятый колодец? Это хорошо объяснило бы ее призрачную бледность, а заодно и глаза, явно не приспособленные к восприятию света, вот только как объяснить эту странную расплывчатость, ведь ничего, кроме глаз, не видно, и все тут. При всей невероятности выдвинутой Смитом гипотезы действительность оказалась еще невероятнее, в чем он и убедился через несколько минут.
— Пошли, — сказал он, осторожно отцепляя от своего плеча бледные, расплывчатые, но вполне реальные пальцы. — Я провожу тебя к колодцу.
Девушка облегченно вздохнула и наконец-то потупила свои колдовские глаза, рассыпаясь в благодарностях, — точнее, вероятно, рассыпаясь в благодарностях на все том же птичьем языке. Смит взял ее за руку и повел.
Крепкая прохладная ладонь, если не смотреть, так ничего и не подумаешь… Даже теперь, с близкого расстояния, когда его не отвлекал ее гипнотический взгляд, Смит видел тело девушки, словно расплывчатое белое пятно. Казалось, их разделяет плотная вуаль — вуаль, почти не пропускающая обычного света, но легко прожигаемая яростным блеском опалесцирующих глаз.
Девушка семенила рядом со Смитом, задыхаясь, спотыкаясь о камни и не произнося ни слова, в явном нетерпении добраться поскорее до своего непонятного «дерева». В искреннем нетерпении — или в хорошо разыгранном? Прежде чем выйти на открытое место, Смит остановился и внимательно посмотрел на небо. Судя по всему, патрульные ищейки покончили с этим сектором — два самолета хищно кружили над северными кварталами Иллара, остальные и вовсе исчезли. До тех двух не меньше полумили, так что особой опасности нет. Он вывел девушку на пустынный, залитый солнцем двор.
Смит был уже вполне уверен, что эта странная особа слепа, как летучая мышь, и все же шагов за двадцать до колодца она резко вскинула туманную, расплывчатую голову и буквально потащила своего провожатого вперед. Не доходя до колодца, девушка выпустила руку Смита, выкрикнула нечто непонятное, но явно восторженное, шагнула под навес и застыла как вкопанная. Тень бронзовых ветвей покрыла полупрозрачное тело четким кружевным узором, а затем произошло нечто невероятное. Черные, прихотливо изогнутые линии зашевелились, поползли в сторону и… и все. Девушка исчезла, исчезла без следа, словно сквозь землю провалилась — или переместилась в другой мир. Смит тупо взирал на опустевшие каменные плиты, на неподвижное, словно тушью прорисованное кружево тени.
Созерцание продолжалось недолго — мертвую тишину вспороло ровное гудение, над развалинами храма скользнула черная хищная тень, зазевавшийся разведчик запоздало сообразил, что стоит на открытом месте, а воздушные ищейки, в отличие от этой странной девицы, далеко не слепые. Оставался единственный выход — фантастический, но единственный… Не теряя времени на дальнейшие размышления, Смит опрометью бросился под сень Древа жизни.
Он стоял в самом центре прихотливого узора, отделенный от залитого солнцем двора ажурной завесой бронзовых веток и листьев, стоял в страстном ожидании чуда — и чудо произошло. Мир за пределами черно-белого островка тени поплыл, подернулся рябью, а потом успокоился в новом, преображенном виде. Это было похоже на фокус, на оптическую иллюзию. Смит не заметил никаких скачков, затемнений; у него было ощущение, что там, снаружи, за бронзовой решеткой висит огромный панорамный экран и кто-то плавно сменил одну картинку в проекторе на другую: иссохшие, залитые солнцем руины Иллара — на тусклый, плохо прорисованный сельский пейзаж. Судя по серому, сумрачному освещению, в новом мире, похоже, был вечер; сквозь густой, почти вязкий воздух виднелись аккуратные кроны деревьев и густо усыпанная цветами трава. Все это казалось придуманным, нереальным, сильно смахивало на какой-нибудь буколический гобелен.
На фоне гобеленовых сумерек белым пламенем сверкала знакомая фигура, наконец-то обретшая четкие контуры. Судя по выжидательной позе, девица ничуть не сомневалась, что галантный кавалер последует за ней и сюда, к черту на рога. Смит с удивлением понял, что полез бы под бронзовую крону древа жизни и без всякой крайней нужды извечное любопытство не позволило бы ему оставить столь странные события без разъяснения.
Девушка буквально светилась; очень хорошенькая и чуть нереальная, она была единственной яркой деталью сумеречного пейзажа. Смит шел, не отрывая глаз от этой сверкающей белизны, шел как зачарованный, он даже не заметил, как сделал первый шаг.
В мягкой темно-зеленой траве бледно светились маленькие, на невысоких стебельках цветы, по такой траве ступали ноги боттичеллиевских ангелов. Босые ступни девушки, ступающие по бархату травы, сверкали ослепительной белизной, единственным ее облачением были длинные, почти до пят, волосы — королевская мантия, сотканная из переливающейся пурпуром тьмы. Новоявленная святая Инесса смотрела на приближающегося Смита, чуть изогнув в улыбке бледные губы, огромные глаза горели холодным голубоватым огнем. Слезы, испуг — все это осталось в том, далеком мире.
— Теперь моя очередь быть провожатой, — улыбнулась она, беря Смита за руку. Способ общения остался прежним: невероятная абракадабра слов — и пронзительный взгляд опалесцирующих глаз, вливающий их смысл прямо в мозг.
Провожатая? Куда — провожатая? Смит не стал задавать никаких вопросов — этот тусклый, неподвижный, словно заколдованный мир не располагал к беседе. А вопросов было множество. Вот, скажем, почему внизу, у земли, — серенькие вечерние сумерки, а в небе — беспросветная тьма, черная бездна глухой, беззвездной ночи?
Видимость была метров двадцать, не больше; деревья, кусты, усыпанная цветами трава, снова деревья — все это выступало из туманного полумрака, чтобы через минуту скрыться за спиной в таком же полумраке. Смиту начинало казаться, будто он забрел ненароком в чей-то плохо освещенный сон или стал живым элементом тусклого, поблекшего от времени гобелена. Да и девушка эта, завесившая свое сверкающее, изумительное тело по меньшей мере необычной мантией, она тоже выглядела не очень реально, тоже походила на какую-нибудь волшебницу, вытканную на все том же гобелене.
Освоившись немного со странной обстановкой, он начал замечать в кустах и за деревьями неясное шевеление. Какие-то пугливые, осторожные существа возникали где-то на самом краю поля зрения и тут же исчезали, не позволяя себя разглядеть. Стеснение в спине, неприятный холодок в затылке — все эти признаки говорили Смиту, что кто-то за ним подглядывает. В конце концов он увидел одного из соглядатаев — маленький темнокожий человек стоял в просвете между деревьями; поймав на себе взгляд Смита, человечек исчез, как сквозь землю провалился.
Теперь, когда Смит знал приблизительный облик чрезмерно любопытных аборигенов, он замечал их часто и без особого труда. Тощие, низкорослые люди с большими скорбными глазами на перепуганных лицах, они шныряли в кустах, выглядывали из-за деревьев, а заметив, что обнаружены, мгновенно скрывались из виду. Смит слышал шорох шагов, а пару раз уловил даже шепот. В тихих, как шелест листьев, звуках чужой, непонятной речи с неожиданной ясностью чувствовалось предупреждение. Кого предупреждали эти люди? О чем? Предостерегающий шепот, маленькие пугливые люди, прячущиеся в кустах, подглядывающие из-за деревьев, тусклый, как на старом гобелене, пейзаж, боттичеллиевские цветочки под ногами… Бред, полный бред. Кошмарный сон, остается только проснуться.
И все же любопытство взяло свое.
— Куда мы идем? — спросил он и поразился, услышав, насколько сонно звучит его голос.
Девушка поняла вопрос, из чего следовало, что она либо знает язык Смита, либо может воспринимать его мысли без всякой игры в гляделки.
— К Тагу, — сказали сверкающие глаза, — Таг тебя желает.
— Какой еще Таг?
В ответ фея сумеречного мира разразилась длинным, без единой запинки монологом. Слушая гладкие, как галька, обкатанная водой, фразы, Смит не мог отделаться от тягостного подозрения, что эта речь произносилась уже много раз, что ее слышали многие люди, которых «возжелал Таг». А где они теперь, эти люди? Что с ними случилось? Тем временем девица заливалась соловьем.
— Много веков назад Илларом правил великий король Иллар, чьим именем назван этот город. Иллар был могучим волшебником, однако даже его могущества не хватало для выполнения всех его желаний, так велики они были. Тогда посредством магического искусства он призвал из предвечной тьмы Тага и заключил с ним договор. По условиям договора Таг ставил всю свою безграничную силу на службу Иллару до скончания дней Иллара, взамен же Иллар обещал сотворить мир, дабы служил тот мир Тагу обиталищем, и населить тот мир людьми, рабски преданными Тагу, и дать Тагу жриц, дабы ему служили. Этот мир — мир Тага, я — жрица, одна из последних из долгой череды женщин, рожденных в услужение Тагу. А лесные люди это его… его низшие слуги.
Я говорила тихо, чтобы не подслушали лесные люди, ибо для них Таг — творец вселенной, ее начало и конец, средоточие всей и всяческой жизни. Но тебе я поведала правду.
— Так чего же Таг от меня хочет?
— Слуги Тага не могут обсуждать дела и желания Тага.
— Ну а потом? Что с ними потом-то происходит, с людьми, которые понадобились Тагу? — не унимался Смит.
— Об этом ты спросишь у Тага.
В знак того, что вопрос исчерпан, потомственная жрица отвела глаза и оборвала ментальный контакт настолько резко, что у Смита закружилась голова. Беседа начисто отбила у разведчика охоту спешить на подозрительное свидание; если раньше он шел бок о бок со своей спутницей, то теперь уныло тащился сзади. Дремотное состояние отступило, сменилось острой тревогой. Эта, с бельмами, ведет тебя прямо к черту в пасть, а ты и раскис, идешь за ней, как младенец за нянькой, слюнявчика только не хватает. А и точно, кто он такой, этот самый ее Таг, если не черт? Черт и есть. Вспомни, как она заманила тебя в эту свою темную дыру. Жульничеством, грязным шулерским трюком.
А сколько таких трюков у нее в запасе, таких и еще похуже?
Вырваться из этих пальчиков ничего не стоит, главная ее сила в глазах, не смотреть в глаза — и все будет в порядке. А в крайнем случае посопротивляемся, тоже мне, великая гипнотизерша нашлась… Лесные люди прятались за кустами, бегали, переговаривались, в их шелестящем шепоте все явственнее слышалось предостережение. Прежде этот мир был просто тусклым и темным, теперь он казался угрожающим, смертельно опасным.
Думай не думай, а что-то делать надо. Смит остановился и вырвал руку из тонких, легко разжавшихся пальцев.
— Никуда я не пойду!
Девушка повернулась, взмахнув роскошным шлейфом темно-пурпурных волос, и выплеснула поток непонятных слов, однако Смит предусмотрительно отвел глаза, а потому ничего из этой страстной тирады не понял. Решительно развернувшись, он зашагал назад. Девушка что-то крикнула, в высоком кристально чистом голосе звенела та же предостерегающая нота, что и в шелестящем шепоте лесных людей, однако Смит продолжал шагать, не совсем, правда, понимая, куда же, собственно, он направляется. Девушка засмеялась, звонко и чуть презрительно; даже затихнув, этот смех продолжал звучать в его мозгу.
Чуть погодя Смит опасливо оглянулся, почти уверенный, что увидит в сумраке белый огонь задрапированного волосами тела, но на тусклом буколическом гобелене не было никаких персонажей — ни пастушков, ни пастушек, ни волшебниц.
На него навалилась ватная тишина, не нарушаемая даже перешептыванием в кустах: лесные люди последовали за жрицей своего бога, оставив пришельца в полном одиночестве. Смит шагал по темной бархатистой траве, давил тяжелыми походными сапогами трогательные головки цветов и все сильнее сомневался в собственном психическом здоровье. Одолеваемый такими мыслями, оглушенный тяжелой предгрозовой тишиной, он шел и шел в отчаянной надежде найти выход из этого бреда.
Но ажурная тень, забросившая его в этот зловещий сумрачный мир, все не появлялась и не появлялась. Хотя давно бы пора. Смит начал серьезно задумываться, а есть ли выход из персональной вселенной Тага. Ведь как все было? Он стоял на пятачке тени, затем вроде бы шагнул — и что дальше? Он же не видел эту тень потом, ни разу не видел, скорее всего, ее мгновенно проглотил серый полумрак. Смит беспомощно огляделся по сторонам. Ну и куда же теперь, если со всех сторон одно и то же? Деревья, кусты, трава с цветочками, а дальше — глухая стена мутной вязкой тьмы, за которой все те же деревья, кусты и цветочки, и так — до бесконечности.
Он пошел куда глаза глядят, пошел, подгоняемый почти физическим напряжением воздуха, странным ощущением, что все эти размытые, как на плохой фотографии, деревья и кусты ждут его, зовут, затаив дыхание, следят за нелепо ковыляющей фигурой пришельца из другого мира.
Деревья, кусты — и ничего больше, бессловесной живности здесь, похоже, не водится, а лесные люди не то по уши влюбились в эту белоглазую, не то сопровождают ее по служебной обязанности… Смит шел, понуро свесив голову, шел, как лунатик, не замечая ничего вокруг.
Через какое-то совершенно неопределенное время он почувствовал странное изменение обстановки, почувствовал пустоту и взглянул вперед. Редкая цепочка все тех же деревьев, размазанных все той же серой мглой, а за ними… Смит вздрогнул, настолько это было невероятно. За ними трава кончалась, исчезала, плавно переходила в тускло мерцающую пустоту — не в обычную пустоту, куда можно упасть, провалиться, а в твердое, кристаллизированное ничто, круто изгибавшееся вверх, к кромешной тьме зенита. Пустота, слишком пустая, чтобы допустить в себя какой бы то ни было материальный объект, пустота нерушимая, девственная.
Смит скользнул взглядом по искривленной, непроницаемой стене. Вот где кончается странный мир, сотворенный Илларом. Придуманную страну накрывает купол, выкованный из многократно изогнутого, спрессованного пространства. Так что тут выхода нет. Есть такой интересный вопрос: что будет, если в несокрушимую стену ударит всесокрушающий снаряд? Самое бы время разрешить его экспериментально, стена есть, дело за малым… Смит не мог подойти к преграде поближе, не мог даже рассмотреть ее повнимательнее — непроницаемое ничто вызывало беспричинную тревогу, заставляло отвести глаза.
Стоять на месте было бессмысленно; он пожал плечами и двинулся вдоль цепочки деревьев, отделявшей его от купола, высматривая что-нибудь вроде щели или дырки. Шансов на успех практически не было, но никаких других вариантов в голову не приходило. Он устало тащился по надоевшей боттичеллиевской травке.
Смит не знал, сколько часов, дней или лет продолжалась эта бессмысленная инспекция непроницаемой, утомительной своим однообразием границы; в какой-то момент он понял, что давно уже слышит знакомые шелестящие звуки. Среди деревьев, отделявших сумрачный мир от закаменевшей, непроницаемой пустоты, метались крошечные, еле различимые фигурки. Какая ни есть, а все же компания, облегченно вздохнул он и зашагал немного бодрее, подчеркнуто не обращая внимания на чрезмерно робких слуг Тага.
Постепенно маленькие люди осмелели, стали подходить поближе, шептать погромче; Смит все чаще и чаще улавливал в их бессмысленном щебете знакомые интонации, обрывки слов. Он шел, опустив голову, не делая резких движений; понемногу такая политика начала приносить желаемые плоды.
Маленькая черная фигурка выскочила из-за куста и застыла, разглядывая высокого, непонятного пришельца; вслед за первым смельчаком появился второй, третий… Любопытство оказалось сильнее страха — вскоре Смита сопровождала уже целая толпа лесных людей, шепот звучал все громче и громче.
Дорога пошла под уклон. Спускаясь в неглубокую, опоясанную кольцом деревьев лощину, Смит далеко не сразу заметил в густом кустарнике сплетенные из живых веток шалаши — лесные люди (а кто же еще?) замаскировали свою деревню умело и тщательно. А шепот звучал уже прямо за его спиной — странная щебечущая речь, мучительно напоминавшая что-то знакомое — только что? Добравшись до центра лощины, Смит оказался в плотном кольце лесных людей; маленькие, почти кукольные лица горели неподдельной тревогой. Ну что ж, усмехнулся он про себя, посмотрим, ребята, что вы мне скажете.
Никто из «ребят» не решался заговорить с чужаком, однако в их торопливом перешептывании отчетливо прозвучали слова «Таг», «опасно» и «берегись». Слова — но какого языка? Смит сосредоточенно нахмурился, пытаясь уловить структуру вроде бы знакомой, но все же непонятной речи, угадать ее происхождение; он знал очень много языков, но затруднялся определить, к какому именно из них относятся три не связанные друг с другом слова.
Однако имя «Таг» сильно отдавало самым старым и самым грубым из марсианских языков — материковым. С помощью этой зацепки Смит начал понемногу улавливать в невнятном лопотании и другие знакомые, вернее — почти знакомые слова. Сходство было крайне отдаленное — судя по всему, лесные люди говорили на невероятно архаичном варианте материкового языка. Звуки грубой, до примитивности простой речи повергли Смита в благоговейный трепет — за то, чтобы послушать этих чернокожих малышей, хороший лингвист отдал бы полжизни. Впрочем, ему самому предстояло расплатиться за нежданный подарок судьбы всей своей жизнью. Скорее всего.
Безжалостное время не пощадило материковую расу Марса: могучий народ, пребывавший когда-то в зените славы, деградировал до полускотского состояния. А тут — живые люди, говорящие на зачаточном языке той же расы, на языке, которым она пользовалась задолго, возможно, за миллион лет до своего расцвета… От взгляда в немыслимые бездны прошлого кружилась голова.
Из присутствия в речи лесных людей слов материкового языка следовал вполне определенный вывод. Нет никаких сомнений, что полузабытый король-волшебник Иллар населил эту сумрачную землю далекими предками теперешних «пустынников»: языковое родство свидетельствует о родственном происхождении. Ну а дальше вступили в действие почти беспредельные адаптационные способности гуманоидов.
Благодаря этим самым адаптационным способностям марсианский народ не вымер по мере высыхания безбрежных степей, покрывавших когда-то пустынную ныне планету, а приспособился к новым условиям, превратился в жалкую горстку дикарей. Судьба ничуть не лучше, чем у здешних потомков той же самой расы — крошечных пугливых людишек с темной кожей, большими глазами и шепелявой, никогда не поднимающейся выше шепота речью.
А шепот звучал, звучал со всех сторон. Поколение за поколением, век за веком обитатели сумеречного мира прятались и перешептывались. Вполне возможно, что они и правда разучились говорить в полный голос. Смит внутренне содрогнулся, представив себе, какой невообразимый ужас низвел свободных, бесстрашных людей до жалкого состояния трусливых, почти бессловесных пигмеев.
В тихих, шелестящих голосах звучало возбуждение, крайняя озабоченность. И если вся вселенная Тага сильно смахивала на кошмарный сон, то время, проведенное Смитом в деревне лесных людей, запомнилось ему как сон во сне: зловещие сумерки, мгла, размывающая очертания всех предметов, мертвая, как в склепе, тишина и еле слышное шелестение десятков взволнованных голосов, шепот, полный ужаса и невнятных предостережений.
Покопавшись в памяти, Смит составил пару фраз на каком-то языке вроде древнего материкового. Он понимал, что даже такой сверхупрощенный вариант современного языка с его богатой лексикой и сложной грамматикой покажется этим людям фантастически странным. В самую последнюю секунду инстинкт подсказал ему, что громкий голос может напугать всю эту публику до полусмерти.
— Я… я не могу понимать, — прошептал он, чувствуя себя актером, играющим какую-то странную роль. — Говорите… более медленно.
Смелый лингвистический эксперимент вызвал взрыв энтузиазма — в местном, шелестящем исполнении. После длительного перешептывания трое то ли самых смелых, то ли самых уважаемых пигмеев начали шептать нечто вроде речи. Шептали они медленно, с паузами после каждого слова — и непременно хором. За всю последующую беседу не было случая, чтобы кто-либо из лесных людей заговорил в одиночку, только по двое или по трое, — тысячелетия ужаса стерли у них всякое представление об индивидуальности.
— Таг, — сказали они. — Таг ужасный. Таг всемогущий. Таг неизбежный. Берегись Тага.
Смит невольно улыбнулся. Эти наследники древней расы тоже не отличались чрезмерным уровнем интеллекта, иначе они не утруждали бы себя такими явно излишними предостережениями. И все же, если подумать, — как трудно было этим ребятам преодолеть свои страхи и робость. Столько веков жизни в непрестанном ужасе, а они все еще сохранили благородство, сочувствие, нечто вроде отчаянной храбрости.
— Кто такой Таг? — прошептал он, неуверенно подбирая архаичные слова.
Судя по новому взрыву перешептываний, пигмеи уловили смысл вопроса. Отвечали, как и в прошлый раз, трое.
— Таг. Таг, начало и конец, центр творения. Когда Таг вздыхает, мир дрожит. Земля создана для обитания Тага. Все вещи принадлежат Тагу. Берегись! О, берегись!
Сказано было гораздо больше, но даже эти сентенции Смит уловил с большим трудом, не столько понял, сколько угадал.
— В чем… в чем опасность? — спросил он.
— Таг жаждет. Тага нужно питать. Это мы питаем его, но бывают времена, когда Таг желает иную пищу, не нас. Тогда Таг посылает свою жрицу, чтобы заманила… пищу… сюда. О, берегись Тага!
— Вы хотите сказать, что жрица привела меня сюда на съедение Тагу?
— Да, — зашелестела толпа, — да, да, да…
— Тогда зачем она меня отпустила?
— От Тага нельзя бежать. Он центр творения. Все вещи принадлежат Тагу. Когда Таг зовет, нужно идти на зов. Когда Таг захочет, он тебя получит. Берегись Тага.
Ситуацию стоило обдумать. Лесные люди знают, о чем говорят, в этом можно было не сомневаться. Таг не такой, уж центр вселенной, как это им представляется, но в том, что он способен заманить к себе жертву, Смит убедился на собственном опыте. Легкость, с какой отпустила его белоглазая жрица, ее презрительный хохот — все это подтверждало слова пигмеев. Кем бы там ни был этот самый Таг, его власть над сумрачным миром несомненна. Веселенькие дела… И вдруг Смит понял, что нужно сделать.
— В какой стороне живет Таг? — спросил он замерших в ожидании лесных людей.
Десятки темных костлявых рук указали куда-то вдаль; Смит повернулся в указанном направлении и попытался запомнить группы деревьев, способные служить ориентирами, — этот противоестественный мир словно размагнитил его внутренний компас. Теперь нужно было попрощаться с дружелюбным народцем.
— Я благодарю вас… — начал он и смолк под шквалом протестующего шепота.
Лесные люди угадали его намерение — и просили не делать глупостей: их умоляющие интонации были красноречивее любых слов. На крошечных лицах горела тревога, в расширенных зрачках застыл панический ужас. Смит беспомощно пожал плечами.
— Мне… мне нужно идти, — неуверенно начал он. — Застать Тага врасплох. Прежде чем он меня призовет. Это мой единственный шанс.
Он не знал, понимают они его или нет. Шепот не стих, ужас придал лесным людям смелость, некоторые из них даже хватали огромного чужака за одежду, пытаясь крошечными своими ручками удержать его от безрассудного, смертельно опасного поступка.
— Нет, — стонали они, — нет, нет! Ты не знаешь, на что ты идешь! Ты не знаешь Тага! Оставайся здесь! Берегись Тага!
Смита охватили дурные предчувствия. Он и сам знал, что встреча с Тагом не сулит ничего хорошего, а тут еще эти со своими наверняка небезосновательными страхами. Лучше бы остаться здесь, в тихой лощине, спрятаться хорошенько и сидеть… пока не позовут? Нет, ты же не из тех, кто уступает собственным страхам? Да и кто, спрашивается, сказал, будто нет никакой надежды на спасение? И он решительно зашагал в сторону, указанную лесными людьми.
Протесты сменились жалобными стенаниями; поднимаясь по склону лощины, Смит чувствовал себя кем-то вроде воина, выступающего в поход под звуки похоронного марша. Самые отважные из лесных людей пошли его провожать; как и прежде, они прятались за кустами, стремглав перебегали от дерева к дереву. Даже сейчас, когда непосредственной опасности не было, впитанный с молоком матери страх не позволял этим людям передвигаться по сумрачному миру открыто.
Их присутствие радовало Смита, ему хотелось помочь совершенно запуганным людям в благодарность за их дружелюбие, за предостережения, за искреннюю скорбь, с которой они провожали упрямого, безрассудного чужака, за смелость, не убитую даже тысячелетиями жизни в вечном страхе. Но кого может спасти человек, далеко не уверенный, что сумеет спасти хотя бы свою собственную шкуру? Паника лесных людей оказалась заразительной. Еще до выхода из лощины у Смита пересохло в горле, начали мелко подрагивать руки.
Шорох и перешептывание звучали в кустах все тише и все реже, провожающие понемногу отставали. Смит не осуждал их — если уж он, опытный разведчик, шел к логову местного божка без особого энтузиазма, так что же спрашивать с несчастных, у которых страх перед этим проклятым местом записан в генах? Впрочем, Смит излишне усердствовал в самоуничижении; оставшись наконец в полном одиночестве, он ускорил шаги, чтобы поскорее взглянуть на Тага и превратить неизвестный — а оттого особенно ужасный — ужас в известный, с которым можно бороться.
Тишина сгустилась, превратилась в нечто почти осязаемое. Ни ветра, ни хотя бы шороха упавшего листа, в мире не осталось никаких звуков, кроме его собственного дыхания и тяжелого стука сердца. Тишина звенела, кричала, предупреждала об опасности. Смит опустил руку на бедро и расстегнул кобуру.
Новая лощина была заметно шире той, где поселились лесные люди. Смит спускался по склону, напряженно высматривая малейшие признаки неизвестной опасности. Кто он такой, этот Таг? Человек он или зверь? Или дух? Доступен он зрению или невидим? Деревья начинали редеть; Смит знал, что почти достиг цели.
За последними деревьями начиналась большая, во все дно впадины поляна, посреди которой… В этом объекте не было ничего страшного, ничего угрожающего, и все же Смит покрылся холодным потом.
Посреди поляны стояло древо жизни — символ, прекрасно известный ему по десяткам рисунков и картин, так что об ошибке не могло быть и речи. Только здесь это мифическое растение действительно росло из земли, как самое настоящее дерево. И все же оно было не настоящим. Тонкий коричневый ствол, гладкая, блестящая поверхность которого не напоминала по текстуре ни одно известное вещество, поднимался к черному небу по традиционной пологой спирали, еще более тонкие ветки (числом, естественно, двенадцать) грациозно изгибались вверх. Листвы на дереве не было, ни один листик не скрывал змеиную спираль коричневого ствола. Зато на концах веток пылали кроваво-красные цветы, пылали так ярко, что хотелось зажмуриться.
Изо всех объектов сумрачного, размытого мира, сотворенного когда-то Илларом, одно лишь это дерево выступало с кошмарной, безжалостной отчетливостью, в его изящных, прихотливо изогнутых ветках таилась невыразимая словами угроза. Волосы Смита зашевелились от ужаса, по телу поползли мурашки — и все же он не мог сказать, что же тут, собственно, такого угрожающего. Древо жизни, чудесным образом оживший символ. Красивое, лучше любой из тех картинок. Так почему же, глядя на него, хочется закрыть глаза, закричать и бежать, бежать, бежать?
Угроза — и угроза странная, ни на что не похожая. Глядя на опасную красоту дерева, Смит испытывал темный, парализующий тело и волю страх. Изгибы ветвей слагались в узор, настолько совершенный и ужасный, что его сердце громко забилось в груди. Но почему? Он не знал этого, хотя чувствовал, ответ где-то рядом. Его инстинкты протестовали против этого, но рассудок все еще не мог ничего понять.
И дерево не было обычным растением, в нем явно присутствовала разумная, зловещая жизнь. Смит не знал, почему он так решил, ведь за все то время, пока он смотрел, не шелохнулась ни одна ветка, и все же в этой неподвижности было больше действия, чем в беге или полете любой одушевленной твари.
Дерево порождало в нем сумасшедшие желания — он не знал, уничтожить ли это вопиющее богохульство, или лишить себя зрения, чтобы не видеть его зловещую грациозность, или перерезать себе глотку, чтобы не жить в одном мире с этим кошмарным объектом.
У Смита было достаточно сил, чтобы загнать все эти бредовые мысли в дальний угол сознания, не слушать их жалобные вопли и обратить всю свою холодную, отточенную многими годами космических странствий логику на разрешение насущного вопроса. И все же его ладонь, лежавшая на рукоятке бластера, взмокла от пота, дыхание вырывалось из пересохшего горла спазматическими толчками.
Почему, спрашивал он себя, стараясь привести бешено участившийся пульс в норму, почему вид растения, пусть даже такого необычного, как это, повергает человека, который смотрит на него, в панику? Какая опасность таится в этом дереве — опасность настолько ужасная, что один уже факт ее незримого присутствия может свести человека с ума? Он сжал зубы, взял себя в руки и буквально силой заставил себя внимательно изучить прекрасное — и отвратительное — дерево.
Понемногу отвращение утратило первоначальную остроту. После долгой мучительной борьбы Смит загнал его глубоко в подсознание и вернул себе способность разумно мыслить. Изо всех сил сдерживая свой ужас, он продолжал смотреть на дерево. Он точно знал, что это и есть Таг.
А как же иначе — два огромных ужаса никак не вместились бы в один маленький мирок. Теперь понятно, почему лесные люди относятся к Тагу с таким благоговейным страхом. Непонятно другое — чем этот прутик угрожает им физически? От этого ужаса незримой угрозы может сойти с ума и самый крепкий человек, чего уж тут спрашивать с лесных людей, но, с другой стороны, не нравится тебе деревце — ну и не ходи к нему, не смотри, оно за тобой гоняться не будет. Ну кому, скажите на милость, может повредить неподвижное растение?
Предаваясь этим рассуждениям, Смит снова и снова осматривал дерево в тщетной попытке понять, что же в нем такого ужасного. Выращено в точном соответствии со старыми схемами, а ведь в них, в схемах этих, совершенно нет ничего ужасного. В точности та же структура, что и у подозрительно долговечного бронзового дерева — навеса над проклятым колодцем, а никого ведь оно не пугало. Так почему же? В чем тут дело?
Какая опасность, незримо обитающая в этих ветвях, превращает их в такой ужас?
В его голове возникли строчки старого стихотворения:
«Страшная красота»… Теперь он понимал значение этих слов — и этот вопрос. Какая потусторонняя сила выгнула эти грациозные дуги и арки, наполнила их невыносимым для глаза и рассудка ужасом?
По дереву пробежала дрожь; Смит окаменел. Ветра не было — да и бывает ли в этом мире ветер? — однако дерево двигалось, двигалось с неспешной, змеиной грацией, воздетые к небу ветви томно извивались. Один из кроваво-красных бутонов раздулся, как капюшон кобры, через мгновение его примеру последовали и остальные. Бутоны набухали, распускались цветы, широко раскидывая лепестки, наливались ослепительно ярким цветом — цветом невозможным, превосходившим все представления о цвете, чистым, яростным сиянием. Все это выглядело как жуткая, непристойная пародия на чувственность.
Через пару секунд стало понятно, что ветви изгибаются в сторону, противоположную от Смита; он облегченно вздохнул и перевел взгляд с кошмарного змеиного дерева на дальний край поляны.
По склону спускалась знакомая фигура. Жрица двигалась с той же плавной, безукоризненной грацией, что и змеящийся ствол дерева, за ее спиной развевался царственный шлейф темно-пурпурных волос, ослепительно прекрасное тело сверкало лунной белизной. Дерево чувствовало ее приближение — цветы разгорались все ярче и ярче, ветви дрожали от нетерпения.
Жрица должна общаться со своим богом, такая уж у нее работа — и все же Смит не мог поверить, что эта женщина осмелится подойти к дереву, один вид которого наполнял его паническим ужасом и отвращением. Вызывающе яркая на фоне тусклого, сумрачного пейзажа, она легко ступала по траве, направляясь прямо к центру поляны, к страстно извивающемуся ужасу.
А затем она приблизилась к дереву вплотную, и ствол склонился к ней. Она протянула руки вперед и чуть вверх, как девушка навстречу своему возлюбленному, и ветви с пламенеющими цветами сомкнулись за ее спиной. На несколько мгновений они застыли, превратились в кошмарную, фантастическую скульптуру — девушка с закинутой назад головой, напряженно тянущаяся вверх, и дерево, склонившееся вниз, заключившее ее в объятия; перед лицом девушки дрожали сверкающие цветы, ее волосы, не прикрывавшие больше тела, спадали по спине на землю темно-пурпурным водопадом. Затем ветви сжались плотнее, страстно дрожащий цветок спустился к закинутому вверх лицу, коснулся чуть приоткрытых губ — и та же дрожь побежала по ослепительно белому телу.
И Смит не выдержал. Темное, долго копившееся отвращение вышло из-под контроля, прорвало все плотины рассудка, хлынуло широким, сокрушительным потоком; тонко, почти по-бабьи взвизгнув, он бросился под спасительную защиту леса.
Смит бежал наугад, в его голове не было ни одной мысли, только животное, бессловесное желание бежать, бежать, бежать, расширенные от ужаса глаза не видели ни травы под ногами, ни кустов, ни деревьев, ничего. Он оставил тщетные попытки рассуждать логически, его абсолютно не интересовало, почему совершенная красота этого дерева вызывает не восхищение, а панический ужас. Он знал одно — от этой красоты нужно бежать и бежать, бежать на край света. И он бежал, бежал…
Впоследствии Смит не раз пытался, но так и не сумел вспомнить, что же положило конец этой панической, лихорадочной гонке. Очнувшись и немного приведя в порядок мысли, он обнаружил, что лежит ничком на мягкой бархатистой траве. Трава приятно холодила щеку. И тишина — глухая, непробудная тишина, тишина, от которой болят уши. В мозгу — гулкая, тревожная пустота. А затем он вспомнил дикий, невообразимый ужас и свое бегство от этого ужаса и вскочил с проворством вспугнутого зверя, напряженно оглядываясь на все ту же неизменную мглу. Он был один. И ни звука, ни даже еле слышной поступи лесных людей.
Он стоял, напряженно вслушиваясь в тишину, вглядываясь во мрак, пытаясь понять, что же пробудило его память, пытаясь угадать, что же будет дальше. Ответ пришел сам собой — и очень скоро. Этот слабый, как комариный писк, далекий, как с другого конца Вселенной, звук почти не нарушал огромной, тяжелой тишины — и все же пронзал барабанные перепонки сотнями микроскопических игл. Смит прислушался. Звук быстро нарастал, становился резче, пронзительнее, иглы превратились в стальной клинок, вспарывавший самые потаенные глубины мозга.
Нарастая, звук менял характер: сложные каденции, захлестнувшие сумеречный мир, складывались в странную музыку, обретали такое жгучее, болезненное очарование, что вскоре Смит был вынужден заткнуть уши пальцами — жалкая попытка уберечься от этого колдовства. Жалкая — и тщетная. Музыка проникала во все уголки тела, ее тонкие дрожащие ноты наполняли душу смертельной, невыносимой красотой, в ней ощущалось дыхание безымянной силы, глухой отголосок необоримой мощи Космоса.
С каждой секундой невыносимо громкая и прекрасная музыка становилась еще громче, еще прекраснее; цельная, будто сплавленная воедино, она не походила ни на что, слышанное Смитом прежде, она была полнее и совершеннее любой мелодии, сложенной из отдельных нот. Звуки, превратившие весь сумрачный мир в один гигантский, напряженно вибрирующий резонатор, начисто вымели из головы Нордуэста Смита все посторонние мысли и побуждения, оставив пустую, воздушно-легкую скорлупку, дрожью откликавшуюся на зов безымянной силы.
Ибо это был зов. Можно было не пить, не есть, не спать, даже не дышать, все нормальные жизненные потребности отошли на задний план, их заслонила одна, самая главная: нужно идти к источнику этой завораживающей, невыразимо прекрасной музыки.
«Когда Таг зовет, нужно идти на зов Тага», — вспомнил Смит. Предостережение, данное лесными людьми, всплыло на поверхность сознания и тут же исчезло в потоке влекущих, как русалочье пение, звуков. Он повернулся — повернулся бессознательно, механически, как стрелка компаса в магнитном поле, — и пошел на зов, спотыкаясь, без единой мысли в гудящей голове, пошел потому, что не мог не пойти.
В ту же сторону, что и он, двигались десятки маленьких темных фигур.
Зов Тага заставил лесных людей забыть все страхи: захваченные гипнотизирующей песней, они шли открыто, не прячась.
Смит шел вместе со всеми, ничего не видя, ничего не слыша, кроме непреодолимого призыва. Сам того не понимая, он повторял в обратном направлении путь своего панического бегства — сквозь густые заросли кустов вниз по пологому склону лощины, к редкой цепочке деревьев, окаймлявшей большую круглую поляну. Здесь песнь Тага гремела еще мощнее, еще притягательнее. Слишком мощно, слишком притягательно.
Ошеломленный рассудок Смита воспарил к небесам чистого, не замутненного чувственным восприятием экстаза — и пробудился. Вслед за первой, смутной тревогой вернулся окружающий мир. Смит тупо смотрел на свои мерно переступающие ноги, на плывущую под ними траву. Подняв голову, он увидел, что подходит к середине большой поляны, приближается к источнику этой невыносимо прекрасной музыки, что этот источник…
Дерево! Его захлестнул дикий, животный ужас. Сверхъестественно четкое, обособленное от этого тусклого, сумеречного мира, оно почти врезалось в сетчатку глаз, его цветы пылали кровавым, нестерпимо ярким сиянием, ветви изгибались и дрожали в такт кощунственной, прекрасной, как смерть, песне. Мгновение спустя Смит увидел добела раскаленное, совершенное, как античная статуя, тело в разлете небывалых Пурпурных волос: жрица самозабвенно раскачивалась вместе с деревом и казалась его составной частью.
Близкая опасность подстегивала, побуждала к действиям. Он собрал все силы, чтобы вырваться из звенящих цепей нечеловеческой музыки, бежать из этого кошмарного места, забиться в какую-нибудь дыру, спрятаться, сделаться маленьким, незаметным, его мозг раскалывался от напряжения и безысходного ужаса, а слабое, ненадежное тело все так же шагало вперед, откликаясь на гнусный, неимоверно сладкий зов. На зов Тага — прежняя догадка превратилась в абсолютную уверенность.
Худые, низкорослые аборигены сходились к своему богу со всех сторон медленными механическими шажками; их большие, широко распахнутые глаза сияли неземным восторгом. Небольшая группа беспомощных, обреченных на гибель людей подошла к дереву совсем близко. Смит с ужасом наблюдал, как жрица вышла им навстречу, ласково взяла переднего за костлявый, судорожно одеревеневший локоть и повела под сень хищно змеящихся ветвей.
Кровавые цветы вспыхнули еще ярче, ветви изогнулись, начали удлиняться. Затем, словно атакующие змеи, они метнулись вниз, выхватили жертву из рук белоглазой жрицы, обвили ее плотными кольцами и мгновенно унесли вверх. Из змеиного, омерзительно шевелящегося клубка донесся высокий душераздирающий вопль, вопль ужаса и прозрения. Смит содрогнулся, ведь это могло означать, что в последний момент своей жизни жертва Тага постигает тайну его ужаса. Вопль рванулся к черному небу и внезапно стих; через мгновение клубок ветвей распался, в его сердцевине не было ничего. Несчастный пигмей растворился в этом змеином копошении; вряд ли дерево съело его в буквальном смысле слова, скорее уж закинуло в какое-нибудь другое измерение, пара секунд — слишком короткий срок для пищеварительного процесса. Жрица подводила под хищно нацелившиеся ветви новую жертву.
А предательские ноги все так же несли Смита к средоточию ужаса. Призывная песнь разрывала барабанные перепонки. Цветы развернулись в его сторону; теперь, с близкого расстояния, эти ненасытные огненные пасти были видны во всех ужасающих подробностях. Ветви удлинялись, извивались, голодными кобрами тянулись вниз, к дрожащей, беспомощной жертве. К нему. Белое, с белыми глазами лицо жрицы казалось высеченным из холодного мрамора.
Темно-коричневые, прихотливо переменчивые дуги и росчерки ветвей были графической схемой ужаса, ежесекундно нараставшего и непостижимого. В очередной раз Смита охватило острое желание понять — почему? Почему это мифическое дерево насквозь пропитано, буквально сочится злом? Почему уже один его вид вызывает панический ужас и отвращение? И тут, в этот страшный миг, когда к Смиту неумолимо приближалась жрица, когда к нему жадно тянулись лоснящиеся змеи, когда песнь смерти достигла наивысшего, невозможного накала, когда огненные пасти цветов уже разверзлись, — в этот момент он понял. Он увидел.
Неотвратимый, запредельный кошмар открыл Смиту глаза, и он увидел Тага. И понял, почему этого не случилось раньше — человеческие глаза предпочитали не видеть ужаса столь чудовищного, смятенный мозг отказывался признать его существование, и лишь слепой, но всевидящий инстинкт отчаянно кричал: «Опасность! Ужас! Мерзость!» Но теперь, когда Смит напрягал все свои силы, чтобы вырваться из безжалостных тисков бешеной, парализующей музыки, за мгновение до прихода последнего, кромешного ужаса он прозрел и увидел.
Дерево оказалось всего лишь трехмерным, вписанным в мглистый сумрак наброском Тага. Жуткие, извивающиеся, как змеи, ветви — контурами малой его части, хотя даже они холодили сердце, наполняли душу отвращением.
И если раньше Смит не видел этого непомерного ужаса, то теперь его ошеломленный рассудок отказывался о нем думать, ограничиваясь чистой регистрацией: чудовищно распухшая глыба, клубящаяся над черным небом сумеречного мира, вцепившаяся в землю корнями омерзительного дерева. Таг жадно тянулся к беспомощным, одурманенным жуткой музыкой жертвам; одного за другим хватал он лесных людей, чтобы тут же отправить их в свою ужасную — слишком ужасную для нормального человеческого глаза — утробу. Теперь понятно, куда и почему исчезают эти несчастные.
Жрица подходила все ближе, над ее головой качались огненные цветы, музыка гремела. Окаменевший от ужаса Смит не мог оторвать глаз от нависшего над тусклой землей кошмара. Таг, чудовищное порождение тьмы, вызванное Илларом из бездны в те незапамятные времена, когда Марс был зеленой планетой… Не в силах взглянуть в глаза своей неизбежной судьбе, Смит размышлял о событиях, происходивших так давно, что само время о них забыло. Какой же безмерной, безрассудной отвагой должен был обладать полулегендарный волшебник Иллар, чтобы поставить себе на службу это исчадие ада — слепую, непомерно огромную тварь, алчную до людской плоти, почти неразличимую глазом даже сейчас, если не считать этого дерева, этой страшной красоты.
Все это промелькнуло в парализованном мозгу Смита за краткий, ослепительный миг прозрения, затем перед его ошеломленным взором возникла знакомая фосфоресцирующая белизна, нежные руки стали мягко направлять его движение, повели его прямо к…
Огнедышащие змеи бросились вниз — и в тот же момент беспредельный ужас вывел Смита из тупого оцепенения. Почему? Он не сумел бы ответить на этот вопрос. Окажись на его месте другой человек, эту историю можно было бы считать завершенной. Однако Смит отличался от большинства людей яростной непреклонностью, вся его жизнь была построена на некой незыблемой, как скала, основе. Мертвящий ужас высек из этой скалы искру безудержного гнева, разбудил Смита, заставил действовать.
Жадные, обжигающе горячие щупальца обвились вокруг Смита, оторвали его от земли — и в тот же самый момент правая рука разведчика метнулась к расстегнутой кобуре, метнулась самопроизвольно, механически, словно отпущенная пружина. Он отчаянно пытался высвободить руку с оружием из тесных змеиных колец. Судя по всему, Таг впервые столкнулся с попыткой сопротивления — волшебная музыка, гремевшая в ушах Смита с такой силой, что казалась уже не звуками, а тишиной, перешла в низкий гневный рев. Огненные ветви с удвоенной силой потащили непокорную жертву вверх, к чудовищной мерзости, едва проступавшей в мглистом воздухе.
Высвободить руку не удавалось; теперь Смит пытался хотя бы повернуть ее, чтобы ствол бластера был направлен на судорожно корчившееся дерево. Он смутно догадывался, что нет никакого смысла стрелять в эту жуткую призрачную массу. Таг принадлежит к иному, неземному миру, энергетический пучок пройдет сквозь его тушу, ни за что не зацепившись, как сквозь пустое место. Настоящий, потусторонний Таг связан с нашим миром через дерево, дерево материально, а потому уязвимо. Будем надеяться, что уязвимо. Вот только бы хоть немного повернуть руку, зажатую тесными огненными петлями.
Туманный, еле различимый глазом ужас неумолимо приближался, гневный рев превратился в ровный, монотонный гул, пронизывавший Смита насквозь, сотрясавший каждый атом его тела; примерно так могла бы гудеть неимоверно огромная, неимоверно мощная динамо-машина. Ослепленный и оглушенный, Смит сделал последнее судорожное усилие, развернул руку еще на несколько градусов и выстрелил.
Он не видел, куда ударил пучок яростного голубого пламени, но уже через мгновение по хищному, невозможному дереву пробежала волна конвульсивной дрожи, гул живой динамо-машины взмыл до нестерпимого визга и смолк, сменился оглушительной тишиной.
А затем мир взорвался. Все произошло почти мгновенно: не успел еще Смит изумиться наступившей тишине, как страшный, пришедший не снаружи, а словно откуда-то изнутри толчок бросил его в черную бездну забвения.
Смит приходил в себя долго и мучительно, как после кошмарного сна, — и все время чувствовал на лице какой-то странный, настырный свет.
Кое-как разлепив глаза, он увидел над собой алмазную россыпь звезд и яркое, быстро ползущее пятнышко Фобоса. Марс. «Что же это я делаю здесь, на Марсе», — думал он. Он лежал, смотрел на Фобос, изредка смаргивал и вылавливал из памяти осколки недавних событий. Когда из этих осколков начала составляться более-менее связная картина, Смит заставил свое нестерпимо болевшее тело принять сидячее положение и удивленно присвистнул. Он находился в центре большой круглой, абсолютно гладкой площадки, покрытой толстым слоем мельчайшей каменной пыли. Площадку окаймляли какие-то завалы, скорее всего — руины Иллара.
Только если прежде здесь были остатки стен, позволявшие угадать контуры древнего города, то теперь какая-то нечеловеческая сила разбросала их во все стороны. А ближе к центру эта загадочная сила попросту перетерла все камни в порошок. А в самом центре всего этого разгрома сидел Н. Смит, целый и невредимый.
Смит пораженно разглядывал зубчатые, залитые бегущим лунным светом развалины; ему казалось, что воздух все еще дрожит от сокрушительного взрыва. У человека не было и нет взрывчатых веществ, способных причинить такие сокрушительные, такие необычные разрушения. Вывод один — это сделала сила, победно гудевшая в Таге, сила достаточная, чтобы смять и спрессовать пространство. Смит понял, что произошло.
Стены сумеречного мира были построены не Илларом, а самим Тагом, и держались эти стены не сами по себе, а с помощью колоссальной мощи Тага.
А затем дерево получило смертельную рану, связь Тага с материальным миром нарушилась, ничем не удерживаемые стены распались, выплеснув при этом неимоверную энергию.
Многократно изогнутое пространство, из которого состоял купол, распрямилось, приняло естественную форму, а заодно вышвырнуло крошечный мирок и всех его обитателей в… Сколько Смит ни старался, он не мог себе представить, что же случилось дальше, в каких неведомых измерениях исчез этот тусклый, убогий мир.
Но почему же уцелел он сам? Скорее всего, ветви дерева все-таки успели затащить его в глубь истинного Тага, Таг — это надо же такое себе представить! — защитил его от взрыва, перед которым не устояла бы никакая материальная броня. Ну а потом, когда спрессованное пространство распрямилось и Таг утратил контакт с материальным миром, кошмарная туша, парившая под черным беззвездным небом, попросту растворилась, и Смит упал сквозь исчезнувшее к тому времени «дно» сумеречного мира в свой, нормальный — туда, где прежде стоял колодец, ведь именно в этом месте находился переход между двумя мирами. К этому времени сокрушительная энергия взрыва уже рассеялась, Смит благополучно шлепнулся в каменную пыль, ну а Таг… Таг, надо думать, убрался восвояси, в неведомые адские измерения.
Смит вздохнул, осторожно потрогал раскалывающуюся от боли голову, страдальчески охая, встал на ноги. Ну и сколько же времени все это продолжалось, если по здешнему, нормальному счету? Минуту? Или год? Сказать невозможно, но на всякий случай будем считать, что доблестные Патрули продолжают поиски опасного преступника. Он устало поплелся к ближайшей груде камней, которая могла послужить ему убежищем.
Нордуэст Смит купил эту шаль на Лаккмандском Развале. Бывая на Марсе, он никогда не отказывал себе в удовольствии побродить среди лотков и прилавков величайшего из рынков, куда привозят товары со всех планет Солнечной системы и ее окрестностей. Лаккмандский Развал… Песни и легенды, сложенные об этом беззаконном, сказочно великолепном пятачке марсианской земли, избавляют нас от необходимости описывать его подробно.
Смит проталкивался сквозь пеструю, оглушительно галдящую толпу, вдыхал воздух, пропитанный запахами пота и экзотических блюд, пряностей и благовоний, сотнями прочих запахов, загадочных и дразнящих; торговцы и торговки нахваливали свои товары на языках и наречиях едва ли не всех известных человеку миров.
В одном из бесчисленных торговых рядов он остановился, привлеченный ярким пятном, мелькнувшим в затененной глубине захудалой лавчонки, — нестерпимо-алый цвет почти физически царапал глаза. Предметом его внимания оказалась шаль, небрежно наброшенная на резной сундучок работы марсианских пустынников — племени, парадоксальным образом сочетающего безукоризненный художественный вкус с общей грубостью и неотесанностью. Смит ни на секунду не усомнился в венерианском происхождении латунного подноса, которым торговец придавил шаль к сундучку. Ему хватило одного взгляда, чтобы узнать в костяных фигурках животных, грудой сваленных на подносе, работу одного из самых малочисленных и малоизвестных племен, населяющих Ганимед, крупнейший спутник Юпитера, однако стиль и техника исполнения шали не поддавались определению.
— Почем шарфик? — лениво полюбопытствовал Смит.
Продавец, коренастый марсианин из «канальных», проследил за направлением его взгляда и поскреб в затылке.
— Ты про что, про эту, что ли, штуку? Бери по дешевке, за полкриза, у меня голова болит на нее смотреть.
— Пять долларов, — ухмыльнулся Смит.
— Десять.
— Шесть с полтиной, или я пошел.
— Шесть с полтиной так шесть с полтиной, — махнул рукой марсианин, отставляя в сторону поднос с безделушками.
Смит перегнулся через прилавок, взял шаль и поразился ее воздушной легкости. С первого прикосновения стало ясно, что нежная ткань изготовлена из пуха или тонкой шерсти, а никак не из растительных волокон, — необыкновенно теплая и мягкая, она льнула к руке, словно ласковый зверек. Приглядевшись к покупке получше, Смит пришел в легкое замешательство: побывав чуть не на всех известных человеку планетах, он ни разу не встречал ничего подобного. По серебристо-синему полю змеилась одна сплошная, фантастически изломанная и запутанная красная линия. Кое-где синий цвет переходил в зеленый и фиолетовый — приглушенные, вечерние краски, еще больше подчеркивавшие агрессивную яркость орнамента; красная линия буквально поднималась над тусклым фоном, казалось, ее можно поддеть пальцем.
— И где же это такие делают? — недоуменно спросил он.
— А черт его знает, — пожал плечами продавец. — Разбирали доставленную из Нью-Йорка ветошь — и вот, нашли. Я ведь тоже заинтересовался, сходил даже к хозяину, попросил узнать, откуда она взялась. Ну и оказалось, что ее продал на тряпье какой-то венерианин, а венерианин вроде бы подобрал ее на допотопном разбитом корабле, крутившемся вокруг какого-то там астероида. И он, венерик этот, не знал, чей это корабль, — очень, говорит, старая посудина, чуть не из самых ранних, во всяком случае стандартных идентификационных знаков на нем не было. Я еще, помню, сильно удивлялся: и чего это он продал такую вещь на тряпье, зачем торопился, мог ведь больше получить.
— Странно. Да и штука эта тоже какая-то странная. — Смит еще раз взглянул на огненный узор и поежился. — Ладно, главное, что она легкая и пушистая. Посплю сегодня в тепле — если, конечно, не свихнусь, рассматривая эту красную загогулину.
Он небрежно сложил шаль — шестифутовый квадрат легко уместился в горсти, — сунул шелковистый комок в карман и забыл о нем до самого вечера.
На этот раз он остановился в одной из огромных стальных гостиниц, построенных марсианским правительством специально для нужд временных гостей планеты. Подобно всем городам хотя бы немного цивилизованной части Вселенной, Лаккдарол буквально стонет под натиском многотысячных толп космоплавателей, настоящих и не очень, предоставляя этой разношерстной публике более-менее сносное жилье за более чем умеренную плату. Правительство его императорского величества надеялось уберечь гостей от излишних контактов с представителями марсианского преступного мира, ибо эти пройдохи стали уже притчей во языцех.
Нельзя сказать, чтобы ночлежка, дававшая пристанище многим сотням космических бродяг, была стерильно чиста по части преступности; пожелай стражи порядка провести хорошую облаву, значительная часть ее постояльцев — в том числе и наш герой — перекочевала бы в императорские тюрьмы. Смит не помнил за собой сколько-нибудь серьезных правонарушений, совершенных на тускло-красной лаккдарольской почве, зато вся его деятельность плохо укладывалась в рамки закона, так что не слишком ленивый следователь неизбежно нашел бы основание для ареста. Но шансы попасть в облаву были практически равны нулю, так что он смело вошел в стальные двери барака, бок о бок с контрабандистами и беглыми каторжниками, пиратами и торговцами краденым и прочими джентльменами, вносящими — кто уж как умеет — свой посильный вклад в процветание космоплавания.
Стены, потолок и даже пол клетушки были изготовлены из стальных листов. Включив тускловатый ночник, Смит вызвал к жизни с десяток собственных отражений. Не обращая внимания на это несколько необычное общество, он подошел к столу, вытащил из кармана скомканную шаль, взял ее за углы и встряхнул. По зеркальным плоскостям заметались сотни огненных змей, комната превратилась в нечто вроде внутренности исполинского калейдоскопа. На какое-то мгновение Смиту показалось, будто стены распахнулись в четвертое измерение, в непостижимое огромное пространство, заполненное судорожным алым трепетом.
Затем стены захлопнулись, алое бешенство превратилось в десяток тускловатых отражений высокого, дочерна загорелого мужчины с серыми, почти бесцветными глазами, недоуменно рассматривающего экзотическую шаль. Нежная шелковистая ткань доставляла ладоням Смита острое, почти непристойное наслаждение. Он раскинул свою странноватую покупку на столе и попытался провести по орнаменту пальцем, проследить за всеми извивами головоломно запутанной линии. И с каждым новым витком, с каждым шагом в глубь алого лабиринта становилось яснее и яснее, что в этом цветовом водовороте есть какой-то тайный смысл, и если смотреть подольше, то смысл этот неизбежно выявится…
Ложась спать, Смит накинул шаль поверх одеяла, алое сверкание придало его снам необычный, фантастический характер.
Он брел по алому лабиринту, брел, оглядываясь на каждом повороте, и неизменно видел сзади мириады собственных отражений, искаженных и тусклых, впереди же не было никого, только змеящаяся бесконечность, окрашенная все в тот же зловещий цвет. Иногда она вздрагивала у него под ногами, а иногда ему казалось, будто он видит ее конец, но это всегда был не конец, а очередной головокружительный поворот…
По огромной шали небосвода ползали алые змеи молний, они извивались и корчились, а затем сплелись в знакомый узор, в котором было начертано неизвестными письменами слово на неизвестном языке. И он силился понять это слово, и боялся его понять, и уже почти понял, но в самый последний момент проснулся, дрожа от холодного ужаса…
Он спал и видел шаль, висящую в голубом полумраке — точно таком же голубом, как и ее фон. И он смотрел на нее и смотрел, пока голубой квадрат не растворился в полумраке, а алый узор не повис в воздухе. А потом алый узор был вырезан на воротах… Это были странные, непривычных очертаний ворота, ворота в высокой стене, едва различимой в мглистом сумраке, голубом с отдельными мазками зеленого и фиолетового, в небывалых вечерних сумерках небывалой страны, где воздух горит цветными туманами и никогда не бывает ветра. Он почувствовал, как ноги несут его вперед, и ворота были совсем рядом, а затем они распахнулись…
Он поднимался по длинной широкой лестнице. Его ничуть не удивляло, что ворота исчезли и что он не помнит, как поднимался по той части лестницы, которая осталась позади, которую можно увидеть, если обернуться, а впереди было видно не больше десятка ступенек, а все, что дальше, терялось в многоцветной дымке.
Он поднимался и поднимался, пока не заметил впереди какое-то смутное движение; мгновение спустя из тумана вырвалась высокая стройная фигура: девушка неслась по лестнице, спотыкаясь и чуть не падая, в диком, безоглядном ужасе. Он видел тень этого ужаса у нее на лице, ее длинные золотистые волосы трепетали в воздухе, и вся она, с головы до ног, была забрызгана кровью; ничего не замечая вокруг, она перепрыгивала через три ступеньки и чуть не сбила с ног нерешительно застывшего Смита. Он инстинктивно сомкнул руки, и девушка обвисла в нечаянных объятиях, судорожно хватая воздух ртом, не в силах даже поинтересоваться, кто остановил ее панический бег; Смит ощутил острый, горячий запах крови.
Все еще задыхаясь, девушка подняла голову; на раскрасневшемся лице ярко выделялись пунцовые губы, спутанные волосы горели фантастическим, почти оранжевым пламенем. В головокружительно долгий, как падение в пропасть, миг Смит успел заметить, что темно-карие глаза девушки мерцают красноватыми искрами, почувствовал в яркой, необычной красоте ее лица примесь чего-то чуждого, не знакомого ему прежде. Ужас, застывший в глазах? Возможно…
— Оно… — Девушка смолкла и судорожно вздохнула. — Оно ее взяло! Пустите меня! Пустите ме…
Чтобы заставить златокудрую фею замолчать, Смит осторожно, но довольно сильно встряхнул ее за плечи.
— Ну-ка по порядку, — скомандовал он. — Кого это «ее»? Что такое «оно»? А что ваша одежда в крови — вы хоть это-то знаете? Вы ранены?
— Нет! — Девушка отчаянно замотала головой. — Нет! Отпустите меня! Мне нужно — это не моя кровь, ее… — Она захлебнулась рыданиями.
Полюбовавшись пару секунд на оранжевый затылок, Смит обреченно вздохнул, сгреб содрогающуюся с головы до ног девушку в охапку и побрел сквозь сиреневую мглу вверх.
Минут через пять туман немного рассеялся, лестница кончилась, и он увидел перед собой узкий зал с высоким сводчатым потолком, нечто вроде церковного придела. Войдя в зал, он заметил слева ряд дверей, свернул к ближайшей и оказался в длинной галерее. Арочные окна галереи выходили в голубой безбрежный простор, под ними тянулась низенькая скамейка; Смит сел на скамейку, усадил рядом с собой мокрую от слез девушку и подпер ее своим плечом.
— Моя сестра, — всхлипывала девушка. — Оно ее пожрало, ее, мою сестру…
— Не плачь, не надо плакать, — неуверенно заговорил Смит. — Это же все сон. Не плачь, никакой сестры у тебя не было и нет, и тебя тоже нет, так стоит ли плакать.
Девушка резко отшатнулась и вскинула огромные, полные слез глаза; длинные слипшиеся ресницы были похожи на звездные лучи, как их рисуют дети. Несколько секунд она молча изучала Смита, на затравленном и все же прекрасном лице читалось искреннее сострадание.
— О!… Ты же пришел из… из… и ты все еще думаешь, будто это сон!
— Я знаю, что это — сон, — с ребячливым упрямством настаивал Смит. — Я сплю в лаккдарольской ночлежке, вижу во сне тебя и все это, а когда я проснусь…
— Ты никогда не проснешься, — печально улыбнулась девушка, — Ты попал в кошмарный, смертельный сон. Из этого мира нельзя проснуться.
— Как это так? Почему нельзя?
Смита кольнула тревога. Да, он знал, что спит; часто бывает, что спишь и думаешь, будто все это наяву, но сейчас-то он точно знал. Только слишком уж уверенно говорит эта истеричная особа, уверенно и с сочувствием, и смотрит тоже жалостливо, как на собаку с перешибленной лапой, тут и не хочешь, а поверишь…
— Царство сна — не метафора, — продолжила девушка. — Туманные миры, по которым бродят души спящих, существуют реально — или почти реально, их бесчисленное множество. Но сюда — я говорю с уверенностью, потому что ты не первый наш гость, — сюда проходят через врата, открывающиеся только в одну сторону. Человек, получивший ключ, может открыть врата и пройти в этот мир, но он никогда не найдет обратного пути. А вот ты — каким ключом открыл ты врата?
— Шаль, — растерянно пробормотал Смит. — Ну да, конечно же, шаль. Этот чертов орнамент, посмотришь — и голова кругом…
Он зажмурился и прикрыл глаза рукой, заслоняясь от воспоминаний, но зловещие алые извивы пламенели на обратной стороне век.
— Какой орнамент? — В задыхающемся голосе девушки звучала отчаянная надежда. — Ты можешь вспомнить?
— Красный… — Тревога Смита превратилась в самую настоящую панику, — Ярко-алая нить, вплетенная в синюю шаль, совершенно кошмарный узор… и на воротах было то же самое… И все равно это сон, я скоро проснусь, и тогда…
— Но ты можешь вспомнить?
Узкая, с длинными пальцами рука до боли сжала колено Смита.
— Орнамент, ты можешь вспомнить орнамент? Ты можешь вспомнить Слово?
— Слово? — тупо переспросил Смит. — Слово, которое в небе? Нет, я не хочу его вспоминать, больно уж бредовый узор.
Вообще-то я его помню, даже не могу забыть, но тебе не скажу, не нарисую. Такого никогда не бывало и быть не должно, и вот на этой самой шали…
— Выткано на шали, — пробормотала девушка. — Ну да, конечно. Только как эта шаль оказалась в вашем мире, если она… если оно… — Ее лицо жалко сморщилось, из светло-карих, жарко искрящихся глаз брызнули слезы. — Сестра, сестра, ну как же это…
— Так что же у тебя случилось? — Рвущие душу рыдания вывели Смита из ступора, — Давай я тебе помогу. Попробую помочь, ты только расскажи, в чем там дело.
— Моя сестра… — всхлипнула девушка. — Оно настигло ее в зале, прямо у меня на глазах. Забрызгало меня кровью, ее кровью… Господи, да что же это…
— Оно? — изумился Смит. — Какое еще «оно»? Здесь что, опасно? — Его рука привычно упала на бластер.
Девушка заметила это движение, по ее губам скользнула печальная, чуть пренебрежительная улыбка.
— Оно, — кивнула она. — Нечто. Оно не боится никакого оружия, с ним не справится ни один человек. Оно пришло, и это был конец.
— Но что оно такое? Как оно выглядит? И где оно — где-нибудь рядом?
— Оно везде. Ты никогда не знаешь, что оно тут, а затем туман становится плотным, появляется что-то красное, пульсирующее, и это — конец. Мы не сопротивляемся, да и вообще стараемся поменьше о нем думать, иначе жизнь была бы совсем невыносимой. Оно пожирает нас, одного за другим, а мы делаем вид, будто ничего не происходит, живем спокойно и счастливо до самого последнего дня. И никто не знает, когда наступит его последний день…
— Откуда появляется? Да и что такое — это «оно»?
— Никто не знает… оно всегда было здесь… и всегда будет… слишком призрачное, чтобы умереть своей смертью, слишком неуязвимое, чтобы с ним сражаться. Нечто, приходящее из какого-то чуждого, непонятного нам места — из далекого прошлого или из немыслимого измерения, мы не знаем и никогда не узнаем откуда. И мы стараемся о нем не думать.
— Тварь, пожирающая материальные объекты, должна иметь в себе что-то материальное, а значит — уязвимое, — не отступал Смит. — У меня есть бластер, так что мы еще посмотрим…
— Попробуй, если хочешь, — пожала плечами девушка, — Пробовали многие, а оно все так же приходит. Или не приходит, а просто появляется, многие думают, что прямо здесь и живет. Оно… забирает нас где угодно, но чаще всего — в этих залах. Когда тебе опостылеет жизнь, возьми свое оружие и посиди здесь, под крышей. Ждать придется недолго.
— Я еще не готов к таким рискованным экспериментам, — ухмыльнулся Смит. — Но если эта тварь живет именно здесь, зачем же вы сюда ходите?
— Какая разница? Не здесь, так в другом месте, ведь от него не спрячешься. Как только проголодается, кто-то из нас обречен. Да и как мы можем сюда не ходить, ведь здесь наша… пища. — Она бросила на Смита странный, опасливый взгляд. — Ладно, потом поймешь. Но место здесь и правда опасное, так что лучше уйти. Ты пойдешь со мной? Мне теперь очень одиноко. — Ее глаза снова наполнились слезами.
— Конечно, конечно. Я буду выполнять каждое твое желание — пока не проснусь. — Он улыбнулся собственной шутке.
— Ты не проснешься. — Она говорила спокойно и серьезно, — Ты заперт в этой стране, так же как и все мы, и останешься здесь до самой смерти, поэтому не тешь себя напрасной надеждой.
— Тогда пошли, — Смит встал и взял девушку за руку. — Оставайся при собственном мнении, хотя как знать, может, ты и права…
Загадочная обитательница сонного царства вскочила на ноги, широко разметав оранжевые, яркие, как солнце, волосы, на ее коротком, сильно порванном белом платье пламенели алые пятна крови.
— Ну и куда же мы теперь? — спросил Смит. — Туда? — Он повернул голову к окну.
— Нет, что ты, — зябко поежилась девушка.
— А что там такое? Ни земли, ничего, только голубой туман.
— Слушай меня внимательно. — Она взяла Смита за руки и посмотрела ему прямо в глаза. — Ты остаешься в этом мире, ведь отсюда есть только два выхода — смерть и другой, который страшнее смерти. А раз так, ты должен научиться нашим законам, первый из которых — не спрашивать о Храме никогда и ничего. Ты сейчас в Храме. Оно обитает в Храме. В Храме мы получаем… — ее глаза скользнули в сторону, — пищу. Мы заходим только в немногие знакомые нам залы, не пытаясь узнать, что находится в остальных, так безопаснее. Остановив меня на лестнице, ты спас мою жизнь — ушедшие в эту туманную мглу не возвращаются. Я должна была сразу догадаться, что ты не из нашего мира, ведь мы не знаем, куда ведет эта лестница, не знаем и не пытаемся узнать, так безопаснее. Мы познали это на собственном печальном опыте. Снаружи Храм выглядит очень странно, а изнутри из его окон видны вещи, на которые лучше не смотреть. Я не знаю, что такое эта голубизна за окнами галереи, — и не хочу знать. Сквозь другие окна можно увидеть совершенно дикие вещи, проходя мимо них, мы отводим глаза. Ты тоже этому научишься… — По ее лицу скользнуло бледное подобие улыбки. — Пошли.
Покидая галерею, Смит еще раз оглянулся на окна, выходившие в голубое ничто. В узком зале златовласая провожатая свернула налево, к скрытому клочьями зеленого и сиреневого тумана выходу. За тройной аркой главного портала Храма расстилался пейзаж, непохожий ни на что, виденное Смитом прежде. Солнца в этом мире не было, землю освещал голубой, непривычно тесный купол небосвода; воздух казался многометровой толщей чистой, кристально-прозрачной воды, время от времени по нему пробегала мелкая, еле ощутимая рябь.
Трудно сказать, что именно делало эту сверкающую, словно умытую недавним дождем, страну невыносимо чуждой и враждебной. Из ярко-зеленой травы вставали высокие, вполне земного вида деревья; между их пышными кронами искрилась голубая полоска недалекого озера. С первого взгляда все здесь казалось абсолютно нормальным, и только отдельные, не очень вроде бы значительные детали… Ну, например, трава.
Когда они спустились на луг и пошли к озеру, Смит обратил внимание, что короткие пушистые травинки странным образом липнут к босым ногам девушки. Подняв глаза, он с удивлением заметил, что трава на лугу колышется, по ней пробегают длинные волны, очень похожие на круги от брошенного в воду камня, только здесь круги не разбегались, а сбегались, и все это — при полном безветрии.
— Т-трава! — Его голос дрожал и срывался. — Она же… Она ч-что, ж-живая?
— Конечно, — безразлично откликнулась девушка.
Только теперь он сообразил, что ветви деревьев покачиваются сами по себе, ведь ветра не было. Они раскачивались в самых разных направлениях, по две, по три вместе, словно о чем-то друг с другом перешептывались.
Чуть позднее, проходя под деревьями, Смит услышал шелест листьев, поднял голову и увидел, как ветки склоняются вниз. Нет, они ни разу не дотронулись ни до него, ни до девушки, однако в этом движении чувствовалась какая-то зловещая заинтересованность, деревья наблюдали за проходящими людьми, как и трава, ее волны сопровождали их на каждом шагу.
Озеро было того же голубого цвета, что и туман в Храме, с теми же зелеными и сиреневыми потеками; в настоящей воде пятна краски быстро расплываются и исчезают, здесь же они сохраняли четкую, постоянную форму.
Рядом с берегом, чуть выше уреза воды, стояла беседка не беседка, часовня не часовня — маленькое строение из розоватого камня с тремя огромными, чуть не во всю стену окнами.
— Вот здесь я живу, — сказала девушка, небрежно указывая на пустой прямоугольник дверного проема. — Заходи.
В странном доме, сильно напоминавшем святилище какого-нибудь античного божества, не было Никакой мебели, кроме двух низких, застеленных голубыми покрывалами диванчиков, за окнами виднелся ярко-зеленый луг и купы деревьев. Белые, без единого пятнышка стены, ничего лишнего — такая вот аскетическая простота и безыскусность.
— А что, если вдруг ветер или похолодает? — скептически поинтересовался Смит. — И где ты ешь? Еде твои книги, одежда, еда?
— У нас не бывает ни холодно, ни жарко, всегда как сейчас, и ветра тоже не бывает, — улыбнулась девушка. — Книг у меня нет, пищи тоже — мы питаемся все вместе, в Храме. Запасные туники я храню под ложем.
— А чем же ты тут занимаешься?
— Занимаюсь? О, я купаюсь в озере, сплю, отдыхаю и гуляю в роще. Время бежит очень быстро.
— Весьма идиллично, — криво усмехнулся Смит, — только я бы на стенку полез от скуки.
— Зная, что каждый момент может оказаться для тебя последним, стараешься насладиться жизнью во всей ее полноте, — без тени улыбки возразила девушка. — Растягиваешь время как только возможно. Нет, мы не скучаем.
— Так у вас что, совсем нет городов? А где живут остальные?
— Собираться большими группами опасно. Оно… ну вроде как любит толпу. Мы живем по двое, по трое, некоторые предпочитают одиночество. Городов у нас нет. Мы ничего не делаем — какой смысл браться за работу, если ты не уверен, что успеешь ее закончить? Да мы и думать-то почти не думаем. Пошли на озеро.
Взяв Смита за руку, она повела его по липнувшей к ногам траве к озеру и молча опустилась на желтый, как цыплячий пух, песок узкого, безукоризненно чистого пляжа. Смит сел рядом, он смотрел на цветные пятна, парящие в туманной голубизне воды, стараясь не думать об этой цепи фантастических событий. Впрочем, обстановка и так не располагала к размышлениям — тусклая голубизна и тишина… еле слышный плеск воды, похожий на мерное дыхание спящего… тяжелый, недвижный воздух… Впоследствии, вспоминая этот сон, Смит так и не смог решить, уснул он тогда или нет; как бы там ни было, через какое-то время он услышал шорох, поднял свесившуюся на грудь голову и увидел, как девушка, успевшая уже умыться и переодеться, садится на прежнее место. Смит не помнил, как она уходила, но это его не удивило и не встревожило.
Свет тускнел и расплывался, землю окутывали голубые, мглистые сумерки, пронизанные теми же сонными, приглушенными красками, как и зеркально гладкая вода уснувшего озера… Смит утонул в сонной голубизне, не имея ни малейшего желания уходить куда-нибудь с этого берега, вставать с нежного, прохладного песка, он не думал ни о чем, не ощущал ничего, кроме полной тишины и небывалого покоя.
Сумерки сгущались, он едва различал даже близкий — какие-то три шага — край воды, царство сна сузилось до размеров крохотного песчаного островка, обнесенного непроницаемыми стенами тьмы.
Затем оказалось, что он смотрит, наверное уже давно, на девушку. Она лежала, разметав волосы по песку, ярко-красные губы казались в темноте совершенно черными, полуприкрытые глаза внимательно следили за Смитом.
Он сидел и молча смотрел в эти полуприкрытые немигающие глаза, а затем руки девушки поднялись, и он склонился к ней с отстраненной легкостью человека, живущего во сне, хотя, может быть, все было наоборот — он склонился, а она подняла навстречу ему руки, этого он тоже так никогда и не вспомнил. Песок был прохладный и мягкий, а у поцелуя был легкий привкус крови.
В этом мире был рассвет — но не было восхода. Небо разгоралось все ярче и ярче, трава и деревья просыпались, начиная новый день своей жутковатой жизни. Открыв глаза, Смит увидел в прямоугольнике дверного проема, на фоне рассвета, сказочную, с головы до ног усыпанную алмазами фигуру. Мокрая девушка весело смеялась и стряхивала с ярких, как расплавленное золото, волос голубые капли воды.
— Я голодный, — сказал он, откидывая голубое покрывало и опуская ноги на пол, — Что и когда мы будем есть?
Смех мгновенно стих. Девушка еще раз встряхнула волосами, на секунду задумалась и переспросила:
— Ты что, хочешь есть?
— Не просто хочу, а умираю с голоду! Ты же вроде говорила, будто бы вас кормят в Храме? На меня там как, хватит?
— Хватит. — Девушка скользнула по нему странным взглядом, отвернулась, помолчала еще секунду И наконец сказала: — Ладно, пошли./
— А в чем, собственно, дело?
Смит поймал ее за руку, усадил к себе на колени и шутливо чмокнул в безучастные губы. И снова ощутил привкус крови.
— Да нет, ничего. — Она потрепала его по волосам и встала, — Одевайся, пошли.
И снова тянулись к ним излишне любопытные ветки, снова бежали по лугу странные, сходящиеся к центру волны, снова липли к ногам мохнатые травинки; Смит изо всех сил старался не замечать всех этих мелочей — но помимо своей воли ощущал некую зловещую силу, таящуюся под яркой, многоцветной оболочкой царства сна.
— А что это такое ты говорила, — спросил он, вспомнив странную фразу из вчерашнего разговора, — насчет выхода, который не связан со смертью?
— Я сказала: «страшнее смерти». — Голос девушки дрожал от волнения. — Мы стараемся не говорить об этом выходе.
— Но если выход есть, я должен о нем знать. Расскажи, уж в этом-то нет ничего страшного.
— Ты все равно не сможешь воспользоваться этим выходом, — Она наклонила голову, завесив лицо золотой вуалью волос, и еле слышно прошептала: — Слишком уж велика цена. И еще… и еще я не хочу, чтобы ты уходил…
— Но знать-то я все равно должен, — безжалостно требовал Смит. — Расскажи.
Девушка остановилась, повернулась к Смиту и застыла, глядя на него печальными, встревоженными глазами. Молчание длилось долго, не меньше минуты, и наконец она сдалась.
— Уйти можно тем же путем, каким ты пришел. Властью Слова. Можно — и нельзя, путь есть, но он непроходим.
— Почему?
— Это Слово гибельно — в самом буквальном смысле. Я его не знаю, поэтому не смогла бы произнести, если бы даже хотела. Слово начертано огненными письменами на стене одного из залов нашего Храма, его не слышные уху звуки раздаются в этом зале от века и будут звучать до скончания веков. Тот, кто встанет перед письменами и откроет свой мозг звукам Слова, услышит его и поймет, а потом прокричит их, тот умрет. Наречие, породившее это слово, настолько чуждо и враждебно всему нашему бытию, что звуки его разорвут, сотрут в порошок тело и мозг произнесшего его. Этой же самой разрушительной мощью Слово приоткрывает на мгновение врата между нашим миром и твоим, хотя и тут есть новая, страшная опасность: Слово может взломать врата иного мира и впустить сюда какой-нибудь несказанный ужас; некоторые думают, что именно так оно когда-то и проникло к нам. Если в зал войдут двое, один — чтобы покинуть этот мир, а другой — чтобы прокричать Слово и умереть, уходящий должен стоять точно перед вратами, ибо это — самое защищенное место, нечто вроде затишья в центре урагана, и, если уходящий хоть чуть помедлит, Слово разорвет его в клочья, точно так же, как помощника, добровольно принимающего смерть. Теперь ты понимаешь, насколько невоз…
Она замолчала, негромко вскрикнула, посмотрела вниз, обиженно фыркнула, отскочила на пару шагов и снова повернулась к Смиту. Смит недоуменно взглянул на ее ноги и увидел десятки маленьких кровавых точек.
— Трава. Когда ты босиком, нельзя долго стоять на одном месте, а то она присасывается и пьет кровь. Я об этом забыла, и вот видишь… Ну ладно, пошли.
Хрустально-прозрачная страна приобретала новые, устрашающие черты. Смит опасливо оглянулся: по лугу все так же бежали кольцевые, сходящиеся к центру волны голодной травы. Ну а деревья — они что, мясом питаются? Деревья-людоеды и травинки-вампиры… Он зябко поежился и зашагал следом за девушкой.
Громада Храма терялась в голубой дымке, как дальние горы на Земле, только эта дымка не рассеивалась по мере приближения и никак не была связана с состоянием атмосферы — все остальные детали пейзажа просматривались абсолютно четко. По какой-то непонятной причине контуры здания плохо различались и совсем не запоминались. Как только Смит делал попытку разглядеть получше какой-нибудь конкретный угол, или башню, или окно, они расплывались перед глазами; ему начинало казаться, будто странное, окутанное голубоватой вуалью здание находится в другое, непонятном мире, в других измерениях, а здесь присутствует лишь его бледный отблеск.
Из огромной арки портала — тройной арки, не похожей ни на что, виденное Смитом прежде, и упорно ускользавшей от взгляда, не позволявшей понять, что же в ней такое особенное, — струился бледно-голубой туман; еще секунда, и они окунулись в знакомый цветной сумрак огромного зала.
Удалившись от входа на какой-нибудь десяток шагов, девушка привычно свернула направо; сквозь клочья тумана, лениво проплывавшие в узкой сводчатой галерее, смутно различался длинный ряд коленопреклоненных фигур. Полуприкрытые глаза, низко опущенные головы, благоговейная тишина — все говорило о том, что эти люди истово молятся какому-то своему божеству, однако вскоре Смит заметил, что каждый из них плотно сжимает губами трубку, выступающую из стены. Найдя в ряду два свободных места, девушка опустилась на колени перед одной из трубочек, указала Смиту глазами на вторую, склонила голову к своей изогнутой бронзовой трубке и блаженно зажмурилась. Мгновение поколебавшись, Смит последовал ее примеру.
Коснувшись трубочки губами, он почувствовал во рту горячую струю терпкой, солоноватой и очень вкусной жидкости. Каждый глоток вливал в него новые силы, наполнял тело сладостным теплом. Смит никак не мог отделаться от ощущения, что этот острый соленый вкус ему знаком, что где-то, когда-то он сталкивался уже с чем-то подобным, но где?… Оглушенный страшным подозрением, он отшатнулся и увидел на конце бронзовой трубки красную каплю. Красную, как орнамент шали, как потек на тыльной стороне ладони, которой он вытер губы. Да, вкус был знакомый, очень знакомый, и запах — тоже.
А рядом прикрытое золотыми волосами лицо светилось экстатическим наслаждением. Почувствовав на плече руку Смита, девушка вздрогнула, открыта глаза, покосилась в его сторону — и сделала еще один жадный глоток.
— Пошли отсюда, — беззвучно прошептал Смит.
Девушка оторвалась от своей поилки, встала и поднесла к измазанным красным губам палец; на ее лице читалась откровенная досада.
Предостережение было излишним, Смит и сам не решился бы нарушить благоговейную тишину, царившую в галерее, однако минутой позже, под высокими сводами зала, он дал волю долго копившейся ярости.
— Как это понимать?
— А на что ты рассчитывал? — пожала плечами девушка, — Мы питаемся единственным доступным нам способом. Ты тоже этому научишься — если только оно не схватит тебя раньше.
Смит молча повернулся и зашагал сквозь медленно плывущие клочья тумана к выходу. Он слышал за спиной торопливое шлепанье босых ног по каменному полу, слышал учащенное, срывающееся дыхание, но упорно не оборачивался и лишь на полпути к озеру, чуть не доходя до рощи, небрежно взглянул через плечо. Девушка плелась следом, понуро свесив голову, жалкая, как побитая собака. Всю злость Смита как рукой сняло. Он остановился и через силу растянул губы в некоем подобии ободряющей улыбки, а затем она подошла совсем близко и подняла к нему несчастное, зареванное лицо, и он был вынужден рассмеяться, и подхватить ее на руки, и целовать трагически изогнутые губы, чтобы на них снова появилась улыбка. Теперь он знал, откуда этот терпкий, солоноватый вкус.
— И все-таки, — сказал он, подходя к маленькому белому павильону, — неужели здесь нет никакой другой пищи? Зерно какое-нибудь, пшеница или еще что. В лесу наверняка есть какая-нибудь дичь. А фруктовые деревья, неужели у вас даже фруктов нет?
— Нет, — качнула головой девушка, — ничего у нас нет. Здесь не растет ничего, кроме травы и этих деревьев. И животных тоже никаких, только люди и оно. А что касается фруктов — слава богу, что наши деревья цветут всего один раз за всю свою жизнь.
— Почему?
— Об этом лучше не говорить.
Постоянные недомолвки доводили Смита до белого каления, он молча повернулся и пошел на пляж в смутной надежде еще раз ощутить вчерашний блаженный покой. Пара глотков… жидкости полностью утолили его голод, наполнили тело дремотным удовлетворением. Голубое безоблачное небо, мерный плеск волн, теплых, как парное молоко, свежий воздух навевали мирное, благодушное настроение. Красивый мир и приятный, что там ни говори…
Сонный день близился к концу, озеро закрывала мглистая тьма, а соленый привкус крови придавал поцелуям дополнительную остроту, подчеркивал их сладость. Утром он проснулся, выкупался вместе с девушкой в голубой прохладной воде — и неохотно пошел через поросший коварной травой луг к Храму, пошел, гонимый голодом, пошел потому, что голод был сильнее отвращения. Он шагал, ощущая легкую тошноту — и нетерпение…
И снова впереди вздымалась неопределенная, скрытая голубым туманом громада, и снова в залах и коридорах плавал пятнистый сумрак, и Смиту не нужно было указывать дорогу, он сам свернул направо, в галерею, нашел свободное место, встал на колени, и его уже было не отличить от соседей слева и справа.
Первый глоток чуть не вывернул его наизнанку, однако затем пришла блаженная истома, тошнота отступила, оставив ощущение ненасытного голода и жадное желание насытиться, и он пил, ничего не видя и не слыша, ни о чем не думая, пил, пока не очнулся, почувствовав на плече руку девушки.
Жаркий, терпкий напиток ударил в голову, как вино, Смит почти не помнил, как они покинули Храм, как пересекли голодный, без ветра волнующийся луг, как прошли под низко склоненными, зловеще перешептывающимися ветвями. Опьянение продлилось до самого вечера, и только мгла, пришедшая с озера, вернула ему полную ясность мыслей.
Жизнь стала предельно простой — хрустальная прозрачность дня и вязкий мрак ночи, утренние походы в Храм и терпкие поцелуи девушки с длинными волосами. Время утратило смысл. День за днем повторялся все тот же монотонный цикл — хотя Смит этого не замечал, — изменившийся лишь в одном: девушка стала молчаливой, в ее глазах появилась какая-то новая глубина — но он не замечал и этого.
Однажды вечером, когда в воздухе появилась первая, еще прозрачная дымка, Смит поднял глаза от гладкой, как зеркало, поверхности озера и увидел вдали — или это ему показалось? — смутные очертания горного хребта.
— А что это там, за озером? — лениво поинтересовался он. — Похоже на горы.
— Не знаю. — Глаза девушки тревожно потемнели. — Мы предпочитаем не интересоваться тем, что вдали.
И тут в Смите проснулось давнее раздражение.
— «Мы предпочитаем», — зло передразнил он. — «Об этом лучше не говорить». На все вопросы — один ответ. Меня тошнит от твоих недомолвок! Вы тут вообще хоть чем-нибудь интересуетесь или только дрожите от страха перед этой невидимой тварью?
— Мы научены горьким опытом, — вздохнула девушка, — Те, кто задает вопросы, кто ищет ответы, — умирают. Весь юз-дух этой страны пронизан опасностью — опасностью непостижимой, неуловимой и кошмарной. Чтобы сделать жизнь хоть немного более сносной, мы должны смириться с неизбежным, играть по установленным правилам. Не присматриваться ни к чему слишком пристально, ни о чем не задумываться, не задавать вопросов.
А эти горы недостижимы, как мираж, — и горы, и все, что лежит за горизонтом. В этой стране нет никакой пищи, кроме… того питья в Храме, поэтому человек, решивший исследовать эту землю, либо вернется с полпути, либо умрет от голода. Эти невидимые глазом узы крепче любых цепей и решеток.
Смит равнодушно пожал плечами. На землю опускалась умиротворяющая мгла, раздражение погасло, едва успев разгореться.
И все же с этого дня в нем начало нарастать смутное недовольство. Ни блаженный покой, ни пьянящая горечь, сочившаяся из трубочек в Храме, ни другая, во сто крат более пьянящая горечь — горечь страстных, ненасытных губ, не могли стереть из его памяти туманного силуэта далеких, недостижимых гор. Пробудившееся беспокойство искало выхода, подталкивало к действиям, пусть даже и безрассудным; закаленное опасностями тело томилось в тесном загоне, рвалось из наезженной колеи: сон — пища — любовь.
Леса и луга, везде, куда ни кинешь взгляд, — леса и луга, а на горизонте — далекие, манящие горы. И еще — окутанные голубым сумраком недра загадочного Храма. Все чаще и чаще возникала у Смита мысль обследовать залы, куда боятся заходить обитатели этой Страны лотосов[2], узнать, какие страшные, а может, просто непонятные видения открываются из окон, от которых они отводят глаза. Ведь должна же жизнь, даже здешняя жизнь иметь какой-то смысл. Что лежит за этими лесами, за этими лугами? Какую таинственную страну скрывает стена окутанных голубым туманом гор?
Он безжалостно терзал девушку расспросами, безжалостно и безрезультатно. Ее народ не имел ни прошлого, ни будущего, жил в постоянном стремлении извлечь как можно больше радости из вот этого конкретного мгновения, ведь оно может оказаться последним. Смыслом жизни этих людей был отказ от любых действий; Смит подозревал, что такая установка закреплена на биологическом уровне. Все беспокойные, любознательные натуры нашли свою смерть на дороге исканий, выжили только робкие и покорные, согласные безропотно сносить несказанные ужасы этой пародии на буколический рай.
В памяти Смита вставали яркие картины того, другого, настоящего мира — многотысячные толпы на проспектах и бульварах планетных столиц, шум и смех, ослепительное сияние огней. Он видел космические корабли, вспарывающие ночное небо, несущиеся сквозь звездную пыль от одного мира к другому, вспоминал схватки в салунах и портовых барах, злобные крики и грохот в щепки расшибаемой мебели, узкие языки светло-голубого, смертельного пламени, едкую вонь до костей сгоревшей плоти. Перед мысленным взором Смита проходила жизнь во всем ее яростном великолепии, бок о бок с извечной своей спутницей — смертью, его терзала ностальгия по оставшемуся в прошлом миру — миру вздорному, суматошному и все же прекрасному.
Девушка пыталась хоть как-то отвлечь его, успокоить. Она устраивала робкие вылазки в зловещий, бдительный, как самая современная охранная система, лес; сделав над собой неимоверное усилие, она обуздала свой инстинктивный страх и обследовала вместе со Смитом одну из галерей Храма, она предвидела тщетность всех этих стараний — и упорно их продолжала.
Развязка наступила внезапно. В один из ясных, теплых, неотличимых друг от друга дней глаза Смита, рассеянно скользившие по еле различимому силуэту недостижимых гор, внезапно сузились и сверкнули холодной, опасной сталью, на его скулах заиграли желваки.
— Все, — процедил он сквозь сжатые зубы, а затем стряхнул со своего плеча голову девушки и вскочил на ноги. — Осточертело мне здесь.
— В чем дело? — испуганно пробормотала она, поднимаясь с ярко-желтого песка. — Что с тобой?
— Я ухожу — куда угодно, хоть к чертовой бабушке. Скорее всего — в эти горы. Ухожу сейчас, сию же минуту.
— Но… так значит, ты хочешь умереть?
— Лучше уж сдохнуть по-настоящему, чем такая тягомотина, не то жизнь, не то смерть, — зло ухмыльнулся Смит. — Хоть развлекусь напоследок.
— А что ты будешь есть — даже если сумеешь справиться со всеми опасностями? Да что там еда, ты же не сможешь спать на этой траве, она съест тебя заживо! Покинув эту рощу — и меня, — ты не оставишь себе ни единого шанса выжить.
— Умирать так умирать, — небрежно отмахнулся Смит. — Я долго об этом думал и принял окончательное решение. Собственно говоря, я мог бы просто побродить по Храму, скормить себя этой вашей нечисти — и дело с концом. Толь, ко мне хочется сначала попытать судьбу: а вдруг все не так плохо, как ты говоришь, и я выживу? А вдруг я набреду все-таки на место, где растет что-нибудь съедобное? Судя по всему, это и есть мой единственный шанс. Попробую, может, что и получится, все лучше, чем гнить заживо.
По щекам девушки катились слезы; Смит хотел еще раз сказать, как невыносимо для него растительное существование, даже открыл рот — и замер, заметив на ее губах странную, ледяную улыбку.
— Ты никуда не пойдешь. — Заплаканные глаза смотрели на что-то, скрытое за его спиной, — Смерть. За нами пришла смерть.
Она говорила так спокойно и бесстрастно, что в первый момент Смит ничего не понял; тогда она указала пальцем, и он повернулся.
Воздух между пляжем и розовым павильоном дрожал и переливался, в нем возникла легкая голубая дымка. Дымка быстро сгущалась и темнела, в ней появились зеленые и сиреневые полосы, затем жуткое, ирреальное облако приобрело розоватый оттенок, красный цвет разгорался все ярче, сжимался к центру, еще секунда — и Смит увидел ослепительно алый, ритмично пульсирующий ком и понял, что это такое.
Оно сочилось душной, нечеловеческой, почти материальной злобой; всей своей кожей, всем телом и мозгом Смит ощущал присутствие некоего алчного, ненасытного ужаса, ужас сгущался, как прежде сгущался голубой туман, жадно тянулся к двум беззащитным жертвам.
А девушка не боялась. Смит знал, что она не боится, хотя и не оборачивался: он не мог оторвать глаз от жутких, ослепительно алых пульсаций…
— Я рада, что умру вместе с тобой… — Мягкий, бесконечно печальный голос вывел его из гипнотического оцепенения, разбил оковы алого ужаса.
Смит разразился резким, лающим смехом, искренне радуясь, что в этой буколической тягомотине нашлось хоть какое-то развлечение; бластер, неведомо как оказавшийся в его руке, выплюнул длинную струю голубого, как закаленная сталь, огня, смертельный для всего живого луч пронзил кошмарную тварь насквозь, не причинив ей никакого вреда, и воткнулся в землю. Смит стиснул зубы и описал стволом длинную восьмерку; едва голубой луч коснулся жадно пульсирующего комка, туманная масса содрогнулась, ее контуры начали расплываться, алый ком съежился и потускнел.
Смит без устали работал бластером, стремясь выжечь, разрушить это средоточие зла, но оно исчезало слишком быстро, уже через мгновение в тумане осталось только бледное розовое Пятнышко, и луч снова обжег землю. Через несколько секунд воздух совсем очистился, обрел прежнюю кристальную прозрачность, смертельное облако рассеялось без следа.
Облегченно вздохнув, Смит ощутил резкий, ни на что иное не похожий запах опаленной плоти, успел удивиться — неужели эта тварь настолько уязвима, и тут же увидел сгоревшую траву. Над землей поднимался густой черный дым, толстые мохнатые стебельки испуганно отклонялись от выжженного участка, тянулись в стороны, чуть не вырывая свои корни из земли. Смит вспомнил вампирские замашки этой милой травки и зло ухмыльнулся.
Как только опасность миновала, девушка утратила недавнее спокойствие и бессильно осела на песок, по ее телу пробегали волны крупной судорожной дрожи.
— Оно… ты его убил?
— Не знаю. Трудно сказать. Возможно, и нет.
— И что ты… что ты будешь делать?
Прежде чем ответить, Смит сунул бластер в кобуру и поправил пояс.
— То, что и собирался.
— Подожди! — Девушка торопливо вскочила на ноги. — Подожди! — Она схватила Смита за руку и замолчала, стараясь подавить новый приступ неудержимой дрожи; Смит терпеливо ждал. — Сначала сходим еще раз в Храм.
— А что, — ухмыльнулся Смит, — совсем неплохая мысль. Когда-то еще удастся поесть.
И снова они шагали по пушистой траве, снова катились по лугу кольцевые, сходящиеся в одну точку волны, снова упиралась в небо призрачная, невозможная громада Храма, снова плавали в голубом мглистом полумраке зеленые и сиреневые пятна. Смит привычно свернул направо, к галерее пьющих кровь, но тонкая, дрожащая рука заставила его остановиться.
— Нам нужно в эту сторону, — еле слышно прошептала девушка.
Стараясь не проявлять удивления, он проследовал за ней мимо знакомой, слишком знакомой галереи в неведомые, застланные клубящимся туманом глубины зала. С каждым шагом туман становился все гуще — или это только казалось? — а еще ему казалось, будто утратившие каменную плотность стены дрожат и расплываются. Смит с трудом сдерживал желание шагнуть сквозь эту призрачную завесу, выйти из зала, но куда?
Он почти утратил ощущение времени, затем под ногами появились ступени пологой, ведущей вверх лестницы, затем лестница закончилась, осторожное подергивание за руку заставило его остановиться и свернуть налево. Пройдя под низкой массивной аркой, они попали в странный семиугольный зал; сквозь густые клубы цветного тумана смутно различались радиальные линии, глубоко высеченные на каменных плитах пола.
Смит содрогнулся, остро ощутив, что в этих семи стенах бушует невидимый ураган страшных, превосходящих всякое понимание сил; подняв глаза, он догадался, что это за место. На противоположной стене ослепительно пылал красный змеящийся орнамент; жуткие письмена казались чем-то потусторонним, пришедшим из другого, неведомого измерения.
Голова Смита пошла кругом; рука девушки тянула его куда-то вперед, он слепо переставлял ноги, совершенно не понимая, куда идет и зачем, а потом вдруг оказалось, что он стоит в самом центре странных сходящихся линий, в бешеном водовороте неведомых, неизвестно каким чувством воспринимаемых сил.
К его груди прильнуло теплое, бесконечно знакомое тело, он почувствовал на шее нежное кольцо рук, наклонил голову и услышал слабый, дрожащий голос:
— Милый, если ты должен меня покинуть — возвращайся и свой мир через Врата. Жизнь без тебя ужаснее самой страшной смерти.
Короткий, с горьким привкусом крови поцелуй, печальный вздох, потом руки, обвивавшие шею, разжались, и он остался один.
Растерянно оглянувшись, Смит увидел рядом с аркой прямую, как струна, фигуру, озаренную кровавыми сполохами Слова. Ему показалось, что еще секунда — и девушка рухнет под яростным натиском невидимого урагана, контуры ее тела дрожали и расплывались.
Тем временем смысл Слова капля за каплей просачивался в се мозг. Смит с ужасом наблюдал, как нежное, прекрасное лицо превращается в страшную маску, как раздвигаются, чтобы выкрикнуть Слово, пухлые пунцовые губы, случайный просвет в тумане позволил ему на мгновение различить невероятно вывернутый язык, почти уже готовый сформировать звуки, не предназначенные для человеческого языка, не предназначенные для человеческих ушей. Рот девушки широко распахнулся, принял невозможные очертания… она вдохнула цветной туман и крикнула…
Смит брел по алой извилистой тропинке — такой алой, что он не мог смотреть себе под ноги и часто спотыкался, а тропинка все вилась и вилась; иногда она судорожно вздрагивала, и он снова спотыкался. Он брел сквозь плотный, хоть глаз выколи, туман, голубой с проблесками зеленого и сиреневого, и он не видел, куда идет, зато ежесекундно слышал жуткий звук — первый слог страшного, непроизносимого Слова. Когда ему удавалось пройти тропинку до конца, она сильно вздрагивала и поворачивала назад, и все начиналось сначала. Вечерние, приглушенные краски убаюкивали — если, конечно, не опускать глаза, не смотреть на нестерпимую красноту, — а усталость сковывала мозг, и все время казалось, будто…
— Он просыпается! — торжествующе произнес на удивление знакомый голос.
Смит поднял многотонные веки и оказался в странной комнате без стен — комнате, заполненной бесконечными, чуть тусклыми рядами движущихся человеческих фигур…
— Смит! Нордуэст! Просыпайся, хватит валяться, — настаивал голос.
Смит закрыл глаза и тут же открыл их снова. Нет, стены у этой комнаты были стальные, обычные, халтурно отшлифованные стены. А легионы странных фигур оказались всего-навсего отражением двоих вполне нормальных людей. А сам он лежал на кровати. А над кроватью склонилось озабоченное лицо венерианина Ярола, надежнейшего из партнеров.
— Ну, Нордуэст, Фарол тебе в печенку и в двенадцатиперстную кишку, — облегченно выругался Ярол, — ты же целую вечность проспал! Пьешь всякую дрянь, вот тебе и результат. Мы уж думали, все, конец, никогда мужик не очухается.
Смит изобразил нечто вроде улыбки и вопросительно взглянул на вторую, абсолютно незнакомую фигуру.
— Я — врач, — сказала фигура. — Ваш друг вызвал меня трое суток назад, вот с того времени мы с вами и возимся. Я бы оценил продолжительность коматозного состояния в пять или шесть дней, непонятно только, чем оно было вызвано. У вас есть какие-нибудь предположения?
Бесцветные глаза Смита обшарили комнату. Не обнаружив искомого предмета, он с трудом разжал губы и невнятно пробормотал короткое слово.
— Шаль?! — Врачу и в голову не пришло, что это и есть ответ на его вопрос.
— Выкинул я эту заразу, — признался Ярол, — Три дня терпел, а потом выкинул. От этих красных загогулин у меня голова на куски раскалывалась почище, чем от того черного вина, — помнишь, мы с тобой подобрали на астероиде ящик вина? Помнишь, такие вещи не забываются.
— А куда…
— Да подвернулся тут один космический старьевщик, я ему и отдал. Из наших вроде бы, из венериков, а может, и нет. Сил больше не было терпеть. А ты что, жалеешь? Да я тебе десять таких куплю.
Смит молчал и вслушивался в себя. Слабость то отступала, то снова накатывала, серые, вязкие волны слабости. В его ушах все еще шелестели отзвуки первого, кошмарного слога… шепот, пришедший из сна…
— А ведь я… так и не знаю… ее имени…
Ярол понимающе подмигнул.
— Нордуэст, плесни-ка еще, — нетерпеливо сказал венерианин Ярол.
Нордуэст Смит приподнял черную бутыль, взболтнул ее содержимое, проверяя, много ли осталось сегира, венерианского виски, и налил своему приятелю. Жадными глазами венерианин следил, как Нордуэст отмеряет ему ровно половину оставшейся красной жидкости. Оказалось, не так уж много.
Ярол разочарованно посмотрел на свою долю.
— Я сегодня на мели, — пробормотал он, — а выпить хочется.
Он обвел своими невинными глазами ломящийся от спиртного прилавок марсианского бара и повернулся к Смиту. Его всезнающие черные глаза встретились с холодным; стальным взглядом землянина. Ярол вопрошающе приподнял брови.
— Как думаешь, — осторожно предложил он, — Марс и так задолжал нам сто грамм, а я как раз утром подзарядил свой бластер. Может, нам это сойдет с рук?
В предвкушении он положил руку на бластер. Смит усмехнулся и отрицательно покачал головой.
— Слишком много народу, — ответил он, — лучше держать ухо востро и не затевать драку — иначе хлопот не оберешься.
Ярол согласно кивнул и одним махом осушил стакан.
— Ну, так что будем делать? — спросил он.
— Оглядись вокруг. Может, увидишь кого-нибудь из знакомых. Я не прочь взяться за какое-нибудь дельце.
Лихорадочно вертя в руках стакан, Ярол незаметно оглядел битком набитый зал. С опущенными ресницами Ярол становился похожим на мальчика из церковного хора. Но едва он поднимал ресницы, иллюзия рассеивалась — уж слишком искушенным был его взгляд.
Он нетерпеливо обшарил глазами разношерстную толпу — там были и земляне с суровыми лицами, в кожаных костюмах космических пилотов, и коварные венерианцы с раскосыми, беспощадными глазами. Сидели там и марсиане, их речь, состоявшая из одних резких, гортанных звуков, гулким эхом разносилась по залу. Была там также горстка чужеземцев и полу-животных из самых дальних уголков Вселенной. Внимательно изучив присутствовавших, Ярол снова взглянул на своего приятеля, загорелое лицо которого было исполосовано шрамами. Поймав взгляд бесцветных глаз Смита, он недовольно пожал плечами.
— Столько народу — и ни одного, кто мог бы нас угостить, — вздохнул он. — Правда, здесь есть парочка, с которой мне доводилось встречаться раньше. Вон те космические крысы за столиком напротив: один маленький, с красной рожей, тот, который только что оглянулся, и рядом с ним одноглазый. Видишь? Я слышал, они охотники.
— И за кем же они охотятся?
Ярол по-венериански пожал плечами. Брови его вопрошающе приподнялись.
— Никто об этом ничего не знает, но всем известно, что работают они вместе.
— Хм, — Смит с любопытством посмотрел в их сторону, — честно говоря, выглядят они так, будто охотятся не они, а за ними.
Ярол кивнул головой. Действительно, казалось, эта парочка была не на шутку чем-то напугана. Близко склонившись друг к другу над столиком, на котором стояли стаканы с сегиром, они то и дело с беспокойством крутили головами, оглядывая зал бегающими глазками. Хоть и видно было, что это люди бывалые и опасностями, то и дело подстерегающими путешественника во Вселенной, их не удивишь, но теперь бросалось в глаза, что они едва справляются с охватившей их паникой — смертельный страх читался на их лицах.
— Да, вид у них такой, будто прямо перед ними сидит сам Черный Фарол, — сказал Ярол. — Ну и умора, а я слышал, они оба парни крепкие, не из тех, кого можно легко напугать. Ведь слабак при их работенке долго не протянет.
— Может, они нашли то, что искали, — вдруг раздался прямо у них в ушах хриплый шепот.
Приятели напряглись и замерли. Смит едва заметно наклонился в кресле, нащупывая оружие, а тонкие пальцы Ярла легли на оттопыренный карман, из которого торчал бластер. Затем с деланным спокойствием они повернулись к говорившему.
За соседним столиком сидел и пристально смотрел на них какой-то Щуплый незнакомец. Оба приятеля молча ждали, что будет дальше.
— Позволите присоединиться к вам? — продолжал незнакомец. — Случайно услышал, что вы были бы не прочь взять какую-нибудь работенку.
Бесцветные глаза Смита холодно впились в лицо говорившего, и в его взгляде промелькнуло замешательство. Не каждый день встретишь человека, происхождение и расу которого нельзя было бы определить, даже внимательно к нему приглядевшись. А вот этот оказался для него настоящей загадкой. Кто его знает, может, под его темным загаром скрывается бледный венерианин или смуглый землянин, а может, розовощекий марсианин с канала или жестколицый обитатель марсианской пустыни. Его темные глаза подходили к любой расе, а хриплый шепот и жаргон бывалого космического путешественника, на котором он с такой легкостью изъяснялся, полностью скрывали его происхождение. Этот маленький человечек держался так неприметно, что мог сойти за своего на любой из трех планет.
Смит выдержал долгую паузу, внимательно изучая незнакомца; на его вдоль и поперек исполосованном шрамами лице невозможно было что-либо прочитать.
— Валяй, — наконец произнес он, как отрезал, с таким видом, будто считал, что и так сказал слишком много.
Похоже, коротышке пришлась по душе его краткость. Он улыбнулся, словно его нисколько не смущали настороженные, Недоверчивые взгляды обоих друзей. Сложив руки на столе, он наклонился к ним.
— У меня есть для вас работа, — проговорил он своим хриплым голосом, сразу перейдя к делу. — Если, конечно, не побоитесь. Дело это рискованное, но и деньги немалые. Если не побоитесь, — повторил он.
— Ну и что это за дело?
— А то самое, с которым они — те двое — не справились. Они были охотниками, но только до тех пор, пока не нашли то, за чем охотились. Полюбуйтесь-ка теперь на них.
Смит кивнул головой, не сводя бесцветных глаз с собеседника. К чему было еще раз смотреть на затравленные лица этих бедняг? И так все понятно.
— Так что надо сделать? — снова спросил он.
Коротышка придвинул стул поближе, оглядел зал из-под опущенных ресниц и с некоторым сомнением пристально посмотрел на компаньонов.
— С начала времен было много богов, — начал он, затем умолк и вновь, словно мучаясь сомнениями, уставился на Смита.
— Ну и что дальше? — откликнулся Смит, едва заметно кивнув головой.
Приободренный, коротышка принялся рассказывать свою историю, и скоро в хриплом, неуверенном голосе послышались потки энтузиазма и даже фанатизма.
— Некоторые боги состарились, еще когда Марс был зеленой планетой и покрытая растительностью Луна вращалась вокруг Земли, казавшейся голубой от морских испарений, а раскален пая Венера ходила вокруг молодого Солнца. В те времена в космосе, между Марсом и Юпитером, существовала еще одна планета, теперь там летают ее обломки — астероиды. Вы, конечно, не могли не слышать об этом, в легендах каждой планеты говорится об исчезнувшей цивилизации. Это быт сильный, богатый и прекрасный мир. Населяли его предки людей. И в этом мире обитала Великая Тройка. Она пребывала в хрустальном храме, и служили ей странные рабы, и поклонялся ей весь мир. О, это были боги, не то что сейчас, не какие-нибудь отвлеченные понятия или идеи. Говорят, они пришли из иного мира и по-своему были реальны, как если бы состояли из плоти и крови. От Великой Тройки произошли все остальные боги, известные человечеству. Все современные боги — лишь эхо тех богов в нашем мире, забывшем даже имя Исчезнувшей Планеты. Первого звали Сэйг, а второго Лca. Про них вам никто никогда не расскажет, ведь они умерли еще в то время, когда не успели остыть моря на ваших планетах. Никто не знает, как они исчезли и почему, и нигде во всей Вселенной от них и следа не осталось. Но был также и третий — могучий и сильный. Он-то и правил Исчезнувшей Планетой. Третий был столь могуществен, что даже сегодня, спустя столько времени, имя его не забыто. Сегодня оно стало притчей во языцех — имя, которое ранее ни один живой человек не смел произнести. Я слышал, как ты минут десять назад упомянул его — Черный Фарол!
Голос его задрожал, когда он произносил это всем привычное имя. Ярол вдруг фыркнул, не сдержав смеха, но, тут же успокоившись, спросил:
— Черный Фарол! Но почему…
— Да, я знаю. Сегодня имя Черный Фарол означает непристойный обряд в честь древнего антибога кромешной тьмы. Черный Фарол так низко пал, что даже имя его теперь символизирует небытие. Но когда-то — о, когда-то! Не всегда Черный Фарол был лишь темным пятном, которому поклоняются, совершая непристойности. В давнее время люди знали, что таила в себе эта тьма, и даже произнести не смели то священное имя, над которым вы сегодня смеетесь, разве что случайно оговаривались, и тогда его имя открывало дверь во тьму, которая и есть Черный Фарол. Случалось, людей поглощала кромешная тьма бога и в этой тьме они видели жуткие вещи. Уж я-то знаю… — Его грубый голос превратился в шепот. — Такие жуткие вещи, что люди от крика срывали горло и потом всю жизнь так и говорили шепотом.
Смит переглянулся с Яролом. Через мгновение коротышка вновь тихо заговорил:
— Как видите, старые боги умерли не совсем. Они и не умрут никогда в том смысле, который мы вкладываем в это слово. В том потустороннем мире, где они существуют, нет жизни и смерти, как мы их понимаем. Они пришли из Запредельности, и, для того чтобы люди их увидели, им нужно было принять видимую форму — воплотиться в материальное тело, лишь так они могли коснуться тел и сознания людей. Теперь уже неважно, какую форму они приняли, — мне это неизвестно. Знаю лишь, что форма эта была материальной и она превратилась в пыль так давно, что даже память о ней стерлась. Но пыль эта все еще существует. Вы слышите? Пыль, в которую превратился самый первый и величайший из всех богов, все еще существует! Ее-то и искали те охотники, а когда нашли, бежали в смертном ужасе от того, что увидели. Мне кажется, вы парни покрепче. Согласны вы продолжить поиск с того места, где они остановились?
— Не возражаете, если мы перекинемся парой словечек с теми двумя?
— Нет проблем, — тут же ответил коротышка хриплым шепотом, — хоть прямо сейчас.
Смит молча поднялся. Ярол бесшумно отодвинул стул и пошел за ним. Неровной, свойственной только космическим путешественникам походкой они подошли к столику, где сидели охотники, и уселись напротив жавшихся друг к другу бедолаг.
Эффект был поразительный. Землянин судорожно дернулся и повернул к подсевшим свое бледное, искаженное тревогой лицо. Драйлендер — обитатель марсианской пустыни, — оцепенев от ужаса, смотрел то на Смита, то на Ярола. И оба молчали.
— Знаете вон того парня? — коротко спросил Смит, кивнув в сторону стола, за которым они только что сидели.
После пары секунд замешательства парни как один повернули свои головы в указанную сторону. Когда они вновь повернулись, ужас на лице землянина сменился некоторым пониманием.
— Он что, хочет нанять вас? — прохрипел он.
Смит кивнул. Лицо землянина вновь перекосилось от ужаса, и он воскликнул:
— Не делайте этого. Ради бога! Вы ведь ничего не знаете!
— А что надо знать?
Человек украдкой посмотрел вокруг и нервно облизнул губы. По лицу его было видно, что он терзается сомнениями и его обуревают самые противоречивые чувства.
— Опасно это… — пробормотал он. — Уж лучше туда не совать нос. Мы в этом убедились на собственной шкуре.
— Выкладывай, что там было.
Землянин дрожащей рукой взял бутылку с сегиром и наполнил до краев свой стакан. Прежде чем ответить на вопрос Смита, он залпом осушил его. Потом заговорил, и речь его была сбивчива, должно быть, он уже успел принять немало.
— Мы шли к полярным горам, как он нам велел. Неделями… было холодно… Ночи там темные… очень темные. Мы шли по пещере, которая идет через гору. Долго шли… Потом вдруг погасли фонарики, а у них были совсем новые, полностью заряженные аккумуляторы. Они погасли мгновенно, словно свечки, и тогда в темноте… в темноте появилось что-то белое…
Его всего колотило. Трясущейся рукой он потянулся к бутылке и налил себе еще сегира. Зубы его стучали о край стакана, когда он пил. Затем он громко хлопнул стаканом по столу и продолжил с ожесточением:
— Вот и все. Мы ушли. Как мы оттуда выбрались — понятия не имею. То, что мы целую вечность голодали и мерзли в солончаках, — это пустяки. Запасы наши подошли к концу, и если б не он, — парень кивнул в сторону своего компаньона, — мы бы оба подохли там. Не знаю, как нам все-таки удалось вернуться — но главное, что мы спаслись. Понимаешь? Спаслись! И ни за какие деньги мы не пойдем туда еще раз, с нас хватит, мы повидали достаточно. Там было что-то такое, отчего у меня голова до сих пор раскалывается, — мы видели… ну да ладно… Только…
Он знаком показал Смиту, чтобы тот наклонился поближе, и перешел на шепот. Глаза его дико вращались от страха.
— Он теперь преследует нас. Не спрашивай, кто или что это. Я сам не знаю. Только все время чувствую его присутствие в темноте. Чувствую, как он наблюдает за нами сквозь темноту… — Он еще что-то невнятно пробормотал и опять потянулся за бутылкой. — Он и сейчас здесь… ждет… когда погаснет свет… все наблюдает — нельзя допустить, чтобы свет потух… надо еще выпить…
Бутылка ударилась о край стакана, и раздалось нечленораздельное бормотание смертельно пьяного человека.
Смит поднялся из-за стола и сделал знак Яролу. А та парочка, похоже, даже не заметила, что они уходят. Драйлендер, крепко зажав в ладони бутылку, лил красную жидкость мимо стакана, настороженно шаря своим единственным глазом по залу.
Смит положил руку на плечо своего компаньона и подвел его к стойке бара. Ярол бросил недовольный взгляд на подошедшего к ним бармена и предложил:
— Может, возьмем аванс, чтобы выпить?
— Ты думаешь, стоит взяться за эту работенку?
— Не знаю, а ты как думаешь?
— Дело опасное. По-моему, эти ребята не просто перепили виски — с ними и вправду что-то там случилось. Ты видел, какие глаза у этого землянина?
— Зрачки так и бегают, — согласился Ярол. — Я замечал такое у сумасшедших.
— Я тоже подумал об этом. Конечно, он пьян и вряд ли стал бы говорить эту чушь на трезвую голову. Только, судя по его виду, он протрезвеет лишь в могиле. Теперь говорить с ним бесполезно — все равно ничего не выудишь. А что касается второго, тебе когда-нибудь удавалось разболтать его? Даже когда он бывал трезв как стеклышко?
Ярол выразительно пожал плечами.
— Я понимаю, взяться за это дело — все равно что купить кота в мешке. Из этих алкашей больше ни слова не вытянешь. А ведь что-то и в самом деле сильно их напугало.
— И в то же время, — откликнулся Смит, — хотелось бы узнать про это побольше. Про пыль богов и все такое. Интересно все-таки. На что ему сдалась эта пыль, в конце концов?
— А ты поверил этому балабону?
— Не знаю, мне в жизни порой доводилось встречаться со странными вещами. Он, конечно, похож на полоумного. Только не стоит забывать, что те парни и в самом деле нашли нечто странное и вернулись с полпути.
— Что ж, если он купит нам выпить, я, пожалуй, соглашусь на это дело, — сказал Ярол, — Лучше завтра умереть от страха, чем сегодня от жажды. Что ты на это скажешь?
— Неплохая мысль, — передернул плечами Смит, — Я в доле.
Заметив, что Смит и Ярол вновь направляются нему, коротышка приободрился, и в глазах его вспыхнула надежда.
— Если найдем общий язык, — сказал Смит, — мы, пожалуй, возьмемся за это дело. Только сначала объясни, что именно нужно найти и зачем.
— Пыль Черного Фарола, — раздраженно прохрипел он. — Я ведь уже говорил.
— А зачем она тебе?
Острые, подозрительные глазки маленького человечка встретились со спокойным взглядом Смита.
— А вам какое дело?
— Мы рискуем своими шкурами, разве нет?
Горящие глазки коротышки пару мгновений испытующе сверлили невозмутимого Смита, затем хриплый голос его зазвучал еще тише, как эхо шепота.
— Хорошо, так и быть, я скажу, — с таинственным видом прошептал он, — в конце концов, почему бы и нет? Вы все равно не знаете, как этим воспользоваться, — ни для кого, кроме меня, это не представляет ценности. Слушайте же: я говорил уже, что Тройка воплотилась в материальную форму, чтобы с ее помощью, как через дверь, проникнуть в мир человека. Им пришлось пойти на это, но дверь эта открывалась в обе стороны — через нее человек тоже, если он смелый, мог прийти к Тройке. Только в те дни никто на это не мог решиться — ибо сила, обитавшая в том мире, была ужасна. Это было все равно что войти в ворота ада. Но с тех пор прошло много времени. Те боги покинули человечество, уйдя в иные, еще более далекие миры. А ужас, который когда-то наводил на людей Черный
Фарол, остался лишь слабым воспоминанием в нашем забывчивом мире. Дух этого бога исчез — но не совсем. Пока существует хоть маленькая частичка той материальной формы, в которую был облечен бог, остается шанс овладеть его силой. Все знание Вселенной, вся власть раскроется, как книга, перед человеком, который завладеет пылью бога, но для этого, конечно, нужно знать ритуалы и заклинания.
Хриплый шепот перерос в крещендо, глазки коротышки вспыхнули фанатичным огнем. Он совершенно забыл о том, что Смит и Ярол сидели напротив него, — его пронзительный взгляд смотрел в радужное будущее, сжатые в кулаки руки побелели от напряжения.
Смит и Ярол в сомнении посмотрели друг на друга. Похоже, человек этот просто сошел с ума…
— Я переведу пятьдесят тысяч на ваш счет в любом банке, который вы назовете, — Хриплый голос вполне вменяемого человека рассеял их сомнения, — Все расходы я беру на себя. Я выдам вам карты и расскажу, как туда добраться. Когда вы готовы отправиться?
Смит ухмыльнулся. Может, этот тип и правда чокнутый, но за пятьдесят тысяч земных долларов Смит пошел бы даже в ад, и наплевать, насколько выжил из ума заказчик.
— Прямо сейчас, — коротко ответил он. — Пошли.
На севере, за великой дугой Марса, красный камень, пыль и чахлая, стелющаяся по поверхности растительность красноватого цвета постепенно сменились солончаками, окружающими полюс. Там рос только кустарник да, какие-то жесткие, шероховатые, как наждачная бумага, травы. Каждую ночь шел снег и не таял в течение всего холодного, серого дня, оставаясь лежать на траве и на сухой соленой почве между холмами.
— Пожалуй, из всех богом забытых мест это самое худшее, — проговорил Нордуэст Смит, глядя на унылую серую поверхность планеты, проносящуюся под их летящим на высокой скорости самолетом. — На Луне или на каком-нибудь астероиде и то лучше.
Ярол приложился губами к бутылке с сегиром и красноречиво булькнул в ответ.
— Пять дней полетов над этими красотами кого угодно доведут до ручки, — продолжал Смит. — Кто бы мог подумать, что я приду в восторг при виде этих жутких гор, только, честное слово, сейчас они для меня — истинный рай. — Он кивнул в сторону черных зубчатых склонов полярных гор, у которых должно было закончиться их путешествие по воздуху.
Несмотря на древний возраст этих гор, то тут, то там торчали остроконечные пики, словно процесс горообразования здесь еще только начинался.
Смит посадил самолет у подножия одного из склонов. Там было ущелье треугольной формы с белой полосой, идущей вниз, именно этот знак он и высматривал. Самолет легко скользнул в укрытие под выступом скалы, где он должен был стоять до их возвращения. Отсюда им предстояло идти пешком, и этот переход через горы обещал быть нелегким. Но ближе к цели путешествия посадить самолет не было возможности. Хотя, если судить по расстоянию по прямой, идти было не так уж далеко.
Разминая онемевшее от долгого полета тело, друзья кое-как выбрались из самолета. Смит глубоко вздохнул и несколько раз присел на своих длинных ногах. Холодный воздух обжигал легкие и отдавал незнакомым, сухим, солоноватым запахом древнейшего на свете мертвого моря, которое вряд ли увидишь еще где-нибудь во всей Вселенной, кроме северных солончаков Марса. Он с сомнением окинул взглядом горы. Отсюда эти зубчатые, черные, мертвые хребты тянутся до самого полюса. Всю короткую марсианскую зиму их покрывает глубокий снег. Этот бескрайний снежный покров лежит до самой весны, и ни один след человека или животного не нарушает его девственной белизны и чистоты, пока он не начинает таять, и ручьи, с каждым годом все глубже врезающиеся в горную породу, стремительно уносят талые воды в каналы.
По словам этого полоумного коротышки, сказанным вылетавшим из его рта хриплым шепотом, когда-то давным-давно Марс был зеленой планетой. Глубокие моря омывали подножия покрытых пышной зеленью гор, и где-то между холмами раскинулся удивительный город — имя его неизвестно, никто его просто не помнит, оно забыто уже давно, — а в небе над городом, в том месте, где теперь лишь черное небо, сияла безымянная звезда — Исчезнувшая Планета. Жители города, должно быть, видели ту катастрофу, которая стерла с небесного свода планету-сестру. По словам коротышки, боги с Исчезнувшей Планеты перенеслись через пустоту космоса и поселились в том затерянном в горах славном городе, имени которого сегодня никто не помнит.
Но времена менялись, а с ними и все вокруг. Город состарился, состарились и боги, состарилась сама планета. И вот наконец произошла ужасная катастрофа. Земля под городом разверзлась, горы обрушились на него и навеки погребли его под своими обломками вместе со всеми жителями. Моря обмелели, плодородные почвы высохли, превратились в пыль, и вскоре время поглотило даже сами воспоминания о славном городе, в котором когда-то жили боги, — но здесь, как поведал им сиплым шепотом коротышка' боги и по сей день все еще обитают.
— Наверно, где-то тут те двое и нашли пещеру, — сказал Смит.
— Да, чуть левее, на том склоне, — указал рукой Ярол, — пойдем туда.
Щурясь, Ярол посмотрел на восходящее тусклое солнце.
— Солнце только что встало, — продолжил он. — Если все будет в порядке, вернемся до наступления сумерек.
Оставив самолет в укрытии, Смит и Ярол углубились в солончаки. Шли они быстро, жесткая трава хлестала их по коленям, разреженный воздух клубами пара вылетал из их разгоряченных ртов. Горный хребет поворачивал влево, отвесные склоны почти под прямым углом взлетали вверх, заканчиваясь неприступными и зловещими черными пиками. Существовал только один способ перебраться через эту непроходимую стену — по подземному ходу, откуда в ужасе бежали их незадачливые предшественники. А что ждет их в этом подземелье? Смит на всякий случай расстегнул кобуру с бластером.
Минут пятнадцать они шли по жесткой траве, сухая снежная пыль поднималась у них под ногами, колючий, солоноватый воздух наполнял холодом легкие. Наконец под нависшим выступом скалы они увидели едва заметный вход в пещеру.
Приятели нерешительно заглянули внутрь. Казалось, нога человека никогда не ступала по неровному полу этой пещеры. В глубоких щелях лежал сухой снег, дневной свет едва проникал в зловещую тьму тоннеля. Смит достал бластер, сделал глубокий вдох и нырнул в ледяную тьму. Ярол последовал за ним.
Им показалось, что привычный, живой мир остался там, снаружи, а они оказались в ледяном царстве где-то на границе с преисподней. Мороз беспощадно щипал их сквозь кожаные летные костюмы. Пройдя шагов двадцать, они остановились и вынули фонари. Через пару секунд два ярких луча прорезали темноту пещеры. Мрачное зрелище предстало перед ними: полное запустение — место это казалось мертвее самой смерти, ведь жизнь никогда не проникала сюда.
Так они шли сквозь ледяную тьму еще минут пятнадцать. Смит светил вниз, под ноги, а Ярол то водил лучом по стенам, то направлял его вдаль. Неровные стены и потолок да куски породы, валяющиеся под ногами, об которые они то и дело спотыкались, — и ни единого звука, кроме звука их шагов. Тьма, ледяной холод и мертвая тишина.
— Туман здесь какой-то, что ли, — заметил Ярол.
И действительно, яркие лучи фонариков потускнели… и вдруг погасли совсем; все погрузилось в кромешную тьму, словно кто-то накрыл приятелей огромным черным плащом.
Смит замер, напряженно вслушиваясь. Стояла полная тишина, не было слышно ни звука. Он прикоснулся к стеклу фонаря: оно было по-прежнему горячим и едва ощутимо вибрировало — значит, фонарь продолжал работать. Что-то непонятное, черное перекрыло свет… причем эта густая, вязкая чернота окутала не только все кругом, не только их тела, но и чувства. Словно кто-то накинул им на лица плотную ткань. Смит направил луч прямо себе в глаза, но в этой все поглотившей тьме не увидел ни проблеска, ни искорки света.
Минут пять они стояли в темноте, не зная, что делать дальше. Оба смутно догадывались: что-то должно произойти. Но когда они увидели это своими глазами, от ужаса у них перехватило дыхание. В мертвой тишине из-за поворота тоннеля внезапно появилась ослепительно белая фигура. Сначала ее частично заслоняли выступающие из пола осколки камней, но через пару секунд фигура уже была видна во весь рост, отчетливо выделяясь на черном фоне. Смит в жизни не видел ничего подобного — перед его изумленным взором предстало совершенно белое существо, если это, конечно, и в самом деле было существо. Ему почему-то показалось, будто фигура находится ниже уровня пола, словно это видение легко скользило сквозь каменный пол им навстречу. От этой слепящей белизны у Смита все поплыло перед глазами и по телу побежали мурашки. Впечатление было такое, будто этот сияющий силуэт вырезан из бумаги и наложен на черный фон. Темнота никак не отражалась на нем, даже крошечной тени не оставляла. Двухмерная ослепительно белая фигура на ослепительно черном фоне плыла им навстречу. Невозможно было описать ее форму, но Смиту показалась, что она имела мужские очертания и была очень высока. Ярол чуть слышно ахнул, и в мертвой тишине его голос прозвучал как раскат грома, — а белая фигура продвигалась все ближе, действительно рассекая каменное основание пещеры. Теперь уже было совершенно ясно: нижняя часть ее находилась под уровнем крепкой скальной породы, на которой они стояли. Содрогаясь от ужаса, с вставшими дыбом волосами, Смит не отрываясь смотрел на это жуткое видение. Он с удивлением заметил, что эта странная фигура производила впечатление плотной и материальной и в то же время была молочно-прозрачной. Теперь она обладала четкой формой и объемом, хотя окружающая тьма не бросала на нее ни единой тени, ни даже полутени. Оттуда, где, казалось бы, и речи не могло быть о каком-то лице, на Смита бесстрастно смотрел слепой, безглазый лик. Вот уже фигура подошла совсем близко. Она была гораздо выше человеческого роста — и это несмотря на то, что нижняя часть ее утопала в камне.
Какая-то неведомая сила исходила от нее. И сила эта вызвала в нем волну ранее никогда не испытанных чувств: он вдруг понял, что находится на грани безумия, оно буквально ломилось в его мозг, сотрясая его с немыслимой силой.
На мгновение безумие охватило все его существо — словно он со страшной скоростью полетел куда-то головой вниз. По тому, как Ярол лихорадочно дышал за его спиной, он догадался, что и тот был на грани срыва. Но твердая, непоколебимая основа в глубине души Смита помогла ему устоять перед этой абсолютной белизной, окутавшей его аурой безумия, — придала сил противостоять опасности и подсказала путь к спасению.
Он вдруг сообразил, что сжимает в руке бластер, и, подчиняясь неясному импульсу, вскинул руку и нажал на курок. Длинная стрела обжигающего голубого пламени вырвалась из его оружия и метнулась прямо в приближающийся призрак. Мгновенно голубое пламя, как клинок, рассекло темноту, поразило плывущую им навстречу белизну и исчезло. Услышав едва различимый треск искр, донесшийся от невидимого каменного основания пещеры, Смит догадался, что луч беспрепятственно прошел сквозь загадочное существо. В тот миг, когда голубой клинок рассек кромешную тьму, он увидел, как тот озарил выступ скалы, задев ее на своем пути, но белая фигура осталась совершенно невредима. Смит заметил, что этой смертельной белизны не коснулся даже голубой отсвет яркого пламени, — и тогда он понял: даже если бы все краски этого мира засияли перед этой белизной, все равно на ней не появилось бы ни пятнышка. Несмотря на подступившее безумие, он с трудом осознал, что этот призрак был вне досягаемости для человека, — а значит…
Он нервно засмеялся и спрятал бластер в кобуру.
— Пошли! — крикнул он Яролу, схватил своего товарища за руку и, подавив приступ ужаса, пошел прямо сквозь стоящий перед ними жуткий призрак.
На мгновение он оказался со всех сторон окружен ослепительной белизной, голова его пошла кругом, пол заходил ходуном под ногами и его сознание окатила мощная волна безумия. Затем вдруг снова стало темно, и Смит смело пошел вперед, волоча за собой перепуганного, едва переставляющего ноги Ярола.
Какое-то время они шли в темноте, то и дело спотыкаясь и падая. Хотя белое чудовище вскоре отстало от них, фонари не горели, и их по-прежнему плотно обступала тьма, — и вдруг фонарь в руке Смита, о котором он совсем уже забыл, вспыхнул. Яркий луч осветил лицо Ярола: в нем читался немой вопрос, а глаза от изумления вылезали из орбит.
— Что случилось? — наконец спросил он. — Что это было? Как тебе удалось, как мы смогли…
— Эта штука не настоящая — она и не может быть настоящей, — объяснил Смит, и его дрожащие губы растянулись в улыбке, — То есть она не может быть материальной, как все остальное, что нас окружает. Видок у нее, конечно, жутковатый — но кое-что навело меня на любопытную мысль. Ты заметил, как она двигалась прямо сквозь каменный пол? И потом, ни свет, ни темнота никак на ней не отражались, на нее не ложились тени — даже в такой кромешной тьме, а когда я пульнул в нее из бластера, даже голубое пламя выстрела не окрасило ее в свой цвет. И тут я вспомнил, что говорил тот коротышка о трех богах. Помнишь? Хоть они и существовали реально, жили они в совершенно другом измерении и могли входить в контакт с людьми, только приняв материальную форму. Думаю, то существо именно такой природы: мы можем его видеть, но, поскольку оно существует в другом измерении, единственное, на что оно способно в нашем мире, — это показать себя нам. А когда я заметил, что оно проходит сквозь каменный пол, не причиняя ему ни малейшего ущерба, то подумал, может, и с нами ничего не случится, если мы пройдем сквозь него. И, как видишь, я оказался прав. Мы его благополучно миновали.
Ярол глубоко вздохнул.
— Ты — гений, — проговорил он, восторженно глядя на Смита. — Интересно, приходило это кому-нибудь в голову до нас или мы первые, кому удалось проскочить мимо этого пугала?
— Не знаю. Только не стоит обманываться и воображать, якобы это всего лишь пугало. Думаю, мы выбрались как раз вовремя. Еще пара секунд, и я бы совсем тронулся. В голове все было наперекосяк. Теперь понятно, что случилось с теми двумя: они просто замешкались и поздно спохватились, что надо бежать. Нам повезло, что мы не растерялись.
— А почему фонари погасли?
— Вряд ли мы когда-нибудь узнаем правду. Наверно, это как-то связано с тем белым призраком, а может, с еще какой-нибудь силой из другого пространства. Ведь как темнота не могла затемнить белизну, так и свет не воздействовал на темноту. Мне показалось, эта темнота держится только на одном участке, а на весь остальной тоннель не распространяется, будто кусок из другого пространства вставлен в наш мир для того, чтоб та белая тварь могла по нему передвигаться, — барьер из тьмы установлен там специально, чтоб никто не мог пройти. Вряд ли белый страж способен выйти за пределы этого участка. Но, может, я и ошибаюсь, поэтому не будем терять времени — вперед!
— Давай, а я за тобой! — бодро отозвался Ярол. — Пошли!
В мертвой тишине, содрогаясь от ледяного холода, они шли по пещере еще минут пятнадцать. Ноги их то и дело ударялись об острые камни, которые словно нарочно были здесь разбросаны, чтобы мешать им. Больше никаких неожиданностей их не подстерегало. Освещая дорогу фонариками, они подошли к выходу из пещеры, и тусклый свет холодного дня, проникавший снаружи, показался им настоящим раем после мрачного путешествия в самом сердце мертвой горы.
И вот перед ними предстали руины города, в котором некогда обитали боги: осевшая гора, огромные зубчатые выступы расколовшихся скал, голые черные склоны, изогнутые и закрученные самым жутким образом. Под древними обломками скал повсюду лежали двухметровые каменные плиты. Лишь они теперь напоминали о том, что когда-то очень давно здесь находился священный город Марса.
Минут пять Смит бродил по руинам, пока не обнаружил приметы, по которым можно было догадаться, что миллионы лет назад там проходила улица. Она начиналась от самого склона, где был вход в пещеру. Проследить ее было довольно непросто из-за валяющихся на ней то здесь, то там каменных плит и обломков скал, а также трещин — результатов землетрясения. Но все же задача оказалось выполнимой. Должно быть, когда-то по обе ее стороны стояли дворцы и храмы. Сегодня от них и следа не осталось, только мраморные осколки, выделявшиеся на фоне камней, напоминали о былом величии этих мест. Время почти полностью стерло этот город с лица Марса, как и из памяти людей. Но Смит и Ярол были довольны: этот едва заметный след улицы должен был привести их к цели.
Идти было нелегко. Внизу дорога почти совсем терялась в руинах. Целый час они перелезали через глыбы камней, перепрыгивали через трещины, обходили огромные кучи обломков. Все в царапинах, едва переводя дыхание, они наконец подошли к первому знаку, о котором упоминал коротышка. Это была черная, наклоненная в сторону глыба, по форме напоминавшая иглу. Она была наполовину засыпана мраморными обломками. А прямо за ней лежали две каменные плиты, одна на другой. Наверно, это были единственные плиты, которые лежали точно так же, как и тогда, когда миллионы лет назад их здесь положили люди.
Смит остановился, тяжело переводя дыхание, и переглянулся с Яролом.
— Здесь, — сказал он. — Похоже, старикашка не соврал.
— Пока все идет, как он говорил, — сказал Ярол, доставая бластер, — посмотрим, что будет дальше.
Выпущенное из бластера голубое пламя с шипением побежало вдоль трещины в камне. Ярол не спеша вел лучом по трещине, едва справляясь с охватившим его волнением. После того как было обожжено две трети камня, пламя вдруг замерло на месте и начало углубляться внутрь. Скоро в камне образовалась черная дыра. Она становилась все шире и шире. Повалил дым, верхний камень медленно подался в сторону, сердито заскрипев, словно был недоволен тем, что нарушили его вечный покой, затем зашатался и упал.
Нижняя плита оказалась полой. Друзья с любопытством заглянули внутрь. Из темноты в лицо им пахнуло непередаваемым запахом древности, будто до них долетел легкий ветерок из прошлого. Смит посветил фонариком вниз — глубина шахты была метра четыре. Ветер все усиливался, и из таинственной глубины взвилась пыль, лежавшая там, наверно, не один миллион лет.
— Пусть немного проветрится, — сказал Смит, выключив фонарь, — похоже, вентиляция там отличная, поэтому пыль быстро уйдет. А мы пока соорудим какую-нибудь лестницу.
Приятели быстро прикрепили к камню-игле веревку с завязанными на ней узлами, а ветерок все продувал шахту, принося с собой неописуемый аромат веков. Смит первым нырнул в шахту, не спеша спустился вниз и осторожно ступил на камень. Когда к нему присоединился Ярол, Смит, светя фонариком, уже внимательно изучал безжизненную картину. Они оказались в подземном ходе. Гладко отполированные стены и потолок были расписаны удивительными, покрытыми глазурью фресками в тусклых тонах. Все здесь было буквально пропитано древностью, поэтому даже ветерок, легко касавшийся их лиц, казался кощунственно живым в этой гробнице погибшей цивилизации. Украшенный фресками проход спускался вниз, исчезая в темноте. Друзья шли, поднимая пыль, в которую превратилась исчезнувшая раса. Лучи фонарей бесцеремонно вторглись в ночь, длившуюся в этом подземелье вот уже миллионы лет. Вскоре свет, который проникал сюда с поверхности, потускнел и совсем исчез. Они шли по тысячелетним коридорам, и лишь не стихавший, едва уловимый ветерок напоминал им о мире, оставшемся наверху.
Идти пришлось долго, но на этот раз ничто больше не преграждало им путь. Этот тоннель не имел боковых ответвлений, поэтому заблудиться было невозможно. Стояла мертвая тишина, их окружал мрак, приправленный запахом древней смерти. Когда они наконец достигли конца тоннеля, то нашли там лишь небольшие вентиляционные отверстия, расположенные в потолке на одинаковом расстоянии друг от друга.
Проход заканчивался полукруглой неровной стеной из необработанного, шероховатого камня. Этот камень был совсем не похож на украшенную фресками каменную породу, в которой был выбит тоннель. Тщательно осветив все вокруг фонариками, друзья увидели, что в выпуклой стене имеется каменная дверь. В самом ее центре был вырезан какой-то символ. Он был черного цвета и очень выразительный и потому отчетливо выделялся на серой двери. Увидев его, Ярол так и ахнул.
— Ты знаешь, что это означает? — тихо спросил он, и голос его разнесся по застывшему подземелью, а эхо вторило ему в темноте: «что это означает… это означает?»
— Догадаться нетрудно, — пробормотал Смит, направив луч фонарика на символ.
— Это символ Черного Фарола, — прошептал венерианин. Эхо подхватило едва слышно сказанные им слова и унесло по коридору: «Черного Фарола, Черного Фарола, Черного Фарола…»
— Я видел такой знак на одном астероиде, — продолжил шепотом Ярол, — на крохотном мертвом камне, летающем в космосе. Одна поверхность у него была гладкая, и на ней я заметал точно такой же символ. Похоже, Исчезнувшая Планета и в самом деле существовала, а этот камень когда-то был ее частью. Этот знак находится очень глубоко, поэтому он сохранился даже после того, как их мир взлетел на воздух.
— Что же, — ответил Смит, вынув бластер, — посмотрим, выдержит ли он на этот раз. Отойди-ка.
Голубой раскаленный луч пробежал по краю двери, обжигая камень. Смит выполнял ту же процедуру, что и Ярол наверху. Как и в прошлый раз, вскоре пламя нащупало слабое место и проникло вглубь. Поверхность камня тихо задрожала, но Смит не отвел от нее луч. Раздался зловещий треск, и дверь — не было никакого сомнения, это именно дверь — понемногу стала наклоняться вперед. Смит опустил бластер и отскочил назад, и в тот же миг огромный камень накренился и рухнул на то место, где он только что стоял.
Страшный грохот потряс темноту, от падения огромной глыбы задрожал каменный пол тоннеля, и ошеломленных приятелей отшвырнуло к стене.
Они быстро вскочили на ноги, ослепленные потоком света, полившегося из дверного проема. Это был яркий золотистый свет, густой и в то же время чистый. Как только их глаза привыкли к нему, им стало понятно, что свет этот особенный и ничего подобного раньше им не доводилось видеть. Свет лился по коридору, набегал торопливыми волнами, которые разбивались друг о друга и текли дальше, словно волны светящегося газа. Этот свет был материален, но не вступал в контакт с воздухом, которым они дышали. Они вошли в разлившееся море света, и этот странный свет заколыхался вокруг их ног и пошел мелкой рябью, словно вода. Они шли, и по воздуху расходились в стороны круги, бесшумно ударяясь о стены, а за ними тянулся яркий след, словно след корабля в море.
Так шли они вдоль тоннеля по волнующемуся морю света, как по воде. Каменные стены тоннеля были совсем не похожи на стены внешнего коридора. Они казались гораздо более древними. Шершавые камни искрились, отражая сияние у них под ногами. Ни Смит, ни Ярол ни в одном из своих путешествий еще не видели такого искрящегося, сверкающего множеством вспыхивающих огней камня.
— Знаешь, что это? — вдруг спросил Смит, после того как они уже минут пять молча шли по неровному полу. — Это астероид! Та, выступающая полукругом стена — его внешняя сторона. Помнишь, ведь три бога каким-то образом спаслись от катастрофы и на чем-то переправились сюда из своего мира. Ну так вот, я уверен, все было именно так: кусок той планеты, размером с небольшую комнату — может, внутри там стояли статуи богов, — каким-то образом отделился от Исчезнувшей Планеты и перенесся через космос на Марс. Наверно, он глубоко вошел в почву, поэтому люди этого города прокопали тоннель и построили над этим местом храм. Как еще можно объяснить выступающую стену и необычную структуру этого камня? Этот камень из исчезнувшего мира — никогда в жизни я не видел ничего подобного.
— Что ж, звучит вполне логично, — согласился Ярол. В этот момент он как раз шевельнул ногой, и от нее к стене побежали волны света. — Ну а что ты думаешь об этом странном свете?
— Откуда пришли эти боги — неизвестно, но мы знаем наверняка, что свет у них там выделывает странные штуки. По своей структуре он похож на воду. Помнишь тот белый призрак в пещере и как погасли наши фонари? Видел, как свет потек в коридор, когда упала дверь? Не как свет, который нам привычен, а волнами, словно тяжелый газ. И при этом воздух не смешался с ним. Ты можешь представить себе такое?… Ого! Вот это да! Ты только посмотри!
Он так резко остановился, что шедший за ним Ярол уткнулся в его спину и пробормотал какое-то венерианское ругательство. Когда же он увидел то, что заставило остановиться ошеломленного Смита, рука его невольно поползла к бластеру.
В проходе возникло что-то похожее на неровную дыру, сквозь которую на них смотрела кромешная тьма. Оцепенев, они не сводили глаз с этого черного пятна, — а оно двигалось, оно приближалось к ним. Причем чернота была непростая, ничего подобного они в жизни не видели: насколько страж в пещере был бел, настолько этот был черен. Глаза и мозг воспринимали эту черноту как абсолютную пустоту. Вспомнив легенды о Черном Фароле, антибоге абсолютной тьмы, Смит сжал покрепче бластер — не каждый день перед тобой предстает божество, претендующее на звание древнейшего в мире.
Форма существа не была стабильной: силуэт становился все более четким, и фигура приподнялась над полом. Смит был уверен, что это странное видение обладает и объемом — по меньшей мере в трех измерениях. Но как он ни старался представить себе это, глаза его видели перед собой лишь плоский силуэт, словно кто-то в заполненном золотистым светом пространстве вырезал кусок.
От черного обитателя света, как прежде от белого стража тьмы, исходили какие-то жуткие флюиды, которые буквально сводили Смита с ума. Он остро почувствовал, как безумие подступает к нему все ближе, яростными волнами накатывается на его рассудок, но он понимал и то, что это не просто бессмысленная и прямая атака разбушевавшейся стихии. Он ощущал в ней внутреннюю борьбу; казалось, черный страж бросал на него лишь часть своей ярости, словно ему приходилось бороться еще с какой-то невидимой и мощной силой. Он заметил кое-что в подтверждение своей догадки: очертания существа странно колыхались и плыли, форма менялась, оно словно корчилось, сопротивляясь чему-то. Что это означало — Смит понятия не имел. В одном он не сомневался: черный страж отчаянно сражался с невидимым противником, и от этого зрелища Смиту было ой как не по себе.
И вдруг его осенило. Какая-то сила неуклонно влекла черную фигуру вниз по коридору. И сила эта — в том не было никакого сомнения — была потоком золотого сияния. Как полноводный ручей несет за собой все, что попадет в его быстрые воды, так поток света увлекал за собой черную фигуру. Видимо, открытая дверь дала выход световому потоку, и теперь он, как вода, мощно хлынул из коридора, как бы «омывая» астероид. Если, конечно, Смит был прав и это на самом деле астероид. Яркий поток света лился мимо, увлекая за собой черную фигуру стража, и как он ни пытался противостоять этой силе, все было бесполезно.
Теперь черный страж был уже совсем рядом, и давление на сознание становилось все ощутимее, но Смита это не пугало. Хотя влияние черного стража было мощным и флюиды, посылаемые им, кружили голову, глубоко они не проникали. Именно из-за этого постепенно нараставшего головокружения он потом так и не смог разобраться, что же произошло, когда черная пустота придвинулась к ним почти вплотную. Вот она уже так близко, что Смит мог бы коснуться ее рукой. Только близость эта была обманчива, на самом деле черный страж находился очень далеко — где-то в другом измерении, и, конечно, рукой до него было не дотянуться. Чернота эта при ближайшем рассмотрении казалась просто ошеломляющей, Смит не мог поверить своим глазам: перед ним предстало нечто совершенно немыслимое.
Когда черный страж, казалось, подошел совсем близко, Смит решил, что рассудок покинул его и по какой-то безумной, немыслимой спирали улетел сквозь внезапно открывшееся пространство, где стены коридора были лишь едва различимой тенью, а его тело превратилось в столп тумана, одиноко стоящий в унылой пустоте. Должно быть, проплывая мимо него, черное видение погрузило его сознание в эту невероятную, непостижимую тьму. Когда же он наконец усилием воли заставил себя очнуться от этого жуткого наваждения, черная пустота уже проплыла мимо, по-прежнему пытаясь сопротивляться непреодолимому потоку света, и напор его сводящей с ума силы ослаб.
Широко раскрыв глаза и задыхаясь, Ярол едва держался на ногах.
— Тебя тоже захватило? — спросил он, придя наконец в себя и отдышавшись.
Очнувшись от наваждения, Смит кивнул головой.
— А что, — заговорил он наконец, овладев собой, — если это одна и та же штуковина, просто в темноте она кажется белой, а при свете черной? Держу пари, именно так оно и есть. Может быть, эта штука без света вообще не существует. Чем-то мне она сейчас напомнила медузу, попавшую в мельничный лоток. Послушай, если поток света вытекает так быстро, может, он скоро кончится? Давай-ка поторопимся.
Они быстро пошли по коридору, который вел вниз, под уклон. Окончилось их путешествие неожиданно. Они дошли до крутого поворота, свернули за угол и сразу оказались у входа в огромный зал — в самом центре астероида.
Стены этого зала были сделаны словно из горного хрусталя — они переливались, как многогранный алмаз в ярком золотом сиянии. Свет наполнял его до краев — от стены до стены и от пола до потолка. Удивительно, что в этом мягко колышущемся свете было трудно определить, где заканчивалась комната, — почему-то она казалась бесконечной, хотя стены были видны отчетливо.
Впрочем, вряд ли приятели в тот момент отдавали себе в этом отчет. Все их внимание было приковано к трону, стоявшему в самом центре под хрустальным сводом. Они не могли оторвать от него изумленных взглядов. Этот хрустальный трон, несомненно, был предназначен не для человека. На нем в бесконечно далеком прошлом восседала Великая Тройка. Это был не алтарь, перед которым читают молитвы и приносят жертвы, а именно трон. На нем восседали и правили миром воплощенные божества. Даже жутко себе представить, как давно это было. Трон состоял из трех частей, и над ним нависал огромный купол. Глядя на этот трон, трудно было судить, как выглядела Великая Тройка. Несомненно одно: внешний вид ее недоступен для понимания современного человека — ничего подобного никому еще не доводилось видеть.
Два сиденья трона были совершенно пусты. Сэйг и Леа исчезли полностью, окончательно, и даже имена их стерлись из памяти людей. На третьем — самом большом, стоящем в центре… Смит так и похолодел от волнения. На самом большом лежало то, что осталось от древнего бога — величайшего божества древности: небольшая горстка серой пыли. Во всех трех мирах не найти ничего более древнего, чем эта пыль. Она древнее гор, хранящих в своих недрах эту тайну, древнее расы могучих прародителей человека. Великий Черный Фарол, обратившийся в пыль.
— Хм, интересно, — сказал Ярол самым невозмутимым тоном, — почему это идол превратился в пыль, а комната и трон прекрасно сохранились? Наверно, этот зал был частью хрустального храма в том мире. Думаешь…
— Когда строили храм, идол уже был древним, — терпеливо объяснил Смит.
Он думал о том, насколько ничтожным, насколько мертвым было теперь некогда могущественное божество — серая горка пыли на троне. А как подумаешь, какое оно древнее, — дух захватывает! А ведь коротышка уверял, якобы жизнь все еще теплится в останках всеми забытого бога. Неужели этот безумец и в самом деле из этой горстки пыли сможет выстроить мост через бескрайний океан времени и пространства в иное, недоступное человеческому сознанию измерение? Неужели возможно вернуть обратно исчезнувшую сущность, когда-то называвшуюся Великим Черным Фаролом? Неужели у него это получится? А если так, то… Тут Смита охватило сомнение. Что может помешать человеку, воле которого подчиняется бог, стать властелином мира, могуществом равным самому богу! А что, если человек этот почти сумасшедший?…
Смит в задумчивости шел следом за Яролом. До трона пришлось идти дольше, чем они думали. Было что-то обманчивое в хрустальных стенах этой комнаты и в прозрачности заполнявшего ее золотистого света. И вот наконец они остановились перед полупрозрачным троном. Смит вытянул шею, чтобы получше рассмотреть центральный пьедестал, на котором покоились останки бога. Он думал о том древнем, ныне исчезнувшем мире, пытаясь представить, что за люди стояли когда-то у подножия трона, какой народ, и какие неведомые обряды использовал он для поклонения божеству, называемому Черным Фаролом. На этом хрустальном полу когда-то стояли…
Шум отвлек Смита от размышлений. Ярол, не сводя глаз с серой пыли, самым бесцеремонным образом карабкался на трон. Это сооружение, видимо, не было создано для того, чтобы на него взбирался человек, и ботинки Ярола на толстой подошве скользили по гладкой, как стекло, поверхности. Смит не мог сдержать улыбки, наблюдая за ним. Целую вечность бесчисленные поколения людей на коленях приближались к этому священному месту, всем своим видом выражая глубочайшее благоговение, не смея поднять глаз на святая святых — трон, на котором восседало воплощенное божество. И вот Ярол, едва не грохнувшись с последнего выступа, забормотал что-то сквозь зубы, ухватился за край сиденья трона и наконец вскарабкался туда, откуда Великий Черный Фарол, самый могущественный из богов, правил величайшей цивилизацией в истории человечества.
Оказавшись на самом верху, Ярол посмотрел вниз. С этой высоты на мир взирали только боги. Вдруг мрачная тень пробежала по его лицу — он явно встревожился.
— Что-то здесь не так, Нордуэст, — сказал он. — Взгляни-ка вверх. Что там происходит, под самым потолком?
Смит взглянул вверх. Несколько секунд он в полном недоумении рассматривал потолок. Уже в третий раз за этот день ему довелось видеть нечто такое, чему отказывался верить его разум. Что-то темное и в то же время вовсе не темное опускалось на них. Ему показалось, будто падает крыша, и он очень испугался. Неужели рухнул потолок и сейчас навсегда погребет их под развалинами? А может, это еще один страж богов опускается на их головы, как черное покрывало? Что же это?
И вдруг он все понял и захохотал, нарушив тишину священного места.
— Свет кончается, — наконец объяснил он, — весь вытек, как вода. Только и всего.
Невероятно, но именно так оно и было. Сияющее озеро света, наполнявшее до краев хрустальную чашу, убывало, вытекая через дверь в коридор и оттуда наружу, а вместо него зал заполняла темнота. Причем довольно быстро.
— Что же, — сказал Ярол, спокойно оценив обстановку, — надо поторопиться, пока он весь не вытек. Дай-ка коробку.
Смит нерешительно отстегнул от ремня стальную коробочку, покрытую лаком, которую им дал коротышка. Ну принесут они ему эту пыль — и что будет дальше? Даже в руках человека в высшей степени мудрого, абсолютно здравомыслящего и уравновешенного эта безграничная власть была бы несомненно опасна. А что уж говорить об этом полоумном фанатике…
Ярол посмотрел на своего встревоженного друга и все понял. Он негромко присвистнул и заговорил, словно отвечая мыслям Смита:
— Мне это и в голову не приходило… Ты думаешь, это и в самом деле возможно? Вряд ли, ведь тот тип просто чокнутый!
— Не знаю, — ответил Смит. — Может, ему это и не по силам, но ведь он рассказал нам, как сюда попасть, верно? Ему откуда-то известно все про эти места. Только думаю, нам не стоит доверять ему. Представляешь, что будет, если он не сможет довести дело до конца? Допустим, он вызовет этого монстра тьмы из других измерений и приведет его в наш мир. Но сможет ли он совладать с ним? Он говорил о порабощении бога, только способен ли он на это? Я не сомневаюсь, возможно, он и в самом деле способен открыть дверь из одного измерения в другое и впустить то, что когда-то было Черным Фаролом. Такие вещи делали не раз. Только сможет ли он потом эту дверь закрыть? Сможет ли он подчинить себе эту силу? Ты ведь и сам понимаешь, ему это не по зубам! Я уверен, если эта сила обретет свободу — можно ждать чего угодно.
— Об этом я и не подумал, — ответил Ярол. — О боже, а что, если…
Он умолк, с изумлением глядя на серую пыль, таившую в себе такую страшную опасность. Несколько секунд в зале с хрустальными стенами стояла полная тишина.
Взглянув наверх, туда, где находился его товарищ, Смит увидел, что тьма стремительно наступает. Свет таял на глазах, длинные сияющие прожилки колебались в наступающей тьме, и остатки светового потока стремительно исчезали.
— Послушай, может, мы оставим это здесь, — вдруг предложил Ярол, — скажем, мол, не смогли найти место, или оно завалено обломками, или еще что-нибудь. Может, мы… о боже, как сильно стемнело!
Линия света опускалась все ниже и ниже. Черная ночь подземелья нависла над ними. Словно завороженные, они смотрели, как отступает свет, сбегая по хрустальной стене. Вот он спустился до уровня трона, вот уже голова Ярола оказалась в темноте, а нижняя часть туловища пока оставалась в световом потоке, и стоило ему пошевелиться, как от него разбегались в стороны волны.
Световой поток стремительно отступал, словно куда-то торопясь. Теперь Ярол стоял в темноте над отступающим сияющим потоком. Затем свет сбежал вниз по трону, и тьма коснулась головы Смита. Жутко было наблюдать, как сияющее море света мельчает, как оно опустилось сначала до его плеч, потом до пояса, и вот уже свет едва доходит ему до колен…
Только что свет, как это было всегда на протяжении тысячелетий, заполнял собой весь хрустальный зал, и вот теперь обмелевшая сверкающая лужица плескалась на полу, не доходя до лодыжек. Впервые за миллион лет трон Великой Тройки утонул во тьме.
Друзья спохватились, только когда последние струйки света поплыли к выходу, извиваясь, как золотистые змеи. Из хрустального зала вытекали уже остатки зажженного первыми богами света, который, должно быть, освещал ныне исчезнувший мир миллионы лет назад. Смит глубоко вздохнул и пошел к трону, который впервые за множество веков был окутан мраком. Тонкие змейки света уже почти не освещали зал — теперь там было темнее, чем самой темной ночью. Ярол включил свой фонарь, и яркий луч пронзил темноту.
— Вот это да! Надо было нам набрать этого света, чтобы привезти с собой, — раздался сверху голос Ярола. — Так как ты думаешь, Нордуэст, берем с собой пыль или нет?
— Нет, не берем, — медленно проговорил Смит. — У меня есть предчувствие, что делать этого не надо. Но оставлять ее здесь тоже нельзя. Ты ведь понимаешь, этот тип пошлет сюда еще кого-нибудь. Если мы скажем, якобы это место погребено под руинами, он просто даст им побольше взрывчатки. Его ничто не остановит.
Ярол направил луч фонаря на загадочный серый холмик на троне. Этот пепел лежал там уже миллионы лет с тех пор, как божество покинуло свою оболочку, лежал, возможно ожидая именно этого момента. Ярол вынул из кобуры бластер.
— Я, конечно, понятия не имею, из чего был сделан этот идол, — сказал он, — но луч бластера способен расплавить и уничтожить хоть камень, хоть металл, что угодно.
В тишине раздался щелчок — это Ярол нажал на курок. Голубое пламя со страшной силой вырвалось из ствола, и мощная раскаленная струя обожгла то, что осталось от божества. И ведь верно, ничто, сделанное руками человека, не может устоять перед этим потоком пламени, ни камень, ни сталь, из которой строят космические корабли. Но кучка пыли на троне осталась совершенно невредимой.
Сквозь гул пламени Смит слышал, как Ярол пробормотал что-то изумленным голосом. Затем он поднес бластер совсем близко к кучке серого пепла — хрустальный трон так и засверкал, отражая пламя, и голубые искры задрожали в темноте. Края пепельной горки, хотя и не сразу, охватило зловещее красное сияние. Вот уже весь холмик светился красным, то тут, то там вспыхивали язычки пламени.
Ярол убрал палец с курка бластера и присел, наблюдая, как разгорается пыль. Когда пламя стало слишком ярким, он слез с трона и, осторожно спустившись по скользким хрустальным ступеням, подошел к Смиту. Но тот его даже не заметил. Все его внимание было приковано к яркому пламени, пожиравшему то, что прежде было богом. Неистовое пламя порой вспыхивало невиданными красками — пыль, когда-то бывшая самим Черным Фаролом, повелителем тьмы, медленно исчезала, оказавшись во власти огня.
Постепенно пламя разгоралось все сильнее, и вот уже жуткие отсветы заплясали на хрустальных стенах и на потолке, и пол засверкал от этой дикой огненной пляски.
Зал наполнился удивительным запахом горящей пыли, оставшейся от бога… Смит вдохнул в себя дым, и голова у него закружилась, отсветы пламени на стенах заколыхались, слились вместе, и вдруг ему показалось, будто он сам парит в воздухе, а в темноте мелькают какие-то диковинные картины. Смутные фантастические картины вспыхивали на стенах и исчезали — они возникали то у него над головой, то пробегали под ногами, заставляя его кружиться вместе с ними. Казалось, эти картины были отражениями древнего мира, существовавшего миллионы лет назад. Все это время они были скрыты в хрустальных стенах и теперь пробудились к жизни от волшебного прикосновения пылающего бога.
Дым щипал ему ноздри, кружил голову — а вокруг него, над головой, под ногами, мелькали странные, жуткие картины, проступая сквозь хрусталь и тут же исчезая. Перед глазами его проносились восхитительные пейзажи, величественные горы. Ничего подобного в своей жизни он никогда не встречал. Белое солнце поднималось над прекрасной страной. Реки с ревом несли свои воды вдоль зеленых берегов. Он видел множество лун, величественно восходивших на пурпурном небосклоне, украшенном сверкающими созвездиями, казавшимися ему удивительно знакомыми и все же не похожими ни на одно из известных ему… Он видел зеленую звезду там, где должен быть красный Марс, и далекую, крохотную, как ушко иголки, белую точку в том месте, где сегодня находится Земля. Диковинные города мелькали на хрустальных темных стенах. Башни, шпили, остроконечные купола высоко уходили в небо, сияя под раскаленным белым солнцем; странные корабли бороздили небо… Он видел сражения, видел, как страшное оружие, название которого не известно даже археологам, превращает высокие башни в руины, затем хрустальные стены окрасились кровью. Он видел триумфальное шествие существ, по всей видимости, это были предки человека, которые маршировали по сияющим улицам города… странные, диковинные существа, такие похожие и в то же время ничуть не похожие на людей… Он понял, что в этих неясных образах перед ним мелькала история погибшей, всеми забытой цивилизации.
Он видел, как похожие на людей существа пали на колени перед зловещей темнотой, нависшей над огромными сияющими городами и затмившей белые небеса. Он видел, как пришел Черный Фарол… хрустальный трон в хрустальном зале, а в нем странные человекоподобные существа ряд за рядом распростерлись на земле перед тройным троном. Трон этот сиял такой ослепительной чернотой, что Смит не мог поднять на него глаз. И вдруг неожиданно все картины расплылись и задрожали, страшная, яркая молния пронеслась по стенам, и весь огромный зал еще раз наполнился сиянием столь ярким, что оно не светило, а ошеломляло, ослепляло, сводило с ума видевших его.
У Смита мелькнула мысль, что он видит конец света, и в тот же миг он погрузился в забытье. В голове его все дико завертелось, глаза ослепли от яростного сияния, он споткнулся и погрузился во тьму.
Когда он вновь открыл глаза, вокруг было темно, хоть глаз выколи. Пламя на троне погасло, уступив место вечной тьме. Неуклюже переставляя ноги и спотыкаясь в темном тоннеле, едва освещаемом их фонариками, Смит и Ярол отправились назад. Шли они долго, но в конце концов длинный тоннель вывел их наверх. За горным хребтом тихо угасал тусклый марсианский день.
Наклонившись через стол к Смиту, Ярол, венерианин, быстро положил ему руку на запястье.
— Посмотри-ка туда! — тихо сказал он.
Смит лениво бросил взгляд своих бесцветных глаз в ту сторону, куда едва заметно кивнул его приятель.
У любого новичка, впервые оказавшегося здесь и увидевшего представшую перед его взором панораму, захватило бы дыхание, настолько величественна она была, но для Смита она не представляла собой ничего особенного. Они сидели за одним из столиков возле самых перил парапета, протянувшегося на головокружительной высоте — около тысячи футов, а под ними раскинулся Нью-Йорк с его стальными террасами, пролетами транспортных мостов и эстакад, соединявших между собой здания и другие сооружения, по которым бесконечным потоком текли нескончаемые толпы людей. Представители всех трех обитаемых планет, бродяги, космические путешественники и странные полуживотные-полулюди влились в толпы Земли и сновали теперь в обе стороны по гигантским стальным мостам, перекинутым на огромной высоте и пронизавшим все пространство Нью-Йорка. С высокого парапета, где сидели Смит и Ярол, можно было видеть, как мимо них проходит вся Солнечная система, планета за планетой, под сводами, ярусами, ниспадавшими вниз террасами — и пропадает в мерцающей тьме, за которой скрывалась озаренная далекими огнями поверхность планеты Земля. Ярол небрежно оперся локтем о парапет и смотрел вниз, где в зияющей пустоте кипела напряженная жизнь.
Но Смит, глядя туда, куда указывал его приятель, видел лишь обычную толпу прохожих, суетливо спешившую по стальному мосту этажом ниже.
— Видишь? — пробормотал Ярол. — Вон там идет тип, невысокий такой, в красном кожаном плаще. Вон тот, с седыми волосами, у самого края моста, идет не торопится. Заметил?
— Ну и что? — равнодушно хмыкнул Смит, когда наконец увидел того, кем вдруг заинтересовался Ярол.
А тип был действительно странноватый. Он медленно брел по мосту, стараясь держаться в стороне от основного потока спешащих пешеходов. Его красный плащ был перетянут поясом, и это особенно подчеркивало хрупкость телосложения этого человека, которая бросалась в глаза даже на большом расстоянии. Тем не менее у Смита, несмотря на всю худосочность и низкорослость этого субъекта, не сложилось впечатление, что он отличается слабым здоровьем. Голова его была непокрыта, и ветерок развевал его шелковистые седые волосы. Под мышкой у него торчал квадратный сверток. Причем видно было, что он старается всячески оберегать этот сверток, чтобы случайный прохожий ненароком не задел его.
— Спорим на бутылку, — сказал Ярол, и его мудрые глаза вспыхнули из-под длинных ресниц озорным огоньком, — ты не знаешь, какой он расы и с какой он планеты.
— Все равно моя очередь платить, — хмыкнул Смит. — Ну не знаю, ну и что из этого? К чему ты клонишь?
— Да нет, я так. Просто интересно. Я только раз в жизни встречался с представителями этой расы. А ты вообще никогда, готов поспорить. А ведь это землянин, и, наверно, раса эта одна из самых древних. Слышал когда-нибудь о силсах?
Смит молча помотал головой, не сводя глаз с небольшого человечка, который вот-вот должен был исчезнуть из виду, скрывшись за выступом террасы, на которой они сидели.
— Они живут где-то в глубинах Азии, никто не знает, где именно. Но это не монголы. Это чистая раса, у них нет двойников во всей Солнечной системе. Думаю, они и сами не помнят, от кого произошли, хотя у них существует множество легенд, а там говорится про такие древние события, что и подумать страшно. Вид у них странный: волосы седые, и сами хрупкие как стекло. Держатся они обособленно. И уж если кто из них покинул свои края и отправился в путешествие, значит, у него есть на то очень веская причина. Интересно, что заставило того парня… а впрочем, плевать. Просто я увидел его и вспомнил о слухах, которые про них ходят. Говорят, они хранят какую-то тайну — только не смейся. Какая-то необыкновенная и удивительная тайна, а их народ обязан хранить ее. Вот бы узнать, что за тайна такая, много бы я дал за это, ужасно любопытно.
— Нечего совать нос в чужие дела, — ответил Смит, зевнув, — меньше знаешь — крепче спишь. От этих тайн только головная боль.
— Нам это не грозит, — пожал плечами Ярол, — давай-ка лучше выпьем. Кстати, твоя очередь заказывать — и считай, что я ничего тебе не говорил.
Ярол поднял было руку, чтобы подозвать официанта, суетливо бегающего от столика к столику, но тут же опустил ее. Из-за угла на террасу, огражденную от пропасти уходящей вниз улицы перилами, где стояли столики, вышел тот самый человечек в красном плаще. Именно к нему был прикован взгляд Ярола. Его щуплая фигура, увенчанная седовласой головкой, робко двигалась вдоль перил; руки его прижимали к груди сверток. По виду его нетрудно было догадаться, что он не привык к таким скопищам снующих взад-вперед толп народа, к блестящим стальным террасам, висящим в воздухе в тысяче футов от поверхности земли.
И только человечек этот снова попался на глаза Яролу, как с ним произошел весьма неприятный инцидент. Какой-то мужчина совсем неприметной наружности, в грязной коричневой униформе, ни с того ни с сего подскочил к нему и грубо толкнул так, что тот вскрикнул, изо всех сил вцепившись в свой сверток. Но, увы! От резкого толчка сверток чуть не выпал у него из рук, и, прежде чем он успел опомниться, незнакомец выхватил его и скрылся в толпе, ловко прокладывая себе путь локтями.
Человечек в полном отчаянии озирался по сторонам. Вдруг он заметил двух приятелей за столиком, с нескрываемым интересом наблюдающих за ним, и с мольбой устремил на них взор. Должно быть, их сочувственные мужественные лица, на которых была написана привычка к опасностям, их потрепанные кожаные костюмы космических скитальцев — все это, вместе взятое, подсказало ему, что этих людей он может смело просить о помощи. Он вцепился пальцами в перила, так что костяшки побелели от напряжения, и, задыхаясь, закричал:
— Догоните его! Отберите у него сверток! Я вам заплачу — скорее, скорее!
— И сколько? — с интересом спросил Ярол.
— Сколько скажете — только быстрее, умоляю!
— Побожись!
Искаженное тревогой лицо человечка налилось кровью.
— Клянусь! Клянусь всем, чем хочешь! Да скорее же! Умоляю, скорей, или…
— А ты готов поклясться…
Ярол вдруг замялся и виновато посмотрел на Смита. Затем, встав рядом с незнакомцем возле перил, он что-то шепнул ему на ухо. Смит заметил, как красное лицо человечка исказилось от ужаса и покрылось мертвенной бледностью. Но человечек быстро пришел в себя и отчаянно закивал головой, всем своим видом показывая, что готов принять любые условия.
— Да-да, клянусь! Бегите же скорее за ним! — задыхаясь, прохрипел он.
Не говоря больше ни слова, Ярол перескочил через перила и помчался за вором, рассекая толпу. Человечек пару секунд смотрел ему вслед, потом медленно прошел вдоль перил ко входу в бар, миновал ряд пустых столиков и буквально рухнул на стул, на котором только что сидел Ярол. В отчаянии он уронил свою седовласую голову на дрожащие руки.
Смит бесстрастно смотрел на него. Он слегка удивился, увидев, что человек этот еще молод. Судя по его лицу, искаженному тревогой, ему было не более сорока. Руки его, обхватившие склоненную голову, были сильными и крепкими, а странная хрупкость фигуры, которую на первый взгляд мог бы унести с собой мало-мальски сильный порыв ветра, гармонично сочеталась с какой-то энергией, которая столь явно исходила от него, что Смит просто не мог сразу же не почувствовать это. Смит догадался, что хрупкость эта, как и говорил Ярол, была вовсе не индивидуальной особенностью незнакомца, а являлась характерной чертой его народа. Скорее всего, народ этот обитал на планете меньшей по размеру, чем Земля, там, где гравитация слабее, — только в этих условиях могла сформироваться такая тонкокостная раса.
Наконец незнакомец поднял на Смита свои страдальческие глаза. Странным был цвет этих глаз: темные, неяркие, словно покрытые полупрозрачной пленкой, отчего казалось, что обладатель этих глаз смотрит не в лицо собеседнику, а куда-то в сторону. И еще глаза эти придавали всему его лицу выражение некоей удивительной умиротворенности, которая так не сочеталась с мучительным беспокойством, исказившим теперь его тонкие черты.
Он несколько секунд пристально смотрел на Смита; глаза его были наполнены таким отчаянием, что долгий взгляд этот нисколько не казался невежливым. Смит отвел глаза: пускай смотрит, если ему от этого легче. Краем глаза он все-таки заметил, как губы незнакомца шевельнулись, как он даже набрал в легкие воздуха, словно собирался заговорить. Но, должно быть, что-то в загорелом, бесстрастном лице Смита, изукрашенном вдоль и поперек шрамами, полученными им в многочисленных схватках, в выражении его холодных, бесстрастных глаз насторожило маленького человечка, и он так и не решился задать своего вопроса. С нескрываемой тревогой на лице он молча ждал, крепко сжав пальцы в кулаки.
Время тянулось медленно. Наконец минут через пятнадцать Смит услышал за спиной шаги и по внезапно оживившемуся лицу человечка напротив догадался, что это возвращается Ярол. Улыбаясь, венерианин молча подошел к столику, неторопливо уселся и положил на стол плоский квадратный сверток.
Вскрикнув от радости, незнакомец привстал и с трепетом провел рукой по коричневой бумаге, в которую было завернуто его сокровище. Он проверил, на месте ли коричневые печати на краях сгибов, и, похоже, успокоился окончательно. Горькое отчаяние на его лице тут же удивительным образом сменилось выражением глубокого умиротворения. У Смита мелькнуло в голове, что до сих пор ему еще не доводилось видеть, чтобы человек вдруг так неожиданно от состояния крайней тревоги перешел в состояние такого необыкновенного покоя. В этом умиротворенном лице читалось смирение, казалось, он решился безропотно подчиниться чему-то. Может, он уже настроился заплатить любую, самую немыслимую цену за помощь Ярола, причем, казалось, был уверен, что цена эта будет очень высока.
— Что ты хочешь получить в награду? — спокойно обратился он к Яролу.
— Я хочу, чтоб ты рассказал мне про тайну, — ответил Ярол, самонадеянно улыбаясь.
Для человека с такими способностями, сноровкой и характером, как Ярол, вернуть сверток ничего не стоило. Как он это сделал, не знал даже Смит — у венериан есть свои хитрости, — но он ни секунды не сомневался, что Ярол вернется с победой. Черные мудрые глаза венерианина ярко горели на бледном, ангельском личике. Смит перевел глаза на незнакомца. Казалось, тот нисколько не удивился, услышав такое требование, только его подернутые дымкой глаза слегка вспыхнули и тонкие черты лица на мгновение исказились мучительным осознанием нелегкой задачи.
— Я должен был догадаться, — раздался его тихий, мягкий голос, в котором сквозь правильный английский слышались отголоски инопланетного акцента. — А ты имеешь представление о том, о чем спрашиваешь?
— В общих чертах, — ответил Ярол уже менее легкомысленным тоном, вероятно, серьезность и сосредоточенность незнакомца передалась и ему. — Я когда-то был знаком с одним силсом, и то немногое, что мне удалось разузнать, пробудило во мне дикое желание докопаться до вашей тайны.
— Имя тебе тоже известно, — мягко проговорил человечек, — а я поклялся этим именем дать тебе то, что ты пожелаешь. Я сдержу свое слово. Только знай, даже ради спасения своей жизни я никогда бы не дал этой клятвы. В любой другой ситуации я, как и каждый силе, скорее бы умер, чем поклялся этим именем. Думаю, ты догадываешься, насколько бесценно то, что лежит в этом свертке. Подумай как следует, ты и в самом деле хочешь узнать нашу тайну?
Смит заметил, что Ярол упрямо насупился.
— Да, хочу, — твердо ответил венерианин, — не забывай, что ты поклялся именем… — Он одними губами произнес имя. Человечек усмехнулся, и на лице его промелькнуло сожаление.
— Ты пробуждаешь силы, — сказал он, — о которых не имеешь ни малейшего представления. А это очень опасно. Конечно, я дал клятву, и я все тебе расскажу. Даже если ты передумаешь, я все равно должен тебе рассказать, ибо любое обещание, скрепленное этим именем, должно быть выполнено, чего бы это ни стоило как поклявшемуся, так и тому, кому поклялись. Так что прости, но теперь ты должен все узнать.
— Ну, рассказывай же. — Сгорая от нетерпения, Ярол наклонился к нему через стол, чтобы не пропустить ни слова.
Человечек повернулся к Смиту. Лицо его сияло безмятежным спокойствием, и было в этом спокойствии нечто такое, что не на шутку встревожило землянина.
— И ты тоже хочешь узнать про тайну? — спросил он Смита.
Какое-то время беспокойство в душе Смита боролось с любопытством. Ему вдруг ужасно захотелось узнать, что этот странный человечек расскажет Яролу, и в то же время он ясно ощущал угрозу, скрывавшуюся за каменным его спокойствием. Бросив сердитый взгляд на Ярола, он кивнул головой.
Незнакомец скрестил руки на драгоценном свертке, лежавшем на столе, наклонился к ним поближе и неторопливо, мягким голосом заговорил. Смиту казалось, что, по мере того как шел его рассказ, глаза его наполнялись все более глубоким покоем, безграничным и безмятежным, как сама смерть. Словно он покидал жизнь, с каждым словом все глубже и глубже погружаясь в незыблемый океан покоя, потревожить который не может ничто на свете. Смит понимал, что столь тщательно оберегаемая тайна не может быть так легко рассказана первым встречным людям, пусть даже и оказавшим рассказчику неоценимую услугу, и если тот, кто раскрывает эту тайну, спокоен, значит, тот, кто ее узнает, обречен на страшную кару, сравнимую лишь со смертью.
Смит слушал рассказ довольно рассеянно.
— Представьте, — тихо говорил человечек, — что людям пришлось покинуть свои жилища и поселиться в мрачных пещерах, куда никогда не попадают лучи солнца. Их дети и внуки выросли в полном мраке, за всю их жизнь им ни разу не довелось воспользоваться зрением. Так росло и старилось поколение за поколением, и постепенно сложилась легенда о неописуемой красоте и тайне зрения. Легенда эта со временем превратилась в религию. Это предание о неописуемой красоте — и правда, как можно еще рассказать о зрении слепому — поведало людям о том, что знали их предки, а также открыло им, что они до сих пор владеют даром зрения, только не могут им воспользоваться там, где вынуждены жить.
У нашего народа есть подобная легенда. Когда-то в самом начале, а потом и в расцвете нашей цивилизации мы владели неким даром, точнее говоря, чувством, которое впоследствии, по прошествии миллионов лет, утратили. Для нас «начало» и «расцвет» значит одно и то же. Ведь только у нашего народа самые древние легенды — они берут начало в золотом веке бесконечно далекого прошлого. Но дальше этого они не идут. В отличие от других народов, у нас нет легенд о нашем происхождении. Мы ничего не знаем о том, откуда берет свое начало наш народ, хотя легенды наши и уходят в такое далекое прошлое, что трудно представить. История говорит, когда-то очень давно мы появились на свет и сразу же стали высокоразвитыми, высококультурными существами. В том совершенном состоянии мы владели утраченным сегодня даром, воспоминания о котором сохранились лишь в непонятных старинных обрядах.
Последние представители нашего некогда могущественного народа живут в глубине Тибета. Мы живем там с тех пор, как зародилась Земля, когда человек еще был диким, первобытным существом. Постепенно наш народ дряхлел, приходил в упадок, и наконец мы пали так низко, что большинство из нас утратило знание тайны. Но прошлое наше слишком велико, чтобы Вовсе забыть это знание, и даже сегодня мы по-прежнему держимся обособленно, не вступая в контакт с более молодыми цивилизациями, сложившимися на Земле. Наша славная тайна еще не совсем утрачена. Наши жрецы знают тайну и свято хранят ее, оберегая страшными заклинаниями. И хотя весь наш народ и не владеет этой тайной, даже самые ничтожные из нас не польстились бы на корону вашей величайшей империи, если бы нам ее предложили, потому что мы, наследники тайны, гораздо выше королей.
Он умолк, и отстраненный взгляд его странных полупрозрачных глаз потемнел.
— Так что же это? Что это за секрет такой? — нетерпеливо проговорил Ярол, словно пытаясь вернуть его в настоящее.
Незнакомец с сочувствием посмотрел на него.
— Да, мне придется вам все рассказать. Для вас теперь нет спасения. Не представляю, откуда тебе удалось узнать это имя, произнеся которое ты вынудил меня говорить, но не сомневаюсь, больше ты не знаешь ничего, иначе бы ты ни за что не посмел воспользоваться силой этого имени. К большому несчастью для всех нас, я — один из немногих, кто знает ответ на твой вопрос. Только мы, жрецы, порой покидаем пределы нашего затерянного в горах убежища. Ты задал свой вопрос одному из немногих, кто знает ответ, — и это страшная беда как для вас, так и для меня.
Он вновь умолк, и Смит заметил, как лицо незнакомца становится все более безмятежным. Должно быть, так выглядит человек, безропотно глядящий в лицо смерти, пронеслось у Смита в голове.
— Продолжай же, — не унимался Ярол, — рассказывай скорее. Расскажи нам про свою тайну.
— В том-то и дело, что рассказать словами о ней невозможно, — откликнулся человечек, и на лице его промелькнула грустная улыбка, — в мире не существует таких слов, которыми можно было бы об этом рассказывать. Но я могу показать. Смотрите.
Своей тонкой, хрупкой рукой он наклонил стакан Смита и вылил несколько капелек сегира на стол, где образовалась крохотная лужица.
— Смотрите, — повторил он.
Смит вгляделся в яркую красную лужицу. Она вдруг потемнела, и сквозь нее проступили какие-то светлые тени. Они странным образом двигались, и Смит наклонился поближе, чтобы рассмотреть их повнимательней; он не мог понять, откуда они взялись, ведь рядом не было ни источника света, ни предметов, которые могли бы отбрасывать эти тени. Он видел, как Ярол тоже наклонился к лужице, и тут вдруг все вокруг куда-то исчезло, и перед его взором осталось одно только темно-красное пятно, поверхность которого то и дело озарялась слабым мерцанием. Смит почувствовал, как его тело буквально оцепенело от напряжения.
А откуда-то издалека до него доносился мягкий неторопливый голос, исполненный бесконечного смирения, покоя и сочувствия.
— Не сопротивляйтесь, — мягко вещал он, — расслабьтесь, и пусть ваш разум подчинится моему, и тогда я покажу вам то, что вы, как бедные неразумные и любопытные дети, хотите узнать. Я должен сделать это, ведь я поклялся священным именем. Возможно, тайна эта стоит той страшной цены, которую вам придется заплатить: ведь мы умрем, как только она будет раскрыта. И вы должны быть к этому готовы. С незапамятных времен вся жизнь нашего народа была посвящена хранению тайны. Чужого человека, узнавшего тайну, ждет неминуемая гибель, ибо никто, кроме нас, жрецов, не должен ее знать. Я по собственной глупости поклялся священным именем, и теперь мне придется сдержать свое слово, а после того, как вы умрете, настанет и мой черед расплатиться за свою слабость, — и я расстанусь с жизнью. Что ж, это было давно предрешено. Поэтому не пытайтесь противиться судьбе, ибо все в нашей жизни предопределено еще с рождения и мы неминуемо двигались к этому моменту. А теперь смотрите, слушайте, впитывайте в себя каждое слово.
В четвертом измерении, под которым я подразумеваю время, человек может путешествовать лишь по его течению. Если в остальных трех измерениях мы передвигаемся свободно, как пожелаем, то здесь мы должны подчиняться его движению вперед, и этот способ передвижения во времени — единственный, известный человеку. Кстати, только это измерение воздействует на человека физически — продвигаясь по нему, человек стареет. Когда-то мы умели путешествовать во времени так же свободно, как и в пространстве, причем передвижение во времени никак на нас не влияло, для нас это было все равно что сделать шаг вперед или назад, влево или вправо. Секрет состоял в использовании особенного органа чувств, который, я уверен, люди имеют до сих пор, хотя за то долгое время, что они им не пользовались, он почти совсем атрофировался. Только среди силсов сохранились воспоминания об этой способности, а некоторые наши жрецы и сегодня великолепно владеют этим древним органом.
Мы, конечно, не можем перемещаться во времени на физическом уровне. Не можем мы изменить прошлое или повлиять на будущие события. Нам лишь дано узнавать о прошлом и будущем, путешествуя по времени. Ведь наше передвижение во времени строго ограничено тем, что вы называете памятью. Через это почти утраченное чувство мы можем вернуться в жизнь тех, кто уже умер, или же узнать о будущем через еще нематериализованные, но уже существующие воспоминания тех, кто пока еще не родился. Ибо, как я уже говорил, вся жизнь представляет собой завершенный узор, в котором изображено и прошлое и будущее, и узор этот изменить невозможно.
Но и такой способ путешествия далеко не безопасен. Так как те, кому пришлось столкнуться с опасностью, так и не вернулись из своих путешествий, никто не знает, что именно может нас подстерегать на пути. Возможно, путешественник оказался в воспоминаниях умирающего человека и не смог вернуться назад. А может, случилось что-то другое, кто его знает. Только порой душа так там и остается…
Хотя во всех четырех измерениях человек может путешествовать безгранично, все же расстояние зависит от способностей, от силы отправляющейся в путешествие души. Тем не менее ни один человек, как бы ни была сильна его душа, не способен вернуться к моменту зарождения жизни. Именно поэтому мы ничего не знаем о нашем происхождении, которое приходится на давние времена — еще до наступления золотого века, о котором я уже говорил. Все же нам известно, что народ наш был изгнан из удивительно прекрасной страны — такой сказочно прекрасной страны на Земле никогда не было. Мир, из которого мы пришли, был восхитителен, а города столь красивы, что и сегодня дети поют песни о Балусе Прекрасном, об Ингале с молочно-белыми вратами и Ниале, городе белых крыш.
Но произошла страшная катастрофа, навсегда изгнавшая нас из нашей земли. Причины этой катастрофы не известны никому. Легенда говорит о том, что наш народ разгневал своих богов и те его покинули. Что было на самом деле — загадка. Но даже сегодня мы все еще тоскуем об оставленной нами прекрасной стране силсов, из которой мы пришли. Мир этот был… впрочем, смотрите сами.
Мягкий голос то поднимался, то опускался, как ветер, который носится над океаном тьмы. Теперь Смит, который не в силах был оторвать глаза от притягивающего к себе, как магнит, красного пятна, был уверен, что в глубине его происходит какое-то едва заметное движение. Что-то там двигалось, поднималось, и у него даже слегка закружилась голова, и ему показалось, будто вплотную обступившая его темнота дрожит.
И вдруг в ее дрожащих глубинах вспыхнул свет. И вокруг стал возникать и формироваться неведомый мир, и ему казалось, что формируется он словно из какой-то другой материи и облекается в какие-то иные, незнакомые формы. Так, будто этот свет и новый удивительный мир оформились из тьмы, и теперь его сознание вновь вернулось в тело, постепенно привыкая к новой реальности.
Вот он стоит на невысоком холме, покрытом неясной травой. Смеркается. Внизу распростерся Балус Прекрасный, как вуалью, накрытый волшебным полупрозрачным сумраком. Молочно-белый город сияет сквозь этот сумрак, словно жемчужина в темном вине. Почему-то ему известно, что это за город, известно его название, и он любит каждый светлый шпиль его, каждый купол и свод, на которые он с таким обожанием смотрит сейчас в сгущающихся сумерках.
О Балус Прекрасный, любимый город.
Не успел он удивиться этому внезапно нахлынувшему на него чувству, удивиться, откуда это он до мельчайших подробностей знает никогда не виденный прежде им город, как еще одно зрелище буквально захватило его. И было отчего: над горизонтом, далеко за молочно-белыми крышами Балуса, разгоралось мощное сияние — и поистине никогда в жизни он не видел, чтобы так величественно над Землей вставала Луна. Казалось, все вокруг замерло, словно в ожидании чуда. И вот над городом поднялся огромный голубовато-серебристый диск, и Смит вдруг все понял.
Диск поднимался все выше и выше, озаряя молочно-белые крыши Балуса Прекрасного; в этом сиянии они казались сделанными из перламутра. Чудной была эта лунная ночь, озаренная восходом Земли.
Смит неподвижно стоял на холме, глядя, как огромный яркий шар проплывает над крышами, и атмосфера Луны становится все светлей в этом удивительном мягком сиянии. Однажды он уже видел подобное зрелище, когда оказался на мертвом, пустынном спутнике Земли. Но никогда не доводилось ему видеть, как нежное сияние Земли озаряет пронизанный дымкой испарений лунный воздух. Огромный шар плыл в сумраке ночи, его серебристые континенты светились зеленоватыми огоньками, а чарующе-полупрозрачные очертания морей мерцали в сияющем умиротворении ночи, освещенной ярким светом Земли, подобно драгоценным опалам.
Неподготовленному человеку нелегко долго созерцать подобное чудо. Душа Смита заныла от непереносимой, непривычной для глаз красоты, и он медленно начал спускаться вниз по склону. И только тогда до него дошло, что видит он все это, пребывая в чужом теле, которое ему неподвластно. Он всего лишь на время позаимствовал его, чтобы оказаться на склоне холма в лунных сумерках, чтобы он получил возможность воспользоваться органами чувств этого тела и ощутить себя в том неизмеримо далеком времени. Значит, это и есть то самое чувство, о котором говорил незнакомец. Вид восходящей Земли, волшебный свет которой озарил шпили забытого города, так глубоко врезался в память умершего тысячелетия назад жителя Луны, что его не стерли даже бесчисленные столетия. Теперь он видел то, что миллион лет назад, стоя на склоне холма, видел этот человек, уроженец Луны.
Благодаря волшебной силе этого утраченного чувства он шел по покрытой зеленью Луне к восхитительному городу, который вот уже тысячелетия и тысячелетия существовал только в снах и мечтах. А ведь ему сразу показалось, судя по исключительной хрупкости сложения маленького жреца, что Земля вряд ли является родиной его народа. Вот на Луне, где притяжение гораздо слабее, могли сформироваться такие люди, легкие как птицы. Надо же, и волосы у них серебристые, как лунный свет, а глаза полупрозрачные и отрешенные, как свет мертвой Луны. Какая странная, причудливая связь с утраченной навеки родиной.
Но сейчас у него было мало времени для размышлений. Он просто любовался этим изумительным городом, который в сумерках, наполненных мягким сиянием, казалось, плыл как по светящейся воде, становясь все ближе и ближе. И еще он пробовал, насколько свободен он в своем новом положении. Он видел то, что видел человек, в теле которого он оказался, более того, он обнаружил, что остальные органы чувств тоже были в его распоряжении. Он даже способен был испытывать те же эмоции, которые испытывал тот, другой. В какой-то момент он вдруг ощутил страстное желание поскорей оказаться в этом белом городе Балусе; должно быть, именно такую щемящую тоску и томительную любовь к своему родному городу испытывает изгнанник.
Не сразу Смит понял, что тот человек чего-то боится, какой-то жуткий страх отравляет его сознание. Но в чем причина этого панического страха? Если бы не этот страх, не испытывал бы он столь мучительных страданий при виде очарования родного города, раскинувшегося перед ним, где был ему знаком каждый сияющий купол, каждый шпиль.
Терзаясь этим скрытым глубоко в подсознании страхом, человек медленно спускался вниз по склону холма. Вот перед ним выросла молочно-белая стена, окружавшая город. Она была невысока и украшена сверху кружевной резьбой, завитки которой отражали прозрачное серебристое сияние Земли. С тяжелым чувством, словно его поджидает неминуемая опасность, он прошел под остроконечной аркой. Страх становился все сильнее и сильнее, человека охватило полное смятение, спутавшее и без того сбивчивые мысли; теперь это был ужас, полностью подчинивший его себе. Душа его была полна горькой, отчаянной любовью к родному городу, ласкающий взор его медленно скользил по светлым крышам, по озаренным земным сиянием стенам, отделенным друг от друга мягкими перламутровыми тенями. Словно несчастный изгнанник, он не мог налюбоваться чудесной красотой Балуса, желая навсегда сохранить ее в своем сердце. В безысходной тоске он, не отрываясь, смотрел на город, и казалось, эта красота останется перед его глазами даже после смерти.
Он медленно шел вдоль светлых стен, мимо полупрозрачных куполов, прошел под арками. Ноги его бесшумно ступали по белому морскому песку, так что порой ему начинало казаться, будто он бредет во сне. Земля уже высоко поднялась над крышами, и огромный светящийся шар парил в темном небе, окаймленный радужными морями цвета опала. И Смит, глядя на родную планету глазами незнакомца, не узнавал очертаний зеленых континентов, видневшихся из-под прозрачной вуали колыхавшегося воздуха, и очертания морей также казались ему совсем незнакомыми. Перед его глазами в эту минуту открылось столь головокружительно далекое прошлое, что он не узнавал даже родную планету.
Незнакомец свернул с песчаной улицы и пошел по узкому, выложенному булыжником переулку, тускло освещенному зыбким светом Земли. В конце переулка виднелись решетчатые ворота. Мужчина прошел через них в сад, в глубине которого стоял белый дом, в чарующем земном сиянии казавшийся еще более светлым на фоне темных деревьев.
Недалеко от дома был пруд, и в его темных водах отражалась, переливаясь, Земля, как огромный сверкающий опал, и столь красивой была эта картина, что Смит невольно подумал, что на Земле он такой и представить себе не мог. И у пруда, словно наполненного не водой, а земным сиянием, склонилась женщина.
Серебристая копна волос обрамляла ее лицо, казавшееся еще более бледным, чем восходящая над горизонтом Земля. Черты ее лица поражали своим необыкновенно изысканным изяществом, которого не встретишь ни в одной земной красавице. Она была стройна и хрупка, как и все жители Луны; казалось, тело ее соткано из воздуха и света, она была похожа на некое существо, которое не подвержено смерти. Поистине ни одна из жительниц Земли не могла бы похвастаться такой тонкой талией и очаровательной хрупкостью.
Услышав стук калитки, она подняла голову, вскочила на ноги и пошла с такой неземной легкостью, что казалось, это волшебное бледное создание не идет, а плывет над густой травой, которой зарос этот очарованный лунный сад. Мужчина приблизился к ней, но как бы против желания. Смит чувствовал, что душа его рвется на части от боли и ему стоит большого труда заставить себя заговорить. Женщина подняла голову: свет уже довольно высокой Земли ясно освещал ее. Уж не из драгоценного ли камня вырезаны эти тонкие, изысканные черты лица — просто не верилось, что она тоже, как и Смит, создана из плоти и крови. В огромных темных глазах притаился неведомый страх.
— Что, уже пора? — проговорила она, и странная, легкая речь ее была схожа с журчанием покрытого легкой рябью ручейка.
Смит понял смысл ее слов только благодаря тому, что был сейчас почти одним целым с тем человеком и воспринимал мир его органами чувств и мыслил его мозгом.
Мужчина заговорил неожиданно громко, будто опасаясь, что проявит слабость и голос его задрожит:
— Да, время пришло.
Глаза женщины невольно закрылись, и ее прекрасное лицо исказила внезапная боль; казалось, это нежное создание не вынесет немыслимой тяжести обрушившегося на нее несчастья. Ее хрупкая, сломленная горем фигурка сгорбилась, словно надломленный колос. Но она не упала. Она только покачнулась, и руки мужчины тут же подхватили ее, отчаянно сжав в объятиях. И память давно умершего мужчины позволила Смиту ощутить всю нежность этой женщины, умершей тысячелетия назад, все тепло ее мягкого тела, ее тонкие, хрупкие косточки — словно в объятиях мужчина сжимал не женщину, а птичку. Он снова почувствовал свое бессилие при мысли о том, что женщина эта слишком хрупка, чтобы пережить такое страшное горе, и в душе Смита поднялась волна слепого гнева на неведомую силу, вселившую такой страх в этих двух милых существ, силу, разбившую их сердца.
Так стояли они довольно долго, и мужчина, а вместе с ним и Смит, каждой клеточкой своего существа ощущал мягкую хрупкость ее теплого тела; она молчала и только всхлипывала, и страдание ее было столь острым и отчаянным — непонятно было, почему она до сих пор еще жива. Мужчина тоже едва сдерживал слезы. Страх все более тяжелым грузом сдавливал ему сердце, пока он более уже ничего не чувствовал, кроме этого жуткого страха и боли.
Наконец он слегка разжал объятия.
— Ну, успокойся, успокойся, милая моя, — проговорил он, касаясь губами ее серебристых волос, — не мучай себя так. Мы ведь оба знали, что когда-нибудь это случится. Это происходит со всеми живыми существами. Теперь наступил и наш черед. Ну не плачь же…
Она еще раз всхлипнула, выпрямилась и откинула назад серебристые волосы.
— Я знаю, — проговорила она, — знаю. — Она подняла голову и посмотрела на таинственно мерцавшую Землю, которая плыла по небу, окруженная чарующей разноцветной пеленой. В глазах женщины отразилось сияние планеты. — Как бы мне хотелось, чтобы мы с тобой оказались там.
Он снова легонько прижал ее к себе.
— Нет, все, что угодно, только не жизнь в колониях, где зеленоватый свет планеты силсов будет лишь терзать наши сердца воспоминаниями о доме. Нет, только не это, любовь моя. Это была бы жизнь, полная тоски по дому. Мы были здесь счастливы, и теперь, в самом конце, придется немного пострадать. Это гораздо лучше.
Она склонила голову, прижавшись лбом к его плечу, спрятав лицо от восходящей Земли.
— Правда? — прошептала она глухим от слез голосом. — Лучше жизнь, полная тоски и страданий, но с тобой, чем рай без тебя, разве не так? Но выбор сделан. Я счастлива лишь оттого, что ты призван первым и тебе не придется переносить этот кошмар — жизнь в одиночестве. Уходи же быстрее — иначе еще минута, и я не выдержу и не отпущу тебя. Да, мы были к этому готовы, мы знали, что рано или поздно это кончится, что придет пора вызова. Прощай, любимый мой.
Она подняла мокрое от слез лицо, глаза ее были закрыты.
Смиту было очень тяжело смотреть на нее, но он не мог отвести глаз. Он не мог отделиться от того человека, чьей памятью и чувствами он жил теперь. Пришлось и ему пережить всю боль расставания наравне с этим человеком. Мужчина нежно сжал ее в объятиях и поцеловал в дрожащие, соленые от слез губы. Затем, не оборачиваясь, он вышел из калитки, тяжело ступая, как человек, обреченный на смерть.
Узкая тропинка привела его к широкой улице, залитой чарующим земным светом. Красота миллионы лет назад погибшего города не могла заглушить тупую боль в сердце, вызванную недавним прощанием. Губы его все еще ощущали соленый привкус слез его возлюбленной. Ему казалось, что даже смерть не способна облегчить его страдания. Он решительно шагал по улице все дальше и дальше.
Смит догадался, что он направлялся к центру Балуса Прекрасного. Улица, застроенная стройными рядами молочно-белых зданий, то и дело прерывалась широкими открытыми площадями. По ней шли в обе стороны хрупкие, как птицы, мужчины и женщины, — это Луна одарила их такими изящными и тонкими телами. Их серебристые волосы блестели в сиянии Земли, которая висела высоко в небе над городом, и все казалось призрачным в этом свете, кроме самой красавицы Земли. В центре города строения были гораздо выше и крупней; они тоже были красивы, но в них легко угадывались постройки промышленного назначения — все жилые дома были украшены куполами и узорчатыми оградами и находились на окраинах города.
На одной из площадей он увидел огромное сооружение, которое переливалось серебристым светом в лучах Земли. Смит догадался, что это корабль, космический корабль. Он должен был доставить людей, машины и продовольствие в колонии, расположенные на еще юной Земле с ее насыщенной парами атмосферой, где лунные жители осваивали непроходимые первобытные джунгли.
Вот последние пассажиры поднялись на корабль. Смит словно во сне видел, как медленно шли на него лунные жители, озаренные светом Земли. Стояла удивительная тишина. Вся огромная площадь и невероятных размеров корабль, занимавший почти всю ее, толпы народа, бесконечные вереницы поднимающихся на борт корабля — все это и правда казалось каким-то странным сном. Трудно было поверить, что это происходило на самом деле, а теперь их больше не существует. Но когда-то здесь стояли эти сооружения из камня и стали, и миллионы лет назад эти люди из плоти и крови жили своей жизнью под огромным, занимавшим полнеба шаром, переливающимся всеми цветами радуги.
Когда человек, чувствами которого он теперь жил, подошел поближе, Смиту удалось рассмотреть корабль подробнее, хотя он и не часто оборачивал свой невидящий взгляд в его сторону. Корабль был похож на огромный раздувшийся пузырь. Но убитый горем незнакомец не очень-то обращал внимание на то, что происходило на площади, и поэтому Смиту лишь изредка удавалось взглянуть на этот гигантский корабль, действительно похожий на огромный светящийся шар. Вот он легко и без единого звука оторвался от поверхности — не то что современные корабли, которые при взлете оглушительно ревут и выпускают столб пламени и клубы дыма. Смиту очень хотелось рассмотреть все как следует, но что он мог поделать? Он видел лишь то, что сохранилось в памяти незнакомца, который миллионы лет назад смотрел лишь на то, на что сам считал нужным смотреть. Наконец он миновал площадь.
Вдали, возвышаясь над светлыми крышами домов, показалось огромное здание черного цвета. Впервые Смит увидел черное сооружение на Луне. Этот дом вызвал в его груди притаившийся в глубине души незнакомца томительный страх. Но он даже не замедлил шага и решительно направился к черному зданию. Широкая улица упиралась прямо в мрачную стену, в которой были ворота, ведшие во двор здания. Казалось, за этими зловещими низкими воротами ждет его сама смерть.
Незнакомец остановился и бросил долгий взгляд на переливающийся перламутром прекрасный Балус. Бледный свет Земли заливал купола и остроконечные крыши города. Земля, окутанная опаловой переливчатой атмосферой, с серебристо-зелеными континентами и морями, сверкающими, как драгоценные камни, в последний раз смотрела на него. Он снова ощутил острое чувство любви к родному городу, к покинутой им девушке в саду, к родному, утопавшему в зелени спутнику Земли, так что казалось, сердце его разорвется от полноты жизни, с которой ему предстояло расстаться.
Но он взял себя в руки и решительно шагнул в темную арку ворот. Смит заметил, что его окружает полумрак, — так чувствуешь себя лунной ночью, когда землю окутывает туман и воздух кажется серым, полупрозрачным и будто светится. Охваченный страхом, незнакомец тем не менее твердым шагом шел вперед сквозь этот сероватый сумрак.
Постепенно становилось светлее. Смита очень удивило одно обстоятельство: этот лунный житель, похоже, оцепенел от страха и все же упорно шел вперед, и, что самое главное, не по принуждению, а по доброй воле. Незнакомец шел на верную смерть, теперь в этом не оставалось ни малейшего сомнения. Ведь сознание Смита было теперь сознанием этого незнакомца, и он чувствовал, как всеми фибрами своего существа тот инстинктивно сопротивляется неминуемой гибели. И продолжает идти вперед.
Сквозь тусклый туман в темноте стали просматриваться стены, гладкие и черные, даже без намека на какие-нибудь украшения или окна. Вообще внутренность этого огромного темного здания поражала своей поистине невероятной, наводящей ужас простотой. Казалось, ничего, кроме широкого черного коридора, стены которого убегали куда-то в высоту, в нем и не было вовсе. И эта суровая простота, так непохожая на богато украшенные дома Балуса, полностью подавляла и без того оцепеневшего от страха человека.
Тьма постепенно рассеялась, стало совсем светло. Коридор стал таким широким, что стен вообще почти не было видно. И по тусклому черному полу, освещенному слабым светом, человек шел навстречу своей смерти.
Наконец коридор стал таким широким, что его уже вовсе нельзя было назвать коридором: это был невероятно просторный, просто огромный зал. Смит решил, что этот зал, должно быть, занимает основную часть черного здания — довольно долго пришлось ступать по его темному полу, пока лунянин не достиг цели и не остановился.
Сквозь странную дымку, заполнявшую зал, Смит увидел какое-то мерцание — впереди что-то горело. Языки пламени так и плясали в тумане, словно там развели костер и порывы ветра раздували его: он то разгорался, то угасал, и казалось, это сам туман пульсирует, словно живое существо.
Лунянин подходил все ближе и наконец остановился перед стеной бледного огня, протянувшейся в тумане в обе стороны так далеко, насколько хватало глаз. Лунянин склонил голову и хотел было заговорить, но страх сковал его язык, и ему удалось произнести нечто членораздельное лишь с третьей попытки.
— Ты слышишь меня, о Могущественнейший?… Я пришел, — медленно проговорил он хриплым голосом.
В полной тишине стена пульсирующего пламени раздвинулась, словно театральный занавес. За этим огненным занавесом сквозь дымку тускло сияла покрытая куполом сфера. Внутри она казалась такой же неосязаемой, как и сам туман. И в этой наполненной туманом сфере восседали три божества. Только поза их была какой-то странной — они не столько восседали, сколько скрючились в сидячем положении, с жадностью вытянув шеи по направлению к говорившему, словно испытывали животный голод. Одни только божества, не роняя своего достоинства, могли столь удивительным образом сочетать в своей осанке невероятное, вызывающее благоговейный ужас величие и нечто совершенно непристойное.
Смит лишь на мгновение получил возможность созерцать эти божества, ибо лунянин немедленно распростерся на черном полу, от непереносимого страха боясь даже вздохнуть, как человек, которого накрыло океанской волной. Но за то мгновение, пока человек еще не успел опустить глаза, не смея созерцать эти странные божества, Смиту удалось-таки подметить какую-то чудовищную тень на окутанной дымкой выпуклой стене; тень отбрасывали все три божества, но она была словно бы от одного. Вот оно что: значит, эти Трое — Одно.
И вот это Одно заговорило. Голос его, обжигающий, как пламя, неосязаемый, как туман, в котором он разносился эхом, был голосом самой смерти.
— Что за смертный посмел предстать перед нами, Бессмертными? — вопросило Одно.
— Тот, чей жизненный путь завершен, — задыхаясь, будто после быстрого бега, проговорил распростертый на полу человек. — Тот, кто пришел отдать свою часть долга своего народа Трем, которые есть Одно.
Голос Одного звучал сочно, выразительно, густо. Теперь же из тусклой сферы, где сидели, скорчившись, Трое, раздался тоненький, дрожащий, как язычок горящего пламени, голосок, гораздо менее сочный и выразительный.
— Да помнят вечно, — пропищал этот тонкий, резкий голосок, — что народ силсов обязан своим существованием нам. Только благодаря нашему могуществу на этой планете есть огонь, воздух и вода. Да помнят вечно, что только благодаря нам этот крохотный мирок наполнен жизнью. Да помнят вечно!
Распростертый на полу человек содрогнулся, выражая свое полное согласие. Смит, как и лунянин, прекрасно понимал, что это была правда. Даже в те давние времена лунное притяжение было слишком слабым, чтобы удержать атмосферу вокруг планеты без посторонней силы. Смит не знал, с какой целью Трое одарили этот крохотный мир своей энергией, но в голове у него забрезжила догадка.
И еще один тоненький голосок, жадный, как пламя, сменил предыдущий, едва тот умолк.
— Да помнят вечно, что мы не просто так даровали жизнь планете силсов: за это надо платить. Да помнят вечно о договоре, который праотцы этого народа в незапамятные времена заключили с Тремя, которые суть Одно, когда сами боги были молоды. Да не забывают о том, что каждый человек обязан внести свою долю долга, когда определенный ему жизненный путь подходит к концу. Да помнят, что лишь благодаря нашему божественному голоду человечеству позволено приблизиться к нам и выплатить свой долг. Все живое обязано своей жизнью нам, и по древнему договору, заключенному их предками, они должны приходить к нам, когда мы их призовем, под сень, которая дарует жизнь столь любимому ими миру.
И вновь по телу распростертого на полу человека пробежала сильная дрожь, словно в подтверждение того, что он признает все сказанное. И вот из туманной сферы донесся третий голос, дрожащий от нетерпения и голода.
— Да помнят вечно, что всякий, кто приходит оплатить долг своего народа, чтобы тот мог и дальше жить на этой планете, должен делать это по доброй воле, не противясь нашему божественному голоду. Они должны подчиниться безропотно. И да помнят вечно: если хоть один человек посмеет противиться нашей воле, мы немедленно лишим мир силсов поддержки и обрушим на них свой гнев. Если хоть один человек воспротивится нашему желанию, то мир силсов сгинет в пустоте и жизнь погибнет в одно мгновение. Да помнят вечно!
И вновь содрогнулся лунный человек. Душа его в последний раз наполнилась любовью к этому прекрасному миру. Настал его черед отдать свою жизнь, чтобы всегда зеленели просторы родных полей и лесов, освещаемых волшебным светом Земли. Умереть во имя своего народа не так уже трудно.
— Ты пришел к нам по доброй воле? — Голос Одного прогремел как раскаты грома.
— Я пришел по доброй воле, я хочу, чтоб мой народ мог жить и дальше, — раздался снизу хриплый голос лежавшего ничком человека.
Мощный голос Одного снова заполнил освещенное пламенем пространство, уши перестали что-либо слышать, и только биение сердца лунного человека подсказало смысл велений божества, прозвучавших как низкие раскаты грома.
— В таком случае подойди!
Человек шевельнулся, медленно, очень медленно поднялся на ноги и взглянул на божество. И тут впервые Смит не на шутку испугался за свою собственную жизнь. До сих пор он разделял благоговейный трепет и ужас с лунным человеком, но понимал, что это не его чувства. Но теперь ему вдруг показалось, что смерть грозит не только незнакомцу, но и ему самому. Ведь он не знал, как отделить свое сознание, наблюдающее за происходящим, от сознания лунного человека. А когда сознание его угаснет, разве не то же самое должно случиться и со Смитом? Скорей всего, именно это имел в виду жрец, когда говорил, что некоторые путешественники во времени так никогда и не возвращаются из прошлого. Какое бы обличье ни приняла смерть, она, должно быть, поглотила и их вместе с теми, чьими глазами они смотрели на мир прошлого. А вот теперь смерть и перед ним раскрыла свою пасть, и он непременно погибнет, если только не найдет способ перехитрить ее. И впервые за все это время он попытался сопротивляться, пытаясь отвоевать свою независимость, отделиться от сознания лунного человека. Но, увы, все его усилия ни к чему не привели.
Низко склонив голову, лунный человек шагнул сквозь огненный занавес. Пламя зашипело, обдало его со всех сторон жаром, и через мгновение огненный занавес остался позади. И вот он совсем близко подошел к этой тусклой адской сфере, где восседали Трое. В тумане за их спинами нависла страшная тень. В тусклом свете казалось, что Трое с нетерпением вытянули тела к нему, всем своим жутким видом выражая чувство голода, а тень за их спинами расширилась, словно огромная пасть, разинутая в ожидании пищи.
Затем с шипящим ревом огненный занавес за его спиной вновь закрылся, и сфера, где обитали Трое, погрузилась во мрак, и тьма эта казалась мраком самой смерти. Смит остро ощутил, как сознание человека, глазами которого он смотрел на мир, охватил нестерпимый ужас. Он почувствовал, как оно, словно оступившаяся лошадь под всадником, на мгновение замерло перед пропастью — и полетело вниз. Ужасным было это казавшееся бесконечным падение в бездну, в полную пустоту, разделяющую миры, где царил только ненасытный голод, способный пожрать саму пустоту.
Он даже не пытался сопротивляться, он просто не мог. Слишком жутким показалось ему происходящее. Но он и не сдался. Он ощущал себя лишь крохотной точкой сознания в бесконечности абсолютного голода; засасывающая пустота бушевала вокруг него — однако он был упрям, он не дрогнул перед этим ужасом. Перед всепоглощающим голодом Троих, должно быть, человек прежде выражал только покорность и готовность принести себя в жертву и тем самым оплатить долг человечества перед этими божествами. И теперь ярость ревела в голодной пустоте, и звук этот был столь страшен, что ни один смертный не мог его вынести. Но Смит стойко держался за ускользавшее от него сознание — это все, что он мог сделать, чтобы противостоять ненасытному голоду, который вот-вот должен был накинуться и на него, чтобы высосать из него жизнь.
Он сам едва сознавал, что делает. Что-то на периферии сознания ему подсказывало: если он станет противиться, то обречет мир силсов на гибель. Значит, на Луне не останется ни одной живой души. Погибнет и девушка в прекрасном саду, освещенном нежным светом Земли, и все обитатели Балуса, и сам прекрасный город, который теперь ничто не защитит от несущихся с бешеной скоростью метеоритов. И восхитительный зеленый лунный мир превратится в мертвую пустыню, усеянную гигантскими воронками.
Но инстинкт самосохранения оказался сильнее. При всем своем желании он не мог противопоставить все эти соображения жажде жизни, животному неприятию смерти, столь глубоко укоренившемуся в каждом человеке. Нет, он не хочет умирать, он не умрет, он не сдастся, какой бы высокой ни оказалась плата за жизнь. Он понимал, что сил, чтобы бороться с этой яростной силой, высасывающей его сознание, у него мало, но ведь он может просто не подчиниться ей. Против голода Троих он может противопоставить хотя бы пассивное упрямство, пусть зоны времен кружатся, сменяя друг друга, пускай время исчезнет, останется только он один, он один продолжит существовать, полный отчаянного стремления к жизни, бросивший вызов самой смерти.
Должно быть, путешественники по времени тоже сталкивались с подобным испытанием и безропотно подчинялись, повинуясь врожденному чувству любви к зеленому лунному миру. Но он не разделял этой любви. Для него ничто не могло сравниться с жизнью — с его жизнью здесь и сейчас. Нет, он не сдастся. В существе Смита под оболочкой цивилизованного человека таилась дикая, первобытная мощь, и ни в одном из миров еще никому, никакой силе не удавалось сломить его силу. Именно она помогла ему противостоять неистовству божества, именно этой силе был он обязан своей твердой решимостью ни за что не подчиниться этим божествам с их всепожирающим голодом. И вот сила неистового голода стала слабеть. Божества не могли пожрать то, что противостояло их алчности, и даже ее неукротимая ярость не смогла подчинить себе Смита. Так вот, значит, почему Трое так настойчиво требовали безропотного подчинения, добровольной жертвы. Они были не способны преодолеть непобедимую любовь к жизни и не хотели демонстрировать эту свою слабость перед истязаемым ими миром. На миг он увидел этого чудовищного вампира — это Тройное божество, разжиревшее за счет тех, кто не смог противостоять ему, ибо любил свою родину, свои прекрасные города, ясные дни в золотом сиянии Солнца и волшебные ночи в голубоватом свете Земли. Ценой собственной жизни они хотели спасти этот мир. Но теперь с этим было покончено.
В последний раз мощный порыв яростного голода обрушился на непоколебимого Смита. Но эти вампиры, эти Трое, которые были Одно, обитавшие некогда, миллионы лет назад, в местах, всеми давно позабытых, не могли сломить неукротимую, первобытную жажду жизни, глубоко сидящую в сознании, во всем существе Смита. И вот наконец последний порыв ярости — она ревела, носясь вокруг него, как алчный вихрь, осознавший свое окончательное поражение. И пустота прекратила существовать.
На миг невыносимый свет ослепил его. Он увидел ночной город силсов, погрузившийся в сон; покрытый зеленой растительностью лунный мир переливался в лучах восходившей Земли. Такой восхитительной, яркой ночи человеку больше нигде не дано увидеть. Огромный шар, плывущий в туманном воздухе, с его континентами, окутанными дымкой, с его перламутровыми морями. Балус Прекрасный спал, утопая в свете Земли, уже высоко поднявшейся над горизонтом. Последние секунды прекрасный лунный мир плыл в чарующем полумраке, мир, с красотой которого не сравнится ни одно другое место во всей Вселенной ни в прошлом, ни в будущем, мир, память о котором останется в сознании этого народа навсегда, где бы он ни жил.
И вдруг — катастрофа. Откуда-то издалека до Смита донесся пронзительный крик, он разрастался, он звучал все громче и громче. Казалось, от этого страшного крика вот-вот лопнут барабанные перепонки, он впивался в мозг, словно острые иголки. И на Балус, на его спящих жителей стал надвигаться кромешный мрак. Высоко поднявшаяся в небе Земля едва мерцала сквозь эту сгущающуюся тьму. С пологих зеленых холмов, пышных лугов и серебристых морей неведомой силой сорвало атмосферу. Длинными, переливающимися в свете Земли потоками покидал воздух планету силсов, которую он только что обволакивал, словно мягким покрывалом. За единый миг уничтожен был этот мир, словно те Трое протянули свои невидимые жадные руки и сорвали атмосферу с лунного шара.
Это было последнее, что видел Смит, потом его сознание погрузилось во тьму. Планета силсов, прекрасная и в своей гибели, этот маленький изумрудный драгоценный камень, ярко сиявший в Солнечной системе, исчез в пустоте — покров жизни был сорван с него, и длинными, развевающимися, сверкающими всеми цветами радуги лентами, постепенно тускнея, он растворился в черной бесконечности космоса.
Тьма накрыла его, и он впал в забытье, а вокруг него была лишь пустота… пустота…
Смит испуганно открыл глаза. Вокруг сверкали стальные башни Нью-Йорка, шум транспорта так и бил в уши. Глаза его сами собой поднялись к небу, где только что перед его взором сияла огромная, яркая, переливающаяся перламутром Земля. Медленно к нему вернулось чувство реальности, и он посмотрел на человека, сидящего напротив. Лицо маленького жреца народа силсов посерело от страха. Смит не мог поверить своим глазам. Казалось, силе постарел лет на десять за время путешествия в прошлое, продолжительность которого определить было невозможно. Невыносимое страдание исказило его и без того изборожденное глубокими морщинами лицо. Он смотрел на Смита глазами человека, только что очнувшегося от ночного кошмара.
— Значит, это сделал я, — прошептал он самому себе. — Из всего нашего народа был выбран именно я… я был причиной гибели нашего мира. О боги…
— Но ведь там был я, это я!… — прервал Смит его бессвязную речь — он нарушил свое обычное молчание, ибо хотел хоть как-то облегчить невыносимые душевные страдания этого человека.
— Нет, ты был лишь инструментом в моих руках. Это я привел тебя в прошлое. Я уничтожил Балус, и Ниал, и молочно-белую Ингалу, всю зелень и красоту нашего исчезнувшего мира. Как я теперь смогу смотреть по ночам на голый белый череп мира, который я уничтожил? И все это сделал я! Я!
— О чем вы, черт возьми, тут толкуете? — спросил Ярол, с удивлением глядя на них, — Я вообще ничего не видел, одну темноту и огни и что-то похожее на Луну…
— Ведь только мне, — испуганно прошептал жрец, — мне одному довелось увидеть Трех в их храме. Ни один человек из нашего народа не видел их, ибо никто из путешественников во времени не вернулся из этого храма живым. Вернуться мог только тот, кто не подчинился им. Одному лишь мне известна тайна катастрофы. В наших легендах говорится только о том, что увидели в небе перепуганные изгнанники сквозь густой воздух Земли, — и только я знаю, что было на самом деле! Ни один человек не в силах вынести это страшное знание — что он сам совершил ошибку и уничтожил мир, который любил больше всего на свете! О боги силсов, помогите мне!
Его бледные, как луна, руки нащупали на столе квадратный сверток, за который ему пришлось заплатить такую дорогую цену. Он неловко поднялся. Смит тоже встал, движимый каким-то необъяснимым чувством. Но лунный человек снова покачал головой.
— Нет, — сказал он, словно отвечая самому себе на вопрос, — ты не виноват в том, что случилось миллионы лет назад и что сейчас видел своими глазами. Это смещение времени и пространства, это бедствие, которое живущий ныне способен принести в мир, погибший зоны и зоны назад, — все это выше человеческого понимания. Именно мне суждено было обрушить на них это несчастье — и вина не только на мне, ибо все события в мире предопределены еще в самом начале времен. Если б даже я знал, чем все это кончится, я бы ничего не Смог изменить. Это не в моей власти… А теперь тебе придется умереть… но не потому, что ты что-то совершил или не совершил, но потому, что знаешь!
Еще не закончив говорить, он поднял свой сверток так, словно в руках у него было смертоносное оружие. Он приблизил сверток к лицу Смита, и в глазах его мелькнула тень смерти, омрачив его и без того измученное бледное лицо. На миг Смиту показалось, что из свертка вырвался невыносимо яркий пучок света, хотя на самом деле ничего такого не было — худые бледные пальцы жреца сжимали обычный сверток, больше ничего.
На мгновение, столь короткое, что оно даже не запечатлелось в сознании, смерть жадно коснулась Смита. Но в тот же миг, когда руки жреца угрожающе поднялись, за его спиной вспыхнуло голубое пламя и раздался знакомый звук выстрела. На миг лицо лунянина перекосилось от боли, но потом резкие черты его смягчились, словно на него нашло умиротворение и необыкновенный покой, и наполненные страданием глаза погасли. Он упал как подкошенный, и квадратная коробка выпала из его рук.
Ярол на секунду склонился над распростершимся на парапете телом, быстрым движением сунул бластер в кобуру и с опаской оглянулся по сторонам.
— Надо сматываться! — беспокойно шепнул он, — Давай-ка двигать отсюда, да поскорее!
Смит слышал, как за его спиной уже раздавались крики и чей-то торопливый топот. Он мельком бросил жадный взгляд на валяющийся рядом с телом квадратный пакет, но времени терять было нельзя; он мощным прыжком перескочил через труп и помчался по наклонному пандусу вслед за мелькающими пятками Ярола. Не прошло и минуты, как они уже были на нижнем ярусе и затерялись в толпе. Так Смит никогда и не узнал, что было в том пакете.
Лучше и не начинать рассказывать про шрамы Смита — получится целая сага. Его смуглая, загорелая кожа с ног до головы была покрыта отметинами — следами минувших схваток. Опытный глаз знатока без труда узнал бы отчетливые следы ударов ножа и звериных когтей, ожогов бластера и глубокие раны от марсианского кринга, тонкие, но заметные шрамы венерианского стилета, крестообразные длинные полосы кнута, применяемого для наказаний на Земле. Но один или два шрама могли бы поставить в тупик даже самого опытного и проницательного наблюдателя. Вот этот, например, очень странный спиралевидный красный венчик, похожий на экзотический кровавый цветок, на левой стороне его груди, как раз в том самом месте, где билось его неукротимое сердце…
В беззвездном мраке беспросветной венерианской ночи взгляд бесцветных стальных глаз Нордуэста был остр и насторожен. Он застыл и не шевелился — двигались только его беспокойные глаза. Он прижался всем телом к стене, к каменной стене, о чем с уверенностью доложили ему его чувствительные пальцы, — каменной и холодной. Но он ничего не видел и понятия не имел, где находится и как попал сюда. Всего пять минут назад он открыл глаза и не увидел ничего, кроме мрака, — о да, он был сильно озадачен. Он с тревогой и беспокойством всматривался в эту непроницаемую мглу, тщетно пытаясь отыскать в ней хоть что-нибудь, за что можно было зацепиться взгляду. Ничего. Полный мрак. Его окружала бесформенная, однородная темнота, и хотя органы чувств говорили ему, что он находится в замкнутом пространстве, в этом чувствовалось какое-то противоречие: воздух был свежим, и откуда-то тянуло ветерком.
Он настороженно пригнулся и застыл без движения, ощущая запах земли и холодного камня, и еще слабый запашок, и этот запашок был ему незнаком; он настороженно и бесшумно подобрал ноги, удерживая равновесие одной рукой, держась за прохладную каменную стену, напрягшись, как стальная пружина. В темноте не чувствовалось никакого движения. Он ничего не видел, ничего не слышал, но шестым чувством ощутил движение, будто кто-то или что-то осторожно подвинулось к нему ближе. Он протянул ногу, ощупывая почву вокруг себя: она была твердой, и он шагнул немного в сторону, потом сделал еще один бесшумный шаг, затаив дыхание. И оттуда, где он только что стоял, прислонившись к стене, он услышал тихий звук: будто чьи-то руки шарили по холодному камню, чьи-то липкие руки, таким был характер этого звука. И к нему прибавился еще один звук: будто кто-то нетерпеливо шептал что-то — или это было частое дыхание? Когда на мгновение ветерок стихал, Смит вполне отчетливо слышал, будто что-то трется о камень, но это не была ни подошва ноги, ни звериная лапа, ни змеиная кожа, а нечто похожее на все три звука вместе.
Рука Смита инстинктивно дернулась к бедру — но не нашла чего искала. Куда он попал, как он здесь оказался — об этом у него не было ни малейшего представления, но ясно было одно: оружие, которое всегда было при нем, исчезло, и он понимал, что это не случайно. Существо, которое теперь преследовало его, вздохнуло, потом еще раз, и снова звук этот показался Смиту странным; шорох по каменной стене раздался снова, на этот раз он был неожиданно, ужасающе быстрым, и вдруг что-то коснулось Смита и ударило словно электрическим разрядом. На него опустились чьи-то руки, но он уже не понял этого, не понял, что руки эти не принадлежали человеческому существу, ибо странный трепещущий удар погрузил его сознание во мрак.
Когда Смит снова открыл глаза, он почувствовал, что опять лежит на холодном камне и опять, как и тогда, когда он очнулся в первый раз, беспредельный мрак окружает его со всех сторон. Он лежал, должно быть, там же, где упал, когда преследователь настиг его, но он не был ранен. Он подождал немного, чутко вслушиваясь, пока уши его не заболели от напряжения и полной, абсолютной тишины. Насколько его острые, как лезвие бритвы, чувства говорили ему, он был здесь совершенно один. Ни единый звук не нарушал этого совершенного безмолвия и мрака, ни шороха, ни звука осторожного подкрадывания, ни даже постороннего запаха. Он снова с большими предосторожностями встал на ноги, опираясь на невидимые глазу камни, размял члены и ощупал себя со всех сторон, чтобы окончательно убедиться, что он не ранен.
Пол под ногами был очень неровный. Ему вдруг пришло в голову, что он находится, должно быть, в развалинах какой-то древней постройки, поскольку запах сырого камня, холод и заброшенность этого места не оставляли возможности думать иначе, а кроме того, сквозняки гуляли по всему помещению, значит, где-то есть большие щели, или проломы, или что-нибудь в этом роде. Он на ощупь стал пробираться вдоль неровной и кое-где разломанной стены, спотыкаясь о валяющиеся куски камня и напрягая все свои чувства, стараясь уловить хоть что-нибудь в этой абсолютной тьме вокруг. Тщетно Смит пытался вспомнить, как он попал сюда. В памяти всплывали лишь отрывочные и смутные видения: безымянная забегаловка, много, слишком много сегира, приглушенные голоса, шум, смятение… потом темнота, провал в памяти — и вот он очнулся здесь, в полном мраке. В виски наверняка что-то добавили, оправдывался он перед самим собой, но эта мысль уже начинала его потихоньку сердить: кто это такой смелый выискался, что не побоялся поднять руку на Нордуэста Смита?
И вдруг он застыл как камень, не успев опустить поднятую ногу: совсем близко что-то почти беззвучно зашевелилось в темноте. В голове у него одно за другим побежали смутные видения: кто же этот невидимка, который захватил его и держит тут? Что это за чудовище передвигается как змея, скользя по земле, а руки у него оснащены странным устройством, которое наносит оглушительные удары немыслимой силы. Он стоял, застыв на месте и размышляя: интересно, а оно само видит меня в этом мраке?
Рядом с ним по камню прошуршали чьи-то ноги, и кто-то быстро, торопливо задышал ему в ухо и провел рукой по его лицу. Раздался короткий вдох, а потом Смит выбросил обе руки вперед, чтобы схватить это невидимое существо. И тут же от удивления у него перехватило дыхание, а потом он не смог удержаться от сдавленного смеха: в его руках оказалась явно какая-то девица — вряд ли в данном случае осязание его обманывало.
Резким движением он притянул ее к себе, но увидеть ее лицо в этой темноте не было никакой возможности, зато по округлым и упругим формам он сразу понял, что девица молода и очень даже женственна. А по тому, как она дышала, он догадался, что от страха она вот-вот потеряет сознание.
— Шшш, — настойчиво зашипел он прямо ей в ухо, так близко, что душистые волосы щекотали ему щеку. — Не бойся. Где это мы?
От страха, да, скорей всего, от страха ее напряженное тело вдруг ослабело, стало в его руках мягким, провисло, и она почти перестала дышать — по крайней мере, ее дыхания он больше не слышал. Смит поднял девушку — она оказалась на удивление легкой, и от нее чем-то приятно пахло, чем-то волнующе-женственным. Он ощутил прикосновение бархатных одежд, скользящих по его обнаженным рукам. Он поднес ее поближе к стене — ему было спокойней, когда за спиной находилось что-то солидное и твердое, — и положил ее на землю, а сам присел на корточки рядом, вслушиваясь в темноту, пока она постепенно приходила в себя.
Наконец дыхание ее восстановилось, хотя все еще было частым. Ясно, она все еще боится, и он услышал, как она садится, опершись спиной о стену. Она что-то прошептала, и он подвинулся ближе, чтобы расслышать.
— Кто вы? — спросила она.
— Нордуэст Смит, — ответил он шепотом и улыбнулся.
— О-о-о! — услышал он в ответ.
Кто бы ни была эта девица, имя его ей знакомо, и это уже кое-что.
— Произошла ошибка, — прошептала она, словно размышляя вслух. — Рабы Джулхи никогда не хватают никого, кроме… космических крыс и всяких подонков, — я хочу сказать, не тащат их сюда. Скорей всего, они вас не узнали, и они заплатят за эту ошибку. Ни один человек не попадет сюда, если известно, что его станут искать.
Смит с минуту помолчал. Похоже, она, как и он сам, попала в беду, и ее страх был слишком искренен, чтобы можно было заподозрить ее в притворстве. Но, с другой стороны, ей известны тайны этого странного, абсолютно лишенного света места. Таинственного местечка, по правде говоря. Он должен быть предельно осторожен.
— А ты кто такая? — прошептал он. — И что тебя так напугало? И вообще, где мы находимся?
В темноте слышно было, как она задержала дыхание, потом судорожно вздохнула и задышала прерывисто.
— Мы в развалинах Воннга, — зашептала она, — Меня зовут Эпри, и меня приговорили к смерти. Вот я и подумала, что ты — смерть, которая пришла за мной, ведь она может появиться в любую минуту. — Последние слова она произнесла едва слышно, всхлипнула и судорожно вздохнула, словно страх схватил ее за горло и не давал ей дышать. Он почувствовал, как она дрожит, прижавшись к его руке.
В голове у него теснилось множество вопросов, и он задал, как ему казалось, самый важный:
— Какая еще смерть должна прийти за тобой? Что тебе угрожает?
— Призраки Воннга, — прошептала она, и в голосе ее звучал неподдельный страх. — Рабы Джулхи доставляют сюда людей, чтобы их кормить. А также тех, кто оказал непослушание, их тоже отдают в пищу призракам. Я попала к ней в немилость — и вот теперь я должна умереть.
— Да кто они такие, эти твои призраки? Знаешь, совсем недавно здесь кто-то дотронулся до меня, и это было как разряд тока, но он больше меня не тронул, оставил в покое. Может быть, это…
— Да-да, это один из них. Должно быть, мое появление обеспокоило их. Но кто они такие, я и сама не знаю, то есть что они собой… Они приходят в темноте. Они, я думаю, принадлежат к той же расе, что и сама Джулхи, но они не из плоти и крови в отличие от нее. Я… я не знаю, как это объяснить.
— А что ты скажешь про Джулхи?
— Кто она такая? Джулхи — это просто Джулхи. Разве ты не знаешь?
— Она женщина? Может, какая-нибудь королева? Не забывай, я ведь понятия не имею, куда попал.
— Нет, она не женщина. По крайней мере, она не такая, как я. И она куда больше, чем просто королева. Я думаю, она великая волшебница или даже богиня. Я и сама не знаю точно. Но здесь, в Воннге, я просто не могу ни о чем думать, мне сразу становится плохо. Мне сразу становится плохо, когда я… я… о-о-о, я просто не могу вынести этого! Мне кажется, я схожу с ума! Лучше умереть, чем сойти с ума, разве нет? Но я так боюсь…
Речь ее стала бессвязной, она задрожала всем телом и прижалась к нему.
Смит обнял ее, а сам тем временем внимательно вслушивался в темноту, стараясь уловить хоть какой-нибудь звук в тишине, нарушаемой только ее захлебывающимся шепотом. Не переставая слушать, он постарался еще раз как следует обдумать все то, что она ему наговорила.
— Чего ты боишься? Что ты имеешь в виду? Что ты натворила?
— Существует такой… свет, — пробормотала Эпри. — Я всегда его вижу, до сих пор, с самого детства, как только закрою глаза и как следует постараюсь его увидеть. Свет и еще такие странные фигуры и тени, которые движутся сквозь него, будто чьи-то отражения, и они совершенно мне незнакомы, я таких раньше никогда не видела. И вот наступает момент, и все это перестает меня слушаться, а потом я начинаю ловить какие-то очень-очень странные… ну, как будто мысли и одновременно волны. Они пробиваются ко мне, а потом приходит Джулхи — она проходит через этот свет. Я не знаю… я просто ничего не понимаю. Но теперь она заставляет меня вызывать свет для нее, а потом у меня в голове происходят какие-то совершенно чудные вещи, я чувствую себя плохо, у меня кружится голова… и мне кажется… мне кажется, я схожу с ума. Но она заставляет меня делать это. И каждый раз мне все хуже и хуже, понимаете? Каждый раз все хуже и хуже, пока не становится совсем невыносимо. Потом она сердится, и лицо ее делается ужасным, каким-то неподвижным, — и на этот раз она отослала меня сюда. И скоро сюда придут эти призраки…
Смит обнял ее крепче и прижал к себе, пытаясь успокоить. Похоже, подумал он, она уже и в самом деле немного не в себе.
— А как можно отсюда выбраться? — спросил он и слегка потряс ее, стараясь вернуть к действительности. — Где мы находимся?
— В Воннге. Разве ты не понял? На острове, где находятся развалины Воннга.
И тут он вспомнил. Да-да, однажды он уже слышал про этот самый Воннг. Про развалины древнего города, затерянного в зарослях ползучих растений на маленьком островке в нескольких часах ходу от побережья Шанн. Ходили легенды о том, что когда-то давно это был огромный город, и не только огромный, но еще и очень необычный. Его построил царь, обладавший чудесной силой. Он заключил союз с существами, которых лучше не называть по имени, — такие ходили про это слухи. Добыча камня сопровождалась неведомыми ритуалами, названий которых нельзя произносить вслух, архитектура зданий была необычной, и неизвестно, для каких целей они строились. Некоторые их линии и формы противоречили всякой логике и были непонятны самим людям, которые их строили, а на улицах через определенные интервалы были установлены большие медальоны, рисунок на них следовал образцам, взятым явно из других миров, а зачем их установили, не знал никто… кроме самого царя. Смит вспомнил, что он слышал о странностях этого легендарного города под названием Воннг, и про ритуалы, которые сопровождали его строительство, и, наконец, о том, что на людей напала страшная эпидемия, от которой они сходили с ума… Рассказывали про привидения, которые бродили по улицам средь бела дня; поэтому в конце концов жители покинули город, и вот уже несколько веков он стоит здесь, постепенно разрушаясь. Никто теперь сюда не ходит, никто не посещает эти места, и цивилизация с тех пор покинула остров и передвинулась в глубь материка, и мало кто теперь вспоминает былые дни славы и могущества Боинга, только всякие темные и страшные истории ходят об этом месте и о странных вещах, которые здесь когда-то происходили.
— Джулхи живет в этих развалинах? — спросил он.
— Джулхи живет здесь, это правда, но не в развалинах этого города. Ее Воннг — это величественный, великолепный город. Я его видела, но мне так и не удалось войти в него.
Бедная девочка, она и впрямь не в своем уме, подумал Смит. И вслух добавил:
— Тут есть какие-нибудь корабли, лодки, на худой конец? Неужели отсюда никак нельзя выбраться?
И не успел он произнести последние слова, как в ушах у него что-то вдруг загудело, зазвенело, словно рой бесчисленных пчел влетел ему в голову… Гудение становилось все громче, нарастало и нарастало, пока вся его черепная коробка не заполнилась этим звуком, и в завываниях отчетливо прозвучали слова:
— Нет. Ни в коем случае. Нет. Джулхи запрещает.
Девушка в объятиях Смита вздрогнула и судорожно прижалась к нему.
— Это Джулхи! — выдохнула она. — Чувствуешь, это она поет у тебя в голове. Джулхи!
Смит действительно слышал, и голос нарастал, становился все громче, и теперь уже казалось, будто он заполнил всю эту беспросветную тьму своими непереносимыми завываниями.
— Да, да, моя маленькая Эпри. Это я. Ты теперь раскаиваешься в своем непослушании, моя Эпри?
Смит чувствовал, как девушка задрожала у него на груди. Он слышал, как колотится ее сердце, чувствовал на щеке ее неровное дыхание.
— Нет, нет… я не раскаиваюсь, нет… — услышал он ее тихое бормотание. — Позволь мне умереть, Джулхи.
Голос смягчился и замурлыкал ласково:
— Умереть, моя сладкая? Джулхи не будет столь жестока. О нет, маленькая Эпри, я всего лишь немного попугала тебя, в этом и состоит наказание. Теперь я тебя прощаю. Ты можешь вернуться и снова служить мне, моя Эпри. Я не дам тебе умереть.
Теперь голос звучал сладко до приторности.
И в ответ раздался голос Эпри, нарастая до истерики, и в нем звучали вызов и неповиновение:
— Нет! Нет! Я не буду больше служить тебе! Никогда, слышишь, Джулхи?! Я хочу умереть!
— Успокойся, тише, прошу тебя, моя маленькая. — Это бормотание гипнотизировало, завораживало своими успокаивающими интонациями. — Ты будешь служить мне. Да, ты станешь мне повиноваться, будешь слушаться меня, как и раньше, моя сладкая. Ты там нашла мужчину, не так ли, крошка? Иди же сюда и приведи его с собой.
Невидимые руки Эпри с силой вцепились Смиту в плечи, она пыталась оторваться от него, оттолкнуть его от себя.
— Беги, беги, — шептала она, задыхаясь. — Перелезь через стену и беги! Можно броситься со скалы в море, и тогда ты станешь свободным! Беги, говорю тебе, беги, пока не поздно! О-о, Шор, Шор, если б я была свободна, если б я могла умереть!
Смит накрыл вцепившиеся в него пальцы одной рукой, а другой потряс совершенно обезумевшую девушку.
— Успокойся! У тебя просто истерика. Успокойся! — крикнул он.
Он почувствовал, что она теперь дрожит не так сильно. Хватка ослабла, руки девушки опустились вниз. Постепенно и прерывистое дыхание выровнялось.
— Пошли, — наконец сказала она совершенно другим голосом. — Это приказ Джулхи. Пошли же!
Пальцы ее крепко сцепились с его пальцами, и без всяких колебаний она решительно шагнула вперед, в темноту. Он последовал за ней, спотыкаясь об обломки, больно стукаясь об острые выступы разрушенной стены. Далеко ли они ушли, он не знал, но им приходилось часто поворачивать то вправо, то влево. Порой ему даже казалось, будто они идут в обратную сторону. Ему в голову пришла странная мысль, что Эпри не просто ведет его по хорошо знакомым коридорам и галереям разрушенного здания, а под влиянием колдовства Джулхи выполняет ритуальный обход этих развалин, уверенно протаптывая между камнями некий символический узор — колдовской узор, и, когда он будет завершен, перед ними откроется невидимая дверь, запоров которой не касалась рука смертного.
Вероятно, именно Джулхи вложила в него эту мысль, более того, он был уверен, что это так и есть, поскольку девушка все шла своим запутанным, замысловатым путем, молча скользя, словно иголка между волокон ткани, среди невидимых руин и он нисколько не удивился, когда вдруг пол под ногами стал ровным и стены куда-то пропали, по крайней мере так ему показалось, и запах холодного камня, сопровождавший его всю дорогу, тоже куда-то исчез. Теперь он шагал в темноте по толстому ковру, и теплый, легкий ветерок доносил до него приятный запах. И в этом мраке его не оставляло странное чувство, будто на него постоянно смотрят чьи-то глаза. Причем не глаза в их физическом или биологическом смысле, но некий всепроникающий взор. Теперь он снова услышал давешний гул или жужжание, то усиливающееся, то затухающее и бьющее ему в уши приятными мерными модуляциями.
— Ммм… Ты привела ко мне человека с Земли, моя Эпри? Да-да, землянина, и такого красивого. Я довольна тобой, Эпри, за то, что ты приберегла для меня этого человека. Скоро я позову его. А пока пусть погуляет, ведь он никуда не денется, куда ему бежать отсюда?!
Снова все смолкло, и Смит заметил, что вокруг стало постепенно светлеть. Свет исходил из невидимого источника, тьма уже не была такой непроницаемой, чернота бледнела, теперь его окружала полутьма, и он стал различать какие-то висящие гобелены, сияющие колонны и силуэт девушки Эпри, стоящей рядом с ним. Сумрак становился все светлее, и вот уже стало светло как днем, и он увидел, что стоит в помещении с богатым и пышным убранством.
Он огляделся по сторонам, надеясь обнаружить вход, через который они проникли сюда, но ничего подобного не увидел. Он стоял на открытом месте, небольшом по размерам, и его окружал лес светящихся колонн, сделанных, по-видимому, из отполированного камня. Между некоторыми из них висели гобелены, которые он рассмотрел в полумраке. Они свисали до земли пышными складками. Насколько видел глаз, колонны расходились во все стороны ровными сужающимися рядами, и он был уверен, что шли они вовсе не между ними. Если бы это было так, он бы это почувствовал. Не-ет, на этот ковер, покрывающий небольшую открытую площадку, он ступил прямо из усыпанных камнями развалин Боинга, пройдя через невидимую дверь. Это точно.
Он обернулся к девушке. Она уже успела устроиться на одном из диванов, которые стояли среди колонн по краю круглой площадки. Лицо ее было бледней самого белого мрамора и очень красиво, как он и предполагал раньше. Глаза ее были глазами истинной венерианки: темные, продолговато-миндалевидные и ласковые; яркие коралловые губы и волосы, ниспадающие на плечи черными блестящими облаками, дополняли общую картину настоящей венерианской красавицы. Плотно облегающее, как это принято у венерианок, платье из светло-красного бархата подчеркивало прекрасные формы тела; одно плечо оно оставляло открытым, а снизу имело высокий разрез, обнажая красивую, стройную ногу. Таков был обычный наряд всех женщин Венеры, который наиболее выгодно подчеркивал женскую красоту, но, по правде говоря, Эпри не нуждалась в этом — она во всяком наряде была бы хороша. И Смит, внимательно рассмотрев ее, по достоинству оценил ее красоту.
Его откровенно оценивающий взгляд она приняла совершенно равнодушно. Казалось, вся энергия бунта, сопротивления покинула ее, и усталость отражалась в каждой черточке ее прекрасного лица. Эта усталость, похоже, стерла с него все естественные краски.
— Ну и где мы теперь? — спросил наконец Смит.
Она искоса посмотрела на него.
— Это место Джулхи использует в качестве тюрьмы, — пробормотала девушка безразлично. — Я думаю, сейчас по многочисленным залам ее дворца и вокруг нас снуют ее рабы. Я не могу тебе всего этого объяснить… но по приказу Джулхи может случиться все, что угодно. Мы можем находиться в самом центре ее дворца и даже не подозревать об этом, поскольку отсюда нет выхода и сбежать нет никакой возможности. Мы ничего не можем с этим поделать, нам остается только ждать.
— А зачем все это? — Смит кивнул в сторону колонн, которым, казалось, не было конца. — Что находится там, за ними?
— Ничего. Они уходят в бесконечность, но если ты пойдешь туда, то снова окажешься здесь.
Смит бросил на нее быстрый взгляд из-под опущенных век: интересно, насколько она все-таки не в своем уме? Но ее белое изможденное лицо ничего ему не сказало.
— Ну, тогда пошли, — сказал он наконец, — Я хочу все-таки попытаться.
Она покачала головой.
— Бесполезно. Джулхи отыщет нас в любой момент, когда захочет. От Джулхи нет спасения.
— И все-таки я попробую, — упрямо повторил он. — Ты идешь со мной?
— Нет. Я очень устала. Я подожду тебя здесь. Ты никуда не денешься. Ты скоро вернешься.
Не говоря больше ни слова, он повернулся и шагнул в чащу колонн, окружавших это небольшое, устланное коврами пространство, не раздумывая, в каком направлении ему двигаться. Идти было почему-то скользко, его ноги, обутые в высокие ботинки, разъезжались на полу, который слабо светился. Колонны тоже светились ровным светом по всей своей полированной поверхности, и странным был этот свет, распространяющийся равномерно повсюду: предметы, освещенные им, не отбрасывали тени, поэтому создавалось впечатление, будто вокруг совсем мало пространства, и весь этот светящийся лес колонн казался каким-то плоским. Он решительным шагом пошел вперед, время от времени оглядываясь, чтобы не сбиться, идти все время прямо, прочь оттуда, где стояли диваны, на одном из которых он оставил изможденную девушку. И каждый раз, оглядываясь, он видел, как просвет между колоннами, где была открытая площадка, становился все меньше и меньше, пока наконец совсем не скрылся за частым лесом колонн, пропал, будто его и не бывало. А он все шел и шел сквозь эту бесконечную чащу, прислушиваясь только к быстрым ударам своего сердца и четким звукам собственных шагов, отдававшихся слабым эхом где-то вдали. Ничто не нарушало однообразия уходящих во все стороны тускло светящихся колонн, пока ему не показалось, будто далеко впереди мелькнул просвет и какие-то разноцветные гобелены. Он ускорил шаги, почти побежал, надеясь, вопреки всему увиденному здесь, что он наконец выберется из этой однообразной чащобы. Вот он все ближе и ближе, и перед ним висит гобелен, заслоняющий пространство; дрожащей от волнения рукой он отбросил его в сторону… На него смотрели в упор смеющиеся глаза Эпри.
Но Смит только с отвращением хмыкнул, развернулся и снова нырнул в чащу колонн. На этот раз его путешествие длилось несколько меньше: ему хватило не более десяти минут, чтобы вернуться туда, откуда он только что вышел. Он попробовал и в третий раз, но теперь ему не пришлось сделать и десятка шагов, как дорога под его ногами непостижимым образом сделала какой-то невероятный крюк и привела его прямо на то самое место, откуда он только что вышел. Эпри только улыбалась, глядя, как он плюхнулся на один из диванов и беспомощно уставился на нее из-под сдвинутых бровей.
— Отсюда не удерешь, — повторила она. — Я думаю, это место существует в каком-то ином мире, другом, не в таком, который известен нам. Это место, где мы сейчас отдыхаем, — центр, а все линии, все пути, отходящие от него, сделав петлю, возвращаются обратно. Петля — это круг, у круга есть границы, но нет конца, как и у этой чащи, которая нас окружает.
— Но кто такая эта Джулхи? — резко перебил ее Смит. — Что она собой представляет?
— Возможно, она богиня. Или дьяволица и живет в аду. Или и то и другое вместе. А приходит она откуда-то из-за света, из пространства по ту сторону света — это трудно объяснить. Именно я открыла для нее дверь, я так думаю, и через меня она смотрит на свет, который я должна вызывать для нее, когда она мне приказывает. И я сойду с ума, я просто сойду с ума!
Отчаяние вдруг вспыхнуло в ее глазах — вспыхнуло и погасло, и лицо ее побелело еще больше. Руки ее взметнулись вверх в жесте совершенной беспомощности и снова упали на колени. Она покачала головой.
— Нет, конечно, не совсем с ума. Она не позволит мне даже этого… бегства от нее, ибо тогда я уже не смогу вызывать для нее свет и таким образом как бы открывать для нее окно, чтобы она могла смотреть туда, откуда пришла. Эта страна…
— Смотри! — перебил ее Смит. — Свет…
Эпри подняла голову и равнодушно кивнула.
— Да. Снова темнеет. Мне кажется, сейчас Джулхи позовет тебя к себе.
Освещение постепенно, но достаточно быстро угасало, и лес колонн тускнел и тонул в сумерках, и темнота окутывала эти бесконечные, уходящие в неизвестность ряды, все вокруг сливалось и становилось бесформенным, и наконец снова опустилась черная ночь. На этот раз они не двигались, но Смит смутно догадывался: вокруг него что-то происходит, незаметно и таинственно — так в театре между действиями на погруженной во мрак сцене невидимо для зрителей меняются декорации. О том, что вокруг что-то меняется, можно было догадаться и по легкому движению воздуха. Да и пол под его ногами тоже перемещался, неотчетливо, совсем почти незаметно, но так, словно с ним происходит метаморфоза, суть которой он никак не мог уловить.
А потом мрак снова стал рассеиваться, забрезжил сумеречный свет, превращая полную темноту в полумрак; но совсем светло не стало, хотя света было достаточно, чтобы увидеть, что вся обстановка вокруг совершенно переменилась. Краем глаза он увидел Эпри, услышал совсем рядом ее учащенное дыхание… но головы в ее сторону он не повернул. Исчезли куда-то и бесконечные ряды светящихся колонн, среди которых он имел удовольствие попутешествовать, правда, без результата. Зато вместо них — а может, и закрывая их, вокруг него воздвиглись высоченные стены.
Он поднял глаза, чтобы посмотреть на потолок, но, когда сумрак рассеялся полностью и снова стало светло как днем, он увидел, что стены эти какие-то чудесные, если не сказать странные. Всю их поверхность украшал необычный волнообразный узор в виде широких лент, и, по мере того как он внимательно разглядывал его, Смит увидел, что ленты эти не были нарисованы на поверхности стен, но являлись их неотъемлемой составной частью, причем плотность каждой последующей ленты все уменьшалась. Те ленты, которые вились вдоль основания стен, были очень темными, но чем выше поднимались узоры, тем они становились светлее, как бы менее плотными, и уже посередине стены они были похожи на некие слои узорчатых, фигурных облаков, а еще выше эти полосы были едва различимы, почти совсем неуловимы, как легкий туман. А в вышине они сливались с чистым светом, таким ослепительно ярким, что глазам было больно на него смотреть.
В самом центре помещения, в котором он оказался, стояло низкое черное ложе, а на нем возлежала сама Джулхи. Смит понял это сразу, едва взглянув на нее, и красота ее была столь ослепительна, что он в эту минуту больше ни о чем другом и думать не мог. У него даже дыхание перехватило, когда он увидел эту поистине сияющую красоту: эти роскошные формы, эту гладкую, словно светящуюся кожу… Она, не мигая, спокойно смотрела на него. Уже потом он подумал, что это существо — вовсе не человек, и тогда по спине у него побежали мурашки. Она принадлежала к той самой древнейшей расе одноглазых существ, о которых до сих пор ходят в народе всякие слухи и легенды, хотя историческая наука про них молчит вот уже много веков. У нее был один глаз. Один ясный, бесцветный глаз прямо посередине чистого и высокого лба. Черты ее лица формировались не как у людей, по схематическому треугольнику, а ромбом — косые ноздри, отходящие от низко посаженной переносицы, были поставлены так далеко друг от друга, что казались отдельно существующими деталями лица, вылепленными с изящным совершенством. Но самым странным на этом исключительно необычном и вместе с тем очень красивом лице был рот. Губы были сложены сердечком, или даже в гиперболизированной форме лука купидона, но все-таки это был нечеловеческий рот. Он никогда не закрывался, никогда. Он представлял собой изящное отверстие в виде маленькой арки, обрамленной поразительно алыми, прямо-таки кроваво-алыми, застывшими в неподвижности губами над жестко закрепленной нижней челюстью. А через отверстие раскрытого рта виднелась красная плоть ротовой полости.
Над единственным ясным, опушенным длинными ресницами глазом прямо от брови изысканным штрихом отходило назад что-то такое, что отдаленно напоминало птичье перо, хотя вряд ли подобное оперение могло украшать живую птицу. Оно переливалось всеми цветами радуги, и каждый отдельный его волосок трепетал дрожащим сияющим цветом при малейшем движении воздуха, производимого ее дыханием.
Что касается всего остального… Что ж, если формы какой-нибудь комнатной собачки пародируют чистую, изящную грацию борзой собаки, то же можно было сказать в данном случае и о человеческой красоте — она казалась пародией на прямо-таки змеиное изящество и красоту ее тела. Несомненно, именно человеческая форма тела копировала изначальный образец — тот, который представляла собой женщина, которую он сейчас созерцал, а не наоборот. Так или иначе, но это чувствовалось в каждой мягкой и непринужденной линии, каждой округлости, столь безошибочно верно и непогрешимо они были сформированы с какой-то определенной целью, какой именно, он сказать не мог, хотя инстинктивно чувствовал, что именно этой цели и служила ее красота.
Движения ее были грациозны, плавны, все члены гибки и свободны, и в этой грации также было нечто не от теплокровных существ, а что-то змеиное. Она не была похожа ни на одно известное Смиту существо, все равно — теплокровное или холоднокровное; такого он никогда не видел, да и представить себе раньше не мог. От талии и выше формы были вполне человеческие, но ниже — никакого сходства. И тем не менее от ее красоты просто дух захватывало. Любая попытка описать изящество нижней половины ее тела, совершенно чуждое человеческому представлению о красоте, могла бы показаться абсурдной, гротескной, но на самом деле, даже при совершенно фантастичной причудливости ее лица, не было ничего ни абсурдного, ни гротескного в этой не поддающейся описанию форме.
И этот ясный немигающий глаз не отрываясь, внимательно рассматривал Смита. Она лежала на черном ложе, видимо наслаждаясь, с грацией и изяществом змеи, лениво раскинувшись на подушках, и на черном фоне тело ее казалось бледным, как слоновая кость, и таким неописуемо странным. Он чувствовал, как взгляд ее единственного глаза пронзает его насквозь, словно обшаривая все закоулки, все тайники его мозга и будто ненароком просматривая всю его жизнь, все годы, которые стояли за его плечами. Хохолок из перышек над ее головой чуть подрагивал.
Он твердо встретил ее взгляд. На ее застывшем лице нельзя было ничего прочитать, она не могла улыбаться, и ее взгляд не говорил ему совершенно ни о чем. Он представления не имел и даже не догадывался, какие чувства, какие эмоции скрывались за этой чуждой маской. Раньше он и не думал, насколько важную роль играет в человеческом лице подвижность губ для выражения внутреннего состояния, а ее раскрытый рот сердечком застыл в совершенной неподвижности, казалось, навечно. «Как лира», — подумал он, но всегда немая лира, поскольку такой рот, как у нее, расположенный на неподвижной, жестко закрепленной нижней челюсти, никогда бы не смог произнести ни одного человеческого слова.
И тут она заговорила. От неожиданности он даже заморгал, но через мгновение понял, как ей удается делать то, что, казалось бы, сделать совершенно невозможно. Мягкие ткани ее раскрытой ротовой полости принялась вибрировать, словно струны арфы, и в воздухе послышалось то же гудение, какое он уже слышал раньше. Эпри, стоявшая рядом с ним, невольно задрожала. Он почувствовал это, особенно когда гудение стало усиливаться и шириться, но он слушал слишком напряженно и внимательно, чтобы обращать на это внимание. В этом гудении было нечто такое, что… да-да, именно, гудение превращалось в различимую речь, фразы, которые никогда еще в его присутствии не произносились таким совершенно необычным способом: это была в некотором роде мелодия, невыразимо приятная и исполняемая на одной высокой ноте, — это можно было сравнить со звучанием скрипки. Она не могла артикулировать звуки, поскольку губы ее не двигались, и речь ее была членораздельной лишь благодаря тому, что она варьировала интенсивность одной-единственной музыкальной ноты. Так можно говорить далеко не на всех языках, но верхне-венерианское музыкальное наречие по тону очень близко к этому, где каждый звук, одновременно являющийся отдельным словом, имеет столько значений, сколькими степенями интенсивности он обладает. Изысканно и тонко модулированные ноты, которые, журча, выходили из ее рта, имели точное и ясное значение, словно она произносила отдельные слова.
И мелодия ее была куда более красочна, чем простая речь. Так или иначе, эти певучие фразы воспринимались не только слухом. По первой же высокой ноте он сразу понял, какую опасность таит в себе этот голос. Он вибрировал, он дрожал, он ласкал того, кто его слышал. Он пробегал вверх и вниз по его нервным окончаниям, словно пальцы музыканта по струнам арфы.
— Кто ты, землянин? — вопрошал этот ленивый, задевающий самые чувствительные нервы голос. А он, отвечая, уже знал заранее, что ей известно не только его имя, но гораздо больше, может быть, даже больше, чем он сам знал о себе. В глазу ее, безмятежном и всепроникающем, светилось знание.
— Нордуэст Смит, — угрюмо ответил он. — Зачем ты притащила меня сюда?
— Опасный человек.
В мелодии этих слов слышалась нотка насмешки.
— Тебя, как ты говоришь, притащили сюда, чтобы напитать обитателей Воннга человеческой кровью, но я думаю… да, я думаю, я оставлю тебя для себя. Тебе много известно о чувствах, которые мне незнакомы, и я вполне смогу разделить их с тобой, соединившись в одно с твоим сильным телом, в котором течет горячая кровь, Нордуэст Смит. Эи-и-и…
Мелодическое гудение перешло в экстатический вой на высокой ноте, отчего по спине Смита прошел трепет.
— И какой сладкой, какой горячей будет твоя кровь, мой землянин! Ты разделишь со мной мой экстаз, когда я стану пить ее! Обещаю тебе… но подожди немного. Сначала ты должен понять. Слушай же, землянин.
Гудение стало нарастать, пока не перешло в нечленораздельный рев в его ушах, и странным образом его сознание расслабилось под влиянием этого звука, как-то разгладилось и расправилось, стало мягким и податливым, как воск, чтобы лучше воспринимать ее голос. В этом странном, смиренном и покорном состоянии он слушал ее пение.
— Жизнь существует во множестве взаимоперекрывающихся, взаимопересекающихся миров, мой землянин, даже я сама способна воспринимать только часть из них. Мой мир очень близко соприкасается с твоим, это родственные миры, и в некоторых точках они подходят один к другому так близко, что проникнуть из одного в другой нетрудно, для этого не надо делать слишком больших усилий, главное — найти слабую точку. Этот город, который называется Воннг, одна из таких точек, это область, которая существует одновременно в обоих мирах. Ты способен понять это? Он был спланирован по определенному, скрытому для непосвященных образцу и построен таким образом и для таких целей, говорить о которых надо особо, — это отдельная история; так вот, стены, улицы и дома Воннга проявлены материально и в моем мире, и здесь, в твоем. Но в наших двух мирах время течет по-разному. Здесь оно движется гораздо быстрей. Стараниями двух чародеев наши чуждые один другому миры соединились, и возник странный, весьма необычный союз между твоим миром и моим. Воннг был воздвигнут людьми твоего мира, его строили тщательно, не торопясь, камень за камнем. Но нам казалось, что заклинаниями нашего чародея этот город возник сразу, внезапно, по его команде. Это потому, что ваше время движется намного быстрей, чем наше.
И несмотря на то что город строился с помощью заклинаний двух магов, странным образом встретившихся друг с другом, и камень, из которого строился Воннг, существовал в обоих мирах одновременно, ничто не могло помочь тому, чтобы люди, которые обитали в Воннге, стали для нас доступными. В городе обитали одновременно две расы. Но для людей город казался населенным призраками, неясными, почти неощутимыми духами. А мы воспринимали вас в виде мгновенных вспышек, однако мы никак не могли пробиться к вам. А нам очень, очень этого хотелось. Мысленно мы порой могли соприкоснуться с вами, но физически — никогда.
И так длилось довольно долго. Но время бежало здесь быстрее, и, хотя ваш город превратился в развалины и был покинут людьми на многие годы, для нас он продолжает существовать, для нас он все еще великий и процветающий город. И скоро я тебе его покажу.
Чтобы понять, почему я сейчас здесь, тебе надо знать кое-что, касающееся нашей жизни. Цель жизни каждого существа вашей расы — искать и обрести счастье, разве не так? Но жизнь существ нашей расы целиком посвящена тому, чтобы как можно больше и глубже испытывать разнообразные ощущения и наслаждаться ими. Для нас это и еда, и питье, и счастье. Без этого мы ощущаем страшный голод. Чтобы питать наши тела, мы должны пить кровь живых созданий, впитывая и их ощущения, эмоции. Мы в намного большей степени, чем вы, способны испытывать самые разнообразные чувства, как физические, так и душевные. Спектр наших ощущений неизмеримо шире вашего, он выходит за пределы вашего понимания, но для нас это в порядке вещей, а кроме того, мы постоянно ищем новых ощущений, новых и незнакомых эмоций. Мы вторгаемся в самые разные миры, в самые разные измерения в поисках чего-нибудь нового. И наконец совсем недавно с помощью Эпри нам удалось пробиться в ваш мир.
Ты должен понять, мы не пришли бы сюда, если бы не существовало входа. С того самого времени, когда был построен Воннг, мысленно, духовно, так сказать, мы были способны входить к вам, но, для того чтобы испытывать эмоции, которых мы жаждем, нам нужен физический контакт, временное физическое единение, которое происходит, когда мы пьем кровь. Но войти к вам не было никакой возможности, пока мы не нашли Эпри. Пойми, мы давно знаем, что некоторые люди рождаются с более широким спектром ощущений и более широкой способностью восприятия, чем даже способны понять окружающие. Порой таких людей называют сумасшедшими. И в своем безумии они иногда представляют даже большую опасность, чем сами думают. Эпри родилась с врожденной способностью видеть наш мир, и, хотя она сама этого не знала и не понимала, что означает тот свет, который она могла вызывать по собственному желанию, она нечаянно, сама не подозревая об этом, открыла для нас вход сюда, в ваш мир.
Я явилась сюда именно с ее помощью, и с ее помощью мне удается существовать здесь и приводить сюда других во мраке ночи, чтобы они также могли питаться кровью человеческих существ. Наше положение в вашем мире непрочно, мы пока не осмеливаемся заявить о себе открыто. И мы начали свое существование здесь, захватывая самых низких представителей вашей расы, чтобы привыкнуть к пище и укрепить нашу власть над человеческим родом, чтобы, когда мы будем готовы идти дальше не скрываясь, у нас было достаточно сил подавить ваше сопротивление. И это время уже не за горами.
Длинное, неописуемо красивое тело, лежавшее на ложе, повернулось к нему, и по всем его членам, словно рябь по воде, пробежала дрожь. Пронизывающий и вместе с тем спокойный взгляд ее глаза сверлил его насквозь, голос пульсировал.
— Тебя ожидают потрясающие впечатления, землянин… перед тем как ты умрешь. Мы с тобой станем одним целым, но только на какое-то время. Я буду наслаждаться всеми твоими чувствами, я стану смаковать их, я получу все, что могут дать твои органы восприятия, я впитаю в себя все ощущения, которые ты когда-либо испытывал. А для тебя я открою новые области и сама увижу их через твои органы чувств, через твое сознание, они станут обладать новым привкусом, новым ароматом, и ты разделишь со мной весь восторг, и всю боль, и множество иных ощущений и эмоций, таких, для которых на ваших языках нет даже названия…
Музыка ее голоса мягко пронзала его мозг насквозь, пропитывала его, словно губку. Но странно, то, что она говорила, не казалось ему чем-то очень важным. Она как будто рассказывала легенду о чем-то таком, что происходило очень давно с другим человеком. Смит спокойно и серьезно ждал, когда она продолжит… И она продолжила, словно во сне, но в голосе ее чувствовалось злорадство.
— Ты познал много опасностей, о странник. Ты видел много удивительных вещей, и жизнь твоя была полна, и смерть тебе была как старый товарищ, а любовь… о, любовь — эти руки обнимали многих женщин, не так ли? Не так ли?
Непереносимо сладкозвучный, трепещущий голос ее продолжал бормотать, все повторяя свой последний вопрос, и в его странном звенящем тоне было нечто потрясающе убедительное, неотразимое. И совершенно непроизвольно на него вдруг нахлынули воспоминания.
Девушки с Венеры с их молочно-белой кожей так красивы: какие у них большие глаза с косым разрезом… а какие теплые губы… и голоса… о, эти голоса… только такими голосами можно говорить о любви. А марсианки из страны каналов, с кожей розовой, словно кораллы, сладкие, как мед… они так нежно воркуют, когда говорят о любви, когда их ласкает мужская рука под неярким светом двух марсианских лун. А женщины с планеты Земля — живые и темпераментные, горячие в любви, их поцелуи порой поражают тебя, как удар сабли, пьянят, как крепкий ром… а смех их заставляет закипать кровь в жилах. Были у него и другие. Он вспомнил одну очаровательную, ласковую дикарку с затерянного в пространстве астероида и душную, напоенную ароматами благовоний ночь, проведенную с ней… О, эта ночь, которая промчалась как одно мгновение под небом, усеянным огромными мерцающими звездами. А была еще девица, которую он увел у космических пиратов, вся увешанная ворованными драгоценностями, с ручным огнеметом на поясе, стягивавшем ее крутые бедра… Это было в палаточном городке на самой границе марсианской цивилизации, где начинаются безводные марсианские пустыни. Или та румяная, цветущая юная марсианка во дворце, окруженном садом, на берегу канала, над которым ходили две марсианские луны… А однажды… о как давно это было! — в земном саду, дома… Он закрыл глаза и снова увидел прелестную девичью головку, копну волос, посеребренных лунным сиянием, глаза… да, этот спокойный и твердый взгляд огромных глаз и дрожащие губы, которые шептали…
Он глубоко и судорожно вздохнул и снова открыл свои серые, цвета стали глаза. Они ничего не выражали… но это последнее, глубоко похороненное в тайниках души воспоминание жгло его, и он понимал, что Джулхи отведала его боли, она получила огромное удовольствие, она наслаждалась его болью, она торжествовала. Перистый хохолок на ее лбу откинулся назад и ритмически подрагивал, и интенсивность радужной расцветки его стала еще глубже, хохолок так и переливался, меняя цвета с поразительной быстротой. Но ее застывшее лицо не изменилось, хотя сверкающий глаз этого создания сиял уже не так ярко, он слегка затуманился, словно она тоже вспоминала вместе с ним.
Когда она заговорила, ее монотонный, словно звук флейты, голос был похож на шепот, и Смит еще раз убедился, насколько более богат и выразителен он был по сравнению с любой речью, выраженной словами. Она обогащала его живые переливы такой энергией, которая заставляла сердце стучать сильнее, которая волновала душу. Этот голос, мягкий и вместе с тем бесконечно богатый интонациями, гладил его напряженные нервы, словно бархат. Он отзывался на эти потрясающие звуки всем своим телом, всем своим существом. Для нее он был сейчас как некий живой музыкальный инструмент, в игре на котором она знала толк, касаясь самых тонких, самых сокровенных струн его души, извлекая аккорды памяти, вызывая глубочайшее волнение, пронзительную нервную дрожь, заставляя кровь вскипать в жилах, — столь богаты, столь глубоки были интонации этого голоса. Она играла на струнах его ума и души. Все, что составляло его сущность, было подвластно ей, отвечало ее ласковым касаниям; она пробуждала в нем такие мысли и образы, какие хотела ощутить и прочувствовать сама. Голос ее был чистейшее очарование, магия в ее чистом виде, и у него не было и тени желания противостоять его мощному воздействию.
— Сладкие воспоминания, скажи, сладкие? — ласково вопрошала она своим мурлычущим голосом. — Женщины, которых ты знал, женщины, лежавшие в твоих объятиях, губы, которые прижимались к твоим, — помнишь? Помнишь?
Голос этот гипнотизировал, его трепещущие волны омывали Смита, словно ласковые волны теплого моря, они касались его, словно ласковые женские пальцы (он еще раз подумал, что так, наверно, касаются женские пальцы струн арфы), извлекая нужные ей мелодии. Она вызывала воспоминания, которых желала, сама произнося слова, горячие и нежные, словно язычки пламени. Туман застилал его глаза, а голос все звучал, все пел, и его музыка пронзала пространство и время и казалась вечной. Теперь он говорил не словами, не фразами, а музыкой, ее ритмом, и тело его было всего лишь резонатором для мелодий, которые она напевала.
Теперь ее интонации изменились. Мурлыкающее гудение опять стало членораздельным, он снова слышал слова, которые, трепеща, проходили сквозь него, облекаясь в смысл.
— И во всех этих женщинах, о которых ты вспоминаешь с такой нежностью, — пела она, — во всех этих женщинах ты видишь меня, ты помнишь обо мне… Ведь в каждой из них была я, в каждой, которую ты вспоминаешь теперь, в каждой горела маленькая искорка — и это была я, и я — это все женщины, которые любят и которых любят… это мои руки обнимали тебя, разве ты не помнишь этого?
И, окруженный этим гипнотическим пением, как облаком, он действительно вспомнил и узнал, даже не разумом, но неким глубинным и неясным бормотанием крови, эту великую и скрытую истину, которой он прежде не мог понять.
Хохолок на ее лбу все трепетал, теперь в медленном, томном ритме, и по нему пробегали сочные цвета, которые ласкали взгляд — бархатно-пурпурные оттенки, алые, как горящие угли, как язычки пламени, как все оттенки солнечного заката. Когда она легким, не поддающимся описанию движением поднялась со своего ложа и протянула руки, он, сам не понимая и не осознавая, что делает, вдруг оказался рядом с ней, ее руки обвились вокруг него, как две змеи, а сердцеобразное отверстие, обрамленное алыми губами, прижалось к его рту.
И вдруг случилось нечто странное. Прикосновение было легким и нежным, словно чуть дрогнула мембрана, которая закрывала изогнутое и жесткое отверстие ее губ, и столь быстрым и невесомым, будто по его губам провела своим нежным крылом крохотная колибри. Это было не потрясение, не шок… но, так или иначе, с этим прикосновением душевное волнение его улеглось и стихло. Он почти потерял ощущение собственного тела. Он опустился на колени у края ложа Джулхи — руки ее все еще обвивали его, словно змеи, а странное, фантастическое и вместе с тем удивительно красивое лицо ее было совсем близко. Какое-то смутное, невыраженное сопротивление проснулось было в его душе, но сразу рассеялось, как легкое облачко, — ее единственный глаз притягивал его взгляд, все его внимание, как магнит, и сопротивляться ему не было сил.
И странное дело, казалось, глаз этот не видит его. Взгляд Джулхи был прикован к чему-то неизмеримо далекому, был устремлен в далекое прошлое, что-то там напряженно разглядывал, столь напряженно, словно не было вокруг них высоких стен, будто ничего, что их окружало, не существовало на свете. Он смотрел в светозарные глубины, где шевелились неясные, туманные отражения, странные формы и тени, образы, каких он в жизни никогда не видывал.
Он словно наклонился над бездной, напряженно вглядываясь в эти движущиеся тени в ее глазу. Из ее рта неслись тонкие высокие звуки, будто кто-то играл на флейте однообразную мелодию, которая вынуждала все его существо, как поток воды, устремиться в одно русло, и этим руслом был ее бездонный глаз. И теперь в нем образы прошлого вставали все с большей ясностью и чистотой, и он мог видеть вещи, которым не было названия, потому что они смешивались и двигались, а за ними скрывались другие, из еще более далекого прошлого.
И потом вдруг все эти формы и тени слились в одно черное пятно, подобное пустоте, и глаз ее уже не был ясным и лучезарным, но стал черным, как космос, лишенный солнечного света, и таким же бездонным… о, эта глубина, как кружит она голову и приводит все чувства в полное смятение! Головокружение захлестнуло его, ошеломило, и он покатился куда-то и потерял ощущение действительности, он тонул, кувыркаясь и вращаясь, проваливался в бездонную тьму.
Вокруг него вращались мириады звезд, они проносились мимо, оставляя после себя светящийся след на бархатном фоне абсолютной черноты, такой черной, что казалось, ее можно потрогать рукой. Но вот постепенно звезды перестали вращаться и застыли на месте как прикованные. Головокружение прекратилось, хотя ощущение движения осталось. Быстрее ветра его несло сквозь пылающую тьму, усеянную неподвижными, немигающими звездами. Постепенно он приходил в себя и уже не удивлялся, что теперь он состоит не из плоти и крови. У него больше не было тела, к которому можно прикоснуться. Он больше не был человеком, каким был создан, он представлял собой нечто неопределенное, туманное и легкое, как дым, — и тем не менее он обладал определенными размерами, хотя и более подвижными и изменчивыми, чем человеческая оболочка.
Он летел сквозь звездную тьму, его несло на себе нечто невидимое даже для его нового, необыкновенно острого зрения. И тьма не окружала его плотной завесой, как обычного человека, эта тьма не ослепляла его. Он все видел, ибо глазам его не нужен был свет, чтобы воспринимать окружающее. Но то неясное нечто, на котором он летел, было для него всего лишь черным пятном, невидимым даже для него.
Смутные очертания этого нечто — вот все, что он мог заметить своим новым зрением. Они становились то более отчетливыми, то снова расплывались и опять обретали некую форму, причем она всякий раз менялась снова и снова, — но это нечто чаще всего напоминало некое сказочное чудовище, раскинувшее гигантские крылья на полнеба, существо с длинным, волнообразным, извилистым телом невероятной длины. И тем не менее он понимал, что таких существ в действительности не бывает, скорее, это почти невидимое проявление некоей безымянной силы, которая теперь струилась сквозь звездную тьму, извиваясь длинными волнообразными движениями, принимая самые разные фантастические формы. И формы эти возникали не сами по себе, а управлялись сознанием наблюдателя, поэтому он видел только то, что ожидал увидеть в неясных очертаниях тьмы.
Сила эта поддерживала в нем состояние хмельного возбуждения, более опьяняющего, чем вино. То вздымаясь высоко, то ныряя в бездну, он летел сквозь эту звездную ночь и понимал, что способен сам выбирать направление, — хотя каким образом ему это удастся, еще не знал. Но у него было такое чувство, будто он сам распростер в стороны огромные крылья и ловил ими некие течения в пространстве, то паря свободно, как орел, то взмахивая ими, и для него это не составляло никакого труда, он действительно чувствовал себя свободнее, чем птица, — но, с другой стороны, он понимал, что его новое тело не имело никаких крыльев.
Довольно долго он кружил так в бесконечном пространстве, то взлетая, то планируя, следуя потокам этой силы, которая невидимо струилась сквозь тьму, возбужденный пьянящей радостью полета. В этой звездной пустоте для него не было ни верха, ни низа. Он был невесом, развоплощен, он был радостным духом, открытой грудью встречающим потоки, несущие его на несуществующих крыльях. А те точки света, которые усеивали черноту, сгруппировались в гроздья, в длинные косы, в странные созвездия. В отличие от обычных звезд, они казались совсем близкими. Они и на самом деле были рядом, ибо порой он нырял прямо в их рой и выныривал обратно с захватывающим дыхание чувством, будто он только что нырнул в пенистую морскую волну, хотя эти огни были неосязаемы, неощутимы для него. Это живительное, освежающее чувство не имело ничего общего с физическими ощущениями — как не были реальны и те звездные светящиеся точки. Он просто видел их — но не более. Они были подобны отражениям чего-то другого, того, что находится далеко, возможно, в ином измерении, и, хотя он продолжал свой путь прямо сквозь мириады светящихся точек, целые их галактики, он не сдвинул с места ни одной из них. Наоборот, его нынешнее тело проходило сквозь них… или нет, скорее, они проходили сквозь его тело, подобное облаку дыма, и ему оставалось только изумляться и с новыми, свежими силами продолжать свой путь.
Скользя сквозь тьму, он постепенно стал узнавать многие сочетания звездных групп: они казались ему удивительно и мучительно знакомыми. Ну да, многие созвездия он знал раньше: вот перед ним созвездие Ориона, ошибки быть не может, это Орион шагает широким шагом по небу. Он видел пылающее красным светом око Бетельгейзе и холодное голубое свечение Ригеля. А за ними, в бесконечных просторах тьмы, мерцала двойная звезда Сириуса, бело-голубая на черном фоне. Красноватое сияние в самой середине этой широкой полосы из миллионов крохотных звездочек — это, должно быть, Антарес, а эта огромная река — не что иное, как Млечный Путь! Он отклонился немного в сторону против течения, которое поддерживало его в полете, широко расправил свои невидимые крылья, потом сложил их и нырнул прямо в искрящуюся звездную пену этой гигантской галактики, опьяненный ощущением громадности пространства, которое он минует во время полета. Он словно нырнул с огромной высоты и сразу покрыл миллиарды световых лет, и теперь плавно парил, планируя по огромной дуге по Вселенной. Он поискал взглядом крошечное солнце, вокруг которого вращались родные ему планеты, и не смог найти его во всем этом блеске и сиянии, сквозь которое он проносился. Какое пьянящее, какое радостное чувство знать, что твое тело обитает где-то возле одной из таких светящихся точек, столь малой, что ее даже не видно, а здесь, в беспредельной темноте, он беспечно парит, проходя через мириады созвездий, бросая вызов времени, пространству и самой материи. Должно быть, он мчался сквозь некий особый мир, где расстояние и другие величины не измерялись в терминах, которые были ему известны, — и все-таки сквозь тьму этого мира доходили к нему отражения знакомых ему созвездий и галактик.
И он летел, он мчался все дальше и уже больше не видел знакомых звезд, он летел через промежуточное пустое и черное пространство, бездну тьмы, и снова оказался в сверкающей звездами Вселенной, чьи созвездия оставляли странные следы и узоры на черном небе. Вдруг до его сознания дошло, что он здесь не один. Как некие духи, очертания которых смутно вырисовывались на черном фоне, какие-то иные фигуры парили вокруг него, и ныряли в сверкающую звездную пену, и кружили, делая гигантские виражи, их тоже несли течения космической силы.
Наконец он с неудовольствием заметил, что возбуждение его стало стихать. Он стал бороться с силой, которая увлекала его обратно, упорно цепляясь сознанием за это новое для него, пьянящее удовольствие, но видение бледнело, созвездия тускнели и исчезали. Тьма неожиданно, словно занавес, свернулась и исчезла, и, вздрогнув, он снова оказался там, где и был, в странной комнате Джулхи с высокими стенами, у него опять было плотное человеческое тело, а неслыханно красивая Джулхи прижималась к нему, а в голове его опять пел ее волшебный голос.
Теперь она пела совсем без слов, но она безошибочно нашла верный тон, чтобы затронуть особые струны его души, и сердце его бешено заколотилось, он глубоко и часто задышал, а в ушах его раздались громкие звуки битвы. Это была воинственная песня валькирий, и он услышал лязг оружия и крики атакующих и отбивающихся людей, в ноздри ему ударил запах паленого мяса, он почувствовал, как дергается в руке рукоятка его бластера. Все ощущения, которые может дать битва, нахлынули на него без всякой связи, в хаотическом беспорядке. Он ощущал запах дыма и пыли, запах крови, чувствовал боль ожогов, полученных от метких выстрелов, и укусы острых клинков, он ощущал вкус соленого пота на губах и вкус соленой крови. Он еще раз почувствовал тяжесть своих кулаков, когда они сокрушают лицо врага, еще раз ощутил пьянящую волну энергии и силы, захлестывающую все его высокое и крепкое тело. Дикое упоение битвой, как вспышка, озарило все его существо, трепещущими волнами прошло по нему под колдовскую песню Джулхи.
А интенсивность и сила ее пения все нарастали, пока полностью не исчезло физическое ощущение собственного тела. Ничего не осталось, кроме всепоглощающего и исступленного восторга, который только усиливался, и Смит совершенно потерял ощущение твердой почвы под ногами — он снова плыл сквозь пустоту, он снова был чистой эмоцией, разъединенной со своей плотью. Потом, уже в самой высокой, почти невыносимой степени его исступленного восторга, пустота вокруг него приняла какие-то неопределенные очертания, и он вступил в некие высшие области, лежащие за пределами всяких чувств. Он плыл куда-то, и вокруг него теснились туманные фигуры, формы которых были совершенно чужды его пониманию. Когда он слегка касался этих туманных сущностей, населяющих поистине феерические области, куда его занесло, по невозмутимой глади его чувств проходил легкий трепет — он словно начинал что-то понимать. Они двигались все быстрей и быстрей, пока прежнее невозмутимое спокойствие окружающего не наполнилось волнением противоборствующих колебаний, — словно волны восторга бежали противоположными или пересекающимися потоками и, сталкиваясь друг с другом, возбуждали мелкую рябь…
Все вокруг завертелось, голова у него закружилась… и вдруг неожиданно, мгновенно, так что дух захватило, он снова оказался в объятиях Джулхи. И голос ее продолжал звучать, пронзая ему мозг.
— О, это было что-то совсем новое! Я еще никогда не поднималась так высоко, я даже и не подозревала, что существуют такие сферы. Но ты бы не выдержал столь высокого напряжения восторга, а я еще не собираюсь дать тебе умереть, я к этому не готова. Давай-ка споем теперь о страхе…
И новые мелодии волнами прошли через его сознание, и вслед за ними смутные, неясные страхи, которые дремали в самых глубинах его сознания, зашевелились, подняли свои призрачные головы навстречу пробуждающему зову музыки, и страх пробежал по его жилам. Воздух вокруг него снова потускнел, и вот он уже спасается бегством… от кого — он и сам не знает, у них нет имени… Он бежит по бесконечным коридорам безумия, и гудящее пение преследует его по пятам.
Казалось, этому не будет конца. Снова и снова им овладевали разнообразнейшие виды страха. Он испытывал чувства таких существ, о существовании которых и не подозревал, которые не могут присниться в самом страшном сне. Но были и такие, которых он знал и узнавал их в своих ощущениях, но их было не много. Чаще всего он не мог даже представить себе, из каких миров эти эмоции, эти переживания были похищены Джулхи и лежали, как на складе, у нее глубоко в сознании, пока она снова не пробудила их к жизни.
Страхи сменяли друг друга все быстрей, все быстрей и быстрей. Мимо него вереницей проходили знакомые и неведомые ему прежде чувства и переживания, странные, необычные, совершенно чуждые, от которых кровь стыла в жилах. Все они, одно за другим, торопясь, проходили через его сознание и вот уже пошли толпой, в полном беспорядке, толкаясь и вытесняя друг друга, сливаясь одно с другим и с третьим, сверля и сотрясая его существо. И так до тех пор, пока это безумное возбуждение не достигло такой дикой силы, что еще немного — и это будет слишком, и его тело просто не вынесет этого и разрушится. Он чувствовал, что уже теряет ощущение реальности и полностью находится во власти сил, которые сейчас уничтожат его сознание, и он погрузится в небытие черной нирваны, которая поглотит все его тревоги.
Неизвестно, сколько прошло времени, когда он почувствовал, что пробуждается вновь — ему не хочется, он сопротивляется, но силы слишком слабы. В полном мраке, который излечил все его страхи, появился свет, и этого не могло предотвратить даже его отчаянное упрямство. Физического пробуждения он не испытывал, но и не открывая глаз увидел ту же самую комнату, причем еще более ясно, как никогда до этого не видел, — вокруг всех необычных, странных предметов, находящихся там, сияли радужные огоньки, и Эпри…
До этого момента он о ней и не вспоминал, будто ее и не существовало на свете, но теперь он странным образом сознавал ее присутствие, видел не глазами или не только глазами, как она стоит возле ложа, на котором он лежит в объятиях Джулхи. Эпри стояла неподвижно, какая-то суровость была в ее позе, лицо ее превратилось в маску, выражавшую отчаяние, возмущение, неповиновение и бунт одновременно, а в глазах ярким пламенем горело неподдельное страдание. И вся ее фигура излучала свет, вокруг нее сиял яркий радужный нимб. Она словно вся раскалилась добела, она горела, как факел, сияние которого все усиливалось, пока не стало казаться, будто каждый луч, исходящий от нее, можно потрогать рукой.
Джулхи крепко, всем телом прижималось к нему, и он чувствовал, как где-то в самой глубине ее существа зашевелилась и постепенно разгорается радость, ликование, и причина этой радости — свет, разливающийся вокруг нее. Она наслаждалась им, она испытывала настоящее блаженство, она пила этот свет, как вино. Он чувствовал, что для нее этот свет был и в самом деле вещественным, по-настоящему осязаемым, и еще он чувствовал, что и сам он смотрит на этот свет сквозь призму ее ощущений. И теперь он был уверен, что для обычного зрения он был бы невидим.
Он смутно вспоминал, что было сказано ему про свет, который открывает вход в чуждый мир Джулхи. И он вовсе не удивился, когда вдруг ясно понял, что ложе, на котором он лежит, больше не поддерживает его тело, что у него вовсе нет тела, что он невесом и легко парит над землей. Руки Джулхи все еще обнимают его, но и объятие это необычное, нематериальное, а расписанные странными узорами стены все разом уходят куда-то вниз. Сам он никакого движения не ощущал, но ему казалось, что стены опускаются, как бы тонут, а он свободно плывет, минуя их странные туманные узоры, которые то бледнеют, то становятся яркими, меняя свою интенсивность с удивительной частотой, — и вот он уже купается в ослепительном свете на самом верху.
А потолка не было вообще. Вокруг него сверкало ослепительное пламя, и из этого пламени очень медленно, постепенно, еще совсем неотчетливо проступали улицы Воннга. Но это был совсем не тот Воннг, который когда-то стоял посреди небольшого острова на Венере. Здания были те же самые, которые, вероятно, когда-то возвышались там. Но теперь от них остались одни руины, а что касается перспективы, в ней явно было какое-то искажение, которое он бы наверняка заметил, даже если бы и не знал, что этот город стоит совсем в другом мире, на ином плане существования, отличном от того, в котором жил он сам. Порой ему казалось, что посреди всего этого великолепия и пышности он улавливает проблески заросших ползучими растениями развалин. На какое-то мгновение вдруг какая-нибудь стена осветится тусклым мерцанием и перед его глазами предстанут только разрушенные останки и полуразвалившиеся блоки, а вместо прочной мостовой — разбросанные здесь и там, покрытые мхом обломки. Но через мгновение видение исчезает, и он снова видит целую и крепкую стену. Но он понимал что смотрит сквозь завесу, которая разделяет два мира, и эта завеса столь тонка, что ему дано время от времени видеть развалины древнего Воннга, который существовал когда-то в его мире.
Этот Воннг был построен для нужд двух миров сразу. Он видел, но и сам не понимал до конца, как получилось, что некоторые здания, углы которых выглядели довольно странно, и эти кривые, словно вывихнутые улочки, которые могли показаться безумными и бессмысленными на взгляд человека его мира, были построены так, чтобы они могли удовлетворять нужды этих плавно движущихся, словно скользящих людей. На мостовых он видел любопытные медальоны, установленные давно умершими чародеями для того, чтобы скрепить два столь разных мира в этих точках их пересечения.
На этих зыбких, мерцающих улицах он впервые при полном свете увидел фигуры существ, которые, должно быть, были подобны той твари, которая схватила его тогда в темноте. Они принадлежали к расе Джулхи, в этом сомнения быть не могло, но теперь он видел: несмотря на то что она приняла облик, похожий на обитателей его мира, она волей-неволей оставила себе неуловимые, но осязаемые черты представителей собственной расы. Ни одно из существ, которые скользили по странно измененным улицам Воннга, даже с первого взгляда нельзя было спутать с человеком. И все же, глядя на них, трудно было избавиться от впечатления, будто эти существа созданы для некой высшей цели, — правда, он не мог догадаться, какой именно. Пропорции их тел были столь совершенны, что невольно приходила в голову мысль о том, что человечество, возможно, в своем развитии также имело в виду эту цель, но, увы, так ее и не достигло. Как в человеке ощущалось сильное звериное начало, так и в этих существах чувствовалось начало человеческое. В своем объяснении Джулхи представила их как пожирателей ощущений, смысл жизни которых заключался лишь в удовлетворении собственного голода. Но, глядя на эти неописуемо совершенные тела, он не мог поверить, что целью и смыслом существования столь прекрасных созданий может быть только это и ничего больше. Ему так и не суждено было узнать, какова была эта конечная цель, но он был убежден, что не только в удовлетворении и насыщении своих чувств.
Светящиеся толпы текли мимо него по улицам, но видение было столь зыбким, что в этой картине то и дело возникали большие разрывы, сквозь которые перед его глазами снова представали развалины того, другого Воннга. И, глядя на эти прекрасные в своем непостоянстве картины, он вспоминал вдруг про Эпри, застывшую в позе страдания, как живой факел, освещающий ему путь. Она пребывала не в Боинге, где обитали эти странные и прекрасные существа, не в Боинге, от которого остались одни развалины, но как бы висела в каком-то собственном измерении, между двумя мирами, раздираемая ими и тем самым дающая ему энергию. И двигался ли он или оставался на месте, она всегда была рядом, присутствовала тайно, сияющая и непокорная, словно тень странного, вынужденного безумия, пылающего в ее страдающих глазах.
Глядя на удивительные и странные картины, проходящие перед его глазами, Смит почти забыл про нее. Хотя он и чувствовал ее присутствие, но его внимание было обращено совсем на другое, тем не менее он отдавал себе отчет, что, когда он не думал непосредственно об этой девушке, она маячила где-то на периферии его сознания. Вообще-то говоря, от созерцания этих двух взаимопересекающихся миров вполне можно было свихнуться. Чувство было такое, будто ум за разум заходит. Иногда, в отдельные моменты, разум его отказывался повиноваться, и это было как вспышка, когда все, что он видел и сознавал, ускользало, становилось бессмысленным, и ему после этого стоило большого труда снова сосредоточиться.
Джулхи все время была рядом. Он видел ее постоянно, ему даже не нужно было оборачиваться. Здесь он видел множество самых странных вещей, которые представали перед ним в самых невероятных, загадочных и непонятных ракурсах и положениях. И несмотря на то что он сам ощущал себя словно в некоем зыбком сне, она оставалась все такой же реальной, но словно наполняла свое существо разным содержанием — теперь оно было иным, нежели то, что он видел в другом Боинге. И внешний вид ее также изменился. Как и у других ее соплеменников, в ней теперь было гораздо меньше человеческого, ее гораздо трудней было описать словами человеческого языка, но она была еще прекрасней, чем раньше. Ее чистый бездонный глаз не мигая смотрел на него.
— Это и есть мой Боинг, — сказала она.
Ему показалось, что, хотя ее поющий голос легко, как горячий нож сквозь масло, прошел сквозь туманное, нематериальное образование, которое он теперь называл собой, он по-другому воспринял ее слова, словно они передавались непосредственно от сознания к сознанию, без использования обычной речи для того, чтобы он мог ее понять. И тогда он сообразил, что ее голос изначально служил ей не для общения, не для коммуникации, а для гипнотического воздействия — а это оружие куда более могущественное, нежели клинок или пламя.
Она повернулась и двинулась прочь по мощенной плитами улице, и походка ее на незаметно передвигающихся, поразительных нижних конечностях была удивительно грациозна — так бежит вода в ручейке, так скользит облако по синему небу. Смит вдруг почувствовал, что его влечет к ней сила, противостоять которой он был не в состоянии. Он был неосязаем, как туман, у него не было никаких особых средств передвижения, которыми он мог бы воспользоваться, чтобы хоть как-то сопротивляться, — и он последовал за ней так же безропотно, как следует за нами наша тень.
Впереди, на углу улицы, стояла группа безымянных существ — казалось, они только на минутку остановились, их что-то задержало, но вот сейчас они снова отправятся дальше, заскользят вдоль улицы по своим неведомым делам. Когда Джулхи приблизилась к ним, они разом, как один, повернулись в ее сторону, и глаза их, как по команде, уставились на тень — или дух — за ее спиной, то есть на Смита. Они не обменялись ни звуком, но он сразу почувствовал, как между ними пробежали едва уловимые, слабые вспышки. Это его озадачило, но только на минуту: он быстро догадался, что так они общаются друг с другом, с помощью этих изящных хохолков, украшавших их лбы в виде тонкого перышка.
Это был язык цвета. Хохолки у них постоянно находились в движении, они непрерывно трепетали, и по ним в самых странных и невероятных сочетаниях пробегали многочисленные оттенки цвета, причем спектр его был намного более широким, нежели он мог воспринимать, когда был человеком. И в этой игре цвета существовал особый ритм, который он постепенно научился замечать, хотя понять его смысл ему не удавалось. Благодаря блуждающим от одного к другому волнам их мыслей, которые он мог улавливать, он понял, что гармония различных оттенков отражала гармонию сознаний, которые их производили. Он увидел, как хохолок Джулхи вспыхнул золотым сиянием и задрожал, и сразу же хохолки всех остальных загорелись в ответ великолепным пурпурным цветом. Зеленый струился сквозь золотой, и роскошный радужный тон проступал сквозь пурпурный. Все это произошло гораздо быстрей, чем он смог сообразить, что именно происходит; в сознании его зазвучал какой-то диссонанс между отдельными мыслями, которые он воспринимал, и он увидел, что хохолок Джулхи запылал оранжевым цветом, тогда как у других хохолки гневно вспыхнули ярко-красным.
Неожиданно между ними возник раздор, причину которого он не совсем понимал, хотя отдельные отрывки их ссоры проносились через его сознание. Каждый участник ссоры настаивал на своем, и необузданные противоречащие гармонии цвета пробегали по их хохолкам. По хохолку Джулхи пробежала целая гамма из более чем десятка ярких цветов таких оттенков, которые явно говорили о том, что она в ярости. Когда она резко повернулась и пошла прочь, таща его за собой, за ней дрожал воздух. Ему так и не удалось понять причину столь неожиданной ярости, охватившей все ее существо, но он смог уловить волны этой ярости своим сознанием. Она понеслась по улице с такой быстротой, что он, следуя за ней, уже не видел ничего: очертания всех предметов размылись перед его взором, и только ее хохолок впереди дрожал мелкой дрожью, как маленький язычок пламени.
Должно быть, ярость ее была слишком велика, чтобы она замечала, куда несется: она смешалась с толпой, текущей по улицам, и не успела выбраться из нее, как сила этой толпы полностью поглотила ее. У нее не было никакого желания вливаться в этот стремительный поток, и Смит чувствовал, как она отчаянно борется с ним и ярость ее все растет из-за тщетных попыток выбраться. Хохолок ее продолжал трепетать, и цвета на нем менялись в изощренных сочетаниях, словно изысканные ругательства.
Но течение толпы было слишком сильно. Их влекло мимо зданий со странными углами, по украшенным узорами мостовым к открытому пространству, которое все приближалось, все ясней вырисовывалось впереди за домами. Когда они наконец вышли на площадь, на ней уже было полно народу. Вся площадь была заполнена рядами этих созданий с хохолками на лбу, со скользящими движениями, одноглазые лица которых и неподвижные сердцевидные рты были подняты к фигуре, стоящей на возвышении в самом центре. Смит почувствовал ненависть, которая мелькнула в сознании Джулхи в тот момент, когда она увидела, что он тоже заметил эту фигуру, которая, как ему показалось, была само спокойствие и величие, чего не было даже в неописуемо прекрасной внешности самой Джулхи. Плотная толпа из сотен и сотен существ чего-то ждала; глаза их были устремлены в одну сторону, и хохолки напряженно дрожали.
Когда вся площадь была заполнена, он увидел, как существо, стоящее на возвышении, подняло руки, призывая к тишине, и по толпе пробежала волна облегчения. Хохолки на головах, выражающих полное внимание, перестали дрожать и застыли. И тогда начал вибрировать хохолок на голове лидера, причем с очень странным ритмом, и над всей толпой гребешки-антенны задрожали ему в унисон. Толпа отвечала на малейшее дрожание его хохолка. Что-то бесконечно волнующее было в этом ритме. Отдаленно это напоминало дружный шаг марширующих ног или согласованность движений танцоров. Они двигались все быстрее и быстрее, и палитра цветов, которые пробегали по хохолку лидера, тут же находила согласованный отклик у внимающих ему. Не чувствовалось никаких противоречий, не было ни единого движения, которое шло бы вразрез с движениями лидера; стройные ряды «слушателей» следовали за ним с абсолютной точностью. Его мысли были их мыслями.
Смит видел, как по гребешку лидера прошла мелкая дрожь и он окрасился в нежнейший оттенок розового цвета, потом стал темнеть, пока не превратился в малиновый, а затем — в ярко-красный. Цвет становился все более интенсивным, пока не потряс все существо Смита, хотя он и не понимал почему. Он понял только, что эмоция, выражаемая этим цветом, достигла пика своей интенсивности и это совершенно покорило всю толпу — красноречие лидера было столь совершенно, что душа каждого внимавшего ему трепетала при малейшем дрожании его хохолка.
Смит не мог разделять этих эмоций вместе со всеми. Он не понимал и части того, что тут происходило, но, по мере того как он внимательно следил за происходящим, кое-что постепенно для него прояснялось. Они торжествовали, они радовались, они купались в блаженстве. И эти существа вовсе не были прирожденными ненасытными вампирами, которые питаются ощущениями и эмоциями, как их описывала ему Джулхи. Его инстинкт и на этот раз не подвел его. Разве можно было, наблюдая эту согласованную гармонию чувств, не заметить энтузиазма, который охватил их всех сейчас? Это Джулхи была такой, как она их описывала, она оказалась выродком среди них. Она и ее единомышленники, скорей всего, представляют только одну группу, и то не очень многочисленную, среди этих непостижимых существ, группу, представителями которых движут гораздо более низменные побуждения и мотивы, и они не способны обрести силу среди большинства. Смит ясно видел, что собравшимися здесь на площади владеют величественные, возвышенные чувства. Его изумленное сознание трепетало, глядя на эту благоговейную толпу.
И когда он это осознал, в нем поднялся дух неповиновения, бунта и он весь напрягся, чувствуя, как в нем пробуждается гнев, гнев на свое бессилие, гнев на неопределенность своего положения, которое делало его бессильным. И Джулхи почувствовала это. Он увидел, как она разворачивается, он увидел, что ярость все еще горит на ее хохолке, а ее единственный глаз пылает, как раскаленный красный уголь. Из ее жестких губ вылетело яростное шипение, а по ее хохолку пробежали цвета, названий которых он не знал, но ясно было и без всяких слов, что она вне себя от злости, которая жгла ее, как луч бластера. Вероятно, единодушие толпы и слова оратора лишь раздули пламя ее гнева — при первой же слабой попытке бунта своего пленника она резко повернулась и, расталкивая тесно стоящих соплеменников, стала выбираться вон.
А они, похоже, и не заметили ее присутствия и не почувствовали, как она с силой проталкивается сквозь их ряды. Все глаза были устремлены на вождя, все перистые хохолки трепетали в совершенной гармонии с его собственным. Благодаря энергии его красноречия все они теперь составляли единое целое. А Джулхи бежала прочь, куда-нибудь подальше от этой запруженной толпой площади, и на нее совершенно никто не обращал внимания.
Смит следовал за ней как тень, непокорный, но совершенно бессильный что-либо сделать. Она мчалась по ломаным, угловатым улицам подобно яростному ураганному ветру. Ему так и не удалось до конца понять причины всепожирающей ярости, которая с каждой минутой разгоралась в ней все ярче. Впрочем, у него все-таки были смутные подозрения, что его догадка оказалась верной. Когда он наблюдал, какой эффект произвела речь оратора на собравшихся на площади, он понял, что Джулхи и в самом деле выродок, что она противопоставила себя всем остальным, что ее не понимают и не принимают в этом обществе и за это она ненавидит всех еще больше.
Она притащила его на одну из пустынных улиц, стены домов на которой время от времени превращались в обросшие зеленым мхом руины, и опять воплотилась в ту форму, в которой явилась ему в самом начале. На этой улице сами руины, казалось, странным образом мерцают, то вспыхивая светом, то угасая и погружаясь во мрак, что производило впечатление последовательных ритмичных волн, которые омывали их обоих, и вдруг он понял, что время здесь течет гораздо медленней, чем в его мире. Он понял, что эти волны света и тьмы — смена дня и ночи в том древнем, давно успевшем разрушиться городе.
Теперь они входили во внутренний дворик очень странной, угловатой формы. Когда они вошли, полузабытая, неясно маячившая где-то на периферии его сознания тень — это была, конечно, Эпри — внезапно вспыхнула ярким светом, и он увидел, что струящийся от нее светлый поток омывает дворик таким сиянием, которое было много ярче, чем свет снаружи, на улице. Он воспринимал ее не совсем отчетливо, но все-таки достаточно хорошо, чтобы увидеть, что она словно парит в воздухе в самом центре дворика и что она пребывает в ее собственном измерении, глядя прямо перед собой безумными, полными муки глазами, словно всматриваясь сквозь завесу миров, которые отделяют ее от них. Внутри дворика медленно и лениво передвигались какие-то фигуры, похожие на Джулхи, на хохолках у них расцветка была тусклой, а полузакрытые глаза мутны. И теперь он ясно увидел, что подозрение его о том, что красота самой Джулхи не столь чиста и совершенна, как у тех, кто собрался на площади, полностью подтвердилось.
В ней явно не хватало их внутреннего сияния и чистоты, какая-то неясная тусклость бросалась в глаза, когда он смотрел на нее.
Когда она вместе со своим призрачным пленником вошла во дворик, бесцельно слоняющиеся существа неожиданно оживились. По хохолку Джулхи побежали ярко-алые волны — цвета свежей крови, и все другие откликнулись на это страстным трепетом своих гребешков. В них ясно читалась отвратительная и непристойная алчность. И в первый раз за все это время сознание Смита, до сих пор пребывавшее в состоянии некоей притупленности, прояснилось: он ощутил самый настоящий страх, его рассудок словно беспомощно скорчился, и он рванулся было прочь от этих ненасытных, голодных тварей. Но те всей толпой, с отвратительно трепещущими и мерцающими хохолками, ринулись вперед, рты их были широко разинуты и горели ярким алым огнем, как бы предвкушая удовольствие. Несмотря на всю их необычность, на их извивающиеся фигуры, на их лица существ из иного мира, они были похожи на волков, стаей набрасывающихся на свою жертву.
Но не успели они схватить его, как случилось нечто неожиданное. Джулхи с быстротой молнии бросилась наперерез и перед самым носом обескураженных тварей схватила Смита сама. Вдруг стены вокруг них задрожали, стали расплываться, мерцая, и наконец совсем исчезли, будто их никогда и не было. Исчезла и Эпри, свет ее вспыхнул ярким, ослепительным сиянием, и он почувствовал, как мир вокруг него непредсказуемо смещается. Вспыхивали, бледнели и гасли одна за другой знакомые картины: черные развалины, среди которых он проснулся, комната Джулхи с ее облачными стенами, непроходимая чаща белоснежных колонн, этот странной формы дворик — все смешалось в каком-то вихре, слилось в одно темное пятно и пропало. Но всего за секунду до этого он ощутил, как словно издалека к нему, бесплотному и туманному, прикоснулись чьи-то руки, чьи-то нечеловеческие руки, и прикосновение это пронзило его, как удар молнии.
И в это короткое мгновение он каким-то непостижимым образом понял, что кто-то, непонятно с какой целью, схватил его и мгновенно унес от этой стаи голодных тварей. И еще он понял одну вещь: то, что говорила ему когда-то Эпри, было правдой, хотя в то время он считал ее совершенно безумной. Все, что с ним случилось, происходило в одном и том же месте и в одно и то же время. И Воннг его мира, лежащий в развалинах, и Воннг Джулхи с его странными обитателями, и все те места, где он успел побывать с тех пор, как очнулся в полном мраке и познакомился с Эпри, — все это были различные взаимопересекающиеся миры, через которые, как через раскрытые двери, тащила его за собой Джулхи.
Где-то глубоко внутри у него появилось странное, незнакомое до сих пор ощущение. Призрачное состояние, которое не отпускало его вот уже столько времени, вдруг стало исчезать, уступая возвращающейся к нему силе его нормального тела, состоящего из плоти и крови. Он открыл глаза. Что-то тяжелыми кольцами обвивало его по рукам и ногам, и боль терзала его сердце, но он был слишком ошеломлен, чтобы обратить на это внимание, когда увидел, куда он попал.
Он стоял посреди развалин дворика, который, должно быть, когда-то давно и был тем самым двориком, где он только что побывал и который только что покинул… но покинул ли? Потому что он видел и тот дворик, он мерцал сквозь руины проблесками исчезнувшего великолепия. Совершенно сбитый с толку, он осмотрелся. Да, сквозь разрушенные стены и сквозь стены, не тронутые временем, которые были, собственно, одними и теми же стенами, он улавливал иные проблески: там сияла чаща из белоснежных колонн, по которой он блуждал еще совсем недавно. А над всем этим, составляя с ним одно целое, вздымались туманные стены того самого зала, где он познакомился с Джулхи. И все это находилось в одном и том же месте и в одно и то же время. Вселенная, оказывается, это хаос, состоящий из самых разных, находящихся в постоянном противоборстве миров, существующих одновременно и в одном и том же месте. Наряду с этими он видел и другие места, доселе ему незнакомые. И Эпри, сияющая и страдающая, безумными глазами всматривалась куда-то сквозь путаницу и хаос этих миров. Он чувствовал, что скоро просто свихнется, — с ним вот уже сколько времени творятся какие-то невероятные вещи, подлинный смысл которых постичь он был не в состоянии.
И странные фигуры бродили вокруг него, скитаясь сквозь хаотическую запутанность более чем десятка самых разных миров. Они были похожи на Джулхи — но и отличались от нее. Они были похожи на тех, кто бросился на него во дворике того, другого Воннга, однако чем-то отличались и от них. Они, если можно так сказать, оскотинились. Сияющая их красота померкла. Ни с чем не сравнимая грация превратилась в движения животных, которые постоянно рыщут в поисках пищи. Хохолки на их лбах горели отвратительным цветом темной крови, чистота их глаз затуманилась, и в них нельзя было прочитать ничего, кроме слепого и ненасытного голода. И они незаметно окружали его.
Все это он понял в одно мгновение, стоило только ему открыть глаза. А теперь он опустил взгляд: до его сознания наконец дошло — его терзала боль, гложущая сердце. И вдруг эта боль пронзила все его существо, как пронзает луч бластера, и еще он увидел нечто такое, отчего ему стало тошно. Это Джулхи обвила его всеми своими жадными членами. Глаз ее был закрыт, а рот присосался к левой части груди, как раз напротив сердца Смита. Хохолок над ее головой трепетал от корня до самого кончика, и по нему пробегали все оттенки от темно-красного до ярко-алого и кровавого цветов, какие существуют на свете.
Смит заорал что-то нечленораздельное, нечто среднее между ругательством и молитвой, и трясущимися руками принялся расцеплять ее судорожно вцепившиеся в него пальцы, уперся ей в плечи и, чуть не ослепнув от отчаяния, попытался оторвать от себя ее жадный, безжалостный рот. Как только ему это удалось, из груди его хлынула струя крови. Огромный глаз открылся, и Джулхи посмотрела прямо на него мутным, остекленевшим взором. Но это быстро прошло: глаз прояснился и запылал убийственным адским пламенем. Хохолок ее выпрямился, напрягся и гневно покраснел. Из отверстия ее влажного, окровавленного рта раздался пронзительно тонкий, мучительно бьющий по нервам визг.
Этот визг был подобен хлесткому удару проволочного кнута по свежей ране. Он ударил в самый центр его мозга, словно острая пила, он прошелся по его трепещущим нервам — и это было мучительно, невыносимо. Этот голос, словно удары бича, заставил Смита отпрянуть, он вывернулся из ее цепких рук и, спотыкаясь о камни, натыкаясь на обломки стен, заковылял прочь, подальше от этого пронзительного визга. Вокруг него бушевал настоящий хаос: одна картина сменялась другой, они сливались в сумасшедшем ритме. По груди его текла кровь.
Ослепленный страданием, в совершенном отчаянии, видя, что весь его мир тонет в невыносимой боли, он теперь ясно воспринимал только ярко пылающий свет. Это постоянно горящее пламя — Эпри. Он совершенно беспрепятственно проходил сквозь все прочные стены, колонны, здания из взаимопересекаюгцихся миров, перемешавшихся друг с другом, но, когда он добрался до нее, она была вполне осязаемой, она была настоящей. И, ощутив в руках ее плотное, упругое тело, он с радостью почувствовал, как в бездне этой пронзительной муки, сотрясавшей все его нервы, пробудилась частичка здравого ума. Хотя еще смутно, но он все-таки понял, что с помощью Эпри все возможно. Эпри — источник света, дверь между двумя мирами. И он сжал свои пальцы у нее на горле.
О радость, о блаженство: терзающие все его существо звуки этой песни стихают. Только это одно он и был способен сейчас понимать. Он даже почти не отдавал себе отчета, что пальцы его погрузились в мягкую плоть женского горла. Хаос вокруг него постепенно уходил, безумные миры выпрямлялись, бледнели и исчезали в бесконечности. Сквозь их фрагменты видно было, как проступают твердые глыбы развалин Воннга. Мучительная песня Джулхи превратилась в далекое и слабенькое повизгивание. В воздухе вокруг себя он ощущал бешеную борьбу, кто-то с отчаянным усилием пытался утащить его куда-то, как если бы в него вцепились неосязаемые, невидимые пальцы и призрачные руки безуспешно тянули его к себе. Он нерешительно поднял полные изумления глаза.
Там, где только что среди смешавшихся миров стояла Джулхи, теперь повисло облако, очертания которого все еще напоминали ее прелестную фигуру, но оно постепенно расширялось и рассеивалось, становилось все более прозрачным и вот уже превратилось в туманную дымку — дверь между двумя мирами захлопнулась. Теперь Джулхи была просто тенью, которая бледнела с каждой секундой, но она все еще с мучительной страстностью тянулась к нему своими туманными руками, из последних сил, но тщетно пытаясь сохранить врата, ведущие в мир, способный напитать ее алчность. Как она ни старалась вцепиться в него, ничего не выходило — она исчезала. Ее очертания размывались, бледнели, как дым. Теперь она была просто темным пятном в воздухе, неуловимым, почти неразличимым. И наконец дымка, которая когда-то была могущественной Джулхи, превратилась в ничто — воздух был совершенно чист.
Смит опустил глаза, потряс головой, которая все еще слегка кружилась от всего пережитого, и наклонился к тому, что до сих пор продолжал держать в руках. Достаточно было одного взгляда, чтобы понять, что случилось. Он разжал руки, и жалость на мгновение затуманила его взор. Сомнений не было: Эпри теперь свободна, она наконец обрела ту свободу, которой страстно желала, безумие ее кончилось, страшная опасность, которую она представляла собой, исчезла. Никогда больше Джулхи и ее сторонники не войдут сюда через эти врата. Они закрылись навсегда.
Когда до рассвета остается несколько часов, глубокий венерианский мрак в прибрежных районах Эднеса, затаив дыхание, неслышно звенит от безымянной угрозы, безликой опасности. Тени, шныряющие в его черной утробе, — это не те тени, которые отбрасывает день. Многих из этих бесформенных силуэтов никогда не касалось солнце, а о том, что порой происходит во тьме, лучше не говорить вслух. После того как гаснут огни, даже патрули не рискуют заглядывать сюда, и часы между полуночью и рассветом неподвластны закону. И если здесь творятся темные дела, патрульные не знают о них и не желают знать. В темноте у побережья расхаживают силы, которым стражи порядка предпочитают кланяться в ноги.
Смит Нордуэст медленно шел по улице сквозь эту бездыханную тьму, и лишь шепот волн внизу нарушал тишину. Ни один человек в здравом уме не станет шататься по прибрежным улицам Эднеса, если только совершенно неотложные дела не заставят его покинуть дом. Однако Смит Нордуэст бесшумно двигался сквозь тьму ленивой походкой досужего туриста. Ему не впервой было ходить здесь. Он знал, какие опасности подстерегают во тьме. Его бесцветные прищуренные глаза прощупывали мрак, словно два стальных зонда. Время от времени то одна, то другая бесформенная тень шарахалась прочь с его пути. Возможно, это были всего лишь сгустки тьмы. Его глаза смотрели уверенно и зорко. Он шел вперед, настороженный и готовый ко всему.
Он свернул в проход между двумя высокими складскими зданиями, заслонившими от него далекие отблески городских огней. И тут за спиной у него раздался звук, которого Смит никак не ожидал здесь услышать: торопливый шорох босых ног. Топот беглеца, пытающегося спасти свою жизнь, — обычное дело в этом районе, но это были… Смит прислушался — да, это определенно были шаги женщины или ребенка: легкие, быстрые, испуганные. Острый слух позволял ему утверждать это наверняка. Шаги быстро приближались. В абсолютной тьме даже его зоркие, лишенные цвета глаза не могли ничего разглядеть, и Смит прижался к стене, положив руку на подвешенную у бедра кобуру с бластером. У Смита не было никакого желания смотреть в глаза тому ужасу, от которого так отчаянно пытался унести ноги беглец.
Однако вскоре шаги свернули в проход между складами, и Смит озадаченно нахмурился. Ни одна женщина, кем бы она ни была и какое бы место ни занимала в обществе, никогда не сунется ночью на эти улицы. И все же теперь, когда шаги раздавались совсем близко, Смит не сомневался — это бежала женщина. Топоток обладал особым ритмом, присущим только уроженкам Венеры с их прелестной танцующей походкой. Смит еще сильнее вжался в стену и перестал дышать, чтобы ни единым звуком не выдать себя тому, кто гнался за ней. Рыцарские жесты порой дорого обходятся, особенно здесь, в прибрежных кварталах, где дышать в затылок может что угодно.
Торопливые шлепки босых ног неслись по улице. Смит слышал, как воздух тяжело вырывается из невидимых ноздрей, как работают усталые легкие. Потом отчаянный бег прервался, ноги потоптались в нерешительности на месте, метнулись в сторону… И кто-то невидимый с разбегу налетел прямо на Смита. От неожиданности он вскинул руки — и они легли на талию женщины… нет, девушки, совсем еще юной девушки, стройной, мускулистой, с дивной точеной фигуркой и… совершенно обнаженной.
Он поспешно выпустил ее.
— Землянин! — выпалила девушка, задыхаясь. — Спрячь меня! Скорее!
Спрашивать, кто за ней гонится и как она узнала, что Смит с Земли, не было времени — из-за угла склада появилось странное зеленоватое мерцание. В его свете Смит разглядел рядом несколько бочек и быстро толкнул девушку за них, одновременно выхватив из кобуры бластер и еще сильнее вжавшись в стену.
Он ожидал чего угодно, вплоть до неведомых чудовищ, но из-за угла здания показалась вполне человекообразная фигура — черная, грузная, бесформенная. Свет исходил из продолговатого предмета в ее руке, и это был очень необычный свет, рассеянный, обманчивый, он стлался по земле не только впереди, но и позади незнакомца, словно густой зеленоватый туман, вяло вытекающий из раструба фонаря.
Верзила подошел ближе, как-то странно волоча ноги. Было в нем что-то такое, отчего у Смита по спине побежали мурашки. Что именно, разобрать не удавалось — в неверном зеленоватом свете чужак казался всего лишь приземистым силуэтом, неуклюже переваливающимся позади мерцающего облака.
Должно быть, он увидел Смита почти мгновенно, ибо сразу направился туда, где, прислонившись спиной к стене, с бластером в руке замер землянин. По ту сторону раструба фонаря Смит видел светлое пятно лица с черными дырами глаз. Пухлое, бледное, уродливое лицо смахивало на белого червя, лопнувшего от обжорства. Никаких чувств не отразилось на этом лице, когда чужак увидел землянина, одетого в кожу, стоящего у стены с пальцем на спусковом крючке. Впрочем, ни в том, что землянин Предпочел прижаться к стене, ни в том, что он держал наготове оружие, не было ничего настораживающего. Любой ночной прохожий в этом районе сделал бы то же самое, завидев потусторонние зеленоватые отблески в кишащей опасностями темноте.
Никто из них не произнес ни слова. Чуть задержавшись взглядом на Смите, незнакомец принялся обшаривать лучом своего фонаря улицу вокруг. Смит весь обратился в слух, но девушка затаила неровное дыхание и ни единым звуком не выдала себя. Похожий на жирного червя преследователь двинулся дальше по улице, освещая пространство перед собой туманным зеленоватым светом. Вскоре он уже стал почти невидимым, превратившись в черную бесформенную тень с нечестивым зеленым нимбом, зловещее свечение удалилось и поблекло.
Когда вокруг снова сгустился абсолютный мрак, Смит убрал бластер в кобуру и тихонько окликнул девушку. Лишь почти неслышимый шелест босых ног по мостовой да так и не выровнявшееся дыхание выдали ее приближение.
— Спасибо, — тихо поговорила она. — Я… я надеюсь, тебе никогда не доведется узнать, от какого ужаса ты спас меня сегодня.
— Кто ты? — резко спросил он. — И откуда знаешь меня?
— Меня называют Ниусой. Я тебя не знаю, просто мне показалось, что ты с Земли и тебе можно доверять. Великий Шор, должно быть, направил сюда мои шаги, когда я бежала по улицам, ведь таких, как ты, редко можно встретить здесь после наступления темноты.
— Но… ты что, видишь меня?
— Нет. Но марсианин, как и любой из моих соплеменников, не отстранился бы так поспешно, если б среди ночи ему в объятия бросилась девушка.
Под покровом темноты Смит позволил себе усмехнуться. Вообще-то он отдернул руки просто машинально, однако почему бы не выдать это за намеренную галантность?
— Тебе лучше скорее покинуть это место, — продолжала девушка. — Поблизости бродит опасность и…
Ее шепот внезапно прервался.
Смит ничего не слышал, но чувствовал, как девушка настороженно прислушивается. А потом он услышал, что ее так напугало: далекий звук хриплого, прерывистого дыхания, будто кто-то грузный, с сиплой отдышкой упорно пытался бежать. Хрипы становились громче и ближе. Девушка испуганно ахнула, и этот звук показался ему очень громким в тишине вокруг.
— Скорее! — выдохнула она. — Не стойте же!
Ее рука схватила его за запястье и потянула в ту сторону, где скрылся преследователь в черном.
— Быстрее!
Ее нетерпеливые руки заставили его перейти на бег. Чувствуя себя немного глупо, Смит все же спешил за девушкой длинными, легкими шагами. Он слышал лишь негромкий стук подошв собственных ботинок о мостовую и тихие шлепки ее босых ног — и хриплое дыхание, постепенно затихающее вдалеке.
Дважды она заставляла его свернуть в очередной переулок. Потом, ненадолго остановившись, потянула на себя невидимую в темноте дверь, — и они снова побежали, на сей раз по проходу настолько узкому, что широкие плечи Смита задевали стены. Пахло рыбой, гниющим деревом и соленым морем. Затем была какая-то улица, поднимающаяся наверх широкими, низкими ступенями, затем еще одна дверь, и девушка втащила его внутрь, жарко прошептав:
— Здесь безопасно. Подожди.
Он услышал, как дверь за ними закрылась и маленькие ножки тихонько прошуршали по дощатому полу.
— Подними меня, — сказала она. — Хочу зажечь свет, но не могу дотянуться.
Холодные, твердые пальчики легли ему на шею сзади. Смит неловко нащупал в темноте ее талию и приподнял девушку над полом, насколько мог. Девичье тело в его руках было гибким, гладким, мускулистым и стройным, как тростинка. Он услышал, как она неловко завозилась наверху, а потом с потолка хлынул ослепительный свет.
Смит глухо выругался и отскочил назад, отдернув руки: там, где он ожидал увидеть девушку, оказалась пустота. Его руки сжимали пустоту. То гладкое и гибкое, что он удерживал над годовой, оказалось пустым местом.
Он услышал звук падения, болезненный вскрик, но звуки эти раздались из воздуха, и Смит отступил еще на шаг, вскинув в замешательстве руку к глазам и беззвучно ругаясь по-марсиански. Сколько он ни смотрел, так никого и не увидел. Светильник освещал маленькую пустую комнату, самого Смита — и только.
И все же он слышал голос девушки, доносившийся из пустоты:
— Что?… Зачем ты?… А, понимаю! — И по комнате, словно рябь по воде, разошелся ее тихий смех. — Ты никогда не слышал обо мне? Не знаешь, кто такая Ниуса?
Теперь, когда землянин услышал это имя вновь, в его памяти что-то всколыхнулось. Кто-то что-то говорил ему не так давно… Кто и что — он не помнил, но это был один из тех шепотков, которые пугают непознанными и жуткими тайнами ночи. Смит порадовался, что он при оружии, и оглядел комнату настороженным взглядом серо-стальных глаз.
— Нет, — сказал он. — Я никогда прежде не слышал этого имени.
— Ниуса — это я.
— Но… где ты?
Она опять рассмеялась, и ее веселый смех зазвенел колокольчиком. У всех женщин Венеры чудесные голоса.
— Здесь. Я невидима для человеческих глаз. Родилась такой. Я… — Журчащий голосок потускнел, сделавшись серьезным, — Я дитя странного союза, землянин. Моя мать — обычная венерианская женщина, но мой отец — сам Мрак. Не могу объяснить… Но темнота внутри делает меня невидимой. И… и несвободной.
— Как? Кто пленил тебя? Как возможно удерживать в неволе невидимое?
— Их зовут… новы, — Она выдохнула это едва слышно, и при звуках незнакомого слова в памяти Смита снова что-то всколыхнулось.
Где-то он уже слышал об этих новах, воспоминание было слишком расплывчатым, чтобы облечь его в слова, но определенно зловещим. Он почувствовал у плеча легкое дыхание Ниусы. Это было так странно — стоять в пустой комнате и слышать девичий шепот над ухом, раздающийся из пустоты. Казалось, все это только сон…
— Новы… они живут под землей. Они — последние потомки очень древней расы. И служат культу того непознаваемого, что приходится мне отцом. Они поклоняются Тьме. И я им нужна. Дело в том, что от благородной женщины, которая выносила меня в своем чреве, я унаследовала красивое человеческое тело, а Тьма, от чьего семени я родилась, завещала мне не только невидимость, но и нечто гораздо более невероятное. Мой цвет не способны распознать человеческие глаза. И мне дано открывать двери… в иные края. Диковинные, прекрасные и далекие — и при этом такие чертовски близкие. Если бы я только смогла преодолеть преграды, которые удерживают меня, то навек сбежала бы от новов. Но я нужна им, чтобы отправлять обряды их темного культа, и они держат меня взаперти, чтобы я оставалась в этом душном и жарком мире, единственном, который они могут себе представить. У них есть особый свет, который делает меня видимой. Ты видел его в руках нова, он пытался поймать меня сегодня во тьме. Этот свет каким-то образом действует на мой собственный цвет, отчего я становлюсь почти различима для глаз. Если бы нов поймал меня тогда, меня бы наказали, и наказали жестоко, ибо я пыталась бежать. А их наказания — неприятная штука.
— Чтобы помешать мне сбежать, — продолжала Ниуса, — они приставили ко мне стража, способного выследить меня по запаху. Это он хрипел, спеша по моему следу. Эту тварь зовут Дольф. Он — отродье нечестивого союза нашего и потустороннего мира. Наполовину — зверь, наполовину — стихийный дух. Точнее объяснить не могу. Дольф — это клубы дыма, это туман… но если бы он настиг нас сегодня, ты бы на своей шкуре почувствовал, насколько он материален. Он без ума от человеческой крови, поэтому меня он жрать не станет, я ведь только наполовину человек, а новы… новы тоже не вполне люди. Они… — Девушка вдруг умолкла на полуслове.
Смит настороженно прислушался. Его острый слух уловил еле слышные шаги призрачных ног за дверью, потом снаружи донеслось отчетливое сопение и хриплое дыхание. Босые ноги Ниусы мягко прошлепали по доскам пола. Она остановилась возле двери и принялась шипеть и нашептывать — Смит легко отличил звуки, которые издавала она, от грузного пыхтения Дольфа. Странный свистящий речитатив становился все громче и наконец оборвался резким приказом. За дверью снова засопели, затем раздался шорох тяжелых бесформенных конечностей по мостовой. Шорох постепенно удалялся.
Над ухом Смита тихо перевела дыхание Ниуса.
— На этот раз помогло, — сказала она. — Иногда мне удается приказывать ему — сила, доставшаяся от отца, бывает полезна. Новы об этом не знают. Забавно, правда: они словно забыли, что я унаследовала не только невидимость и способность проникать в иные миры. Они держат меня под замком, наказывают меня, распоряжаются мной, как обычной храмовой танцовщицей, — мной, полубогиней! Может быть… да, я верю, что однажды двери откроются, повинуясь моему приказу, и я ускользну в иные миры. А вдруг… а вдруг я уже сейчас могу это сделать?
Ее голос перешел в глухое бормотание. Смит понял, что Ниуса забыла про него, вдохновленная мыслью о своем могуществе. И снова он ощутил неприятный укол тревоги. Она наполовину человек, но только наполовину. Кто знает, какие способности скрыты в ней, зачатой от нечеловеческого семени? Настанет день, и она сможет… сможет… в общем, Смит не хотел бы оказаться рядом, когда новы зайдут слишком далеко.
Внезапно его внимание снова привлекли шаги девушки. Ниуса шла медленно, нога за ногу. Он отчетливо слышал, как ее ступни касаются пола. Вот она уже почти у стены. А потом нерешительные шажочки вдруг перешли в отчаянный бег. Стена оставалась глухой стеной, в ней не было ни дверей, ни каких-либо иных проемов, но Смит слышал, как Ниуса бежала прочь — быстрее, еще быстрее, и стук босых пяток затихал вдали… Да, Смит знал, хоть и не задумывался об этом, что кроме наших трех существует несметное множество иных измерений. Ниуса бежала куда-то далеко-далеко, дерзко поправ законы природы, которые непреклонно удерживали ее в плену обжитого пространства. А потом он услышал, как она побежала медленнее и сбилась с шага. Кажется, сердито заколотила кулачками по какой-то преграде и разок всхлипнула. Шлепки босых: ног стали возвращаться — тихие, медленные, они раздавались все ближе, и вот они уже снова в комнате. Слушая их, Смит отчетливо представил себе ее опущенную голову, понуро ссутуленные от разочарования плечи…
И вот у него над ухом прозвучал ее голос:
— Не сегодня. Сегодня мне удалось забраться гораздо дальше, чем раньше, но путь по-прежнему закрыт для меня. Новы слишком сильны… Но все еще изменится. Теперь я знаю. Знаю! Я — дочь бога, и мне тоже дана сила. Больше я не буду убегать, когда новы погонятся за мной или Дольф пойдет по моему следу! Я — дитя Мрака, и они еще узнают! Они…
Наступившая темнота обрезала ее ликование, будто острый нож.
Через мгновение свет вспыхнул снова, но одновременно комнату залило розоватое свечение — и тут же померкло, словно отхлынуло.
Ниуса вздохнула.
— От этого я и пыталась сбежать, — призналась она. — Теперь я больше не боюсь, но мне по-прежнему не по душе то, что должно произойти. Тебе лучше уйти… ой, нет, Дольф все еще сторожит дверь, через которую мы вошли. Мне нужно подумать.
Она замолчала, а тем временем последние розоватые отсветы погасли, после чего последовала новая вспышка. Трижды волны красного света затапливали комнату и отступали, прежде чем Смит почувствовал руку Ниусы на своем запястье и ее голос прошептал из пустоты:
— Идем. Тебе нужно спрятаться, пока не кончится ритуал, в котором я участвую. Эти вспышки означают, что служба началась и я должна явиться. Пока они не отзовут Дольфа, тебе не уйти — если я попробую провести тебя к выходу, он почует меня и пойдет следом. Нет, лучше спрячься — спрячься и смотри, как я танцую. Заманчиво, правда? Никто из настоящих людей не видел мой танец, ты станешь первым. Идем же!
Невидимые руки отворили дверь в дальней от входа стене и потащили Смита в проем. С непривычки он иногда оступался — странно было идти за невидимым поводырем. Они шли по коридору, а приливы алого света все продолжались. Проход много раз изгибался, но ни одной двери не было в его стенах, и никто не встретился им по пути. Минуло минут пять, они все шли, а воздух по-прежнему пульсировал красным.
Наконец коридор закончился, приведя их к огромной, закрытой на засовы двери. Ниуса выпустила руку Смита, и он услышал ее тихие шаги и как невидимые руки неумело возятся с чем-то металлическим. В полу открылся люк, прежде совершенно незаметный. Вниз уходила крутая винтовая лестница, вьющаяся по стенам узкой шахты, — в венецианских постройках такое встречается часто. Лестница явно была построена много веков назад. Смиту уже приходилось ходить по таким, и всегда они вели в весьма странные места. Гадая, что его ждет внизу на этот раз, он стал медленно, осторожно спускаться. Девушка крепко держала его за руку, другую руку он положил на перила.
Идти пришлось довольно долго, и наконец маленькие невидимые руки заставили его выбраться сквозь отверстие в каменном дне шахты в короткий коридор, ведущий в темноту. В конце коридора девушка остановилась, и Смит несколько раз моргнул, привыкая к странному свету — точнее, к бледной, жидкой тьме, заливавшей гигантскую пещеру впереди.
— Жди здесь, — шепнула Ниуса. — В темноте тебя вряд ли заметят. Этим путем, кроме меня, никто не пользуется. Я вернусь после службы.
Руки соскользнули с его предплечья, и девушка исчезла. Смит прислонился спиной к стене, вытащил бластер и удостоверился, что тот легко снимается с предохранителя.
Оттуда, где он стоял, Смит мог видеть просторный зал с куполообразным потолком. Странный жидкий полусвет не позволял разглядеть помещение целиком. На полу поблескивал мрамор, черный, как гладь подземного озера. Шли минуты, и Смит понял, что в пещере, скрытой от него завесой сумрака, что-то происходит. Слышались осторожные шаги, глухое бормотание, какие-то силуэты сновали в отдалении. Новы занимали свои места перед службой. Ему удалось разглядеть их сквозь полумрак — они стояли на другом краю зала все вместе, огромной черной толпой.
Потом послышалось пение, низкое, звучное, оно раздавалось ниоткуда и отовсюду, становилось все громче, наполняло пещеру гулким монотонным эхом. Были и другие звуки, оставшиеся загадкой для Смита, — непонятное гудение и посвистывание, похожее на то, которым Ниуса отдала приказ Дольфу, только гораздо торжественнее, мощнее, звучнее. Смит чувствовал, как религиозный экстаз новов сгущается в пещере, заполняет ее до самого купола, — неистовство адептов неведомого культа, рвение слуг безымянного бога. Он ждал, сжимая в руке бластер.
Постепенно, почти незаметно для глаза, середина высокого свода начала светиться. Тусклое свечение набирало силу и глубину, и вот уже словно паутина затвердевшего света соединила потолок пещеры с мрачно поблескивающим полом. Отразившись от полированного мрамора, лучи устремлялись обратно вверх уже рассеянными и туманными. Зрелище было таким удивительным и чарующе прекрасным, что Смит невольно затаил дыхание, не в силах отвести глаз. А потом паутинные нити света налились цветом — потусторонней туманной зеленцой, как свет того фонаря, с которым нов разыскивал Ниусу на прибрежных улицах. Памятуя о ее словах, Смит не удивился, когда там, где струящиеся потоки света падали гуще всего стал проступать силуэт — полупрозрачная девичья фигурка, стройная, прекрасная и призрачная.
Медленно, плавно, подняла она невесомые руки, встала на цыпочки, грациозно поплыла по полной сумрака пещере, под водопадом мертвенно-зеленых лучей. Свет замерцал, и танец начался. Затаив дыхание, забыв о бластере в руке, Смит подался вперед, не в силах отвести от нее глаз. Позже он сомневался, не привиделось ли ему все это, так прекрасен был ее танец.
Льющийся с потолка свет окрашивал ее прекрасную, хрупкую, словно сотканную из тумана фигурку в изысканнейшие оттенки лилового, синего, льдисто-серебряного, и в то же время она оставалась полупрозрачной, подобной лунному камню. Сейчас, став доступной взгляду, Ниуса даже больше походило на плод фантазии, чем прежде, когда Смит мог лишь пытаться вообразить ее. Если осязание позволило ему ощутить ее гибки и стройный стан, то зрению она предстала лишь призраков просвечивающим, ускользающим, как сон, силуэтом, беззвучно танцующим в бледном свете.
Танцуя, она творила волшебство, и оно волнами расходилось по пещере от изгибов ее тела. Ни один человек, в чьи жилах течет лишь людская кровь, не смог бы двигаться стол замысловато, вплетая в танец тайные знаки, намеки, символы. Под струями зеленого огня она, едва касаясь пола, парила на собственным отражением в зеркально-гладком мраморе, словно прелестный призрак в лунном свете.
Смиту пришлось сделать над собой огромное усилие, чтобы отвести взгляд от этого полупрозрачного создания, танцующего в паре с зеркальным двойником. Он оглядел пещеру, пытаясь увидеть, кто поет, — и зеленоватое мерцание позволило ему это. Их было много, куда больше, чем он мог себе представить. Новы заполняли пещеру, они стояли вокруг площадки, где танцевала Ниуса, и неотрывно смотрели на девушку. Видно было плохо, но Смит сумел разглядеть достаточно, чтобы порадоваться тому, что тьма скрыла подробности. «Новы тоже не вполне люди…» — вспомнил он слова Ниусы. Даже в сумрак и неверном зеленоватом мерцании пещеры в этом не возникало сомнения. На самом деле Смит все понял еще в переулке, когда увидел лицо преследователя, — понял, но не осознал.
Все они были тучные, бесформенные, закутанные в черные хламиды, а лица их белели в темноте, как жирные черви. И еще что-то с этими лицами было не так: черты казались расплывчатыми, изменчивыми, словно не были определены природой раз и навсегда, как у людей. Смит не стал вглядываться из боязни, что загадка этой противоестественной текучести, этой желеобразной аморфности откроется ему.
Ниуса завершила свой танец — покружилась легко, как перышко, и присела в глубоком реверансе, прильнув к собственному отражению. Из рядов новов вперед шагнула фигура с воздетыми к потолку руками. Ниуса послушно поднялась. Черная безлицая тень заговорила — тишину пещеры вспорол переливчатый свист, и Ниуса ответила, неслышным эхом вторя чириканью нова.
Смит так увлекся, наблюдая за этим диалогом, что не расслышал шаркающих шагов в темноте за спиной до тех пор, пока тяжелое дыхание не раздалось у него над самым ухом. Лишь в последний миг, когда тварь уже готова была броситься на него, шестое чувство, которое так часто спасало Смита, забило тревогу. Он резко развернулся, с проклятием вскидывая бластер, — и оказался лицом к лицу с клубящейся, не имеющей границ и очертаний тьмой с тускло светящимся зеленоватым взглядом. Бластер выплюнул струю голубого пламени, и бестелесная тварь пронзительно завопила на всю пещеру, оборвав щебечущий разговор девушки и нова.
Дольф темной тучей метнулся к Смиту и повалил его на пол, не давая вздохнуть. Тело твари было вещественным лишь отчасти, оно оказалось тяжелым, как настоящая плоть, но при этом забивалось в ноздри, словно густой туман, и землянину приходилось дышать им. Смит ничего не видел, почти не мог вздохнуть, но отчаянно боролся, зная, что у него есть только несколько секунд, а потом на крик Дольфа подоспеют новы. Но вырваться никак не получалось, а какая-то невообразимая пакость — сотканная из дыма конечность тем временем пыталась нащупать горло, чтобы вцепиться в него. Ощутив ее прикосновение, Смит удвоил усилия. Одно жуткое мгновение ему казалось, что ничего не выйдет, однако вскоре он ощутил, что свободен. Хватая ртом воздух, отчаянно вглядываясь в темноту, Смит пытался понять, что за чертовщина хотела его убить. Все, что он видел, — луч тусклого зеленого света, словно взгляд единственного глаза, прикованный к нему. Луч этот исходил из огромного, невесомого сгустка мрака, сливающегося с окружающей тьмой.
Дольф снова двинулся на землянина. Шаркающие шаги огромных лап и хриплое дыхание быстро приближались. За спиной Смит слышал вопли новов, топот многих бегущих ног и — надо всем этим — тонкий, пронзительный голос Ниусы, выкрикивающий что-то на щебечущем языке. Дольф снова навис над ним, его невидимая конечность слепо ткнулась в него, нашарила шею, стала душить. Смит рванулся вперед, прижался к податливой черноте, упер в нее дуло бластера и выстрелил. Струя голубого пламени насквозь вспорола клубящуюся тьму, составлявшую тело Дольфа.
Смит почувствовал, как невидимое чудовище конвульсивно дернулось. Пронзительный, полный боли и дрожи визг огласил пещеру, и невидимое щупальце бессильно соскользнуло с шеи Смита. Тусклый взгляд потонул в клубящемся тумане, мигнул, погас. Сгусток тьмы растворился в черной пустоте, сомкнувшейся вокруг, Дольф исчез. После смерти он растаял без следа, как и положено духу.
Смит набрал полную грудь воздуха и резко развернулся на каблуках, чтобы лицом к лицу встретиться с первыми из новов. Они были близко, и их было очень много, но ствол его оружия очертил сияющую голубую дугу и скосил смертельной косой не меньше дюжины тяжеловесных черных фигур, прежде чем Смита сбили с ног и навалились сверху. Короткие пухлые пальцы вырвали бластер из его рук. Он не очень-то и старался сохранить оружие — под мышкой у него висел компактный тупорылый огнемет, и Смит не хотел, чтобы новы обнаружили этот козырь в его рукаве во время рукопашной.
Его рывком подняли на нош и повели туда, где под колпаком зеленого света все еще стояла Ниуса, словно пленница в клетке тусклых лучей. От стремительности событий у Смита голова шла кругом, и он едва не споткнулся, когда его втолкнули в эту клетку. Он сутулился, не поднимал головы, отводил глаза и старался не вырываться из белесых, как рыбий живот, рук, не смотреть в лица, которые теперь были так близко. Новы и правда не были людьми. Теперь, когда их безликие, пухлые рыла окружили его со всех сторон, у него не осталось в этом сомнений.
На краю освещенной площадки появился нов, который раньше разговаривал с Ниусой на щебечущем языке, и нетерпеливо уставился на высокого пленника в окружении многочисленной стражи. Этот нов был особенный — бледный, как смерть, и торжественный, как покойник. От него исходило ощущение властности и невозмутимой силы.
Смита заставили встать перед ним. Взглянув лишь раз в его лишенное черт, белое, как нутро моллюска, лицо, землянин зарекся делать это снова. Тогда он посмотрел через плечо нова на Ниусу, и в нем снова вспыхнула надежда. В том, как она держалась, не было заметно и тени страха. Она стояла прямо и спокойно, не отводила глаз, и в ней чувствовалась скрытая мощь. Сейчас она была и правда похожа на дочь бога — замершая в потоках бледного света, прозрачная, словно бессмертный дух.
Главный нов заговорил, и голос его исходил откуда-то из глубин тучного тела, лицо же оставалось неподвижным.
— Как ты попал сюда?
— Это я привела его.
Голос Ниусы уверенно преодолел разделявшее их расстояние.
Нов резко повернулся к ней, и все в его приземистой фигуре выдавало изумление.
— Ты? Ты привела чужака в святилище, позволила ему увидеть, как я служу моему богу? Да как ты посмела…
— Я привела того, кто вел себя как друг, чтобы он увидел, как я танцую для моего отца.
Ниуса произнесла это столь зловеще-мягким тоном, что нов, похоже, не сразу понял смысл ее слов. А когда понял, то хрипло выкрикнул венерианское ругательство.
— Вы умрете! — гаркнул он. — Вы оба умрете смертью столь мучительной, что…
— С-с-с-з-з-т!
Смиту показалось, что Ниуса просто зашипела, но этот звук заставил нова оборвать яростную тираду и заткнуться. Смиту даже померещилось, что и без того бледное лицо жреца залила еще более нездоровая бледность, когда тот повернулся к девушке.
— Неужели ты забыл? — вкрадчиво сказала она. — Неужели забыл, что я — дочь того, кому ты служишь? Неужели ты посмел возвысить голос и угрожать дочери бога, жалкий червяк?
По толпе за спиной Смита прокатился придушенный ропот. Жрец аж позеленел от злости. Молча сплюнув, он рванулся вперед, протянув короткие руки к насмешливо улыбающейся девушке. Смит оказался быстрее тех, кто удерживал его: его рука метнулась под куртку, синий язык пламени вырвался из дула огнемета и жарко лизнул спину нова. Жрец закружился на месте, отчаянно заголосил и осел на пол черной рыхлой грудой.
На мгновение в пещере повисла абсолютная тишина. Аморфные лица новов были обращены к тому, что осталось от их предводителя. Потом за спиной Смита поднялся шум — множество голосов забубнило что-то все громче и громче. Он уже слышал этот ропот раньше — так гудит охваченная фанатизмом толпа. Он знал, что это означает верную смерть. Стиснув зубы, покрепче сжав огнемет, Смит обернулся к ним.
Ропот набирал силу. «Смерть! Смерть!» — крикнул кто-то, и толпа качнулась к землянину, покатилась на него волной бледных лиц. И тогда раздался звонкий голос Ниусы:
— Прекратите!
Толпа-убийца в растерянности приостановилась, все взгляды обратились к тонкой фигурке, стоящей в клетке лучей. Даже Смит рискнул покоситься на нее через плечо, не опуская оружия и держа палец на спусковом крючке. И увиденное лишило толпу дара речи, а землянина заставило замереть, не в силах отвести глаз от того, что происходило под водопадом света.
Прозрачные руки Ниусы были подняты над головой, подбородок горделиво вскинут. Словно выточенная из лунного камня статуя победы, стояла она, а ее тело опутывали жгуты тьмы. Никогда, никакой самой беспросветной ночью Смит не видел подобной тьмы. Ни в одном языке не нашлось бы слов, чтобы описать ее, ибо эта тьма не предназначалась для того, чтобы ее видели наделенные речью создания. Это было воплощенное надругательство над способностью видеть, над всем, во что человек верит, на что надеется, над самой сутью человеческой. Это была немыслимая, абсолютная чужеродность, прямая противоположность всему сущему.
Оружие выпало из трясущейся руки Смита. Он прижал ладони к глазам, стремясь защититься, скрыться от этого неописуемого ужаса, и всем своим существом услышал протяжный тихий шорох, когда новы распростерлись ниц на полу храма. В мертвом безмолвии Ниуса заговорила снова. Осознание своей божественной сути заставляло ее голос звенеть, но нечеловеческая жилка еще только пробивалась в ней. И слышно было, что неведомое открылось ей и теперь эта запредельная тьма стала ей родной.
— Именем Мрака! — сказала она, — Отпустите этого человека. Я покидаю вас и больше не вернусь. И радуйтесь, что никакой иной кары не обрушится на вас за то, что вы были так негостеприимны к дочери тьмы.
А в следующий миг произошло нечто не поддающееся описанию. Лишь намного позднее Смит осознал, что это мрак, окружавший Ниусу, волной прокатился сквозь него, окатив холодом, заставив зябко съежиться, вероломно проникнув в самую его суть. На мгновение землянин утонул во тьме, содрогнувшись каждой клеточкой тела. Но как бы плохо ни пришлось Смиту, новам прикосновение их бога явно понравилось намного, намного меньше — все они, как один, пронзительно взвизгнули. И благодаря какому-то таинственному чувству, открывшемуся у него от дыхания этой потусторонней тьмы, он знал, что кричат они не просто от боли, а от невыносимой, невообразимой муки, что все у них внутри сжалось от запредельной пытки, продолжавшейся один бесконечно долгий миг.
Из этого кошмара, из волн расползающейся по пещере черноты Смита вырвало иное прикосновение — и он сразу забыл о своем ужасе. Прикосновение девичьих губ, сладостное, жгучее касание приоткрытого рта, нежно скользнувшего по его губам. Смит замер, окаменев, пока Ниуса творила свой долгий, страстный поцелуй, не похожий ни на один из тех, что ему доводилось пережить прежде. В нем был холод, столь же чуждый, как и та тьма, которая вихрилась вокруг ее прозрачного тела под струями света, мертвенный холод, пронзивший Смита насквозь. Но было в этом поцелуе и тепло, стремительно унесшее вызванный холодом озноб.
В то мгновение, когда ее настойчивые губы слились с его губами, в душе Смита сошлись в смертельной схватке чувства столь же несовместимые, как свет и тьма. Ледяное прикосновение мрака, горячее прикосновение любви. Чуждость, вызывающая дрожь, остолбенение, вызывающее паралич, и человеческая горячая кровь, требующая ответить на поцелуй. Все это было настолько несовместимо, что голова у него шла кругом, он ослеп и оглох. Он разрывался на части, его терзали противоречия столь непримиримые, что попытка разрешить их могла стоить ему рассудка.
Еще немного — и было бы поздно, но тут поцелуй прервался. Смит стоял один в вихре тьмы, на губах горела память о ее прикосновении, а мир вокруг снова обретал прочность. В этот головокружительный миг Смит успел уловить то, что упустили корчащиеся в агонии новы: легкие шаги босых ног, поднимающиеся куда-то вверх, все выше, все быстрее. Вот они уже у него над головой. Смит не стал смотреть. Он знал, что ничего не увидит. Он понимал, что Ниуса уходит путем, который ему не дано увидеть или ощутить как-то иначе. Босые ноги перешли на стремительный бег, Ниуса тихонько засмеялась, а потом смех резко оборвался, отрезанный стуком захлопнувшейся двери. И наступила тишина.
И сразу же он ощутил, как вся пещера вокруг него вздохнула с облегчением. Завеса тьмы поднялась. Пещеру вновь залил тусклый полусвет, зеленые лучи, лившиеся с потолка, исчезли. На полу возле его ног, уткнувшись бледными лицами в пол и дрожа, лежали новы. Больше, насколько он мог видеть в сумраке, в пещере никого и ничего не было.
Смит нагнулся и подобрал свой огнемет. Потом бесцеремонно пнул ближайшего нова.
— Покажи мне выход отсюда, — велел он, убирая оружие в потайную кобуру под мышкой.
Человек-червь послушно вскочил на ноги.
Снег мел по улицам города, который носил название Ригха и раскинулся на одном из полюсов Марса. Неприятный снег, состоящий из твердых, как маленькие кусочки льда, частичек; и ветер, который, похоже, никогда не прекращал шнырять по улицам этого города, носил эти острые частички взад и вперед, то и дело образуя маленькие смерчи. Улицы города, мощенные булыжником, сегодня были почти пусты. Низенькие каменные дома под ударами ураганных порывов ветра казались еще ниже, и на главной и самой широкой улице города, получившей название Лакклан, сухие снежинки совсем распоясались, выплясывая дикую пляску. Всего несколько одиноких пешеходов двигались торопливой трусцой по улице, спрятав уши в высоко поднятые воротники и глядя себе под ноги, на булыжники мостовой.
Только один человек на этой улице никуда не торопился. Судя по фигуре, это была женщина, и по походке и высоко поднятой голове можно была без труда догадаться, что женщина эта молода, но это была бы не более чем просто догадка, поскольку меховое пальто, в которое она закуталась, скрывало линии ее тела, а остроконечный капюшон прятал ее лицо. Пальто было сшито из выделанной шкуры почти уже исчезнувшего животного — снежной кошки, водившейся на соляных равнинах планеты, гладкий лоснящийся мех которой был безупречно белым, поэтому можно было предположить, что женщина эта далеко не бедна. Она шла грациозной покачивающейся походкой — такую походку нечасто можно встретить на улицах Ригхи. Ведь Ригха — город преступников и изгоев, и молодые женщины, богатые и красивые, и вдобавок без сопровождения, — зрелище здесь крайне редкое.
Она медленно шагала по широкой неровной мостовой, и ее длинное пальто с капюшоном придавало ей весьма загадочный вид. Она казалась существом совершенно чужеродным на фоне унылого, безрадостного городского пейзажа. Эта гибкость, упругость каждого ее движения, красноречивость которого не могли скрыть даже складки ее богатой шубы из меха столь дорогого животного, говорили о том, что женщина эта не марсианского происхождения: марсианки выглядят совсем иначе, даже розовые красавицы с каналов.
Из-под капюшона, скрывающего ее лицо, напряженный, ищущий взгляд обшаривал улицу и жадно всматривался в лица редких прохожих. По большей части лица эти обладали резкими, грубыми чертами и были унылы и неприветливы… впрочем, в этом сером, мрачном городе было бы странно встретить иное лицо. И глаза, с которыми она встречалась взглядом, дерзкие или проказливые, в зависимости от характера прохожего, были странным образом похожи друг на друга какой-то своей хитрецой или даже вороватостью, в них мелькала тень некоей настороженности и тревоги. Они смотрели на тебя так, будто либо что-то украли, либо потеряли и хотели бы спросить, не нашел ли ты их потерю. Мужчины прибывали в Ригху чаще всего потихоньку, окольными путями и старались жить уединенно и тихо, особенно не демонстрируя здесь свое присутствие. И в глазах их всегда таилась настороженность.
Взгляд девушки не задерживался на них: скользнет — и порхнул дальше. А если кто из них останавливался, оборачивался и смотрел ей вслед, она, похоже, и не догадывалась об этом. Да ее это не очень-то и беспокоило. Она неторопливо продолжала свой путь по булыжной мостовой.
Вдруг впереди в одном из домов распахнулась широкая низенькая дверь и изнутри вырвался шум голосов, звуки музыки; мягкий свет струился из помещения, окрашивая серый день в более веселые оттенки. Какой-то человек шагнул через порог и с треском захлопнул дверь за собой. Краем глаза она наблюдала, как он стал затягивать пояс на своей шубе из шкуры полярного оленя, а потом быстро зашагал по улице. Он был высок, смугл, как выделанная кожа, под шапкой, сшитой также из шкуры полярного оленя и надвинутой на самые глаза, были видны резкие черты его лица. А глаза, о, эти глаза были просто замечательные: холодные и твердые, как лед, и бездонные, словно космическая ночь. Скорей всего, это был землянин. Его смуглое, изрезанное шрамами лицо заставляло смутно вспомнить прочитанные в детстве книжки про пиратов; он был по-волчьи поджар, кожаные одежды говорили о том, что он имеет отношение к службе межпланетных сообщений. Он легкой походкой вышагивал по Лакклану, одной рукой придерживая меховой воротник, чтобы он прикрывал уши, а другую положив в карман шубы.
Девушка, увидев его, уверенно двинулась навстречу. Он смотрел, как она покачивающейся, упругой походкой приближается к нему, и лицо его даже не дрогнуло. Но когда она положила свою молочно-белую ладонь на его руку, он слегка вздрогнул от неожиданности, но быстро унял невольную дрожь. Волна раздражения пробежала по его лицу, но быстро исчезла, словно едва заметное сокращение лицевых мышц смутило его. Он повернул к ней совершенно бесстрастное лицо. Глядя на нее холодным взглядом, он ждал.
— Кто вы? — прозвучал воркующий бархатный голос из глубины капюшона.
— Нордуэст Смит, — твердо ответил он, и губы его снова крепко сжались.
Он слегка от нее отстранился — ладонь ее все еще покоилась на его правой руке, кисть которой он держал в кармане пальто. Он отодвинулся достаточно для того, чтобы освободить свою руку, и продолжал ждать, что будет дальше.
— Не хотите ли пойти со мной? — Голос ее под капюшоном и в самом деле звучал словно воркование голубя.
На короткое мгновение глаза его остановились на ней оценивающим взглядом: в груди его боролись два чувства — осторожность и любопытство. Смит был человеком осмотрительным, он привык к опасностям, которые подстерегают пилотов космических кораблей на каждом шагу, и всегда старался вести себя благоразумно. Он ни на минуту не впал в заблуждение относительно ее намерений. Перед ним стояла не простая уличная женщина. Женщине в такой дорогой шубе из меха полярной кошки нет нужды приставать к незнакомым мужчинам на улице, даже если это и главная улица города.
— Что вам нужно? — спросил он.
Голос его был низким и грубым, и слова звучали отчетливо и с некоторой долей сарказма.
— Пойдемте, — снова проворковала она, подвинулась к нему поближе и просунула ладонь ему под руку, — Я скажу вам об этом, когда мы придем ко мне домой. У меня тут есть дом, а на улице так холодно.
Смит покорился и позволил ей увлечь себя вперед по улицам Лакклана; он был так озадачен и удивлен, что не стал сопротивляться. Этот, казалось бы, ничем не примечательный ее поступок поразил его до крайности. Шагая бок о бок с ней по булыжной мостовой Лакклана, он уже подумывал, что его первое суждение о ней было не совсем верным. Пожалуй, если судить по этому глубокому гортанному звуку ее голоса, который и в самом деле напоминал сочное голубиное воркование, по молочной белизне ее кисти, лежавшей на его руке, и по легкой покачивающейся походке, он мог совершенно не сомневаться, что она родом с Венеры. Никакая иная планета не порождает такую красоту, нигде больше женщины не рождаются с таким мощным инстинктом обольщения в крови, как на Венере. И еще ему смутно показалось, что голос ее ему знаком, кого-то ему напоминает.
Но нет, если бы она родилась на Венере, она бы никогда не взяла его под руку жестом, так мало похожим на интимный, она старалась бы переломить его колебание просто одной силой собственного обаяния. Одно его движение, когда он попытался убрать ее руку со своей, предостерегло бы истинную венерианку от дальнейших шагов к сближению. Она бы поняла по одному лишь взгляду его неподвижных глаз, по волчьему, покрытому шрамами лицу, по плотно сжатым губам, что если у него и есть слабые места, то они ей просто не по зубам. И если б она была той женщиной, какую он в ней подозревал, все это было бы вдвойне правдой. Нет, она не могла быть венерианкой, как не могла быть и женщиной, о которой напомнил ему ее голос.
Исходя из всего этого он и позволил ей повести себя, как теленка на веревочке, по главной улице города. Нечасто он допускал, чтобы любопытство возобладало над его природной осторожностью, иначе он никогда бы не смог пережить все те бури, через которые провела его жизнь. Но в этой женщине было нечто неуловимо странное, необычное, нечто противоречащее его устоявшимся и предвзятым суждениям. Для Смита очень много значила его способность быстро судить о людях, и, когда поведение человека расходилось с тем, что он интуитивно от него ожидал, ему, опять же интуитивно, хотелось узнать причину. Он шел рядом с ней, стараясь сделать свои большие шаги короче, чтобы попасть в такт скользящей походке женщины, держащей его под руку. Ему не очень нравилось ощущение прикосновения ее руки, хотя он и сам не знал почему.
Они больше не сказали друг другу ни слова, пока не дошли до низкого каменного строения примерно в десяти минутах ходьбы от того места, где встретились. Она энергично и размеренно постучала в тяжелую дверь, и та широко раскрылась. Ее обнаженная белая ручка, продетая через руку Смита, повлекла его вовнутрь.
Слуга, двигающийся совершенно бесшумно, принял у него шубу и меховую шапку. Когда он освободился от своей шубы, он незаметно вытащил из правого кармана бластер, рукоятку которого сжимала его рука все время, пока он находился на улице. Он сунул его в карман своей кожаной куртки и только тогда последовал за все еще одетой женщиной по недлинному коридору, заканчивающемуся низенькой аркой, проходя под которой ему пришлось наклонить голову. Комната, в которую они вошли, была очень старой, в неизменном марсианском стиле. Темный каменный пол, отполированный ступнями и подошвами бесчисленных поколений, был устлан шкурами самых разных зверей соляной земли, а также густошерстных полярных животных. Каменные стены были изрезаны теми неизменными таинственными символами, которые в наше время уже ничего не значат и служат просто элементом убранства, хотя миллион лет назад они несли в себе глубокий смысл. Ни один марсианский дом, неважно, старый или новый, не может обойтись без них, но смысла этих знаков не знает уже ни один живой марсианин.
Знаки эти, должно быть, отдаленно связаны с той странной религией, холодной и мрачной, которая когда-то правила жизнью на Марсе и которая и до сих пор живет в сердце каждого истинного марсианина, несмотря на то что святыни ее пребывают в неизвестности, а жрецы обесчещены и лишены доверия. Может быть, если бы кто-либо смог прочитать эти символы, он мог бы назвать имя холодного бога, которому до сих пор поклоняется Марс в самой сокровенной глубине своей души, несмотря на то что имя его никогда не произносится.
Комната была неправильной формы и наполнена ароматами благовоний, исходящих из специальных курильниц, которыми она была уставлена, и производила немного таинственное впечатление; низкий потолок не позволял рассеиваться дыму, и он стлался тонкими слоями в сладковатом тяжелом воздухе.
— Присаживайтесь, — проворковала женщина из глубины своего капюшона.
Смит с неприязнью огляделся. Комната была меблирована в роскошном стиле, столь не соответствующем суровому характеру марсиан. Он выбрал кресло, которое выглядело наименее роскошно, и уселся, не спуская с женщины косого взгляда.
Слегка отвернувшись от него, она не торопясь расстегивала пуговицы шубы, потом одним грациозным движением плеч сбросила ее на пол.
У Смита невольно перехватило дыхание и по телу пробежала мелкая дрожь — он испытал тот же странный шок, что и на улице, сильно поколебавший его обычное железное самообладание. Сказать с точностью, что это было, восхищение или неприязнь, он не мог, оба чувства он испытывал в равной степени. И все это несмотря на ее потрясающую, поистине захватывающую красоту. Он не мог оторвать от нее взгляд.
Да, она была венерианкой. Нигде, кроме этой лишенной солнечных лучей, окутанной плотным туманом планеты, не рождаются женщины со столь ослепительно белоснежной кожей. Она была чувственно-роскошной и при этом очень тоненькой в парадоксальной венецианской манере, и прелестные изгибы ее тела, едва прикрытые бархатным платьем, говорили более красноречиво, нежели любая любовная серенада. Ее темно-красное платье плотно облегало фигуру, как это и принято у венерианок, ее соблазнительное тело — одна рука и нежное, как лепесток белой розы, плечико были обнажены, в подоле был высокий разрез, и при каждом шаге открывалась ослепительной белизны нога. Она снова повернулась к нему: глаза ее были полуприкрыты тяжелыми веками. Сомнений не было, она была венерианкой, совершенной венерианкой, венерианкой до кончиков ногтей, и такой прелестной, что у Смита даже невольно забилось сердце.
Он наклонился, не отрывая восхищенного взгляда от ее прекрасного лица. Черты его были поистине безукоризненны: слегка раскосые, миндалевидные глаза очаровывали, форма щек и подбородка красноречиво говорила о такой красоте, которая прямо светилась в каждой его черточке, — казалось, возьми ее голый череп, и он будет прекрасен. Смит перевел дыхание и признался самому себе, что это была и в самом деле та женщина, которую он знал когда-то. Он не мог спутать этот воркующий глубокий голос ни с каким другим. Но… он присмотрелся внимательней и подумал, в самом ли деле это так?… Мысль о возможной ошибке промелькнула у него в голове… Нечто неуловимое было в ее тонко подкрашенном лице, в странно скошенных, избегающих его взгляда глазах. На какое-то мгновение он вернулся в прошлое, мучительно пытаясь вспомнить.
Несколько лет назад Джудаи Венерианская была кумиром трех планет. Ее дивная красота, ее голос, низкий, воркующий, вызывающий душевный трепет у каждого, кто его только услышит, ее обаяние — все это пленяло сердца всех ее слушателей. Пела она и в самом деле прекрасно. Ее знали в самых отдаленных уголках цивилизации. Ее богатый гортанный голос звучал и на спутниках Юпитера, мелодия хита под названием «Беззвездная ночь» звенела и над голыми скалами астероидов, и в беспросветной тьме космического пространства.
А потом она исчезла. Люди какое-то время гадали о том, куда она подевалась, ее искали, случился порядочный скандал, но она как в воду канула. С тех пор прошло много времени. Никто больше не пел «Беззвездной ночи», теперь голос рожденной на Земле певицы по имени Роза Робертсон звенел по всей Солнечной системе, вовсю распевая веселенькую песенку под названием «Зеленые холмы Земли», а о Джудаи уже многие годы никто и не вспоминал.
Смит узнал ее с первого взгляда, стоило ему только увидеть это слегка скуластое лицо с румянцем во всю щеку. А еще раньше, чем он увидел это лицо, он сразу понял, что голоса с таким богатым тембром, голоса столь волнующе-прекрасного и заставляющего учащенно биться всякое сердце, нет больше ни у одной женщины ее возраста. И тем не менее в богатых тонах ее голоса было нечто… чуждое, не свойственное ему, а в ее незабываемом лице появилось нечто неуловимо искаженное, даже извращенное, — нечто такое, что при первом же мимолетном взгляде на ее красивое лицо породило в нем мгновенную неприязнь.
Да, и глаза его, и уши говорили ему, что перед ним стоит сама Джудаи, но чисто животный инстинкт, который никогда еще его не подводил, который не раз и не два спасал его в, казалось бы, безнадежных ситуациях, когда вроде бы ничто не говорило ему об опасности, — так вот, этот самый инстинкт настойчиво нашептывал ему, что это не она, что эта женщина ни в коей мере не может быть той самой Джудаи. Кто-кто, а Джудаи, обладая интуицией венерианки, не могла допустить столь странной оплошности! Чувствуя, что у него слегка кружится голова, он откинулся на спинку стула и выжидающе молчал.
Скользящей походкой она приблизилась к нему. Покачивание ее тела таило в себе едва уловимый вызов, — именно такие движения были присущи всякой венерианке, — но она подошла слишком близко и позволила своему телу легонько коснуться Смита, что вызвало в нем невольную дрожь, несмотря на то что он сразу же отстранился. Нет, Джудаи никогда бы так не поступила. Она все прекрасно понимала и была крайне осторожна.
— Вы знаете, кто я такая, правда? — спросила она приглушенным бархатистым голосом.
— Мы с вами никогда не встречались, — уклончиво ответил он.
— Но вам же известно, кто такая Джудаи. Вы должны помнить. Я узнала это по вашим глазам. Но вы должны хранить мою тайну, Нордуэст Смит. Могу я вам доверять?
— Как сказать! — Голос его звучал сухо и холодно.
— Я оставила все в ту нью-йоркскую ночь, меня позвала за собой сила, которая была сильней меня. Нет, не любовь. Сильней, чем сама любовь, Нордуэст Смит. Я не могла противиться ей.
В голосе ее звучала неуловимая насмешка, будто ее что-то забавляло, словно она рассказывала о тайной шутке, которая была понятна только ей одной. Смит незаметно отодвинулся на диване подальше от нее.
— Я долго искала, — продолжала она своим низким, глубоким голосом, — такого человека, как вы, человека, которому можно доверить опасное поручение.
Она немного помедлила.
— Какое поручение?
— В Ригхе живет человек, у него есть одна вещь, которую я очень хочу. Он живет на Лакклане, возле питейного заведения, которое называется «Приют астронавта».
Она снова замолчала. Смит хорошо знал это место — темная нора с низким потолком, где собирались всякие подозрительные мигранты, кочующие с планеты на планету по всей Солнечной системе, случайно застрявшие в Ригхе. «Приют астронавта» принадлежал Мхичи, человеку с мощными челюстями и крутым нравом, о котором поговаривали, что он имеет большое влияние на власти Ригхи; поэтому выпивать в «Приюте астронавта» можно было без опасения, что тебя прервут за этим приятным занятием. Смит был хорошо знаком и с самим хозяином. Он обратил свой спокойный, вопрошающий взгляд на Джудаи, ожидая продолжения.
Глаза ее были опущены, но было похоже, что она чувствует его требовательный взгляд, потому что немедленно продолжила свой рассказ, не поднимая ресниц.
— Я не знаю, как зовут этого человека, но он уроженец Марса, из мест, где проложены каналы, и еще я знаю, что лицо его… обе щеки покрыты глубокими шрамами. Он прячет то, что мне нужно, в маленькой шкатулке из слоновой кости резной работы местных мастеров. Если вы сможете достать для меня эту шкатулку, получите такую награду, какую назовете.
Серые глаза Смита против желания снова обратились на сидящую рядом женщину. В голове у него мелькнула мысль: с чего бы это ему было неприятно даже смотреть на нее, ведь с каждым разом, когда взгляд его останавливался на ее тщательно накрашенном лице, она казалась еще милей, еще красивей. Он видел, что глаза ее все еще опущены, густые длинные ресницы касались ее щек.
— Все, что я попрошу? — переспросил он.
— Деньги или золото — словом, все, что захотите, — кивнула она, не поднимая ресниц.
— Десять тысяч долларов золотом на мое имя в Большом Банке в Лаккджурне с подтверждением по визифону в тот момент, когда я вручу вам шкатулку.
Если он и ожидал, что заметит хотя бы тень неудовольствия на ее лице оттого, что она услышала столь прозаическое предложение, то он был разочарован. Она медленно, как бы единым плавным движением поднялась с дивана и спокойно встала напротив. Мягко, не поднимая глаз, она сказала:
— В таком случае решено. Жду вас здесь завтра в этот же час.
Она понизила голос, намекая тем самым, что разговор закончен и он может уходить. Смит заглянул ей в лицо и увидел такое, от чего невольно вскочил на ноги, изумленно глядя на нее во все глаза. Она стояла спокойно, опустив голову, и вся живость и привлекательность исчезала с ее лица. Не понимая, в чем дело, он увидел, как таяли на нем человеческие черты, словно некая сияющая изнутри волна отступала, оставляя после себя лишь оболочку неодушевленной плоти… Невозможно было поверить, что еще минуту назад перед ним стояла Джудаи, сияя своей красотой.
По спине его пробежал неприятный холодок. Не зная, что делать, он бросил взгляд на дверь, еще сильней ощущая необъяснимую антипатию к этому странному существу, внутренняя сущность которого, как ему показалось, столь противоречила внешней яркости и красоте.
— Ступайте, ступайте! — раздался нетерпеливый голос, который, казалось, выходил из плотно сжатых, неподвижных губ.
Он как-то сразу нелепо заторопился и направился к двери. Уже выходя, он обернулся, словно кто-то чужой заставил его повернуть голову, и увидел, что Джудаи стоит неподвижно на том же самом месте, где он ее оставил: застывший силуэт в виде красно-белого пятна на фоне стены, разрисованной старинными непонятными знаками. И еще ему показалось нечто странное: будто некое облачко серого тумана обволокло ее тело необъяснимо неприятным ореолом.
Когда он снова оказался на улице, уже опустились сумерки. На выходе мрачный слуга подал ему шубу, и Смит выскочил так быстро, что, уже стоя на улице, он все еще не мог попасть рукой в рукав шубы. Справившись наконец, он облегченно вдохнул свежий, морозный воздух. Он не мог себе объяснить, почему Джудаи и его дом вызвали у него такую неприязнь… не только облегчение, но и радость охватила его, когда он оказался на свободе, на пустой улице, вне этого странного дома с его хозяйкой.
Он поплотней закутался в теплую шубу и быстрым широким шагом пошел по улице. А направлялся он в сторону «Приюта астронавта». Старина Мхичи, если только Смит найдет его в надлежащем настроении и сумеет умело подъехать к нему со своими вопросами не прямо, а окольными путями, наверняка знает, что рассказать про симпатичную пропавшую певичку и ее странный дом. А также и про состояние ее банковского счета в Большом Банке Лаккджурны. У Смита не было причин подвергать сомнению ее благосостояние, но он не упускал и такой возможности — он никогда не предпринимал бесполезных шагов.
«Приют астронавта» был переполнен. Смит пробрался через лабиринт столиков к бару в самом дальнем конце помещения. Ему пришлось проталкиваться сквозь толпу суровых мужчин самых разнообразных рас и народностей Солнечной системы, что, однако, было не очень заметно из-за того, что на всех лицах было написано примерно одно и то же выражение. Они были спокойны, и только настороженные взгляды говорили о том, что лица эта принадлежат людям, которые привыкли полагаться в жизни лишь на свой собственный ум и свой собственный бластер. Под низким потолком плавали клубы едкого дыма нуари, который курили здесь все или почти все, и это само по себе говорило о том, что в заведении Мхичи они чувствовали себя в полной безопасности, поскольку нуари был наркотиком умеренного действия.
Старина Мхичи, тотчас заметив безмолвный, но красноречивый взгляд выцветших глаз Смита, сам подошел к нему. Землянин заказал порцию красного сегира, но сразу пить не стал.
— Я никого здесь не знаю, — сказал он, употребив местную идиому, которая на самом деле означала, что говорящий — чужестранец, а по старинным законам гостеприимства хозяин заведения должен обязательно выпить с каждым инопланетным гостем, который заглянул к нему на огонек.
Этот обычай соблюдался еще с тех дней, когда чужестранцы были здесь редкостью, а теперь о нем не часто вспоминают в таких густонаселенных городах, как Ригха, но Мхичи сразу все понял. Он не произнес ни слова, но вместо этого молча взял за горлышко черную венерианскую бутылку сегира и жестом пригласил Смита за пустой столик в углу.
Когда они оба уселись и Мхичи налил себе порцию спиртного, Смит отхлебнул из своего стакана и промурлыкал первые такты мелодии песенки «Беззвездная ночь», разглядывая острые, грубые черты старого пирата. Одна из бровей Мхичи полезла вверх, что означало некоторую степень любопытства: к чему, мол, ты клонишь, незнакомец?
— Беззвездные ночи, — заметил он, — полны опасностей, Смит.
— А порой и удовольствий, верно?
— Кхе-кхе… Только не эта ночь.
— Да?
— Да. А я привык держаться подальше от тех мест, которые мне незнакомы.
— Хочется узнать, в чем дело?
— Сгораю от нетерпения. Так в чем дело?
Смит вкратце, опуская подробности, рассказал ему все. Он знал, что существует поговорка: никогда не доверяй драйлендеру, но у него было такое чувство, будто Мхичи — исключение. А по тому, как старик выразил готовность понять самую суть этого курьезного случая, используя минимум речевых средств и околичностей, он сразу сообразил, что тот наверняка обеспокоен присутствием Джудаи в Ригхе. Старому Мхичи терять было почти нечего, и если уж он озадачен ее присутствием здесь, значит, странные чувства, которые испытал Смит, глядя на красавицу венерианку, имели под собой серьезные основания.
— Я знаю, о какой шкатулке она говорит, — сообщил Мхичи, когда Смит закончил свой рассказ. — Этот человек здесь, вон он сидит возле стенки, видишь?
Смит посмотрел в ту сторону и принялся исподлобья изучать худого, высокого уроженца каналов с выражением тревожного беспокойства на изрезанном шрамами лице. Он пил какую-то бурду ядовито-зеленого цвета и так часто затягивался нуари, что вокруг него клубились тучи дыма, в которых время от времени тонула его голова.
— Если шкатулка действительно представляет собой такую ценность, что-то непохоже, чтобы он принимал какие-то меры обезопасить ее, — сказал Смит. — Он же через полчаса будет спать мертвым сном, если станет продолжать в том же духе.
— Взгляни-ка еще раз, да повнимательней, — пробормотал Мхичи.
Смит, слегка озадаченный холодностью его голоса, снова повернул голову и посмотрел на уроженца каналов.
На этот раз он увидел то, что не сумел рассмотреть в первый раз. Человек выглядел напуганным, да так сильно, что на него, похоже, никакого эффекта не оказывал нуари, которым он дымил как паровоз. Его бегающие глазки светились тревогой, а сидел он спиной к стене, чтобы держать под контролем все, что происходит в помещении. Это само по себе здесь, в заведении Мхичи, выглядело очень странно. Еще много лет назад стальной кулак Мхичи и его всегда готовый к действию бластер установили в «Приюте астронавтов» железный порядок, нарушить который ни один человек в здравом уме не решался все эти годы. Мхичи уважали и побаивались не только за его физическую силу, но также и за, так сказать, душевные качества, поскольку местные власти оказывали ему покровительство, предоставляя не только иммунитет его гостям, но и право наказывать нарушителей спокойствия. «Приют астронавта» считался местом святым и неприкосновенным. Впрочем, не совсем так, поскольку человек, подпиравший спиной стенку в том углу, всем своим видом явно демонстрировал страх перед чем-то гораздо более ужасным, чем бластер.
— За ним следят, — снова пробормотал Мхичи, низко склонившись над своим стаканом. — Эту шкатулку он стащил где-то в краю каналов и сейчас боится даже собственной тени. Не знаю, что там внутри, но кое для кого это представляет немалую ценность, и эти люди хотят получить ее назад любой ценой. Ну как, тебе все еще хочется освободить его от этой штуковины?
Смит, прищурившись, посмотрел на драйлендера. Как ему удавалось узнавать то, что было тайной, — неизвестно, но явным было то, что никто на свете еще не уличал его в ошибке. И у Смита было мало желания искать приключений на свою голову, хотя он и не хотел показаться трусом в глазах старого уроженца каналов. И все же его одолевало жгучее любопытство. Загадка Джудаи была так таинственна и так мучительна, что ему не терпелось разгадать ее.
— Да, — медленно произнес он, — тут надо подумать.
— Я достану тебе эту чертову шкатулку, — ни с того ни с сего вдруг сказал Мхичи. — Мне известно, где он ее прячет, а отсюда в соседний дом есть ход, так что мне надо всего минут пять, чтобы добраться до этой штуковины. Жди здесь.
— Нет, — быстро отозвался Смит. — Это будет несправедливо по отношению к тебе. Я сам достану ее.
Широкий рот Мхичи искривился.
— Для меня это почти не представляет никакой опасности, — сказал он. — Ни один человек в Ригхе не осмелится… а кроме того, этот проход я держу в секрете. Поэтому сиди и жди.
Смит только пожал плечами. В конце концов, Мхичи знает, что делает. Он остался сидеть и ждать, время от времени отхлебывая из стакана свой сегир и наблюдая за человеком в другом конце помещения. На его изрезанном шрамами лице был написан самый неподдельный страх.
Когда Мхичи снова появился, в руках у него был маленький деревянный ящичек, на котором красовались венерианские иероглифы. Смит перевел: «Сегир, шесть пинт. Дистиллировано в Ванде, Эднес, Венера».
— Это тут, — пробормотал Мхичи, кладя перед ним шкатулку. — Нынче ночью тебе лучше оставаться здесь. Переночуешь в дальней комнате, окна которой выходят в переулок.
— Спасибо, — ответил Смит немного смущенно.
Он ломал себе голову, с чего это старый драйлендер так для него старается. От него он не ждал ничего, кроме нескольких советов и предостережений.
— Деньги, само собой, пополам.
Мхичи помотал головой.
— Не думаю, что ты их получишь, — откровенно заявил он. — Да и вообще, мне кажется, не коробка эта нужна ей. Ей больше нужен ты сам, а потом уже коробка, вот что я думаю. Она могла нанять кого угодно, чтобы добыть этот ящик. Помнишь, она говорила, мол, она долго искала кого-нибудь типа тебя. Так что нет, ей нужна не коробка, ей нужен человек. А вот зачем — не пойму.
Смит нахмурил брови и стал рисовать что-то пальцем на столе, окунув его в пролитый сегир.
— Я это обязательно узнаю, — упрямо промычал он.
— Однажды я видел ее на улице. И почувствовал такую же антипатию, сам не знаю почему. Не нравится мне все это, Смит. Но если ты считаешь, будто тебе надо разобраться, что к чему, дело твое. Я помогу тебе, если смогу. Давай-ка сменим пластинку. Что собираешься делать вечером? До меня дошел слух, якобы в Лакктале появилась новая танцовщица…
Много позже, в неверном свете быстро бегущих лун Марса, Смит доковылял до узенького переулка позади «Приюта астронавта» и вошел в дверь бара с черного хода. Голова у него была необыкновенно легкой, словно рвущийся вверх воздушный шарик: сказывался выпитый в изрядном количестве сегир. Там еще звучали музыка, и смех, и шарканье множества танцующих ног — вечер он провел в Лакктале. Путаясь в темноте в пуговицах и рукавах, он кое-как разделся и с тяжелым вздохом растянулся на кожаном диване — обычном марсианском ложе.
И перед тем как погрузиться в глубокий сон, он вдруг вспомнил, как со странной, насмешливой улыбкой на губах Джудаи говорила ему: «Я покинула Нью-Йорк потому, что меня позвала за собой… это было сильней, чем любовь…» И, уже засыпая, он подумал: «Что же это такое, что сильней, чем любовь?…» Ответ пришел к нему в голову как раз в тот момент, когда он провалился в сон: «Это смерть».
Проснулся Смит на следующий день поздно. Часы, показывающие три планетных времени, сообщали, что уже полдень по-марсиански, когда старина Мхичи собственной персоной толкнул дверь и вкатил в комнату тележку с завтраком.
— Нынче утром был переполох, — заявил он, останавливая тележку перед Смитом.
Смит сел на диване и с наслаждением потянулся.
— Что ты сказал?
— Тот самый мужик, с каналов, застрелился.
Бесцветные глаза Смита обежали комнату в поисках коробки, на которой по-венериански было написано «Сегир, шесть пинт». Коробка преспокойно стояла в углу. Тогда брови его от удивления полезли вверх.
— Неужели это такая дорогая штуковина? — пробормотал он. — Давай посмотрим, что там внутри.
Мхичи задвинул засовы на обеих дверях, а Смит встал со своей кожаной лежанки и вытащил коробку на середину комнаты. Он подцепил крышку из тоненькой доски, вскрыл этот дважды украденный ящичек и вытащил из него какой-то предмет, завернутый в тряпицу коричневатого цвета. Старый драйлендер с любопытством смотрел через его плечо, когда он принялся разматывать тряпицу. Когда дело было закончено, он целую минуту не вставал с корточек, озадаченно глядя на вещицу в своих руках. А в руках у него оказалась небольшая шкатулочка из слоновой кости, не больше десяти дюймов в длину и четырех в ширину, да и в высоту не больше четырех. Шкатулка была резная, и ее сложная, замысловатая резьба в драйлендерском стиле показалась поразительно знакомой, но ему понадобилось несколько секунд, чтобы, глядя на нее во все глаза, вспомнить, где он мог видеть эти необычные спирали, эти странные переплетающиеся линии иероглифов. Наконец он вспомнил. Неудивительно, что они показались ему знакомыми, поскольку те же самые загадочные знаки он видел всякий раз, когда входил в марсианское жилище и смотрел на стены. Он поднял глаза и увидел те же самые знаки, только гораздо крупней, вьющиеся по стене комнаты. А на шкатулке они были совсем крохотные и казались просто запутанным переплетением линий, искусно вырезанной вязью, покрывающей всю поверхность шкатулки.
И только внимательно рассмотрев шкатулку с гравировкой со всех сторон, он увидел, что она никак не открывается. По всему было видно, что это и не шкатулка вовсе, а просто кусок резной слоновой кости. Он потряс ее над ухом, и ему показалось, будто внутри что-то шевельнулось, словно какой-то неплотно завернутый предмет. Но нигде не было видно и следа крышки или замка. Он вертел ее в руках так и сяк, разглядывая со всех сторон, но все без толку. В конце концов Смиту оставалось только пожать плечами и опять завернуть загадочную штуковину в тряпку.
— Ну и что ты об этом думаешь? — спросил он.
Мхичи покачал головой.
— На это может ответить только Великий Шор, — пробормотал он, слегка усмехнувшись, поскольку Шор — венерианский бог, доброе божество, чье имя постоянно звучит на устах обитателей Горячей Планеты. Имя же бога, которому поклоняются марсиане открыто или втайне, никогда не произносится вслух.
Остаток дня они провели за разговорами об этой таинственной шкатулке. Время тянулось для Смита долго, поскольку в ожидании скорого свидания он не решился ни курить нуари, ни пить, разве что самую малость. Когда тени домов на Лак-клане стали совсем длинными, он натянул свою оленью шубу и сунул резную коробочку во внутренний карман. Она едва туда поместилась, но это было не слишком заметно. Кроме того, он проверил, на месте ли и заряжен ли его бластер.
Ранним вечером, когда солнце еще ослепительно сверкало в кристалликах снега, которые гонял по тротуару холодный ветер, он снова отправился бродить по Лакклану, сунув правую руку в карман и внимательно изучая улицу взглядом из-под низко нахлобученной шапки. Скорей всего, те, кто охотился за шкатулкой, потеряли ее след, поскольку никакого хвоста за собой он не заметил.
Дом Джудаи, широкий и приземистый, стоял в самом конце улицы. Смит усилием воли подавил поднимающееся отвращение, когда ему понадобилось поднять руку, чтобы постучать в дверь, но она отворилась еще до того, как костяшки его пальцев коснулись ее поверхности. Все тот же угрюмый слуга с поклоном пригласил его войти. На этот раз Смит не стал прятать свой бластер, вынув его из кармана шубы. В одну руку он взял обернутую в тряпку коробочку, в другой держал свою верную лучевую пушку. Слуга отворил перед ним дверь, через которую он прошлым вечером вошел в комнату. Джудаи его ждала.
Она стояла на том же самом месте и в точно такой же позе, как он ее и оставил, то есть посередине комнаты, и глаза ее были опущены. Ее красно-белая фигура красиво смотрелась на фоне странных узоров на стене за ее спиной. Он поймал себя на дикой мысли, что она так и стояла туг без движения с тех пор, как он прошлым вечером оставил ее. Она медленно, как бы лениво шевельнулась, повернув к нему голову, в ее движении чувствовалась какая-то вялость, но, увидев его, она взяла себя в руки. Она жестом указала ему на диван, а когда он сел, уселась рядом с кошачьей грацией, присущей каждой истинной венерианке. И так же, как и в первый раз, он невольно внутренне сжался и слегка отодвинулся, чтобы не прикасаться к этому затянутому в алый бархат телу, — снова он почувствовал неприязнь, понять которую и сам не мог.
Она молчала, но вместо слов протянула вперед свои ладони и сложила их в мольбе. Глаз она так и не подняла. Он положил шкатулку ей на колени. И в эту минуту впервые ему пришло в голову, что ведь он еще ни разу не встретил ее взгляда. Ни разу она не подняла своих густых ресниц и не посмотрела ему прямо в глаза. Он ждал, что будет дальше.
Она разворачивала тряпицу быстрыми, изящными движениями своих белоснежных рук, украшенных розовыми ноготками. Увидев шкатулку, она некоторое время сидела неподвижно, не отрывая взгляда от украшенного витиеватой резьбой куска слоновой кости, стоившего уже как минимум одной жизни. И неподвижность ее была какой-то ненатуральной, похожей на состояние некоего транса. Ему показалось, будто она даже больше не дышит. Не дрожали ресницы, на запястьях не видно было бьющейся жилки пульса… Было нечто неописуемо отталкивающее в ее неподвижности, в том, как она сидела, уставившись на шкатулку, словно для нее не существовало больше ничего в мире, кроме этой резной вещицы.
Потом раздался такой глубокий вздох, воздух с таким шумом вышел через ее ноздри, что казалось, сама жизнь выходит, покидая это тело; вздох, который постепенно превратился в тонкое, трепещущее гудение, словно ветер прогудел в проводах. Такой звук не могло произвести ни одно человеческое существо.
Сам не понимая, что он делает, Смит мгновенно сделал прыжок. Мышцы его по собственной воле напряглись и разжались, как стальная пружина, в некоем животном инстинктивном страхе, отбросив его тело подальше от этого воющего на высокой ноте существа. Когда он опомнился, то стоял уже, пригнувшись, на полусогнутых в боевой стойке ногах шагах в десяти, с бластером наготове, но, когда он снова посмотрел на нее, волосы у него на голове встали дыбом. Слушая этот тонкий, высокий, дрожащий звук, исходящий от нее, он уже понял, что перед ним не человеческое существо.
Миг он стоял, изготовившись, напрягшись, словно пружина, чувствуя, как холодок страха бежит по его спине, пощипывая кожу, а в это время глаза его шарили в поисках причины охватившего их обоих безумия. Она все еще сидела в полной неподвижности, опустив глаза. Однако, несмотря на то что она даже ни разу не пошевельнулась, он безошибочно понял: его инстинкт оказался прав. Когда он впервые отстранился, увидев ее руку лежащей на своей, он, наверно, почувствовал — нет, она не человек. Теплая белая плоть, и благоухающие волосы, и эти соблазнительные округлости ее обворожительного тела, скрытого бархатом, — все это было лишь маскировкой, за которой пряталось… пряталось… он и сам не знал, что там пряталось, но вся ее красота лгала ему, а по спине его бегали мурашки животного страха перед неизведанным.
Она наконец встала. Как ребенка, прижав коробочку слоновой кости к своей высокой, прекрасной груди, она медленно двинулась вперед, и ресницы ее лежали, как два полумесяца, на ее изысканно накрашенных щеках. Он еще никогда не видел ее такой красивой или столь ужасно отталкивающей. Где-то в глубине души или какой-то глубинной частью своего мозга он понимал, что она уже постепенно сбрасывает с себя, как сбрасывают пальто, или плащ, или платье, все то человеческое, которым она до сих пор прикрывалась. Через мгновение она остановилась перед ним очень близко, так близко, что ствол его бластера, про который он и сам чуть не забыл, прижался к бархату, прикрывавшему ее тело, благоухание которого, словно густое облако, окутало его ноздри. Так стояли они всего мгновение, напряженное мгновение: она — с опущенными ресницами, прижимая к себе шкатулку, а он — напружинив мышцы, испытывая острое отвращение, с бластером, упершимся ей в бок, и с бесцветными прищуренными глазами. Весь дрожа, он ждал, что же за всем этим последует. За какую-то долю секунды перед тем, как ее веки поднялись, ему ужасно захотелось выбросить вперед руку и заслониться, чтобы не видеть их, захотелось бежать вон из этой комнаты и из этого дома, бежать и не останавливаться до тех пор, пока за его спиной не захлопнутся спасительные двери «Приюта астронавта». Но он не смог и пошевелиться. Ресницы ее затрепетали. И медленно, о, как медленно, веки ее поднялись.
Шок был настолько сильным, что он просто не поверил своим глазам, и тем не менее он навсегда запомнил все мельчайшие подробности картины, которая ясно открылась перед его взором, настолько ярким было то, что открылось ему в глазах Джудаи. Почти целую бесконечную минуту он и сам не понимал того, что видел. Слишком невероятным было зрелище для слабого человеческого рассудка. С бешено бьющимся сердцем он стоял без движения, глядя в это лицо, которое не может присниться даже в самом кошмарном сне.
Из-под ее длинных изогнутых ресниц на него смотрело… нет, вовсе не бездонный мрак, как он ожидал увидеть вначале. Там, за этими мягкими веками Джудаи, вообще не было никаких глаз. Он смотрел в два обрамленных ресницами миндалевидных провала, в которых клубился серый дым, даже нет, не клубился, а кипел, бушевал, носился, словно дым, поднимающийся от огней самого ада. И тогда он понял, что в этом белом и пышном женском теле, которое называет себя Джудаи, обитает нечто более зловещее, нежели может породить адское пламя. Как это могло оказаться в столь прелестном теле, ему было неведомо, но он знал наверняка, что настоящей Джудаи больше нет. Изучив этот безостановочно клубящийся мрак, он почувствовал, что отвращение наполнило все его существо. Он напрягся всем телом, он почувствовал непреодолимое желание взорвать эту оккупированную адом красоту, уничтожить ее навсегда… и не мог пошевелиться. Охваченный жесткой, ледяной рукой ужаса, он стоял и смотрел.
Она… нет, оно стояло прямо перед ним, слепо глядя на него. И он сознавал, что из его так называемых глаз что-то медленно истекает, что-то сочится из этих серых, дымных провалов. Дым, клубясь, заполнял комнату тонкими струйками и спиралями. Когда до Смита дошло, что происходит, к его горлу подступила тошнота и его охватил панический страх, поскольку запах этого дыма не имел ничего общего с дымом ароматических смол или даже дымом обыкновенного пламени. В нем вообще не было физически воспринимаемого запаха, но сама душа его содрогнулась от этого невыразимого зловония. Он обонял само зло, чувствовал его на вкус, воспринимал всеми другими органами чувств, которыми обладал в этой жизни. Несмотря на неосязаемость этой кружащейся субстанции, она теперь вздымалась волнами, которые становились все выше, накатывая из-под обрамленных ресницами век, из дыр, которые когда-то были глазами Джудаи. Однажды он уже смутно ощущал это, когда, покидая эту комнату прошлой ночью, он оглянулся назад и увидел в полумраке нечто вроде прозрачной вуали серого дыма, окутавшей фигуру этой женщины с белоснежной кожей. И это почему-то показалось ему неприятным. Даже тогда тот слабый намек на то, что явилось его взору теперь во всей своей красе (или безобразии?), бросил его в дрожь — о да, уже это можно было считать предостережением. Но теперь — теперь это вздымалось перед ним, открывая ему бездонные, жуткие глубины, сквозь которые он уже едва мог разглядеть бледную фигуру стоящего напротив существа. Серость, сумрачность сочилась сквозь его тело, его разум и его душу, заставляя Смита ощущать прикосновение всего самого безобразного, что только существует в мироздании. Это было неосязаемо, но тем не менее мерзко и грязно, куда более мерзко и грязно, чем он только мог вообразить. Эта мерзость и грязь обволакивали и покрывали не плоть его, а душу.
И сквозь эти вихри злобного мрака он вдруг увидел, как шевельнулись губы на лице Джудаи. И в обволакивающей все серости и мраке раздался голос, красивый, богатый, бархатистый голос, словно звучание натянутой золотой струны. Столь прекрасен был этот голос, голос Джудаи, что даже ужас, вложенный в ее слова, не смог вызвать неблагозвучие из гортани, в которой никогда не звучало ничего, кроме музыки.
— Теперь я готова взять тебя, Нордуэст Смит. Время пришло сбросить это тело, а вместе с ним и способы обольщений и облачиться в мужскую силу, прямоту и откровенность, чтобы я могла закончить то, зачем пришла. Это не продлится долго. Твоя сила и жизнестойкость будут нужны мне лишь до тех пор, пока я не подчиню… А потом я смогу пойти дальше в моей истинной форме, чтобы подчинить миры его власти.
Смит только глазами моргал. В речи ее была какая-то пауза, провал, где должно было прозвучать имя, но это была пауза не молчания или тишины. Губы ее продолжали двигаться, хотя и беззвучно, но воздух все-таки сотрясался от бессловесной модуляции, проникающей в мозг столь глубоко, что он ощутил невольный трепет — если только возможно ощущать трепет, когда произносится слово без звука.
Этот сладкозвучный, воркующий, журчащий голос шептал сквозь туман, который становился все гуще, и теперь он едва различал очертания фигуры, стоящей перед ним.
— Я так долго ждала тебя, Нордуэст Смит, человека с таким телом, как у тебя, с таким умом, как у тебя, именно такой человек должен служить мне, исполнять мою волю. Я беру тебя немедленно, от имени великого… Именем великого… приказываю тебе отказаться от твоего тела. Ну!
Последнее слово прорвалось сквозь туман, и Смит вдруг перестал видеть, слепота поразила его, как удар молнии. Ноги его больше не упирались в пол. Он барахтался в тумане столь отвратительного ужаса, что сама душа его корчилась в нем, не находя избавления от этой боли. Какая-то липкая, мерзкая, серая дрянь просачивалась сквозь все его существо, обволакивала, наползала, сочилась, и мозгом своим он ощущал ее прикосновение, доводящее до безумия, так что душа его, содрогаясь от неописуемого ужаса, чтобы избавиться от него, готова была укрыться хоть в самом аду.
Он уже едва понимал, что происходит. Тело его подвергалось переделке, чтобы лишить его способности защищаться и заставить сознание покинуть его. И, понимая это, понимая, что спасти может только чудо, он продолжал отчаянно бороться. Наползающая слизь уже обволакивала душу. Реальность предстала перед ним во всей своей отвратительной, тошнотворной наготе, и он больше не видел способа, как избавиться от этого. В судорожных попытках бежать от этого ужаса, обволакивающего его, сквозило безумие. Но он продолжал яростно сопротивляться.
Это случилось внезапно. Он услышал отчетливый щелчок — и почувствовал освобождение. В какое-то мгновение эти серые, ползущие приступы отвращения прекратились. Он плыл, свободный, легкий и неосязаемый, в пустоте, где не было ни света, ни темноты, не сознавая ничего, кроме блаженного чувства освобождения от мучений.
Постепенно сознание снова вернулось к нему. Теперь он не имел формы, он не состоял из материи, но все чувствовал и все понимал. И он знал, что должен снова найти свое тело. Как — он и сам не знал, но мысль об этом превратилась в мучительное желание, и все его неосязаемое существо так сильно сосредоточилось на этой мысли, что через мгновение комната, которую он покинул, появилась снова и его собственная высокая фигура поплыла через вуаль дыма. С огромным усилием он направил все свои мысли к этой фигуре и наконец начал понимать, что происходит.
Теперь он обладал способностью совершенно ясно и отчетливо видеть одновременно все стороны света. Плавая в пустоте, он осматривал эту комнату. Сначала было немного трудно смотреть на каждую вещь в отдельности, поскольку глаза его теперь никак не могли сосредоточиться на чем-то одном и комнату он видел как широкую панораму, не имеющую центра. Но через некоторое время он научился пользоваться особым приемом концентрации и сначала ясно увидел самого себя, широкоплечего, высокого мужчину с загорелым, жестким лицом, который неподвижно стоял, окруженный медленно клубящимся туманом, окутывающим его густым, отвратительно-липким облаком, и это заставило его с тошнотворным чувством вспомнить, что, собственно, произошло. В ногах у него лежало тело Джудаи. Необыкновенно привлекательное, тело ее вытянулось светящимся двухцветным пятном алого с белым на темном фоне каменного пола. Смит понял, что она умерла. Чуждую жизнь, которую вдохнули в нее, теперь взяли обратно. В прекрасном теле, округлые формы которого были едва прикрыты бархатным одеянием, красноречиво и прямо заявляла о себе сама смерть. С ней все было кончено.
Он снова обратил внимание на собственное тело. Этот омерзительно и ужасающе живой туман еще более сгустился, превратившись в тяжелые и вполне ощутимые одежды из противной липкой субстанции, которые постепенно обволакивали высокую фигуру стоящего человека. Но эта субстанция исчезала. Она медленно и неуклонно просачивалась в плоть, которую он покинул. Вот уже почти половина этого липкого тумана ушла, и в это замороженное тело проникало некое подобие жизни. Он видел, как остатки серой дряни, которая и была этим Нечто, завладели его покинутой личностью, пробудив в ней холодную и чуждую жизнь. Он видел, как Нечто берет под контроль его нервную систему, его тренированные мышцы, и первое его движение было столь знакомым: быстрым жестом он сунул бластер в кобуру под мышкой. Он видел, как фигура, которая только что была им самим, передернула плечами, чтобы убедиться, что ремешок на месте. Он видел, как он длинными, легкими шагами пересек комнату — точно так же и он ходил совсем недавно. Он видел, как его собственные руки берут из тонких пальцев с розовыми ногтями резную шкатулку слоновой кости.
И только тогда до него дошло, что он может читать чужие мысли, они были для него как открытая книга, он понимал их, как прежде понимал человеческую речь. Но в комнате были только чуждые мысли — так думало Нечто, и раньше эти мысли не были доступны пониманию человеческого существа и не имели для него никакого смысла. Но теперь он начал понимать многое, и в его сознании появилось множество еще не совсем непонятных, неясных, странных понятий и идей.
И вдруг сквозь нагромождение этих неясных мыслей, как молния, сверкнуло имя, и энергия его ударила с такой силой, что на мгновение Смит потерял способность видеть окружающее и его швырнуло обратно в пустоту, где не существовало ни света, ни темноты. Он стал пробиваться обратно в комнату, в то время как его развоплощенный разум пытался собрать воедино кусочки нового полученного им знания, в котором это имя пылало подобно маяку, став центром и средоточием всех отдельных кусочков знания.
Это и было то самое имя, которое уши его не смогли услышать, когда губы Джудаи произносили его. Теперь он знал: несмотря на то что человеческие губы могли произнести его по слогам, человеческий разум не мог его понять, охватить целиком. Таким образом, оно никогда не могло быть произнесено человеком в здравом уме и рассудке, а также не могло быть услышано им или понято. И даже в этом случае его бессловесная вибрация пронизала мозг волнами мистического ужаса. А теперь, когда его сила со всей своей мощью ударила по его незащищенному сознанию, могущества этого имени оказалось достаточно, чтобы выбить его из состояния сосредоточенности и контроля.
Это было имя некоей сущности, столь могущественной, что даже в его теперешней нереальности он содрогнулся. Это было нечто, чью полную мощь неспособно постигнуть сознание, облеченное в плоть. Только в своем развоплощенном состоянии сознания он мог постигнуть его. И его разум отвернулся от этого ужасного имени в тот момент, когда он погружался все глубже в чуждые мысли, которые возникали в существе, имевшем его тело.
Теперь он знал, зачем Нечто явилось. Он знал, какова цель сущности, которая носила это имя. И он знал, почему люди Марса никогда не произносили имя своего холодного бога. Они не могли. Нельзя было. Человеческое сознание не способно постигнуть это имя, а человеческие губы — произнести его без принуждения извне. Постепенно истоки этой странной религии становились ему понятными, обретали свою истинную форму.
Это имя пребывало как некая огромная нависшая тень среди далеких предков марсиан миллионы миллионов лет тому назад. Оно пришло из своего логова за пределами этого мира и обитало во всей своей ужасающей сущности среди людей, высасывая жизни тех, кто стал ему поклоняться и править миром, наводя такой ужас, благоговение и страх, что даже теперь, когда прошло несчетное количество эонов, несмотря на то что было забыто даже о его существовании, благоговение и страх все еще продолжали жить в умах отдаленных потомков первых его почитателей.
И это имя даже теперь не ушло из мира целиком. Оно отступило, удалилось, и причины этого слишком значимы, чтобы можно было постигнуть их человеческим разумом. Но оно оставило после себя капища и храмы, и каждое из этих сооружений или мест было маленьким входом, поэтому жрецы, которые посвятили себя служению ему, постоянно приносили ему подношения. Иногда они были одержимы силой своего божества и произносили его имя, которого их приверженцы слышать не могли, и тем не менее ужасное его звучание сотрясало все вокруг, как удары урагана. И это и породило ту странную, темную религию, которая на Марсе уже давно потеряла всякое доверие и силу, хотя так до конца и не умерла в душах людей.
Теперь Смит понимал, что Нечто, которое теперь обитает в его теле (хотя он никак не мог до конца понять, для чего именно и зачем), было посланником из Запредельного мира. Оно могло быть частью той огромной сложной энергии, которая и носила это имя. Он так и не узнал этого. Мысли, которые оно порождало, были слишком чужды, чтобы значить что-нибудь реальное для его рассудка. Когда оно даже мысленно возвращалось к своему истоку и по нему пробегал отсвет могущества этого имени, Смит быстро научился съеживаться внутри себя, пряча, уводя подальше свое сознание, пока эта мысль не пройдет мимо. Это было подобно тому, словно он через открытую дверь смотрел, как пылают адские топки.
Он видел, как тот Смит медленно вертит в руках шкатулку, как его бесцветные глаза изучают ее поверхность. Но его ли это были глаза? Или под его веками теперь обитал мрак этого Нечто? Он и сам не знал, не мог сказать точно, поскольку не мог заставить себя сосредоточиться на этом туманном, темном обитателе его собственного тела. Его особенности, характерные черты были такие чуждые, такие отталкивающие.
Ага, вот его пальцы нащупали тщательно замаскированное место, надавив на которое шкатулку можно открыть. Он не мог в точности определить, что произошло, но внезапно увидел, как дергает шкатулку, пытаясь ее открыть, крутит ее и так и этак, пытается подцепить что-то, и вот шкатулка распадается на две половинки по неровной линии. И из нее стал выходить густой туман, тяжелая, почти неощутимая дрянь, в которой шарили его руки, словно в складках одежды.
Этот туман медленно потек вниз, на пол, в то время как на его глазах он сам, стоящий там, в тумане, вытащил какую-то штуковину, немного приоткрывшую завесу тайны, которая до сих пор скрывала все происходящее. Смит узнал этот странный символ, лежавший в заполненной туманом шкатулке. Он был сделан из вещества, которое не встречалось ни в одном из трех миров, — это был полупрозрачный металл, сквозь глубины которого тусклый дым распространялся неясными завитками, кольцами и струйками. И форма его повторяла форму символического изображения, часто повторяющегося в резьбе, украшающей стены каждого марсианского дома. Смит уже слышал толки об этом талисмане, повторяющиеся из уст в уста на тайных сходках космических пиратов. Само существование его было для всех тайной, кроме тех флибустьеров космических трасс, от которых ничто не может укрыться.
Этот символ, говорила молва, был талисманом, оставшимся от древней религии, который использовали для обрядов поклонения безымянному богу еще в старые времена, пока упадок веры не вынудил совершать богослужения втайне; он обладал колоссальной энергией, но как ее использовать, вряд ли знал кто-либо из живущих. Говорили, якобы талисман хранится в тайном, никому не известном месте в одном из городов на каналах. Теперь он понимал, какой страх и ужас пережил тот уроженец каналов с обезображенным шрамами лицом, почему он так боялся столкнуться лицом к лицу с последствиями, которые может вызвать его кража.
Ему никогда не узнать, что стояло за этой кражей. Достаточно было знать, что Нечто обладало теперь этим бесценным талисманом. Его собственными усилиями этот древний символ попал в те самые руки, которые уж точно знают, как с ним обращаться: причем, как это ни парадоксально, эти руки когда-то были его собственными руками. А ему оставалась лишь роль беспомощного наблюдателя.
Вот его бывшие пальцы уверенно, зная, что они делают, подняли талисман. В длину он был не более двенадцати дюймов и представлял собой вещицу, состоящую из замысловатых кривых и дугообразных поверхностей. И вдруг он понял, что именно означает этот символ. Сквозь туманную чуждость разума, который обитал теперь там, где раньше хозяином был его разум, он обрел уверенность в том, что талисман был сделан таким образом, что представлял собой изображение написанного имени: то самое невысказанное слово, вылившееся в форму безымянного металла. И Нечто, вселившееся в его тело, держало талисман в руках с видом некоего нечеловеческого благоговейного трепета.
Смит видел, как его тело медленно обернулось кругом, словно пытаясь сориентироваться на какую-то неизвестную точку, находящуюся неизмеримо далеко. Рука, в которой был зажат талисман, высоко поднялась. В комнате царила атмосфера напряженного, торжественного молчания, словно наконец-то был достигнут столь долго и с таким трепетным благоговением ожидаемый момент, когда должно совершиться чудо. Медленно, на негнущихся ногах его тело сделало несколько шагов в сторону восточной стены, крепко сжимая в руке символ, который оно несло перед собой.
Оно остановилось возле украшенной гравировкой стены и медленным ритуальным жестом подняло талисман и установило его украшенный изысканной резьбой наконечник напротив похожего символа на стене — вырезанной копии имени. Оно провело талисманом вниз и потом крест-накрест, словно писало на стене невидимую кривую. Внимательно наблюдая за этими пассами, Смит понял, что происходит. С помощью этого талисмана, который следовал за линиями загадочных символов, изображенных на стене, Нечто воспроизводило невидимое имя. И этот обряд обладал глубинной энергией и являл собой некое неясное предзнаменование, которое повергло его в ужас, заставивший трепетать все его существо. Но в чем заключался смысл всего этого?
Он буквально похолодел, если так можно назвать его состояние: ведь он был лишен физического тела. Он похолодел от дурного предчувствия, но решил досмотреть весь этот зловещий ритуал до конца. Нечто провело талисманом по последним линиям символов, изображенных на стене, полностью очертив площадь приблизительно в шесть квадратных футов, которые покрывал таинственный узор. А потом высокая фигура взмахнула и потрясла металлическим символом, как человек, который приветствует гостя через открытую дверь, и упала на колени перед знаками на стене.
В течение минуты-двух ничего не происходило. Потом, глядя на стену, Смит подумал, что он разгадал значение символа, который был там начертан. Он стал четче выделяться среди нарисованных знаков. Непонятным образом внутри контуров, которые, как он видел сам, были проведены его собственными руками, стала распространяться какая-то серость, сумрачность, некий туман, который усиливался и становился все плотней и плотней, и наконец узор стал неразличим, а великий туманный символ отчетливо проявился на стене.
Сначала он ничего не понял. Он видел, как серый мрак становится все гуще, но ничего не понимал до тех пор, пока длинный завиток тумана как бы с ленцой выплыл из стены в комнату и серый мрак начал переливаться через края, и клубиться, и ходить волнами, словно вся стена была охвачена огнем. И откуда-то издалека, очень издалека, из-за неизмеримого и бесчисленного количества миров и пустых пространств, он почувствовал первый слабый толчок, импульс энергии такой мощности, что он в один миг осознал весь ужас того, что увидел.
Имя, начертанное на стене копией, выполненной из металла, открывало путь для того Нечто, которое носило это имя: теперь эта сущность могла войти в мир. И эта сущность входила в мир, который она покинула миллионы лет назад. Она медленно протекала через открытую дверь, и Смит не в силах был остановить ее.
Он представлял собой чистое, бесплотное сознание, плавающее в пустоте, где не было ни мрака, ни света — он сам был ничто, и он должен был наблюдать, как его собственная плоть принесла в мир, где он жил, смерть и разрушение, и у него не было сил, чтобы противостоять этому. У него даже не было сил сдвинуть с места легчайшее перышко.
В отчаянии он наблюдал, как длинный шлейф зарождающегося ужаса накрывает склоненную голову того, кто еще недавно был им. Почувствовав это прикосновение, тело его неловко и чопорно выпрямилось, будто в ответ на приказание, и медленно стало отступать через всю комнату туда, где на полу распростерлось тело Джудаи. Словно автомат, тело его остановилось, наклонилось и подняло ее на руки. Оно снова пошло вперед, шагая так, будто это был не живой человек, а механизм, и положило ее под вздымающийся символ, который был входом в глубины еще более бездонные, чем сам ад. Дым жадно потянулся к ней, обвился вокруг ее тела и скрыл его из виду.
На месте, где она только что лежала и где ее поглотила волна, дым вскипел, забурлил, и в сознание Смита ворвался еще один мощный удар, куда мощней и сокрушительней, чем это было в первый раз. Откуда-то из бесконечной бездны приближался импульс энергии того самого имени. И остатки энергии, которые он поглотил из тела Джудаи, помогли ему приблизиться скачками, так что теперь мощь его шагов, подобно ударам барабанов, эхом раздавалась вокруг, еще и еще повторяясь в комнате, стены которой были исписаны символами. И в этом ритме слышалось торжество победы. И в повторяющихся волнах громовой энергии он понял наконец назначение этих символов.
Все это было задумано и спланировано миллионы лет тому назад, когда Не-Могущий-Быть-Названным покинул Марс. Возможно, века для него, для его вневременного могущества и мощи, были все равно что одно мгновение. Но Он ушел не навсегда, Он ушел, намереваясь вернуться, поэтому и дал своим почитателям нечто большее, чем то, что можно было стереть из их сознания спустя века, а именно — потребность иметь на стенах своих домов эти символы. Но лишь потребность, а не понимание их. Они были предназначены для того, чтобы обеспечить ему возможность свободного доступа в этот мир. Контакт со своими жрецами Он сохранял через храмы и капища, и для Безымянного они были подобны крохотным окошкам. Там, спрятанный среди таинственных рисунков и узоров, находился широкий вход, через который вся эта неизмеримая энергия могла беспрепятственно хлынуть, когда придет ее час. И этот час настал.
Он заметил неясный знак торжества этого Нечто, вселившегося в его тело, которое застыло перед волнующейся стеной. Он увидел иные миры, в которых такие символы тоже существовали, и через них, как через широко распахнутые двери, в эти миры хлынули огромные волны серости. Он увидел миры, поглощенные и погруженные в единую бурлящую, кипящую стихию, которая крутилась в бешеных водоворотах, клубилась и жадно всасывала в себя людские тела и души.
Сознание Смита содрогнулось в пустоте, в которой оно плавало, взбешенное собственной беспомощностью, захваченное ужасающим зрелищем того, как волны клубящейся серости медленно катятся одна за другой в комнату. Тело Джудаи уже полностью исчезло. И длинные, скрученные завитки тумана, словно пальцы, слепо ощупывали помещение, будто в поисках свежей пищи. В ужасе он видел, как его собственное тело, его высокая фигура, спотыкаясь, неуклюже шагнула вперед, упала на колени и исчезла в жадных вихрях серости.
Очевидная безысходность этого момента была столь сильна, что Смиту захотелось сделать так, чтобы это не было доведено до конца. Перспектива разрушения мира явилась перед ним во всей своей наготе, и ему было больно глядеть на это, его охватил ужас безнадежности. Но он подумал о собственном теле, отданном в жертву всепоглощающей серости, в то время как он сам дрейфовал по бесконечности, по бесчисленным мирам абсолютной пустоты. Эта мысль отозвалась в его сознании, как жгучий удар плетки, и теперь ему было не до сцены, которую он наблюдал: он был слишком возмущен. Решительное и злое чувство протеста захлестнуло его, он просто возмутился против этого загадочного Нечто и против его чудовищной силы.
Как это случилось, он и сам не знал, но вдруг он почувствовал, что уже не плавает в пустоте. Неожиданно для самого себя он разорвал узы, которые отделяли его от реальности, и внезапно снова вернулся в тот мир, из которого был выброшен. В паническом страхе он изо всех сил старался пробиться в собственное тело и изгнать оттуда густую, липкую серость, которая обитала там теперь. Бороться было противно, ибо он оказался слишком близко к липкой, гнусной и мерзкой сущности этого Нечто. Но он не обращал внимания на всю эту мерзость в неистовом желании спасти тело, которое когда-то принадлежало ему.
Какое-то время он дрался с враждебной силой не за полное обладание телом; он бился, неистовствовал, прилагал всю свою ярость, чтобы хоть как-то ухватиться за собственные мышцы и оттащить свое тело подальше от жадных, накатывающихся на него волн. Борьба была намного более отчаянной, нежели любой самый яростный и свирепый рукопашный бой, борьба двух нематериальных сущностей за обладание единственным телом.
Нечто, которое было его противником, было сильной сущностью, оно крепко защищало свои позиции в нервных центрах и мозговых клетках, которыми некогда обладал Смит, а он дрался еще более яростно, поскольку поле битвы было ему знакомым. И так, шаг за шагом он все-таки одержал победу и вошел на освобожденную территорию. Возможно, это случилось еще и потому, что с самого начала он вовсе не стремился к полному обладанию своим телом. В своем желании крепко уцепиться за то, чем оно уже владело, Нечто не могло противостоять его незаметному вползанию в тело, в центры, которые управляют движением. И постепенно, рывок за рывком, он ухитрился поставить собственное тело на ноги и заставил его шаг за шагом отступать подальше от бурлящей стены, из которой истекала серость. И он продолжал драться, несмотря на то что близость к этой тошнотворной сущности причиняла ему нестерпимые страдания и душевную боль.
Теперь он стремился полностью вытеснить эту поистине дьявольскую сущность, и если это ему не удавалось, то, по крайней мере, он с успехом удерживал свои позиции. В его сознании случались мгновенные вспышки просветления, когда он мог снова видеть комнату собственными глазами и ощущать силу собственного тела, которое он чувствовал, словно теплое одеяние, покрывающее его обнаженную личность. Он боролся за свою собственность — и все-таки его тело еще затоплял этот тошнотворный жидкий, тягучий туман, который уже покрывал своей отвратительной слизью саму его душу.
Но Нечто было сильно. Оно глубоко укоренило свои щупальца в теле, за которое вело бой, и не собиралось легко сдавать свои позиции. А через комнату ритмически повторяющимися громовыми ударами приближалось имя во всей своей мощи, нетерпеливое, настойчивое, требующее поддержки, требующее пищи, которая могла поступать к нему через открытый вход. Его длинные кривые пальцы-щупальца тумана протянулись внутрь комнаты, жадно ища, за что бы ухватиться. И в душе Смита росла слабая надежда, что, прежде чем они протянутся дальше, они встретят на своем пути его тело. И если он помешает этому… значит, еще не все потеряно. Но Нечто, с которым он отчаянно бьется, такое сильное…
Время перестало для него что-либо значить. Словно в кошмарном, страшном сне, он барахтался в густой и тошнотворной слизи — и это был его враг; он бился с ним за то, что было гораздо ценней, чем его собственная жизнь. Он бился даже не за жизнь — он бился за Смерть. Ведь если он победит, входить в собственное тело нужно достаточно долго, чтобы умереть, умереть от собственной руки, чисто и целомудренно. Иначе он вечно будет дрейфовать по бесконечности пустоты, где нет ни света, ни тьмы. Он так и не узнал, долго ли это все продолжалось. Но в одно из тех мгновений, когда он снова отвоевал какое-то место в своем теле и овладел его органами чувств, он вдруг услышал скрип открываемой двери.
Приложив поистине невероятное, нечеловеческое усилие, он обернулся. На пороге стоял старый Мхичи с бластером в руке; он ошарашенно щурился и моргал глазами, всматриваясь в заполненное туманом пространство комнаты. В глазах его светился ужас, ужас закоренелый, вековой, доставшийся ему в наследство от бесчисленного количества предков, тех самых, в сознании которых тайное имя запечатлелось слишком глубоко, чтобы оно могло быть изглажено временем. Еще не вполне понимая, что происходит, он стоял перед богом своих отцов, и Смит видел, как благоговейный трепет медленно проступал на его застывшем от изумления лице. Глядя на эту сочащуюся странным туманом стену, он не мог знать, что, собственно, он видит, что происходит на его глазах, но подсознание, унаследованное им от предков, подсказывало, что в комнате в данный момент присутствует Нечто, которое обладает тем самым именем. И оно, должно быть, поняло, что теперь в помещении находится Мхичи, поскольку по стенам загрохотало громовое эхо ужасных ударов — это давала повеления далекая могущественная сила, снова жаждущая напитаться энергией человека. И глаза старого Мхичи остекленели, выражая полную покорность. Словно бездушный автомат, он скованно и неловко шагнул вперед.
В сознании Смита что-то щелкнуло. Если Мхичи подойдет к стене, вся его мучительная борьба пойдет насмарку. С такой подпиткой проклятое имя с успехом может и войти. Что ж, во всяком случае, он может спасти самого себя — не исключается такая возможность. Но до того, как это произойдет, он должен умереть. И всю энергию, всю силу, которую он мог собрать, он зажал в кулак и обрушил его на Нечто, которое обитало в нем, лишил власти над собой и упал на Мхичи, вцепившись ему в глотку.
Понял ли старый драйлендер или нет, видел ли он в бесцветных глазах своего друга медленные корчи Нечто, Смит не знал и даже не догадывался. В своем стремительном броске он успел заметить только страх и недоверие в изборожденном морщинами лице старого марсианина, а потом с глубоким облегчением почувствовал жилистые пальцы на собственном горле.
Но потом пальцы отпустили его, и он впал в забытье.
Откуда-то издалека хриплый голос позвал его по имени, раз, и еще раз, и еще, каждый раз как бы вытаскивая Смита от одного слоя облачного нечто в другой. Он открыл тяжелые веки и уставился перед собой. Склонившееся над ним тревожное лицо Мхичи приняло резкие очертания. Рот Смита горел — видимо, Мхичи влил ему порцию сегира. Он машинально проглотил напиток и почувствовал такую резкую боль в израненном горле, по которому волной прошла огненная жидкость, что сразу пришел в себя. Он попытался принять сидячее положение, одной рукой обхватив голову, в которой все шло кругом, и ошарашенно оглядываясь.
Он лежал на темном каменном полу, где и потерял сознание. Перед его глазами маячили разрисованные загадочными узорами стены. Сердце его вдруг учащенно забилось. Он резко обернулся, стараясь отыскать ту самую стену, которая выделяла серость через дверь, открывшуюся в Иной мир. Облегчение, которое он почувствовал, было столь велико, что он неожиданно ослабел и упал на плечо Мхичи: Не-Могущий-Быть-Названным больше не заполнял своими мутными волнами комнату. А сама стена представляла собой потрескавшуюся и обуглившуюся руину, по которой стекали и медленно застывали длинные струи расплавленного камня. В комнате стоял густой и резкий запах, который обычно бывает после выстрела из бластера.
Он вопрошающе посмотрел на Мхичи, и из его распухшего горла раздался совершенно нечленораздельный хрип.
— Я… я взял и сжег тут все к чертовой матери, — сказал Мхичи, и в голосе его послышалась странная досада и смущение.
Смит еще раз резко обернулся и уставился на разрушенную стену, и его окатила волна горького разочарования. Конечно, если бы рисунок был уничтожен, та дверь, через которую входит Тот, который носил свое имя, закрылась бы. Но, как ни странно, это не пришло ему в голову. Он совершенно забыл, что у него самого в кобуре под мышкой торчал этот чертов бластер — в течение всей этой ужасной и долгой борьбы, когда в его собственном теле обитал не только он сам, но и это чертово Нечто. Но буквально через минуту он понял почему. Ужасная сила, которая в его бестелесном состоянии грохотала вокруг него из той безграничности могущества, которая обладала именем, была столь беспредельна, что сама мысль о бластере казалась смешной, суетной и тщетной. Но вот Мхичи этого не знал. Он так и не почувствовал, какая мощная сила бушевала вокруг него. И он поступил очень просто: нажал на курок, и одна-единственная вспышка его бластера захлопнула дверь в Иной мир.
Голос его настойчиво жужжал и хрипел в ушах Смита, дрожа от возбуждения и желания знать, что здесь произошло, — это был голос старика, надтреснутый и скрипуний. Впервые в жизни Мхичи не скрывал своего возраста.
— Что тут было? Что тут произошло, во имя всех богов, и твоего тоже? Но нет, пока не говори. Тебе вредно говорить. И не пытайся. Я… я… в общем, расскажешь после, — И потом залопотал быстро, обрывочными фразами, словно он говорил лишь для того, чтобы заглушить свои мысли: — Может, я и сам Догадаюсь — ничего, не беда. Надеюсь, я тебя не очень зашиб. Должно быть, ты просто сошел с ума, Смит. Ну, просто на некоторое время, на минутку. Так бывает. Тебе теперь лучше? После того как ты… ты… в общем, когда я увидел тебя на полу, туг был какой-то… ммм… туман, да, наверное, что-то вроде тумана, густой, как тина, который выкатывался из тебя, как… не знаю, как сказать, как черт знает что. И вдруг я тоже сошел с ума. Эта жуткая серость, которая вылезала из стены клубами, — я не знаю, что случилось. Перво-наперво я понял, что палю в него, в самую его глубину… или середину, неважно, а потом стена треснула и стала плавиться, а весь этот проклятый туман стал куда-то исчезать. Не знаю почему. И потом не знаю, что случилось. Должно быть, я на какое-то время… ну да, сам отключился. Сейчас это прошло. Не знаю почему, но вот взяло и прошло… Вот, выпей еще немного сегира.
Смит смотрел на него не отрываясь, невидящим взглядом. Какое-то неясное чувство удивления не давало ему покоя: почему это Нечто, которое захватило его тело, в конце концов сдалось? Может быть, Мхичи задушил это тело, поэтому Нечто и покинуло его, а потом его сознание смогло вернуться обратно в тело, не встречая сопротивления. Возможно… но ему надоело об этом думать. Он слишком устал от всего этого. Он вообще устал думать о чем бы то ни было. Он глубоко вздохнул и схватил бутылку.
Был ясный марсианский день. Нордуэст Смит облокотился на кучу пеньковых тюков, присланных из марсианских пустынь. Глаза его, в которых было ничего невозможно прочитать, совершенно бесстрастные, бесцветные, как сталь, глядели на суету космопорта Лаккдарол, раскинувшегося перед ним. Кожаное одеяние астронавта превратилось в лохмотья, местами прожженное бластером, местами пострадавшее в ходе сотен случайных драк. С первого взгляда было видно, что для Смита наступили не самые лучшие дни. По его изодранной одежде можно было сразу догадаться, что в карманах у него пусто, а бластер практически не заряжен.
Сидя на корточках возле лениво развалившегося землянина, венерианин Ярол с отсутствующим видом склонил свою желтую голову над кинжалом с тонким лезвием. Он бросал его в землю, играя в одну из странных венерианских игр, в которые можно играть бесконечно и которые чужакам всегда казались совершенно бессмысленными. Он тоже выглядел неважно; казалось, и над ним сгустились тучи, и он переживает не лучшую полосу в своей жизни. Об этом, например, весьма красноречиво говорила его изношенная и местами рваная одежда и его пустая кобура. Но беззаботное лицо его, которое он то и дело поворачивал в сторону Смита, было, как всегда, беспечно, и в раскосых глазах было не больше усталости, или скуки, или озабоченности, или свирепости дикой кошки, чем всегда. Лицо Ярола было поистине лицом серафима, как и у многих других жителей Венеры, но линия рта говорила о распущенности и бездумной жестокости, что искажало обычно красивые черты представителей его расы.
— Еще полчасика, и мы чего-нибудь перекусим, — процедил он с кривой улыбкой, глядя на товарища.
Смит посмотрел на свои часы, показывающие время на всех трех планетах.
— Если тебе это не приснилось после очередного косяка, — проворчал он. — В последнее время нам почему-то дико не везет, и это продолжается так долго, что я теперь не верю ни в какие твои пророчества.
— Клянусь Фаролом, — улыбнулся Ярол. — Повторяю еще раз: вчера вечером в «Нью-Чикаго» ко мне подошел этот тип, так вот он очень долго втолковывал мне: если мы встретимся с ним здесь в полдень, нас ждет такая куча денег, что тебе и не снилось.
Смит снова что-то проворчал и лениво нанес еще одну зарубку на пояс, опоясывающий его тонкую талию. Ярол тихонько засмеялся, и смех его был приятен на слух, словно звенел серебряный колокольчик, — так смеется всякий истинный венерианин, — и снова склонился, продолжая баловаться с ножом. А Смит смотрел поверх его склоненной головы на шумный, суетливый порт.
Лаккдарол — это город, построенный на Марсе землянами, здесь жили наиболее отчаянные и горячие головы обоих миров из самых низов и отбросов, и сцена, которую он наблюдал, была непростой, со многими подводными течениями, которые мог с достоинством оценить и понять только такой космический бродяга, как Смит. Здесь поддерживалась видимость некоей дисциплины и порядка, но только тот, кто достаточно побороздил космические пути, знал, что так только кажется на первый взгляд. Смит ухмыльнулся сам себе, ведь он-то знал, что тюки, которые сейчас сгружают по трапам марсианского лайнера «Ингти», наполнены одним из самых дорогих товаров, который называется на Марсе «ягнячья шерсть». На него такие высокие пошлины, что голова кружится. А когда они вчера вечером сидели и попивали свой виски — сегир, по «Нью-Чикаго» пробежал слух, якобы груз зерна из Денвера, прибытия которого ожидают в полдень на «Фридленде», будет содержать огромное количество опиумного сырья. Какими-то окольными путями, под большим секретом, передаваемым из уст в уста в тех забегаловках, где обычно сходятся пилоты космических кораблей, — тс-с! только никому! могила! — всякого рода преступные элементы, воры и контрабандисты, флибустьеры космических трасс, собирали куда больше сведений, нежели патрульные службы — им о таком и мечтать не приходилось.
Сейчас Смит смотрел на небольшое грузовое судно, едва ли в четверть величины чудовищных монстров — космических лайнеров, которое медленно выкатывали из муниципального ангара, стоявшего в дальнем углу площади, и слегка хмурился. Номера на этом корабле были не торговой серии, которой нумеровались только грузовые суда, чтобы сразу можно было определить, к какому классу они принадлежали, но серия этого корабля была известна посвященным. Судно перевозило рабов.
Такого рода грузоперевозки получили большое распространение с развитием космических путешествий, когда соблазн пощипать дикие племена на других планетах был слишком велик, чтобы от него можно было просто так отмахнуться не слишком разборчивым в средствах землянам, которые видели в этом для себя огромные возможности и широкое поле деятельности. Ведь даже на самой Земле рабство как общественный институт в скрытой или в открытой форме так до конца и не умерло. А Марс и Венера знали маленькие и вполне законные пути для торговли живым товаром, пока Джон Уиллард со своей бандой сорвиголов не сделали само слово «работорговля» проклятием всех трех миров. Уиллард все еще оставался владельцем пиратских конвоев, контролируя их движение по основным космическим трассам еще целых три поколения. Смит знал, что сейчас перед ним находится один из этих конвоев с контрабандным грузом страдания, вывозимого из Лаккдарола, чтобы распределить его по тайным рынкам рабов по всему Марсу.
Дальнейшие его размышления были прерваны: Ярол вдруг резко вскочил на ноги. Смит лениво повернул голову и совсем рядом увидел маленького кругленького человечка, чьи округлые формы были прикрыты длинным плащом — любимой одеждой низших слоев марсианского общества, вроде хозяев мелких магазинчиков и лавочек, когда у них вдруг возникала необходимость зачем-то отправиться за границу. Однако человек, который внимательно на него смотрел, имел явно кельтские черты. Невозмутимое выражение лица Смита неожиданно для него самого против его желания сменилось улыбкой, едва он увидел на этой толстой ирландской физиономии, напомнившей ему о доме, выражение безграничного добродушия. Нога его не ступала на почву родной матушки-Земли уже более года — цена за его голову была слишком высока на родине, — и странные приступы ностальгии случались с ним в самые неподходящие моменты. Даже закоренелые космические бродяги знают такие минуты. Привязанность к родной планете сильна, ее не так-то легко забыть навсегда.
— Смит? — без обиняков задал свой вопрос коротышка густым и сочным голосом с ирландским акцентом.
Смит некоторое время молча смотрел на него сверху вниз холодным взглядом. В вопросе коротышки содержалось гораздо больше, чем в одном коротком и таком знакомом слове, достигнувшем его ушей. Имя Нордуэста Смита в полицейских анналах и архивах было слишком хорошо известно, поэтому он сразу насторожился. Но прямой вопрос ирландца подразумевал только одно: если он признает это имя за свое, значит, перед ним стоит человек, не уважающий законы. А это означало, что в перспективе его ожидает работа, мягко говоря, не совсем согласующаяся с действующим законодательством, как он и предполагал заранее.
На Смита смотрели, слегка прищурившись, веселые голубенькие глазки. Человечек, казалось, посмеивался про себя над чисто кельтской утонченностью, с которой он приступал к предмету разговора. И рот Смита снова невольно расплылся в улыбке.
— Да, — ответил он.
— А я вас искал. Для вас есть работа, непростая, надо признаться, но, если вы захотите рискнуть, она будет хорошо оплачена.
Бесцветные глаза Смита осторожно обозрели округу. В пределах слышимости вроде никого не было. Местечко казалось вполне подходящим для того, чтобы обсудить детали сделки, выходящей за пределы законности.
— Что за работа? — спросил он.
Коротышка бросил взгляд на Ярола, который снова опустился на одно колено и продолжал без устали бросать свой ножичек, следуя сложным правилам своей дурацкой игры. Он, похоже, потерял всякий интерес к тому, что происходит рядом с ним.
— Для работы нужны вы оба, — продолжил ирландец все тем же жизнерадостным, сочным голосом. — Видите, там идет погрузка? — И он кивнул в сторону невольничьего судна.
Смит молча кивнул.
— Это корабль Уилларда… впрочем, я полагаю, вам это и без меня известно. Но должен признаться, сейчас дела идут довольно вяло. Погода стоит жаркая, перевозить грузы становится все трудней. Патрульная служба землю роет, за последний год доходы просто ни к черту. Полагаю, и это вам известно.
Смит снова молча кивнул. Да, он слышал об этом.
— Так вот, все, что мы потеряли в количестве, должны наверстать в качестве. Помните, какие деньги приносили девочки с Минги?
Лицо Смита оставалось непроницаемым. Конечно, он все это помнил и знал, но ничего не сказал в ответ.
— Что касается последнего, короли вряд ли заплатят цену, которую они просили за тех девочек. Если ты хочешь войти в торговлю, так сказать, «слоновой костью», лучшего рынка не найти. Женщины, понимаете? А тут как раз это дело. Вы слышали что-нибудь про Сэмбре?
Смит только покачал головой, глаза его абсолютно ничего не выражали. Впервые он услышал имя, которое ни разу не звучало ни в одном из пьяных разговоров в барах или тавернах.
— Понимаете, на одном из спутников Юпитера — на котором именно, я сообщу вам после, если вы решите принять предложение, — год назад потерпел аварию один венерианин, его-то и звали Сэмбре. Каким-то чудом ему удалось спастись и остаться живым, но ему пришлось пережить такое, что он слегка повредился в уме и только и бредил о каких-то красавицах сиренах, которых он там видел, когда бродил по джунглям. Никто ему не верил — или просто не обращали внимания: мало ли что пригрезится сумасшедшему, — пока не произошел еще один точно такой же случай, на этот раз всего месяц назад. Оттуда вернулся еще один чудак, совсем почти чокнулся, бедняга, после того как проплутал по джунглям несколько недель. Так вот, он только и балабонил про таких красавиц, что любой мужик, стоит ему глянуть одним глазком, сразу шалеет, как полоумный. Ну, значит, Уиллард тоже об этом как-то узнал. Звучит все это, конечно, малоубедительно, бред сумасшедшего или наглотавшегося наркоты, но он подумал, что стоит все-таки проверить. А они могут себе позволить удовлетворить свои прихоти и причуды, верно? Ну так вот, они отправляют туда небольшую такую экспедицию, чтобы посмотреть, есть ли какие основания верить в то, что там наболтал Сэмбре про своих красавиц сирен. Если хотите принять участие, считайте, что с этой минуты вы у нас работаете.
Смит на секунду скосил ничего не выражающие глаза на сидящего Ярола, взгляд которого так и пылал черным пламенем. Оба молчали.
— Возможно, вам надо обсудить это между собой, — сказал маленький ирландец понимающим тоном. — Давайте встретимся на закате в «Нью-Чикаго», и вы сообщите мне, о чем вы договорились. Идет?
— Пожалуй… — проворчал Смит.
Толстый кельт снова ощерился и отчалил, весь так и сияя своим ирландским весельем и жизнерадостностью, окутанный таинственным черным плащом.
— Скотина, — пробормотал Смит вслед удаляющемуся землянину, — Бизнес-то… сдается мне, дурно пахнет.
— Зато денежки чистые, — беспечно парировал Ярол. — И посмотри на меня. Разве я похож на человека, у которого совесть становится поперек дороги, ведущей туда, где можно хорошо пожрать? Надо соглашаться, вот мое мнение. Кто-то ведь полетит туда, почему же не мы?
Смит только пожал плечами.
— Надо пойти перекусить.
— Вот это, — пробормотал Ярол, стоя на карачках и глядя вниз, на край площадки космопорта, — вот это и есть то самое черт знает что, хорошенькое такое, что я всегда надеюсь увидеть.
Корабль по длинной дуге подлетал к спутнику Юпитера, огибая его и слегка притормаживая по команде пилота, чтобы начать медленный спуск, и перед иллюминатором проплывала панорама густых, непроходимых джунглей, вплотную подступивших к посадочной площадке. Казалось, в этой первозданной и дикой местности никогда не было и не могло быть никаких следов цивилизации.
Их присутствие здесь, скользящих в верхних слоях атмосферы этого совершенно неосвоенного спутника, было завершением длинной серии легких разведывательных набегов, в общем-то державшихся в тайне. Уиллард создал в свое время превосходную сеть, связывающую все три населенные планеты, а также освоенные спутники, и корабли его компании активно курсировали по всем известным космическим трассам. А это маленькое изящное исследовательское судно, команду которого составляли трое угрюмых работорговцев с грубыми лицами, ждало их прибытия из Лаккдарола, забитое до отказа всяческими припасами и прибамбасами, о которых может только мечтать любой современный искатель приключений. В нем даже была шикарная камера, приготовленная для содержания гипотетических сирен, которых они должны были отловить и доставить пред ясные очи Уилларда, чтобы он мог их или одобрить, или забраковать, и если первое, то немедленно отправить на один из невольничьих рынков, принадлежащих Уилларду.
— До сих пор все было легко, — заметил Смит, заглядывая через плечо маленького венерианина. — Ожидали всего, что угодно, сам понимаешь. Но это место мне что-то не нравится. Что-то тут не так.
Пилот с тупым, как у обезьяны, лицом, сидящий перед панелью управления, что-то хрюкнул, что, должно быть, означало его горячее согласие с вышесказанным, и выгнул шею, желая тоже полюбоваться на проплывающие перед иллюминатором далеко внизу джунгли.
— Черт меня подери, если я не рад, что мне не надо выползать туда с вами, — промычал он нечленораздельно с полным ртом жевательного табака.
В ответ Ярол бросил ему полное жизнеутверждающей силы венерианское проклятие. Смит промолчал. Ему вообще не нравилась эта угрюмая и неразговорчивая команда, а доверял он ей еще меньше. И если он не ошибался — а он редко ошибался в своих оценках живых существ, — с этими тремя у них еще будут неприятности, пока они не вернутся в лоно цивилизации. А теперь он просто повернулся своей широкой спиной к пилоту и стал внимательно разглядывать, что там виднелось внизу.
Сверху этот спутник Юпитера казался сплошь покрытым наихудшим из всех известных типов полуживых и прожорливых тропических джунглей, полных густых испарений, порождаемых быстрыми циклами рождений и смертей в немыслимо жарком климате под мертвенно-бледным пылающим диском Юпитера. Ни признака, ни намека на какое-либо присутствие цивилизации в этих диких и жадных джунглях видно не было — по крайней мере, они ничего не заметили, пока корабль скользил по кривой траектории над непроходимыми зарослями. Высокие деревья сплошным ковром покрывали всю поверхность спутника. Ярол, глядя вниз, пробормотал сквозь зубы:
— Нигде никаких признаков воды. А я почему-то всегда представлял себе сирен с рыбьими хвостами.
Откуда-то из подсознания, словно морское древнее чудище, в голове Смита всплыла строка из старинного стихотворения: «…зачарованные заливы, где сирены поют…»
— Считается, будто они умеют хорошо петь. В конце концов все это обернется кучкой уродливых дикарей, если во всей этой истории есть что-то, кроме бреда сумасшедшего.
Теперь корабль снижался по спирали, и джунгли мчались им навстречу со скоростью курьерского поезда. Маленький спутник, украшенный гирляндами цветущих лиан, зеленый от изобильной растительности, весь опутанный густой порослью, совершил еще одно вращение под их испытующим взором. Руки пилота крепко сжали рычаги управления, послышался тонкий визг атмосферы, словно протестующей против их вторжения, и маленький корабль заскользил туда, где можно было безопасно опуститься на твердую почву.
С оглушительным треском и грохотом они продрались сквозь густую листву, ломая толстые ветки и стволы, которые почти поглотили взлетно-посадочную площадку, и внутренние помещения корабля погрузились в зеленые сумерки. Посадка оказалась довольно жесткой, но тем не менее земля этого странного спутника приняла-таки непрошеных пришельцев. Пилот откинулся в кресле и глубоко вздохнул, окутав помещение густым запахом жеваного табака. Он свое дело сделал. Равнодушным взглядом он окинул так называемую посадочную площадку.
Ярол оторвался от прозрачного пола, сквозь который ничего особенного не было видно, если не считать изодранных лиан и изломанных веток да вонючей грязи, покрывающей поверхность этого чертова спутника. Он догнал Смита и пилота возле люка, ожидая момента, когда можно будет спуститься на поверхность.
Со всех сторон они были окружены джунглями — такое ощущение, будто их корабль погрузился на дно океана. Толстенные, сломанные при посадке извилистые ветки и оборванные лианы, словно многожильные электрические кабели, свисали вниз, многие деревья были повалены вокруг места приземления. Эти джунгли были живыми, они кишмя кишели всякими тварями, голодными и требовательными, которых породила эта влажная болотистая почва. И существуют они здесь как единый, переплетенный дикий клубок живности, готовый поглотить все, что попадется в их алчные глотки. Цветы ярких, резких расцветок, порой диаметром в несколько ярдов, то там, то здесь жадно поворачивали свои сосущие, чмокающие устья, слепо нащупывая усиками отбрасывающее свет стекло корабля, струйки зеленого сока сочились по чистой поверхности их кабины — скорей всего, так выражался их дикий голод. Ползучие и вьющиеся растения с шипами, больше похожими на клыки свирепых зверей, вдруг, напружинясь, резко бросались в их сторону, но скользили по сверхпрочному стеклу кабины, не нанося ему никакого вреда. Они снова и снова без устали отчаянно бросались на стекло, пока не затупились острые шипы и зеленая кровь не потекла из их израненных стеблей.
— Черт побери, в конце концов, устроим им тут небольшой фейерверк, подпалим им хвосты… — пробормотал Смит, вглядываясь в слишком прожорливые джунгли. — Неудивительно, что оба эти бедняги вернулись отсюда слегка пришибленными. Как им только удалось остаться в живых да еще и выбраться — вот чего я не понимаю… Это же…
— Эй! Фарол меня подери! — зашептал Ярол с таким благоговейным ужасом в голосе, что Смит замолчал на полуслове, резко обернулся и его рука автоматически дернулась к бластеру.
Он увидел, что маленький венерианин внимательно смотрит на что-то такое снаружи через левый кормовой люк.
— Это же дорога! — С разинутым ртом он тыкал пальцем в пространство. — Чтоб я попал на ужин Черному Фаролу, если это не дорога, вон там, видите?!
Пилот достал термоядерную марсианскую сигарету и с наслаждением затянулся — его все это мало интересовало. Но Смит тут же встал рядом с венерианином, не успел тот и договорить, — и оба они молча уставились на нечто совершенно удивительное, открывшееся перед ними через стекло люка. А там и правда, кто бы мог поверить, сумрак джунглей прорезала широкая, прямая как стрела дорога. И как ни странно, алчные растительные твари почему-то не смели вторгаться в пределы этой неизвестно откуда взявшейся дороги даже усиком, даже крохотным листиком, словно их там поджидала лютая смерть. Даже наверху, над дорогой, пространство было чистым, словно ненасытным джунглям вторгаться в него тоже было запрещено. Лишь на достаточно большой высоте их лианы сплетались над дорогой в зеленую арку. Было такое впечатление, будто сквозь джунгли проходит некий прямой и мощный луч, убивающий всякую жизнь на своем пути. Даже вязкая грязь в этом месте затвердела и превратилась в прочную мостовую. Эта загадочная, совершенно пустая и чистая и абсолютно прямая дорога прорезала клубящиеся буйной растительностью джунгли и терялась где-то вдали.
— Н-да, — прервал наконец молчание Ярол, — неплохое начало. И делать ничего не надо: топай себе по чистой дорожке, наверняка наткнешься на каких-нибудь местных красоток. Голову даю на отсечение, никаких красавиц там в джунглях не водится. Судя по этой дороге, на этой луне есть цивилизация.
— Знать бы только, кто соорудил ее, — ей-богу, на душе у меня было бы легче, — сказал Смит. — Да, на некоторых астероидах или спутниках порой попадаются смешные штуки.
Кошачьи глаза Ярола так и сияли.
— Вот за это я и люблю такую жизнь, — ухмыльнулся он. — Скучать не приходится. Ну а что там говорят твои приборы?
Пилот, не вставая со своего кресла у панели управления, бросил взгляд на приборную доску, показывающую состояние атмосферы и силу планетного притяжения за бортом.
— Нормально, — пробормотал он. — Не забудьте прихватить бластеры.
Смит стряхнул с себя неожиданное волнение и подошел к оружейной стойке.
— И зарядов побольше, — сказал он, — Неизвестно еще, во что мы там можем вляпаться.
Пилот сдвинул ядовитую сигарету из угла в угол толстых губ и промычал:
— Удачи. Вот что вам понадобится больше всего…
Но Смит и его напарник с кошачьими глазами уже топали к выходному люку.
Пилот относился к той породе людей, которым наплевать на все, кроме собственного удобства и комфорта. Они привыкли выполнять свою работу «от и до» с минимальными затратами энергии, а что больше того — то от лукавого, поэтому он даже не потрудился посмотреть вслед этим двоим, уже распахнувшим двери, чтобы шагнуть в густую, горячую атмосферу, благоухание зеленой растительности которой смешалось с отвратительным зловонием гниения.
Едва Смит и Ярол остановились, оглядываясь и не успев даже закрыть дверь, как конец лианы так и хлестнул по ней. Ярол выругался по-венериански и быстро отпрянул назад, выхватив свой бластер. Через мгновение его ослепительный луч проделал свой разрушительный путь сквозь заросли плотоядных растений прямо к полого идущей дороге, которая находилась в десятке футов от них. Уничтоженные зеленые твари издали чудовищное предсмертное шипение и клокотание, и перед ними открылась чистая тропа, ведущая через джунгли прямо от выходного люка корабля до дороги. Ярол первым ступил в зловонную грязь, которая запузырилась вокруг его сапог. Он снова выругался, утонув по колено в черной жиже. Смит, с кривой усмешкой на лице, последовал за ним. Не отставая друг от друга, они побрели по направлению к дороге.
Хотя расстояние было совсем небольшим, они потратили не менее десяти минут, чтобы преодолеть его. Зеленые твари то и дело бросались на них с обеих сторон выжженного коридора, оба приятеля уже успели получить не менее дюжины глубоких кровоточащих царапин, они задыхались и были с ног до головы в грязи. Наконец, злые как черти, они добрались до цели и поставили ноги на твердое основание дороги.
— Фьють! — присвистнул Ярол, изо всех сил топая ногами, чтобы стряхнуть грязь с сапог. — Фарол меня подери, если я хоть на шаг сойду с этой дороги. Нет в мире такой сирены, которая сможет меня соблазнить шагнуть обратно в эту помойку. Бедняга Сэмбре!
— Да ладно тебе… Скажи лучше, куда направимся?
Ярол вытер пот со лба, глубоко вздохнул, с отвращением сморщив нос.
— Если хочешь знать мое мнение, то идти надо против ветра. Ты хоть когда-нибудь в жизни обонял такую вонь? А жара! О боги! Я уже насквозь мокрый.
Ничего не говоря, Смит кивнул и повернул направо, откуда легкий ветерок нес навстречу густой, влажный воздух. Смит был сухопарым и вообще-то невосприимчивым к резким переменам климата, но сейчас продубленная кожа на его лице блестела, рубаха прилипла к спине и покрылась темными пятнами пота, а с Ярола, родившегося на Горячей Планете, пот тек ручьями.
Прохладный ветерок, однако, стал приятно обвевать им лица, стоило им пойти в сторону, откуда он дул. Молча и тяжело дыша, они плелись по дороге, и чем дальше они продвигались, тем большее удивление охватывало их. С каждым шагом дорога казалась им все более загадочной. Никаких следов транспортных средств, никаких следов вообще. И таинственный лес нигде, ни в одном месте даже на волосок не заходил за границу, обозначенную этой дорогой.
По обеим сторонам, за пределами этих строго обозначенных границ, продолжалась буйная каннибальская жизнь растительности. Ползучие растения болтали огромными дисками, которые всасывали все, что им попадалось, и то и дело выбрасывали лианы или щупальца, колючки на которых больше напоминали острые клыки хищников; они всегда были наготове к смертельному броску на любой движущийся объект в пределах досягаемости. Какие-то земноводные твари сновали и бултыхались в тинистой болотной жиже, время от времени попискивая или повизгивая, когда попадались в усеянную колючками ловушку, и изо всех сил стараясь из нее высвободиться. А пару раз до слуха их донесся даже голодный рев невидимого чудовища. Их окружала грубая, первобытная жизнь: везде была непрерывная возня, борьба за выживание, поедание всех всеми — это была планета, в муках рождающая новую жизнь.
Но отсюда, с этой дороги, которая могла быть построена только вполне развитой цивилизацией, джунгли с их алчными и ненасытными тварями казались где-то совсем далеко, словно были каким-то нереальным миром из учебно-познавательного фильма, правда без комментариев высоколобого ученого и музыкального сопровождения. Пока приятели ушли еще не слишком далеко, они уделяли не очень много внимания этому миру, и все эти хриплые крики, и резкие броски живых и голодных лиан, и жадная лесная поросль — все это теперь не казалось им столь важным, можно сказать, они почти забыли про страшные вонючие джунгли. Из того мира на дорогу ничто не попадало и, похоже, не смело попасть.
По мере того как они уходили все дальше и дальше, зной постепенно ослабевал; легкий ветерок все так же дул им в лица, облегчая путь. И ноздри их ощущали в нем слабый запах, приятный и тонкий, запах явно чуждый тому зловонию, которое исходило от болота, окружающего дорогу. Наполненные ароматом порывы этого ветерка ласково обвевали их горячие лица.
Смит не забывал регулярно посматривать через плечо на своего товарища, и брови его были сдвинуты, как всегда, когда он чувствовал тревогу.
— Если у нас не будет никаких проблем с этой нашей долбаной командой, пока мы все тут не закончим, поставлю тебе ящик сегира.
— Идет, — весело согласился Ярол, сверкнув в сторону Смита своими раскосыми кошачьими глазами так же беззаботно и дико, как местная плотоядная лиана. — Это еще та троица, — добавил он вполголоса.
— Таким ничего не стоит взять и подумать, а почему бы не оставить нас тут, а нашу долю поделить между собой, — сказал Смит. — Мы приведем девочек, а они нас просто кинут. Если это им еще не пришло в голову, где гарантия, что не придет через минуту?
— А там их не ждет ничего хорошего, — усмехнулся Ярол. — Они… они…
Он вдруг запнулся и замолчал. Ветерок донес до их слуха какой-то звук. Смит так и замер на месте, насторожив уши, чтобы поймать хотя бы эхо этого странного бормотания, которое прилетело к ним вместе с ветром. Такой звук, ей-богу, мог случайно перелететь через стены рая.
Они стояли молча, затаив дыхание — и звук раздался снова… будто колокольчик зазвенел. Это был мягкий, восхитительный, едва уловимый смех. Он достиг их ушей издалека, этот прекраснейший из прекрасных — смех женщины. Ласка звучала в нем, ласка благоуханного, свежего и сладостного поцелуя. Он прошелся по нервам Смита, словно нежные пальцы юной девы, и замер в тишине, которая, казалось, неохотно приняла в себя этот тонкий и изысканный звук, раздробила его на осколки эха и поглотила совсем, и теперь в ушах Смита стучала только кровь.
Мужчины смотрели друг на друга в восторженном изумлении. Наконец Ярол обрел дар речи.
— Сирены! — прошептал он. — Зачем им петь, если они умеют так смеяться! Пошли скорее!
Быстрым шагом они отправились дальше. Благоухающий ветерок освежал их лица своими ароматами. Через некоторое время его свежее, благовонное дыхание донесло до их ушей еще одно далекое и едва слышное эхо этого божественного смеха, сладостного, словно нектар, которым питаются обитатели небес. Он плыл по ветру постепенно слабеющими раскатами, которые замирали и все же были слышны. Пока было не понять, смех ли это, или сердца их бьются все быстрей и быстрей.
Но дорога перед ними оставалась пустой. Она уходила вдаль, и ничто не говорило о какой-то жизни в этом сумеречно-зеленом мире под высокой аркой сомкнувшихся над их головами веток деревьев. И еще им казалось, будто в воздухе висел легкий туман, ибо, несмотря на то что дорога была прямой, как стрела, впереди все скрывала зеленоватая дымка. А они продолжали идти в настороженном молчании по этой странной дороге, прорезавшей ненасытные джунгли. Их вид и звуки, которые раздавались оттуда, казалось, принадлежали совсем другому миру. Друзья превратились в слух, стараясь уловить повторение этого тихого и такого прекрасного смеха, и состояние напряженного ожидания охватило их так, будто они подпали под некие чары, которые заставили их не слышать ничего, кроме тех чудесных отголосков.
Ни один из них не мог точно сказать, когда они в первый раз заметили бледное мерцание в зеленоватом сумраке впереди. Но как ни странно, ни тот ни другой нисколько не удивились, когда увидели, что по дороге навстречу им не торопясь шагает девушка. Пока разглядеть ее как следует было нелегко: сумрак скрывал от них ее черты.
Смиту показалось, будто это небесное создание вышло прямо из его грез. Даже на таком расстоянии красота ее обладала неким спокойным очарованием, которое подавило его удивление, превратив его в странный и волшебный покой. Красота, казалось, плескалась в каждом углублении, каждой выпуклости ее тонкого, стройного тела, прикрытого пышными длинными волосами, ниспадавшими волнистым потоком почти до земли, и слепила им глаза, когда ветерок отбрасывал волосы в сторону. Неторопливая, ритмичная грация ее чарующей походки обладала таким сильным воздействием, что он почувствовал перед силой этой красоты свою полную беспомощность — словно его околдовали.
Потом он вдруг заметил, как вдали на дороге что-то снова замерцало в туманной дымке, и, несмотря на то что он, как зачарованный, не мог глаз отвести от первой девушки, от него не ускользнуло, что навстречу им так же спокойно и не торопясь идет еще одна красавица. Ее густые волосы раскачивались из стороны в сторону в такт неторопливой походке, то полностью закрывая, то обнажая прекрасное тело, не менее изумительное, чем тело первой. А эта первая была уже совсем близко. Он видел, как прекрасно ее лицо бледно-золотистого цвета — и во сне такое не приснится! Какая гладкая кожа, как изящны слегка выступающие скулы, плавно переходящие в широкий низкий лоб. Густые, роскошные волосы крупными локонами ниспадали вниз, вдоль тела, извиваясь и лаская его, словно языки пламени. В ее золотистом, как мед, лице были слегка заметны славянские черты, выражавшиеся в широких скулах, очаровательном прямом носике и пухлых губках, пылающих, словно горячие угольки. Девушка улыбалась, суля райское блаженство.
Она была уже почти рядом. Он видел румянец цвета персика на бледно-золотистых щеках, он видел упругое биение пульса на ее округлой шее, он видел, как ее глаза с поволокой ищут его взгляда. Но вслед за ней приближалась та, вторая девушка, столь же прекрасная, как и первая, и красота ее притягивала его глаза как магнит. Она была подобна ручейку в жаркий полдень, в дрожащие воды которого так и тянуло окунуться. А вслед за ней, там, впереди — да, там шла еще одна, а за ней четвертая! И в этом зеленоватом сумеречном свете вдали появлялись все новые мерцания, которые говорили о появлении все новых и новых красавиц.
И все они были совершенно одинаковые. Идентичные. Пораженный Смит смотрел то на одно лицо, то на другое, ища хоть какое-нибудь различие, и не верил собственным глазам. Да, в каждой черточке этих прекрасных лиц, в каждом завитке роскошных волос — все они были как зеркальные отражения друг друга. Пять, шесть, семь смугло-золотистых тел, наполовину закрытых роскошными волосами, упруго покачивая бедрами, шли ему навстречу. Семь, восемь, девять божественных лиц улыбались ему, обещая исступленные восторги. Потрясенный и вместе с тем недоверчивый, он смотрел во все глаза… и тут почувствовал, как на плечо ему опустилась чья-то рука. Голос Ярола, потрясенный и смущенный одновременно, жарко шепнул ему в ухо:
— Мы где, в раю? Или мы оба сошли с ума?
Звук его голоса вывел Смита из гипнотического состояния. Он резко тряхнул головой, как человек, который хочет проснуться и сбросить с себя остатки сна, и сказал:
— Ты тоже видишь, что они похожи одна на другую как капли воды?
— Все как одна. Они совершенны… Ты когда-нибудь видел такие атласные черные волосы?
— Что ты сказал? Черные? Черные? — Смит повторял это слово, как попугай, сам не понимая, что такое ему привиделось. А когда до него наконец дошло, потрясение было настолько сильным, что взгляд его оторвался от дивной красоты девушек и обратился на восхищенного венерианина.
Лицо его являло собой маску почти благоговейного изумления. Даже мудрость, даже усталость, даже присущая ему свирепость его черных глаз — все исчезло перед волшебным обаянием тех, кого видел его взор. Он только бормотал, обращаясь словно к самому себе:
— И белые… такие белые… как лилии… смотри, смотри, видишь? Чернее и белее, чем…
— Ты что, с ума сошел?
Смит резко оборвал исступленный восторг венерианина. С лица его сразу сползла маска, не выражавшая ничего, кроме безумного экстаза. Подобно человеку, внезапно пробудившемуся ото сна, Ярол смотрел на друга, выпучив раскосые глаза и часто моргая.
— С ума? Но почему… почему я… я один… разве мы оба не сошли с ума? Как еще можно объяснить то, что мы сейчас видим?
— Один из нас сумасшедший — это уж точно, — угрюмо пробормотал Смит. — Передо мной, например, рыжеволосые девицы, и кожа у них цвета персика.
Ярол снова заморгал — на этот раз удивленно. Он еще раз внимательно оглядел группу обворожительных девушек, стоящих перед ними на дороге. Помолчав, он сказал:
— Тогда это ты сумасшедший. У них иссиня-черные волосы, у каждой без исключения, блестящие и гладкие, атласные, словно черные змейки, и в мире нет ничего белее их белоснежной кожи.
Смит еще раз окинул дорогу своими бесцветными глазами. И снова увидел обворожительные выпуклости и округлости прекрасных тел, их бархатистую персиковую кожу, полуприкрытую вьющимися, словно языки рыжего пламени, прядями роскошных волос. В оцепенении он еще раз потряс головой.
Девушки словно парили перед ним в зеленоватой дымке, двигая своими нетерпеливыми маленькими ножками то вперед, то назад, словно беспокойные лошадки. Ножки их грациозно и весело порхали, будто легкие цветочные лепестки на ветру, волосы их волной прикрывали выпуклости их прекрасных тел, ни на минуту не останавливая этого ритмичного и захватывающего движения. Их глаза не отрываясь смотрели на двух мужчин, но они не говорили ни слова.
И потом вдруг ветерок снова донес до их ушей эхо тончайшего, нежнейшего, мелодичного жизнерадостного смеха. Очарование его было таким сильным, что сам ветерок, казалось, обвевал их лица нежнее и ласковее. В нем звучала не только ласка, но и обещание, и призыв, сопротивляться которому не было почти никакой возможности и желания, он проплыл мимо них тихими, как бы отдаленными раскатами, которые еще долго звенели у них в ушах, даже когда эта сладчайшая музыка уже стихла.
Звучание этого смеха пробудило Смита из зачарованного оцепенения, и он резко обратился к ближайшей девушке.
— Кто ты?
По танцующей перед ним группе красавиц пробежала волна трепета. Прекрасные и совершенно одинаковые лица обернулись к нему одновременно, и одна из них, смущенно улыбаясь, ответила:
— Меня зовут Ивала. — Голос ее звучал нежно, словно касание шелка, он ласкал ухо, он, казалось, касался его самых тонких и чувствительных нервных окончаний, как бы омывая их нежной и успокаивающей свежестью.
И она говорила по-английски! О, как давно Смит не слышал своего родного языка! Звук его затронул самые потаенные струны его души, он звучал сладко, почти мучительно — о, как чудесно было слышать родной язык в устах столь прекрасных девушек, говоривших голосом таким нежным и музыкальным! На мгновение у него перехватило дыхание, и он не смог произнести ни слова.
Молчание прервал Ярол: он так и присвистнул от удивления.
— Мы оба с ума сошли, теперь я это точно знаю, — пробормотал он. — Как еще объяснить, почему она говорит на чистейшем верхне-венерианском диалекте? Почему у нее совсем нет акц…
— Верхне-венерианском?! — воскликнул Смит, выведенный из ступора этим замечанием. — Да она говорит на чистейшем английском!
Они уставились друг на друга, и в глазах обоих явно читались самые дикие подозрения. Смит в отчаянии обернулся и повторил свой вопрос другой красавице из этой прелестной компании и, затаив дыхание, ждал ответа, чтобы быть уверенным до конца, что его собственные уши не обманывают его.
— Ивала… меня зовут Ивала, — ответила она точно таким же нежным голосом, каким отвечала и первая.
И это был, без сомнения, чистый английский язык, родной ему язык, принесший ему самые сладкие воспоминания о доме.
И позади нее в группе девушек со столь изысканно-пышными, гладкокожими телами цвета спелого персика, с густыми гривами прекрасных огненно-рыжих волос, как по команде, раскрылись полные алые губки и бархатистые, мягкие голоса вторили один другому: «Ивала… Ивала, меня зовут Ивала», — словно замирающее эхо плыло от уст к устам, пока последний звук этого странного и прелестного имени не замер в воздухе.
Наступила оглушительная тишина. Она буквально обрушилась, как только замерли их голоса. Снова подул ветерок, и опять тот же обворожительный тихий смех зазвенел в их ушах, словно ветерок принес его откуда-то издалека. Он звучал то громче, то тише, и в ответ ему в груди друзей стучали взволнованные сердца. Смех снова замирал, уходил куда-то в пространство, пропадал — но будто бы с неохотой, оставляя им только благоухающий ветер.
— Что… Кто это?… — тихо спросил Смит у девушек, которым, казалось, не стоится на месте, когда последнее, далекое эхо замерло.
— Ивала, — ответили они хором ласковыми голосками, словно множественное эхо пробежало по ним и неохотно умолкло. — Ивала смеется… Ивала зовет… Пойдемте с нами к Ивале…
И тут Ярол неожиданно не то чтобы произнес, а пропел на своем музыкальном наречии:
— Гетх норри а «Ивала»?
А Смит одновременно с ним:
— Да кто такая, эта ваша Ивала?
Но ответа они не получили, девушки только манили их за собой ласковыми жестами и бормотали, повторяя одно и то же имя: «Ивала, Ивала, Ивала…», и улыбались так, что сердца приятелей то замирали, то начинали учащенно биться. Ярол попробовал было протянуть руку и обнять ближайшую из них, но она легко ускользнула от него, как дым, так что ему пришлось удовольствоваться лишь легким прикосновением к бархатистой коже ее плеча, отчего кончики пальцев его так и затрепетали от возбуждения. Она обернулась и послала ему пылкую улыбку. Ярол схватил Смита за руку.
— Пошли, пойдем же, — возбужденно проговорил он.
И словно в каком-то волшебном сне, окруженные прекрасными теплыми женскими телами, находящимися от них на расстоянии лишь вытянутой руки, они отправились по дороге, и благоуханный ветерок обвевал им лица, и мучительно прекрасный смех звенел у них в ушах и звал за собой, и эти девушки, их быстро мелькающие ножки, их густые волосы, развевающиеся по ветру, то открывая, то закрывая эти, что называется, кровь с молоком, упругие тела, постоянно повторяющееся эхо простого и вместе с тем обворожительного имени, в котором звучало что-то необъяснимо ласковое, словно прикосновение и шепот теплой морской волны. Ивала… Ивала… Ивала… — это звучало словно магическое заклинание, которое подгоняло их, заставляя идти все быстрее.
Они не знали, как долго шли. Все те же однообразные джунгли скользили мимо и уходили за горизонт за их спинами, и они уже просто перестали их замечать; широкая и загадочная дорога, прямая как стрела, пропадала в зеленоватой дымке впереди, и странный, непостижимый, загадочный зеленый полумрак был теперь полон этого чарующего, влекущего, головокружительного смеха. Теперь все, что выходило за пределы круга щебечущих девушек, кольца их гибких, грациозных тел и вьющихся волос, покачивающихся на каждом шагу, их голосов, звучащих словно в зачарованном сне, не имело для них никакого значения. Теперь последние остатки изумления и недоверия куда-то пропали, исчезли, утонули в облаке их аромата.
Наконец, почти обессиленные, но не от усталости, а от восхищения, они добрались туда, где дорога кончалась. Смит мечтательно поднял свои бесцветные глаза и, словно сквозь какую-то завесу, увидел очень далеко, так далеко, что почти ничего не разобрал, огромное пространство, похожее на парк. Оно простиралось перед ними, а мрачные стены джунглей по обеим сторонам пропали. Первобытные болота и живые плотоядные джунгли кончились, уступив место пейзажу, который мог возникнуть не раньше чем через миллионы лет. На этом пространстве росли прямые, как колонны, огромные первобытные деревья, отодвинутые по эволюционной лестнице от змееобразных растительных тварей, росших в тех алчных джунглях, на века и века. Их листья образовали крышу над землей, крышу из постоянно находящейся в движении зелени, сквозь которую мягкий сумеречный свет сочился на ковер из украшенного многочисленными звездочками цветов мха. Сделав всего один шаг, они перенеслись через века эволюции и попали в очаровательное место, чистое и красивое, которое, возможно, было отдалено по времени от того страшного мира джунглей, которые бессильно бесновались на его границах, на миллионы лет.
Под их ногами лежал сплошной ковер бархатистого мха. Едва осознавая, что он видит, не веря собственным глазам, Смит озирался вокруг, всматриваясь в зеленый полумрак под деревьями. Кругом царила полная, абсолютная, какая-то даже мистическая тишина. Порой ему казалось, будто в листве над головой происходит какое-то шевеление. Там была жизнь: то ли маленькие зверьки резвились на ветках, то ли птицы порхали в листве, но он и сам не знал, чудится ли ему это или нет. Пару раз ему показалось, будто он услышал отголосок птичьей трели, но она оставила какое-то странное впечатление: словно мелодия сначала зазвучала у него в ушах, и, лишь когда она замерла, это дошло до его сознания. И не раз и не два он слышал подобное пение или замечал чье-то суетливое шевеление в ветвях, но, видно, жизнь здесь, в этом зеленом сумраке, не отличалась изобилием.
Они неторопливо продолжали свой путь. Он мог поклясться, что один раз видел молодого пятнистого оленя, смотревшего прямо на него широко раскрытыми печальными глазами из своего укрытия в зарослях ветвей, но когда он всмотрелся внимательно, то уже ничего не увидел, кроме дрожащих листьев. А однажды ухо его уловило эхо далекого звука, который он тоже не сразу услышал, а воспринял только тогда, когда все уже стихло: ему показалось, что это было звонкое ржание жеребца. Впрочем, все это не имело большого значения. Девушки все вели их за собой по мягкому ковру цветущих мхов, кружа вокруг них, словно воркующие голубки, и напевали всего одну мелодию: «Ивала… Ивала… Ивала…» — в бесконечной гармонии высоких и низких нот.
Они продолжали шагать, как во сне; мимо них, словно в кино, плавно скользили стволы деревьев, устланные цветущим мхом поляны, — а вокруг царила тишина, как и прежде. И Смита все больше и больше мучила мысль, что где-то рядом, за деревьями, прячется жизнь. «Уж не начинаются ли у меня галлюцинации», — думал он, поскольку никаким сочетанием веток, листьев и теней нельзя было объяснить, что морда дикого кабана, которая — он готов был в этом поклясться — вдруг высунулась из зарослей и уставилась на него своими маленькими бесстыдными глазками, через мгновение скрылась, растворившись в тени.
Он заморгал и протер глаза — его охватил страх: уж не теряет ли он рассудок. Однако уже через минуту он опять неуверенно всматривался в просвет между двумя деревьями, низко опустившими свои густые ветви. Только что, как ему показалось, он видел великолепного белого оленя, который замер на миг, настороженно вздернув голову, и странным, очень странным был взгляд его испуганных глаз, в которых читалось желание, предостережение, страх… и какой-то… стыд, что ли. Но он тут же пропал в тени густой листвы, стоило Смиту обернуться.
Другой раз он споткнулся обо что-то. Оказалось, это всего лишь ветка, густо покрытая листьями, лежавшая поперек тропинки. Но сначала ему показалось, будто это какой-то маленький зверек из семейства кошачьих, который осторожно крался по густому мху, и глазки его сердито сверкали — зверек смотрел на него снизу вверх: ненависть, предостережение и страдание — вот что одновременно выражал его взгляд.
Странные это были животные, очень странные, они вызывали в нем какое-то смутное беспокойство. В их взглядах таилось что-то такое, словно они хотели сообщить ему нечто важное, предупредить о чем-то. В их глазах было отчаяние, а еще в них светился разум, не присущий диким зверям. Кроме того, нечто необычное, пугающее и в то же время знакомое было в посадке их головы, и походка у них была иная, чем у четвероногих.
Вот еще один грациозный зверь выскочил из зарослей, помедлил секунду и мгновенно исчез, бросив на него полный страдания взгляд широко раскрытых глаз, который говорил больше, чем любой вопль. Смит остановился и замер как вкопанный. Уж слишком сильное беспокойство охватило его, чтобы его могли затмить эти то ли поющие, то ли что-то бормочущие девицы. А уж если он начинал беспокоиться, значит, наверняка его подстерегает неведомая опасность. Он неуверенно огляделся вокруг. Зверь растворился в чаще среди трепещущих листьев и теней, мелькающих на поверхности земли, покрытой мхом, но он очень хорошо запомнил выражение его глаз, в которых застыли стыд и предостережение.
Он внимательно посмотрел на тонущую в зеленоватом полумраке поляну: огромные деревья своими ветвями, будто крышей, закрывали небо над головой. Может, ему все это грезится, словно некоему лотофагу, вкусившему волшебного лотоса и забывшему свое прошлое? А может, это последствие настигнувшей его болотной лихорадки, которой он заболел, пробираясь по первобытным джунглям? Или он сходит с ума? Может, все эти звери с их страдальческими глазами и с их до ужаса знакомыми очертаниями головы и шеи, посаженных на тела четвероногих животных, ему просто мерещатся? Насколько все это вообще реально?
Он вдруг резко рванулся и схватил ближайшую к нему золотокожую девицу, чтобы увериться, что все это не сон. Да, она действительно состояла из плоти и крови. Его пальцы сомкнулись на ее крепкой округлой руке, покрытой мягкой и гладкой кожей, похожей на бархатистый персик. Девушка не сопротивлялась. Едва он схватил ее, она застыла как статуя, потом медленно обернулась к нему, лениво и непринужденно, словно она о чем-то думала или грезила, закинула подбородок так высоко, что кожа на ее упругом горле туго натянулась и он увидел, как бьется пульс под ее бархатистой кожей. Губы ее раскрылись и протянулись навстречу его губам.
Он властно прижал ее к себе. Руки ее обхватили его голову, пальцы запутались в волосах, и все его беспокойство, все его мучения, скрытые страхи — все-все испарилось, исчезло, сгинуло, как только он ощутил сладкий поцелуй ее губ.
Потом он пришел в себя и понял, что шагает среди деревьев и девушка идет рядом, тесно прижавшись к нему, а его рука обнимает ее за плечо. Сама ее близость была для него счастьем и блаженством, все чувства у него смешались в одно, голова шла кругом от наслаждения, и все остальное казалось нереальным, будто в сновидении, а единственной реальностью была эта прелестная девушка с золотистой кожей.
Он смутно чувствовал, что Ярол где-то рядом, совсем недалеко, скрытый от них густой листвой. Он порой видел его и ярко-рыжую головку на его плече: в своих объятиях он держал другую золотоволосую красавицу с бархатистой кожей. И она была столь совершенной копией милой пленницы, которая шла рядом с ним, что можно было подумать, будто одна из них — отражение другой в каком-то волшебном зеркале. И в сознании Смита всплыло тревожное воспоминание. А что думает Ярол про свою пленницу? Какой она ему кажется, тоже рыжеволосой или знойной красавицей с белоснежной кожей и черными как вороново крыло густыми волосами? Поддался ли разум маленького венерианина колдовским чарам этого места, или он сохранил его ясным? И что это за язык такой, который в его, Смита, ушах звучал пленительной английской речью, а в ушах Ярола — музыкальным верхне-венерианским наречием? Может, они и вправду оба сошли с ума?
Потом податливое, гибкое тело в его руках шевельнулось и прекрасное личико обернулось к нему. И сразу лесистая местность исчезла для него, словно дым, как по волшебству ее упоительных губок.
Среди леса довольно часто попадались полянки, на которых Смит смутно видел белокаменные развалины каких-то строений, но они не оставляли в его сознании ничего, кроме каких-то обрывков далеких воспоминаний. Иногда он лениво думал, что же было на месте этих развалин, какая исчезнувшая раса отвоевала у леса эти открытые пространства, а потом сгинула, не оставив ни одного следа, кроме этого. Но ему было не до того, для него это уже не имело никакого значения. Он еще замечал зверей, глаза которых теперь были полны скорее жалости и отчаяния, нежели предостережения, желания о чем-то сообщить, но его зачарованный рассудок не желал вникать в смысл их посланий. Он совершенно забыл и себя, и место, где находится, и свое прошлое — он был подобен лотофагу, которого интересовало лишь то наслаждение, которое дает ему настоящее. И в этом состоянии бездумно и безмятежно он покорно брел туда, куда его влекли мечты. Как прекрасно, как сладко было шагать вот так в этом зеленоватом полумраке, обнимая рукой чудную красавицу.
Они проходили мимо белокаменных руин каких-то зданий, мимо огромных изогнутых деревьев, которые скрывали их в своей тени. Мягкий мох пружинил под их ногами, такой мягкий, мягче самых дорогих и искусно сотканных ковров. Невидимые звери крались за ними, и время от времени краем глаза Смит замечал что-то напоминающее человека в очертаниях их тел, в посадке головы на плечах животного, в чистоте и разумности их настойчивых взглядов. Но, правду говоря, он этого уже не сознавал.
О как сладко, невыносимо сладко звенел тихий смех по всему лесу. Смит держал свою голову высоко, как испуганный или настороженный олень. А смех звучал все громче и громче, он был уже близко, совсем близко, рядом, вот за этими густо разросшимися кустами. Ему казалось, что это голос прекрасной, горячей и пылкой гурии, ожидающей его у ворот рая, что он проделал столь долгий и опасный путь, чтобы найти ее, и теперь весь трепетал, предчувствуя окончание своего путешествия. Отзвуки этого смеха раздавались среди зелени, звеня колокольчиком в полумраке леса, заставляя трепетать листья деревьев. Смех был везде одновременно, это был маленький мир музыки, пронизывающей материю, будто магическое заклинание, которое охватывало все вокруг и отзывалось в сознании Смита с такой же остротой, с какой острый меч вонзается в плоть. Смех звал его голосами, пронизавшими весь лес, и это было непереносимо.
Потом они вышли из зарослей на поросшую мхом поляну, посередине которой возвышалось небольшое сооружение, очень похожее на храм. Ярол тоже оказался там, но почему-то теперь они были одни. Девушки, роскошные девушки, которых они только что обнимали с таким упоением, куда-то исчезли, и они туг же забыли про них. Смит и Ярол стояли не шевелясь и с изумлением смотрели перед собой. Это сооружение было единственным из всех, которые они видели здесь, колонны которого не рассыпались, а стояли прочно и твердо. Глядя на это здание, им вдруг стало ясно, что архитектура тех сооружений, развалины которых они встречали почти на каждой лесной поляне, была совершенно не похожа на ту, что им приходилось видеть в известных им мирах. Но у них не было никакого желания размышлять обо всех этих тайнах и загадках. Они вообще ни о чем не могли думать — только о той женщине, которая скрывалась там, внутри, за этими стройными колоннами, только о ней мечтал их помраченный разум.
А она уже стояла, ожидая их, посередине своего крошечного храма. Кожа ее тела, чуть прикрытого длинными пышными вьющимися волосами бледно-золотистого цвета, так и светилась. И если девушки-сирены были красивы, даже очень красивы, здесь перед ними находилась сама воплощенная красота, само очарование. И лица, и формы девушек повторяли лицо и формы своей богини. Ее же тело было совершеннейшей формы, оно светилось, словно прозрачный мед, и было слегка прикрыто прядями волос, которые льнули к нему, лизали его, словно прихотливые язычки пламени. Те девушки, которые были способны привести в восторг любого мужчину… о, теперь их красота казалась лишь отголоском этого совершенства. Смит стоял как вкопанный, и в его бесцветных глазах бушевало пламя.
Перед ним была сама Лилит… сама Елена Прекрасная… сама Цирцея, вся красота всех легенд и мифов человечества, воплощенная в одном образе. Она стояла перед ним на мраморном полу, со спокойным и даже серьезным и важным лицом, без тени улыбки. Их встречала здесь таинственная богиня. В первый раз в своей жизни он смотрел в глаза, которые освещали это прекрасное, точеное лицо, и душу его переполнял восторг. Голубые глаза ее очаровывали не яркостью, не блеском, но мощью, силой, энергией, глубиной — да что там, для описания их не было слов в человеческом языке. В этой голубизне человек был готов с радостью утонуть, но ему не удалось бы достичь дна, ибо она была бездонной, спокойной и могучей, ее не тревожили ни волнения, ни подводные течения. Хотелось погрузиться в ее глаза и оставаться там вечно, опускаясь все ниже и ниже в окружении бесконечного, абсолютного света.
И когда он с головой погрузился в этот иссиня-голубой взгляд, он с изумлением увидел окружающий его реальный мир. До этого момента он его не замечал, но миг восторга при погружении в голубые глубины ее глаз, должно быть, открыл в его сознании какую-то дверь к новому знанию, и перед его изумленным взором предстало новое, необычное свойство сияющей перед ним красоты.
Да, здесь обитала красота осязаемая, облеченная в человеческую плоть, — как человек облекает свое тело в прекрасные одежды. Но было в ней нечто большее, нежели просто плотская красота, большее, чем просто гармония и соразмерность лица и тела. Словно некое сияние струилось по поверхности ее кожи, бархатистой, как персик, по округлостям и впадинам ее тела, лаская и высоко поднятые груди, еще больше подчеркивая их неземную красоту, и стройные, изящные бедра, и изысканные линии плеч. А волосы, пышные и густые, наполовину скрывали всю эту роскошь, но при этом еще более подчеркивали ее.
Ее красота мерцала перед ним лишь одно мгновение, поскольку человеческие чувства не могли выдержать всего этого сияния и великолепия поистине невыносимой для человеческих глаз и человеческого сознания прелести. Инстинктивно он поднял руки и закрыл ладонями глаза, чтобы не видеть этого лучезарного великолепия. Но ее красота сияла столь мощно, что пронизывала насквозь его земную плоть. Она проникала в каждую клеточку, в каждый нерв его существа, пока все до последнего атомы его тела, все до последней частички его души не были омыты этим поразительным светом.
И вдруг сияние прекратилось. Он опустил дрожащие руки и увидел, как на этом прекрасном лице медленно расплывается улыбка, которая сулила столько блаженства, что на миг он снова едва не потерял способность чувствовать и соображать. Казалось, весь мир теперь сосредоточился в этом прекрасном лице, в этих нежных улыбающихся губах.
— Добро пожаловать, чужестранцы, — прозвучал низкий глухой голос.
Он был похож на шелест тончайшего шелка, слаще меда был этот голос, он ласкал, словно прикосновение ласковых губ. И она тоже говорила на чистейшем английском языке. Наконец Смит обрел дар речи.
— Кто… кто ты? — спросил он, задыхаясь от восторга.
Но не успела она ответить, как вдруг раздался голос Ярола, он весь дрожал от ярости.
— А ты не мог бы говорить на том языке, на каком к тебе обращаются? — заявил он со злостью, — Что, тебе так трудно спросить, как ее зовут, на верхне-венерианском? С чего ты решил, будто она знает английский?
Онемев от изумления, Смит тупо посмотрел на своего товарища. Он увидел, как вспышка раздражения сразу погасла в черных глазах Ярола, едва он понял, где он находится и что за неземная красота и сияние окружают его в этом храме. И тогда он сказал на своем прекрасном, ясном и светлом, удивительно мелодичном родном языке, столь богатом метафорами, преувеличениями и символическими выражениями:
— О прекраснейшая госпожа, черноволосая, словно июльская ночь! Скажи, какое имя ты носишь, чтобы я мог обратиться к тебе и сказать, что лицо твое белее морской пены, а сама ты прелестна и очаровательна!
Смит, слушая эту изысканную, витиеватую речь, эти мелодичные звуки верхне-венерианского наречия, не верил своим ушам. Несмотря на то что она говорила по-английски, подобная речь казалась более уместной в устах этой богини. Такие уста, думал он, не способны произносить ничего, кроме чистой музыки, а вот английский — язык вовсе не музыкальный и звучит грубо и варварски.
Но объяснить самому себе иллюзию Ярола он не мог. Его глаза по-прежнему видели огненно-рыжие волосы красавицы и ее золотистое тело. И никакое даже самое изощренное воображение не могло превратить его в белоснежное тело с черной гривой волос, как утверждал его товарищ.
Улыбка тронула нежные губы хозяйки, когда она услышала речь Ярола. Она отвечала им обоим одновременно, но Смит слышал ее слова на английском, в то время как в ушах Ярола, как он теперь догадывался, слова ее звучали на ритмичном и музыкальном верхне-венерианском.
— Я — Красота, — сказала она ясно и безмятежно. — Да-да, я и есть воплощенная Красота. Меня зовут Ивала. И пусть не возникнет между вами раздор, поскольку каждый человек слышит меня на том языке, на котором говорит его сердце, и видит меня в том образе, который близок его душе. Ведь я — то, что желает всякий, воплощенное в едином существе, и нет другой красоты, кроме меня.
— А те… другие?
— Я — единственный обитатель здешних мест, а вы видели только мои тени, которые вели вас окольными путями сюда, чтобы вы могли предстать пред очами Ивалы. Если б сначала вы не увидели эти отражения моей красоты, полнота ее, которую вы созерцаете теперь, ослепила и убила бы вас. Возможно, чуть позднее вам удастся увидеть меня еще более ясно. Я живу здесь одна. Кроме вас, ни одного живого существа нет в моем лесу. Все, все — иллюзия, все, кроме меня. Но разве этого не достаточно? Можете ли вы еще чего-нибудь желать от жизни или смерти, кроме того, что вы созерцаете теперь?
Вопрос этот сопровождало дрожащее эхо, словно завершающий музыкальный аккорд, и им обоим было совершенно ясно, что нет, большего желать они не могли. Этот сладостный, божественный, негромкий голос, почти шепот, звучал в их ушах чистейшей, волшебной музыкой, и, слушая его, они не испытывали никаких чувств, кроме благоговения перед красотой, которую они созерцали. Она обрушивалась на них, словно жаркие волны, испускаемые этим воплощенным совершенством, обволакивала их, и ничто в целой Вселенной для них теперь не существовало, кроме Ивалы.
Созерцая эту неземную красоту, Смит ощущал благоговение, обожание, это чувство изливалось из него, как изливается кровь из вскрытой тугой артерии. Но странно, это чувство делало его все слабее и слабее.
Где-то в глубинах подсознания Смита все-таки шевелилось легкое беспокойство. Он пытался бороться с ним, чтобы не расплескать то экстатическое обожание, которое он чувствовал сейчас, но никак не мог подавить его. Постепенно эта тревога пробивалась сквозь многочисленные слои его подсознания, пока не пробилась в сознание, и легкая дрожь беспокойства пробежала по нему, нарушая то совершенно безмятежное состояние транса, в котором он пребывал. Это было безотчетное беспокойство, но оно как-то было связано с теми животными, которые мелькали перед его взором в лесу на пути к храму. Но действительно ли он их видел, или их образы были порождены его воображением? А еще он вспомнил старую легенду, широко известную на его родной старушке Земле. И как он ни старался избавиться от этого воспоминания, изгнать его из памяти, ему это не удавалось: легенда о какой-то очень красивой женщине и мужчинах, превращенных в животных. Он никак не мог связать все это в единое целое и одновременно, как ни хотел, не мог избавиться от этого навязчивого воспоминания; оно беспокоило его, но все время ускользало, и он никак не мог сосредоточиться на нем, и это терзало его, крича об опасности столь настойчиво, что с бесконечным отвращением и неохотой разум его все-таки вернулся к тому, для чего и был предназначен изначально: к умственной деятельности. Смит стал думать.
Ивала почувствовала это. Она почувствовала ослабление потока жизненной энергии восторженного обожания, изливавшегося на нее. Ее бездонные глаза заглянули в его глаза, ослепив его вспышкой необыкновенной голубизны, и лес вокруг него покачнулся от мощного удара этого света. Но где-то в глубине сознания Смита, там, где находились его рефлексы, где было хранилище его чисто животных инстинктов, был спрятан мощный фундамент: дикая и свирепая мощь, которую не могла одолеть ни одна противоборствующая сила, с которой он когда-либо встречался на своем пути. То же случилось и с самой Ивалой. Настойчивый шепот тревоги, которая своими корнями уходила глубоко в это незыблемое основание, не прекращался. «Что-то здесь не так. Я не должен позволить ей так просто поглотить меня еще раз. Я должен знать, что все это значит…»
Он прекрасно осознавал необходимость этого. И вдруг Ивала подняла свои прекрасные, нежные руки и отбросила назад густые пряди волос, которые завесой прикрывали ее золотистое тело. И все, что было вокруг нее, торжествуя перед этой дивной красотой, засверкало, засияло с ужасающей силой. Сознание Смита не выдержало этого напора и погасло, как гаснет свеча от порыва ветра.
Казалось, прошла целая вечность, когда сознание внезапно снова вернулось к нему, но это было не его прежнее сознание, а нечто такое, что можно было назвать притупленным, слепым знанием того, что происходит вокруг него и в нем самом. Так животное может сознавать мир, но ни на йоту не обладать самосознанием. И в центре его вселенной теперь жарче всех сияло только одно солнце — его чувство благоговения перед чистой красотой. Оно горело в нем и поглощало его, как пламя поглощает топливо, истощая всю его энергию. Беспомощный, лишенный тела, он изливал свое благоговение, поглощаемое ненасытным сиянием, и, изливая свое чувство, он понимал, что увядает, слабеет и постепенно исчезает, погружаясь все ниже и ниже уровня человеческого существа. В своем притупленном сознании он не делал никаких попыток понять, что происходит, он только чувствовал, как постепенно вырождается, словно ненасытное желание непрерывно чувствовать восхищение, которое поглотило Ивалу и теперь поглощало его, высасывало из него все, что оставалось в нем человеческого. Даже мысли его она высасывала, и, по мере того как она опустошала его, он уже не мог подобрать слов, чтобы обозначить свои ощущения, и разум его воспринимал и представлял себе формы и картины на уровне гораздо ниже уровня человеческого мышления.
Он стал неосязаем. Он стал темным, невыразительным воспоминанием, бестелесным, неразумным, зато полным странных, алчных ощущений… Он помнил бег. Он помнил темную землю, упруго отскакивающую назад от его летящих ног, резкий ветер в ноздрях, насыщенный множеством запахов, тысяч и тысяч ароматов самых разнообразных вещей. Он помнил стаю, лающую и рычащую вокруг, воющую на морозные звезды, и свой голос, вплетающийся в голоса остальных в восторге, переполняющем его горло. Он помнил сладость теплого свежего мяса, рвущиеся под его острыми клыками ткани, горячую кровь на языке. Он помнил еще кое-что, но не так уж много. Горячее, жадное желание, восторг погони и чувство удовлетворения — все эти воспоминания всплывали, и снова тонули, и опять всплывали в его памяти, почти не оставляя места ни для чего другого.
Но постепенно его сознание наполнилось смутными и беспокойными отголосками чего-то другого, кроме мыслей о голоде и насыщении. Это было неосязаемое, тусклое и расплывчатое знание о том, что в каком-то отдаленном мире он был… другим. Теперь он стал кем-то, кто больше его воспоминаний, больше, чем просто память о таких понятиях, как охота, гон, убийство и насыщение, простые действия, которые выполняло его давным-давно потерянное тело. Пусть так — но все-таки когда-то он был другим. Он был…
Внезапно сквозь этот порочный круг воспоминаний прорвалось знание о тех таинственных силах, которые сейчас были рядом с ним. Он сознавал присутствие этих сил, не обладая никакими физическими ощущениями, у него их просто не было и быть не могло. Но его оцепеневший, неповоротливый и притупленный разум понимал, что они здесь — и знал, что они такое. В своей памяти он нашел то неприятное, даже противное и вместе с тем волнующее кровь ощущение человеческого запаха, он чувствовал, как высунулся его язык между клыками, с которых капала слюна; он вспомнил чувство голода, подавляющее все остальные ощущения.
Сейчас он был слеп и не имел никакой формы. Он существовал в этой бесформенной пустоте и ощущал присутствие этих сил только тогда, когда они сталкивались с его ощущениями, вторгались в его память. Но тут он почувствовал присутствие неких других сил, нет, не сил, а людей. От них к нему протянулась ниточка понимания, протянулась и коснулась его, словно этот кто-то знал, что он здесь, словно кто-то понимал, что он близко. Они тоже ощущали его присутствие, алчные и голодные, они затаились, они крались за ним, они выслеживали его. И вдруг откуда-то из-за пределов серой пустоты, где он теперь существовал, голос отчетливо произнес:
— Смотри-смотри! Нет, уже пропал, но мне только что показалось… да нет, не показалось, я точно видел волка…
Эти слова взрывались у него в сознании с силой разрывной пули, поскольку в этот момент он понимал. Он понимал то, что говорил этот человек, он помнил, что когда-то это был и его язык, — и он понял, чем он стал теперь. Он также знал, что эти люди, кто бы они ни были, идут туда, где их ждет страшная опасность, которой он сам не смог избежать, и страстное желание предостеречь их нахлынуло на него, как огромная волна. И только тогда он ясно понял, и это понимание оформилось словами человеческой речи, что его не существует, что он представляет собой всего лишь воспоминание некоего волка. Он был когда-то человеком. Теперь он лишь идея волка — зверя, душа его ободрана слой за слоем, лишена всего человеческого, и в ней теперь осталась только самая сердцевина дикого животного, которая живет в каждом человеке. Его захлестнула волна стыда. Он забыл о людях, он забыл человеческую речь. Он растворился в волчьей памяти и теперь испытывал самый обычный человеческий стыд.
Но сквозь помутившееся сознание стал пробиваться еще более сильный импульс. Где-то в пустоте прозвучал зов, который беспрепятственно достиг его. Кто-то звал его так громко, что все его неопределенное, тусклое существо стремительно развернулось и понеслось туда, откуда слышался этот зов.
А яркий свет все сиял и сиял. В самом центре вселенской пустоты он пылал, он звал его, он повелевал, обольщал. И всем своим существом он отзывался на этот зов, ибо в этом сиянии было нечто такое, что пробуждало его самые сокровенные желания. На память ему пришла мысль о еде — горячая струя крови, кости, хрустящие в его крепких зубах, сладость теплого, жесткого мяса, в которое вонзились его клыки. Желание еще раз ощутить все это мощным потоком захлестнуло его, оставив совершенно опустошенным… Он продолжал погружаться в глубины подсознательного, он уже миновал уровень волка и опускался все ниже, все ниже…
И вдруг, словно резкий удар кинжала, пробивая обволакивающее его забвение, его пронзил ужас. Понимание происходящего осветило его разум, словно вспышка молнии, которая прорвалась откуда-то из давно потерянной человечности. Это был последний трепет его существа, осветивший мрак, в который он погрузился. И из самой основы его существа, незыблемой, как скала, основы его сущности, составлявшей его силу, из самой сердцевины его сути, из основания, которое залегало даже ниже, чем уровень волка, даже ниже, чем то состояние забвения, куда его сейчас постепенно засасывало, — оттуда возгорелась искра непокорности, возмущения и желания дать отпор.
До этого момента он беспомощно барахтался и нигде не мог обрести точку опоры, чтобы начать борьбу. Но теперь, когда его ситуация быта почти безнадежна, когда последние остатки сознания улетучивались из него и незыблемая скала его существа была обнажена, лежала голая, из-под нее вдруг забили свежие ключи его силы, его первозданной дикости, и, опершись на эту последнюю твердыню его самости, которая звалась Смитом, он сделал прыжок. Он поднял мятеж и всей своей волчьей натурой, которая была той почвой, где коренилась его душа мужчины, он принял бой. Он дрался, как волк, с жестокостью и яростью зверя и силой мужчины, обретя опору и поддержку в крепости его сути, которая составляла основу обоих сторон его существа: животного и человеческого. Пространство вертелось вокруг него, пылая алчными огнями, ослепляя чернотой забвения, яростное и жадное, и присутствие Ивалы подогревало эту ярость.
Но победа склонялась на его сторону. Он знал это и дрался еще яростнее — и вдруг почувствовал, как его противник стал отступать, сдавать позиции. И еще он почувствовал, что он снова обладает сознанием, слепым сознанием, но все же сознанием, — он снова почувствовал себя человеком. Он лежал на мягком ковре мхов, как лежит мертвый, все его тело, каждый член, каждая мышца были ужасно слабы. Но жизнь возвращалась к нему, она текла в него и заполняла его тело, как пустой сосуд заполняет вино, и человеческая природа вливалась обратно в его иссушенное сознание, в его иссушенную душу. Какое-то время он лежал не шевелясь, собираясь с силами. Его власть над собственным телом была столь слаба, что порой ему казалось, будто он плывет по течению и должен изо всех сил бороться, чтобы вернуться обратно. Наконец, с безмерным усилием, ему удалось поднять веки: он лежал с открытыми глазами, неподвижно, как мертвый, и смотрел прямо перед собой.
Перед ним стоял храм из белого мрамора, в котором обитала сама Красота. Но не в безумную красоту Ивалы он вглядывался столь пристально. Он прошел сквозь пламя опасностей, которым она подвергла его, и теперь видел ее такой, какова она была на самом деле, — монстром, который принимал любое обличье, приятное каждому существу, которое созерцало ее, все равно — человек это или зверь. Нет, сейчас она вообще не имела никакого обличья, она явилась ему в виде яркого алчного пламени, пылающего внутри храма. Пламя было живым, оно дрожало, оно трепетало, оно жило, но в этом божестве не осталось и следа человеческого облика. Оно вообще не имело в себе ничего человеческого. Это была столь чуждая жизнь, что он удивлялся, как же это глаза его могли увидеть в ней воплощенную красоту Ивалы. И даже в самых глубинах своего падения, в минуты наибольшей опасности для его существования, он нашел время для того, чтобы сожалеть о том, что эта красота уходит от него, — эта совершенная во всех отношениях иллюзия, которой никогда и нигде не существовало на самом деле, кроме как в его мозге. И он знал, что, пока горит в нем жизнь, он никогда не забудет ее улыбку.
Там светилось нечто, исток чего был столь ужасно далек. Он подумал, что сила этого нечто вступила в контакт с его мозгом, буквально вцепилась в него сразу же, как только он попал в поле его действия, отдав ему приказ видеть его в столь привлекательной форме, которая для него означала одно: желание его сердца. Должно быть, эта сила проделывала подобные штуки с бесчисленным количеством других существ — он вспомнил видения, преследовавшие его в лесу, когда ему казалось, будто он видит различных зверей, исчезавших сразу, как только он обращал на них внимание. Ну что ж, он тоже получил возможность стать одним из них, он это уже знал. И теперь он понимал, почему в глазах этих животных мелькали предостережение и мука. Он вспомнил и развалины, которые встречались им на пути к храму. Какая раса обитала здесь когда-то, внедряя достижения своей цивилизации, культивируя эти тихие, чистые леса и светлые поляны в окружении диких и алчных первобытных джунглей? Возможно, это была человеческая раса, обитавшая вдали от остальной Солнечной системы под этими тихими деревьями, пока не пришла Ивала Разрушительница. А может, и какая-нибудь другая, не человеческая раса ведь он знал теперь, что для любого живого существа, любого создания у нее было свое обличье: воплощение мечты каждого отдельно взятого существа.
Потом он услышал голоса, и после многих безуспешных попыток ему удалось повернуть голову, лежавшую на подушке из мягкого мха, чтобы посмотреть, кому они принадлежат. Если бы он только мог, он бы немедленно встал, когда увидел, кто это, но жуткая слабость сковала все его члены, лежала на нем страшным грузом и не давала даже пошевелиться. Перед ним стояли те самые люди, которых он видел (или только слышал? Или всего лишь ощущал их присутствие?), когда находился в обличье зверя, — это были трое работорговцев с их корабля. Должно быть, они пошли вслед за ним и маленьким венерианином вскоре после их ухода, и теперь никто не может сказать, какие темные побуждения руководили ими, поскольку чары Ивалы настигли их и для них уже через несколько минут закончится человеческое существование. Они стояли перед храмом один подле другого, и на лицах их сиял исступленный, почти священный восторг. Все ясно, на их лицах сияло отраженное великолепие неземной красоты Ивалы — хотя сам он видел лишь пламя.
Тогда-то он и догадался, почему Ивала отпустила его так неожиданно во время их отчаянной схватки. Приближался свежий корм для ее бездонной утробы, новая, свежая струя благоговения, чтобы утолить ее ненасытную жажду. Она отвернулась от уже опустошенного, высосанного почти без остатка Смита, от его иссякших источников, чтобы припасть к новым, еще полным энергии. Он смотрел, как они стоят там, опьяненные ее красотой: они ведь видели перед собой прекрасную женщину, дивное тело которой было слегка прикрыто густыми прядями длинных, сбегающих вдоль ее обворожительных форм волос… а для него это были всего лишь чистые языки пламени, вот и все.
Но он видел кое-что еще. Возле этих трех восхищенных, восторженных фигур, стоящих перед храмом, он смутно видел… что же это? Да это отраженные образы их самих, пляшущие в воздухе! Размытые очертания колыхались… После того, через что он только что прошел, он стал обладать особым зрением и теперь мог видеть сквозь живую плоть, и он смотрел на это пляшущее в воздухе мерцание и понял наверное: это образы сущностей всех троих, ставшие теперь каким-то странным образом видимыми, стоило ему только воскресить в памяти зов Ивалы.
Да, это сущности, имеющие форму людей. Они тянулись к Ивале, пытаясь оторваться от своих тел, своего жилища, в страстной жажде покинуть его, будто они теперь отрекались от самих себя, обрывали все корни, связывающие их с собственной плотью, и желали только одного: слиться с воплощенной красотой, которая звала их к себе, и зову ее противостоять было невозможно. Все трое стояли неподвижно, на лицах читался неописуемый восторг, они совершенно не сознавали, что к душам их уже прикован прочный якорь, что их тащат, как бычков на веревочке, все ближе к неминуемой пропасти.
Потом Смит увидел, что человек, который стоял к нему ближе всех, упал на колени, задрожал и повалился на мох. Какую-то минуту он лежал неподвижно, а в это время от его тела, дергаясь и извиваясь, пытался оторваться полупрозрачный дубликат — его сущность, и вот последним мощным рывком он освободился и поплыл по воздуху, подобно клубу дыма, прямо в раскаленную добела внутренность храма. Сияние, исходящее изнутри, жадно засосало его, вспыхнув при этом еще ярче, будто туда кто-то подбросил топлива.
Когда вспышка угасла, облачко выплыло обратно из храма; оно проплыло между колоннами, и форма его даже дня затуманенных слабостью глаз Смита показалась странно искаженной. Это не была больше душа человека. Все человеческое было выжжено из нее, оно послужило пищей этому сиянию, то есть Ивале: И то, что осталось от человека, та звериная его основа, которая так близко лежит под слоем, созданным цивилизацией, под человечностью всякого человеческого создания, теперь могла быть свободна. Понимая, что происходит, Смит совершенно хладнокровно наблюдал, как из храма появился не человек, а его звериное нутро, самая сердцевина животного инстинкта — все, что осталось теперь от существа, бывшего человеком, существа, с которого живьем содрали его человеческую сущность. Это было самое ядро его животных воспоминаний, глубоко коренящееся в самом отдаленном прошлом, исчисляемом миллионами лет, когда еще все предки человека бегали на четвереньках.
Это был хитроумный и коварный зверь, он обладал инстинктом и всеми достоинствами лисицы. Смит видел, как эта полупрозрачная, словно сотканная из тончайшего тумана сущность скользнула, крадучись, прочь, в зеленый полумрак леса. И он снова вспомнил, что он видел мелькающие, почти неуловимые образы животных в лесу, по дороге сюда, животных, похожих на человека посадкой головы, линией плеча и шеи, что указывало на то, что перед ним не истинно четвероногие существа. Должно быть, они были такими же духами, как и этот плывущий теперь меж стволов дух зверя, который имел в себе жалкие остатки и обрывки сброшенной человечности. Они легко касались его сознания своим, и он начинал действительно видеть их во плоти, покрытых шерстью, с глазами, полными отчаяния и боли; но видел он их всего лишь короткое мгновение — они тут же исчезали, растворяясь среди реальных теней. И от мысли о том, как, должно быть, много людей ушло из жизни, чтобы накормить ненасытное пламя в храме, со скольких была живьем содрана их человеческая сущность, сколько их теперь бегает по этому заколдованному лесу в виде призрачных зверей, — от этой мысли у него мороз пошел по коже.
Здесь обитает сама Цирцея. Когда он понял это, мурашки побежали у него по спине от страха и благоговейного трепета. Сама Цирцея-волшебница, о которой в древнегреческой легенде говорится, что она превращала людей в животных. И какая же глубочайшая подоплека, подкрепленная мифом и реальностью, вырисовывалась за этими событиями, которые происходили не только перед его глазами, но и с ним самим! Волшебница Цирцея — древняя легенда о ней, возникшая на Земле, воплотилась на далеком спутнике Юпитера, отделенном от Земли огромными пустыми пространствами. Величие этой мысли повергло его в трепет, потрясло все его существо до самого основания. Цирцея и Ивала… выходит, обе они воплотили в себе некую инопланетную сущность, которая тысячелетиями скиталась по Вселенной, оставляя после себя смутные и неясные намеки. Прекрасная Цирцея на своем голубом острове где-то в Эгейском море — и Ивала на спутнике далекой планеты, населенном призраками и. озаренном сиянием Юпитера… прошлое и настоящее слились здесь в одно сияющее целое.
Это было поистине чудо, и оно привело его в такой восторг, что, когда он снова вернулся к реальности, двое оставшихся работорговцев лежали, распростершись на земле, — это были их покинутые тела, из которых пламя Ивалы успело высосать всю жизненную энергию. Пламя полыхало теперь ярко-розовым цветом, гораздо ярче, чем в первый раз, и он видел, как вылетел, торопясь, сопровождаемый жадной пульсацией Ивалы, последний тусклый дух из этих троих несчастных, только что проглоченных страшной богиней. Этот дух чем-то напоминал свинью: можно было различить криво торчащие клыки и толстую щетину, — с почти слышимым хрюканьем и храпом животное мгновенно скрылось между деревьев.
И пламя вновь сделалось ровным и ясным, время от времени вспыхивая ярко-розовым цветом; ритмичные вспышки эти были подобны биению сердца. И он понял, что Ивала насытилась и теперь ее внимание обращено на себя. Сейчас она не видит мира, над которым господствует, она дремлет и переваривает пищу, которую пожрала таким поистине вампирским способом.
Смит слегка пошевелился. Теперь или никогда он должен предпринять попытку спастись, пока эта тварь в храме не обращает внимания на окружающий мир. Он лежал, потрясенный и изможденный всем пережитым и пытаясь как можно быстрей собраться с силами: он уговаривал себя не поддаваться слабости, во что бы то ни стало встать, отыскать Ярола и как-нибудь добраться до покинутого корабля. И понемногу ему это удалось. Он потратил на это довольно много времени, но в конце концов, цепляясь за ствол ближайшего дерева, он поднялся и стоял, шатаясь, преодолевая головокружение. Он принялся внимательно оглядываться, пытаясь отыскать глазами своего товарища.
Маленький венерианин лежал в нескольких шагах от него на боку, прижавшись щекой к земле, и соломенно-желтые кудри его ярко выделялись на фоне зеленых мхов. Глаза его были закрыты, и это делало его похожим на спящего серафима: морщины, оставленные нелегкой жизнью, полной борьбы и тревог, разгладились, не видно было чуть диковатого взгляда его черных глаз. Смит понимал, что подвергается сейчас смертельной опасности, но все-таки не мог подавить легкой довольной усмешки: ему удалось-таки проковылять эти шесть шагов, которые их разделяли. Он опустился на колени рядом со своим другом.
Движение отняло у него почти все силы, и он снова чуть было не потерял сознание, но усилием воли взял себя в руки, опустил ладонь на плечо Ярола и потряс его. Он не осмеливался говорить, но продолжал яростно трясти маленького венерианина и мысленно звать его, не зная, где среди этих деревьев теперь бродит его обнаженная душа и в образе какого зверя. Он наклонился над неподвижной златовласой головой друга и все звал и звал его, вкладывая всю энергию своего существа в этот зов, пока его снова не накрыло тошнотворной волной слабости.
Прошло много времени, пока ему не показалось, будто он услышал откуда-то издалека слабый отклик. Он снова принялся звать, еще сильней, еще энергичней, с опаской глядя в сторону пульсирующего пламени внутри храма; он боялся, что его безмолвные призывы могут быть услышаны тварью так же, как обычная речь. Но Ивала, видно, пресытилась и погрузилась в глубокий сон: интенсивность и ритм пульсаций оставались все такими же.
Вот ответный отклик снова коснулся его сознания, на этот раз он был гораздо более ясным. Он ощущал его, как рыбак ощущает рывки рыбы на другом конце лески, которая сначала сопротивляется, но наконец уступает и дает подтянуть себя все ближе. И вот среди зарослей леса показался полупрозрачный дух, словно облачко легчайшего дыма, — он подплывал все ближе и ближе, двигаясь крадучись, словно дикая кошка. Он мог поклясться, что в какую-то долю секунды увидел очертания осторожно ступающей по мху пантеры — словно облачко тумана, стелющееся низко над землей. Она повернула голову и посмотрела своими мудрыми черными глазами прямо на Смита. Это были глаза Ярола, да, совершенно точно, глаза его друга… и взгляд его нисколько не утратил своей человечности. Но было еще что-то в этом взгляде, и Смит почувствовал, как у него по спине пробежали мурашки. Могло ли такое быть, возможно ли такое вообще?… Неужели слой человечности в сознании Ярола над его подлинной кошачьей натурой был таким тонким, что, даже когда он был содран, взгляд его оставался таким же, каким был всегда?
Но вот облачко зависло над распростертым телом венерианина. На мгновение оно обволокло его плечи, потом побледнело и исчезло, как бы всосалось в неподвижное тело. Ярол пошевелился. Трясущейся рукой Смит перевернул его. Длинные ресницы венерианина задрожали, он открыл черные раскосые глаза и уставился на Смита. И Смит смотрел на него, не уверенный в том, вернулась ли в тело друга его человечность, уж не пантера ли смотрит теперь на него, ибо взгляд Ярола всегда был таким.
— Как себя чувствуешь? — спросил он задыхающимся шепотом.
Ярол поморгал глазами, а потом улыбнулся. В глазах его мелькнул лукавый огонек. Он кивнул и сделал слабую попытку приподняться. Смит помог ему принять сидячее положение. Венерианин оказался орешком покрепче землянина. Он энергично задышал и скоро уже нашел в себе силы встать на ноги, да еще и Смиту помог, всем своим поведением демонстрируя глубокое и правильное понимание ситуации: как только он бросил взгляд на храм и увидел там белое пламя, ему стало все ясно. Он решительно мотнул головой.
— Сваливаем отсюда, и побыстрей!
Смит не услышал его, но догадался по губам. Повторять дважды ему было не надо: он повернулся в указанном направлении, надеясь, что Ярол знает, куда идти. Сам он был слишком изможден, ему просто ничего не оставалось, как только соглашаться.
Они пошли через лес, направление выбирал Ярол, он словно чуял, как надо выйти прямо к дороге, с которой они свернули, казалось, так давно. Через какое-то время, когда храм с его пламенем внутри скрылся позади, за деревьями, Смит услышал тихий голос венерианина; тот бормотал, словно про себя:
— Какого черта он позвал меня обратно… В лесу так здорово, прохладно и тихо… И помнишь всякое такое… отлично просто… убиваешь и ешь… ешь, а потом снова убиваешь… какого черта…
Он замолчал. Но Смит, ковыляя рядом со своим верным другом, все понял. Он понял, почему лес казался Яролу таким близким и знакомым, настолько знакомым, что он мог безошибочно определить правильную дорогу. Он понял, почему Ивала, пресытившись, даже не проснулась, когда у нее забирали обратно энергию, составляющую человеческую часть сущности Ярола, — она оказалась столь мала, что для нее это почти ничего не значило. В тот момент он еще глубже понял натуру венериан и помнил это с тех пор до самой своей смерти.
В чаще деревьев впереди показался просвет. Опираясь на плечо Ярола, Смит с облегчением увидел утонувшую в зеленоватом полумраке дорогу, дорогу к спасению, осененную сомкнувшимися высоко над ней кронами деревьев.
Шум битвы за спиной стихал, уносимый ветром. Нордуэст Смит, хромая, брел на запад в последних отсветах гаснущего дня. За ним по камням тянулся четкий кровавый след, но Смит знал, что погоня скоро повернет назад.
Из последних сил он старался быстрее переставлять непослушные ноги — нужно было затеряться в серых просторах пустошей прежде, чем слетятся стервятники. Кровь на земле и отпечатки неверных ног укажут им путь и разожгут охотничий азарт, но вскоре они отступятся, не решившись следовать за ним далеко. Он криво усмехнулся этой мысли: впереди его отнюдь не ждало спасение, зато позади оставалась верная смерть. Впрочем, на пустошах он тоже почти наверняка умрет от голода, жажды или лихорадки, если только более страшная смерть не настигнет его раньше. Об этих серых землях рассказывают много странного…
Они простояли лагерем неподалеку несколько недель, но Смит никогда не забирался в холодную пустыню так далеко, как зашел теперь. За свою полную приключений и опасностей жизнь он усвоил твердо: если люди говорят о каком-то месте шепотом, рассказывают по вечерам у костров о нем жуткие истории, развязка которых остается неизвестной, если ни один человек туда ни ногой — в такие места лучше не ходить. Кого-то другого все эти недомолвки только раззадорили бы, подтолкнули исследовать загадочные края поближе. Но Нордуэст Смит успел повидать за свою переменчивую карьеру достаточно странных вещей, чтобы не соваться туда, куда опыт предшественников соваться не советует. За самыми невероятными легендами и слухами всегда стоит что-то реальное, дыма без огня не бывает.
Шум битвы был уже почти неслышен, вечерний бриз доносил с той стороны лишь глухой ропот. Преодолевая боль, Смит поднял голову и стал вглядываться в сгущающуюся тьму впереди. Ветер дохнул ему в лицо одиночеством и пустотой. Ничего человеческого не впитал этот ветер на своем пути — ни дыма очага, ни запахов крестьянского дома и хлева. Многие мили полета над пустошами ничем не окрасили его. Запах безлюдья резал Смиту ноздри, заставлял щурить зоркие глаза, бесцветные, как сталь. Серая, безликая плоскость простиралась перед ним насколько хватало глаз и сливалась с темным вечерним небом на горизонте. На скудной почве росли чахлая трава и низкий кустарник, изредка попадались корявые деревца. Тут и там, далеко друг от друга, темнели лужицы едкой соленой воды. Смит вдруг поймал себя на том, что настороженно прислушивается…
Когда-то, шептались у костров, много-много веков назад, здесь стоял огромный город, ныне стершийся из памяти. Что за люди или нелюди жили в нем, никому теперь не ведомо. Город простирался на многие мили, был он богат и влиятелен и тем нажил себе завистников. Однажды в долину пришел могучий враг и после нескольких кровавых битв сровнял город с землей. Теперь уже никто не помнит, чем жители города обидели своих недругов, но обида их, должно быть, была велика, ибо победители не только камня на камне не оставили от городских башен и домов, но и засыпали все на многие мили вокруг солью, чтобы надолго убить почву. И словно этого было мало, победители прокляли саму землю, на которой стоял город, поэтому до сих пор люди обходят это место стороной, сами не зная, что их отталкивает.
Это было в далеком прошлом, история не сохранила даже названия города. И победители, и побежденные канули в холодные воды забвения. Со временем в просоленных землях вновь возродилась жизнь, скудная растительность пустила корни на отравленной почве. Но люди по-прежнему не ходят здесь.
Говорят, что эта земля все же обитаема. Иногда из пустошей появляются волки и уносят детей, заигравшихся допоздна на улице. Иногда свежую могилу поутру находят раскопанной и пустой, и тогда из уст в уста начинают передавать слухи о призраках. Путешественники, которым доводилось ночью проходить вблизи пустошей, уверяют, что слышали голоса, доносившиеся оттуда. А те охотники, у кого хватило смелости ступить на соленые земли, преследуя добычу в подлеске, клянутся, будто слышали вой женщины-волчицы. Говорят, она носится по пустошам, нагая и дикая. Никто не знает, что стало с теми сорвиголовами, которые отважились забраться в глубь пустошей в одиночку. Проклятые земли — не для людей, а те, кто живет там, — не люди.
Когда Смит бежал в пустоши от кровавой бойни, он знал все это, но не слишком беспокоился. Легенды склонны преувеличивать. Однако в том, что за слухами все же что-то стоит, он не сомневался и с досадой поглядывал на пустую кобуру, висевшую на бедре. Он был совершенно безоружен — пожалуй, впервые за все те годы, которые сохранил в памяти. Так уж сложилось, что его жизненный путь по большей части проходил за пределами закона, а люди с такой судьбой не расстаются с оружием даже во сне.
Ну да что толку теперь сокрушаться… Он машинально пожал плечами, и тут же дыхание у него перехватило от боли. Порез на плече был глубоким, кровь до сих пор текла, хотя и не так сильно, как раньше. Рана закрывалась. Смит потерял много крови — его кожаная куртка со стороны раны заскорузла, ярко-алый след, тянувшийся позади, красноречиво говорил об этом. Боль в плече все еще яростно вгрызалась в него, но уже стала притупляться, словно серая давящая пустота вокруг впитывала ее.
Он медленно переставлял ноги, спотыкаясь на неровностях, а тонущая в сумерках равнина впереди колыхалась, будто море, вздымаясь чудовищными волнами; у горизонта она сливалась с чернотой неба… Потом земля из-под ног плавно взлетела ему навстречу, и он упал в ее объятия, неожиданно оказавшиеся мягкими.
Смит открыл глаза довольно скоро — солнце все еще садилось. Полежав немного, он встал и пошел дальше. Рана перестала кровоточить, но плечо не слушалось и болезненно пульсировало, а пустоши вокруг продолжали волноваться, будто неспокойное море. В ушах шумело еще сильнее, чем прежде, и он не знал, действительно ли слышит слабые отзвуки, или ему мерещится, что ветер приносит далекий вой, — там, глубоко в пустошах, волки жалуются луне на свой неутолимый голод. Смит сам не заметил, как упал во второй раз, лишь потом, открыв глаза, обнаружил, что лежит на спине, уже стемнело, и звезды глядят на него с неба, и трава щекочет ему затылок…
Он встал и пошел. И хотя он уже забрался гораздо дальше, чем решатся зайти преследователи, но не мог остановиться, что-то не давало ему покоя, заставляя упрямо ковылять в глубь пустошей. Теперь он уже не сомневался, что слышит вой. Завывания раздавались все ближе. Рука Смита машинально метнулась вниз, к пустой кобуре.
Ветер у него над головой разговаривал странными голосами — тонкими, дрожащими. Сделав над собой чудовищное усилие, Смит поднял голову и посмотрел вверх. Небо рассекали длинные светлые линии, повторяющие движения ветра. Перед глазами все плыло от изнеможения, но эти линии Смит видел совершенно отчетливо. Больше он ничего не разглядел, однако писклявые голоса продолжали звенеть у него в ушах. Спустя недолгое время он понял, что за ним идут — кто-то расплывчатый, невидимый в свете звезд двигался рядом, держась на расстоянии. Смит не мог различить преследователя во тьме, но знал о нем, чувствовал его злонамеренность как накатывающую с той стороны пульсацию, от которой покалывало кожу на затылке. Воображение рисовало бесформенную тень, скользящую в траве. Вой тоже приближался. Смит стиснул зубы и продолжал идти, хотя его шатало из стороны в сторону.
В третий раз он упал возле группы низкорослых деревьев и некоторое время лежал, а беспамятство накатывало на него и отступало, словно прибой. В минуты, когда сознание возвращалось, он замечал, что вой неуклонно приближается к нему через серую пустоту соленых равнин.
Смит пошел дальше. Невидимка по-прежнему преследовал его, прячась в траве, но теперь Смит почти не обращал на него внимания. Вой сменился коротким, отрывистым тявканьем в звездной ночи, и он знал, что это означает: волки напали на его след. И снова рука Смита инстинктивно метнулась к оружию, и он болезненно поморщился. Он не боялся смерти — слишком много лет ходила она рядом, слишком хорошо он знал ее в лицо. Но умереть от клыков зверя, безоружным… Из последних сил он прибавил шагу, с присвистом дыша сквозь стиснутые от боли зубы.
Тени, бесшумно скользящие по серой земле, постепенно смыкали кольцо. Они были очень осторожны, эти порождения диких земель, — держались за пределами видимости и оставались всего лишь тенями среди теней, терпеливыми, ждущими, наблюдающими. Бессильный что-либо изменить, Смит проклинал их сквозь зубы, теряя остатки дыхания и понимая, что теперь он не может позволить себе упасть. По небу перекатывались серые волны. Хрипло и зло выругавшись, Смит собрал остатки сил. Черные тени устремились на его голос.
Он шел, а слабость захлестывала его все выше — по пояс, по плечи, по подбородок — и отступала вновь, разбиваясь о неукротимую волю, которая заставляла его идти вперед. Должно быть, что-то случилось с его зрением, хотя бесцветно-стальные глаза никогда раньше не подводили его. Теперь ему мерещилось, будто среди черных силуэтов появились светлые, парящие во тьме подобно призракам…
Целую вечность он брел, спотыкаясь, при свете холодных звезд, а земля под ногами мягко вздымалась и опадала, и серая пустошь вокруг была морем, накатывавшим волнами, и бледные силуэты парили в темной пустоте вокруг…
И внезапно Смит почувствовал, что окончательно обессилел. Он понял это совершенно ясно и, пока сознание не покинуло его, поспешно заковылял к невысокому дереву, темневшему в стороне пятном черноты на фоне звездного неба. Прислонившись широкой спиной к стволу, он с вызовом повернулся к преследователям-невидимкам. Мгновение он смело смотрел в лицо опасности — а потом ствол за спиной почему-то заскользил вверх, земля всколыхнулась, Смит с проклятием упал и вцепился руками в жесткую траву.
Когда он открыл глаза, то увидел лицо, явившееся прямиком из преисподней. Женское лицо, искаженное демонической улыбкой, нависало над ним. Глаза твари светились в темноте. Сверкнули влажные белые клыки, когда она склонилась, собираясь впиться зубами ему в горло.
Выпалив от неожиданности что-то вроде богохульной молитвы, Смит неуклюже поднялся на ноги. Женщина бесшумно отскочила назад, взмахнув длинной нечесаной гривой, и снова уставилась на него. На бледном лице выделялись горящие глаза, зеленые и раскосые. Тело ее, полускрытое завесой длинных волос, тоже было бледным, как ущербная луна.
Она сверлила его хищным взглядом, кровожадно оскалив клыки. За ее спиной безостановочно сновали светлые и темные создания, и Смит начал понимать, что живым ему не уйти. И все же он расставил пошире длинные ноги и посмотрел в глаза хищнице таким же злобным и кровожадным взглядом бесцветных глаз.
Стая кружила вокруг него неразличимым в темноте хороводом, глаза темных и светлых силуэтов горели одинаковым зеленым огнем. И Смиту мерещилось, будто силуэты эти изменяются, светлые перетекают в темные и наоборот, и только горящие зеленые глаза остаются прежними. Круг стягивался, тихое порыкивание уже сменилось утробным ворчанием, то и дело кто-то нетерпеливо тявкал. Смит видел в звездном свете блеск белых зубов.
Он был безоружен, пустошь вокруг него кружилась в вихре, земля под ногами ходила ходуном. Но он зло расправил плечи, решив смело встретить волну мрака и голода, которая захлестнет его с головой. И когда женщина подобралась к нему поближе, готовясь к прыжку, он смело встретил взгляд ее голодных глаз, и зверь в его душе принял вызов. Глядя в лицо своей смерти, Смит коротко, хрипло засмеялся и крикнул:
— Давай, волчица! Зови свою стаю!
За тот краткий миг, когда она смотрела на него, между ними будто проскочила искра: зверь встретил зверя, и притяжение это оказалось сильнее всего, что только есть на свете. Женщина вскинула руки, запрокинула голову к небу и завыла. Ветер понес над равниной ее долгий, пронзительный вой, в котором не было ничего человеческого, победный звериный клич. Тени вокруг одна за другой подхватили этот клич, и вскоре уже соленые пустоши до самых звезд наполнились безумными, ликующими звериными воплями.
А когда последние их отзвуки стихли, нечто невероятное случилось со Смитом. Что-то дрогнуло в нем, он в агонии затрясся мелкой дрожью, серое забытье, которому он сопротивлялся так долго, разом поглотило его — и в то же самое мгновение он мысленно взметнулся в прыжке, бросив себя в полный восторга полет. И пока его тело медленно падало на колени и заваливалось лицом в колючую траву, внутренняя сущность Смита вырвалась на свободу, взлетев в холодный воздух, жгучий и пьянящий, как терпкое вино.
Стая носилась вокруг него, и каждая частица его отзывалась восторженной дрожью на звериный вой. Со всех его органов чувств словно упала пелена: куда бы он ни смотрел, ночь была открытой книгой для его обновленных глаз, ноздри ловили свежие, восхитительные запахи, приносимые ветром, тысячи новых звуков наполняли его уши, и все это было удивительно четким и полным смысла.
Волки, кружившие возле него, слились в единый черный вихрь, а потом вдруг чернота их исчезла, миг — и они поднялись из травы, высокие, белые, обнаженные и длинноволосые. Женщины-оборотни, женщины-волчицы носились по равнине кругами, мелькали длинные белые руки и ноги, трепетали по ветру волосы.
Смит не сразу опомнился после преображения. Темная пустошь вокруг стала для него теперь серой и населенной призрачными, изменчивыми созданиями, которые колыхались на ветру и разлетались прочь от круга оборотней. Несмотря на гвалт, поднятый стаей, он мог ясно слышать их писклявое щебетание над головой.
От кружащейся стаи отделился бледный силуэт, холодные руки обвили шею Смита, холодное, поджарое тело прильнуло к нему. Но тут оборотни расступились в стороны, и из круга яростным прыжком выскочила другая женщина-волчица — та самая, с безумными глазами, чей клич выдернул его из темницы плоти сюда, в ее царство. Она метнула злобный взгляд на волчицу, которая обнимала Смита за шею, и испустила глухое, истинно волчье рычание. Соперница отпрянула, присела, готовясь защищаться, — и первая, оскалив клыки, бросилась в бой, норовя перегрызть другой горло. Они покатились по земле черно-белым клубком, и стая затихла. Только хриплое дыхание да глухое рычание дерущихся нарушало мертвую тишину. А потом из черно-белого клубка вдруг ударил красный фонтан. Ноздри Смита затрепетали, уловив острый запах, показавшийся ему невыразимо сладким. Женщина-оборотень поднялась над поверженной соперницей, на губах победительницы алела кровь. Она обернулась к Смиту, их взгляды встретились, и дикое, всесокрушающее упоение захлестнуло их. Белое, как луна, чутко-напряженное лицо волчицы расцвело жуткой улыбкой.
Она вновь запрокинула голову и торжествующе завыла, словно обращаясь к звездам. Стая подхватила ее вопль, и Смит вдруг обнаружил, что и сам яростно кричит, обратив лицо к небу и бросая вызов тьме.
Потом они бежали, обгоняя друг друга в безумной игре, едва касаясь ногами жесткой травы. Бежать было легко, это не требовало никаких усилий, они летели как ветер, и земля уносилась назад у них из-под ног, и ноздри ощущали в воздухе тысячи острых запахов. Белая женщина-волчица неслась бок о бок со Смитом, их плечи соприкасались, и ее длинные волосы реяли позади, будто знамя.
Земли, по которым они мчались, были странные. Очертания травы и деревьев приобрели новый, тайный смысл, и Смит знал, хотя и не вполне отдавал себе в этом отчет, что вокруг маячат полупрозрачные силуэты: дома, шпили, стены, орудийные башни. Все это серебрилось в свете звезд, но оставалось туманным, нематериальным и не могло остановить их полет. Порой Смит видел город почти отчетливо — ему чудилось, будто он бежит по улице, подошвы его золотых сандалий стучат о мрамор мостовых, роскошные одеяния хлопают на ветру. И на женщине, которая бежит рядом, тоже надеты яркие, изукрашенные сандалии, ее длинные юбки взлетают от быстрого бега, и роскошные волосы, разметавшиеся по спине, украшены драгоценностями. Но одновременно он знал, что мчится обнаженным рядом с нагой спутницей по жесткой сухой траве, хрустящей под ногами.
А временами ему казалось, будто он бежит на четырех лапах, рассекая ветер вытянутой мордой, вывалив красный язык между белых влажных клыков.
Смутно различимые тени спешили прочь, чтобы не оказаться на пути дикого волчьего бега, — огромные, расплывчатые, бесформенные твари; темные твари с горящими глазами; привидения, словно сотканные из кисеи. Пустоши кишели едва видимыми во тьме чудовищами. Некоторые из них, с горящими яростью глазами, источали угрозу и злобу и неохотно уступали дорогу — но все же уступали. Много опасных созданий обитало в этих заброшенных людьми землях, но самыми опасными были волки-оборотни, и все потусторонние твари торопливо разбегались, заслышав их клич. Только писклявое щебетание никуда не исчезало при звуках волчьего воя.
Воздух наполнился запахами — острыми, сладкими, пряными запахами пустошей и их обитателей. И вдруг изменчивый легкий ветер принес нечто новое: густой, колючий, будоражащий кровь человеческий дух. Смит вскинул голову к холодным звездам и завыл-залаял протяжно и душераздирающе, и волчий клич пошел передаваться из уст в уста, из глотки в глотку, пока пустыня вокруг не содрогнулась от воя всей стаи. И они понеслись вприпрыжку навстречу ветру, ловя трепещущими ноздрями жирный, вкусный запах.
Смит бежал впереди, плечом к плечу с бледной волчицей, которая сражалась за него и победила. Запах человека был сладостен, и, по мере того как он крепчал, Смита охватывал голод и древнее, атавистическое предвкушение. А потом волки увидели их.
Небольшая группа охотников пересекала торфяник. Люди ломились напрямик через низкорослые деревья и кустарники, закинув ружья за спины и слепо спотыкаясь на кочках, которые Смит прекрасно различал своим новым зрением. А вокруг, оставаясь незамеченными, собирались призрачные обитатели пустошей. Большие, полупрозрачные, похожие на облака тумана твари шли по следу охотников, бесформенными тенями скользили за ними. Глазастые создания порхали рядом, не сводя с людей голодных взглядов. Бледные призраки расступались перед людьми и тут же смыкались позади. Охотники не могли их видеть, но, должно быть, чувствовали враждебное присутствие: то один, то другой вдруг нервно оглядывался через плечо или, почти разглядев врага, вскидывал ружье — и тут же с глуповатой усмешкой опускал.
При виде добычи голод, снедавший новую сущность Смита, разгорелся еще сильнее, и Смит вновь протяжно завыл, обратив лицо к колючим ледяным звездам. Заслышав его вой, туманные невидимки, идущие по следу людей, всполошились, задергались, обратили на стаю неприязненные взгляды. Тела тварей, казалось, вот-вот растают, как клубы дыма, а взгляды были полны злобы. Однако, когда оборотни приблизились, туманные создания неохотно отступили, не желая становиться на пути у бегущей во весь опор стаи, и растворились в сумраке ночи.
Оборотни скользили по траве, ноги их легко касались земли, последний рывок — и стая окружила охотников, кровожадно взвыла, забегала кругами вокруг них. Люди встали спина к спине, ощетинившись дулами ружей. Трое или четверо выпалили наугад, вспышки и грохот выстрелов разогнали бледных призрачных тварей. Но женщина-волчица ничуть не испугалась.
И тогда старший из охотников, высокий человек в белой меховой шапке, закричал дрожащим от ужаса голосом:
— Стрелять бесполезно! Бесполезно! Разве не видите? Это не настоящие волки!
И тогда Смит понял, что людям он и его спутницы кажутся волками, хотя сам он видел вокруг лишь белые обнаженные тела женщин, воющих на бегу волчьими голосами.
Вместе со стаей он бегал вокруг охотников мелкими настороженными шагами, подбираясь к ним все ближе, и все больше донимал его голод. От людей исходил дразнящий запах крови и плоти. Смит откуда-то помнил, как сладка горячая кровь и какое это наслаждение, когда зубы вонзаются в плоть. Эти мысли преследовали его. Но помимо пищи он жаждал и чего-то еще, какой-то иной голод терзал его, но Смит не знал слов, чтобы описать его. Единственное, что он знал, — это что не будет ему покоя, пока он не вонзит зубы в горло того человека в белой шапке, не ощутит его горячей крови на своем лице…
— Смотрите! — закричал охотник. — Вон тот, огромный, рядом с волчицей! Это сам дьявол — у него белые глаза! Зеленые — это ладно, но чтобы белые… Видите?
Что-то в его голосе было такое, отчего терпение Смита лопнуло. Он не мог больше выносить этот голод. Смит подобрался для прыжка, рычание вырвалось из его глотки. Человек в белой шапке, должно быть, прочел все во взгляде белых глаз Смита, ибо испуганно выдохнул: «Господи боже!» — и потянулся к вырезу куртки. И в тот самый миг, когда ноги Смита оторвались от земли в мощном прыжке, охотник рывком выдернул из-за пазухи то, что искал: серебряный крест.
Взрыв полыхнул перед внутренним взором Смита, ослепив его. Нечто вроде молнии с громом поразило его, пока он летел к своей жертве. Его отбросило назад, он взвыл от боли и упал, ослепленный, беспомощный, поверженный. Рассудок его сотрясали мощные волны, морщившие воздух вокруг.
Как сквозь пелену, Смит слышал страдальческие вопли оборотней, крики людей, топот подкованных сапог. Глаза его были закрыты, но крест по-прежнему горел на внутренней стороне век — жгучий, слепящий знак, от которого исходили ветвящиеся молнии и сам воздух шел трещинами.
Когда шум стих и зрение вернулось, когда взбаламученный воздух передернулся в последний раз и затих, Смит почувствовал мягкое прикосновение чьих-то холодных рук. Он открыл глаза и встретился взглядом с парой горящих зеленых глаз. Он оттолкнул оборотня и встал. Его слегка качало. Нагая белая стая сгинула, с ним осталась только одна волчица. Охотники скрылись. Даже призрачные обитатели пустошей куда-то подевались. И писк над головой смолк, на равнинах воцарилась ошеломляющая тишина. Пустошам требовалось время, чтобы восстановить силы.
Тем временем женщина-волчица отбежала в сторону и теперь нетерпеливо манила его за собой. Ему и самому не хотелось оставаться в этом злополучном месте, поэтому он последовал ее призыву, и вскоре они уже вновь бежали плечом к плечу, а поросшая чахлой травой земля уносилась назад под их легкими ногами. Столкновение с охотниками осталось далеко позади, память о нем поблекла, тело Смита налилось новой силой, и воздух опять наполнился писклявыми голосами.
Вместе с силой нахлынул и необоримый голод. Смит вскинул голову, пробуя воздух на вкус, и тихое нетерпеливое поскуливание вырвалось из его глотки. Женщина, бегущая рядом, проскулила в ответ. Она отбросила с лица волосы и принюхалась, глаза ее горели от голода. Так они и бежали сквозь серую ночь, охотник и охотница. Призрачные тени, подрагивая на ветру, поспешно уступали им дорогу, земля уносилась прочь от их невесомых ног.
Было невыразимо хорошо бежать с ней вдвоем, двигаясь легко и слаженно. Уверенность в собственных силах переполняла их, зловещие порождения проклятых тысячелетия назад полей разбегались от них, и сам воздух содрогался от их воя.
Смит опять начал видеть колеблющиеся очертания башен и стен вокруг. Ему чудилось, будто он бежит по мраморным мостовым и тяжелый меч в подвешенных к поясу ножнах хлопает его по бедру, богатые одежды полощутся на ветру, а широкие юбки женщины, несущейся рядом с ним, от быстрого бега облепляют ее ноги, и ее роскошные волосы, перевитые драгоценными украшениями, разметались за спиной. Призрачные строения вокруг становились все выше, мелькали арки, колонны, огромные купола храмов. Постепенно Смит почувствовал, что они с волчицей не одни на этих улицах, кроме них тут много, очень много людей, пусть и невидимых.
А потом его ноги вдруг отяжелели и завязли, будто он провалился в болото, и его спутница вскинула руки сквозь облако волос, запрокинула голову и закричала — страшно, отчаянно, по-человечески. Впервые на памяти Смита с ее губ сорвался человеческий звук. Ноги ее подкосились, и она упала на колени в траву — и одновременно на мраморные плиты мостовой.
Смит наклонился и подхватил ее, погрузив руки в жидкое наваждение. Потянув безвольное тело волчицы наверх, он почувствовал, что она уже успела увязнуть в этой странной, необъяснимой, невидимой трясине, которая ласково, но непреклонно и невероятно быстро обволакивала и его ноги. Смит вырвал волчицу из ловушки, однако весь ужас спутницы словно бы перетек в него, когда он к ней прикоснулся, и теперь уже и его тоже охватила непреодолимая паника. Он развернулся и стал пробиваться назад, туда, откуда они прибежали, а вязкая невидимая смерть уже захлестнула его выше колен и продолжала подниматься, а парализованная ужасом женщина камнем тянула его к земле…
Воздух внизу стал густым и поднимался волнами, как вода во время прилива. Смит, казалось, с каждым шагом все глубже проваливался в затвердевающее желе, быстро и безжалостно засасывавшее его. Однако, сколько он ни смотрел, видел только траву и призрачный мрамор под ногами да звезды над головой. Медленно, с трудом переставляя ноги, Смит пробивался прочь, преодолевая невидимое вязкое желе. Это было хуже, чем ночной кошмар, когда пытаешься бежать, но все движения выходят невыносимо медленными. Трясина засасывала, тянула вглубь, а он брел сквозь нее, твердо зная, что падать нельзя, и волчица тяжелым грузом лежала у него на руках.
Медленно, очень медленно он выбрался на твердую почву. Медленно, очень медленно он освободился из цепких когтей ужаса. Медленно, очень медленно обволакивающие волны опустились ему до колен, сползли вниз до лодыжек, и вот уже только ступни его вязнут в безликой чавкающей массе. И наконец спустя вечность он окончательно вышел за пределы наваждения. Вырвавшись на свободу, Смит подпрыгнул — ему хотелось взлететь вверх, к небу, как стрела из лука, навстречу вольному воздуху. После недавнего вязкого кошмара ему казалось, будто тело его ничего не весит. Освобожденные мышцы пели от восторга, Смит летел над травой, словно на крыльях, призрачные здания мелькали по сторонам, и женщина на руках пошевелилась — пьяный от счастья, он почти не чувствовал ее тяжести.
Спустя какое-то время она тихонько заскулила, Смит остановился у низкорослого дерева и опустил ее на землю. Она принялась озираться по сторонам, и на бледном, как кость, лице ее отразилась тревога. Опасность еще не миновала, понял Смит и тоже завертел головой. Но вокруг были все те же пустоши, те же туманные силуэты колыхались в воздухе, те же звезды холодно смотрели с неба. Над головой по-прежнему слышался писклявый щебет. Все было знакомым, однако женщина-волчица стояла напружинившись, готовая бежать, как только поймет, откуда грядет беда. В ее зеленых глазах светился панический ужас. И Смит понял: как бы страшна ни была ее белая стая, иная, гораздо более жуткая опасность рыщет в этих пустошах. И тут что-то коснулось его ступни.
Смит взвился в воздух, как дикий зверь — да он и был сейчас диким зверем. Ему хватило мига, чтобы узнать это прикосновение. Оно мягко обволокло ступню и нежно лизнуло щиколотку, когда он уже оторвался от земли. Схватив спутницу за руку, он вырвал ногу из невидимой хватки и стрелой метнулся прочь в серый сумрак. Женщина всхлипнула и побежала рядом, не отставая.
Они бежали, а невидимая беда неслась следом. Смит откуда-то точно знал, что трясина преследует их. Густые, цепкие волны катились за ними все быстрее, едва не лизали пятки. Смит бежал во весь дух, скользил над травой, словно перепуганная до смерти птица или какая-то летучая тварь. Рядом бежала волчица, дыхание со стоном вырывалось из ее груди. Он не знал, от чего бежит. Не мог вообразить, как выглядит опасность, но смутно чувствовал, что это нечто вовсе не чуждо ему, напротив, оно близкое, родственное, и в этом-то весь ужас. И еще он чувствовал, как загадочная смертельная угроза дышит ему в затылок.
Они мчались так быстро, что пустоши по сторонам слились в серую мглу. Призрачные создания стремглав разлетались прочь перед двумя оборотнями, в панике бегущими от напасти, которая страшнее их самих.
Они бежали целую вечность. Полупрозрачные башни и стены остались позади. Порой Смиту чудилось, будто он — вовсе не он, а тот, другой человек в богатых одеждах, опоясанный мечом, и спутница его — та, другая женщина, и ужас, который гонит их, — иной, хоть и не менее сильный. Он не чуял ног под собой, земли под ногами. Он бежал не разбирая дороги, зная только одно: останавливаться нельзя, нужно бежать, пока есть силы, ибо голодное нечто, норовящее вцепиться в ноги, гораздо страшнее любой вообразимой смерти. То, что произойдет, если оно их настигнет, не имеет имени, но неописуемо, невыразимо ужасно. Останавливаться нельзя. Бежать, бежать…
Однако спустя какое-то время паника прошла. Постепенно к Смиту вернулась способность мыслить. Он по-прежнему бежал, не смея остановиться, он почему-то знал, что невидимая вязкая жижа плещется всего лишь на шаг позади. Однако теперь он снова мог рассуждать, и в голову ему приходили странные мысли и образы, не вполне осознаваемые и навеянные чем-то за пределами его понимания. Так, он откуда-то знал, что уйти от этой невидимой мерзости невозможно. Он знал, что она так и будет преследовать свои жертвы — беззвучно, безостановочно, неустанно, безжалостно, пока ее жадные волны не сомкнутся над ними. Больше того, он даже знал, какой запредельный ужас последует потом — однако не мог ни описать его словами, ни представить. Это было нечто столь далекое от любого жизненного опыта, что мозг отказывался вмещать его.
Страх, который он чувствовал, был полностью на совести его воображения. Смит не видел, не слышал, не ощущал погони. Не улавливал угрозы, исходящей от пустоты, которая преследовала их. Но ужас у него в душе раздувался и раздувался, как воздушный шар, странный ужас, чем-то родственный ему, — а значит, надежды не было, как если бы Смит бежал от собственной тени.
Самообладание вернулось, он больше не мчался слепо, но теперь он понимал: бежать придется вечно, ибо спасения нет… Вот только разум отказывался вообразить, каким будет финал. Женщина, похоже, тоже немного успокоилась: ее дыхание стало ровнее, она уже так судорожно не хватала воздух ртом, как вначале, и Смит больше не чувствовал исходящих от нее волн паники.
Вокруг все оставалось неизменным: все та же серая равнина, те же призраки, спешащие отлететь в сторону при приближении оборотней, тот же писк над головой. Менялось побуждение, заставлявшее Смита бежать. Порой он чувствовал противоестественную тягу к тому, что гналось за ними, причем тяга эта рождалась в той части его существа, которая была чем-то сродни безымянному ужасу, преследующему их. Так порой человек, страдающий страхом высоты, заглянув за край, испытывает искушение броситься в пропасть. Ужас по-прежнему терзал его, однако одновременно росло желание обернуться, встать лицом к невидимой трясине, позволить ей сомкнуться над головой. И все же при одной только мысли об этом его передергивало.
Сам того не замечая, Смит замедлил бег. Но спутница, словно прочитав его мысли, яростно вцепилась в его руку, и Смит всем своим эфемерным телом почувствовал ее отчаянную мольбу. Соблазн остановиться ослабел, а страх, напротив, вновь набрал силу, и Смит побежал быстрее, содрогаясь от ужаса, что преследователь подступил уже к самым ногам.
Когда невидимая топь отстала на несколько шагов, хватка волчицы ослабла, и Смит понял, что теперь настала ее очередь преодолевать искушение. Он потянул ее за руку и почувствовал, как она встряхнулась, вырываясь из-под власти наваждения.
Так они и бежали, поддерживая друг друга. Следом катилось неустанное Нечто. Дважды Смит ощущал его прикосновение к своим ступням. И все больше и больше разгоралось в нем желание обернуться, с разбегу нырнуть в вязкий поток и идти против течения, пока… пока… Он не мог понять, зачем это ему нужно, но всякий раз, когда мысленно подбирался к потоку, все его существо содрогалось и разум окутывала пустота.
И одновременно росла и набирала силу та часть его сущности, которая имела что-то общее с их преследователем. Вскоре она уже так разрослась, что только хватка волчицы удерживала Смита от того, чтобы поддаться искушению, и даже равнина вокруг постепенно перестала существовать для него, осталась лишь серая пустота. И он бежал сквозь эту серую пустоту, зная, что она каким-то образом замыкается сама на себя, поэтому они бегут по кругу, и если не останавливаться, то в конце концов они окажутся позади преследователя и с разбегу влетят в эту невидимую вязкую топь. И все же Смит не мог заставить себя бежать медленнее, ведь тогда она непременно настигла бы его сзади. Так он и мчался, словно в колесе: ужас впереди, ужас позади, никакой возможности остановиться и никакой надежды убежать.
Время от времени на краткий миг перед ним снова мелькали пустоши, но словно в тумане и зачастую под странным углом. Иногда ни с того ни с сего земля под ногами резко шла под уклон, хотя равнина была плоской. Однажды прямо впереди замаячило озерцо, стоявшее почти вертикально, словно черная дверь, в другой раз — кусок пейзажа навис над головой, будто отраженный в громадном зеркале. Несколько раз Смит и волчица, задыхаясь, бежали вверх, словно поднимаясь в гору, причем довольно крутую. Несколько раз, едва не падая, скатывались с еще более крутых склонов. Однако на самом деле — Смит в этом ни мгновения не сомневался — они бежали все по той же плоской, однообразной пустоши.
А потом вокруг снова проступили полупрозрачные башни и стены, давно оставленные позади, — похоже, беглецы действительно описали круг. Теперь мрачные силуэты зданий вновь нависли у них над головами — угрюмые, высокие. Смит бежал среди туманных дворцов по знакомым уже мраморным мостовым, и его охватывало отчаяние — тщетно, все тщетно, им не уйти.
Сколько бы ни менялся мир вокруг, преследователь никуда не исчезал — он постоянно был на несколько шагов позади и хватал за ноги, стоило замедлить бег. Смит начал понимать, что невидимое Нечто могло бы без труда захлестнуть их, но по какой-то причине медлит. Возможно, ждет, чтобы они описали полный крут, как он предполагал, и с разбега влетели прямо в то, от чего пытались спастись. Он бежал не прочь, а навстречу опасности.
Расплывчатые силуэты зданий пролетали мимо. Женщина тоже превратилась в нечто туманное, неясное, исчезающее. Просто некто, бегущий рядом во весь дух, товарищ по несчастью, мчащийся прочь от той же угрозы — и навстречу этой угрозе. Теперь волчица казалась эфемерной, будто сон. Да Смит и сам себе казался ненастоящим — призрак, бегущий рука об руку с другим призраком по призрачному городу. И все вокруг тоже медленно растворялось в пустоте — все, кроме невидимой, но такой реальной опасности, преследующей по пятам. Они бежали, словно духи-изгнанники.
И чем больше растворялась в пустоте реальность, тем более плотным, настоящим становился город. Трава, деревья, пустоши становились полупрозрачными, таяли и исчезали, будто полузабытый сон, а башни, еще недавно дрожавшие, будто марево, все четче вырисовывались на фоне неба и постепенно снизу, от земли, наполнялись красками, как если бы живительные соки бежали вверх по камням. И вот уже город возвышается вокруг беглецов, а призраки деревьев проступают сквозь твердые стены особняков, призрак травы колышется на мраморных плитах мостовых. Реальный мир, отступив под натиском морока, стал зыбким, как мираж.
Древняя, забытая архитектура города была для глаз Смита совершенно чужой и фантастической. Мужчины, одетые в латы, шагали по улицам, погружая закованные в сталь ноги в призрачную траву, которой, похоже, вовсе не замечали. Женщины тоже были в доспехах и при оружии: их облегали кольчуги невероятно тонкой работы, будто одеяния из серебристой парчи, на поясах покачивались мечи. Все эти люди куда-то спешили, тревога и сосредоточенность застыли на их лицах, но была в их мельтешении какая-то неуверенность… Казалось, их заставляет двигаться нечто со стороны и они подчиняются его командам, как марионетки, сами того не сознавая.
И сквозь эту деловитую толпу, мимо диковинных разноцветных башен, по призрачной траве, растущей сквозь плиты мостовых, мчались, будто привидения, двое волков-оборотней, он и она. Здесь они сами стали тенями. Бесплотными духами летели они сквозь толпу, и никто не замечал их. И невидимая смерть обволакивала их ступни, стоило беглецам хоть на мгновение замешкаться. Подстрекавшее их прежде искушение остановиться и обернуться, теперь гнало их вперед, оба уже понимали: они бегут по кругу навстречу тому, что дышит им в спины. Однако у них не хватало мужества остановиться и позволить тому, что катится следом, настигнуть их.
И все же в конце концов они остановились. Женщина к тому времени совершенно обессилела и двигалась лишь потому, что Смит тащил ее за собой. Словно привидение, гонимое ветром, бежала она — не сопротивляясь, не ропща, не надеясь. Но дух Смита сломить было не так легко. И что-то опять подталкивало его обернуться, и это было вовсе не то желание остановиться и отдаться на волю невидимой стихии, которое было раньше. Возможно, ему чисто по-человечески не нравилось то, что его гонят, как дичь, возможно, дело было в том, что Смиту вообще претило убегать, как и быть убитым в спину. Даже загнанная в угол крыса оборачивается. Если опасности не избежать, лучше встретить ее лицом к лицу — древнее правило, известное каждому живому существу, способному сражаться. Это правило было у Смита в крови. И если ему суждено умереть, он хотел умереть, сражаясь, а не убегая. И следовало поторопиться, ибо финал был не за горами. Он чувствовал это благодаря какому-то инстинкту, более мощному, чем ужас, гнавший их вперед.
И вот, не обращая внимания на толпу вооруженных людей, суетившихся вокруг, он крепче сжал руку своей спутницы и замедлил бег. Преодолеть желание бежать и бежать оказалось нелегко, почти необоримая паника вновь охватила Смита в ожидании мига, когда липкие, вязкие волны сомкнутся вокруг его ног. Он увидел в стороне призрачное дерево, растущее сквозь стену особняка, и поспешил туда. Эта зыбкая тень защитит его спину надежнее, чем все здания вокруг, такие прочные на вид, но не существующие в действительности. Смит встал, обернулся и расправил плечи, вцепившись мертвой хваткой в руку женщины, — волчица подвывала, скулила и рвалась бежать прочь. Люди в кольчугах суетились вокруг, не замечая их.
Очень скоро Смит почувствовал то, чего ждал, — легкие обволакивающие волны лизнули пальцы его ног. Все его эфемерное тело пробрала дрожь, но он стоял как скала, удерживая вырывающуюся волчицу, а вязкое Нечто сомкнулось вокруг его ступней, поднялось до щиколоток, до голеней и дальше…
Некоторое время Смит просто стоял, и, по мере того как волны захлестывали его все выше, разрастался удушающий комок ужаса в горле. Безумных метаний волчицы Смит почти не замечал. А потом новый дух противоречия проснулся в нем. Если уж умирать — то не убегая от опасности, но и не парализованным от ужаса. Нет, только сражаясь что есть силы, по возможности подороже продав свою жизнь. Смит набрал полную грудь воздуха и двинулся вперед, в дрожащую, как студень, невидимую массу, которая поднялась ему уже почти до пояса. За ним, спотыкаясь и упираясь, тащилась волчица.
Смит пробивался вперед. Невидимая масса поднималась вокруг очень быстро, скоро он уже увяз по плечи, потом «студень» коснулся его подбородка, плотно сомкнутых губ, запечатал ноздри… сомкнулся над головой.
Двигаясь невыносимо медленно, как в кошмарном сне, Смит шел по дну невидимого океана. Каждый шаг стоил огромных усилий, словно приходилось еще и преодолевать течение, студенистая масса засасывала, как трясина. Смит почти забыл о женщине, которую тащил за собой. Он совершенно забыл о красочном городе и торопливых прохожих в сверкающих доспехах. Безразличный ко всему, кроме прочно въевшейся привычки идти вперед не останавливаясь, он медленно переставлял ноги, преодолевая течение. И вдруг почувствовал, что странное невидимое нечто проникло в него, просочившись между частицами его эфемерного существа. Он чувствовал, как оно проникает и как что-то меняется в нем, но не мог ухватить суть этих изменений, понять, что происходит с ним. Что-то толкало его вперед, заставляло идти, не сдаваться — и он шел, невзирая на то что в голове вихрем проносились самые невероятные догадки, а его сущность пропитывалась невидимой субстанцией, накрывшей его с головой.
Спустя какое-то время эта субстанция стала видимой, оставшись совершенно прозрачной, — теперь, когда Смит смотрел сквозь нее, пейзаж за пределами потока казался слегка подернутым дымкой. Город с его дворцами и разодетыми в кольчуги жителями слегка подрагивал, искаженный колебаниями «студня». Все дрожало, мутнело и менялось. Даже тело Смита больше не подчинялось ему безоговорочно, словно грозило вот-вот превратиться в нечто чуждое. В голове у него помутилось, только голос инстинкта, требующий не сдаваться без боя, звучал по-прежнему чисто. Смит пробивался вперед.
Город снова начал таять, его обитатели понемногу сливались с серой пустотой. Но призрачные деревья и трава не обрели от этого плоть — напротив, они стали еще более призрачными. Казалось, с каждым шагом Смит все больше удаляется от материального мира, оставляя позади все плотное, вещественное.
Действительность поблекла, выцвела почти совершенно, и даже город-мираж медленно таял, уступая место серому ничто. И Смит упрямо брел сквозь это серое ничто против течения, которое грозило стереть из реальности его самого, свести на нет.
Порой на какое-то время он переставал существовать, сливаясь с пустотой. Нет, он не терял сознания. Просто растворялся в полном, абсолютном счастье и совершенстве. Когда оно отступало, Смит продолжал бороться, чувствуя, как его тело медленно, неуклонно превращается в нечто иное, а во что — он по-прежнему не мог понять.
Так он шел целую вечность — сквозь бесконечную серость, сквозь вяжущее желе, сквозь тьму небытия, сквозь проблески почти нормального мира… Смит чувствовал, что идет не по прямой, а петляет и кружит и проходит по таким местам, для которых нет названия. Внутренний хронометр остановился. Смит ничего не видел и не слышал, ничего не чувствовал, ощущал только страшные усилия, которые приходилось прилагать всякий раз, чтобы переставить ногу. Это требовало такого напряжения, что он радовался провалам в небытие, когда переставал не только сознавать происходящее, но и существовать. Однако слепой инстинкт заставлял его идти вперед — упрямо, безостановочно.
Наконец провалы стали происходить очень часто, преображение эфемерного тела Смита почти завершилось, и лишь в краткие мгновения просветления он сознавал себя. А потом ни с того ни с сего напряжение вдруг пошло на спад. Мгновение тянулось и тянулось, а Смит по-прежнему знал, кто он такой, чувствовал, что он идет, преодолевая невидимое течение, и тащит за собой почти потерявшую сознание женщину-волчицу. Ясность этого осознания ошеломила его. Он не сразу понял, в чем дело, потом его осенило: его голова и плечи оказались над поверхностью вязкого потока. Он мог свободно дышать! Смит понятия не имел, что произошло, но он вырвался!
Серое ничто исчезло — вокруг простиралась равнина, тут и там виднелись низкорослые деревья и приземистые богатые дома с колоннами, не похожие ни на что из того, что ему доводилось видеть. Прямо впереди начиналась ложбина, окаймленная деревьями, и в ней, возле огромного валуна, стояла чуть косо каменная плита высотой в человеческий рост. На плите был высечен символ, не поддающийся описанию. Он не имел ничего общего с символами известных Смиту письменностей. Он был совершенно не похож на любые знаки, которые когда-либо использовали люди, трудно было поверить, что он вообще имеет отношение к письменности, что его могла начертать человеческая рука. И все же было в нем нечто знакомое, и Смит не стал гадать о том, что это за знак, — просто принял его как есть. Он чувствовал некое родство с ним.
Воздух между Смитом и вкопанной в землю плитой морщился и шел волнами. Потоки невидимого «студня» исходили оттуда, вздымаясь все выше по мере того, как удалялись от камня. Смит шел вперед, и радость переполняла его — теперь он знал разгадку. Чем ближе он подходил к камню, тем больше слабело сопротивление вязкого потока. Студенистые волны соскользнули с его плеч и стали опускаться ниже. Теперь Смит видел — желеобразное Нечто истекало из символа на каменной плите. И он направился туда. Он уже почти знал, что будет делать.
За спиной ахнули и часто задышали. Смит обернулся — волчица ошеломленно таращилась на него, словно только что очнулась; ее нагое тело белело сквозь полупрозрачную жижу. Она явно не помнила, что с ними произошло. В ее горящих зеленых глазах не было ни капли понимания, как у человека, бесцеремонно разбуженного среди ночи.
Вязкие волны опустились до пояса, и Смит двинулся к цели быстрее. Он уже выиграл эту битву. Он больше не боялся, хотя по-прежнему не знал, какого врага одолел и что за кошмарная участь была уготована им. Смит знал, что должен сделать, и с остервенением пробивался к каменной плите.
Когда он подошел к плите, невидимая река по-прежнему была ему по пояс. Смит на мгновение испугался, что не сможет остановиться, что ему придется погрузиться в плиту, в высеченный на ней безымянный символ, от которого исходило всепоглощающее Нечто. Однако, удвоив усилия, Смиту удалось развернуться поперек потока и после недолгой, но отчаянной борьбы с наваждением вырваться наконец на свободу.
Это было все равно что вдруг стать почти невесомым. От облегчения Смиту казалось, что ноги его едва касаются земли, но праздновать победу было еще не время. Он целенаправленно шагнул к камню.
Тем временем волчица тоже выбралась из потока. Увидев, куда направляется Смит, она вскинула руки и протестующе закричала. От неожиданности Смит отпрыгнул в сторону, испугавшись неведомой новой опасности. Убедившись, что ничего страшного не происходит, он удивленно посмотрел на женщину и снова шагнул к камню.
Волчица стрелой метнулась к нему, налетела со спины, отчаянно обхватила за плечи холодными руками и попыталась оттащить прочь. Смит сердито оглянулся на нее и нетерпеливо передернул плечами. Он вцепился в плиту и потянул. Камень немного подался. Увидев это, волчица снова пронзительно закричала, ее руки обвили Смита, будто пара змей.
Она была очень сильная. Ему пришлось прервать свое занятие, чтобы избавиться от ее хватки. Лишь собрав все силы, Смиту удалось разомкнуть ее объятия. Сбросив оковы ее рук, он оттолкнул женщину прочь. Она упала и откатилась в сторону, и Смит проводил ее озадаченным взглядом бесцветных глаз. Почему она не дает ему разрушить источник вязкого «студня», если сама так боялась этой невидимой напасти? Смит не сомневался, хотя и не мог бы ответить почему, что, если разбить камень и уничтожить символ, зловещий поток сойдет на нет. Женщина вела себя непонятно. Он пожал плечами, выбросил из головы эти мысли и повернулся к камню.
На сей раз она прыгнула на него, словно настоящая волчица — яростно, с низким горловым рычанием, стараясь вонзить пальцы в плоть, будто когти. Ее клыки клацнули возле его шеи, промахнувшись лишь на волос. Смиту стоило огромных усилий освободиться — волчица сражалась отчаянно, ее мышцы были как стальные канаты. Сбросив ее с себя, он обхватил ее за плечи и встряхнул. Это не помогло, и Смит, стиснув зубы, ударил ее кулаком в лицо, разбив губы в кровь. Женщина коротко и резко вскрикнула и осела к его ногам бесформенной грудой белой плоти, укрытой покрывалом черных волос.
Смит снова повернулся к камню. На этот раз он расставил ноги пошире, как следует уперся в землю и потянул плиту вверх. И камень поддался! Смит подналег, и камень медленно, мучительно высвободился из земляного ложа, где провел много веков. Земля сопротивлялась, но Смит раскачивал плиту, и дело двигалось. Одна сторона приподнялась немного и снова застряла. Плита накренилась. Смит потянул ее вверх — и она медленно стала валиться на землю. Тяжело дыша, он отступил назад и стал смотреть.
Огромная плита величественно падала пластом. Поток, исходящий из нее, дрожал и извивался, закручивался в воронки, пейзаж по ту сторону стеклянистого наваждения расплывался и дрожал. По воздуху, казалось, пробежала тревожная дрожь. Дома, смутно белеющие в темноте ночи, заколебались, словно подернутые рябью, и уши у Смита заболели от крика, слишком пронзительного, чтобы его можно было услышать. Невидимые писклявые призраки над головой затарахтели с утроенной силой. И наконец плита рухнула…
От удара о землю она раскололась. Длинные глубокие трещины зазмеились по ее поверхности, перечеркнув зловещий символ. Стеклянистый поток, исходящий из него, стал корчиться и извиваться, будто умирающий дракон, выгнулся дугой — и опал. И в следующее мгновение мир вокруг Смита стал рушиться. Откуда-то налетел могучий ветер, оглушительно взвыл, затянул дымкой земли вокруг. Белые дома растаяли, как дым, а женщина-волчица, должно быть, успела в последний миг прийти в себя, ибо Смит услышал ее страдальческий вопль, но не обернулся. А потом ураган, сдув все, что было вокруг, подхватил и самого Смита и понес его неведомо куда.
И пока Смит летел, он вдруг понял, что произошло и что творится теперь. Открывшееся ему знание не удивило его, словно ему и раньше все было известно. Все, кто населял пустоши, жили там благодаря покровительству могущественного проклятия, наложенного много веков назад, после того как пал город. Должно быть, проклятие это было воистину сильным, и наложить его мог только очень умелый и знающий маг. Вся равнина стала прибежищем нежити, враждебной людям. Злая воля древних окутывала эти земли, будто огромное покрывало. За много веков люди совершенно забыли о существовании столь могущественной магии, даже сказки и легенды не упоминают о ней.
И источник проклятия заключался в символе, начертанном неким магом на каменной плите. Письменность, к алфавиту которой принадлежит этот символ, придумана не людьми и ничего общего с человеческими языками не имеет. И поток, который бил из камня, был потоком чистого зла. Словно река, орошало оно просоленные земли. Русло этой реки постоянно менялось, и, если какое-то порождение зла оказывалось поблизости от нее, внутренняя злобная сущность нежити действовала на концентрированное зло потока будто магнит. Зло сливалось со злом, и невезучий призрак пустошей растворялся в блаженном небытии.
Но прежде ему приходилось пройти через причудливые метаморфозы. По мере того как порождение зла таяло в потоке, теряя собственную индивидуальность, и становилось все менее реальным, ему все яснее представали призраки разрушенного города.
Смит вспомнил спешащие куда-то толпы людей с бледными напряженными лицами и подумал, что их души, должно быть, были прикованы к месту гибели. Он вспомнил юного воина, бегущего в золотых сандалиях по улицам, воина, которым он сам становился на ускользающие краткие мгновения, и ту женщину в ярких, развевающихся на ветру одеждах… Что произошло с ними тогда, столетия назад? Возможно, проклятье затронуло и жителей павшего города, заставив их век за веком переживать тот страшный день. Но об этом Смит мог только догадываться.
Он многого не понимал до конца, а еще больше не понимал вовсе, и лишь в одном он был уверен: инстинкт, заставивший его повернуть против течения, не был навеян проклятием. Что-то в его крови — а кровь в его жилах текла не только человеческая — вывело его, как путеводная звезда, к источнику опасности. И еще он знал наверняка, что теперь, когда зловещий символ расколот, проклятие скоро рассеется и на бесплодные равнины хлынет живой, пригодный для людей воздух, живой ветер развеет все призрачные порождения тьмы, так долго укрывавшиеся здесь. Смит знал… знал…
Его кружило в сером вихре, ветер ревел в ушах, и новое знание покидало Смита. А потом он все-таки провалился в забытье…
Открыв глаза, он не сразу вспомнил, где находится и что произошло. Все тело было тяжелым, будто налилось свинцом, то и дело его пронзала боль. Плечо тупо ныло. И ночь вокруг была темной, очень темной. Он воспринимал мир будто сквозь толстое покрывало, заглушавшее все ощущения. Смит больше не мог разобрать высоких, резких звуков пустошей и щекочущих запахов, доносимых ветром. Даже неумолчное щебетание над головой стихло. Даже запах самого места изменился. Смиту почудилось, что откуда-то издалека пахнуло дымом. И несмотря на притупившееся восприятие, что-то подсказывало ему, что равнины вокруг больше не были пустыми и безлюдными. Ощущение одиночества и заброшенности исчезло. В воздухе сквозил едва заметный запах жизни. Милые ненавязчивые ароматы цветов и дыма домашнего очага окрасили его.
— …Должно быть, волки ушли, — говорил кто-то у Смита над головой, — Вот уже несколько минут, как вой прекратился, — заметили? А с тех пор как мы забрались в эти проклятые края, они выли беспрерывно. Прислушайтесь!
Смит с трудом повернул голову — та отозвалась новой вспышкой боли — и открыл глаза. Вокруг него стояли несколько человек. В тот момент, когда он приподнял веки, все они как раз подняли головы и стали настороженно вглядываться в даль. Смит не мог их толком рассмотреть — теперь, когда он перестал быть волком, ночь для него снова была черна, как для всех. Он заморгал, отчаянно желая вернуть ту былую ясность зрения, но, конечно, ничего не добился. И все же он чувствовал, что уже видел этих людей. На одном из них была белая меховая шапка.
Один из незнакомцев ткнул пальцем, указывая на что-то, чего Смит видеть не мог:
— А парень, похоже, побывал в той еще переделке. Вон у волчицы-то как горло разодрано… И повсюду волчьи следы… Да их тут сотни! Я вот думаю, а что…
— Беду накличешь, — резко оборвал его главарь в белой шапке. — Это оборотни, уж поверь. Я бывал здесь, я знаю. Но я никогда не слышал, чтобы кто-то видел того волчару. Того, здоровенного, с белыми глазами. Господи боже! Я эти глаза век не забуду!
Смит пошевелился и застонал. Охотники тут же посмотрели на него.
— Глядите, он приходит в себя! — сказал кто-то, и сквозь боль Смит смутно почувствовал, как чья-то рука помогла ему приподнять голову.
Охотник сунул фляжку в его пересохшие губы и влил ему в рот нечто горячее и крепкое. Смит открыл глаза. Главарь в белой шапке стоял, наклонившись над ним. Их взгляды встретились. Глаза Смита были почти бесцветными, как светлая сталь.
Охотник отпрыгнул так резко, что половина содержимого фляжки вылилась Смиту на грудь. Человек истово перекрестился, рука его дрожала.
— К-кто… кто ты такой? — спросил он срывающимся голосом.
Смит криво усмехнулся и закрыл глаза.
Склон холма под ним, сплошь покрытый клевером, казался таким теплым в лучах солнца. Лежа на спине, Нордуэст Смит потерся спиной о землю и закрыл глаза, дыша так глубоко, что ремень наплечной кобуры с бластером сдавливал ему грудь; он всем существом своим впивал благоухание Земли и запах клевера под жарким солнцем. Здесь, на этих холмах, лежа в тени ивы и опустив голову на густой ковер клевера, словно на колени Земли, он дышал глубоко и свободно, правой рукой гладя траву с таким чувством, с каким ласкают возлюбленную.
Сколько времени — сколько долгих месяцев, бесконечно долгих лет — он ждал этого момента? Нет, не надо думать об этом сейчас. Не надо вспоминать темные пространства космоса с его космическими трассами, или красноватые шлаки марсианских пустынь, или серые сумерки сплошь покрытой туманом Венеры, когда он мечтал о Земле, которая изгнала его из своих пределов. И он лежал с закрытыми глазами, и солнечный свет, казалось, пропитывал его насквозь, и стояла полная тишина, разве что ветерок шуршал листьями травы да какое-нибудь насекомое шебуршалось поблизости. О, эти жестокие, пропахшие кровью и потом годы за его плечами, ведь судьба могла сложиться и так, что он никогда бы не знал их. Если б не бластер, врезавшийся теперь ему в ребра, он снова почувствовал бы себя ребенком, он был бы чист, он был бы таким же, как и много лет назад, когда он еще не нарушил закон в первый раз, когда он еще никого не убил.
Никто из ныне живущих не знал, кем был тогда этот мальчик, каким он был. Даже всезнающая и вездесущая Патрульная служба. Даже Ярол, венерианин, который был его самым близким другом в течение всех этих долгих и буйных лет. Да, этого теперь никто не знает. Как и не знает никто ни его настоящего имени (он ведь не всегда носил свое нынешнее имя — Смит), ни места, где он родился и рос, ни его первого страшного проступка, в результате которого он оказался так далеко от Земли, так долго блуждал окольными путями, которые в конце концов привели его сюда, в эту холмистую местность, в эту долину, сплошь покрытую клевером, на Землю, на которую ему было навсегда запрещено ступать.
Он расцепил руки, сведенные под головой, перевернулся, положил изуродованную шрамом щеку на ладонь и улыбнулся. Да, он лежит теперь на Земле. Теперь для него это не далекая зеленоватая звездочка в черном небе, но теплая почва, и молодые побеги клевера касаются его щеки, они так близко, что ему видны и его тоненькие зеленые стебельки, и листочки в виде трилистника, и влажные зернышки земляного покрова. Вот пробежал муравьишка, покачивая антеннами усиков, совсем рядом возле щеки. Нет, лучше даже не смотреть, лучше просто лежать, словно дикое животное, впитывать в себя лучи солнца и ощущать тепло земли слепо, без слов, без мыслей.
Теперь он не Нордуэст Смит, изгой с израненным лицом, с израненной душой, флибустьер космических трасс. Теперь он снова маленький мальчик, и вся жизнь для него еще впереди. Там, на самой вершине холма, стоит дом с белыми колоннами, с прохладными верандами и белыми занавесками, которые слегка шевелятся от порывов ласкового ветерка. Из дома слышны такие знакомые, такие милые голоса. И среди них голос девочки, волосы которой как эти солнечные лучи. Она стоит там, за дверью. Она смотрит на него, и глаза ее полны слез. Он лежит тихо, не шевелясь, он весь там, в прошлом.
Это так странно, он так ясно все это видит… а ведь от дома вот уже двадцать лет как не осталось даже пепла, а девочка… девочка…
Он снова резко перевернулся и открыл глаза. Что толку теперь вспоминать о ней. С самого начала он совершил роковую ошибку, теперь он знал это. Если бы случилось чудо и он действительно снова стал тем мальчиком, но знал все, что знает теперь, он все равно совершил бы ту же самую ошибку и рано или поздно случилось бы то, что случилось двадцать лет назад. Он родился в жестокий век, когда мужчины силой брали все, что им хотелось, не обращая внимания ни на какие законы. Повиновение было не для него, это было противно его природе, поэтому…
Все так же ясно, как и тогда, в тот роковой день, когда это случилось, он почувствовал все ту же волну гнева и отчаяния, захлестнувшую его, он увидел, как дергается в неопытной руке его бластер, услышал шипение смертельного заряда, устремившегося прямо в ненавистное ему лицо. Он не испытывал никакого сожаления даже теперь, ему было нисколько не жаль того человека, первого человека, которого он убил. Но вместе с дымом этого рокового выстрела уплыл из его жизни и дом с колоннами, и счастье, которое он мог бы иметь в будущем, и сам этот мальчик — он погрузился в пучину несчастий, как Атлантида в океанские пучины, — и девочка с золотистыми, как солнечные лучи, волосами, и многое, многое другое. Это должно было случиться, он знал это. С таким человеком, как он, с таким характером, это должно было случиться непременно. Если бы даже он сумел вернуться назад и начать все сначала, история его жизни была бы в точности той же самой.
А теперь все это осталось в далеком прошлом, и никто уже ничего не помнит, ни одна живая душа, кроме него самого. И нужно быть совершенным глупцом, чтобы лежать здесь теперь и думать обо всем этом.
Смит глубоко вздохнул, проворчал что-то, поднялся и сел, расправляя плечи и прилаживая поудобней свой бластер под мышкой.
Женщина-воин, размахивая мечом, пронеслась как молния по захваченному ею мосту крепости Густард. Хриплый голос ее гремел из-под забрала, алый плюмаж развевался на гребне шлема. Она врезалась в толпу защитников крепости, и те не выдержали ее стремительной атаки и пустились наутек. Огромный могучий конь проложил дорогу следовавшим за ней воинам. У ворот завязалась короткая жаркая битва — вопли сражающихся, звон оружия и кольчуг, стоны раненых отдавались эхом под сводами арки. Подобно страшной боевой машине кружилась и вертелась в узком проходе Джирел из Джори, приведя в полное смятение защитников крепости. Огромные, подкованные железом копыта ее жеребца были так же смертоносны, как и ее стремительный клинок.
В боевых доспехах она была неуязвима для пеших воинов, и конь ее был тоже защищен тяжелой броней от ударов мстительных клинков. Эта воительница могла захватить ворота благодаря одной лишь мощи коня и молниеносности атаки. Очень скоро люди Густарда отступили под напором могучего боевого коня и его устрашающе кричащей наездницы. Меч Джирел и тяжелые копыта жеребца расчистили дорогу воинам Джори, и во двор замка Густарда ворвалась толпа одетых в доспехи победителей.
Желтый, как янтарь, глаза Джирел, сверкавшие из-под забрала, жаждали крови.
— Жирода! Привести сюда Жирода! — раздался из-под забрала ее свирепый крик. — Озолочу того, кто приведет ко мне волшебника Жирода!
В нетерпении она кружила по двору на разгоряченном коне. Она хотела спешиться, но мешали тяжелые доспехи. Она ничуть не боялась арбалетчиков, которые могли целиться в нее из узких бойниц, зияющих в угрюмых серых стенах крепости. А ведь стреле, пущенной из арбалета, была нипочем даже ее прочная броня.
Джирел ждала со все нарастающим нетерпением. В окровавленных доспехах, с огромным мечом, лежащим поперек седельной луки, вид у нее был поистине устрашающий.
— Ведите сюда Жирода! Пошевеливайтесь, бездельники! — поторапливала она своих людей.
В ее голосе звучала такая страстная жажда крови, что люди, возвращавшиеся из замка, остановились поодаль и в нерешительности топтались на месте, сбившись в небольшие группы по два-три человека. Глядя на их лица, было нетрудно догадаться, что вернулись они ни с чем.
— Так что же? — в бешенстве крикнула Джирел. — Эй, Джиль! Нашел ты Жирода? Уоткин! Где этот чертов волшебник Жирод? Отвечайте сию минуту!
— Мы обыскали весь замок, госпожа, — раздался робкий голос, — но волшебник как сквозь землю провалился.
— О Боже! — простонала госпожа из Джори. — Господи! За что ты меня наказал, за что ты послал мне в слуги одних дураков? А среди мертвых вы искали?
— Мы искали повсюду, леди Джирел. Но волшебнику удалось ускользнуть.
Женщина вновь воззвала к Создателю, и в голосе ее не слышалось ни капли уважения.
— Помогите же мне спуститься с лошади, лодыри! Что ж, я найду его сама. Вряд ли он убежал далеко!
С огромным трудом мужчины сняли ее с норовистого коня. Двое мужчин помогали ей спуститься, а один держал лошадь. Пока они возились с ремнями и пряжками, освобождая ее от стальных доспехов, она глухим голосом осыпала их проклятиями — а ругалась она так изощренно, что любой солдат мог позавидовать. Наконец сняли последнюю стальную пластину, и перед всеми предстала женщина стройная и крепкая, как юноша. Ее медные волосы оттеняли горящие ярким огнем глаза. Под броней она носила мягкую и легкую, как шелк, кольчугу, сделанную в Святой земле, и рубашку из оленьей кожи, защищавшую нежную молочно-белую кожу.
Эта женщина состояла из сплошных противоречий. Воительница из Джори, пылкая как огонь, холодная как сталь, тело ее было нежным, а воля железной. У нее был жесткий волевой подбородок, но форма рта выдавала чувствительность натуры, в которой она не призналась бы ни за что на свете.
— За мной, жалкие недоумки! — крикнула она, трепеща от ярости, — Я найду этого проклятого колдуна и снесу ему голову с плеч вот этим самым мечом! Я не отступлюсь, даже если мне придется всю жизнь за ним гоняться! Я его проучу, он у меня будет знать, как нападать на подданных Джори! Клянусь небом, он заплатит своей жизнью за тех десятерых, что пали у Масси-Форд на прошлой неделе. Грязный колдун! Мы ему покажем, что бывает с теми, кто посмел поднять руку на Джори!
Изрыгая угрозы и проклятия, она быстрым шагом пересекла двор, и ее воины неохотно последовали за ней, боязливо поглядывая на серые башни Густарда. Замок Густард всегда пользовался дурной славой. Говорили, якобы там творились странные вещи и без разрешения хозяина никто не мог ни войти, ни выйти из замка. Нередко из-за толстых стен этой зловещей крепости доносились крики и стоны. Хотя солдаты Джирел, не задумываясь, кинулись бы за ней хоть в ад, когда начался штурм крепости Густард, они лишь робко плелись за своей повелительницей с замиравшими от ужаса сердцами, в которых не было ни тени надежды на победу. Казалось, она одна не испытывала страха перед этим могучим волшебником. Кто знает, может, ей довелось пережить нечто такое, после чего страх смерти уже не властен над человеком: среди жителей Джори тайком передавались слухи об их госпоже и о том, что с ней произошло такое, о чем человеку даже подумать страшно. Когда ужасная крепость Густард пала и защитники волшебника бросились врассыпную от могучего коня Джирел и людей из Джори, солдаты Джирел воспряли духом, и зловещие рассказы о
Жироде теперь казались им всего лишь глупыми сплетнями: ведь этот жуткий замок пал так же, как и сотни других, принадлежавших обыкновенным людям. Но сейчас, входя во второй раз в замок Густард, люди беспокойно шептались, озирались по сторонам и, сбившись в пугливое стадо, едва поспевали за своей госпожой, которая горела от нетерпения. Уж если из этого замка, все выходы из которого надежно охранялись, волшебник мог вот так просто исчезнуть, значит, это место нехорошее, и лучше бы его сжечь дотла и никогда о нем больше не вспоминать. Так думали люди, неохотно следуя за Джирел, мучаясь страхом и в то же время стыдясь собственной трусости.
Неистовая Джирел бесстрашно вошла в сводчатый тоннель, ведший в парадный зал Густарда. Неужели волшебник и в самом деле сбежал? При этой мысли ее охватил гнев, и он, как факел, осветил ей дорогу. Подойдя к дверям, Джирел замерла на секунду в нетерпеливом ожидании, оглядела зал, заваленный трупами, силясь догадаться, куда скрылся преследуемый.
— Сбежать он не мог, — твердо проговорила она. — Все пути перекрыты. Значит, волшебник где-то здесь.
Она прошла через зал, небрежно переворачивая ногой трупы, словно желая убедиться в том, что смерть не лишила ее сладости возмездия.
Даже через час безуспешных поисков, когда они поднимались в последнюю башню, Джирел все еще продолжала твердить, что волшебник не мог ускользнуть. Ведь она предусмотрела все: к реке вел тайный ход, но она заранее поставила возле него стражу; во рве под водой была потайная дверь, но и через нее он выйти не мог, ибо там тоже стояли ее люди. Она знала про все тайные ходы и двери и повсюду расставила часовых. Не осталось ни одного выхода, через который Жирод мог проскользнуть незамеченным. Устало поднялась она по лестнице последней башни. Уверенность ее поколебалась.
Обитая железом дверь открывалась наружу, и Джирел спустилась на пару ступенек вниз, пока слуги возились с тяжелой крестовиной, открывая проход для своей госпожи. Дверь не была заперта изнутри. Она зашла в маленькую круглую комнату. Надежда полностью оставила ее, когда она увидела, что и эта комната пуста, лишь тело пажа распростерлось на каменном полу. Рядом с ним краснела лужа запекшейся крови. И вдруг Джирел увидела кое-что, вновь пробудившее в ней надежду: кровавые следы, которые явно не могли принадлежать воину в доспехах. Это были отпечатки широких тряпичных туфель. Только Жирод мог оставаться в таких туфлях в то время, когда шел бой за крепость и каждый воин был наперечет. Следы шли через комнату к противоположной стене и обрывались у окна.
Джирел с удивлением уставилась на окно. Она ожидала увидеть в стене узкую щель для стрельбы из лука, которая даже в морозы остается открытой. Но в этой башне окно было широким и низким, а вместо обычной козьей шкуры его обрамляли гардины из алого бархата. Ставни были сделаны из материала, похожего на слоновую кость. Но разве есть на свете такая гигантская тварь, из кости которой можно было бы вырезать такую огромную монолитную раму? Ставни были приоткрыты, и над ними Джирел увидела пятна, оставленные окровавленными пальцами.
С торжествующим воплем она бросилась к окну. Так вот каким образом сбежал Жирод! Она понятия не имела, куда вело окно — может, в тоннель, о котором ей не доложили, а может, в потайную комнату. С ликующей улыбкой Джирел распахнула ставни. За ее спиной раздался изумленный возглас, но она его вряд ли услышала. Оцепенев, Джирел смотрела в окно и не верила своим глазам. Никакой темной комнаты с каменными стенами, никакого тоннеля за этими ставнями не было. Не было там и полуденного солнца, под которым только что шли Джирел и ее люди. Не было слышно криков воинов, преследовавших во дворе оставшихся в живых защитников крепости. Ее взору открылся вид на зеленую рощу, озаренную необыкновенным светло-сиреневым небом, какого она в своей жизни еще никогда не видела. Потрясенная, Джирел взглянула вниз и вместо двора с флагами и лужами крови увидела совсем рядом — на уровне пола — землю, поросшую мхом. Она заметила, что по мху тянется кровавый след. Должно быть, это окно волшебное и ведет оно в неведомые земли, но раз человек, которого Джирел поклялась убить, скрывается там, она последует за ним.
Джирел оторвала взгляд от кровавого следа и вновь взглянула на тенистую рощу. Даже в мечтах она не могла вообразить себе более прекрасного уголка. Сердце ее затрепетало от ни с чем не сравнимого, неземного очарования зеленой рощи, погруженной в безмолвие и задумчивость сиреневого дня. Оттуда веяло покоем и забытьем. Грубый, шумный мир за спиной показался ей вдруг таким далеким и скучным. Не отрывая глаз от рощи, она наклонилась вперед и подложила руку на ставень молочной белизны.
Беспокойный шепот перепуганных мужчин вернул Джирел в реальный мир, рассеяв волшебные чары. Едва она увидела своих воинов, она сразу очнулась от магического наваждения, хотя в памяти ее сохранились только что пережитые ею ощущения. Заметив, что все они перепуганы до смерти, Джирел лишь упрямо тряхнула копной рыжих волос.
— Жирод должен быть где-то там, — указала она на окно. — Жиль, дай мне свой кинжал, этот меч слишком тяжел для пешего похода.
— Но леди… леди Джирел… дорогая леди… вам нельзя туда идти… помоги нам, святая Гильда!! Леди Джирел!
Джирел резким криком оборвала причитания.
— Дай мне свой кинжал, Жиль. Я поклялась убить Жирода и убью его, где бы он ни прятался. Быстрее, Жиль!
Воин в тяжелых доспехах шагнул вперед и, не глядя ей в лицо, протянул кинжал. Она отдала ему меч и прикрепила к ремню нож с длинным лезвием. Затем Джирел вновь повернулась к окну. Ее так и тянуло окунуться в прохладу зеленой рощи. Поставив ногу на подоконник, он(а подумала, что отправилась бы в эту страну сиреневого покроя, даже если бы ее не звал долг. Что-то влекло ее туда с непреодолимой силой. Джирел перекинула ноги через подоконник и мягко спрыгнула на землю. Казалось, мох даже не прогнулся под ее ногами. Джирел замерла на месте, прислушиваясь и наблюдая. Где-то рядом то и дело раздавалась птичья трель, ветерок нежно колыхал листву. Ей показалось, будто откуда-то издалека ветер донес эхо песни. Незамысловатая мелодия слегка раздражала ее своим однообразием, все время повторяя две-три ноты, поэтому она обрадовалась, когда ветер затих, а имеете с ним исчезла и песня в ее ушах. Джирел решила хорошенько запомнить место, с которого она начала свое путешествие. Она с любопытством оглянулась, чтобы посмотреть, как выглядит окно снаружи. Странный холодок пробежал по спине Джирел. Позади нее лежала бесформенная груда развалин, поросшая мхом. Камни потемнели от пожара, бушевавшего здесь сотни лет назад. По сохранившемуся фундаменту она догадалась, что когда-то здесь стоял замок. Только одна невысокая стена возвышалась над развалинами, в ней-то и находилось окно, через которое Джирел сюда попала. Было что-то пугающе знакомое в этой груде камней. С тяжелым сердцем отошла она от развалин, сама не понимая, что так сильно ее встревожило. Между деревьями с низко нависающими ветвями, извиваясь, бежала едва заметная тропа. Джирел неторопливо пошла по ней, внимательно оглядывая окрестности в поисках следов Жирода. Над ее головой в ветвях деревьев птицы пели удивительные, убаюкивающие песни, каких ей еще никогда не доводилось слышать. Сиреневый свет ласкал и успокаивал ее.
Долго шла она в тишине, нарушаемой лишь щебетом птиц, пока странный запах не вывел ее из состояния умиротворения. Порыв ветра принес дым горящей древесины. Вскоре извилистая тропинка привела ее к месту, откуда шел этот дым. Поперек тропинки лежало дерево с пышной кроной. Густые ветви, покрытые трепещущей листвой, тесно переплелись, поэтому пролезть сквозь них было невозможно. Джирел свернула с тропинки и пошла вокруг ствола в сторону разлома.
Едва она сделала пару шагов, как до ее слуха донесся хрип — кто-то задыхался. Джирел не раз доводилось слышать такие звуки, и она сразу поняла, что совсем рядом кого-то настигла смерть. Пригнувшись и положив руку на кинжал, она осторожно стала продвигаться в ту сторону, откуда доносился шум.
Дерево было словно прожжено у основания, по краям оно почернело и все еще дымилось. Неподалеку от тлеющего дерева происходило нечто странное. Джирел притаилась за густыми ветвями и стала внимательно наблюдать.
На мхе, ковром покрывающем землю, лежала нагая девушка. Закрыв лицо руками, она тяжело и хрипло дышала. По ее дыханию Джирел сразу поняла, что девушка вот-вот испустит дух, хотя на теле ее не было ни царапины. Длинные зеленоватые, с золотым отливом волосы скрывали ее белоснежное тело, необычайная хрупкость которого говорила о том, что вряд ли она принадлежит к миру людей.
Над умирающей девушкой стояла высокая женщина. Джирел смотрела на нее, как зачарованная: пышные формы, глаза с поволокой, черные гладкие волосы обрамляют лицо. Смуглая кожа женщины была нежна, как роскошный бархат. Сиреневая туника свободно облегала фигуру, открывая руки и округлое плечо. Пояс ее, сделанный из материала, напоминающего стекло, был похож на пурпурную змею. Возможно, он был выточен из драгоценного камня невероятной величины и чистоты. На ногах ее сверкали серебряные сандалии. Но более всего Джирел поразило ее лицо.
Томные глаза пурпурного цвета, словно рубины, сверкали из-под полузакрытых век, а темно-красные губы искривились в такой жестокой улыбке, что, заметив это, Джирел едва подавила гнев. Женщина равнодушно смотрела своими пурпурными глазами с поволокой на умирающую девушку, распростертую на ковре изумрудного мха. Она что-то говорила умиравшей, и голос ее был густой и мягкий, как ворсистый бархат.
— …Чтобы никогда никто из дриад больше не смел колдовать в моем лесу. И пусть твоя участь, Ирзла, послужит им суровым уроком. Ты слишком много себе позволила. Любого, кто осмелится ослушаться Джаризму, ждет смерть. Слушай же меня, Ирзла!
Пока женщина говорила, жизненные силы покинули девушку, она уже едва дышала. Заметив это, женщина подняла руку, и из кончиков ее пальцев вырвался огненный столп, который пронзил белое тело лежащей. Ирзла содрогнулась и начала возвращаться к жизни.
— Слушай же меня, дриада! Пусть твоя смерть будет предупреждением тем…
Дыхание девушки вновь замедлилось, и кожа приняла тусклый оттенок. И вновь женщина подняла руку, и огненный клинок пронзил несчастную. Дриада хрипло задышала, закрыв лицо руками.
— О, пощади меня, пощади, Джаризма! Дай мне умереть!
— Не раньше чем я закончу. В этом лесу жизнь и смерть находятся в моих руках. Я еще не все сказала. Ты похитила волшебную силу…
Она умолкла, так как Ирзла снова затихла, едва дыша. В третий раз поднялась извергающая огонь рука Джаризмы, и тут Джирел выскочила из своего укрытия. Она не могла больше сдерживать необъяснимую ненависть к этой женщине, не могла безучастно наблюдать эту жестокую игру в кошки-мышки, которую затеяла женщина с бедной дриадой. Раздвинув ветви дерева и подняв их над своей головой, Джирел обратилась к женщине звонким и громким голосом:
— Довольно, женщина. Дай ей умереть спокойно.
Джаризма неторопливо обернулась к Джирел. Взгляд ее встретился с гневно пылающими янтарным огнем глазами Джирел. Как два боевых меча, скрестились их взгляды. Как сверкает молния, так вспыхнула между ними инстинктивная ненависть, которую могут испытывать друг к другу только два непримиримых противника.
Обе внутренне напряглись, как две кошки, приготовившиеся к схватке. Но Джирел показалось, что в устремленных на нее пурпурных глазах за гневом промелькнула тень беспокойства, даже растерянности.
— Как тебя зовут? — спросила Джаризма мягким голосом, в котором слышалась скрытая угроза.
Беспокойство в сердитых глазах Джаризмы придало Джирел уверенности, и она заговорила решительным тоном:
— Я — Джирел из Джори. Здесь я оказалась, потому что ищу волшебника Жирода. Прекрати мучить несчастную девушку и лучше расскажи, где мне найти Жирода. Я награжу тебя за твои труды.
Ее властный, не терпящий возражений тон поднял в душе Джаризмы такую волну гнева, что на какое-то время от ее былой растерянности и следа не осталось.
— Ты меня не знаешь, — ответила женщина мягким голосом, внимательно изучая лицо Джирел, — Я волшебница Джаризма, владычица этой земли. Неужели ты и в самом деле думаешь, будто меня можно купить, женщина из человеческого племени?
— Прости меня, — промурлыкала Джирел, ядовито улыбаясь, — но на первый взгляд мне и вправду показалось, что ты не многого стоишь…
Эти слова сорвались с ее губ лишь из пустого желания ужалить свою противницу побольнее, и Джирел тут же пожалела об этом, поскольку поняла: она сполна заслужила ту презрительную усмешку, которая скользнула по лицу Джаризмы.
— Что попусту болтать, — сказала она, — возвращайся в свою деревню, Джирел из Джори, и держись от меня подальше.
Ее пурпурные глаза на секунду остановились на дриаде, неподвижно лежавшей у ее ног, затем встретились с горящими глазами Джирел. Джаризма окатила ее холодным презрением, сквозь которое, как ни странно, снова просматривалась беспокойная неуверенность. Рука Джаризмы скользнула в сторону, казалось, в пустоте перед собой она отворила дверь. Затем воздух вокруг нее как будто закружился, наполнился едва заметным сиянием, и через мгновение волшебница исчезла.
Джирел оторопело заморгала. Похоже, ее подвели не только собственные глаза, но и уши: она отчетливо слышала, как в тот момент, когда волшебница растворилась в воздухе, где-то рядом мягко затворилась дверь. Она еще раз изумленно повела вокруг взглядом: зеленая поляна пуста, вокруг безмятежная тишина. Нигде не было видно ни Джаризмы, ни какой-либо двери. Джирел в замешательстве пожала плечами. Встречаться с волшебством ей было не впервой, но…
Глухие всхлипывания умирающей дриады отвлекли ее от мыслей, и она склонилась над бедняжкой, лежавшей на мху. На теле ее не было ран, но Джирел знала: девушке оставалось жить считанные минуты. Ей вспомнилась легенда о том, что духи деревьев умирают вместе с деревом, в котором живут. Джирел осторожно перевернула девушку, надеясь, что еще успеет ей чем-нибудь помочь.
Дриада почувствовала прикосновение ее нежных рук, и губы ее затрепетали. Ее глаза, коричневые, как вода в лесном ручье, раскрылись и остановились на Джирел. Казалось, в этих глазах отражалась зеленая листва леса.
— Спасибо тебе, — еле слышно проговорила девушка. — А теперь возвращайся скорее домой, пока гнев Джаризмы не настиг тебя.
Но Джирел лишь упрямо мотнула головой в ответ.
— Сначала мне нужно найти Жирода и убить его. Я дала клятву. Но сейчас я побуду с тобой. Чем я могу тебе помочь?
Дриада заглянула своими глазами, в которых трепетала зелень леса, в глаза Джирел и, словно прочтя в них свою участь, едва заметно покачала головой.
— Я должна умереть вместе с моим деревом. Но раз ты решила — выслушай меня. Я хочу отплатить тебе за твою доброту. У меня в волосах спрятан талисман. Забери его, когда я умру. Это символ Джаризмы. Все ее подданные носят такой талисман. Он приведет тебя к ней, а значит, и к Жироду, который всегда возле нее, — мне это известно. Должно быть, она забыла забрать у меня талисман потому, что ты ее так сильно разгневала. Только вот я не пойму, почему она тебя пощадила. Джаризма обычно быстра на расправу. Впрочем, неважно. Слушай же. Если уж ты должна убить Жирода, тебе придется совершить то, на что здесь еще никто никогда не решался. Этот талисман надо разбить прямо у ног Джаризмы. Не могу объяснить, что произойдет тогда. Знаю только, что это очень страшно. Ты высвободишь силы, с которыми даже Джаризма не сможет совладать. Они могут погубить и тебя. Но все-таки это шанс. Пусть же тебе повезет…
Сбивчивая речь стала совсем тихой. Джирел приподняла голову дриады, но услышала лишь нечленораздельные звуки. Через секунду головка с золотисто-зелеными волосами безжизненно упала на руки Джирел. По лесу пробежал долгий трепетный вздох, будто легкий ветерок зашелестел в ветвях деревьев, но ни один листочек при этом даже не колыхнулся.
Джирел наклонилась и поцеловала дриаду в лоб, затем нежно опустила ее голову на мох. И тут в копне удивительных волос дриады рука ее наткнулась на что-то острое и жесткое. Талисман! Тот самый талисман, о котором ей поведала Ирзла. Она извлекла его из волос дриады. В руках ее оказался странный кристаллик с неровными краями, слегка покалывавший пальцы. Внутри его горел живой огонек, отчего весь камень так и переливался.
Она поднялась на ноги, оставив умершую дриаду лежать на мху — лучшего места для вечного сна не придумаешь. Глядя на талисман, она заметила, что внутреннее сияние приняло форму маленькой клинообразной стрелки и указывало куда-то вперед и направо. Она вспомнила слова Ирзлы о том, что талисман укажет ей дорогу. Джирел повернула талисман немного влево. Действительно, дрожащее сияние сместилось внутри кристалла, сохранив прежнее направление, — талисман всегда указывал туда, где находится Джаризма. Она бросила последний взгляд на мертвую дриаду и двинулась по тропинке; крохотный волшебный талисман покалывал ей руку. Дорогой она вспоминала встречу с Джаризмой. Глубокая безотчетная ненависть, вспыхнувшая между ней и волшебницей, оказалась столь сильна, что Джирел забыла об опасности, но она помнила, что во взгляде могучей чародейки, полном испепеляющей ненависти, где-то в самых недрах его, скрывалась странная неуверенность. С чего бы? Что помешало Джаризме уничтожить ее, как и Ирзлу, за то, что она не подчинилась могучей правительнице волшебной страны?
Так шла она в задумчивости по извивавшейся между деревьями тропинке. Неожиданно лес кончился, и перед ней оказался просторный луг, переливавшийся зеленью в свете безоблачного сиреневого дня. Вдали за лугом на фоне неба выделялась ослепительно белая башня с высоким шпилем, именно туда и показывала светящаяся стрелочка волшебного талисмана.
Ей показалось, будто откуда-то издалека ветер снова донес эхо все той же песни, от монотонности которой у нее засвербило в ушах. Она облегченно вздохнула, когда ветер наконец стих и назойливая мелодия оставила ее в покое.
Вдали едва просматривались пурпурные горы, похожие на облака, сгрудившиеся на горизонте, и было видно, что повсюду рощицы чередовались с лугами. Она ускорила шаг, поскольку не сомневалась, что белая крепость и есть дом волшебницы Джаризмы, а значит, там она найдет Жирода. Должно быть, она шла гораздо быстрее, чем ей казалось, ибо сверкающий шпиль башни уже через несколько минут каким-то чудесным образом оказался совсем близко.
Вот уже показались сводчатые ворота, светившиеся голубовато-сиреневым светом. Верх башни был украшен зубцами, среди которых она разглядела какие-то разноцветные пятна, будто там буйно разрослись диковинные цветы, красиво оттенявшиеся белоснежными стенами башни. Музыка зазвучала громче, значит, источник ее был совсем рядом. Чем ближе подходила Джирел к башне, тем сильней билось ее сердце. Она с тревогой думала о том, какая же она, эта волшебница Джаризма, и через какие опасности ей предстоит пройти, чтобы сдержать свою клятву. И вот она стоит прямо перед башней. Джирел осторожно заглянула в окошечко неподалеку от арки, но ничего, кроме густого сиреневого тумана, не увидела. Джирел положила руку на кинжал, глубоко вдохнула и храбро шагнула под арку. Через мгновение нош ее оторвались от земли, и она увидела, что сиреневый туман накрыл всю крепость и под ногами у нее раскрылась бездна. Пустота поглотила ее, и реальность прекратила свое существование.
Она падала сквозь облака сиреневой пустоты, и невозможно было определить, падает ли она вверх или вниз, влево или вправо. Все исчезло в сиреневой бесконечности. Голова ее шла кругом, и казалось, этот полет длится бесконечно долго… но вдруг в один миг головокружительная пустота куда-то исчезла, и Джирел с изумлением поняла, что стоит на самом верху башни Джаризмы.
Джирел узнала башню по зубцам, кольцом опоясавшим ее, среди них росли странные цветы. В центре покрытой мраморными плитами площадки на разбросанных меховых шкурах стоял низкий диван с мягкой ярко-желтой обивкой. На диване бок о бок сидели двое. Один из них, в черном платье и с мрачным лицом, и был Жирод. Не говоря ни слова, он с тревогой уставился на Джирел своими маленькими тусклыми глазками.
Джирел едва удостоила его взгляда, словно не замечая его присутствия, — теперь ей было не до него. Она сразу перевела взгляд на Джаризму, которая, увидев Джирел, удивленно отняла от губ длинную серебряную флейту. В ушах Джирел сразу же смолкла назойливая мелодия, и она сообразила, что странная, сводившая ее с ума музыка исходила из этой длинной блестящей трубки. Держа флейту перед собой, Джаризма пристально смотрела на Джирел своими пунцовыми глазами, и во взгляде ее читались раздумье, тревога и едва сдерживаемый гнев.
— Итак, — медленно проговорила она своим низким, густым голосом, — ты во второй раз ослушалась меня.
Жирод резко повернулся и многозначительно посмотрел на бесстрастное лицо волшебницы, но та не ответила на его взгляд. Тогда он украдкой взглянул на Джирел, и в его глазах она тоже прочла затаенную тревогу и испуганное восхищение. Такой клубок противоречивых чувств слегка озадачил Джирел, которая во всем любила ясность и терпеть не могла загадок.
— Называй это, как тебе нравится, — ответила Джирел, прерывисто дыша. — Только отдай мне этого труса, этого торговца колдовским зельем, который прячется у тебя за спиной, и поскорей спусти меня вниз со своей чертовой башни. Я пришла сюда, чтобы убить твоего любимчика: этот колдун, этот мошенник, который сейчас и глаз не смеет поднять, предал меня в моей же стране.
Ее требование прозвучало, как удар гонга. Наступила гнетущая тишина. На губах Джаризмы играла коварная, надменная улыбка, заметив которую Джирел так и вскипела от желания влепить ей пощечину и стереть отвратительную ухмылку с ее холеного лица.
— Ну-ну, не горячись, храбрая воительница! Неужели ты и в самом деле воображаешь, будто у Джаризмы нет дел поважней, чем эти твои земные дрязги?
— Мне наплевать на твои дела, Джаризма, — презрительно ответила Джирел, — мне нужен только этот грязный колдун, я поклялась убить его — и убью!
Джирел почувствовала, что спокойная улыбка Джаризмы начинает выводить ее из себя.
— Так значит, ты, Джирел, пришла предъявлять мне свои требования? — спросила она голосом мягким и насмешливым. — Только круглый дурак или сумасшедший может решиться оскорбить меня, женщина, и то лишь раз. Я никогда ни у кого не была на побегушках и не понимаю языка приказов. Заруби это себе на носу.
— Ну хорошо, во что же ты оцениваешь своего трусливого пса? — На губах Джирел играла тонкая усмешка.
Услышав такое оскорбление, Жирод приподнялся было с дивана; его и без того угрюмое лицо стало мрачнее тучи, глаза засверкали гневом. Джаризма небрежно толкнула его локтем, и он снова уселся на диван.
— Сиди и молчи. Это дело касается только твоей… подружки, — она презрительно кивнула на Джирел, — и меня. Не думаю, храбрый вояка, — она постаралась, чтобы ее слова прозвучали как можно более оскорбительно, — что ты способна предложить цену, которая будет мне интересна.
— О том, что тебе интересно, догадаться не так уж и трудно. — Джирел бросила презрительный взгляд на Жирода, который продолжал сидеть на месте лишь потому, что его вновь удержала властная рука волшебницы.
Бархатистая кожа на щеках Джаризмы покрылась румянцем.
— Не испытывай моего терпения, дитя человеческого племени, не думай, будто оно бесконечно, — резко сказала она.
— Ой, как страшно, — отозвалась Джирел, смело глядя ей в глаза.
Какое-то время волшебница испытующе смотрела на нее своими пурпурными очами. Затем она вновь заговорила, и сквозь холод презрения уже нельзя было не услышать ноток восхищения, которое она помимо воли испытывала к своей противнице.
— Да, наверное, тебе не страшно. Ты не боишься меня, но знай, меня не боятся только дураки. Или дуры. А я, Джирел из Джори, дураков не люблю.
Она положила флейту на колени и лениво подняла руку, на пальцах которой не было ни одного кольца. В глазах ее пылал гнев, и был он так силен, что от ее былой неуверенности и следа не осталось. И тут Жирод схватил ее за руку, притянул волшебницу к себе и зашептал что-то ей на ухо. Джирел удалось расслышать всего одну фразу: «…что будет с тем, кто осмелится изменить свою судьбу». Она заметила, как лицо волшебницы преобразилось, казалось, гнев ее испарился, а вместо него в ее глазах вновь тускло замерцали искры страха. Джаризма долгим задумчивым взглядом посмотрела на Джирел и пожала красивыми плечами.
— Пожалуй, Жирод, ты прав, — пробормотала она едва слышно, — так будет лучше всего.
— Я сохраню тебе жизнь, женщина, — обратилась она к Джирел. — Возвращайся обратно в свою страну, если, конечно, сможешь найти дорогу назад. Но, предупреждаю, больше меня не тревожь. Если наши пути еще раз пересекутся, пощады не жди.
Она резко хлопнула в свои нежные белые ладони. И сразу все закружилось вокруг Джирел: и крыша, и сиреневое небо, и цветы на парапетах. Эхо властного хлопка еще звучало где-то далеко, а Джирел казалось, будто с огромными, неопределенного цвета соцветиями происходят какие-то непонятные превращения. Они вдруг заколыхались, вытянулись и начали тянуться вверх со всех сторон башни, как бы образуя над ее головой арку. Вот подошвы ног ее ощутили мягкий мох, она вдохнула чудесный запах влажной земли и сложный аромат деревьев и цветов в саду. Она зажмурилась, а когда открыла глаза и осмотрелась, мир вокруг нее вновь принял четкие очертания.
Башня исчезла. Вокруг Джирел со всех сторон росли, тесно переплетаясь стеблями, огромные цветущие растения. Джирел поняла, что оказалась в волшебном, заколдованном лесу. Здесь все буквально утопало в зелени. Временами ей казалось, что она на дне моря, ибо сиреневый свет, просвечивающий сквозь листву, был неярок, будто проступал сквозь толщу воды. В растерянности она стала пробираться вперед, внимательно глядя по сторонам в надежде понять, что за чудо произошло с ней на этот раз.
Поистине сказочный, волшебный край. Настоящий райский сад, где растут огромные аквамариновые цветы, а воздух наполнен благоухающей тишиной. Цветы сонно кивают головками в рассеянном свете, и в этом непрерывном плавном покачивании и мягких тонах окраски растений было нечто завораживающее, навевающее сон. Аромат был такой густой и сладкий, что кружилась голова. Джирел бесшумно ступала по мягкому, шелковистому мху. Здесь, под пологом густой листвы, существовал свой особый мир, мир гармонических красок, безмолвия и благоухания. Джирел медленно, как во сне, пробиралась между цветами.
Терпкий аромат дурманил ей голову, Джирел уже не могла понять, во сне она или наяву. Она так и не поняла, действительно ли, находясь в удивительном, навеянном ароматами трансе, заметила легкое шевеление листвы и, приглядевшись, увидела гигантскую змею с прозрачным пурпурным телом, копию той, которая опоясывала талию Джаризмы, но увеличенную до чудовищных размеров. Только эта змея была живой и гибкой. Она бесшумно перетекала в пространстве, извиваясь среди цветов и глядя на нее своими равнодушными рубиновыми глазами.
Кроме змеи, которая не собиралась уползать далеко и не спускала с нее взгляда, перед глазами Джирел проходили и другие странные видения. Потом она никак не могла вспомнить, было ли все это на самом деле и почему она узнала знакомые черты в крохотных смеющихся личиках, с любопытством выглядывавших из цветущих зарослей. А ведь она почти поверила тем диким, невероятным вещам, которые они ей нашептывали, наклоняясь к ней с покачивающихся цветов и щекоча ей уши смеющимися губами.
Постепенно очарованные цветочные заросли редели, и Джирел наконец вышла на опушку заколдованного леса. Она ступала медленно, смутно понимая, что где-то тут рядом бесшумно извивается огромная прозрачная змея, похожая на оживший драгоценный камень. Ее окутанное странными чарами сознание тревожили неясные воспоминания о том, что рассказывали ей эти тоненькие веселые голоса. Но когда Джирел окунулась в яркий свет жаркого солнца, дурманящий аромат постепенно выветрился из ее головы.
Наконец рассудок и способность здраво рассуждать вернулись к ней. Она тряхнула своей рыжеволосой головой, чтобы окончательно сбросить с себя наваждение, и огляделась, опасаясь услышать шуршание в зеленой траве и снова увидеть огромную змею. Но вокруг все было спокойно. Конечно, это было лишь видение. Ей все привиделось, и тоненькие голоса вовсе ничего не нашептывали ей со смехом про то, что… что… Она судорожно напрягала память, но безуспешно, так толком ничего и не вспомнила. Джирел с сожалением усмехнулась и, отбросив в сторону тревожащие ее обрывки воспоминаний, принялась внимательно изучать окрестности, силясь понять, где она очутилась на сей раз.
Она стояла на вершине невысокого холма. Внизу, овеваемые легким ветерком, колыхались благоухающие ароматами цветочные джунгли, окружая заколдованным кольцом склоны холма. А за ними зеленели луга, убегая вдаль, к едва виднеющейся линии леса. Ей показалось, будто это тот самый лес, где она впервые встретила Джаризму. Но белая башня, возвышавшаяся среди лугов, исчезла, как по мановению волшебной палочки. Там, где стояла крепость, теперь простирался луг, а над ним нависало прозрачное сиреневое небо.
В недоумении она смотрела перед собой… и вдруг почувствовала укол — что-то больно вонзилось ей в ладонь. Она вспомнила, что все это время крепко сжимала в руке талисман. Она разжала руку и посмотрела на него. Сейчас неровная стрелка света указывала в обратную сторону. Джирел обернулась и поняла, что оказалась у подножия сиреневых гор, которые она впервые увидела, когда вышла из леса. Их мерцающие вершины поднимались над ней, теряясь высоко в небе. Задрав голову, она увидела в колыхавшейся дымке раскаленного воздуха башню, расположенную на одной из вершин.
Джирел тихонько охнула. Как круты и обрывисты эти скалистые горы! Но делать нечего. Надо карабкаться вверх. Она грубо выругалась сквозь зубы, словно простой солдат, и устало двинулась по изрезанному глубокими расщелинами каменистому склону. От нагретых жарким солнцем камней воздух был горяч и затруднял дыхание. Из-под ее ног то и дело прыскали в разные стороны крохотные яркие твари — оранжевые ящерицы, коралловые скорпионы, змейки, похожие на ярко-синие драгоценные камни.
Она поднималась все выше, спотыкаясь и прокладывая дорогу среди остроконечных камней, а башня и не думала приближаться — она словно поднималась вместе с ней. Порой Джирел казалось, будто она значительно сократила расстояние, но, преодолев очередную расщелину, она поднимала глаза и снова убеждалась, что белое пятнышко башни по-прежнему недостижимо далеко, так же далеко, как и в начале пути. Башня словно дразнила ее, она уже стала казаться нереальной, и, если бы не талисман, Джирел подумала бы, что это мираж, который нарочно кто-то наслал, чтобы сбить ее с толку.
Но наконец, после бесконечно долгого, изматывающего подъема, она в очередной раз взглянула вверх и увидела шпиль, возвышающийся на самом высоком горном пике: башня так и сияла белизной на фоне сиреневого неба. С этой минуты она больше не отдалялась. Оставалось совсем немного — и Джирел собрала последние силы. Каждый шаг, с каким бы трудом он ей ни давался, теперь приближал ее к величественно сияющей крепости, гордо возвышающейся на вершине высочайшего горного пика.
Совершенно обессилев от бесконечного подъема, Джирел остановилась перевести дух. Задрав голову, она утерла мокрый лоб, к которому прилипли влажные рыжие кудри. Вдруг среди высоких камней что-то зашевелилось, и из-за огромного валуна крадучись вышло длинное, гибкое, как кошка, существо. Никогда еще Джирел не видела ничего подобного. Восхитительная золотистая шкура была украшена удивительным узором желтовато-коричневого цвета, а на тяжелых массивных челюстях красовались два изогнутых белых клыка — белее слоновой кости. Плавно и грациозно этот удивительный зверь шел прямо навстречу Джирел.
Сердце Джирел громко забилось. Резким инстинктивным движением она выхвалила из ножен кинжал и крепко сжала рукоятку. Она не отвела взгляда и твердо смотрела в глаза этой красивой и в то же время страшной кошки, пытаясь понять, почему ей так хорошо знаком этот взгляд. Глаза зверя сверкали пурпурным цветом, как два ярких рубина. Наконец ее осенило. Она вспомнила, кто еще совсем недавно смотрел на нее этими пурпурными глазами из-под надменно прикрытых век. Да ведь это глаза самой Джаризмы! И та змея в ее видении — она ведь тоже следила за ней пурпурными глазами! Так значит, Джаризма шла за ней по пятам еще там, в заколдованном лесу?
Она сжала в ладони волшебный кристалл, понимая, что до поры до времени должна скрывать от волшебницы это грозное оружие. Пока еще рано, пока не пришло время, когда можно обратить его против его создателя. Джирел слегка пошевелила кинжалом, и его лезвие сверкнуло на солнце. Прошло несколько секунд молчаливого противостояния — желтоглазая женщина и удивительной красоты кошка с пурпурными глазами смотрели друг на друга с нескрываемой враждебностью. Джирел по-прежнему крепко сжимала кинжал и с опаской поглядывала на вооруженные стальными когтями лапы кошки, которыми она так мягко и бесшумно ступала. Да, этими когтями она вполне способна в мгновение ока растерзать ее в клочья — Джирел и руки не успеет поднять, чтобы нанести ответный удар.
Джирел увидела, как в злобных пурпурных глазах кошки что-то мелькнуло, она припала к земле и, подергивая хвостом, оскалилась, обнажив сверкающие клыки. Она приготовилась к прыжку. Джирел напряглась, как натянутая струна, до боли сжимая кинжал, и ей казалось, что она уже целую вечность вот так стоит и ждет, когда же эта золотистая смертоносная тварь кинется на нее…
И вот она прыгнула. Джирел мгновенно упала на одно колено, в левой руке зажав кристалл, а правой выставив кинжал вперед. Громадное животное стремительно пронеслось над ее головой. И тут же за спиной Джирел раздался презрительный смех и еще один странный в этих горах звук — звук захлопнувшейся двери. Джирел мгновенно вскочила на ноги, развернулась, держа кинжал прямо перед собой. Расщелина, освещаемая сиреневым светом, была пуста. Нигде никакой двери, а Джаризма как сквозь землю провалилась.
Сбитая с толку, Джирел вложила кинжал в ножны. Нет, никакого страха она не чувствовала. Если он и был, то гнев вытеснил его остатки, стоило только услышать звонкий, наполненный презрением смех волшебницы. Не оборачиваясь, Джирел продолжила свой путь к башне, все такой же белой и столь же незыблемой. Джирел упорно поднималась все выше и выше, и расстояние между ней и башней становилось все меньше. Джирел больше не замечала никаких явных следов присутствия Джаризмы, но она чувствовала на себе пристальный взгляд ее пурпурных колючих и презрительных глаз, полуприкрытых тонкими веками. Теперь Джирел отчетливо видела башню: она находилась прямо напротив нее, на вершине самой высокой скалы. К ней круто поднималась бесконечная череда ступеней. Эта лестница была столь древней, что многие ее ступени скорее напоминали брошенные здесь неизвестно кем полустертые камни. Чьи ноги стоптали эти ступени, подумала Джирел, и к какой двери они вели до того, как оказались здесь?
Едва переводя дыхание, она наконец достигла вершины и оказалась прямо у входа. Заглянув под арку, она, к своему удивлению, увидела широкий полукруглый зал с бесчисленным множеством дверей. Джирел вспомнила, как в прошлый раз она, едва перешагнув порог, провалилась в сиреневую пустоту. На этот раз, вступая в зал, она проявила большую осторожность, опасаясь, что перед ней снова все ненастоящее и она вот-вот упадет в туманную бездну. Но нет, на этот раз пол под ногами был прочным.
Оказавшись внутри, она помедлила, осторожно оглядываясь по сторонам и размышляя, куда направиться. Джирел чуяла опасность всем своим существом, сам воздух здесь, казалось, был пропитан угрозой. Чьи-то враждебные чары, словно туман, окутывали это заколдованное место. Стараясь ступать как можно тише, она медленно продвигалась вперед, и по спине ее бежали мурашки. Вот она отворила одну из дверей. За ней открылась галерея, затянутая туманной пеленой. Прямая как стрела, она тянулась на многие мили, и арки, поддерживавшие потолок, бесконечно сменяли одна другую, растворяясь в сиреневой дали. Не прошло и минуты, как что-то похожее на облачко дыма на мгновение заслонило ей перспективу; облачко клубилось, вздымалось вихреобразной волной и оказалось все той же золотистой кошкой, которая так таинственно исчезла в расщелине скалы.
Она медленно приближалась к ней, грациозная и красивая. Мускулы ее упруго перекатывались под золотистой шерстью, пурпурные глаза, не отрываясь, презрительно смотрели на Джирел. Рука девушки невольно потянулась к кинжалу, волна злости подступила к горлу, едва ее взгляд скрестился со взглядом волшебницы. И вдруг мягкий голос Джаризмы гулким эхом прокатился по коридору:
— Значит, между нами война, Джирел из Джори. Ты пренебрегла моим прощением и теперь должна быть наказана. Наказание для тебя я уже придумала — кара самая нехитрая, но достаточно изощренная… честно говоря, нет ничего страшнее ее, и вряд ли человек когда-либо подвергался более ужасному наказанию. Не догадываешься? Нет? Ладно, у тебя есть немного времени подумать об этом, пока я настраиваюсь. А может, мне тебя сразу убить? Хмм…
Ее задумчивое «хмм» плавно сменилось мурлыканьем кошки, которое, в свою очередь, переросло в грозное рычание; огромная кошка оскалилась, пурпурные глаза ее вспыхнули кровожадным огнем. Она подходила все ближе и ближе, ее грозный голос отдавался эхом под сводами галереи. Рычание становилось все громче, пока не превратилось в оглушительный рев, а золотистое тело, жесткое и эластичное, как стальная пружина, сгруппировалось, приготовившись к прыжку.
Джирел стояла всего шагах в десяти от этой припавшей к земле и замершей твари. Она видела, как ее мощное тело затрепетало, напряглось — и вот она прыгнула. В безотчетной панике Джирел отскочила назад и захлопнула дверь прямо перед ее носом.
В спину ей ударила волна презрительного смеха. Вдобавок сквозь щель над дверью просочилось облачко легкого дыма, отвесило Джирел хлесткую пощечину — и дым тут же рассеялся. Кровавый туман поплыл у Джирел перед глазами. Вне себя от гнева, тяжело дыша, она снова распахнула дверь и выхватила из ножен кинжал. Глазами, мутными от бешенства, она оглядела коридор. Там было пусто. Джирел во второй раз изо всех сил хлопнула дверью, прислонилась к ней спиной и стояла, дрожа от злости, до тех пор, пока кровавый туман не рассеялся перед ее глазами и она смогла овладеть дрожащими руками настолько, чтобы вложить кинжал в ножны.
Окончательно придя в себя, она внимательно осмотрела зал, раздумывая, что же ей теперь делать. И тут она обнаружила, что, даже пожелай она уйти, обратной дороги нет, ибо дверь, через которую она вошла в зал, бесследно исчезла. Теперь ее окружали только стены с загадочными закрытыми дверями, которые вели неизвестно куда. Оказавшись запертой со всех сторон, Джирел даже обиделась: вот, значит, как! Ее противница вообразила, что, оставь она дверь открытой, Джирел тут же сбежит. Усилием воли она снова заставила себя успокоиться.
В душе ее не было страха, но она понимала, что жизнь ее в серьезной опасности.
Что же делать дальше? Из головы ее не выходила угроза волшебницы. Самая простая и вместе с тем самая изощренная, самая лютая из всех возможных кар — что это может быть? Джирел знала множество способов казни, много приемов, какими пытают людей, — в ее темницах лилось не меньше крови, чем в темницах соседей, — но она догадывалась, что Джаризма имела в виду не только телесное страдание. Джирел имела серьезные основания полагать, что волшебница угрожает ей чем-то иным. Это месть женщины, а значит, она должна быть куда страшнее, чем просто истязание железом и огнем. Ей ли это не знать. Хотя Джирел не тешила себя надеждой на освобождение, сидеть сложа руки она тоже не собиралась. Она окинула взглядом ряд совершенно одинаковых темных дверей. Какие колдовские штучки там ее ожидают, какие хитрости магии и волшебства приготовила ей Джаризма? Раз уж ее ждет кара, куда более страшная, чем сама смерть, почему бы тогда немного не поразвлечься и не заглянуть, не полюбопытствовать, что там такое? Джирел решительно подошла к ближайшей двери и резко распахнула ее.
В лицо ей дохнул мощный порыв ветра, дверь так и заходила ходуном. Ветер не только обжигал лицо ледяным холодом, но и принес с собой целое облако пыли. Сквозь решетку, закрывавшую проход, она успела увидеть ослепительно белое пятно, похожее на снежную гору, освещенную ярким солнцем, и в ту же секунду захлопнула эту дверь, таким невыносимо пронизывающим оказался ветер. Это маленькое приключение пробудило в ней любопытство. Она, не задумываясь, раскрыла следующую дверь.
На этот раз за металлической решеткой она увидела освещенные бликами пламени клубы серого дыма. В нос ударил запах гари, а откуда-то издалека донеслись стоны и крики. С содроганием она захлопнула и эту дверь.
Тогда она раскрыла третью дверь, и от изумления у нее перехватило дыхание. За ней она увидела толстую, совершенно прозрачную хрустальную перегородку, за которой взору ее открылась бездна. Она прижалась лбом к холодному стеклу и с изумлением уставилась в абсолютную пустоту: в совершенный мрак, в абсолютную тишину и слабые точки далеких немигающих звезд. За стенами башни был день, сияло солнце, но здесь на нее смотрела бездонная ночь. Вдруг на мгновение длинная, тонкая полоска света прорезала темноту и погасла. На падающую звезду это было не очень похоже. Напрягая зрение, Джирел всматривалась во мрак, пока не заметила что-то вроде тонкой серебристой полоски; она пересекала темноту, оставляя за собой пылающий хвост, постепенно исчезающий в небе. У Джирел закружилась голова, и ей сделалось дурно. Бездонная пустота завертелась у нее перед глазами, ноги стали как ватные, она вышла обратно и захлопнула за собой дверь, не в силах выносить зрелище этой звездной пустоты.
Ей понадобилось несколько минут, чтобы прийти в себя и приблизиться к следующей двери. Она распахнула ее, и оттуда пахнуло странно знакомым запахом цветов. За железной решеткой сонно колыхались наполненные ароматами и тишиной цветочные джунгли. Это здесь она была, перед тем как оказаться у подножия гор. На Джирел нахлынули воспоминания. На какое-то мгновение она снова услышала тоненькие хихикающие голосочки, нашептывающие ей на ухо веселые непристойности и странные тайны, ощутила близкое присутствие огромной змеи. И снова, когда Джирел пришла в себя, в памяти почти ничего не осталось, как это обычно случается, когда пытаешься вспомнить только что приснившийся сон. Лишь обрывки каких-то таинственных знаний продолжали вертеться у нее в голове, но как она ни старалась, вспомнить ничего не могла. Не будь тут решетки, Джирел достаточно было бы сделать шаг, и она снова оказалась бы в волшебном лесу. Но отсюда, из этой заколдованной башни, похоже, выхода теперь не было, сколько ни открывай дверей: за ними ее неизменно встречали решетки, позволяя ей только любоваться открывающимися за ними видами.
Теперь она поняла, для чего нужен Джаризме этот зал. Волшебные двери соединяли ее страну с другими странами, эпохами и даже мирами. Должно быть, через эти двери она ходила в гости к другим волшебникам. Применяя свои колдовские штучки, Джаризма могла путешествовать из столетия в столетие, из одного мира в другой, набираясь новых знаний и становясь все более и более могущественной. Джирел не сомневалась, что какая-нибудь из дверей обязательно откроется на ту горную расщелину, где золотистая кошка с пурпурными презрительными глазами бросилась на нее и тут же исчезла, а до Джирел донесся лишь хохот и стук захлопнувшейся двери. Таким же образом волшебница исчезла и в лесу, где умерла дриада. Но даже если Джирел повезет и она отыщет знакомые места, решетка все равно не выпустит ее на свободу.
И тем не менее Джирел продолжила свое исследование. Одна из дверей вела в мрачный, насыщенный парами влаги лес, заросший папоротниками гигантских размеров. Там пахло мускусом и змеями, а издалека доносился гулкий рев диких зверей. Другая открывалась на какую-то унылую серую пустыню. Плоская и безжизненная, она простиралась до самого горизонта. Мутно-красное солнце освещало бесконечное блеклое пространство. Но вот наконец удача: за очередной дверью она не нашла никакой решетки, но обнаружила вместо открывшихся просторов с неведомыми землями ступени винтовой лестницы, ведущей в глубь цельной скалы. На стенах, окружавших лестницу, были видны следы многочисленных ударов кирки. Безмолвные глубины исчезали в полумраке. Джирел напряженно всматривалась в темноту, гадая, куда ведет эта загадочная лестница. Она понимала, что все пути к побегу для нее перекрыты, но ей так надоела ее пассивная роль во всем происходящем, что она решительно шагнула за порог и начала медленно спускаться по лестнице. Душу ей веселила надежда столкнуться где-нибудь в подземном царстве с Джаризмой; пусть она принимает какой угодно новый и устрашающий облик, воительница с радостью примет вызов и вступит с волшебницей в бой.
Все ниже и ниже спускалась Джирел, и свет постепенно становился все более тусклым. Наконец кромешная тьма окружила ее, и теперь ей приходилось продвигаться вперед на ощупь. Джирел чуть не прозевала, как кончилась лестница. Теперь она, по-видимому, медленно продвигалась по узкому низкому тоннелю: ее пальцы то и дело касались шершавых стен и потолка, нависшего буквально в нескольких сантиметрах над ее головой. Медленно шла она вдоль каменного извилистого штрека, который шел под уклон, то и дело сворачивая то в одну, то в другую сторону. Джирел давно уже потеряла ощущение направления движения. Одно она знала твердо: она уже проделала немалый путь. Вдруг впереди замаячил тусклый огонек.
И сразу же издалека до ее слуха донеслась хорошо знакомая музыка — это Джаризма играла на флейте все ту же монотонную мелодию, состоящую из двух нот. Интуиция Джирел не подвела: волшебница была где-то рядом. Девушка достала кинжал и осторожно двинулась дальше.
Тоннель стал постепенно расширяться и вывел ее в некий сводчатый зал. Сквозь своды в тоннель проникал дрожащий свет. Джирел на секунду остановилась. Прищурившись, она пыталась разглядеть, что собой представляет это странное место. Перед ней была комната, наполненная загадочным мерцающим светом, который бесконечно отражался в зеркальных стенах, поэтому трудно было сказать, где в этом неровном свете заканчивалась реальность и начиналось отражение. Свет то слепил ей глаза, то неожиданно тускнел, погружая все вокруг в полумрак, и вновь вспыхивал при повороте зеркал. Вот тоненькие струйки мрака задрожали в хаосе и снова наполнились белым сиянием. Откуда-то издалека сквозь мерцание огней и отражений до ее слуха доносилась монотонная музыка, то приближавшаяся, то удалявшаяся.
Из-за этой безумной пляски вспышек света в комнате было ничего не разобрать. Джирел смотрела во все глаза и не понимала, большое это помещение или крохотное, пещера это или дворцовый зал. Причудливые отражения танцевали в ярком блеске, наполнявшем комнату. Среди них Джирел увидела и свое отражение, смотревшее на нее с десятков, даже сотен вращавшихся плоскостей, гротескно искажавших ее облик: они то медленно угасали, то вспыхивали, ослепляя ее своим неистовым сиянием. Она то и дело жмурилась, борясь с головокружением, которое в ней вызывал этот безумный танец зеркал.
И вот наконец перед ней появилась Джаризма — но как! Волшебница смотрела на нее с сотен золотых диванов, отражавшихся в сотнях зеркал. На ней была сиреневая туника, она прижимала к губам флейту, из которой в такт едва заметным движениям мышц шеи текла монотонная мелодия. Джирел растерянно смотрела на это множество волшебниц, игравших одну и ту же бесконечную, монотонную мелодию, — определить, какая из них настоящая, было совершенно невозможно. Сотни чувственных, дивных лиц обернулись к ней, сотни белых рук опустились, оторвав флейту от сотен коралловых губ, искривленных в ироничных приветственных улыбках, которые благодаря своей бесчисленности одарили ее в сотни раз большим презрением.
Стихла музыка — и сразу же прекратилось мигание света. Джирел прищурилась, ослепленная сиянием: хаос немедленно превратился в строгую гармонию порядка. Сотни волшебниц слились в одну — она сидела, прикрыв глаза, на золотом диване в просторном зале с хрустальными стенами. Этот полукруглый зал оказался лишь частью огромной круглой комнаты с куполообразным потолком. За диваном висела пелена сиреневого тумана, словно занавес, деливший круглый зал на две равные половины.
— Входи, — милостиво проговорила волшебница, как человек, чувствующий себя хозяином положения. — Я знала, что ты найдешь дорогу. А я как раз готовлюсь к церемонии, которая будет посвящена специально тебе. Хочешь посмотреть? Ничего подобного я еще никогда не делала: ты первая, поэтому для тебя это особая честь. Ты даже не представляешь, насколько тебе повезло, ведь при твоем наказании будут присутствовать мои гости, а все они особы столь высокого положения, что ты и представить себе не можешь с твоим скудным умишком. По-дойди-ка поближе и встань в круг.
Джирел сделала несколько шагов вперед. В одной руке она все еще сжимала кинжал, а в другой прятала талисман. Только теперь она заметила, что золотой диван стоял в центре круга, образованного нарисованными на полу таинственными мистическими символами. За диваном колыхался сиреневый занавес, похожий на клубящуюся стену тумана. Наконец она нерешительно шагнула в круг и остановилась, не сводя глаз с Джаризмы. Едва сдерживаясь, она пронзила волшебницу своим горящим взглядом. Джаризма лишь усмехнулась и вновь подняла к губам флейту.
Две ноты опять сплелись в монотонную мелодию, и тут началось нечто совершенно невероятное. Джирел давно поняла, что флейта эта волшебная, так же как и мелодия. И вот звуки этой мелодии каким-то таинственным образом стали восприниматься не только слухом, но и всеми другими органами чувств. Эти звуки касались ее кожи, она ощущала их вкус и запах, она даже видела их. Перед ее изумленным взором, пара за парой, они вытекали из флейты и плыли по воздуху, как тоненькие иголочки света. Они отражались в стенах, и эти отражения двигались все быстрее и быстрее, наливаясь светом. Их становилось все больше, пока в воздухе не замелькали тысячи летающих иголочек с серебряным свечением, — все пространство зала наполнилось пляшущими мерцающими огоньками, и при этом зеркальные стены вновь начали менять свое положение. И опять ослепительно засверкали бесчисленные отражения, множась в светящемся воздухе, в то время как из флейты лились новые и новые сверкающие двойные звуки.
Джирел совсем забыла и про волшебницу, и про назойливую музыку, даже про то, что ей грозит смертельная опасность. Она не сводила глаз с видений, которые то вспыхивали, то исчезали на зеркальной поверхности. Многие из них ей были знакомы: она узнавала места, которые видела, когда заглядывала в многочисленные двери круглого зала Джаризмы. Но в нынешних кратких вспышках ей открывались и незнакомые, куда более странные области. Она видела остроконечные черные горы, освещенные пурпурной зарей. Звезды, собранные в неизвестные ей созвездия, освещали темные небеса. Она видела серые моря, неподвижные и плоские, под серыми облаками. Перед ней являлись бесконечные, убегающие за горизонт шелковистые луга, которые освещало двойное солнце. И многие другие картины, вызванные волшебной музыкой Джаризмы, возникали перед ее взором и скоро исчезали, а на смену им приходили новые и новые диковинные пейзажи.
Джирел казалось, что музыка, которую она слышала и ощущала всеми чувствами, звучит и в землях, мелькающих перед ее глазами. Словно эта навязчивая мелодия способна была преодолевать неизмеримые расстояния. Она звенела над мрачными морями, отдавалась эхом в краях, освещенных двойным солнцем. Настойчиво обращаясь к кому-то в далеких неизвестных странах, музыка проносилась над пустынями и горами, где никогда не ступала нога человека, проникала в другие миры и времена, пронзая тьму космоса. Может, это, конечно, и не так, но Джирел казалось, это именно так и должно быть. Перед ней открывалась сложная, бесконечно многообразная и непонятная Вселенная, а мир, в котором она жила и к которому привыкла, ограничивался плоским куском земли с висящим над ним голубым небом. «Это все волшебные чары», — бормотала она про себя и перестала даже пытаться понять то, что выше ее понимания.
Флейта заиграла медленнее. Все та же пара нот навязчиво гудела, но это был уже не призыв, разносившийся по Вселенной, преодолевая границы миров. Теперь музыка звучала неторопливо и величественно, и ноты — серебряные иголочки, только что суматошно метавшиеся и отражавшиеся в зеркальных стенах, выстроились рядами и образовали одну сияющую плоскость. Над этой плоскостью постепенно проступила точная копия знакомого зала с дверями. А музыка все не смолкала.
Вдруг одна из многочисленных дверей задрожала. Джирел, затаив дыхание, ждала, что будет дальше. Вот дверь медленно распахнулась, а за ней открылась серая пустыня, над которой висело красное солнце. Джирел это место было знакомо: она уже заглядывала в эту дверь. Ее тут же, как и в прошлый раз, охватило чувство полного одиночества, усталости и отчаяния. Только теперь за широко распахнутой дверью не было никакой решетки. Музыка все звучала, и вдруг свет, похожий на вспышку молнии, замерцал в дверном проеме. Сияние становилось все ярче. Джирел видела, как свет несколько раз вспыхнул и угас, а потом вдруг вырвался и с огромной скоростью пролетел сквозь дверь. Джирел хотела посмотреть, куда он устремился, но внимание ее тут же переключилось на вторую дверь.
Зеркальные плоскости развернулись, и за новой дверью Джирел увидела папоротниковый лес. Вдруг через порог перевалилось что-то настолько жуткое, что Джирел испуганно поднесла руку к губам, едва не вскрикнув от ужаса. Она догадывалась, что это бесформенное черное и скользкое нечто было живым существом. Эта куча гниющего студня перевалила через порог и медленно потекла по полу, как огромная слепая амеба. Почему-то Джирел уже знала, что это невероятно древнее и мудрое существо. На полу за ним оставался липкий черный след.
Не в силах унять отвращение, Джирел отвела взгляд. Но тут распахнулась третья дверь. Этой страны Джирел еще не видела. Перед взором ее простиралась мрачная пустыня, усыпанная острыми красными камнями. Над ней низко висело темно-синее, почти черное небо, на котором ярко, совсем не так, как на земле, мерцали звезды. Джирел заметила, что там, по этой красной каменистой пустыне, кто-то быстро идет. С первого взгляда ей стало понятно, что это существо волшебное. Высокое, с тонкими, как у паука, конечностями, с широкой грудью и головой, напоминающей луковицу: человек — не человек… в общем, скорее, карикатура на человека. Джирел не могла рассмотреть его как следует, ибо ослепительный свет окутывал его целиком, словно плащом. Существо перешагнуло своими невероятно длинными, тонкими ногами через порог, поплотней завернулось в свой ослепительно сверкающий наряд и направилось дальше. Когда оно подошло ближе, Джирел, не выдержав яркого света, зажмурилась, но сквозь неплотно прикрытые веки увидела, как распахнулась четвертая дверь.
На этот раз за нею снова были цветочные джунгли. Казалось, они погружены в сумрак и до них едва доходит рассеиваемый водной гладью свет. Среди цветов ползла, извиваясь, огромная змея. Джирел вспомнила, что тело змеи, которую она видела, находясь в своем полуобморочном состоянии, было словно из прозрачного камня; эта же змея была покрыта переливающейся всеми цветами радуги чешуей. Да и змеей ее можно было назвать с натяжкой: на толстую шею была посажена голова, отдаленно напоминавшая человеческую, которую эта тварь держала высоко и гордо, как кобра. Чудище скользнуло через порог, его единственный фасеточный глаз вспыхнул и поймал взгляд Джирел. Та в ужасе отпрянула назад, голова ее пошла кругом. Она почувствовала в этом взгляде такую неистовую жестокость, что у нее кровь застыла в жилах. Придя в себя, она увидела множество новых раскрытых дверей, а в них знакомые ей картины, которые в то же время казались какими-то чужими. Пока она находилась в полуобморочном состоянии, по зову волшебной флейты в зал через эти двери явились обитатели и других удивительных миров.
И туг в зал впорхнуло существо, внешний вид которого описать просто невозможно. Мир, откуда оно явилось, был столь кошмарен, что Джирел, потрясенная до глубины души, закрыла глаза руками, не в силах созерцать этот невыразимый ужас. Так и стояла она, пока до ее слуха не долетел веселый голос Джаризмы.
— Взгляни же на своих зрителей, Джирел из Джори, — вполголоса обратилась к ней Джаризма.
До сознания Джирел дошло, что музыка больше не звучит и вокруг стоит гнетущая тишина. Она открыла глаза и глубоко вздохнула. Вряд ли ее могло еще что-нибудь удивить или напугать, поэтому она просто смотрела и не верила собственным глазам, как человек, который понимает, что ему снится кошмар.
За чертой круга, в котором стояли две женщины, собралась, несомненно, самая диковинная компания на свете. На первый взгляд гости были рассажены совершенно беспорядочно. Но Джирел показалось, что в этом беспорядке есть некий непостижимый для нее умысел. Была в расположении гостей некая симметрия, и, хотя Джирел ровным счетом ничего не понимала, она чувствовала, что гости должны сидеть именно так, и никак иначе.
Она видела перед собой и обитателя красной пустыни в одеянии, сотканном из лучей яркого света, и большущую черную кляксу-студень, бесформенно расплывшуюся на полу. Среди уже виденных ею было много и новых, незнакомых существ. Ей бросилась в глаза особа женского пола в одеянии, переливающемся, как перья павлина. Оно мягко спадало с ее плеч и, как поникшие крылья летучей мыши, оборачивалось вокруг нее. Рядом с ней был толстый серый слизень невероятного размера, тело которого непрерывно колыхалось. Среди других она обратила внимание на существо, очень похожее на высокую белую лилию, которая покачивалась на светлом серебристом стебле; из чашки цветка изливалось свечение такой зловещей окраски, что Джирел вздрогнула и отвернулась.
Джаризма наконец поднялась с дивана. В своем сиреневом наряде она казалась особенно высокой и величественной. За спиной ее колыхалась завеса тумана, заслонявшая вторую половину зала. Она приподняла руки, и вся разношерстная компания уставилась на нее в нетерпеливом ожидании. Джирел затрепетала. И вот из флейты Джаризмы вновь потекла неспешная мелодия. Но это была уже не та музыка, которая созывала гостей, и не та величественная песнь, что приветствовала их появление. Мелодия по-прежнему монотонно переливалась с одной ноты на другую, то стихая, то становясь громче. Но сами ноты были уже иные. Джирел изумилась способности волшебницы издавать столь разные звуки.
В первые секунды все будто бы оставалось по-прежнему. Но вскоре Джирел заметила, что за спиной Джаризмы происходит какое-то движение. Заколыхалась завеса сиреневого тумана. Волны музыки словно ударялись о занавес, и тот раскачивался ей в такт. Туман сотрясался, становился бледнее, все тоньше и тоньше, и вот сквозь его завесу забрезжил свет. Потом раздалась последняя низкая нота, и туман полностью рассеялся. Джирел увидела перед собой огромный, наполненный мерцающим светом шар. А над ним возвышался громадный купол, парящий над второй половиной зала.
Когда остатки тумана рассеялись, Джирел смогла разглядеть, что это была огромная кристаллическая сфера, возвышавшаяся над прозрачным пурпурным основанием, напоминавшим свернувшуюся кольцом змею. А в середине шара пылало неподвижное яркое пламя, наполненное странной и загадочной жизнью. Джирел в недоумении уставилась на него. Она понимала, что эта сущность — живая, и в то же время было очевидно, что живой она быть не может. Несмотря на свое полное замешательство, Джирел сообразила, что крошечный кристаллик, который она сжимала в руке, состоял из этой же странной субстанции, ведь внутри его тоже горело неподвижное пламя. Оно слегка покалывало Джирел руку, словно напоминая, что она владеет оружием, которое может уничтожить Джаризму, но может погубить и ее саму. Эта мысль придала ей храбрости.
А Джаризма будто совсем про нее забыла. Подняв руки, она стояла лицом к огромному шару, откинув обрамленную блестящими волосами голову. Из уст ее вырвался пронзительный неприятный звук, нечто среднее между пением и свистом. Джирел почудилось, что она видит, как этот звук устремляется прямо в центр сферы, поднявшись высоко над гостями. И вот в центре неподвижного живого пламени зародился красный мерцающий огонек.
Затем второй звук потряс воздух. Краешком глаза Джирел видела, как какая-то темная фигура скользнула в круг и припала к ногам волшебницы. Она узнала Жирода. Две ноты, как клинки, пронзили мертвую тишину, царившую среди гостей, и красный огонек в шаре стал ярче.
Один за другим вступали другие голоса, переплетаясь и сливаясь в какой-то дикий хор. Из неприспособленных для речи. гортаней раздавались странные, зловещие звуки. Все голоса звучали вразнобой. Разрозненные, не сочетающиеся друг с другом ноты сливались вместе, перебивая друг друга. И по мере того как каждый звук касался шара, огонь в нем разгорался все ярче и ярче, набирая силу и постепенно приобретая все более насыщенный красный цвет. А высоко над всеми голосами лилось пронзительное, режущее ухо пение флейты Джаризмы. Вот Джаризма подняла руки выше — и в ответ звучание этого дикого хора стало еще визгливее. Она опустила руки — и пронзительные голоса зазвучали ниже, в другой тональности. У Джирел было такое ощущение, будто она видела, как звуки от каждого поющего устремляются к огромному шару, такому огромному, что все собравшиеся по сравнению с ним казались совсем крохотными. Хотя в их пении не было никакой мелодии, некий общий замысел ощущался, столь же странный и столь же очевидный, как и симметрия в размещении гостей. Джаризма поднимала руки — и голоса становились высокими и резкими, а пламя вспыхивало ярким красным цветом; опускала — и голоса становились низкими, а пламя бледнело.
Трижды величественная волшебница, облаченная в сиреневую тунику, поднимала и опускала руки, и трижды живое пламя наполнялось цветом, а потом бледнело. Затем пение Джаризмы переросло в торжествующий вопль, она закружилась, расставив руки, и наконец повернулась лицом к толпе. Мгновенно все голоса стихли и наступила тишина. Перед собравшимися стояла уже не жрица, а богиня. Она застыла на месте, ее ликующее лицо сияло, а глаза сверкали ярким пламенем. И тут все согнулись перед ней в поклоне, как пшеница склоняется под ветром. Все эти странные существа, бесформенные монстры, безлицые, безглазые, невиданные твари из неведомых миров покорно распростерлись на полу, покорившись блеску глаз Джаризмы. Несколько мгновений в зале стояла полная тишина. Затем волшебница опустила руки.
Гости поднялись — будто волна пробежала по залу. Огромный шар за спиной Джаризмы вновь побледнел, налившись живым, спокойным пламенем светло-золотистого оттенка. Он парил над ними, он парил, казалось, над всем миром, необъятный, зловещий, живой. Вдруг Джаризма заговорила, нарушив напряженную тишину. Она говорила на родном языке Джирел, но воздух сотрясался звуками, предназначенными не для ушей, а для восприятия какими-то другими органами. Каждое слово, срывавшееся с губ Джаризмы, вызывало новую волну в сгустившемся воздухе. Собравшиеся слегка покачивались, улавливая сигналы, как луговая трава качается под горячими волнами раскаленного воздуха.
— Приветствую вас, Поклоняющиеся Свету, — благозвучно воззвала Джаризма, — из дальних стран пришедшие узреть Пламя! Мы, его служители, призвали вас поклониться ему. Но перед тем как вы отправитесь в обратный путь, мы приглашаем вас на церемонию, которая, думаем, всех вас развлечет — ибо мы считаем ее самой незамысловатой и самой изощренной, самой ужасной из всех кар, какие только существуют для человека. Мы вернем в прошлое физическую и духовную сущность этой женщины таким образом, что тело ее застынет в неподвижности, а душа будет вечно смотреть назад, в собственное прошлое. Те из вас, кто сам является человеком или знаком с миром людей, могут догадаться, какая это смертная мука. Ведь жизнь человека так устроена, что воспоминания о ней причиняют невыносимую боль, снести которую не по силам никому. Оказаться в плену вечных воспоминаний, бесконечно переживая тщетность и боль собственной жизни и те страдания, которые ты случайно или намеренно причинил другим, а кроме того, и все неисчислимые последствия собственных деяний, — это для человека и есть самая страшная кара.
Голос Джаризмы стих, и в зале наступила полная тишина. И тут Жирод, лицо которого перекосилось от терзавшего его страха, положил руку на плечо волшебницы.
— Не забудь сказать, — тихо проговорил он, — что того, кто посмеет изменить предназначенную ему судьбу, ожидает еще более страшная участь, чем…
Джаризма раздраженно сбросила его руку и обернулась к Джирел.
— Знай же, дитя человеческого племени, — заговорила она неестественно напряженным голосом, — в Книге Будущего написано, что волшебница Джаризма умрет от руки человека, который трижды ее ослушается, и человеком этим будет женщина. Дважды я проявила слабость и прощала тебя. Дважды — сначала в лесу и потом на крыше башни. Ты, жалкое существо, посмела мне не повиноваться, а я не подняла на тебя руку, испугавшись пророчества. Но третьего раза не будет. Даже если тебе и предназначено погубить меня, ты этого не сделаешь. Своим волшебством я изменю предначертание судьбы прямо сейчас, смотрите же!
В глазах Джаризмы загорелся странный огонек, и Джирел поняла, что время пришло. Она вся напряглась, и пальцы ее крепко сжали кристалл. Джирел медлила, выбирая момент, чтобы разбить волшебный талисман у ног волшебницы. И все-таки она опоздала, хоть и замешкалась всего на долю секунды. Могла ли она догадываться, насколько непревзойденно простым окажется волшебство Джаризмы! Волшебница всего лишь устремила свой горящий взор на Джирел и резко щелкнула пальцами прямо перед лицом девушки.
Только прозвучал магический щелчок, как весь мир для Джирел будто вывернулся наизнанку. Ее пронзала жуткая, не поддающаяся описанию боль. Все, абсолютно все куда-то исчезло, пропало, она больше не видела абсолютно ничего. Тело ее каким-то непостижимым образом задергалось, жутко затряслось и обратилось лицом в направлении, которого еще мгновение назад вообще не существовало. Никому из смертных не приходилось испытывать ничего подобного. Она как бы двигалась одновременно вперед и назад — ощущение, которое невозможно ни описать, ни даже представить себе. Потом к ней вернулась способность видеть, но за секунду до этого Джирел поняла, что пребывает в некоем совершенно ином, новом бытии, — это было новорожденное, неподвижное, безбрежное сейчас, где не вздымалась грудь и не было звуков, где она была первым и единственным обитателем, сотворенным одновременно с ним. И только тогда к ней вернулась способность видеть.
Увиденное потрясло Джирел, и, будь у нее живое тело, она бы не удержалась от крика. Вся полнота жизни раскрылась перед ее изумленным взором. Картина эта была столь безмерна, что невозможно было охватить ее взглядом — слишком мало для этого человеческое сознание, так что ей пришлось лишь воспринимать отрывочные образы без связи и смысла. В этой громадной картине в единое целое слились движение и неподвижность. Без конца что-то двигалось вперед и назад, и при этом вся безбрежная панорама застыла в вечном покое, где не было ни времени, ни пространства. А по этому жуткому бытию, словно судорога, проходил какой-то мощный ритм, от самой безмерности которого душа Джирел наполнилась ужасом. И тоненькой нитью через него протянулся обратный след ее собственной жизни. Один только взгляд на эту картину поднял в душе ее целый шквал самых противоречивых эмоций, все поплыло перед глазами, она не могла уже ясно видеть. Она упорно и яростно твердила себе, что не будет, не станет смотреть назад, не осмелится, просто не сможет, но взгляд ее следил, как дни, сменяя друг друга, сливаются в недели, убегая по тропинке все дальше и дальше в прошлое, неуклонно приближаясь к точке, о которой она даже думать без содрогания не могла.
По мере того как ее внутренний взор следовал по жизненному пути в обратную сторону, в сознании у нее проступало смутное представление об одновременном существовании перекрывающих друг друга миров, планов существования и видов деятельности, число которых было поистине бесконечно. Иные формы жизни, непонятные, непостижимые и загадочные, сменяли одна другую, трепетали, чередовались и бурлили — и в то же время оставались неподвижными, образуя некий поистине потрясающий узор. Но все свое внимание она обратила не на это. Во всем невероятном многообразии для нее имела смысл лишь одна картина — один эпизод, и именно туда неудержимо устремился ее взор. Она бы все отдала — только бы не смотреть туда, ибо она знала, что не сможет пережить этого еще раз.
Когда ее взор наконец достиг этого места, боль пришла не сразу. Она почти спокойно наблюдала перепад полного мрака и колеблющегося, неровного свечения. Свет падал на девушку, склонившую рыжеволосую голову над длинным телом мужчины, неподвижно лежащим на знаменах. В глубокой тишине Джирел напряженно наблюдала за происходящим. Она снова вернулась назад, в прошлое, она всматривалась в лицо умершего, она живо и отчетливо чувствовала, как ее колени упираются в жесткую холодную ткань знамени, как оцепенение сковало ее сердце. Давно минувшее горе вновь настигло ее в вечности, сердце ее содрогнулось от боли, вынести которую у нее не было сил.
Буря противоречивых чувств захлестнула Джирел: в душе ее смешались страдание и скорбь, ненависть, любовь и гнев. Все померкло перед этой бурей, захватившей все ее существо. В тот миг для нее ничего другого, кроме этих чувств, не существовало. Они бурлили в ней, нагнетая напряжение в самой сокровенной, глубочайшей области ее личности, пока не раздался страшный, сокрушительный взрыв неистовых эмоций, в котором гнев взял верх над всеми остальными. Она испытывала неистовую злобу на жизнь, которая допустила такое страдание, на Джаризму за то, что та заставила ее заглянуть в собственную память. Злоба Джирел была столь сильна, что все вокруг сотряслось, растаяло и сплавилось в яростном пламени ее возмущения… — и вдруг раздался щелчок. Жуткая картина перед ней неожиданно задрожала, завертелась и обрушилась, сменившись мраком полузабытья.
Острая боль пронзила Джирел, пробившись сквозь морок полубессознательного состояния. С трудом понимая, что произошло, она все же обрадовалась этой перемене, хотя она принесла ей новую пронзительную боль, которая оказалась такой сильной, что тут же снова погрузила ее в пучину страдания, — поистине это было превращением, поправшим законы естества.
Догадавшись, что ее ярость растопила чары Джаризмы, Джирел с нетерпением ждала, когда же окончатся мучения. Она знала, каким будет ее следующий шаг, пусть только страдание поскорей отпустит ее, к ней вернется сознание и омоет все ее существо всей своей мощью.
Джирел открыла глаза и увидела, что неподвижно стоит перед огромным, светящимся живым огнем шаром. Толпа изумленных тварей обступила ее плотным кольцом, и Джаризма разгневанно шагнула вперед, не в силах поверить, что чары ее разрушены. Джирел обвела всех горящими яростью желтыми глазами и рассмеялась грозно и торжествующе. Она взмахнула рукой, и в талисмане вспыхнуло сиреневое сияние.
Джаризма сразу все поняла, и лицо ее исказилось страхом. Толпу остолбеневших гостей оглушил страшный вопль, и Жирод, умоляюще протянув руки к Джирел, выбежал вперед.
— Нет! Нет! — крикнула Джаризма, — Подожди!
Но было уже поздно. Кристалл, искрящийся ярким пламенем, сам вырвался из руки Джирел. Ударившись об пол у ног волшебницы, он разлетелся на мелкие сверкающие кусочки.
Первые секунды все оставалось по-прежнему. Джирел, затаив дыхание, ждала, что произойдет дальше. Жирод бросился на пол, отчаянно пытаясь дотянуться до Джирел. Растопырив руки, он мертвой хваткой вцепился в ее щиколотки. Джаризма вся сжалась и замерла, обхватив голову руками, будто хотела спрятаться. Пестрая толпа гостей с фатальным спокойствием молча наблюдала за происходящим. Внутри огромного шара вспыхнуло светлое пламя. Джаризма глубоко вздохнула, и в полной тишине этот звук показался особенно громким. Пламя несколько раз вздрогнуло и погасло. На несколько секунд все погрузилось во тьму. Затем мертвую тишину нарушил отдаленный низкий рев. Рев все нарастал, все громче, все ниже, все мощней. У Джирел было такое чувство, будто ее барабанные перепонки вот-вот не выдержат и лопнут и череп разлетится на мелкие кусочки. И тут, заглушая рев, раздался резкий хруст, кристаллические стены зала затряслись, задрожали и потрескались, сквозь трещины тонкими лучами прорвался сиреневый свет. Над головой Джирел раздался оглушительный грохот, и волшебная башня Джаризмы начала разваливаться у всех на глазах. Сквозь длинные ломаные трещины ворвался светло-сиреневый день, казавшийся таким безмятежно-спокойным на фоне творившегося хаоса.
Толпа гостей пришла в движение. Джаризма выпрямилась во весь рост. Она гордо подняла голову, обрамленную гладкими черными волосами, весь облик ее выражал теперь отчаянный вызов, и пронзительный крик волшебницы перекрыл страшный грохот разрушения: «Урда! Урда-сла!»
И вдруг на миг оглушительный шум падающих стен стих, и наступила мертвая тишина. Из этой тишины, словно в ответ на крик волшебницы, пришел Великий Шум — неописуемый, невыносимый грохот, похожий на раскаты грома. Сквозь падающие кристальные стены стало видно, как небо прорезал длинный черный клин. Будто сиреневый день расколола полоса темнейшей ночи, сквозь которую невыносимо близко, невыносимо ярко проступили звезды.
Оцепенев от удивления, Джирел закинула голову вверх и смотрела на эту жуткую полосу звездной ночи. Джаризма протянула вверх руки и застыла. Казалось, она приготовилась дать отпор этой грозовой черноте, которая неумолимо приближалась к ней, как огромное небесное копье. Вот оно опустилось на башню, но Джаризма даже не шелохнулась. Исполинской тенью тьма стремительно надвигалась на них. Вот она уже нависла над ними, земля содрогнулась под ногами Джирел, и откуда-то, словно издалека, донесся крик Джаризмы.
Когда сознание вернулось к Джирел, она с трудом приподнялась на локте и огляделась вокруг. Она лежала на зеленой траве. Все тело ее ныло, но, к счастью, она отделалась лишь ушибами и синяками. Безмятежно сиял сиреневый день, казалось, ничего не произошло. Пурпурные горные вершины будто испарились. К своему удивлению, она снова оказалась на широком лугу, откуда впервые увидела башню Джаризмы. Но башня исчезла — должно быть, как только чары волшебницы были разрушены, она вернулась туда, где ей и положено было быть изначально. Но и там теперь лежала груда мраморных глыб, образующих неровный круг. Камни потрескались, словно это были древние руины.
Долго Джирел озиралась вокруг, пытаясь осознать своим оцепеневшим разумом, что бы это все значило. Вдруг она услышала, как совсем рядом кто-то стонет. Она обернулась и увидела лежащего на траве Жирода, грязная одежда его была вся изорвана. Джаризмы нигде поблизости не было. Джирел с трудом поднялась и, ступая непослушными ногами, направилась к нему. Она с презрением пнула его ногой. Жирод открыл глаза и уставился на нее мутным взором, но уже через пару секунд он пришел в себя и узнал ее.
— Ты что, ранен? — холодно спросила Джирел.
Он с трудом приподнялся и начал ощупывать себя с ног до головы, проверяя, не повредил ли он что-нибудь. Наконец он отрицательно покачал головой, скорее отвечая самому себе, чем Джирел. Затем медленно поднялся на ноги. Джирел бросила взгляд на его бедра: нет ли у него оружия.
— А теперь я тебя убью, — спокойно проговорила она. — Доставай свой меч, жалкий колдун.
Волшебник уставился на нее своими маленькими, мутными глазками. Должно быть, по взгляду Джирел он догадался, что она и правда собирается покончить с ним. Но он не стал хвататься за меч или спасаться бегством. Рот его исказился в кривой ухмылке, и он поднял едва прикрытые черными лохмотьями руки. Джирел, не отрываясь, смотрела на него. Его руки вытягивались все выше и выше, и Джирел машинально следила за ними. И потом каким-то непостижимым образом глаза ее перестали слушаться, взгляд сам по себе устремился по невидимой линии вверх, в небеса, пока она не поймала себя на том, что уставилась неподвижным взором в некую точку в. бесконечности, там, где должны были пересекаться обе руки Жирода. Она даже видела эту точку, хотя и не знала, каким образом это у нее получилось, видела и не могла оторвать от нее взгляда. Околдованная этими взметнувшимися ввысь руками колдуна, она стояла оцепенев, даже не успев понять, что произошло, утратив способность соображать.
Откуда-то издалека до нее донеслось глумливое хихиканье Жирода.
— Убьешь? — захохотал он. — Убьешь меня, Жирода? С чего бы это?! Ведь именно ты, Джирел, только что спасла меня. Думаешь, почему я так крепко вцепился в твои лодыжки? Да потому, что понял: если Свет погибнет, то уцелеет только тот, кто его уничтожил. И хотя полной уверенности у меня не было, я все же рискнул и оказался прав, иначе был бы я сейчас вместе с Джаризмой во тьме кромешной, откуда она теперь взывает к духам пустоты, моля их о спасении. Я ведь ее предупреждал, я говорил ей, что ожидает того, кто посмеет противиться судьбе. А мне гораздо больше нравится здесь, в этой замечательной сиреневой стране, где теперь буду править только я, и никто другой. Это место я ни на что не променяю. Поэтому благодарю тебя, Джирел из Джори! Ну уж нет, убивать меня ты не станешь!
Этот хриплый глумливый хохот с трудом проник в ее завороженное сознание. Не сразу она поняла смысл его слов. Но когда до нее дошло, что случилось, гнев, охвативший ее, оказался столь силен, что разрушил колдовские чары. Жирод, этот трусливый колдун, посмел смеяться над ней! Посмел заворожить ее своими мерзкими колдовскими штучками! Ее, Джирел из Джори! Да как он смеет! Она отчаянно попыталась освободиться от оков колдовства. Как слепая, она искала хоть какой-то выход, поскольку взгляд ее был прикован к далекой несуществующей точке, где пересеклись проклятые руки волшебника. Нечеловеческим усилием воли она сосредоточилась и почувствовала, что рука ее сжимает рукоятку кинжала, и вслепую сделала выпад. Она не знала, попал ли ее клинок в цель. Но тут к Джирел вернулась способность видеть. Она потерла уставшие от неподвижности глаза, расправила плечи и огляделась вокруг. Она по-прежнему стояла на залитом сиреневым светом зеленом лугу. Она еще не совсем понимала, что произошло. И только опустив взгляд, она вспомнила.
На траве лежал Жирод. Его черные одежды, сложенные, как крылья, на неподвижном теле, набухли от густой крови, стекавшей на траву, а в складках их торчал кинжал. Джирел смотрела на него, не испытывая никаких чувств, — ее сознание еще не совсем пробудилось от чар мертвого волшебника. Она не чувствовала никакого торжества — победа не доставила ей радости. Механически Джирел вынула кинжал из мертвого тела и обтерла лезвие об одежду злосчастного колдуна, затем опустилась рядом на траву и положила усталую голову на руки, изо всех сил пытаясь прийти в себя.
Много времени прошло, прежде чем она подняла голову. В глазах ее играл прежний озорной огонек, а лицо оживилось румянцем. Стряхнув с себя остатки колдовских чар, она встала и вложила кинжал в ножны. Перед ней простирались зеленые луга, окутанные сиреневым туманом. Вокруг не было ни души, деревья застыли в неподвижном воздухе. За развалинами мраморной башни она увидела среди деревьев поляну — оттуда она пришла когда-то давным-давно.
Джирел расправила плечи и отвернулась от поверженного врага: она сдержала свое слово. Не оглядываясь, она пошла по мягкой траве к видневшимся за деревьями руинам, где было окно, ведущее в дом.
Два воина в доспехах втащили в парадный зал командора Джори, который отчаянно сопротивлялся, несмотря на то что был крепко связан по рукам и ногам. Дважды они поскользнулись на пропитанных кровью знаменах и едва не упали, пока пробирались через трупы к возвышению, на котором восседал победитель. Воины остановились перед сидевшим в кресле человеком в кольчуге. Командор из Джори что-то прорычал, тяжело дыша, голос его, глухо отдававшийся эхом из-под шлема с высоким забралом, охрип от бешенства и отчаяния.
Гийом-завоеватель наклонился, скрестив руки на рукоятке огромного меча, и, улыбаясь, свысока смотрел на яростно отбивающегося пленника. Гийом был крепким мужчиной, а в доспехах, забрызганных кровью, он казался просто огромным. На его суровом лице, хранившем следы старых шрамов, также запеклась кровь. Белозубая улыбка сверкала сквозь короткую кудрявую бородку. Как же опасен был этот красавец, который опираясь на меч, с улыбкой наблюдал за поверженным лордом Джори, отчаянно вырывающимся из железных лап бесстрастных воинов.
— Распакуйте-ка мне этого омара, — проговорил Гийом низким, ленивым голосом, — уж очень хочется посмотреть на парня, который задал нам жару. Пошевеливайтесь, снимите же с него шлем.
Потребовалась помощь третьего человека, чтобы расстегнуть ремешки на железном шлеме. Даже связанный, командор Джори так отчаянно сопротивлялся, что двум воинам было едва под силу удержать его. После нескольких минут ожесточенной борьбы ремни наконец были развязаны, шлем упал и с грохотом покатился по покрытому флагами полу.
Гийом, умолкнув на полуслове, застыл от изумления, глаза его широко раскрылись. Между двумя охранниками стояла леди Джори. Ее медные волосы были взъерошены, а желтые, как у дикой львицы, глаза сверкали.
— Будь ты проклят! — огрызнулась леди Джори сквозь стиснутые зубы. — Гори в адском пламени твоя грязная душонка!
Но Гийом едва обратил внимание на эти проклятия. Он просто глаз не мог оторвать от леди Джори — впрочем, так бывало со всяким мужчиной, когда он смотрел на эту женщину. Ростом она была с высокого мужчину, а по ярости и свирепости, пожалуй, не уступала самым лютым из них. Падение с лошади было страшным ударом для нее, и теперь, стоя перед своим победителем и посылая проклятия на его голову, она только начинала сознавать всю глубину несчастья, постигшего ее и ее людей. Лицо Джирел, может, и не показалось бы таким красивым, оденься она как подобает женщине, но на фоне стальных доспехов оно было ослепительным, как блеск стального клинка. Короткие медные волосы обрамляли ее дерзко поднятую голову, а глаза горели яростью, как горн, полыхающий огнем.
Но вот на ошеломленном лице Гийома проступила улыбка. Он окинул опытным взглядом ее высокую стройную фигуру, и глаза его заблестели. Гийом вдруг широко раскрыл рот и во все горло расхохотался. Голос его, напоминавший рев быка, звучал весело и добродушно.
— Черт подери! — проревел он, — Встретим воина как подобает! Во что же, красавица, ты оценишь свою жизнь?
Она послала ему очередное проклятие.
— Ах вот ты как? Такие миленькие губки — и такие неподобающие слова… нехорошо, красавица. Не стану спорить, сражалась ты храбро. Лучшего противника у Гийома еще не было, а вот хуже, чем ты, было столько, что и не перечесть.
Он гордо выпятил свою широкую грудь, и из его бородки снова проглянула лукавая улыбка.
— Ну, подойди же ко мне, моя прелесть, — велел он, — держу пари, губки твои слаще, чем твои слова.
Вдруг Джирел ударила каблуком по ноге одного из охранников, так что тот взвыл от боли, и, воспользовавшись моментом, вырвалась из его рук. Тут же она ударила коленом с металлическим наколенником другого охранника. Получив свободу, она бросилась было к выходу, но не успела сделать и трех шагов, как ее перехватил сам Гийом. Она сразу почувствовала на себе его крепкие руки и тут же принялась лягаться острыми каблуками; но эти удары не могли причинить ему никакого вреда, так как он был в доспехах. Джирел извивалась как сумасшедшая, отбиваясь коленями и шпорами, безуспешно пытаясь разорвать веревки, связывавшие ее руки. Гийом же только хохотал, кружа ее по залу, и довольно ухмылялся, встречая взгляд ее яростных глаз. Затем он отвесил ей мощную пощечину и впился губами ей в губы. На время поток ее ругательств прервался.
— Силы небесные, это все равно что поцеловать острие меча, — сказал Гийом, оторвавшись наконец от Джирел.
Джирел что-то неразборчиво прорычала, откинула голову назад, как змея перед броском, и вцепилась зубами ему в горло. Укус пришелся буквально в паре сантиметров от вены.
Гийом не издал ни звука. Твердой рукой он схватил ее за голову, которой она мотала, как безумная, сжал своими железными пальцами ее челюсти и заставил-таки Джирел разжать зубы. Затем отпустил, заглянул в ее горящие глаза, взгляд которых так и обжег его иссеченное шрамами лицо, ухмыльнулся и тяжелым кулачищем ударил ее прямо в лицо. Джирел пролетела несколько метров и без чувств упала на флаги.
Джирел открыла глаза. Ее окружала кромешная тьма. Какое-то время она лежала неподвижно, пытаясь собраться с мыслями. Постепенно к ней возвращалось сознание, она вспомнила, что произошло накануне, закрыла лицо руками и, тихонько выругавшись, всхлипнула. Замок Джори пал. Не в силах поверить в случившееся, она застыла без движения, глядя в темноту.
От мрачных мыслей ее отвлекли чьи-то шаги: кто-то неподалеку ходил взад-вперед по каменному полу. Она приподнялась и прислушалась, пытаясь понять, в какой части замка ее, хозяйку Джори, посадили под замок. Джирел догадалась, что это шаги часового. Должно быть, ее бросили в одну из крохотных камер главной башни. Она осторожно поднялась на ноги, и с губ ее снова сорвалось проклятие: закружилась голова и кровь застучала в висках. В кромешной тьме она ощупала стены камеры. В углу стоял небольшой деревянный табурет. Слава богу, облегченно вздохнула она и, ухватив его за ножку, бесшумно прошла вдоль стены и остановилась у двери.
Часовой потом рассказывал, что из темницы до него донеслись жуткие крики о помощи, которые он вряд ли когда-нибудь забудет. Он хорошо помнил, что отпер дверь. Что было дальше — полный мрак. Его нашли в запертой камере с проломленным черепом.
Джирел бесшумно поднималась по темной лестнице северной башни. Сердце ее жаждало крови. В жизни ей не раз доводилось испытывать ненависть, но сейчас буквально все ее существо содрогалось от бешеной ярости. Во мраке ночи ей все время мерещилось насмешливое, исполосованное шрамами лицо Гийома, его сверкающие зубы, рот, обрамленный бородкой. Она все еще чувствовала на губах его отвратительный, тяжелый поцелуй, тело помнило его мощные объятия. От приступа дикого бешенства у нее даже в глазах помутилось, и пришлось опереться рукой о стену, чтобы устоять на ногах. Она шла, а перед глазами ее плавали красные круги. Но скоро это прошло. Она усмирила свои эмоции, и тогда у нее в голове мелькнула одна замечательная мысль, от которой у нее даже дух захватило. Дрожа от возбуждения, Джирел расправила плечи и, оскалясь, как волчица, продолжила путь.
Взглянув через бойницу в стене на звезды, она догадалась, что близилась полночь. Никем не замеченная, Джирел бесшумно поднялась по лестнице. Ее комнатка на самом верху башни была пуста. Даже служанка, которая всегда спала на соломенном тюфяке, куда-то спряталась этой ночью. Джирел сама сняла с себя доспехи, хоть для этого ей пришлось изрядно потрудиться. Ее замшевая рубаха из оленьей кожи вся была пропитана потом и кровью. Она с отвращением зашвырнула ее в угол. Глаза ее уже не горели холодной волчьей яростью, и лишь в глубине их таилось едва сдерживаемое пламя. Натянув на себя через взъерошенную рыжую голову чистую рубашку, она улыбнулась и облачилась в короткую тунику-кольчугу. Закрепила на ногах наголенники, которые некогда принадлежали одному легионеру, — они достались ей по наследству еще с тех времен, когда Рим правил миром. На ремень повесила кинжал, в руки взяла, вынув его из ножен, свой двуручный меч, вышла из комнаты и снова стала спускаться по лестнице вниз.
Она знала, что этой ночью Гийом со своими воинами будет праздновать победу в парадном зале. Джирел догадалась, что большинство ее врагов наверняка уже мертвецки пьяны и спят без задних ног — в замке стояла гробовая тишина. Она со злостью представила, сколько бочек прекрасного французского вина, должно быть, перевели эти негодяи. В голове ее промелькнула мысль, что такой решительной женщине, как она, да еще вооруженной мечом, ничего не стоит подпортить им праздничное настроение, прежде чем они смогут ее схватить. Но она тут же отбросила эту идею: Гийом, конечно же, повсюду расставил часовых, да и потом, было бы глупо променять только что обретенную свободу на такие пустяки, как простая месть.
Итак, она спустилась по темной лестнице вниз, прошла через центральный зал, где спали сраженные вином воины, и свернула в тускло освещенную часовенку, бывшую предметом особой гордости жителей Джори. Джирел надеялась найти там отца Герваса, и предчувствие ее не обмануло. В своих темных одеяниях он стоял, коленопреклоненный, у алтаря, и звездный свет падал на его тонзуру сквозь узкое окно.
— Дочь моя! — пролепетал священник, поднявшись с колен. — Дочь моя! Неужели тебе удалось сбежать? Подожди, я сейчас же приведу тебе коня. Если ты проскользнешь незамеченной мимо часовых, к утру уже будешь в замке своего кузена.
Но Джирел, подняв руку, прервала его.
— Нет, — сказала она. — Этой ночью я не стану покидать замок. У меня есть кое-что поинтересней встречи с кузеном. Прошу тебя, отпусти мне мои грехи, отче.
— Что? — Он с недоумением посмотрел на нее.
Джирел опустилась перед ним на колени и нетерпеливо вцепилась в подол его грубой рясы.
— Исповедуй же меня! Сегодня ночью я собираюсь спуститься в ад, чтобы просить у дьявола оружие. И, кто знает, может, обратно мне вернуться не суждено.
Гервас склонился над ней и дрожащими руками обхватил ее плечи.
— Посмотри мне в глаза! — потребовал он. — Ты понимаешь, что говоришь? Ты собираешься…
— Да, я собираюсь отправиться вниз! — твердо сказала она. — Только мы с тобой знаем об этом подземном ходе, отец. Но даже нам не известно, куда он ведет и что таится там, в глубине. Но ради того, чтобы найти оружие против этого человека, я пойду на любой риск.
— Если бы я поверил тебе, — прошептал он, — я бы немедленно разбудил Гийома и передал тебя в его руки. Даже в этом случае участь твоя была бы не столь страшна, дочь моя.
— Я готова пройти через ад, чтобы спастись, ты что, не понимаешь? — сердито зашипела она. — О, всем известно, недотрогой меня не назовешь, я не прочь поиграть в любовь, если мне этого хочется, но неужели ты думаешь, что я соглашусь стать игрушкой мужчины на пару ночей, чтобы потом он сломал мне шею или продал в рабство, а главное, что мужчина этот — Гийом! Неужели тебе это непонятно?
— Эго был бы, конечно, позор, — кивнул Гервас, — но выслушай меня, Джирел! Того, кто смиренно примет позор, ждет искупление и отпущение грехов, того же, кто выберет второй путь, — геенна огненная. И вот еще что, Джирел: если ты спустишься вниз, то можешь остаться там на веки вечные и душой и телом!
Но она лишь пожала плечами в ответ.
— Ради того, чтобы отомстить Гийому, я отправлюсь куда угодно, даже если буду знать, что в наказание мне суждено вечно гореть в адском пламени.
— Джирел, ты не понимаешь, о чем я говорю. Это страшнее адских мук. То, о чем я говорю, несравнимо ни с каким адом. Само пламя Сатаны — райское дуновение по сравнению с теми мучениями.
— Я знаю. Ты думаешь, я бы пошла на такой риск, если бы не была твердо уверена в своей правоте? Где еще мне найти такое оружие, если не за пределами владений Господа Бога?
— Джирел, ты не посмеешь!
— Отец Гервас, я твердо решила. Ты исповедуешь меня?
Ее горящие желтые глаза, сверкнув в свете звезд, встретились с его взглядом.
Он не выдержал ее взгляда и опустил голову.
— Ты — моя госпожа. Я даю тебе благословение Господа, хотя там оно тебе вряд ли поможет.
Она вернулась в главную башню и снова отправилась в подземелье. Долго Джирел спускалась в кромешной тьме по покрытым мхом и пропахшим сыростью каменным ступеням, на которые никогда не падали лучи солнца. В другой раз ей, может, было бы страшновато, но сейчас яркое пламя ненависти в ее глазах, как факел, освещало путь. Джирел словно все еще чувствовала на себе прикосновение рук Гийома, тесно сжавших ее тело, и его губы, впившиеся в ее губы. Она даже пару раз тихонечко всхлипнула, но злость ее была столь сильна, что слезы быстро высохли на щеках.
Долго шла она в кромешной тьме, пока наконец не уперлась в стену. Одной рукой — чтобы не класть меч на землю — она принялась вынимать из стены шатающиеся камни. Камни эти никогда не были скреплены известью, так что вынуть их не составило большого труда. Наконец путь был расчищен, она шагнула в образовавшийся проход и почувствовала, как нога ее поскользнулась, ступив на влажный булыжник. Она отбросила камень в сторону и сделала проход пошире, чтобы при возвращении, если она, конечно, вообще вернется, ей бы ничто не помешало быстро пролезть через дыру.
Наконец она добралась до самого низа, присела на холодный пол и принялась шарить по нему рукой. Скоро пальцы ее нащупали какую-то окружность в камне, похожую на самую обыкновенную трещину, а в ней металлическое кольцо. Металл был невероятно холодным и гладким. Что это был за металл, она не знала, ибо дневной свет еще ни разу не освещал его.
Джирел с силой потянула за кольцо, но камень не поддавался. Тогда она взяла меч в зубы и ухватила кольцо двумя руками. Но камень и с места не сдвинулся, хотя Джирел не уступала в силе крепкому мужчине. Еще одна попытка — и камень наконец поддался, издав странный, похожий на вздох звук, от которого у Джирел побежали по коже мурашки.
Она снова взяла меч в руку и, встав на колени, сунула голову внутрь. Однажды Джирел уже побывала здесь. Тогда она думала, вряд ли что-то заставит ее еще раз пуститься в этот путь — ведь более странного, жуткого места ей никогда не доводилось видеть. Несомненно, дорога эта была построена не для человеческих ног. Точнее говоря, она вообще не была предназначена для ног. Узкая, гладкая, будто отполированная шахта штопором уходила вниз, в бездну. Туда, пожалуй, могла бы вползти змея и, извиваясь своим чешуйчатым телом, добраться до самого низу. Только на всем белом свете вряд ли найдется столь большая змея, которой этот тоннель оказался бы впору. Что и говорить, по этой шахте спускался и поднимался явно не человек, если так гладко отполированы ее стены. Впрочем, какое ей дело до того, кто и сколько веков назад пробирался по этой шахте. А с другой стороны, ведь кто-то же сделал выемки в стене, чтобы можно было удержаться и не упасть, — не будь их, нечего было и думать, чтобы спуститься. Джирел не сомневалась, что сделал эти углубления человек — они будто специально приспособлены для человеческих рук и ног и расположены недалеко друг от друга. Но кто и когда мог их выбить — это загадка. Что же касается тех тварей, которые построили этот проход века или тысячелетия назад, черт с ними, тем более что он сам и его чертенята существовали на земле задолго до появления на ней человека, а мир был сотворен очень, очень давно и уже достаточно стар.
Она опустила голову и, поставив пятки на гладкую поверхность, медленно съехала вниз, в глубину извилистого тоннеля. В первый раз, спускаясь туда с Гервасом, они истекали холодным потом от ужаса, теряясь в догадках о том, что же их ждет внизу, и, казалось, черти так и тянули их за ноги. Теперь она была спокойной, быстро проезжала один виток спирали за другим, лишь изредка притормаживая одной рукой.
Долгим, очень долгим оказался этот путь. Она еще и половины его не преодолела, а у нее, как и тогда, в первый раз, закружилась голова. Джирел догадывалась, что голова кружится не только из-за постоянного кругового движения по спирали вниз, нет, причина крылась гораздо глубже: что-то связанное с колебаниями атомов, будто не только она, но сама материя вокруг нее смещалась в непрерывном вращении. Было нечто странное в углах и изгибах шахты. Хоть Джирел и не была сильна в геометрии, да и в других науках тоже, но она интуитивно чувствовала, что изгибы и степень уклонов шахты, по которой она скользила вниз, были совершенно не похожи ни на что. Они вели в неведомое, во мрак кромешный, и Джирел смутно догадывалась, что это неведомое, этот мрак и тайна несут в себе гораздо более глубокий смысл, чем тот, который можно описать законами физики. Она не могла это ясно себе представить даже мысленно, тем более сформулировать свою мысль, но ей казалось, будто эти странные повороты шахты были тщательно рассчитаны, чтобы можно было проделать путь не только сквозь землю, но и через многомерное пространство, а может, даже и через время. Вряд ли она сама сознавала, что размышляет о столь глубоких вещах, да ей было и не до этого: в голове все плыло и вращалось. Виток за витком, виток за витком она спускалась все ниже и ниже. Единственное, что она знала наверняка, так это то, что впереди ее ждет много сюрпризов.
Виток, еще виток вниз, еще и еще. Скользила она быстро, но ей было известно, что путь этот будет долгим. В первый раз они с Гервасом даже испугались, что у них не хватит сил подняться обратно, и попытались остановиться, пока не поздно. Но оказалось, что остановиться невозможно. Джирел было попробовала, но ее вдруг охватила такая болезненная слабость, что она чуть не потеряла сознание. Словно она хотела на полпути остановить необратимый природный процесс. Двигаться можно было только вперед. Ей казалось, что сами атомы ее тела заныли, застонали, словно протестуя против возвращения к прежнему состоянию.
А вот путь наверх, обратно домой, оказался совсем не трудным. Изнурительный, конечно, подъем, что и говорить, снова виток за витком по бесконечной спирали — и вновь они не могли не заметить какое-то жутковатое, сверхъестественное отличие углов и уклонов шахты от всего того, что им было известно. Джирел и Гервас с удивлением заметили, что безвестные строители шахты словно бросали вызов законам тяготения, по крайней мере, там эти законы были бессильны. На обратном пути их снова тошнило, кружилась голова, но, несмотря на это, им казалось, что они поднимались по шахте вверх так же легко, как и спускались вниз; не исключено, что там вообще такие понятия, как верх и низ, отсутствовали.
Постепенно тоннель выровнялся и пошел горизонтально, и это была самая неприятная часть путешествия. Должно быть, благодаря этому замедлялась скорость полета существ, для которых он и был построен. Тоннель был так узок, что Джирел было не развернуться, и потому ей пришлось пятиться на четвереньках подобно раку. Она с облегчением вздохнула, когда наконец ноги ее окунулись в пустоту, и, выскользнув из тоннеля, встала на ноги в полной темноте.
Она постояла немного, собираясь с духом. Да, вот здесь начинался тоннель, в котором они с отцом Гервасом были много лет назад. Совершенно случайно они обнаружили это место, и лишь их исключительная храбрость завела их так далеко. Гервас прошел гораздо дальше, чем Джирел, и приказал ждать его; тогда она была моложе и послушнее, а когда он вернулся, в лице его, освещенном факелом, не было ни кровинки, и он велел немедленно возвращаться.
Джирел осторожно, на ощупь пробиралась вперед, вспоминая, что она тогда видела там, в темноте. Сердце ее замирало от тревоги, и она никак не могла избавиться от мыслей о том, что же такое увидел в тот раз отец Гервас и почему он так торопливо вернулся назад. Она много раз пыталась заставить его рассказать, но он всякий раз отделывался туманными фразами. Должно быть, это где-то здесь — а может, подальше? Тишина кругом стояла такая, что казалось, будто заложило уши.
И вдруг темнота над ее головой пришла в движение. Да-да, именно так: эта бесконечная твердая тьма легко, почти неощутимо сместилась, сдвинулась. О боже! Это что-то новенькое! Одной рукой она схватилась за крестик, висевший у нее на груди, а другой покрепче сжала меч. И вот эта зашевелившаяся тьма надвинулась на нее, некие силы подхватили ее и закрутили, как ураган, ударяя о стены и воя в уши, словно тысячи бесов. Неукротимый вихрь темноты нещадно колотил ее, трепал волосы и кричал в уши мириадами голосов об ужасах, которые могут привидеться только в ночных кошмарах. В голосах этих было столько страха и одиночества, что Джирел стало их даже жалко. Слезы подступили к ее глазам, и она содрогнулась от несказанного ужаса, ведь этот смерч был наделен каким-то живым, энергичным и страшным инстинктом. Нечто живое носилось в темноте подземелья, и от этой дьявольской силы вся плоть ее содрогалась, а душа потеряла покой, растревоженная несчастными, безумными голосами, завывавшими в ветре там, где, казалось бы, никакого ветра быть не могло.
И вдруг ураган прекратился. В мгновение ока все стихло, и ни единый звук, даже шорох, не напоминал более о нем. Ошеломленная, она стояла, сжимая меч в руках, будто он мог спасти ее от этой напасти, появись она снова, а по лицу ее бежали слезы. Бедные, несчастные создания, чьи голоса так жалобно стенали. Она вытерла слезы дрожащей рукой и крепко сжала зубы, стараясь побороть слабость. Только минут через пять она наконец взяла себя в руки. Ступая нетвердым шагом, Джирел продолжила путь, и охватившая ее дрожь постепенно утихла.
Она ступала по сухому, гладкому полу, который едва заметно шел под уклон. Куда, в какие неведомые глубины ведет эта подземная тропа? Вновь уши ей заложила полная тишина, но Джирел продолжала напряженно вслушиваться, ожидая услышать что-то еще, кроме звука ее мягко ступающих сапог. Вдруг ей показалось, что она наступила на что-то мокрое. Она нагнулась и протянула руку. Почему-то ей пришло в голову, что если б здесь было светло, лужа эта была бы непременно красного цвета. Она нащупала рукой чей-то огромный след — вывернутый наружу тремя растопыренными пальцами, словно здесь прошла огромная лягушка. След был совсем свежий. В памяти ее живо всплыл образ твари, которая мелькнула тогда, в первый раз, в неверном свете факела. В тот раз она хоть прихватила с собой факел, сейчас же стояла, как слепая, в кромешной тьме, которая для этого чудища была родной стихией…
На секунду она, знаменитая Джирел Джори, эта фурия, пустившаяся на поиски дьявольского оружия, чтобы отомстить своему злейшему врагу, почувствовала себя испуганной женщиной, оказавшейся один на один со зловещей тьмой, таившей неведомые опасности. Уж очень ярким было то воспоминание… Но тут перед глазами всплыло презрительное, хохочущее лицо Гийома, его мерзкая короткая бородка, аккуратно обрамляющая подбородок, его ослепительно сверкающая белозубая улыбка, и в душе ее вспыхнуло жаркое пламя: она снова стала Джирел Джори — неукротимой, мстительной и бесстрашной. Она пошла медленнее, на каждый третий шаг на всякий случай взмахивая мечом: мало ли какому-нибудь чудовищу взбредет в голову неожиданно схватить ее своими могучими лапами. Только вот с тыла она была не защищена, и по спине у нее бежали мурашки.
Тоннель все не кончался. Руками она чувствовала холод каменных стен, а поднятый меч то и дело задевал за потолок тоннеля. У нее было такое чувство, будто она вслепую пробирается по подземному ходу, прорытому гигантским червем, она почти физически ощущала тяжелую толщу земли над своей головой. Ей казалась, что земля давит на нее, и от этого чувства у нее сжималось сердце — она даже принялась молиться: Господи, сделай так, чтобы этот проклятый тоннель поскорее кончился, все равно уж, что там ожидает ее в конце его.
Когда же тоннель все-таки подошел к концу, случилось нечто настолько странное, что и во сне не приснится. Немыслимо гнетущее чувство тяжести вдруг исчезло — словно с души свалился огромный камень. Тонны и тонны земли над ее головой больше не давили на нее всем своим весом. Стены будто раздвинулись, гладкий пол кончился, и ноги ее споткнулись о булыжник. И тьма, только что застилавшая ей глаза, тоже неописуемо преобразилась. Теперь это была не тьма, а пустота, не отсутствие света, а полное ничто. Бездны разверзлись вокруг нее. Она по-прежнему ничего не видела, но знала, что стоит на пороге некоего беспредельного пространства, остро ощущала то, чему нет имени, и тщетно сопротивлялась этому небытию, простиравшемуся перед ней. Вдруг она почувствовала, как что-то больно сжало ей горло.
Джирел поднесла руку к шее. Цепочка, на которой висел крестик, натянулась и дрожала. Джирел мрачно усмехнулась, догадавшись, что все дело в кресте. Дрожащими руками она расстегнула цепочку и бросила крест на землю. И тут же от изумления открыла рот.
Окружающая ее пустота небытия внезапно сменилась открытым пространством — словно она очнулась от кошмарного сна. Она обнаружила, что стоит на высоком холме и над ней раскинулось огромное небо, усеянное странными звездами. Внизу простирались туманные долины, а вдалеке устремились вверх горные вершины. У ног ее суетились и подпрыгивали какие-то крохотные слепые твари, жадно щелкая челюстями.
Хотя видно их было плохо на фоне темного склона, они показались ей омерзительными, а звуки, которые они издавали, были поистине тошнотворны. Меч ее взметнулся словно сам собой, и она принялась с остервенением рубить этих маленьких отвратительных гадов, скачущих вокруг ее ног. Они с омерзительным хлюпаньем умирали, и на ноги ей летели брызги мерзкой кашицы, но стоило нескольким из этих тварей погибнуть от ее меча, остальные бросились наутек, испуганно пыхтя и шлепая лапками по камням, и через несколько секунд сгинули во мраке. Джирел сорвала пучок шероховатой травы, покрывающей холм, и вытерла с лат мерзкие капли. Потом обвела глазами этот дьявольский мир: видимо, он открывается лишь тому, кто снимает с себя крест. И здесь она найдет то, что ей нужно. За спиной, в склоне холма, остался вход в тоннель, из которого она только что вышла. Над головой раскинулось небо, в котором сияли незнакомые звезды. Она не узнала ни одного созвездия. Яркими точками выделялись планеты, и цвет их был так же необычен — фиолетовый, зеленый и желтый. Только одна звездочка пылала ярко-красным светом, будто где-то далеко горел, мерцая во тьме, костер. А вдали, за холмами, поднимался ослепительный столп света. Но он совсем не освещал окружающий мрак, не отбрасывал тени. Это была огромная сияющая колонна, уходящая высоко в ночное небо. Казалось, она была искусственного происхождения, может быть, даже человеческие руки построили ее, хотя вряд ли можно встретить людей в таком месте.
Хоть она и храбрилась, но все же думала, что попадет в некие раскаленные докрасна адские области с их многочисленными кругами, с детства известные ей по рассказам священников и по книгам. А тут перед ней оказалась тихая, даже приятная земля под усеянным звездами небом — это ее удивило и в то же самое время насторожило. Ведь не мог же тоннель, через который Джирел вышла сюда, быть построен человеческими руками — откуда здесь взяться людям? И почему вдруг глубоко под землей оказалось небо? Джирел была не так глупа, чтобы не догадаться, что находится она вовсе не под землей. Разве может в подземелье вместо потолка висеть звездное небо? Она была дитя своего века, она доверяла тому, что видит, а потому не стала подвергать сомнению увиденное ею, хотя и была разочарована приятностью этого освещенного неярким мерцанием звезд места, если, конечно, то, что она видела перед глазами, было правдой. Ей было бы привычней увидеть раскаленные и пропахшие гарью области настоящего ада, более, как ей казалось, подходящие для поисков оружия против Гийома.
Итак, очистив меч и обувь о траву, она стала медленно спускаться с холма. Световой столп, видневшийся вдали, так и манил ее к себе, и после минутного раздумья она направилась в его сторону. Каждая минута была на счету, а там она, возможно, найдет то, что ей нужно. Жесткая трава шелестела под ногами, словно что-то ей нашептывала. То и дело спотыкаясь о камни, рассыпанные тут и там по крутому склону, она все-таки благополучно спустилась к подножию и сразу направилась в сторону далекого свечения. Ей казалось, что идти стало гораздо легче. Трава под ногами почти не мялась, да что там не мялась, она вообще почти не касалась ее ступнями, и шаги ее стали до странности широкими, будто к ногам ее кто-то привязал крылья. Такое чувство, будто летаешь во сне. Должно быть, притяжение в этих местах было заметно слабее, чем на поверхности, вот ей и казалось, что она не идет, а летит, причем с поразительной скоростью.
Она летела над поросшими удивительно жесткой травой лугами, прорезанными серебристыми змейками ручьев. Странно только, что вода в ручьях не журчала, а словно бормотала что-то без перерыва, как будто ручей разговаривал сам с собой на непонятном, но вполне разумном языке. Раз она влетела в какое-то пятно темноты, словно в некую воздушную яму, наполненную пустотой, и едва прорвалась сквозь него, задыхаясь и сердито жмурясь. Постепенно Джирел начала понимать, что места эти вовсе не так уж безобидны, как могло показаться на первый взгляд.
Она стремительно неслась вперед, пролетая луг за лугом, а свет становился все ближе и ближе. Теперь она видела светящуюся круглую башню; казалось, будто прямо из земли растут стены, состоящие из твердого огня, горящего ровным пламенем, которое совсем не освещало небо.
Джирел и глазом моргнуть не успела, как оказалась рядом с башней. Земля под ногами постепенно превращалась в трясину, в нос ударил запах болота, и между ней и световым столпом раскинулась полоса зыбкой почвы, поросшей черной, похожей на камыш травой. То тут, то там двигались мутно-белые пятна. Что это такое, догадаться было трудно: может, неведомые чудовища, а может, всего лишь сгустки тумана. Тусклый свет звезд едва освещал окрестности.
Она осторожно ступала по черной, качающейся под ногами трясине. Там, где торчали кочки, почва была более твердой, и Джирел с удивительной легкостью перепрыгивала с одной на другую, так что ноги ее совсем не касались черной трясины, на поверхность которой то и дело поднимались и с шумом лопались пузыри. Не нравилось ей это место.
Вот одно из белых пятен медленно, качаясь из стороны в сторону, направилось в ее сторону. Движения его были столь беспорядочны и бессмысленны, что Джирел вначале показалось, что это наверняка какой-то неодушевленный предмет. Медленно двигаясь то вправо, то влево, чмокая в трясине и поднимая брызги, пятно приближалось к Джирел. Когда при свете звезд она разглядела его, сердце ее замерло и тошнота подступила к горлу. Она увидела прекрасную женщину — ее великолепно сложенное нагое тело красотой напоминало мраморную античную статую. Джирел в оцепенении наблюдала, как женщина резко поджала, а потом выпрямила ноги, прыгнула и, как лягушка, шлепнулась в болото совсем рядом с ней. Похоже, она не заметила Джирел. Выражение ее лица, испачканного грязью, было бессмысленным. Неловкими прыжками она продолжала свой путь неизвестно куда. Джирел не спускала с нее глаз, пока та опять не превратилась в белое расплывчатое пятно, почти растворившись в темноте. Джирел была потрясена увиденным, но вскоре шок сменился жалостью к женщине и ненавистью к тому, кто заставил это прекрасное существо, безумно вытаращив глаза, изображать из себя лягушку. Во второй раз за эту ночь Джирел захотелось заплакать, но она взяла себя в руки и продолжила путь.
Увиденное немного прибавило ей решимости. Похоже, в этих местах человек был нередким гостем. Может, здесь водятся и черти с рогами и копытами, которых она все еще по привычке ассоциировала с адом, но, похоже, люди здесь тоже попадаются и она тут не одна такая. Впрочем, если все они превратились в такие вот жалкие и безмозглые существа…
Джирел не хотела развивать эту мысль. Ей стало просто противно. И она обрадовалась, когда трясина наконец закончилась и больше нигде не стало видно этих странных белых пятен, скакавших в темноте по болоту.
Итак, полоса трясины, отделявшая Джирел от башни, осталась позади. Теперь она увидела, что это было настоящее строение. Она не понимала, что это, но не могла же она не верить собственным глазам. Стены с колоннами обрамляли эту башню, они целиком состояли из твердого света с четко обозначенными границами — но сами свет не излучали. Когда она подошла ближе, то увидела, что свет двигался, словно под землей существовал его источник, освещающий мощные, бьющие под огромным давлением потоки воды. Но это была не вода, а просто свет, настоящий свет, и она почему-то знала это.
Сжимая в руке меч, она осторожно подошла поближе. Земля вокруг этой громадной башни была вымощена черным и гладким материалом, не дающим отражения. Именно оттуда вздымались световые стены с четко очерченными гранями. Какой крохотной показалась Джирел самой себе по сравнению с этим гигантским сооружением! Она не могла оторвать изумленных глаз от этого дива, изо всех сил пытаясь понять, что же это такое. Если в мире и существует твердый свет, не дающий лучей, то сейчас она видела именно его.
Джирел стояла почти вплотную к стенам этой гигантской башни и теперь могла рассмотреть ее во всех деталях. А детали эти были очень странными: вокруг основания шли огромные колонны и арки, а внутрь вел изумительный громадный портал. И каждая малейшая деталь была сформирована из живого, подвижного, переливающегося и заключенного в свою форму света. Казалось, к нему можно было прикоснуться, он будто представлял собой твердый материал. Она не могла поверить, что сквозь этот свет можно пройти, даже если набраться храбрости.
Джирел шагнула под арку громадного портала. Она задрала голову и опешила от гигантских размеров этого сооружения. Ей казалось, она слышит, как шипит и рокочет поток света, бьющего фонтаном вверх. Она заглянула в зал, похожий на огромный пузырь; правда, Джирел вряд ли могла заметить это сходство, так огромны были его выпуклые стены. В самом центре этого зала плавал источник света. Джирел прищурилась. Повиснув в воздухе, он светился бледным, немигающим пламенем, которое было не только живым, но даже одушевленным. Оно было гораздо ярче, чем мягкое свечение самого здания, и у Джирел заболели глаза, едва она задержала на нем взгляд.
Она стояла на пороге и смотрела во все глаза, не решаясь войти. Пока она медлила, с источником света стали происходить некие превращения. Вначале он окрасился в розовый цвет, который, становясь все более и более насыщенным, достиг цвета крови. С формой тоже произошли странные изменения. Она удлинилась, сузилась, затем раскололась на две части снизу, а сверху выросли два усика. Кроваво-красный цвет вновь побледнел, и его ослепительный блеск отступил в глубины того, что формировалось на ее глазах. Сжав меч так, что пальцы побелели, и затаив дыхание, Джирел наблюдала за происходящим. Свет постепенно принимал форму человека — высокой женщины в кольчуге, ее рыжие волосы были взъерошены, а глаза смотрели прямо в глаза женщины-двойника, которая стояла в дверях…
— Добро пожаловать! — сказала Джирел, стоявшая в центре шара.
Ее низкий голос звучал звонко и отчетливо, несмотря на разделявшее их расстояние. Джирел, стоявшая на пороге, едва дышала от удивления и испуга. Эта женщина была точной ее копией — невероятно, она видела как бы собственное отражение в ярком свете, от которого слепило глаза. Фигуре, сотканной из света, казалось, нелегко было сохранять свою форму, которая вновь стремилась расплыться в чистый бесформенный свет. Лишь голос какой-то совершенно чужой. Он дрожал, и в нем чувствовалось знание, такое же неведомое и загадочное, как и стены, воздвигнутые из света. И в этом голосе звучала насмешка.
— Добро пожаловать! Входи, женщина!
Джирел с опаской посмотрела на светящиеся стены и инстинктивно сделала шаг назад.
— Входи же! Входи! — настаивал насмешливый голос женщины-двойника.
И слышалась в ее голосе нотка, которая не очень понравилась Джирел.
— Входи! — Теперь это слово прозвучало как приказ.
Джирел прищурила глаза. Что-то внутри ее подсказывало, что тут надо быть особенно осторожной. Она выхватила кинжал, прикрепленный к поясу, и метнула его прямо в середину огромного шарообразного зала. Кинжал беззвучно упал на пол, и вокруг него вспыхнул яркий свет, столь яркий, что Джирел зажмурилась и не сумела рассмотреть, что происходит; но ей показалось, что нож вытянулся в длину, весь расплылся, увеличился в размерах и растворился в ослепительном свете. Уже через мгновение он исчез бесследно, будто атомы, из которых он состоял, разлетелись в разные стороны и рассеялись в золотистом сиянии громадного шара, а Джирел в оцепенении продолжала смотреть на пол, где уже ничего не было. Та, другая Джирел рассмеялась, ее низкий, звонкий смех прозвучал презрительно и враждебно.
— Ну что же, не хочешь — не входи, оставайся там, где стоишь, — сказал голос, — Ты оказалась умнее, чем я ожидала. Что привело тебя в наши края?
Джирел с трудом нашла в себе силы ответить.
— Мне нужно оружие, — ответила она, — Я пришла сюда потому, что на земле нет ничего, чем я могла бы наказать человека, которого ненавижу.
— Неужели ты так сильно его ненавидишь? — удивленно переспросил голос.
— Всей душой!
— Всей душой! — как эхо, отозвался голос, и была в нем непонятная для Джирел насмешка.
Эхо легкого смешка прокатилось еще несколько раз по огромному шару. От возмущения кровь прилила к лицу Джирел. Она не могла спокойно сносить насмешки, тем более когда ей была неизвестна причина. Эхо стихло, и вновь раздался голос, на сей раз звучавший равнодушно:
— Дай этому человеку то, что найдешь в черном храме на озере. Это мой подарок тебе. — Губы ее, точная копия губ Джирел, искривились в откровенной насмешке.
Затем вокруг двойника Джирел вспыхнул свет. Джирел отвела ослепленные вспышкой глаза, и силуэт растаял, растворившись в сиянии. И не успело стихнуть эхо насмешливого голоса, в центре шара еще раз вспыхнул свет.
Делать нечего, Джирел повернулась и пошла прочь под величественную арку башни, прикрывая рукой ослепленные глаза. Только подойдя к темному, не отражавшему свет кругу у основания колонны, она сообразила, что понятия не имеет, как ей найти это самое озеро, в котором лежит для нее подарок. Вдруг она вспомнила поверье о том, что страшная беда ожидает того, кто принял подарок от демона. Делай что хочешь: заработай, завоюй, в конце концов, купи то, что тебе нужно, но никогда не принимай в дар. Ну что ж, теперь уже поздно, подумала Джирел. Должно быть, она уже проклята за то, что по своей воле спустилась в это жуткое место, да еще с такой целью. Тут недолго и душу потерять.
Она подняла голову к небу, пытаясь догадаться, в какую сторону ей теперь идти. Оттуда на нее равнодушно смотрели мириады незнакомых звезд, словно глаза человека, потерявшего смысл существования, уставились на нее. Вот по черному небосклону скатилась одна из них. Джирел верила во всякого рода предзнаменования и знаки: эта упавшая звезда явно указывает ей путь; Джирел смело отправилась в ту сторону, куда она закатилась. Трясины в той стороне не было, и она, бодро пританцовывая, снова легко полетела над травой. Она летела и вспоминала высокомерную усмешку мужчины и его губы, яростно впившиеся в ее губы, и ей казалось, что это случилось с ней в какой-то другой жизни. В груди снова поднялась волна жгучей ненависти, и с губ слетел дикий смешок: она предвкушала сладкую месть. Что же ждет ее в храме на озере, какое наказание она принесет с собой на голову Гийома? Да, она готова отдать собственную душу, лишь бы стереть с лица этого человека высокомерную улыбку и увидеть страх в его глазах.
Таким вот размышлениям предавалась Джирел в пути. Она не чувствовала себя одинокой, и ей было совсем не страшно пробираться сквозь зловещую тьму, которую не освещал ни один луч от громадной башни света, оставшейся за ее спиной. Под ногами ее, как во сне, пролетали все те же однообразные луга. Порой ей даже казалось, что не она, а земля движется под ней, ведь она не прилагала ни малейших усилий, чтобы продвигаться вперед. Еще две звезды упали там же, где и первая, и теперь Джирел твердо была уверена, что выбрала верный курс. А на лугах, пролетавших у нее под ногами, похоже, кто-то жил. Порой ей казалось, что в темноте рядом с ней кто-то есть, а однажды она наступила на гнездо мерзких тявкающих тварей, которых уже однажды видела на холме. Они, как очумелые, принялись бешено кидаться на нее, и Джирел пришлось поработать мечом, отбиваясь от них. Тошнотворные звуки, которые раздавались, когда ее меч стремительно врезался в траву и поднимался вверх, забрызганный слизью их трупов, сводили с ума. Она наконец отбилась от мерзких тварей и продолжила путь. В жизни она не видела ничего более отвратительного, чем эти крохотные твари.
Джирел перешла ручей, причудливо бормочущий что-то на своем загадочном языке. В нескольких шагах от ручья она замерла на месте: вдруг задрожала земля, и послышался рокочущий стук копыт, который становился все громче. Она испуганно всматривалась в темноту, а земля сотрясалась все сильнее, топот приближался, и вот она увидела, что прямо на нее во мраке несется что-то белое. Из темноты вырвался табун белых как снег лошадей. Какое же это было великолепное зрелище: развевающиеся гривы и хвосты, стремительно мелькающие над землей ноги, волнующий сердце ритм слаженного движения этих красивых животных. Затаив дыхание, она наблюдала, как они пронеслись мимо совсем рядом, тряся головами, гордо топча землю копытами.
И тут Джирел заметила, как один из них споткнулся и толкнул другого, и тот растерянно тряхнул головой. И тогда она поняла: лошади были слепые. Она видела, что их шкуры загрубели от пота, губы были покрыты пеной, а из ноздрей текла кровь. Вот споткнулся еще один совершенно изможденный конь. Куда же бегут они, как одержимые, сквозь тьму, какие неведомые силы гонят их?
Последний конь, весь мокрый от пота, спотыкаясь, промчался совсем рядом, и Джирел увидела, как он, высоко вскинув голову и разбрызгивая пену, пронзительно заржал, словно обращаясь к звездам. Ей показалось, будто она разобрала человеческую речь в его ржании. Ей послышалось имя — «Жюльен! Жюльен!» — в этих высоких, проникнутых отчаянием звуках. И почему-то в третий раз за эту ночь душа ее содрогнулась от глубокого отчаяния и на глаза набежали слезы.
Грохот копыт стих, а в ушах ее еще долго стоял ужасный вопль, пронизанный человеческим страданием. Она отправилась дальше, едва сдерживая непослушные слезы. Ей было так жаль это прекрасное слепое существо, едва держащееся на ногах от изнеможения, из звериной глотки которого отчаянно вырвалось имя девушки и затихло, погребенное навеки во тьме.
Упала еще одна звезда, и Джирел прибавила ходу, безуспешно пытаясь избавиться от этой непонятной, странной жалости, вызвавшей слезы на ее глазах, на которые равнодушно взирала звездная темнота. Она начала понимать, что, хоть тут и не яма с кипящей серой и нигде не видно рогатых чертей, скачущих вокруг раскаленных сковородок, все же эти места раем тоже не назовешь.
Вот она заметила какое-то сияние на горизонте. Земля ушла у нее из-под ног, и Джирел полетела над низиной, а под ней тут и там разбегались в разные стороны бледные существа, разглядеть которых ей так и не удалось; впрочем, она и не сожалела об этом. Когда низина кончилась, сияние на горизонте стало видно более отчетливо. Джирел ускорила шаг в надежде, что это и есть то самое озеро.
И правда, это оказалось озеро, которое вряд ли могло существовать где-нибудь еще, кроме такого вот мрачного, поистине адского места. Она даже немного засомневалась, действительно ли демон света говорил ей об этом озере. Перед ней простиралась черная сияющая водная гладь. Поверхность озера мягко покачивалась, и было в этом движении нечто необычное. А в глубине, как замороженные во льду огненные мушки, сияли мириады совершенно неподвижных огоньков. Вдруг над головой ее что-то прошипело и яркая вспышка озарила темное небо. Она подняла голову и увидела, как какой-то светящийся предмет, описав в небе дугу, бесшумно, не вызвав всплеска, упал в озеро и по воде к берегу набежала и со странным шепотом разбилась у ее ног светящаяся рябь, — ей показалось, что каждая набегающая волна произносила по одному слогу какого-то слова.
Джирел еще раз взглянула на небо, чтобы определить, откуда упал этот огонь, но одни лишь звезды, холодные и чужие, безучастно смотрели на нее. Тогда она вытянула шею и вгляделась туда, откуда набежала рябь, образовавшаяся от упавшего огня. Ничего там не было, никакого следа. Но где же храм, про который говорил демон света?
Ага, посередине озера что-то темнеет. Она всмотрелась еще пристальней, и черное пятно приняло более отчетливые очертания: темный свод на фоне сияющей водной глади. Может быть, оно и есть тот самый храм. Джирел медленно пошла по берегу озера, стараясь найти место, где его будет лучше видно, — пока она видела просто темное пятно. Вдруг она обо что-то споткнулась.
Она испуганно посмотрела под ноги и увидела едва различимое пятнышко. Хотя нет, на ощупь это был какой-то твердый предмет… но разглядеть его было невозможно, словно перед пей была пустота, просто темное пятно в траве. Впрочем, похоже, это ступенька. Джирел всмотрелась пристальней и поняла, что это начало едва видного моста, узкой дугой проходящего над озером. Казалось, он был выстроен из пустоты, и невозможно было определить, где заканчивается мост и начинается тьма. И все же это был мост — дуга, словно вырезанная из цельной массы мрака, — и вел он как раз в нужную ей сторону. Почему-то Джирел была уверена, что темное пятно в центре озера и есть храм, который она ищет. Ее привели сюда падающие звезды, поэтому сбиться с пути она не могла. Джирел плотно сжала зубы, крепко ухватилась за рукоятку меча и ступила на мост. Он был твердым, словно сделанным из камня, шириной не более фута и без перил. Джирел сделала пару шагов, и голова ее слегка закружилась от монотонного покачивания воды и мерцания звезд, тускло сверкавших в глубинах озера. Она быстро справилась с собой, стараясь смотреть только прямо. Казалось, она идет по узкой и шаткой полоске пустоты через бездну и под ногами ее мерцают звезды. На середине пути монотонное колыхание воды, и иллюзия бесконечных, усеянных звездами пространств под ногами, и ощущение того, что впереди у нее никакой не мост, а просто пустота, — все это вместе вызвало новый приступ головокружения. Она оступилась, зашаталась, и мост, казалось, тоже зашатался вместе с ней над усеянной звездами пустотой.
Теперь она видела храм с близкого расстояния, хотя он по-прежнему едва просматривался. Виден был только силуэт, словно кто-то вырезал кусок усеянного звездами неба, а арки и колонны едва виднелись на фоне мерцающей водной глади. Но вот изогнутая тусклая дуга моста опустилась прямо у входа в храм. Джирел почти бегом промчалась последние метры и, едва переводя дыхание, остановилась под темной аркой, ведущей в храм. Тяжело дыша и сжимая в руке меч, она внимательно огляделась. Стояла полная тишина, никого вокруг не было, хотя она никак не могла избавиться от ощущения, что за ней наблюдают с того самого момента, как она ступила на землю возле храма.
Храм был небольшой, всего несколько квадратных метров пустоты над мерцающей водной гладью. А в центре его стояла скульптура.
Молча Джирел рассматривала эту статую, и на душе у нее становилось все тяжелей, будто кто-то пытался завладеть ее волей. Статуя была сделана из незнакомого Джирел темного материала. Он не был похож на тот, из которого был выстроен сам храм. Даже в темноте Джирел без труда различала эту статую. Она изображала сидящего на корточках человека, вытянувшего вперед голову, — существо, похоже, бесполое, ни мужчина, ни женщина; на лбу один-единственный глаз, полуприкрытый, словно от наслаждения, губы вытянуты как для поцелуя. Хоть и был это всего лишь безжизненный идол, но Джирел почувствовала, что в храме присутствует и кто-то живой, но столь чуждый и загадочный, что она инстинктивно отпрянула назад.
Так она стояла, наверно, с минуту, не решаясь войти туда, где обитало столь чуждое существо, еще не вполне сознавая, как постепенно завладевает ею чья-то молчаливая воля. И постепенно до нее дошло, что все линии, все углы этого едва различимого здания были устремлены к идолу, даже мост через озеро изогнулся дугой по направлению к этой статуе. И арки, соединяющие колонны, и даже звезды в озере, как и в небе, — все было сгруппировано вокруг идола, который был как бы центром всего мироздания. Каждая линия, каждый изгиб в этом тусклом мире имели смысл только по отношению к сидевшему на корточках истукану с закрытым глазом и приоткрытым в ожидании ртом, напротив которого стояла Джирел.
Казалось, все вокруг существовало лишь благодаря этому идолу, все вокруг было устремлено к нему — сходное чувство овладело и Джирел. Она нерешительно, сама не сознавая, что делает, сделала шаг вперед. Именно этого и ждала закравшаяся в ее душу чужая воля. Стремительный вихрь подхватил Джирел и потащил к статуе. Она не могла больше противиться чуждой воле: понимая, что делает что-то непоправимое, она медленно пошла к статуе. Какой-то частью сознания, оставшейся свободной, она понимала, что ее охватывает безумие, что ею овладела слепая, непреодолимая сила, которой подчиняется в этом мире каждый атом. Вместе со звездами, которые кружились вокруг нее как в водовороте, она подошла к идолу. Ее меч, о котором она совсем забыла, словно в обряде посвящения в рыцари, коснулся его плеча. Она запрокинула свою рыжеволосую голову и, как завороженная, коснулась губами протянутых губ.
Это было как сон, кошмарный сон. Джирел ответила на поцелуй идола, она почувствовала, как ледяные губы шевельнулись под ее губами. Женщина, по жилам которой текла горячая кровь, слилась в поцелуе с каменным истуканом, их губы соединились, и что-то холодное и страшное, совершенно чуждое ее естеству, проникло в душу Джирел. Душа ее содрогнулась под давлением ледяного груза пустоты, похожей на пузырь, наполненный чем-то жутким и неведомым. И в той крохотной частичке души, которая избежала соприкосновения со зловещим неведомым, поселилась страшная тяжесть. Это было похоже на угрызения совести или отчаяние, только гораздо холоднее и необычнее — в нем таилось предчувствие ужаса, как если бы этот груз представлял собой яйцо, из которого может вылупиться нечто столь жуткое, что и подумать страшно.
Поцелуй длился не долее одного мгновения, но Джирел он показался бесконечным. Сквозь забытье она почувствовала, как наконец чужая непреклонная воля оставила ее в покое. Как в бреду, она сняла руки с плеч истукана и тупо уставилась на меч, который показался ей вдруг таким тяжелым, что она чуть его не выронила. Наконец туман в ее голове начал рассеиваться. Она пришла в себя и поняла, что совершенно без сил, с опущенной головой стоит перед слепым идолом, лицо которого искажено экстазом. Мертвый груз тяготил ее душу, как невыплаканная скорбь. Было в этом новом для Джирел состоянии холодное предчувствие чего-то столь страшного, что словами не передать.
Как только к ней полностью вернулось сознание, холодный ужас пронзил все ее существо. Все вокруг вселяло этот ужас: и этот истукан, и погруженный во мрак храм, и сияющее ледяным светом озеро, и весь этот огромный, мрачный, жуткий мир. Ей отчаянно захотелось поскорее оказаться снова дома. И бешеная ненависть, и грубое прикосновение губ Гийома к ее губам, и его надменная улыбка — все это были пустяки по сравнению с тем, что она пережила здесь. Вдруг она поняла, что бежит, сама не, зная, куда и зачем. Ноги ее, как едва касающиеся воды легкие крылья чайки, в мгновение ока перенесли ее через темный мост. Мелькнула и исчезла звездная пустота озера, и Джирел ступила на твердую землю. Вот она увидела далеко в темных лугах огромный столп света и за ним склон холма, вздымавшийся на фоне звездного неба. А она все продолжала свой безумный бег.
Джирел бежала, и ужас гнался за ней по пятам, и злые демоны завывали в ветре, поднятом ее немыслимо быстрым движением, — она буквально летела, желая как можно скорей оказаться дома. Тело ее вдруг стало совершенно чужим, отяжелевшим от гнета непостижимого чувства обреченности, и она бежала, будто желая избавиться от него, оставить его в этих мрачных местах. Вот она пронеслась над долиной, и какие-то бледные твари испуганно разбежались от нее в разные стороны. Холодный ужас гнал ее — вот уже и луга, поросшие жесткой, колючей травой, позади. Быстрее пугливой лани мчалась она и благодарила Создателя за то, что в этом мире такая слабая сила тяготения, и жуткий страх клокотал в ее горле. Тяжелый камень лежал у нее на душе, он сковал все ее чувства, кроме ужаса, она даже плакать не могла. Она бежала, чтобы спастись от кошмара, но он преследовал ее по пятам, он не отпускал ее, он поселился в ней. И понимание того, что она несет в себе нечто такое, о чем и подумать страшно, все росло.
Долго она летела над травой, не чувствуя усталости, словно к ногам ее были приделаны крылья, и ее рыжие волосы развевались на ветру. Через некоторое время страх оставил ее, но предчувствие неминуемой беды по-прежнему угнетало. Почему-то она знала, что слезы принесли бы ей облегчение, но слезы замерзли в холодной тьме ее души, словно превратившись в глыбу серого льда.
Постепенно сквозь тьму, поселившуюся в душе, проступило иное чувство. Она уже предвкушала отмщение Гийому! Из храма она взяла только поцелуй, значит, его она и отдаст ненавистному насильнику. Она упивалась буйными мечтами, представляя, как отомстит ни о чем не подозревающему Гийому своим поцелуем. И хотя она и сама не представляла, что именно случится тогда, сердце ее переполнилось дикой радостью в предвкушении возмездия.
Вот и столп света остался позади, она обошла по краю болото, где в трясине все так же нелепо прыгали белые твари. Джирел шагала по жесткой траве, приближаясь к холму, как вдруг заметила, что небо на горизонте стало светлеть. Новый страх охватил ее — дикий ужас перед дневным светом в этой мрачной стране. Она и сама не могла понять, чего именно она так сильно испугалась: то ли самого света, то ли тех скрытых от ее глаз ужасов, которые она не могла рассмотреть, ибо путешествовала в кромешной тьме. Только почему-то она твердо знала, что должна уйти отсюда до того, как свет озарит окрестности, иначе она сойдет с ума. Джирел удвоила усилия, заставив свои изможденные ноги бежать еще быстрее. Это была напряженная гонка. Звезды потускнели, небо наполнилось странным зеленоватым светом, и воздух неприятно посерел.
Тяжело дыша, она с трудом поднималась по крутому склону холма. Уже на полпути наверх она заметила собственную тень на камнях. И тень эта казалась ей странной, непривычной, будто наделенной каким-то важным смыслом, пока недоступным ее пониманию. Она отвела глаза из страха, что в любой момент этот страшный смысл выйдет на поверхность ее возбужденного сознания.
Вот уже показалась вершина холма, темным пятном выделявшаяся на фоне быстро светлеющего неба. Задыхаясь, она карабкалась вверх, до боли сжимая рукоятку меча. Больше всего она боялась увидеть при свете дня тех отвратительных крохотных тварей, которые облепили ей ноги, когда она только пришла в этот мир. Она знала, что тут же потеряет над собой контроль и забьется в припадке истерики.
Вот перед ее глазами открылся вход в пещеру, и ее мрак показался спасением от настигавшего Джирел света. Ее вдруг охватило нестерпимое желание оглянуться и с высоты холма посмотреть на пройденный путь, но она лить покрепче сжала меч, стараясь преодолеть это безумие. Джирел почувствовала, что на камнях у ее ног уже началась возня, и, закусив нижнюю губу, принялась, не глядя, свирепо размахивать мечом. Она слышала чей-то писк, хлюпание сапог, когда она ступала во что-то липкое. Трижды меч ее вонзился во что-то мягкое там, где злобно щелкали крошечные зубы. Наконец маленькие твари, не выдержав ее натиска, покатились вниз по холму, а Джирел, едва сдерживая дикий вопль, спотыкаясь, пошла дальше.
Все время, пока она добиралась до входа в пещеру, она боролась с искушением заорать во все горло; боролась, ибо знала: если она закричит, то не сможет остановиться и будет орать, пока не охрипнет.
Джирел подошла к входу и тут только заметила, что губы у нее все искусаны в кровь — так сильно было искушение закричать и столько усилий ей пришлось приложить, чтобы не делать этого. Нечто до боли знакомое поблескивало на камне возле пещеры. Всхлипнув от облегчения, Джирел нагнулась и подняла крестик, который ей пришлось сорвать с шеи, чтобы попасть в эту угрюмую страну. Она сжала его в руках, и глубокая тьма, словно защищая ее от неведомой опасности, приняла Джирел в свои объятия. Облегченно вздохнув, Джирел на ощупь прошла по нескольким ступенькам, которые отделяли ее от пещеры.
Тьма окутала ее толстым покрывалом, и Джирел была этому очень рада, с ужасом вспоминая, как ее напугала зловещими очертаниями собственная тень, едва солнце осветило ей спину. Спотыкаясь, она пробиралась сквозь тьму, и постепенно к ней возвращалась способность управлять своим дрожащим телом и трепещущими легкими. Утихла и паника, которая так необъяснимо охватила ее на рассвете. Но на смену ужасу вернулась гнетущая тяжесть. В страхе она забыла об этом, но теперь, во мраке подземелья предчувствие неминуемого и неведомого горя вновь охватило ее, и она шла, окаменев от охватившего ее отчаяния, едва переставляя ноги под тяжестью неумолимого рока.
Ничто не преградило ей пути назад, а может, в оцепенении она ничего не заметила: она даже и не вспомнила о тварях, населявших тоннель. Пустая и безопасная дорога сама послушно стелилась под ее онемевшими ногами. Лишь раз она услышала звук, предупреждавший о том, что кто-то еще есть в тоннеле: раздалось сиплое дыхание и шуршание чешуи о камень — но, должно быть, это существо находилось в другой ветви тоннеля, ибо Джирел так никого и не увидела.
И вот путь ее подошел к концу, и она остановилась у холодной стены. Едва сознавая, что делает, Джирел автоматически нащупала шахту в стене, плавно уходящую вверх. На четвереньках она залезла в нее, волоча позади себя меч; вскоре угол наклона изменился и шахта сузилась, поэтому она почти уперлась носом в стену. Опираясь руками и ногами, она стала подниматься по узкому, извилистому штреку.
Как в забытьи, она быстро продвигалась вперед, легко преодолевала силу тяготения. Странное головокружение охватило ее: казалось, сами ткани ее тела претерпевали странное превращение. Сквозь оцепенение, как туман проникшее в ее сознание, она чувствовала, что легко скользит по спирали. Как и в прошлый раз, ей смутно показалось, будто в этих странных изгибах шахты не было ни верха, ни низа. Она двигалась долго, виток за витком, виток за витком.
Наконец подъем завершился и ее онемевшие пальцы ухватились за камни верхнего отверстия, лежащие ниже уровня пола самого глубокого подземелья крепости Джори. Она кое-как вылезла из шахты, оглянулась по сторонам и легла на холодный пол. Так она лежала некоторое время в полной темноте, пока наконец туман в ее голове не рассеялся и головокружение не прекратилось; остался лишь груз, тяготивший ее душу. Когда темнота перестала вращаться перед ее глазами и пол приобрел устойчивость, она в каком-то отупении поднялась на ноги и задвинула люк на место; пальцы ее задрожали, прикоснувшись к холодному, гладкому кольцу, которое никогда не грели лучи солнца.
Покончив с этим, Джирел подняла голову и увидела, что сумрак рассеялся: свет лился из отверстия в стене, там, где она вынула камни. О, как давно это было, казалось, прошли годы. После долгого странствия во тьме свет больно слепил глаза. Привыкая, она постояла несколько минут, слегка покачиваясь и закрывая рукой глаза, а потом пошла на свет факела, который, она не сомневалась, был зажжен специально для нее. Отец Гервас, конечно же, с нетерпением ждал ее возвращения. Даже он не посмел последовать за ней к шахте через дыру в стене.
Она понимала: то, что ей удалось благополучно вернуться домой, к людям, — настоящее чудо, и она должна безмерно радоваться удаче. Но гнет продолжал сковывать ее душу, предвещая неминуемое горе.
Джирел пролезла сквозь отверстие в каменной кладке. Она с усмешкой вспомнила, как специально сделала эту дыру пошире, на случай если на обратном пути ей придется улепетывать от какого-нибудь кошмара. Но как убежать от того ужаса, который она несла в себе? Даже сердце, казалось, билось теперь медленнее, то и дело спотыкаясь, как выдохшийся бегун.
Едва переставляя ноги, Джирел вышла на свет факелов; губы ее были искусаны до крови, а покрытые одними лишь наголенниками ноги и лезвие меча пропахли трупами отвратительных тварей, которые набросились на нее у входа в пещеру. Из-под всклокоченных волос мрачно сверкали глаза. Ледяной, безжизненный взгляд, казалось, был направлен куда-то вовнутрь, как у человека, видевшего нечто такое, что другим видеть не суждено. Яркая, броская красота Джирел поблекла и потускнела, как и лезвие ее меча. Отец Гервас, взглянув Джирел в глаза, содрогнулся и перекрестился.
Странная компания поджидала ее: изнывающий от беспокойства священник с мрачным лицом, Гийом, высокий и надменный, в свете живого огня казавшийся особенно привлекательным, и группа воинов в доспехах, державшие в руках угасавшие факелы и тревожно переминавшиеся с ноги на ногу. Как только Джирел увидела Гийома, огонь, вспыхнувший в ее глазах, на мгновение заслонил собой тот кошмар, который прятался в глубине ее взгляда, ее изможденное сердце запрыгало, как пришпоренная лошадь, и кровь бешено забилась в венах. Гийом, величественный в своих доспехах, опираясь на меч, свысока презрительно смотрел на нее, его темная бородка воинственно топорщилась. Тот самый Гийом, на милость которого сдалась крепость Джори… Гийом… Джирел казалось, будто во всем мире нет груза тяжелее того, который она несла в своей душе. Ей хотелось согнуть колени и спину под тяжестью этого груза, сердце ее трепетало, едва вынося эту тяжесть. Казалось, еще секунда, и она не выдержит ее и рухнет и земля под ней прогнется, а она исчезнет, сгинет навеки в промозглых, мрачных местах, которые ей удалось увидеть в потустороннем мраке. Но перед ней стоял Гийом, на лице его играла беспощадная улыбка, и она ненавидела его всей душой… что ж, придется взять себя в руки. Она должна выдержать — чего бы это ей ни стоило. Джирел догадывалась: еще чуть-чуть, и эта ноша сломит ее, ибо оружие это оказалось обоюдоострым и непременно должно было поразить своего носителя, если тот замешкается. В голове ее сгущался туман, предвещая начало конца. Неимоверным усилием воли она заставила себя подойти к Гийому. С трудом переставляя непослушные ноги, то и дело оступаясь, Джирел подошла к своему заклятому врагу и подняла руки, чтобы обнять его. Меч ее с грохотом выпал из ослабевшей руки.
Гийом подхватил ее сильными, жесткими руками, и до нее донесся его ликующий, невыносимый смех. Он наклонил к ней голову, чтобы сорвать поцелуй с ее губ, которые она сама ему подставила. Должно быть, он заметил, перед тем как их губы слились, дикий блеск победы в ее глазах. Взгляд этот его удивил, но не остановил, туг же его губы с силой впились в ее губы.
О, это был долгий поцелуй. Джирел почувствовала, как тело Гийома словно застыло, окаменело. Губы его похолодели, а тяготившая ее ноша постепенно становилась все легче и легче и вскоре окончательно исчезла, полностью освободив ее помутившееся сознание. Жизненные силы мощной струей наполнили ее тело, и весь мир для нее ожил и засиял всеми своими красками. Джирел освободилась из ослабевших объятий Гийома и отступила назад, не сводя ликующих глаз с его лица.
Она видела, как со щек его сбежал румянец, а изрезанное шрамами лицо окаменело. Одни лишь глаза еще горели жизнью, и в них читалось невыносимое страдание и понимание того, что произошло. О, как она была рада! Ведь ей так хотелось, чтобы он узнал, во что ему обойдется поцелуй хозяйки Джори. Джирел усмехнулась, глядя в его страдальческие глаза. Она увидела, как что-то холодное и чуждое проникло в него и всю его душу охватила неведомая боль, которую до него вряд ли кому из людей доводилось испытывать. Ей-то хорошо было известно, что это такое, какая боль сверкает в этих прекрасных глазах, боль, неведомая ни телу, ни душе человеческой. Непреодолимое отчаяние сковало его, как кандалами. Лишь существам, обитающим в серой пустоте преисподней, подобные муки привычны, земному же человеку переносить их не по силам. Даже Джирел содрогнулась, видя, какое страшное, холодное уныние поселилось в его глазах. Она смотрела на него и думала о том, как много на свете еще чувств, страхов и радостей, недоступных человеческому пониманию, и что многим суждено испытать их и жить дальше. Она мрачно наблюдала, как неведомые муки захватили его целиком и все тело его содрогнулось от этого немыслимого груза.
Облик его стал меняться. Джирел пришла в ужас, поняв, какую страшную силу несла она в своем теле, в своей душе. Вот они, плоды этой жуткой силы. Теперь ее не удивляло, что под грузом этой ноши сердце ее билось с таким трудом. Гийом стоял неподвижно, руки его все еще были полусогнуты, будто он не заметил, что она уже выскользнула из его объятий. И вот он вздрогнул, его образ словно заколебался в неровном свете факелов. Подобно некому серому демону, стоял он в железных доспехах, и глаза его были наполнены страданием. На лбу выступил пот, изо рта потекла струйка крови, словно он прикусил губу в агонии этого нового для него, страшного страдания. Вот тело его сотрясла последняя судорога, он откинул назад голову, его кудрявая бородка задралась к потолку, мускулы на могучей шее напряглись, и с губ слетел долгий, тихий стон. Было в нем что-то нечеловеческое, отчего у Джирел кровь в жилах застыла, и она заткнула уши, не в силах вынести этот жуткий звук. Ужасное, невыносимое страдание слышалось в этом стоне, но это было не страдание горя, не страдание отчаяния или гнева, нет, в нем звучало неведомое человеку, противное самой его сущности чувство, некая бесконечная, вселенская печаль. Длинные ноги Гийома подкосились, и он, как был в доспехах, с грохотом упал на каменный пол замертво.
Все сразу поняли, что он умер, — так могло лежать только мертвое тело. Джирел, оцепенев, смотрела на него, и ее не покидало странное чувство, будто теперь, когда его не стало, весь мир погрузился во мрак. Вот только что он стоял перед ней, могучий и полный жизни, такой великолепный в свете факелов, — она все еще чувствовала прикосновение его губ к своим губам, горячее объятие его сильных рук…
И вдруг до нее дошел ужасный смысл содеянного. Так вот почему, стоило ей только подумать о Гийоме, ее охватывало такое неистовство, что кружилась голова, вот почему дух света в ее собственном обличье так зло смеялся над ней. Теперь она узнала цену подарка демона. Джирел поняла, что со смертью Гийома все для нее в этом мире утратило смысл.
Отец Гервас мягко положил руку ей на плечо, но она нетерпеливо сбросила ее. Встав на колени, она наклонилась над Гийомом; рыжие волосы упали ей на лицо, спрятав от стоящих вокруг нее воинов ее горячие слезы.
Сквозь сон Джирел услышала отдаленный крик. Открыв свои желтые глаза, она какое-то время лежала в темноте неподвижно, напряженно всматриваясь в полумрак комнаты, расположенной на самом верху башни, пытаясь понять, что ее разбудило. Джирел слышала привычные ночные звуки, доносившиеся со стен башни над ее головой. Там взад-вперед ходил часовой, тихонько поскрипывая железными доспехами и мягко шаркая ногами по соломе, специально расстеленной для того, чтобы заглушать звуки шагов и не тревожить сон хозяйки замка Джори.
Вдруг на нее вновь нахлынули старые, беспрестанно мучившие ее воспоминания. Она вспомнила, как тело ее крепко обняли сильные руки в доспехах, а в ее губы впились нахальные губы, обрамленные кудрявой бородкой… Она тихонько выругалась и залилась горючими слезами, не в силах справиться с собственной слабостью.
Этой ночью ей не хотелось прогонять воспоминания. Перед глазами стоял, как живой, Гийом-завоеватель: его красивое лицо, его статная фигура в блестящих доспехах. Отвратительный в своем величии, вот он стоит в парадном зале замка, где на окровавленных флагах лежат ее мертвые солдаты, и, глядя на нее свысока, презрительно улыбается. Вот руки его крепко сжимают ее тело, его губы впиваются ей в губы. Даже сейчас в душе ее вспыхнул гнев при одном воспоминании о том надменном и презрительном поцелуе победителя. И все же неужели это были лишь гнев и ненависть? Об этом она узнала только тогда, когда он мертвым упал к ее ногам. Тогда ей стало ясно, что вовсе не ненависть кипела в ее груди при воспоминании о его наглых объятиях. Нет, причина была даже не в том, что он разбил наголову ее войско и захватил непобедимый замок Джори. Ведь она была хозяйкой самой неприступной крепости во всем королевстве и никого не признавала своим господином. Больше всего на свете Джирел гордилась тем, что замок Джори неприступен и что ни один мужчина не посмел прикоснуться к ней против ее воли.
Нет, вовсе не ненависть загорелась в ее душе в ответ на невыносимое высокомерие Гийома. Хотя огненная, ослепляющая ярость и взбудоражила ее душу. Не раз в ее жизни вспыхивал огонек чувства — неужели не могла она разглядеть любовь в этой буре ярости еще до того, как стало слишком поздно? Ну что ж, теперь ничего не изменишь.
По тайному пути, известному только ей и еще одному человеку, она спустилась в мрачный, жуткий ад, куда открывался доступ лишь тому, кто снимет с себя нательный крест. Она переступила границу, за которой сам Господь Бог уже не властен, ибо это не его владения, и кто знает, что за неведомые, ужасные силы правят тем миром? Ей вспомнился звездный мрак, голоса, стенавшие в завываниях ветра, и ощущение исходившей откуда-то неведомой опасности. Лишь нестерпимая — что… ненависть? — могла заставить ее пройти дорогами ада, и только эта неистовая страсть поддерживала ее во тьме, куда она спустилась в поисках смертельного оружия, которое могло бы погубить Гийома.
Что ж, ей удалось его найти. Обратно она принесла с собой поцелуй Черного бога. Джирел вернулась с ледяным грузом в сердце, тяжесть которого ощущала той частичкой своей души, которая содрогнулась и сжалась от соприкосновения с этой ношей. Груз этот осквернил ее душу, но догадывалась ли она, какую страшную силу таит в себе подарок демона, могла ли знать, что выйдет из этого поистине адского желания погубить человека, которого она, сама не отдавая себе отчета, любила?
Она нашла как раз такое оружие, какое и искала. Джирел кисло улыбнулась, вспоминая, как все было, как она вернулась, с каким торжеством он, ничего не подозревая, принял от нее адский поцелуй… Вновь перед ее глазами возникла ужасная картина мести. Она вспомнила, как, едва их губы соприкоснулись, ледяная ноша перетекла из ее души в его душу. Джирел вновь увидела, как неведомая адская боль, которая только что мучила ее, охватила все его существо, как он содрогнулся всем телом — плоть его не смогла вынести охватившее его неизбывное отчаяние.
Да, действительно, она нашла безупречное оружие. Она едва не потеряла собственную душу, пока искала его, она одарила Гийома поцелуем проклятия и только тогда — о, слишком поздно — узнала, что никогда не сможет полюбить другого человека. Гийом — высокий и красивый в своих доспехах, из темной бородки сверкает белоснежная улыбка. Перед глазами ее вновь предстало его насмешливое, надменное лицо, исполосованное шрамами. Гийом… каждую ночь не дает ей покоя его поцелуй. Гийом, о Гийом, неужели его больше нет на этом свете? В темноте она уткнулась лицом в подушку, накрыла голову руками, и рыжая копна ее волос заглушила вырвавшиеся рыдания.
Через некоторое время она вновь погрузилась в беспокойный сон. Ей снилось, будто она бредет неизвестно куда сквозь туман и издалека до нее доносится чей-то горестный крик. Ей кажется, она вот-вот узнает этот голос, звучащий так заунывно и жалобно, еще мгновение, и она вспомнит, чей это печальный голос стенает во тьме.
— О Джирел, — тихонько стонет этот голос. — О Джирел, неужели ты убила меня…
Сердце Джирел сжалось во сне, и, хотя на ее совести была смерть не одного человека, ей показалось, что она узнала, чей это голос, едва различимый и тонкий, существующий лишь в бестелесном мраке ее сна. Она слушала, затаив дыхание.
— О Джирел, это я, Гийом… Гийом, которого ты убила. Неужели мести твоей не будет конца? Сжалься надо мной, убившая меня! Освободи мою душу от мучений Черного бога. О Джирел, Джирел, умоляю, пощади!
Джирел проснулась вся в слезах и какое-то время лежала, глядя в темноту, а в голове ее все звучал тот жалкий, несчастный голос, который некогда был звучным, мощным голосом Гийома. Она лежала и не могла поверить своим ушам. Черный бог? Правда, Гийом умер без покаяния, так и не искупив своих грехов, а потому душа его должна была отправиться прямо в ад.
И все-таки неужели это могло случиться? Да, действительно, поцелуй, который Джирел получила в подарок в тех жутких местах, чтобы погубить Гийома, обладал страшной, неведомой силой, и умер Гийом необычной смертью. Может, и правда теперь его бесприютная душа бродит в одиночестве по унылым, освещенным незнакомыми звездами местам, где во мраке витают отвратительные привидения. И все-таки тот самый Гийом, который за всю свою жизнь ни разу ни у кого не попросил пощады, теперь молил ее сжалиться над ним!
На стене крепости сменились часовые, и вскоре Джирел вновь погрузилась в тревожный сон. И снова она оказалась в тех мрачных местах, где тоненький голосок пытался докричаться до нее сквозь туман, жалобно умоляя быть милосердной. Гийом — тот самый гордый Гийом с раскатистым, звучным голосом и презрительным взглядом. Неприкаянная душа Гийома обращалась к ней в ее сне… «Пощади меня, о убийца!…» И снова она проснулась в слезах и уставилась в темноту, пытаясь разглядеть что-то во мраке комнаты и не в силах поверить, что и правда только что слышала эхо причитающего жалкого голоска. Едва звук голоса растаял в ее ушах, она уже твердо знала, что спустится вниз еще раз.
Какое-то время она лежала, пытаясь справиться с охватившей ее дрожью и привыкнуть к этой страшной мысли. Джирел была бесстрашной женщиной и отважным воином. Пожалуй, но всем ее войске не нашлось бы такого отчаянного солдата, как она. Все мужчины в округе уважали и боялись командора Джори — их восхищала ее красота, ослепительная, как блеск стального клинка, отчаянная храбрость и мастерство в боевом искусстве. И все же от одной мысли о том, какое путешествие ей предстоит совершить еще раз, чтобы спасти душу Гийома, ледяной ужас сковал ее и сердце затрепетало, как пойманная птица. Еще раз спуститься туда, в зловещую, освещаемую лишь равнодушными звездами тьму, где ее будут подстерегать такие опасности, которые и словами не описать, — неужели она решится на это? Неужели она и в самом деле снова отправится туда?
Наконец Джирел поднялась на ноги, проклиная собственную слабость. При свете звезд, заглядывавших в окна, она надела рубашку из замши, а поверх короткую кольчугу, затем пристегнула к своим стройным, сильным ногам наголенники давно умершего римского легионера. Как и в ту незабываемую ночь, когда она собиралась в тот же путь, она взяла в руки обоюдоострый меч, оставив ножны стоять в углу.
Вновь она в потемках спустилась в подвал спящего замка. Подземелья Джори очень глубоки, поэтому ей пришлось долго спускаться по сырым, промозглым коридорам мимо темниц, в которых гнили в цепях кости давно позабытых врагов Джори. И Джирел, которая не боялась никого на свете, оробела от зловещего мрака и, сжав покрепче меч, схватила трепещущими пальцами крестик, висевший у нее на шее. Гнетущая тишина давила ей на уши, а в подземелье было так темно, что ей казалось, будто на глазах у нее повязка.
Наконец закончился самый нижний, сырой коридор и Джирел подошла к стене. Свободной рукой она стала вынимать из стены незакрепленные камни, чтобы пролезть в образовавшийся лаз. Она старалась не думать о том, что именно здесь погиб Гийом в ту ужасную ночь, погиб с горящим поцелуем Черного бога на устах и несказанным страданием в глазах. Прямо вот на этих камнях. И в темноте ей вновь живо представилась та сцена: факелы освещают одетое в броню крепкое тело Гийома, распростертое на земле. Никогда она этого не забудет. Наверно, даже после смерти будет она вспоминать резкий запах дыма факелов и холод камней под ее голыми коленями, когда она склонилась у тела мужчины, которого убила. Она помнила, как рыдания сдавили ей горло, как ее рыжие волосы мягко коснулись ее щек, скрыв от бесстрастных солдат потоки слез. Гийом, ах, Гийом…
Джирел решительно закусила нижнюю губу и с удвоенной энергией принялась вынимать камни. Когда отверстие стало достаточно широким для ее стройного тела, она скользнула в него и оказалась в кромешной тьме. Осторожно переставляя ноги, Джирел спускалась по ведущему под уклон подземному ходу. Вот он подошел к концу, она встала на колени и нащупала каменный люк на земле и в центре его — необычно холодное кольцо из неизвестного металла. Это кольцо, никогда не освещаемое солнечным светом, было таким гладким, таким холодным и таким странным на ощупь, что пальцы ее задрожали, едва она взяла его в руку и потянула на себя. Крышка оказалась очень тяжелой. Как и в прошлый раз, она взяла меч в зубы, не решаясь положить его на землю, и двумя руками подняла каменный люк. Люк сдвинулся с места и издал странный тихий вздох, словно освободился от некой силы, засасывавшей его внутрь.
Джирел села на край колодца, свесив ноги в его отверстие, и собралась с духом. Понимая, что если она хоть немного помедлит, то уже не решится отправиться в это путешествие, она сделала глубокий вдох, сжала меч в руке и скользнула вниз.
Шахта эта была ни на что не похожа: она представляла собой спиральный колодец, витками штопора ведущий вниз. Хотя этот винтовой ход изначально и не предназначался для людей, еще давным-давно кто-то выбил выемки для рук и ног в его стенах, благодаря которым Джирел могла регулировать скорость скольжения вниз. Она плавно стала съезжать вниз по спирали, хватаясь за выемки в стене, если ей вдруг казалось, что она падает слитком быстро.
Как и в прошлый раз, к горлу ее подступила тошнота. Ее охватило странное ощущение, будто все внутри ее начало вращаться, как если бы эта извивающаяся спиралью шахта несла ее не только сквозь земное пространство, но и сквозь иные измерения. Джирел подумала, что во всем мире не может быть такой шахты, в которой спуск длился бы так долго. Более того, нельзя было назвать это движение даже и спуском, ибо не было ощущения спуска, движения вниз. В этой спирали не чувствовалось ни верха, ни низа. Тошнота становилась все сильнее и сильнее, и вот уже Джирел полностью потеряла всякое представление о времени и пространстве в этом круговом движении по спирали; она летела сквозь тьму, и единственное ощущение ее можно было назвать только одним словом: страдание.
Долго она так летела, прежде чем шахта пошла более полого: значит, скоро конец. С трудом, на четвереньках она преодолела невысокий склон и, едва переводя дыхание, выбралась из шахты, крепко сжав меч. Она быстро вскочила с колен, напряженно всматриваясь в кромешную тьму этой страны, подобной которой не найти ни в этом мире, ни в каком другом. Сейчас она совсем не думала об опасностях, подстерегающих ее, поскольку знала, что самое страшное ждет ее впереди.
Джирел осторожно двинулась вперед, размахивая перед собой мечом, чтобы невзначай не натолкнуться на какое-нибудь невидимое ее глазу чудовище. Неприятно было идти на ощупь в полной темноте, чувствуя, что кто-то находится совсем рядом и не спускает с тебя глаз. Дважды она слышала чье-то хриплое дыхание, а один раз — шлепок мокрой ноги о камень, но никто ее не тронул, ни одна тварь не встала ей на пути.
Она вся дрожала от напряжения и страха, когда наконец добралась до конца горизонтального штрека. Хоть ничто не говорило о том, что штрек скоро закончится, она это почувствовала: будто прекратилось давление огромных масс земли, навалившихся на нее. И вот она остановилась на той границе, за которой простиралась необъятная пустота. Само качество темноты было здесь совсем иное. Вдруг она почувствовала, как что-то сжимает ей шею.
Джирел покрепче ухватила меч, потянулась рукой за висевшим на цепочке крестиком и сняла его.
Ослепительная вспышка ударила по ее отвыкшим от солнечного света глазам, и этот удар показался ей похлеще увесистой пощечины. Она стояла на вершине холма у входа в пещеру, а перед ней день был в самом разгаре — вряд ли когда-либо в жизни ей доводилось видеть такое великолепие. Раскаленный воздух дрожал в переливающемся, слепящем сиянии. Она и представить себе не могла эти жуткие области ярко освещенными дневным светом.
Джирел не удержалась и удивленно вскрикнула. Закрыв руками глаза, она ошеломленно попятилась назад, чтобы укрыться во мраке пещеры. Ночь в этих местах была ужасна, что и говорить, но день был таким ясным. Она даже не осмеливалась смотреть на этот мир, когда все вокруг залито ярким сиянием. Джирел вспомнилось ее предыдущее путешествие, как она бежала вверх по холму, стараясь обогнать рассвет, с содроганием отводя глаза от собственной изуродованной тени, бежавшей вместе с ней по камням под ногами. Нет, уж лучше она дождется ночи, хотя неизвестно, когда та наступит… интересно, наверху была ночь, когда она начинала свое путешествие, а здесь, смотри-ка, день в самом разгаре. Возможно, в этих краях и сутки имеют иную длительность. Джирел ушла в глубь пещеры, и невыносимое дневное сияние превратилось в расплывчатое пятно во тьме. Там она села на пол, прислонилась к каменной стене и стала ждать, положив меч на колени. Тусклый свет, падавший на стены, был странного оттенка — никогда она не видела такого освещения на земле. Он постоянно мерцал: то разгорался, то тускнел, будто на стене плясали отсветы костра.
Несколько раз кто-то или что-то на мгновение заслоняло вход в пещеру, а один раз она увидела, как на стене появилась огромная сутулая тень, будто какое-то существо остановилось у входа и заглянуло внутрь. От одной мысли о монстрах, которые могут бродить по этой земле в дневное время, Джирел содрогнулась, как от ледяного ветра, и протянула руку, чтобы схватиться за свой крестик, но вовремя вспомнила, что сняла его.
Долго сидела она, обхватив колени холодными руками, и ждала, нетерпеливо наблюдая за светом на стене. Должно быть, она вздремнула, но сон был неглубок и чуток — она проснулась бы от малейшего шороха или движения. Казалось, прошла целая вечность, пока наконец не стало смеркаться и отсветы на стене начали исчезать.
Джирел с нетерпением наблюдала, как тускнеет стена. Если солнечный свет на закате обычно отступает, то этот свет был неподвижен и лишь тускнел, постепенно теряя свой странный, неземной цвет и окрашиваясь в вечернюю синеву. Джирел поднялась на нош и стала прохаживаться взад-вперед, чтобы размять онемевшие нога. И только после того, как свет совсем растаял и на камнях осталось лишь едва заметное мерцание, она рискнула еще раз выйти из пещеры.
И вот она опять стоит на вершине холма, сверху вниз глядя на окрестности, освещенные звездами, собравшимися в неизвестные ей созвездия, и было в них нечто пугающе знакомое. Глядя на небо, она, как и в прошлый раз, подумала, что, конечно же, эти места — никакое не подземелье, пусть даже в каком-нибудь неведомом измерении. Ведь она дышит воздухом, а в небесах сияют звезды. Выходит, хотя она и спускалась под землю, но оказалась где-то в ином месте.
А внизу все было скрыто полумраком. Странно, но на этот раз ей показалось, будто она видит совсем другие места. Вместо огромного, не отбрасывающего тени столпа света на горизонте она увидела тускло мерцающую широкую реку. А по равнине в шахматном порядке были разбросаны светящиеся лоскуты, словно кто-то по намеченному плану нашил в темноте световые заплаты.
Она осторожно стала спускаться с холма, приготовившись отразить нападение крохотных пискливых тварей, которые с таким остервенением кидались ей на ноги в прошлый раз. Но и этих паразитов, как ни странно, тоже нигде не было видно. Несмотря на все доводы рассудка, ей так хотелось надеяться, что на этот раз ей не придется вести борьбу с этими тошнотворными созданиями. Спуск оказался длиннее, чем в первый раз. Ноги ее то и дело спотыкались о камни, и по голым коленям больно била жесткая трава. Джирел понятия не имела, с чего начать поиски. Ведь нигде среди этих темных, изменчивых мест она не увидела ничего такого, что подсказало бы ей, куда надо идти. Она уже смутно помнила голос Гийома, который слышался ей во сне. Даже дорогу к озеру, где обитал Черный бог, она теперь не смогла бы найти, так сильно изменилось все вокруг.
Поэтому, благополучно спустившись к подножию холма, ей просто пришлось отправиться куда глаза глядят. Как и прежде, она легко, словно танцуя, передвигалась по этой мрачной стране, где тяготение было гораздо меньше земного, и ей казалось, будто это не она летит над землей, а земля улетает назад под ее ногами. Словно во сне, без малейшего труда летела она сквозь темноту, как легкий ветерок.
И вот она приблизилась к одной из светящихся заплат, вблизи оказавшейся похожей на поле или даже скорее на сад. Свечение исходило от миллионов крохотных живых огоньков, ровными рядами сидевших на этом куске земли. Подойдя поближе, Джирел поняла, что на самом деле эти огоньки — небольшие насекомые, чуть покрупнее светлячков. Они изо всех сил трепыхали своими светящимися крылышками и дергались из стороны в сторону, тщетно пытаясь освободиться: каждый был соединен с маленьким стволиком в единое целое, будто они так вместе и выросли. Бесконечные ряды этих растений-мотыльков терялись далеко в темноте.
Она не стала ломать себе голову, кто и зачем посадил эти причудливые растения-насекомые. Путь ее лежал не через это поле, а мимо, и она по пути сорвала несколько стебельков и освободила светящихся пленников. Они закружились вокруг нее, сердито жужжа, как пчелы, и, когда чуть светящееся крыло касалось ее кожи, ее пронзала острая боль. Она едва отбилась от них и продолжила путь, предусмотрительно обходя стороной другие поля.
Потом пересекла ручей, тихо бормочущий что-то сам себе в темноте. Эти странные тихие звуки были так похожи на человеческую речь, что Джирел даже остановилась на секунду и прислушалась, и ей показалось, что она разобрала пару слов, но смысл их был столь ужасен, что она бросилась бежать дальше, гадая, правда ли она что-то расслышала, или ей просто показалось.
Вдруг налетевший ветерок откинул рыжие волосы с ее ушей и откуда-то издалека донес до ее слуха едва слышный вопль. Она остановилась как вкопанная и прислушалась… но ветерок уже стих. И все же она была почти уверена, что снова слышала тот же голос, который преследовал ее во сне, а потому, немного поразмыслив, повернулась и пошла туда, откуда дул ветер.
Этот путь привел ее к реке. Под ногами стали то и дело попадаться камни и рытвины. Вскоре она услышала приглушенный звук стремительно текущей воды, и вновь ветер дунул ей в лицо. И опять донеслось едва различимое эхо голоса — того самого, который она слышала во сне.
Джирел вышла к высокому обрыву и остановилась, глядя вниз на стремительно бегущую среди крутых берегов реку. Вода в ней заметно отличалась от той, которую Джирел знала в своем мире, — несмотря на быстрое течение, она была гуще. Когда она нагнулась, чтобы посмотреть поближе, ее лицо отразилось в ее поверхности совершенно чудовищным образом — земные воды никогда не дают такого отражения. И как только в потоке возникло отражение, вода в этом месте забурлила, заплескалась, рванулась кверху, будто под водой оказалась невидимая скала. И в плеске воды ощущалось какое-то чудовищное желание, будто река хотела поглотить ее: длинными, голодными скачками она вздымалась вверх и бросалась на каменистые берега, а затем отступала назад и бросалась снова и снова. И каждый такой бросок был выше предыдущего. Джирел пришлось на всякий случай отойти назад, ей стало очень неуютно, когда она представила, что будет, если бушующая вода настигнет ее.
Но стоило Джирел отойти подальше, волнение тут же стихло, и через пару секунд Джирел догадалась по шуму бегущей реки, что водная гладь вновь успокоилась. Слегка дрожа, Джирел пошла вверх по течению, откуда, как ей казалось, дул порывистый ветер.
Один раз она попала на участок кромешной тьмы, потеряла направление и в панике стала искать выход, опасаясь, что в полной темноте, ничего не видя вокруг, она упадет в реку. К счастью, ей удалось благополучно выбраться из этого гиблого места. В другой раз почва под ее ногами зачавкала и просела, будто она ступила в желе, и, с трудом удерживая равновесие, Джирел промчалась над болотцем. А ветерок то дул, то стихал, то снова поднимался, и Джирел казалось, что далекое эхо крика становится все слышней. Вот сквозь стонущий ветер она почти отчетливо разобрала в крике слово «Джирел» и ускорила шаг.
Через некоторое время она заметила, что горизонт постепенно светлеет, и с ужасом подумала: неужели в этих местах ночь так коротка и вот-вот снова наступит рассвет? Присмотревшись, она успокоилась: она вспомнила, что, когда в прошлый раз убегала от рассвета, свет ровно озарял весь горизонт, будто день поднимался огромным ясным кругом над этой загадочной землей. Сейчас же виднелось лишь пятно на границе земли и неба, и лишь оно освещалось довольно неприятной по цвету зарей — она была окрашена в зеленоватые тона и разгоралась все ярче прямо у Джирел на глазах. И вот вдалеке над холмами поднялась огромная зеленая луна. Звезды вокруг нее стали едва различимы. На это странное небесное светило набежало облако и мгновение трепетало, будто забившись в агонии, затем нырнуло во мглу и исчезло, снова открыв зеленое лицо близкой планеты.
Поверхность луны была какая-то крапчатая, и по ней неторопливо двигались расплывчатые пятна. Должно быть, на этой луне была атмосфера и в воздухе лениво плавали темные облака. А если так, значит, она светилась собственным, а не отраженным светом, потому что эти пятна затемняли ее поверхность, но света она, несмотря на свой огромный размер, давала не так уж много. Впрочем, этого света было достаточно, чтобы в тех мрачных местах, по которым пробегала Джирел, все предметы отбрасывали огромные тени, искажавшиеся и смещавшиеся, когда лунные облака набегали или, наоборот, открывали зеленую поверхность луны. В лунном освещении ночной пейзаж принял загадочный и нереальный вид, как во сне. И почему-то от этого зеленого освещения у Джирел заболели глаза.
Теперь она бежала, словно продираясь сквозь тени. Тени эти были особенно страшны потому, что нисколько не походили на предметы, которые их отбрасывали, и ни одна из них не была похожа на другую, даже если сами предметы были абсолютно одинаковы. Тень Джирел тоже, не отставая, стремительно бежала за ней. Она была совершенно чудовищна: Джирел увидела ее и содрогнулась от ужаса и потом старалась больше не смотреть на нее. Было в этой тени нечто неестественное, извращенное, хотя сохранялось несомненное сходство с самой
Джирел, но понять, в чем тут дело, было невозможно. Не раз она видела, как мимо нее проплывали другие тени, огромные тени, но ничего, кроме каких-то пятен странной формы, рядом не было. Они бесшумно плыли мимо и исчезали во тьме. И это было страшней всего.
Джирел бежала навстречу ветру, напряженно вслушиваясь в темноту, надеясь еще раз услышать далекий крик. Она старалась не обращать внимания на тени, проплывающие мимо, но вздрагивала всякий раз, когда огромное темное пятно бесшумно возникало у нее на пути. Луна поднималась все выше и выше в небе, окрашивая ночь в мертвенно-зеленые тона и оживляя пространство жуткими шевелящимися тенями. Порой темные пятна, мед ленно плывущие по поверхности луны, сливались и заслоняли собой весь огромный диск, и тогда Джирел пробегала несколько шагов в полной темноте, радуясь этому. Но облака вновь расходились, мертвая зеленая луна опять открывалась, и облака ползли по ней, как следы разложения на мертвом лице.
В одно из таких потемнений что-то сильно хлестнуло Джирел по ноге, и она услышала, как чьи-то зубы заскрежетали о ее наголенник. Когда облака разошлись, она заметила на металле длинную глубокую царапину, с которой стекал на землю светящийся в темноте яд. Джирел сорвала пучок жесткой травы и стерла яд, чтобы он не попал ей на кожу. Трава от соприкосновения с ядом тут же пожухла.
Река постепенно становилась все уже и мелководнее. Джирел догадалась, что приближается к ее истоку. Теперь в порывах ветра она отчетливо слышала свое имя, его выкрикивал тоненький голосок — неужели это голос Гийома, некогда столь мощный, столь высокомерный? Затем начался подъем, и за холмом, на который взобралась Джирел, река журчала совсем тихонько, превратившись в маленький ручеек.
Теперь в журчании воды можно было без труда разобрать отдельные, хоть и непонятные пока слова. Если стремительный поток реки звучал как неясная угроза, то ручей издавал коротенькие звонкие звуки, которые, словно слоги, складывались в злобную ругань. Джирел старалась не вслушиваться в нее, опасаясь понять ее истинный смысл.
Подъем становился все круче, и голос ручья звучал все резче и отчетливее, напевая звонкую, ядовитую мелодию, а там, где подъем кончился, Джирел увидела какую-то тень, заслоняющую собой звезды. Фигура стояла совсем неподвижно. Джирел сжала покрепче меч и замедлила шаг, осторожно обходя фигуру, Когда она подошла поближе и смогла как следует разглядеть эту громадину в зеленом лунном свете, то оказалось, что это всего лишь идол, черный, как сама ночь, поверхность которого тускло отражала мертвенно-зеленый свет луны. Тень от статуи нелепым очертанием падала на землю.
Ветер, который помог ей добраться до этого места, теперь стих. Джирел стояла перед статуей, затаив дыхание. Незнакомые созвездия молча смотрели на нее, и мрачный лунный свет заливал все вокруг; все застыло без движения, за исключением колыхавшихся теней, которые постоянно шевелились.
Идол представлял собой черную корявую фигуру, лежащую на земле, с маленькой головкой, утонувшей в плечах, огромными, вытянутыми вперед руками. Но что-то неуловимо и вместе с тем грубо напомнило в нем Гийома. Очертания этой уродливой громадины словно пародировали тонкие, точеные черты Гийома, гордую посадку его головы, презрительный наклон подбородка. Хотя она не могла точно сказать, в чем именно выражалось сходство, несомненно, это был он. И в этом образе было воплощено все безобразие Гийома в карикатурной форме — вся его жестокость, высокомерие и грубость. Должно быть, эта статуя была воплощением его грехов, а немногие добродетели лишь подчеркивали их безобразие.
На миг ей показалось, будто позади этой черной пародии на человека, которого она знала и которого любила, поднимается неотчетливый силуэт иного Гийома. Гийома, каким она никогда его не знала. Его презрительное лицо исказило отчаяние, прекрасное тело тщетно пыталось оторваться от грубого образа, в который воплотилась его погрязшая во зле душа. И Джирел поняла, насколько справедливо наказание, выпавшее Гийому на долю, и в то же время насколько оно несправедливо.
На какую утонченную муку обрек Гийома поцелуй Черного бога! Жить, полностью сознавая весь ужас своих грехов, быть прикованным к их подлинному олицетворению, быть обреченным на вечные муки, существовать в этой грубой форме, которая и в самом деле представляла собой его самого, несла в себе все самое худшее и низкое, что только было в его душе. Может, это наказание и было по-своему справедливым. Ведь в жизни он был человеком грубым и жестоким. Но ведь это наказание оказалось столь мучительным для него, и это доказывало, что какая-то часть его души стремилась к возвышенному — благородная и чистая составляющая его непростой души рвалась прочь от этого отвратительного монстра. Значит, его чистота и стала тем орудием пытки, которое, обернувшись против него самого, терзало его душу не меньше, чем его собственные грехи.
Вот так она стояла, глядя на громадную статую, и ей открывался смысл этого уродливого истукана. К горлу ее подступил ком, а на глаза навернулись слезы. Джирел яростно загнала свою слабость глубоко внутрь и теперь лихорадочно думала, как избавить Гийома от страданий, в которые она его ввергла.
Вдруг она всем своим существом почувствовала, как вокруг нее сгущается какая-то невидимая, зловещая сила. Совсем рядом возник некто, чья жестокость и беспощадность беспредельны: эта сила все больше и больше давила на ее сознание. Враг всего человеческого был рядом, и Джирел ощущала это со всей ясностью своей чистой души. Не кто иной, как сам Черный бог, пришел, чтобы отстоять свою жертву, не отдать ее в руки той, которая была так чужда его тьме, той, которая рыдала и трепетала, любила и страдала, отчаянно боролась с подступающей безысходностью. Джирел чувствовала, как неумолимая, суровая, безжалостная сила окружила ее, и слезы ее замерзли, а душевное тепло и нежность превратились в серый лед, и вся она застыла в оцепенении. Даже воздух вокруг Джирел посерел от холода и стал неподвижен в мертвящем, лишенном всего человеческого присутствии Черного бога. Она окинула быстрым взглядом это мрачное место, куда он ее увлек, — о, мертвый, сумеречный край, в котором все теперь застыло в ледяной неподвижности! Груз неимоверной тяжести давил ей на плечи, давил на сердце, прижимая к земле. Душа ее покрылась коркой льда, и жуткое, неодолимое отчаяние, неизвестное разумному существу, закралось в самую глубину ее сердца.
Джирел чувствовала, как превращается в нечто холодное, мрачное и неподвижное — в темный образ самой себя, в черную, громадную статую, пленившую те искорки сознания, которые все еще горели в ней.
И вот, будто откуда-то издалека, из других времен, из другого мира, к ней пришли воспоминания об обнимающих ее руках Гийома, о презрительном прикосновении его губ к ее губам. Должно быть, все это случилось не с ней, а с какой-то живой женщиной, там, далеко, в неведомых землях. И все же память об этом как огонь пронзила ее онемевшее тело, которое уже стало казаться ей чужим, ледяным и неподвижным, — и воспоминание о той загадочной, яростной, трепетной лихорадке было наполнено и любовью, и ненавистью. Всего на мгновение оно растопило лед, сковавший ее душу, и Джирел тут же упала на колени у ног черной статуи и разрыдалась, содрогаясь всем телом, ее горячие слезы лились потоком.
Но не сразу оттаяла ее душа. Медленно таял лед, медленно отступало оцепенение, медленно высвобождалась она из-под страшного груза нечеловеческого отчаяния. Слезы горячими ручьями текли по ее щекам. Но по-прежнему она ясно, как прикосновение, ощущала незримое присутствие Черного бога, который, казалось, чего-то ждал. Она не забывала, что она всего лишь человек, знала о своей слабости и недолговечности. Она ничего не может противопоставить этой вечной бесстрастной силе, равнодушно ждущей своего часа. Ведь слезы ее когда-нибудь высохнут, и тогда…
Она всхлипнула, понимая, что ей не одолеть этот океан смерти и забвения, крохотная искорка тепла и жизни тщетно сражалась против тьмы, поглотившей ее. Искорка света, сопротивляющаяся неизбежному угасанию. Ибо Черный бог был сама смерть и пустота, а сила его была безгранична, и единственное, чем она могла бороться с ним, — это слабенький огонек внутри ее, называемый жизнью.
Вдруг в самой глубине отчаяния она почувствовала какое-то движение. Мимо нее проплыло длинное, расплывчатое пятно, затем еще одно и еще; самые разнообразные, неожиданные чувства проносились в ее сознании и исчезали. Смех и радость, слезы и печаль, отчаяние и любовь, зависть и ненависть. Она почувствовала, как опасность отступает, и отняла руки от лица.
Вокруг черной статуи вился туман. То он казался почти невидимым, то густым и реальным, но постепенно Джирел стала различать, как вокруг идола кружится хоровод — хоровод девушек, подобный некоему видению, миражу: танцующие девушки ходили вокруг склонившегося к земле идола, ноги их едва касались земли, волосы развевались, и все эти девушки были на одно лицо — это было лицо Джирел, и каждое выражало что-то свое. Вот Джирел смеется, а вот плачет, вот Джирел содрогается от ярости, а вот тает от любви. Они кружили все быстрее и быстрее, это было настоящее буйство рук и ног, слез и веселья, всех мыслимых человеческих эмоций. Воздух танцевал вместе с ними, пенясь волнами, и все вокруг стало расплываться, а черный идол так и задрожал изнутри.
Джирел чувствовала, что волны тепла и человечности со всей своей мощью бьются о скалу неподвижного холода, в которой прячется Черный бог. Жизнь и человеческое тепло нанесли ответный удар по темной, мрачной пустоте, которая еще мгновение назад казалась ей непобедимой. Джирел чувствовала, как, постепенно тая, та заколыхалась, будто тряпка на ветру. Медленно она поднималась и рассеивалась под натиском кружащихся в хороводе смеющихся и плачущих девушек с лицом Джирел, олицетворяющих самые разные чувства. Стремительно кружа вокруг статуи, они быстро сменяли одна другую, и бившая в них ключом жизнь, проносясь по воздуху, горячими волнами набегала на ледяной мрак.
Почему-то Джирел была твердо уверена, что представление о жизни как о крохотной искорке света, мерцающей в бесконечном пространстве мрака, неверно, ибо без света не было бы тьмы — смерть и жизнь тесно переплетены и взаимозависимы, и одной не бывает без другой. И она, защищенная огнем жизни, пылавшим внутри ее, в силе не уступала тьме и потому оказалась серьезным противником. Это была борьба равных. Джирел призвала все свои жизненные силы и почувствовала, как они набросились на тьму, нанося сокрушительные удары по леденящему холоду и молчанию забвения. Силы потоком текли через нее, и она знала, что под защитой силы жизни она бессмертна.
Она не заметила, как долго длилась эта битва. Но победа опьянила ее, как вино, вскружила ей голову еще до того, как ледяная пелена дрогнула и исчезла. Произошло это внезапно. Только что Черный бог был здесь, и вдруг дунул ветерок — и его не стало. Ветерок унес с собой и танцующих девушек. Джирел осталась одна в ночи, и радость победы переполняла ей душу.
А идол — о, что же такое происходит с идолом?! А с ним тем временем творилось нечто удивительное. Черные, грубые, непристойные очертания вдруг поплыли как туман. Они заколебались, задрожали, расплавились и вдруг — исчезли…
Зеленая луна скрылась за облаками, а когда вновь засияла, от статуи осталась лишь черная тень, которая быстро двигалась по поверхности земли. И очертания ее были очень похожи на очертания Гийома или того, кто, возможно, был когда-то Гийомом…
По мертвенно-зеленому диску бежали лунные тени. И здесь, внизу, тоже медленно плыла тень. Эта страшная тень олицетворяла собой еще не совершенное зло, все те жуткие вещи, которые мог совершить ее владелец Гийом. Теперь Джирел поняла, почему эти искаженные тени наводили на нее такой ужас. Они представляли смутную, страшную картину того, что могло бы случиться — и все еще может случиться, — они указывали на то зло, которое дремлет в каждом человеке. И эти безумные предположения казались особенно ужасными оттого, что, хотя увидеть о себе такое можно лишь во сне, Джирел чувствовала — все это правда…
Новый порыв ветерка качнул тень, и она бесшумно заскользила по камням. Джирел пошла за ней, с трудом переставляя дрожащие ноги: на битву с Черным богом ушли все ее силы. Но тень двигалась все быстрее и быстрее, и Джирел едва поспевала за ней. Тень бесшумно скользила впереди, то ускоряя, то замедляя движение, и ее жуткие очертания непрерывно меняли форму; каждый новый образ таил в себе более зловещий смысл, чем предыдущий. Спотыкаясь, Джирел из последних сил, едва поспевая, бежала за тенью, и меч мертвым грузом лежал в ее руке.
Уже через пять минут она поняла, что потеряла направление. Куда она бежит, что ожидает ее впереди? Река скрылась за холмом. Лунный свет, то появляющийся, то исчезающий, только сбивал ее с толку, звезды на небе собрались в странные созвездия, по ним она также не могла ориентироваться. Луна сейчас была прямо над ее головой, и в те моменты, когда облака закрывали ее поверхность и черная ночь обступала Джирел, тень Гийома растворялась во мраке, как и все остальное, и Джирел сходила с ума от нетерпения, ожидая, когда же снова посветлеет и она продолжит погоню.
Теперь темное пятно летело над холмистыми лугами, на которых то здесь, то там росли деревья необычной формы. Трава, по которой Джирел бежала, была мягкой, словно бархат, и время от времени до Джирел доносился аромат, исходивший от некоторых деревьев, ветви которых были усыпаны цветами, казавшимися бледными в лунном сиянии. Тень, мелькавшая впереди, пролетела мимо высокого дерева, росшего обособленно от остальных, его ветви свисали длинными дрожащими плетями. Джирел видела, как летевшая над землей тень остановилась у дерева, содрогнулась и растворилась в тени ветвей. Тень дерева, перед тем как Гийом прикоснулся к ней, имела форму чудовища с шевелящимися щупальцами и сплющенной, выступающей вперед головой. Но, едва соприкоснувшись, обе тени слились в одно целое. Щупальца потянулись к тени Гийома, схватили ее, и теперь это было какое-то неведомое, злое существо, лежащее на земле и пышущее жуткой, пугающей энергией.
Джирел остановилась на краю тени, беспомощно глядя под ноги. Ей было противно даже ногу поставить на край этой мерзкой черной тени, хотя почему-то она знала, что та не может причинить ей вреда. Слившиеся тени несли в себе зло и угрозу, но они были опасны только для таких созданий, как они сами. Джирел стояла в раздумье под деревом, тщетно пытаясь найти способ, как отобрать своего возлюбленного у схватившей его твари. Она догадывалась, что тень его не по своей воле слилась с тенью дерева. Скорее всего, зло, жившее в тени дерева, соприкоснулось со злом в душе Гийома и с его помощью завладело им, хотя его светлая, чистая часть души и противилась этому прикосновению.
Вдруг Джирел почувствовала, как что-то легко коснулось ее плеча и обхватило руку. Джирел рванулась вперед, но было слишком поздно. Гибкие ветви дерева потянулись к ней, и одна из них, как щупальце монстра, уже обвилась вокруг ее тела. Надо было быть осторожней, ведь она только что видела, что случилось с тенью Гийома, это было предупреждением, что в дереве таится зло. Как это она раньше не догадалась: ведь перед ней на земле затаилось чудовище, приготовившее свои щупальца в ожидании новой жертвы. Джирел взмахнула мечом, ярко сверкнувшим в тусклом зеленоватом свете, и почувствовала, как обхватившая ее ветвь лишь спружинила под ударом, будто резиновая. С поразительной гибкостью она отпрянула назад и тут же снова бросилась на Джирел, едва не сбив ее с ног. Джирел подставила этому щупальцу лезвие своего меча, а потом еще раз отчаянно рубанула его — но тщетно: упругие щупальца не разрубались. От ее глаз не ускользнуло, что и другие ветви, дрожа от нетерпения и извиваясь, потянулись к ней. Вот одна ветка на расстоянии длины меча от Джирел замерла, приготовившись к атаке, девушка нанесла удар и почувствовала, что на этот раз лезвие ее меча разрубило упругое, как резина, щупальце. Густой черный сок закапал из раны. Все ветви дерева сразу обвисли, а на земле в страшной агонии забилась его тень, и тень Гийома вырвалась из ослабевших объятий дерева и заскользила по траве в сторону. Потрясенная своей победой, Джирел пустилась за ней.
Теперь она обращала больше внимания на деревья, которые встречались ей на пути. Например, она увидела невысокий куст, листья которого трепетали без ветра, а тень его напоминала какую-то тварь, которая будто бросалась на невидимую преграду, падала вниз, вновь поднималась и снова падала в паническом ужасе. Или дерево, стройное, тонкое, с совершенно голыми ветвями: оно корчилось под звездами в непрерывной агонии. Ветки его беззвучно переплетались и, мучительно напрягаясь, дрожали, словно в судороге, и это зрелище было красноречивее всяких слов. Казалось, никогда не будет конца этой страшной муке, не наступит облегчения в этом непрерывном страдании.
А вот еще одно дерево, все покрытое цветами, мягко озаряемыми лунным светом; оно чарующе покачивало пышными ветвями, источая волны пьянящего аромата; от него исходило приятное для слуха низкое жужжание, будто в кроне дерева пчелы собирали нектар. Опустив глаза к корням этого дерева, Джирел увидела тень змеи, свернувшейся в кольцо, голова ее угрожающе приподнялась, словно змея сейчас кинется и ужалит свою жертву.
Джирел облегченно вздохнула, когда деревья остались позади. Тень свернула влево, и Джирел последовала за ней; они спустились по пологому склону холма, по которому бежала бесконечная вереница бесформенных теней, и непонятно было, кто или что отбрасывает их. Они бесшумно проносились мимо, как облака, гонимые ветром. Тень Гийома влилась в их бесконечный поток, и Джирел теперь то и дело теряла ее из виду. Через какое-то время голова ее пошла кругом еще и оттого, что ей постоянно приходилось ступать по теням, мельтешащим у нее под ногами. Она никогда не знала, на какую она теперь наступила, а та тусклая тень, за которой она бежала, была всего лишь пустотой, скользящей среди теней, похожих на бледные бесформенные облака.
Теперь Джирел была почти уверена, что тень ее возлюбленного стремилась к какой-то определенной цели. Ее плавное скольжение, несомненно, было осмысленным. Джирел посматривала по сторонам, надеясь догадаться, куда же ведет ее тень Гийома. За холмом потянулись неприметные серые равнины, они то освещались луной, то покрывались мраком, когда лунный диск затягивали облака. Гонимый ветром туман затруднял видимость. В полумраке ночи тут и там мелькали темные и белые бесформенные пятна и изредка доносилось журчащее бормотание ручья. Джирел поняла, что окончательно заблудилась. Река давно куда-то исчезла, и нигде не было видно того холма, из пещеры внутри которого она вышла в эту мрачную страну.
Они пересекли еще одну полосу болотистой земли, и, пока Джирел с трудом вытаскивала ноги из трясины, тень Гийома чуть не ускользнула от нее. Затем они подошли к тусклому ручью, и тень легко скользнула через него. Это был узкий, быстрый ручей, было слышно, как он хрипло смеялся в темноте, словно над чем-то издеваясь. В середине потока виднелся камень. Джирел глубоко вздохнула, напружинила ноги и прыгнула на него, не замедляя движения. Камень тут же ушел под воду, будто это было живое существо, и Джирел даже показалось, что она услышала стон. Но она все-таки успела оттолкнуться и была уже на другом берегу, и у нее не было времени, чтобы остановиться и прислушаться.
Затем они спустились по еще одному склону, и теперь тень скользила быстрее, словно увидела впереди какую-то цель. Склон круто спускался вниз. Вскоре они подбежали к оврагу, берег которого был усеян камнями, и ее усталые ноги то и дело спотыкались о них. Джирел видела, как стремительная тень скользнула вниз, прямо в овраг, и пропала во мраке, колышущемся на дне. Джирел в отчаянии всхлипнула, понимая, что сейчас может упустить тень любимого. Она смело кинулась за ней во тьму, тут же поглотившую ее.
Это было подобно некоему погружению в забвение. Тьма сомкнулась над ее головой, и теперь она пробиралась сквозь густой, непроницаемый мрак. Поток темноты наполнил овраг, и в его глубинах Джирел не могла рассмотреть даже звезды над головой. Но вот наконец вышла луна.
Словно гигантское лицо прокаженного выглянуло из-за края оврага — лунные облака, словно черви, ползали по лунному диску. Зеленый свет ее слепил глаза. Он был совсем не похож на тот лунный свет, к которому привыкли глаза простого смертного. Казалось, этот свет был замешан на ядовитых испарениях. Этот неземной, непостижимый свет оказывал удивительное воздействие на водянистую тьму на дне оврага; на земле, конечно же, лунный свет не мог творить такое. Он пронзал тьму, разбивал ее на мириады бьющихся, словно в судороге, теней, причем тени эти были не плоскими, лежащими на дне или стенках оврага, а трехмерными, они плясали вокруг Джирел, они кружились в безумном хороводе — эти куски пустоты, которые непонятно почему обрели форму и объем. Они касались ее, они даже совершенно беспрепятственно проходили сквозь нее — несмотря на кажущуюся плотность, они оставались всего лишь тенями, то есть в их состав не входило ни молекулы, ни атома вещества.
Среди них кружилась и тень Гийома, увидев которую Джирел содрогнулась от ужаса. Эта тень была так похожа и одновременно так непохожа на того Гийома, которого она знала, которого любила. Эта тень отражала собой все зло, которое только могло таиться в его душе, и, более того, все зло, которым может обладать человечество. Остальные тени были не менее ужасны, но они принадлежали существам, чьей изначальной формы ей видеть не пришлось, поэтому и прочитать их истинный смысл она не могла. Но ни малейшей черточки того чудовища, которое было когда-то Гийомом, от нее не укрылось, и разум ее был потрясен тем, что она увидела.
— Гийом, — вдруг услышала Джирел собственный всхлипывающий голос. — Гийом! — И до нее вдруг дошло, что это первое слово, которое она произнесла с тех пор, как спустилась в эту мрачную страну.
Услышав ее голос, танцующая тень Гийома закружилась медленнее, как бы прислушиваясь, а потом с неохотой поплыла навстречу Джирел сквозь другие кружащиеся тени.
И вдруг совершенно неожиданно вокруг Джирел вновь сгустилось нечто, оно окутало ее неизмеримым холодом и сковало ей члены. Джирел поняла, что это снова дает о себе знать Черный бог. Вновь она почувствовала, как леденеет ее тело и холод вечного небытия оседает у нее на душе — и непомерный груз страшного отчаяния опускается на ее содрогнувшийся дух. Гели бы ее не застали врасплох, она могла хотя бы попытаться оказать сопротивление, но Черный бог напал так неожиданно, что, прежде чем она успела собрать силы и отразить нападение, нечеловеческий, ледяной холод пронизал ее до самых костей, и она уже почти не владела своим цепенеющим телом. Джирел сама превращалась в одну из тех черных теней, которые кружились в жуткой, бесцветной пустоте…
Внезапно в эту ледяную пустоту, как раскаленный клинок, вонзилось воспоминание, которое однажды уже помогло ей преодолеть чары Черного бога: она вспомнила губы мужчины, обрамленные кудрявой бородкой, впившиеся в ее губы, крепкое объятие рук, скованных доспехами. Вновь ее охватила уже знакомая ей вспышка страсти, в которой смешались любовь и ненависть, и тепло вновь побежало по ее жилам бурным потоком.
И вновь Джирел вступила в бой. Все свое тепло и человечность бросила она на борьбу с ледяным холодом, всю неистовость чувства направила она против жуткой апатии, которая уже однажды овладела ею и теперь вновь стремилась уничтожить ее, покорить ее душу.
Нелегко далась ей эта победа. Были страшные минуты, когда ледяной холод почти одерживал верх, когда она чувствовала, что какая-то жуткая сила вытягивает ее из оцепеневшего тела, чтобы присоединить к хороводу теней, изо всех сил стараясь превратить ее в бесформенное пятно, отвратительные изгибы которого намекали бы на злодеяния, которые она могла бы совершить в своей жизни, превратить в тень, у которой есть только объем, но нет наполнения, составляющего суть живого существа. Она улавливала едва различимые ритмы безумной мелодии, под которую двигались тени, душа ее ослабела, тень ее закружилась в танце вместе с другими тенями. И бесконечными казались ей минуты этого мучительного танца.
И все же ей удалось вырваться из танцующего круга, нанести ответный удар и вернуться в свое скованное льдом тело, стряхнуть с себя холодную апатию и противопоставить леденящей энергии Черного бога свои жизненные силы — единственное оружие, с которым ему было не совладать.
Она была уверена, что победит на этот раз, но всё-таки крохотное сомнение закралось ей в душу, и не так легко было от него избавиться. Она могла одолеть Черного бога, но уничтожить его совсем было ей не по силам. Что с ним ни делай, он будет возвращаться снова и снова. Да и смелости у нее не хватало, чтобы даже попытаться уничтожить его, — в сознании ее вновь возникал образ: крохотная искорка жизни, окруженная вечной тьмой. Без света не бывает тьмы, но ведь и наоборот, без тьмы не может быть света, следовательно, если уничтожить Черного бога, если упразднить мрак, то не стало бы и света. Значит, не стало бы и жизни. Все в мире взаимосвязано и взаимозависимо, все обречено на вечную борьбу…
Все эти мысли пришли ей в голову во время битвы. Ей нелегко было усвоить их, разум ее не привык к таким отвлеченным умозаключениям. Но всеми силами своей души призывала она воспоминания о любви, ненависти, ужасе, упоении в бою, восторженной радости. Все, что было в ней живого, пульсирующего, горячего, она бросила против холодной силы Черного бога, чувствуя, как мысли ее и воспоминания воздвигают стену, которая защищает ее от его ударов.
Как и в первый раз, победа пришла нежданно. Как-то сразу, вдруг вокруг нее вспыхнуло яркое пламя. Силы Черного бога рассеялись без следа, будто его никогда здесь и не было. Яркая вспышка ослепила Джирел, а когда она вновь открыла глаза, лунный свет привычно заливал лощину. Текучая тьма исчезла, исчезли и танцующие тени. Все черное, все злое уничтожила вспышка света. Джирел оглядела унылую лощину, ища глазами тень Гийома. Но и она сгинула вместе с остальными. Но вот ветер, гулявший по лощине, донес до Джирел жалобный голос.
Опять началось это утомительное преследование.
— Джирел, Джирел! — жалобно взывал голос. — Джирел, Джирел!
И она пошла в ту сторону, откуда доносился голос.
Она ничего не видела. От Гийома остался один лишь голос, и теперь она только на слух могла определить, где он. Перед ней расстилалась пустынная местность.
Когда Джирел выбралась из лощины, она оказалась на широком веерообразном склоне, уходившем вниз, в темноту. Неподалеку слышался шум падающей воды, но Джирел ее не видела. Она вслепую побежала на звук жалобного голоса. Он вел ее за собой вниз по склону, потом вокруг подножия холма, мимо небольшого водопада, тоненькой струйкой сбегающего со скалы и злобно бормочущего что-то самому себе.
Звук падающей воды мешал услышать голос, за которым следовала Джирел. Она отошла подальше, остановилась и долго прислушивалась. Сердце ее громко стучало, а отовсюду раздавались какие-то шорохи. Но вот наконец издалека до нее донеслось:
— Джи-и-рел, Джи-и-рел…
Девушка пошла на голос — теперь он звучал более отчетливо.
— Джи-и-рел, Джи-и-рел, это ты убила меня…
Преследование было не просто тяжелым — душераздирающим: едва различимый жалобный плач указывал ей путь, разрывая ей сердце, а в темноте ее повсюду подстерегали неведомые опасности… Кроме того, вторая битва с Черным богом истощила ее и физически, и духовно, темнота плыла перед глазами, и почва под ногами была столь неровной, что она постоянно спотыкалась.
Раз она даже упала и какое-то время лежала неподвижно, с трудом переводя дыхание. Вдруг ей показалось, что земля под ней странно теплая и едва заметно движется: поднимается и опускается, словно дышит. Джирел испуганно вскочила и понеслась дальше, едва касаясь ногами жесткой травы.
Она заметила, что, когда она преследовала тень Гийома, та старалась вести ее через тенистые места, и Джирел нелегко было следить за нею, она то и дело упускала ее из виду. Теперь же голос Гийома вел ее по местам, где постоянно звучали разные шумы, — он постоянно терялся в бормотании говорящих ручьев, рокоте водопадов или в завывании ветра. Да и других весьма странных, не слышанных ранее звуков хватало: какие-то тоненькие, едва слышные голосочки вплетались в порывы ветра, трава ворчливо шептала что-то на непонятном языке, насекомые, почти касаясь крыльями ее лица, жужжали и пели, и Джирел казалось, будто еще немного, и она поймет, что они хотят ей сказать. Пения птиц слышно не было, хотя однажды она увидела, как огромное, темное, бесформенное существо пролетело, взмахивая крыльями, довольно низко над ее головой. Зато из болот, которые она старалась обходить, доносилось кваканье лягушек; Джирел сразу вспомнила странных белесых женщин, которых она встретила в болоте, когда посетила эти места впервые, и холодок пробежал по ее спине.
Нечто зловещее слышалось ей в каждом звуке — злость, смешанная с безысходным отчаянием; причем даже в шелесте жесткой травы и в завывании ветра можно было различить человеческое отчаяние — голоса эти стенали столь безнадежно, что не раз на глаза Джирел наворачивались слезы. И сквозь отчаянные стенания порой прорывался такой мрачный и злобный смех, для которого в человеческом языке не было даже названия. И многие другие звуки слышала она, смысл их был ей непонятен, а об их происхождении она и думать не смела.
И сквозь этот настоящий шквал непонятных и странных звуков Джирел пыталась уловить едва различимый плач: только этот звук обладал для нее смыслом. И вот до слуха Джирел донеслись звуки причудливой музыки. Казалось, в ней не было определенной мелодии, будто она состояла из множества самостоятельных коротких мелодий, как брызги дождя, где каждая капля падала сама по себе, или как если бы тысячи невидимых существ наигрывали на дудочках короткие простые мелодии, не слушая песен своих товарищей. Музыка звучала все громче и громче, и Джирел увидела, что она приближается к какому-то светлому пятну, маячившему в темноте. Подойдя совсем близко, она в изумлении замерла.
Музыка шла прямо из земли, и было видно, как она растет: отдельные мелодии, словно ветви, раскачиваясь, поднимались вверх, пронзая неподвижный воздух. Словами было не описать это зрелище, нет в человеческом языке таких слов. Несмотря на бессвязность звуков, никакой дисгармонии, никакого диссонанса не слышалось. Сумасшедшая мысль пришла ей в голову: а что, если зайти в заросли этой музыки и нарвать букет, причем, если правильно подобрать звуки, получился бы неплохой концерт.
Она стояла и слушала… но слушала уже не столько музыку, сколько некий странный, неразборчивый шум, который все нарастал, становился громче и пронзал ее сознание коротеньким мерзким хихиканьем. Джирел вдруг поймала себя на том, что и она хихикает, сама не зная над чем. Она испугалась и снова стала прислушиваться, стараясь услышать голос Гийома. И наконец она услышала его в этом море сумасшедшего многоголосья, и ужас охватил ее. Голос его стал ниже и громче, он уже заглушал остальные звуки, все пространство наполнилось мощным ревом безумного смеха, волны которого накатывали на нее и беспощадно терзали ей душу. Смех звучал так резко, что ей казалось, будто мозг ее сейчас превратится в желе.
— Гийом! — вновь крикнула Джирел из пучины своих страданий. — О Гийом!
Как ни странно, звук ее голоса заглушил этот смех: он умолк, И во всем этом мрачном мире наступила долгая, мертвая тишина. В тишине раздалось едва различимое стенание, подобное печальному звуку дудочки.
— Джирел…
Затем снова зазвучали все остальные звуки, подул ветер и голос Гийома стал отдаляться. И вновь продолжилась погоня.
Луна уже не освещала окрестности, ее наводящее ужас лицо почти ушло за линию горизонта, и длинные тени лежали на земле. Джирел показалось, будто на горизонте светает. Она была столь измотана, ее охватило такое отчаяние, что теперь ей было все равно. Она лишь знала, что будет продолжать преследование, даже если ее застанет рассвет и принесет с собой смерть более ужасную, чем самая страшная смерть на земле, и, возможно, бесконечное страдание в образе одного из тех чудовищ, которых она видела: нетрудно было догадаться, что так страдают проклятые души. И живое, извивающееся дерево, и идол, олицетворяющий грехи Гийома, и тень, скитающаяся по этим бесприютным местам, и жалобный плач, носимый ветром во мраке, — все это души грешников. Но Джирел уже слишком устала, чтобы много думать обо всем этом. У нее осталось лишь немного сил, чтобы, спотыкаясь, брести за голосом. А голос все звал ее по имени, то вспыхивая, то угасая где-то во мраке.
Погоня окончилась внезапно. Джирел подошла к ручью, тихо несущему воды. Через него был перекинут мостик. Она пошла по нему, остановилась на середине и посмотрела в воду. Боже, отражение смотрит на нее, отчаянно разинув рот, словно кричит без звука, а у нее самой губы были плотно сжаты. Джирел заглянула в глаза отражению и прочла в их глубине предупреждение, отчаяние и страшную боль; лицо ее до неузнаваемости исказила тоска и безнадежность. Жуткое было зрелище, но ей было уже не до этого, она поплелась дальше, ей было уже все равно, пускай ручей отражает ее отчаяние, пускай ее окружают мрачные пейзажи, а на горизонте ширится зловещая полоска зари.
Вдруг жалобный голос, который она так отчаянно преследовала, раздался совсем рядом. Джирел внимательно огляделась. Мост, оказывается, не заканчивался на противоположной стороне ручья. Расширяясь и поднимаясь все выше, он вел к темному храму, под сводами которого были расставлены такие жуткие изваяния, какие Джирел не снились даже в страшных кошмарах. В этом здании, украшенном резьбой и колоннадой, перед Джирел в миниатюре предстал весь мрачный ад, который она только что прошла. Там стояли скульптуры, воплотившие в себе всю жуть, все человеческие страдания, все отчаяние и безнадежность, которые слышались в завываниях ветра, в злобном бормотании воды, в том, на что намекали тени. В резных узорах Джирел разглядела плененные и страдающие от невыносимых мук души людей и зверей; кое-что Джирел уже видела раньше, но большую часть, к счастью, ей видеть не довелось, и она не понимала их отвратительного смысла. За что они наказаны, Джирел не знала, но было очевидно, что наказание справедливо, хотя чудовищность его и нечеловеческая жестокость упраздняли саму возможность говорить о справедливости. Джирел закрыла глаза и стояла, слегка покачиваясь, чувствуя, как торжествующее зло, заполонившее храм, вьется вокруг нее, но она была так потрясена и измождена, что даже не думала о том, что будет дальше.
Но вот знакомый голос зазвучал совсем рядом, чуть ли не над самым ухом. Ей даже показалось, будто над ее головой трепещет крыльями маленькая испуганная птичка.
— Джирел! Джирел! — кричал голос в страшной муке, вновь и вновь он взывал к ней, полный исступленного отчаяния.
А она лишь стояла, беспомощно опустив руки, чувствуя, как с головы до ног ее пронизывает торжествующее грубое зло.
И в третий раз, так же внезапно, как и раньше, Черный бог окутал ее, словно плащом, и Джирел это даже до некоторой степени обрадовало. По крайней мере, она теперь знала, как с ним бороться. Откуда-то издалека до нее донеслось едва различимое эхо плачущего голоса, холодные сумерки окружили ее, и серый лед сковал душу. Джирел призвала воспоминания о ненависти, любви, гневе, чтобы направить их против Черного бога. В голове у нее мелькнула мысль, что человек, живущий не столь бурной жизнью, не столь часто влюблявшийся, как она, может, и не смог бы побороть мертвящий холод Черного бога. Джирел вспомнила, как она смеялась, пела и веселилась; она вспомнила кровавые битвы и бешеный скрежет металлических доспехов; она вспомнила поцелуи в темноте и как крепко обнимали ее мужские руки.
Но она была слишком измотана, и рассвет вот-вот должен был осветить все небо, а Черный бог черпал свои силы в забвении, настигающем его жертву, и это никогда его не подводило. И Джирел подумала, что на этот раз она будет побеждена. Воспоминания, которые она направляла против Черного бога, оказались бессильны против серой обволакивающей пелены этого сумеречного места — он был у себя дома, в своем логове. Джирел почувствовала, как ее охватывает безысходное отчаяние. Постепенно воля к борьбе цепенела вместе с ее телом, и вот она уже не та теплая, полная жизни женщина из плоти и крови, а некий неподвижный, оледеневший обрубок.
Но внутри этого нового существа сохранилась все-таки одна искорка Джирел, которую Черному богу заморозить так не удалось. Джирел чувствовала, как он все свои силы бросил против этой искорки, как он пытается изгнать ее из ледяной глыбы, в которую превратилось ее тело, — изгнать наружу, во мглу. И вот уже Джирел превратилась в тоненький голосок, рыдающий во мраке… Она беспомощно кувыркалась в потоках воздуха, которых раньше никогда не замечала, билась о невидимые преграды, стонала и рыдала без слов. У Джирел больше не было тела, и мир вокруг нее тоже исчез. Теперь ей стали видны и другие существа, такие как и она — слабые, неясные и нечеткие; как едва уловимое биение пульса, они кружились is темноте, крохотные потерянные создания, бестелесные, беззащитные, как и она, подвластные малейшему дуновению ветерка, отчаянно плачущие во мраке.
Одно из этих едва уловимых созданий наткнулось на нее и прошло насквозь. И в тот момент Джирел уловила слабую вибрацию, так могло звучать только ее имя, и она сразу узнала голос, который призывал ее сюда во сне, это был тот самый голос, за которым она бежала по этой мрачной земле: это был Гийом. И едва они на миг соединились, как нечто непобедимое, как сама жизнь, вспыхнуло в ней, искорка стала расти, становясь все больше и ярче, и вдруг…
Джирел вернулась в свое тело: она стояла в храме, вокруг нее были все те же жуткие изваяния, а ее тело наливалось теплом, и ледяная корка молчания, сковывавшая ее, легко отваливалась кусок за куском. Горячее пламя все росло и росло, пока все ее существо не наполнилось жаром и огненный поток не распространился по всем ее жилам, ледяная пелена мрака растаяла, уступив горячему, победоносному огню, пылающему в сердце Джирел.
В восторге от охватившего ее тепла Джирел даже не заметила, что вновь вышла победительницей из битвы с Черным богом. В тот момент ей это показалось неважным. Ведь происходило что-то столь восхитительное…
Воздух вдруг задрожал, вокруг ее принялись кружиться тоненькие голоски. Огонь внутри ее постепенно слабел, тускнел и наконец угас, и в душе у нее воцарился покой полного опустошения. Джирел устало пошла обратно через мост. За спиной ее остался храм, погруженный в мертвую тишину. Мощные импульсы зла, бившее из него, на время затихли: сказалось благотворное действие прекрасного чувства, существование которого в этом звездном аду было просто невозможно. Это чувство слагалось из многих составляющих: тут была и страсть, и почти безнадежная любовь, и жертвенность, и восторг победы.
Джирел не обратила внимания на то, какая глубокая тишина повисла у нее за спиной, ее охватила апатия, равнодушие, она не хотела даже думать о том, что она только что совершила. Впереди на фоне светлеющего неба она увидела знакомые очертания холма и догадалась, что всю долгую ночь погони она ходила кругами, постепенно сужая их и приближаясь к тому месту, откуда пришла. Она пребывала в оцепенении, поэтому не обратила на это внимания. Сейчас она не чувствовала почти ничего, даже облегчения.
Джирел тупо поднималась по склону холма; радости и той она не чувствовала. Ну да, она вызволила душу Гийома из идола и вселила ее в тень, а затем из тени в голос, а из голоса, скорей всего, — в окончательную смерть. Впрочем, какая разница? Главное, она обрела покой: более образ Гийома не тревожил ее совесть. И этого ей было достаточно.
Вот пещера раскрыта перед ней свою черную пасть. Джирел полезла наверх, равнодушно волоча за собой меч; она была совершенно измотана, но при этом спокойна, и обретенный ею покой был куда дороже осознания важности того, что произошло.
Джирел Джори умирала в своей огромной постели в спальне на самом верху башни замка Джори. Ее медные волосы разметались по подушкам, как пламя, обрамляя мертвенно-бледное лицо, а отяжелевшие веки закрыли ее всегда пылающие янтарным огнем глаза. Жизнь алой струей вытекала из глубокой раны от копья в ее боку, а женщины, столпившиеся у двери, приглушенным шепотом передавали друг другу, что леди Джирел сейчас вступила в свой последний бой и неизвестно, чем он закончится. Помчится ли она еще когда-нибудь на своем лихом скакуне впереди грозно кричащих воинов, яростно размахивая мечом, кто знает? Ее неукротимая ярость принесла ей славу даже среди отчаянных воителей — баронов, чьи земли соседствовали с землей Джирел. И вот теперь Джирел лежит без движения.
Огромный обоюдоострый меч, которым она, бывало, отчаянно размахивала в пылу битвы, висит на стене, а искромсанные и измятые доспехи свалены в кучу в углу комнаты. Никто к ним не прикасался с тех пор, как служанки бросили их, когда раздевали ее, после того как мужчины в тяжелых доспехах с мрачными лицами подняли наверх свою едва дышавшую госпожу. Комната несла на себе печать смерти. Стояла глубокая тишина, Джирел неподвижно лежала в постели, в лице ее не было ни кровинки.
Вот одна из женщин вышла из толпы и бесшумно прикрыла дверь в спальню, лишив собравшихся возможности смотреть на свою хозяйку.
— Ну что рты разинули! — сердито заворчала она на своих подруг, — Нашей госпоже не понравилось бы, что мы на нее вот так глазеем, ведь отец Гервас еще не отпустил ей грехи.
Служанки, тихонько перешептываясь, послушно закивали чепчиками. Через пару секунд послышался шум, толпа раздвинулась и пропустила горничную Джирел, прижимающую к покрасневшим глазам платок. Она привела с собой отца Герваса. Кто-то распахнул перед ними дверь.
Горничная, спотыкаясь, направилась к кровати, не отнимая платка от глаз, залитых слезами. Она почувствовала, как за ее спиной происходит что-то странное. Через секунду она поняла причину своего беспокойства. Толпа вдруг замерла, и наступила мертвая тишина. Горничная растерянно оглянулась. В дверях застыл отец Гервас, на лице его было написано несказанное изумление.
— Дитя мое, — проговорил он, заикаясь, — а где же твоя госпожа?
Девушка перевела взгляд на кровать. Но там никого не было.
Простыни не были откинуты, как это бывает, когда человек встает с постели, они лежали так же, как если бы все еще накрывали Джирел. В том месте, где она лежала, все еще сохранилась вмятина от ее тела, а простыни хранили его тепло. Никаких следов свежей крови на полу. А леди Джирел и след простыл.
Отец Гервас сурово сложил руки на нагрудном серебряном кресте; лицо его, обрамленное седыми волосами, выражало скорбь.
— Наша дорогая госпожа слишком часто впутывалась в дела недозволенные, темные, — бормотал он сам себе, сжимая крест, — Уж слишком часто…
А за его спиной женщины крестились дрожащими руками, а внизу лестницы испуганные голоса шептали: «Дьявол похитил тело и душу Джирел Джори прямо со смертного одра».
Джирел хорошо помнила, как это было: крики, стоны, звон мечей, топот копыт… и вдруг что-то острое больно вонзилось ей в бок. Голова закружилась, глаза застлал туман, она уже ничего не видела и не слышала, только откуда-то издалека доносились приглушенные голоса. И вот она уже легко и умиротворенно парит над темными водами моря во время отлива, течение которого как бы тянет ее за собой, голоса слабеют, становятся все тише, и боль уходит вслед за ними куда-то вдаль и наконец растворяется в дымке и исчезает.
Потом она видит свет. Она не совсем понимает, что происходит. Отлив уносит воды в море, манит ее за собой, обещая покой, и ей хочется этого покоя, очень хочется. Но свет удерживает ее. Она начинает сопротивляться и наконец открывает глаза. Веки подчиняются ей неохотно, будто уже отвыкли повиноваться ее воле. Сквозь густые ресницы она видит, что лежит неподвижно и спокойно наблюдает, как жизнь втекает обратно в тело, которое она уже почти покинула.
Этот свет — кольцо пляшущих в темноте золотистых языков пламени. Сначала она видит только это огненное кольцо. Но постепенно она понимает, что тело ее, находившееся на волосок от смерти, неохотно возвращается к жизни. Рассудок проясняется, и она смотрит перед собой и глазам своим не верит: она удивлена, она потрясена тем, что видит.
Перед ней гигантский трон, на нем сидит огромное изваяние; все сотворено из черного блестящего материала. Изваяние на троне — широкоплечий, громадный мужчина в величественной позе, во много раз больше, чем в натуральную величину. Выражение его бородатого лица жесткое, властное, даже свирепое и при этом величественное и надменное… наверно, так должен был выглядеть Люцифер. Высокомерный взгляд его устремлен куда-то в пустоту. Вокруг головы полыхает пламя. Джирел смотрит и глазам своим не верит. Где она? Как она здесь оказалась? Что все это значит? Жмурясь, она глядит на пылающую корону вокруг громадной головы идола и видит, как огненные языки пламени отбрасывают причудливые яркие тени на величественное лицо.
Джирел вдруг поняла, что она уже находится в сидячем положении, но это ее нисколько не удивило. Ей ведь не было известно, насколько серьезно она была ранена, поэтому ей не показалось странным, что двигаться ей совсем не больно, а рана от копья совсем зажила, будто ее и не было под замшевой туникой. Откуда ей было знать, что стальной наконечник копья глубоко вошел ей в тело вместе с большим куском туники и служанки не осмелились вынуть ткань, опасаясь, что рана откроется и их госпожа умрет прежде, чем получит отпущение грехов. Она просто видела, что сидит в одной тунике, ее босые ноги покоятся на шкуре, а мягкие подушки подпирают ей спину. Все это казалось ей столь странным, столь необъяснимым, что она даже не стала пытаться понять.
Итак, она сидела на низком, широком диване черного цвета, и меховая шкура, в густом ворсе которой нежились ее ступни, тоже была черного цвета и такой огромной, что только во сне увидишь столь огромного зверя, из шкуры которого можно сделать такой большой ковер.
Пол помещения, где стояло громадное изваяние с огненной короной на голове, также был черного цвета. Кроме нее и загадочного изваяния, в этой огромной, тускло освещенной комнате больше никого не было. Отсветы языков пламени зловеще плясали на сверкающем полу. Джирел подняла голову и в замешательстве посмотрела вверх: потолка не было и в помине. Стены поднимались ввысь, резко обрываясь неровными зубцами, а над ними темнело небо, усеянное тусклыми звездами.
Тут внимание ее привлекло странное сияние перед изваянием. Словно мельчайшие пылинки плясали в солнечном луче, с той только разницей, что пылинки эти ослепительно сверкали, переливаясь всеми цветами радуги. В странном танце они кружились и роились перед взором ошеломленной Джирел, постепенно складываясь в какую-то фигуру, мерцающую в свете пламени над головой идола. Это была фигура высокого темнолицего мужчины с мощными плечами. Очертания его буквально на глазах принимали всю большую плотность и материальность, и наконец разноцветное сияние исчезло и мужчина предстал перед ней в полный рост. Он стоял, широко расставив ноги, уперев огромные кулаки в бедра, и мрачно улыбался, глядя на оцепеневшую от изумления Джирел.
Джирел казалось, что он — это и есть восседающий на троне идол, только не из черного камня, а из плоти и крови и в натуральную величину. В остальном — никакой разницы. То же жесткое, надменное лицо, освещенное зловещей улыбкой. Те же черные глаза сверкают огненно-красными искрами из-под нахмуренных черных бровей, и невозможно выдержать их взгляда. Короткая черная бородка лишь подчеркивает твердость его подбородка, и улыбка на этом фоне кажется ослепительной.
Джирел вышла наконец из состояния изумленного оцепенения, шумно вздохнула и резко выпрямила спину, не сводя с него глаз. Незнакомец с вожделением окинул ее стройное, гибкое тело. Красные искорки затрепетали в глубине его глаз, улыбка стала еще шире.
— Добро пожаловать, — раздался его низкий, сочный голос, от звука которого Джирел даже невольно растерялась. — Добро пожаловать в сумрачную страну Ромн.
— Как я здесь оказалась? — Голос наконец вернулся к Джирел. — И что мне здесь делать?
— Я позаботился об этом, — отвечал он, — Меня зовут Пав, я король Ромна. Ты должна быть благодарна мне за это, Джирел Джори. Если б не Пав, сегодня ночью ты отправилась бы на ужин к червям. Я забрал тебя со смертного одра, и никто, кроме меня, не смог бы залечить твою рану, никто другой не смог бы наполнить твои вены кровью, пролитой в сражении при Тристе. Поблагодари же меня за это, Джирел!
Джирел твердо встретила его взгляд, и в ее желтых глазах вспыхнули гневные искорки, когда она заметила в нем насмешку.
— Зачем же ты привел меня сюда?
Он запрокинул голову и громко расхохотался, и исполненный дикого ликования смех его, больше похожий на рев быка, звонким эхом ударил ей в уши. Стены комнаты содрогнулись, и языки пламени вокруг головы статуи так и заплясали.
— Ты здесь, ибо ты моя невеста, Джори! — проревел он. — Этот вид противостоящего зла теперь станет тобой, Джирел! Опусти же глаза и залейся румянцем перед своим женихом!
Изумление Джирел было так велико, что она на мгновение оцепенела, и лишь потом ее охватила неукротимая ярость — она молча смотрела, как он смеялся, глядя на нее сверху вниз и наслаждаясь ее немым изумлением.
— Да, — сказал он наконец, — ты так часто навещала места, где человеку бывать не дозволено, Джирел Джори, что мы, обитатели этих мест, просто не могли не заметить тебя. Ты наделена пылкой и дикой силой, которую я не встречал ни в одной другой женщине ни на Земле, ни в других мирах. И сила эта не уступает моей, леди Джирел. Поэтому только ты одна достойна стать моей королевой. Я забрал тебя оттуда, чтобы ты стала моей.
Джирел чуть не задохнулась от гнева, и способность говорить вернулась к ней не сразу.
— Послушай, ты, сумасшедший из преисподней! — яростно выкрикнула она, — Посмотри на себя, черное чудовище из кошмарного сна! И оставь меня в покое… Надо же, жених, приснится же такое…
— Это не сон, — ответил он, и его улыбка снова привела Джирел в ярость. — Когда ты умерла в замке Джори, я похитил тебя прямо из постели и перенес твое тело и душу через искривленное пространство, отделяющее наш мир от вашего. Ты проснулась в своем сумеречном королевстве, о королева Ромна! — Он шутовски расшаркался перед ней, и ослепительная улыбка осветила его темную бороду.
— По какому праву… — вскипела от гнева Джирел.
— По праву влюбленного, — дразнил он ее. — Разве не лучше тебе править вместе со мной Ромном, чем командовать червями, моя прекрасная леди? Ведь только что ты была на волосок от смерти. Я спас твое восхитительное тело от ледяного одра, Джирел, я удержал твою горячую душу, чтобы она осталась с тобой. Неужели я не заслужил за это благодарности?
Ее глаза пылали яростью.
— Я бы отблагодарила тебя ударом клинка своего меча, если бы он был при мне, — со злостью ответила она. — Неужели ты воображаешь, будто Джори можно похитить, как какую-то крестьянку, лишь для того, чтобы удовлетворить свою прихоть? Я Джори, не забывай об этом! А ты, должно быть, просто сошел с ума.
— Верно, ты Джори, а я — Пав, — мрачно ответил он. Вся его веселость сразу испарилась, едва зазвучал этот тяжелый голос. — Я — король Ромна, и все обитатели здешнего мира подчиняются мне. Хоть я и выбрал тебя за твой норов, но послушай моего совета, не заходи слишком далеко, леди Джирел.
Она взглянула в его смуглое суровое лицо, нависшее над ней, и вдруг ее окатило холодной волной неведомое ранее чувство страха, увы, свойственное каждому человеку. Может, ей стало страшно потому, что ей показалось, будто этот мужчина — единственное существо, способное обуздать ее ярость. В глазах его переливались нешуточные огненные искорки. Что-то дрогнуло в душе Джирел под тяжестью этого мрачного взгляда. Джирел приглушила огонь своих желтых глаз и сжала губы.
— Я позову твоих слуг, — мрачно сказал Пав. — Тебе надо одеться, как подобает королеве, а потом я покажу тебе твою страну Ромн.
Он повел глазами по комнате, и в то же мгновение в воздухе возникло нечто совершено поразительное. Странная мерцающая голубизна обволокла ее тело до самых плеч, полупрозрачная, как пламя, и язычки этого пламени мерцали не переставая. Прикосновение его было похоже на прикосновение холодного пламени: быстрое, скользящее, легкое.
Язычки плясали вокруг нее, и глаза ее не успевали следить за их движениями, они словно играли с ней, лаская ее. И от этих прикосновений Джирел почему-то почувствовала усталость, словно танцующее голубое пламя всосало в себя все ее силы. Когда же это странное явление прекратилось, усталость как рукой сняло. Ошеломленная Джирел увидела, что ее прелестное, стройное тело облачено в роскошное бархатное платье — о таком она раньше могла только мечтать. Платье было черное, как безлунная ночь, а ткань мягче, чем лебединый пух; оно плотно и вместе с тем свободно облегало ее роскошную фигуру. Ощущать, как мягкая ткань струится по ногам при движении, было необычайно приятно. На какое-то мгновение Джирел, как и всякая другая женщина на ее месте, забыла обо всем: она просто была в восторге.
Но это длилось не более секунды. Снова раздался низкий голос Пава, и она вернулась к реальности.
— Смотри же, — сказал он.
Джирел подняла глаза и увидела, что очертания комнаты тают. Огромное изваяние исчезло, сияющий пол и высокие стены с рваными краями без крыши стали редеть, словно туман, и сквозь их истончающуюся поверхность проступили горы, темные деревья и каменистая, неровная земля. И не успела тишина поглотить эхо низкого, вибрирующего голоса Пава, как встревоженная Джирел увидела, что комната сгинула и они оба стоят в сумеречной стране Ромна.
Что и говорить, страна оказалась и в самом деле невеселой. Куда ни кинь взгляд, все тонуло в сером полумраке, пейзаж вокруг был окрашен в одни только угрюмые серые и черные тона. Но зато все было удивительно четко видно в темном, прозрачном воздухе. За черными деревьями отчетливо просматривались горы вдали. Джирел показалось, что за ними она видит отсвет неподвижной черной воды; земля под ногами тоже была черной и каменистой. У нее было удивительное чувство, будто она находится в замкнутом пространстве, словно геометрическая фигура, описанная окружностью. Казалось, горизонт находится гораздо ближе, чем обычно. И его темный круг окружал этот мирок мрака и чистого черного воздуха, необъяснимым образом придавая ему замкнутость.
Джирел почувствовала себя пленницей, и у нее перехватило дыхание, когда она увидела эту мрачную страну, где все имело четкие очертания. Даже на самом краю горизонта, где небо смыкалось с землей, все было видно так же отчетливо в этом прозрачном темном воздухе, как и камни у нее под ногами, — здесь совсем не ощущалось расстояние.
О да, это была мрачная страна, мрачная, странная, зловещая, какая только может присниться в кошмарном сне, с этой нереальной прозрачностью воздуха, поглощающего все краски, с этим странно близким горизонтом и слишком отчетливым ощущением замкнутости пространства.
— Это, — раздался голос Пава возле ее уха, и у Джирел нервы затрепетали так, что она невольно вздрогнула, — это и есть твоя страна Ромн, королева! Она много просторнее, чем кажется на первый взгляд, и, уверяю тебя, она достойна твоей силы и твоей красоты, моя Джирел. Конечно, земному человеку эти места могут показаться странными. Но скоро ты узнаешь, насколько она не похожа на привычный тебе мир. Иллюзия ее в том…
— Побереги свой пыл, король Ромна, — прервала Джирел его речь, — Это не моя страна, и потому единственное, что меня интересует, это как выбраться отсюда. Покажи, где лежит путь обратно в мой мир, и я буду благодарна тебе за то, что никогда больше не увижу ни тебя, ни твоей страны.
Огромная рука Пава грубо опустилась на плечо Джирел. Он тряхнул ее так, что широкий подол ее платья всколыхнулся вокруг ног, а огненно-рыжие волосы рассыпались по плечам. Ярость исказила темное, бородатое лицо Пава, и оно сделалось страшным. Снова заплясали огненные искорки в глазах, лишенных зрачков, и Джирел в беспомощной ярости опустила глаза, не в силах вынести его взгляда.
— Ты принадлежишь мне! — пророкотал он низким, звучным голосом, от которого все ее тело затрепетало, — Я забрал тебя из Джори, я взял тебя прямо со смертного одра, я взял тебя из твоего мира, и теперь ты моя. Я знаю, ты сильна, но не пытайся тягаться со мной, Джирел Джори! И я требую от тебя послушания, ты должна беспрекословно повиноваться мне!
Ослепнув от ярости, Джирел сбросила со своего плеча его руку и отскочила — всего на шаг, длинный подол платья мешал ей. Она тряхнула головой, и ее кудри затрепетали, как пламя, и гнев в ее голосе был под стать тому пламени, он был столь горяч, что она сама задохнулась и перешла на полушепот, скорее похожий на шипение рассерженной змеи.
— Не смей ко мне прикасаться, ты, черный обитатель преисподней! Клянусь Богом, будь у меня хотя бы нож под рукой, ты бы за это жестоко поплатился, я бы не дала себя в обиду. Клянусь, я выцарапаю тебе глаза, если ты еще раз хоть пальцем тронешь меня! Неужели ты и правда вообразил, будто я принадлежу тебе, мерзкий колдун? Никогда я не стану твоей — никогда, даже если мне придется заплатить за свободу собственной жизнью. Клянусь своим именем, никогда я не буду твоей!
Джирел замолчала, но не потому, что ей не хватило слов, а потому, что от охватившего ее гнева она просто выдохлась. Глаза ее сверкали желтым обжигающим огнем, а пальцы изогнулись, как когти, готовые вцепиться в плоть врага и изодрать его в кровь.
Глядя на нее сверху вниз, король Ромна усмехнулся. Он сунул ладонь под ремень.
— Это ты так думаешь, Джори! — снова пророкотал он. — Ну так смотри, что я могу сделать с тобой!
Ни один мускул на его лице не дрогнул, но она почувствовала, как он внезапно весь напрягся и в нем забурлила какая-то неведомая сила. Сверкающие красным пламенем глаза впились в нее, и еще раз, в бессильном гневе, она поняла, что вынести его взгляда она не в силах. Было нечто поистине страшное в этом взгляде темных, бездонных глаз, изливавших на нее сверкающую, невыносимую, повелевающую силу. И его воля казалась особенно страшной оттого, что он остался неподвижен и молчал. Воля его невыносимо терзала ей душу. Она должна подчиниться… должна…
Вдруг новая волна обжигающего душу жара окатила ее, ослепила и привела в полное смятение, и в этом взрыве вся мрачная страна Ромн загорелась и растворилась в пустоте, и Джирел уже не могла сказать, что происходит на самом деле, а что ей только кажется. Каменистая земля разъехалась в стороны и исчезла. Темный мир куда-то исчез. А сама она теперь состояла не из плоти и крови, а из раскаленной добела чистой ярости. Сквозь этот раскаленный жар ярости, как сквозь пламя, Джирел видела свое тело, из которого изгнала ее охватившая ее злоба. Облаченная в черный бархат фигура Джирел стояла перед Павом и с вызовом смотрела прямо в его бездонные глаза. Сама же Джирел видела, как тело ее постепенно слабеет. Осанка утратила прежнюю горделивость, всегда высоко поднятая рыжеволосая голова поникла. Она беспомощно смотрела, как покинутое ею тело, утратив собственную волю, идет в сторону Пава, как человек, который сам не понимает, что он делает. Вот фигура ее приблизилась к нему вплотную, тело ее, облаченное в бархат, покорно склонилось и мягко опустилось на колени. О, какая нестерпимая ярость… о, как она унижена! Она, Джирел Джори, у ног Пава! Она с гневом и отвращением смотрела, как опускается ее голова, как склоняется тело, принимая позу, которая не оставляет сомнений в том, что она готова во всем подчиняться его воле.
Джирел стало страшно. О, какая сила, откуда она, словно мощный поток давит на нее, — здесь бессильна даже самая бешеная ярость. В натиске этой страшной силы уже не имело никакого значения то, что тело ее демонстрировало столь унизительную покорность. Она бы подумала, что сила эта исходит от Пава, если бы она могла представить, что человеческое существо способно заключать в себе такую невероятную мощь.
На миг осознание этой силы потрясло ее, как раскат грома. И знание это оказалось слишком жутким, чтобы вынести его в том бестелесном, незащищенном состоянии. Она чувствовала, как эта мощь обжигает ее, словно сильное пламя. Да, ей было страшно, ибо Пав был центром этой дьявольской мощи. Но человек не мог излучать такую бесконечную силу. Кто же в таком случае Пав? Что он такое?
О, как ей было страшно! Ее обнаженная душа пылала в огненном вихре чего-то столь громадного… столь ужасного.
Но вот душа ее вновь соединилась с телом. Ослепительный миг — и она стоит на коленях. И снова исчезло ощущение чуждой силы, зато ее душа загорелась жгучим пламенем стыда и унижения: как это она, Джирел, стоит перед кем-то на коленях! Подобно освобожденной пружине, она вскочила на ноги, отступила назад и впилась горящими глазами в улыбающееся лицо Пава, а внутри ее вновь закипела ярость. Мгновение пережитого ужаса было как масло, подлитое в пламя ее гнева. Теперь душа ее не была обнажена, она не была бестелесна и беззащитна перед той силой, которую она ощутила на мгновение, и гнев, оттого что сила эта ей угрожала и она испугалась ее, слился с яростью, испытанной от унижения перед Павом. Она не сводила глаз, пылавших, как огонь преисподней, со своего мучителя. Но он опередил ее.
— Я признаю твою силу, — обратился Пав к ней, и в голосе его послышалось нечто вроде удивления. — Я заставил подчиниться себе твое тело, но только после того, как изгнал из него огонь, который и есть твоя сущность. Никогда я еще не встречал смертного, чью волю я не смог бы подавить. Это лишь подтверждает, что ты и в самом деле достойна стать женой Пава, правителя Ромна. И хотя я и мог бы заставить тебя покориться мне, все же я этого делать не стану. Я никогда не брал женщину силой, против ее воли. Ты, Джирел, всего лишь маленький человек, и даже если ты соберешь все свои силенки, то, по сравнению с моими, они все равно что зажженная свеча в солнечном свете, — и все же ты заставила меня проникнуться к тебе уважением. Так ты готова заключить со мной соглашение?
— Я скорее заключу сделку с дьяволом, чем с тобой, — свирепо прошептала Джирел. — Говори сразу, отпустишь ты меня или мне придется умереть, чтобы стать свободной?
Он угрюмо посмотрел на нее сверху вниз. Улыбка больше не сияла на его бородатом лице, уступив выражению мрачной величавости. В глазах его больше не пылали красные огоньки. Глаза чернее ночи смотрели на нее, словно две дыры в бездонном космосе — два окна в бесконечность. Заглянув в эти две бездны, Джирел почувствовала внезапную слабость, у нее закружилась голова, и ярость, бушевавшая в ней, немного утихла. И вновь Джирел показалось, будто не человек смотрит на нее мертвым взглядом. И снова ей стало страшно. Наконец он заговорил:
— Я не привык отказываться от того, что принадлежит мне по праву. В тебе есть неистовая ярость, которую я так страстно желаю, и потому я не откажусь от тебя. Но против твоей воли я все-таки тебя не возьму.
— Тогда дай мне шанс сбежать, — сказала Джирел.
Пылавший в ней гнев почти совсем утих под его угрюмым, вызывающим головокружение взглядом, и в сознании ее остались лишь смутные воспоминания о том, как адский огонь снедал ее, сопротивляясь гнету воли Пава. Но желание противостоять его воле нисколько не уменьшилось. Напротив, сознание того, что он наделен нечеловеческой, поистине беспредельной энергией, только придало ей силы. Одного воспоминания об этом кошмаре было достаточно, чтобы собрать все свои силы для сопротивления, ибо поражение было бы поистине ужасно.
— Позволь мне попытаться найти дорогу домой из твоей страны, — твердым голосом сказала Джирел. — И если я ее не найду…
— Ты не сможешь найти этой дороги. Ее просто не существует.
— Я ведь не вооружена, — не сдавалась Джирел, в отчаянии готовая, как за соломинку, ухватиться за любой повод, чтобы только уйти от него, — Ты захватил меня, когда я была совершенно беспомощна и без оружия, но я не сдамся до тех пор, пока ты не докажешь, что и правда можешь быть моим господином, — а я в этом сильно сомневаюсь. Дай мне оружие, и я тебе это докажу.
Пав с улыбкой смотрел на нее, как на непослушного ребенка.
— Ты сама не знаешь, о чем говоришь. Я не тот… — он умолк, подбирая слова, — во всяком случае, не совсем такой, каким ты меня видишь. Даже при всем своем искусстве, тебе никогда не одержать надо мной победу.
— Тогда позволь мне самой найти себе оружие! — Голос ее дрожал от страстного желания освободиться от него, найти какой-нибудь способ сбежать от этой невыносимой тьмы, смотревшей на нее из его глаз, от его назойливого присутствия.
Она чувствовала, как под его пристальным взглядом ее сопротивление с каждой секундой становится все слабее. Она знала: если она немедленно не расстанется с ним, все ее силы растают и тело ее, подчиненное его воле, еще раз падет к его ногам. Она старалась казаться храброй, чтобы скрыть свой страх, но ее выдавал предательски осипший голос.
— Дай же мне оружие! На свете нет человека, у которого не было бы слабого места. И я узнаю, в чем твоя слабость, Пав, повелитель Ромна, и убью тебя. А если я окажусь слабее тебя, я стану твоей.
Постепенно улыбка сошла с бородатого лица Пава. Он молча смотрел на нее с высоты своего роста, и глаза его, из которых глядела бесконечная тьма, светились неимоверной мощью, невыносимый жар которой был столь силен, что Джирел, не выдержав, опустила глаза вниз, на подол своего бархатного платья, складками спускавшегося на камни под ее ногами.
— Что же, иди, — проговорил он наконец. — Если ты так хочешь, попробуй найти способ убить меня. Только когда проиграешь, не забудь, что пообещала подчиниться мне.
— Если проиграю! — повторила Джирел, и в голосе ее зазвучала надежда. — Только в том случае, если я проиграю!
Он усмехнулся, и его темную величественную фигуру окутал сияющий вихрь, переливающийся всеми цветами радуги. Джирел, не отрывая взгляда, со смешанным чувством страха и благоговения наблюдала, как его высокая черная фигура, которая, казалось, только что состояла из плоти и крови, быстро тает в водовороте разноцветных красок, — и вот радужное сияние потускнело и исчезло в темном воздухе, и Джирел осталась одна.
Она облегченно вздохнула: сияние исчезло, будто его никогда и не было. Какое же это божественное наслаждение — не чувствовать более давления этой невыносимой энергии, пытавшейся сломить ее сопротивление. Теперь можно расслабиться, не надо больше напрягаться, не надо мобилизовывать все свои ресурсы, чтобы противостоять этому мощному давлению. Джирел повернулась спиной к тому месту, где только что стоял Пав, и обвела глазами мрачную землю Ромн. Она спокойно подумала: если она не отыщет ни дороги обратно, ни оружия, тогда сама смерть освободит ее из плена. Было в страшной силе Пава нечто такое, отчего все ее существо содрогалось. Она сполна почувствовала это в тот момент, когда обнаженная душа ее оказалась один на один перед этой силой. И потому теперь она твердо знала, что никогда не сможет сдаться ей. Адская природа той сущности, которую представлял собой Пав, опалившая ее бестелесную душу, оказалась совершенно чуждой, и она поклялась своим сердцем, что скорее умрет, чем покорится. Тело Пава было телом мужчины, но он не был мужчиной, это был не человек, она интуитивно чувствовала это… Как мужчина, он вожделел ее, но от одной мысли, что она подчинится темной силе, обитающей в этой мужской плоти, душа протестовала и рвалась прочь.
Джирел беспомощно огляделась по сторонам. Она стояла на скале, подол ее бархатного платья ниспадал на грубый, неровный камень, внизу виднелись какие-то деревья. Среди деревьев тускло мерцала темная вода, а вдали чернели горы. Огромный зал, где Джирел стояла перед изваянием, исчез, будто его никогда и не было. Вокруг лежали лишь пустынные холмы, луга и деревья, в кронах которых не слышно было птичьего щебетания. Унылое, серое царство мрака расстилалось перед нею.
И вновь она почувствовала, будто находится в замкнутом пространстве, границей которого является темная, совсем близкая линия горизонта. Эта страна Ромн казалась на удивление тесной. Она интуитивно чувствовала это, хотя видимых границ нигде не было. В прозрачном, темном воздухе даже далекие горные вершины вырисовывались отчетливо, как на черно-белом рисунке.
Джирел попыталась определить, как далеко до них. Неясная мысль, словно тень, пробежала у нее в голове: если ей не удастся сбежать из Ромна и избавиться от власти Пава, эти горы станут ее последним прибежищем и там она обретет свободу. Она просто спрыгнет с одной из высоких отвесных скал.
Но что это? Далекие черные вершины вдруг подернулись дымкой, размылись… нет, это не слезы навернулись ей на глаза, это что-то совсем другое. Джирел ошеломленно протерла глаза, не в силах поверить тому, что увидела, и снова внимательно всмотрелась. И правда, она не ошиблась: вся панорама Ромна вдруг стала таять, как утренний туман. И темные деревья, и блестевшее за ними озеро, и горы вдали — все истончалось и рассеивалось на глазах. И вот совсем рядом стали проступать те далекие горы, вот уже прямо перед ней взмыли горные вершины. В полной растерянности Джирел стояла среди обрывков расплывающегося ландшафта, и голова ее шла кругом. Она стояла теперь у самого подножия тех самых гор, которые всего секунду назад виднелись на горизонте. Пав и в самом деле был прав: странная это страна, Ромн. Кажется, он что-то говорил о ее иллюзорности?
Джирел посмотрела вверх, пытаясь вспомнить его слова. Прямо над ее головой нависали темные скалы. Высоко над ней по обнаженному выступу скалы вился серый плющ, за скалой виднелись раскачивающиеся верхушки высоких деревьев. Джирел внимательно всматривалась, пытаясь разобрать, что там дальше, за этим увитым плющом утесом. И вдруг…
Перед ее удивленным взором скалистый обрыв растаял, превратившись в тонкий темный туман. А сквозь него перед ее глазами все более и более отчетливо проступала плоская возвышенность, по краям которой рос плющ, а в центре — могучие деревья. Джирел стояла на краю плато, а за ее спиной отвесно спускалась скала. И не было никакой тропинки, по которой Джирел могла пройти в это поросшее деревьями место.
С огромной высоты Джирел окинула взглядом эту мрачную страну Ромн. Она раскинулась внизу, ограниченная кольцом черных гор на горизонте, черных раскачивающихся верхушек деревьев да бесцветных холмов, отчетливо видневшихся в прозрачном, темном воздухе Ромна. Куда ни глянь, всюду одни только горы, холмы и деревья с их черно-серыми очертаниями. И нигде ни следа присутствия человека. Теперь, словно во сне, она вспоминала тот огромный черный зал с идолом посередине, светившимся загадочным светом. Страна-темница, где вместо тесных стен — не менее тесный круг горизонта.
Вдруг какая-то сила настойчиво заставила ее прервать изучение окрестностей. Джирел почему-то захотелось обернуться. Она посмотрела назад и застыла в изумлении… Рука ее невольно потянулась к поясу, где раньше всегда висел кинжал. Кто-то шел между деревьями и направлялся прямо в ее сторону.
Похоже, это была женщина. Ее белый силуэт, словно язва проказы, выделялся на черном фоне деревьев, причем ни одна тень не падала на нее. Словно существо из другого мира, она медленно шла вперед, переливаясь ослепительной белизной и окружающей черноте. Ее худое, как сама смерть, тело было облачено в белое одеяние, похожее на саван. Черные локоны спускались ей на плечи, словно змеи.
Но более всего поразило Джирел лицо этой женщины. При виде ее Джирел содрогнулась от ужаса и холодок пробежал по ее спине. Это было лицо самой Смерти, туго обтянутое кожей ослепительной белизны. И все же была в нем какая-то красота. Это лицо имело такие великолепные пропорции, что, даже обнаженное смертью, оно оставалось красивым.
В лице ее не было красок — белые губы, глаза скрыты тенями. Существо подходило все ближе, и ее белые длинные одежды неспешно колыхались, а длинные черные локоны, словно клубки змей, извивались на ее узких белых плечах. И чем ближе подходила эта женщина, тем более нереальным казался контраст с черным воздухом. И тусклая, поглощающая всякий цвет атмосфера Ромна не могла приглушить ее сияющую белизну, почти ослепительную в своей незамутненной чистоте.
Когда она подошла ближе, Джирел всмотрелась в ее лицо, ожидая встретить пристальный взгляд ее глаз. Но даже если глаза там и были, Джирел их не увидела. Непроницаемая тьма заполнила глазницы, и лицо это казалось лишенным взгляда — не слепым, но именно невидящим, словно эта женщина мыслями была где-то далеко и думала о чем-то своем и потому все, что окружало ее, не представляло для нее ни малейшего интереса.
Она остановилась в нескольких шагах от не спускавшей с нее глаз Джирел и застыла без движения, не произнося ни слова. У Джирел было такое чувство, будто из глубины покрытых тенью глазниц, как паутиной, закрытых тьмой, ее внимательно изучают, начиная от рыжеволосой головы до ног, скрытых под бархатным подолом. Наконец бескровные губы этого странного существа дрогнули, и раздался голос, холодный и глухой, словно он шел из подземелья, а до Джирел доносилось лишь эхо из глубин невидимого склепа, хотя вокруг таинственной женщины воздух был прозрачен и пуст. Так же как и ее белизна, нетронутая тенью, казалась лишь иллюзорным отражением существа из другого мира, так и голос ее, казалось, был лишь доносившимся из других миров эхом.
— Так вот ты какая, избранница Пава, — медленно и глухо рокотал голос. — А волосы-то и правда как огонь, ну и ну! Настоящее пламя, прямо жжется! Что ты делаешь здесь, невеста, и почему ты не в объятиях своего жениха?
— Я ищу оружие, которое поможет мне убить его! — с жаром ответила Джирел. — Я не из тех женщин, которых можно взять против воли, а Пав мне не по душе.
Вновь она почувствовала, как женщина изучает ее. В ее ледяном голосе слышались скептические нотки, отчетливо различимые, несмотря на то что голос звучал глухо, как эхо, доносившееся из неведомых замогильных глубин.
— Да ты с ума сошла! Ты хоть знаешь, что он такое? Неужели ты в самом деле хочешь схватиться с ним?
— Я уничтожу или его, или себя, — гневно ответила Джирел, — Я знаю лишь одно: я никогда не подчинюсь ему, кем бы он ни был.
— И вот ты явилась сюда. Зачем? Как ты узнала дорогу? И как ты посмела?
Голос затих, и лишь призрачный шепот эха доносился, словно из склепов и гробниц, откуда-то из невидимых глубин: «…ты посмела… ты посмела… ты посмела…»
— Посмела что? — беспокойно переспросила Джирел. — Я не знаю… я просто посмотрела на горы, и вдруг все вокруг растаяло и я оказалась здесь.
На этот раз она была уверена, что долгий и внимательный взгляд ощупал ее с головы до ног, впился в глаза, словно пытаясь прочесть самые тайные ее мысли, хотя черные глазницы не выражали абсолютно ничего. Когда голос таинственной женщины зазвучал снова, гулкий, словно отражаемый стенами глубокого подземелья, в нем одновременно прозвучали нотки облегчения и в то же время недоверия, она словно забавлялась, глядя на Джирел.
— Так что же это, незнание или хитрость, а, женщина? Неужели ты даже не понимаешь, в чем тайна страны Ромн? Не понимаешь, почему ты, едва взглянув на горы, сразу здесь оказалась? Уж конечно, ты и представить себе не можешь Ромн таким, какой он есть на самом деле. Он ведь вовсе не такой, каким кажется. Подумать только, пришла сюда одна и без оружия, прямо к моей горе — в мою рощу, посмела явиться прямо передо мной! И ты говоришь, будто явилась сюда в поисках средства уничтожения?
Холодный голос перерос в ледяной смех, который мягким эхом, постепенно затухая, прыгал от стены к стене в невидимом подземелье. И, не дожидаясь, когда эхо затихнет совсем, женщина весело продолжила:
— Как же тебе легко удалось найти дорогу сюда! Видишь, вот она, твоя смерть, она прямо перед тобой — она у меня в руках! Надеюсь, ты понимаешь, что я убью тебя без сожаления!
Сердце Джирел затрепетало. Да, она искала смерть, но могла ли она предполагать, что примет смерть от подобного чудовища! Джирел лихорадочно искала ответ, но ее природное любопытство оказалось сильнее, чем охвативший было ее животный ужас.
— Но почему? — спросила Джирел твердым голосом, секунду поколебавшись.
И вновь пустые глазницы изучающе и недоверчиво уставились на нее. Джирел бросило в дрожь, и почему-то она не посмела отвести глаза от этого белого, словно тронутого проказой лица, похожего на голый череп, хотя ничего, кроме отвращения, вид его не вызывал. Затем бескровные губы шевельнулись, и холодный, глухой голос, словно эхо, зазвучал в ушах девушки.
— Трудно поверить, что ты и в самом деле находишься в полном неведении. Уж Пав-то должен был бы хорошо знать женскую природу — даже таких, как я, — и предполагать, что может случиться, когда встречаются две соперницы. Нет, не видать Паву больше своей избранницы, и белая ведьма вернет себе корону Ромна. Готова ли ты умереть, Джирел Джори?
Ее слова глухо повисли в темном воздухе, вновь и вновь отдаваясь эхом о невидимые своды подземелья. Руки этого странного существа-трупа медленно поднялись, белые одежды затрепетали, как огромные бледные крылья, и волосы зашевелились, словно живые змеи. Джирел показалось, будто сквозь тени, как паутина облепившие глазницы черепа, стал пробиваться свет. У нее дыхание перехватило, когда она каким-то шестым чувством поняла, что не в силах смотреть на это странное мерцание в пустых глазницах и, чтобы избежать его, ей придется сделать шаг назад и броситься со скалы в пропасть.
— Погоди! — закричала она, задыхаясь от ужаса.
Бледные руки-крылья замерли, и свечение, мерцающее в черных глазницах, на мгновение потухло.
— Зачем тебе убивать меня? — Джирел отчаянно ухватилась за последний шанс. — Я бы с радостью сама ушла отсюда, если бы знала дорогу.
— Нет, — откликнулся холодный голос, как эхо, доносящееся издалека. — Нет, ты умрешь, иначе моей независимости придет конец.
— Так что все-таки ты не хочешь потерять из-за меня — независимость или любовь Пава? — выпалила Джирел, боясь, что какое-нибудь волшебство заставит ее замолчать прежде, чем она закончит говорить.
Волшебница-труп усмехнулась, и до Джирел снова донеслось холодное короткое презрительное эхо.
— Для меня любви не существует, — ответила она.
— Тогда, — ответила Джирел, и, несмотря на терзавший ее ужас, слабая надежда затеплилась в ее душе, — тогда дай мне шанс. Позволь мне убить Пава, как я и намеревалась, и, когда эта страна останется без повелителя, ты станешь править ею сама.
Джирел, терзаясь неизвестностью, наблюдала, как застывшая перед ней с приподнятыми руками жуткая фигура медлит, раздумывая, и свет прерывисто мерцает в глубине ее затемненных глазниц. И вот руки ее медленно опустились, а глаза вновь превратились в затуманенные провалы. Слепой, безликий череп повернулся к Джирел. Каким-то непонятным образом Джирел чувствовала, что за этой невыразительной маской покрытого белой кожей черепа кипит мысль, разрабатывается коварный план, таящий для нее смертельную угрозу. Она чувствовала, как в воздухе растет напряженность, как приближается опасность — и опасность не менее явная, чем просто угроза смерти. Но когда белая колдунья заговорила, в ее словах не слышалось никакой угрозы. Глухой голос равнодушно доносился словно из подземелья, будто не этот же голос еще пару минут назад обещал ее убить.
— Есть всего один способ уничтожить Пава, — медленно проговорила она. — Я бы никогда на это не решилась, как, впрочем, и никто другой, за исключением того, над кем уже нависла угроза смерти. Думаю, даже сам Пав не знает об этом. Если ты… — Глухой голос затих на секунду, и словно холодный ветер дунул в лицо Джирел: она почувствовала, что в тех недосказанных словах таится еще более серьезная угроза ее жизни, чем в только что прерванном колдовстве волшебницы. — Если ты решишься на это и расчистишь мне дорогу к трону, ты будешь свободна, — вновь раздался равнодушный голос, но в нем явно слышался злой умысел.
Джирел медлила, даже ей, привыкшей к постоянной опасности, показалось очень сильным дуновение холодного ветра, предупреждающее ее о чем-то страшном. В предложении колдуньи таился какой-то обман, вряд ли она на самом деле предлагала ей путь к спасению. Джирел была в этом уверена, хоть и не могла понять, что именно так сильно ее насторожило. Но выбора у нее не было.
— Я принимаю твое предложение, что бы за ним ни стояло. Это единственная надежда вернуться домой. Так что же может погубить его?
— Пламя, — ответила волшебница, словно колеблясь.
И вновь Джирел почувствовала, как из затянутых паутиной глазниц волшебница искоса ее изучает, словно сомневается в том, что ей могут поверить.
— Пламя, обрамляющее голову идола Пава. Если его погасить, Пав умрет.
Сказав это, она как-то странно рассмеялась, словно холодная рябь пробежала по воздуху. Джирел почувствовала, как ей в лицо снова дунул резкий порыв ветра, и кровь прилила к щекам, словно она получила пощечину. Она поняла, что насмешка адресована ей. Только никак не могла догадаться почему.
— Но как это сделать? — спросила Джирел, стараясь скрыть растерянность.
— С помощью пламени, — быстро ответила волшебница. — То пламя может быть погашено лишь другим пламенем. Думаю, Пав догадался хоть раз воспользоваться теми голубыми язычками пламени, которые мерцают вокруг твоего тела. Ты сама-то хоть знаешь об этом?
Джирел молча кивнула головой.
— Это пламя говорит о твоей силе, которую пробудил в тебе он. Лучше объяснить тебе все это я не в силах. Ты должна была почувствовать сильную слабость в тот миг, когда оно вспыхнуло. Но поскольку это пламя — часть твоей человеческой силы, в стране Ромн, стране куда более странной и необычной, чем может показаться на первый взгляд, оно способно погасить пламя Пава. Сейчас ты это вряд ли сможешь понять. Но когда это произойдет, тебе все станет ясно. Ты должна сделать так, чтобы Пав пробудил голубое пламя твоей силы, потому что никто другой этого сделать не сможет. Затем ты сосредоточишься и направишь его на пламя, которое окружает голову статуи Пава. Когда появится твое пламя, ты сможешь им управлять. Итак, ты направишь его на статую. Ты должна это сделать. Сделаешь? Ты сделаешь это?
Высокая фигура волшебницы в нетерпении склонилась к Джирел, ожидая ответа, ее белое костлявое лицо приблизилось, и волнение ее можно было прочесть даже в черных безликих глазницах. И хотя голос ее звучал глухо и отстраненно, он был полон насмешки, словно все, что она сейчас сказала, было просто издевательской шуткой, но при этом в нем чувствовалось напряжение и неподдельная страсть, и это подтверждало, что она не лжет.
— Ты сделаешь это?! — вновь исступленно потребовала она ответа.
Джирел смотрела на лицо, обтянутое белой кожей, и непонятная тревога охватывала ее все больше и больше. Она почти физически ощущала опасность. Почему этой ведьме непременно понадобилось взять с нее обещание? И вдруг все в душе Джирел взбунтовалось. Если уж ей предстоит умереть, то пусть это случится теперь же. Уж лучше встретить смерть лицом к лицу, а не играть с ней в кошки-мышки. Нет, не станет она ничего обещать.
— Нет, — вдруг услышала она свой голос, дрожащий от ярости, — нет, не стану!
Белое лицо волшебницы перекосилось от злости. Так приходит в ярость злодей, которому не удалось свершить задуманное злодеяние. Глухой голос странно захлюпал, губы растянулись в злобной усмешке, и она снова подняла свои бледные руки- крылья, и яркое сияние адского пламени вспыхнуло в глазницах, опутанных паутиной теней. На долю секунды она застыла над Джирел, белая и жуткая, сияя костяной белизной в черном воздухе страны Ромн, и за спиной ее чернели леса. Словами не передать, как она была ужасна, когда вся исполнилась волшебной силы.
Оцепенев, Джирел в ужасе смотрела в эти темные, пустые, мерцающие глазницы… как вдруг лицо белой колдуньи исказилось, и гнев сменился смертельным ужасом.
— Пав! — задыхаясь, глухо проговорила она замогильным голосом. — Пав идет!
Джирел посмотрела вдаль, ища глазами того, кто вызвал такой ужас в душе колдуньи — ужас, словно проказа, исказивший ее белое как снег лицо, и, облегченно вздохнув, она увидела на горизонте огромный черный силуэт своего похитителя. Он был хорошо виден в прозрачном черном воздухе — Джирел даже могла видеть насмешливое, высокомерное выражение его бородатого лица. Джирел окатила горячая волна возмущения. Хотя ей известно о его черном, ужасном могуществе, но его человеческое высокомерие натолкнулось на кремень ее решительности, и из искры вспыхнуло пламя глубоко таившегося в Джирел гнева, и этот гнев был так силен, что его не смогли погасить ни страх перед ним, ни изумление перед его немыслимыми размерами.
Возвышаясь над деревьями, он вышагивал, словно некий гигант, и огромные плечи его, казалось, упирались в небеса. К скале, где стояли две женщины, он приближался с невероятной скоростью, и Джирел показалось, что чем ближе он подходил, тем становился меньше ростом. Слышно было, как шелестят верхушки деревьев, касаясь его бедер, словно стебли травы, словно волны морского прибоя. Лицо его пылало гневом. Джирел услышала, как кто-то ахнул у нее за спиной. Она резко обернулась: ей стало страшно, что белая волшебница воспользуется моментом и убьет ее прямо сейчас, пока Пав не успел подойти.
Но Джирел с изумлением обнаружила, что белая колдунья и думать о ней забыла, она отчаянно пыталась спасти собственную жизнь. Как зачарованная, Джирел смотрела на нее, а та словно не осознавала опасности, того, что Пав уже совсем близко: с ней происходило нечто странное, будто она совершала колдовской обряд. Вот белая ведьма встала на цыпочки и закружилась, и ее похожее на саван одеяние и змеевидные волосы взметнулись и закружились вместе с ней в каком-то безумном вихре. Сначала кружение давалось ей будто с трудом, но скоро она завертелась так легко и быстро, словно какая-то неведомая сила закружила ее, будто невидимый смерч подхватил ее и завертел со всей своей мощью. И вот уже от колдуньи осталось одно только сияющее пятно — ослепительно белое, обвитое черными змеевидными локонами, которое скоро превратилось в бледное облачко на фоне темного леса, — а потом она и совсем исчезла.
В полном замешательстве Джирел смотрела и глазам не верила: здесь только что стояла ведьма, а теперь от нее не осталось и следа… Вдруг ее щеки коснулся холодный ветерок, такой сырой и промозглый, словно прилетел он из холодного, глубокого подземелья. И странным было это дуновение, от которого не шевельнулся ни один волосок на ее золотистой голове. Вдруг откуда ни возьмись, прямо из воздуха, появилась жесткая, костлявая рука и влепила ей пощечину, а писклявый голос, раздавшийся словно из бездны, пропел ей в уши:
— Это тебе за то, что ты видела, как я колдую, рыжеволосая! Если не выполнишь наш договор, то узнаешь мое искусство на собственной шкуре! Помни об этом!
Вдруг дунул мощный порыв ветра, послышалась тяжелая поступь, и на уступе возле Джирел появился сам Пав. Теперь он был обычного размера и вида: высокий, черноволосый, величественный — высокомерие и мощь так и сияли в его облике. Пылающим взглядом черных бездонных глаз он буквально пронзил то место, где только что стояла ведьма, и презрительно рассмеялся.
— Там, где она теперь, она не опасна, — пророкотал он, — вот пусть там и сидит. Не надо было тебе приходить сюда, Джирел Джори.
— А я и не собиралась, — выпалила она вдруг с какой-то ребяческой задиристостью: ее стали раздражать все загадки этой страны, высокомерный тон Пава, его постоянная демонстрация собственной силы и могущества, необходимость чувствовать себя в долгу перед ним за то, что он спас ее от чар белой ведьмы, — Гора сама пришла ко мне! Я только на нее посмотрела, как она тут же прибежала.
Смех Пава был подобен реву быка, его раскаты были такими мощными, что, казалось, сами небеса задрожали. Кровь прилила к щекам Джирел.
— Тебе пора узнать, в чем секрет твоей страны по имени Ромн, — сказал он снисходительно. — Эта страна совсем не похожа на тот мир, откуда ты появилась. Со временем, когда я обучу тебя всем приемам и тайнам магии, ты поймешь всю необычность Ромна. А пока достаточно просто понимать, что расстояние здесь — совсем не то, как в твоем прежнем мире. Пространство и материя здесь подчиняются силе мысли, и, если нужно куда-нибудь попасть, достаточно лишь сосредоточенно посмотреть туда, и ты окажешься в этом месте. Как только станешь моей королевой, я покажу тебе Ромн в его настоящем виде, и ты увидишь своими глазами, что это за удивительная страна.
И снова от злости у Джирел перехватило дыхание. Теперь она не слишком боялась его, ведь в руках у нее было оружие, о котором он и понятия не имел. Она знала его уязвимое место.
— Не бывать этому! Скорее я убью тебя! — выкрикнула она дерзко.
Пав только презрительно рассмеялся.
— Куда тебе, — пророкотал он, — Я ведь уже говорил: это невозможно. Или, может, ты думаешь, я ошибаюсь?
Она пронзила его пылающим взглядом своих желтых глаз и… едва не проболталась. С губ ее чуть не сорвалось неосторожное слово, она чуть не похвасталась, что знает его тайну, но вовремя умолкла и лишь отвернулась, сдерживая злость. И вновь раздался рокочущий, издевательский смех такой силы, что ей снова сделалось страшно.
— Ну что, как твои успехи, нашла против меня оружие? — продолжал он снисходительно и вместе с тем высокомерно.
Она помолчала. Что ответить? Ведь чтобы применить оружие, надо снова попасть, причем вместе с Павом, в тот самый зал, где стоит его идол.
— Нет, — дрожащим голосом ответила она.
— Тогда вернемся во дворец и подготовимся к церемонии, которая возведет тебя в сан моей королевы.
Еще не утихла дрожь в ее теле, которая всегда почему-то охватывала ее при звуках его низкого, рокочущего голоса, как скала за их спиной и все остальное окружение растворились, словно мираж, сквозь пелену которого проступило пламя, которое горело над головой идола — того самого гигантского идола в огромном черном зале без потолка, стены которого вдруг с магической быстротой сомкнулись вокруг них. Джирел в изумлении озиралась по сторонам — действительно, трудно поверить, что, не сделав ни шагу, можно вновь оказаться в том же месте, где она очнулась после своего ранения.
Она вдруг вспомнила, как с жаром поклялась скорее умереть, чем подчиниться Паву. Только теперь она выступит против него не с пустыми руками. Теперь ей нечего бояться. Джирел внимательно огляделась.
Вот он, этот огромный черный идол. О, как грозно он возвышается над нею. Джирел внимательно всмотрелась в огненную диадему вокруг головы этого изваяния с лицом Пава. Пока она не очень понимала, что надо делать и как. Но решение ее твердо: она готова на все, лишь бы не подчиниться темной силе этого большого черного человека, стоящего возле нее.
Тяжелые руки легли ей на плечи. Она вдруг оказалась в объятиях Пава, словно кукла, завернутая в бархатную упаковку юбок. Горячее дыхание опалило ей лицо, и, как два черных свирепых солнца, вспыхнули над ней эти глаза, взгляд которых невозможно было вынести. Снова волна ярости поднялась в ее груди, она закричала и попыталась вырваться, обеими руками упершись ему в грудь. И как ни странно, Пав сразу же отпустил ее. Джирел даже немного опешила от неожиданности. Но он железной хваткой схватил ее руку и резко повернул к себе. Джирел задохнулась от боли и беспомощно упала на колени. Над ней прогремел густой, зловещий голос короля Ромна. И даже столь мужественная воительница, как Джирел, не могла не затрепетать от этого исполненного дикой силы рокочущего баса.
— Если еще раз посмеешь брыкаться, я тебя так проучу, что запомнишь навсегда, — ты и представить не можешь своим жалким умишком, какой это ужас. И я повторять не стану. Не выводи меня из себя, Джирел, ибо в гневе Пав поистине страшен. Ты не нашла против меня достойного оружия, тебе нечего противопоставить моей мощи, и потому теперь ты должна подчиниться мне, таков наш уговор. Готова ли ты выполнить его, Джирел Джори?
Она склонила голову, чтобы спрятать усмешку — ей не терпелось продемонстрировать свое оружие.
— Да, — тихо ответила она.
И вдруг в лицо ей дунул холодный ветер и на нее пахнуло ледяной пустотой подземелья, а в ушах задребезжал знакомый писклявый голосок, словно эхо, многократно отраженное от сводов невообразимой пропасти.
— Пусть оденет тебя в подвенечное платье. Проси! Проси немедленно!
В памяти ее промелькнул обтянутый белой кожей череп: в пустых глазницах ходят тени, словно эти провалы опутаны паутиной. И бледный рот кривится, усмехаясь глумливо, а может, и коварно, подстрекая ее к действию. Но Джирел не осмелилась ослушаться — слишком много она поставила на карту, заключив с ведьмой сделку. Может, и опасно доверять ей, но куда большая опасность подстерегает ее прямо сейчас — она таится в черных, как ночное небо, глазах Пава. Но вот отзвучал в ее ушах скрипучий голосок, улегся порыв ветра, принесший запах склепа, и она услышала собственный голос:
— Я хочу встать — я готова. Но неужели на собственной свадьбе я буду без подвенечного платья? Черный цвет может принести несчастье невесте.
Скорей всего, голос ведьмы звучал только в ее ушах и Пав не слышал его: на лице его не дрогнул ни один мускул, во взгляде не было заметно подозрительности. Железные пальцы разжались и отпустили ее руку. Джирел проворно вскочила на ноги, потупив глаза, опасаясь, как бы Пав не заметил торжествующего блеска в ее глазах.
— Подвенечное платье, — напомнила она ему все тем же несвойственным ей мягким голосом.
Он засмеялся и повел вокруг себя взглядом. И сколько было величия и властности в этом взгляде и повороте головы! — одного этого было достаточно, чтобы немедленно появилось то, что требуется королю Ромна. И вдруг под горячим, словно черное солнце, взглядом Пава вокруг нее затрепетали голубые язычки пламени.
Голубые огоньки все разгорались, потрескивая и мерцая, все крепли, мягко поглаживая ее тело своими язычками, и вместе с тем она все больше слабела. Смертельная усталость вдруг охватила Джирел, ей казалось, что жизнь вытекает из нее по капле и сгорает в этом ласковом, прохладном пламени. Но она ликовала, зная, что вся ее сила переходит в пламя, которое должно подавить пламя Пава.
Вновь дунул порыв промозглого ветра, будто неожиданно распахнулась дверь, ведущая в могильный склеп. И вслед за этим неуловимым дуновением, не шевельнувшим ни единым волосом рыжей Джирел, откуда-то из немыслимого далека, из запредельных пространств, словно едва слышное эхо, зазвучал голос ведьмы:
— Сосредоточься на пламени — немедленно, немедленно! Скорее! Скорее! О, какая дура!
И холодный насмешливый, колючий хохот, словно тонкая тень, поплыл по бесконечным, не имеющим измерений пустотам. Едва стоя на ногах от слабости, Джирел все же послушалась белую ведьму. Насмешка в ее далеком голосе хоть и рассердила ее, тем более что она не могла понять, над чем смеется ведьма, — эта насмешка придала ей силы, как придают силы уставшей лошади острые шпоры всадника. Как и прежде, Джирел чувствовала в словах ведьмы скрытую угрозу, но оставила это без внимания: она понимала, что ей не будет покоя, пока Пав не умрет, и была готова заплатить любую цену за его смерть.
Джирел до крови закусила губу и собрала все свои силы, чтобы сосредоточить внимание на пламени, горевшем вокруг огромной головы идола. Она понятия не имела, что произойдет после. Голова ее шла кругом, глаза застилал туман, но, сильно закусив губу, она усилием воли направила пламя, мягко бегущее по ее телу, прямо на огненную корону, обрамляющую величественный лоб статуи.
И голубые язычки, которые так нежно ласкали ее, отделились от ее скрытого бархатом тела и обратились в сторону идола. Едва живая от слабости, отдав почти все свои силы пламени, Джирел тем не менее удвоила свои усилия. Пламя, отделившееся от нее, вытянулось и по огромной мерцающей дуге поднялось к голове огромной черной статуи, нависающей над Джирел.
Откуда-то издалека до нее донесся низкий, рокочущий голос Пава:
— Джирел! О Джирел! Не делай этого! О дурочка, остановись!
Голос его не был голосом человека, испугавшегося за свою жизнь, — нет, так кричат, когда хотят предупредить об опасности.
Но Джирел сразу забыла об этом, сейчас она слепо подчинялась одной цели: погасить пламя, осеняющее голову идола. И если еще и оставались в ней какие-то силы, она постаралась перелить их в голубоватую дугу, которая перекинулась от нее к статуе.
— Джирел! Джирел! — рокотал, словно отдаленные раскаты грома, низкий голос Пава из-за плотной пелены тумана, в которую ее погрузила слабость. — Остановись, ты ведь не знаешь…
И тут порыв ледяного ветра унес его слова.
— Ш-ш-ш! Скорее! Скорей же! — зашелестел едва слышно замогильный голос ведьмы в ее ушах, — Не слушай его! Не дай ему себя остановить! Он не сможет причинить тебе вреда, пока горит синее пламя! Давай же, торопись!
И Джирел послушалась. В полуобморочном состоянии, не видя ничего перед собой, кроме голубоватой дуги, она продолжала сражаться. Она вновь и вновь вливала в дугу свои силы — откуда только они брались, — и она становилась все длиннее, поднимаясь вверх огромными скачками, пока наконец голубые языки пламени не смешались с красными и сияющая корона не начала тускнеть. Сквозь туман полубеспамятства до нее донесся крик Пава. Его низкий, рокочущий голос был полон отчаяния.
— О Джирел, Джирел! Что ты наделала!
Ликование охватило ее. Все ее существо накрыло горячей волной злости на Пава, и новые силы, словно вино, разлились по ее жилам. Мощным взрывом ярости она выбросила всю вновь обретенную силу, до последней капли, туда, куда протянулась голубоватая дуга. И вот, упоенная торжеством, она увидела, как пламя замигало. На мгновение все погрузилось в мерцающий полумрак, потом свет погас, не стало ни красного, ни голубого пламени. И наконец раздался оглушительный грохот, словно небеса обрушились на землю, и настала полная темнота.
Совершенно больная, разбитая, слабая и полуживая — настолько сильно было напряжение всех ее внутренних резервов в этой борьбе, — она услышала, как откуда-то издалека Пав, хоть и не произнося слов, зовет ее. Непроглядная тьма сгустилась вокруг нее, она словно оказалась на дне океана, и огромная толща воды больно сдавила все ее существо. Под гнетом этой тьмы она едва слышала голос, взывающий к ней. И несмотря на то что все чувства в ней притупились, она поняла, что случилось нечто непоправимое. Неимоверным усилием воли Джирел заставила себя вслушаться в то, что пытался сообщить ей далекий голос.
Да-да… он пытается что-то произнести, что-то сказать ей, донести до нее что-то бесконечно важное. Голос его все меньше походил на человеческий, звуки были все менее членораздельными, превращались в мощное рычание, рев. Так, наверно, говорил бы тайфун, если бы мог говорить.
— Джирел, Джирел, зачем ты…
Вот и все, что ей удалось разобрать, слова его утонули в оглушительном реве — это был голос самой вечности.
Мощный поток ее хлынул, заполнил мрак и смешался с ним. Невыносимый рев оглушил Джирел, и черная тьма своей тяжестью буквально придавила ее к земле.
Сквозь ревущую пустоту пронесся мощный порыв ветра, принеся с собой запах склепа. Джирел хотела отвернуться, но, к ее полному изумлению, тело перестало слушаться. Она не могла больше двигаться, она была совершенно беззащитна в громыхающей тьме, несущей ей невыносимые муки, этот грохот разрывал ей мозг, каждая клеточка ее тела вопила от боли. Сознание ее стало постепенно тускнеть — так угасает пламя.
Теперь и поворачиваться, двигаться не имело никакого смысла, ибо пространство словно исчезло. И тем не менее яростный порыв ветра хлестнул ее по щеке, и перед ней словно распахнулась дверь, через которую хлынул невыносимый холод, и в потоке его она увидела плывущую во мраке фигуру в белых одеяниях, фигуру, которая не отбрасывала тени, ослепительно белую, без единого темного пятнышка. Несмотря на ужасный, невыносимый рев чистой энергии, низкий голос мертвой ведьмы звучал ясно и холодно, и эхо тысячами голосов сопровождало его, как бы отражаясь от стен бесчисленных склепов. Несмотря на кромешный мрак, череп ее сиял; глазницы, словно затянутые паутиной, где скрывались липкие тени, горели мертвенным светом, который шел из глубин ее белого, словно пораженного проказой черепа. Ведьма смеялась.
— Какая же ты все-таки глупая! — Холодный, как воздух склепа, голос ее был полон презрения. — Эх ты, самонадеянная дурочка! Неужели ты и в самом деле вообразила, что мы, жители иных миров, станем заключать с тобой сделки? И ты поверила, будто Пав — Пав! — может умереть? Ну конечно, откуда тебе, с твоим жалким умишком, было знать, что тот Ромн, который ты видела, был всего лишь иллюзией, а Пав только на время принял облик человека. Глупая, дерзкая земная женщина, мелкая душонка, в голове у тебя одна только ненависть и месть, разве смогла бы ты править Ромном? Ты теперь видишь, что Ромн — это сама Тьма! Ведь эта поглотившая тебя ревущая ночь, которая не имеет ни пространства, ни формы, лишенная света, изначальная, — это и есть Ромн! А Ромн — это Пав! И страна, по которой ты бродила, и горы, и равнины, которые ты там видела, — все это Пав, как и жалкое человеческое тело, в котором он предстал перед тобой. И черная его борода, и его высокомерие — все это иллюзия, как и камни, деревья и черные воды Ромна. Пав — это Ромн, а Ромн — это Пав; все это одно целое, из которого были явлены перед тобой все эти образы. Так что трепещи — как только я закончу говорить, ты умрешь. Ибо ни один человек не может оставаться живым в Ромне, когда он предстанет перед ним в своем истинном обличье. Участь твоя была решена, еще когда ты, пылая нелепой жаждой мести, погасила пламя вокруг головы статуи.
Лишь сила этого пламени могла создать и сохранять тот образ страны Ромн, который ты видела. Пламя своим светом придавало образам Ромна и Пава видимость реальности, не позволяло Тьме раздавить твою ничтожную душонку, обитающую в этом кусочке слабенькой, мягкой плоти, которую вы называете телом. Сейчас это же самое делает мой голос. Едва я умолкну, едва стихнет дыхание гробниц, ты умрешь.
Раздался холодный, презрительный смех, тьма закружилась вокруг Джирел, и страшный рев сотряс ее мозг. Значит, это и есть голос Пава?
— Но прежде чем ты умрешь, — вновь услышала Джирел низкий, ледяной голос, — я хочу показать тебе, что ты вознамерилась уничтожить. Я хочу, чтобы ты увидела Великую Тьму, которая и есть Пав и Ромн, чтобы ты увидела ее отчетливо и ясно, чтобы ты поняла, какой возлюбленный был у меня. А ты вздумала соперничать со мной. Неужели ты, столь кичившаяся своей человеческой силой, вообразила, будто сможешь хоть одно мгновение вынести зрелище того ада, который и есть Пав!
Едва прозвучало последнее слово, как утих ледяной ветер и наступила полная тишина, и во тьме, которая была чернее самой черной ночи, в той тьме, где человек не владеет более своими органами чувств — ни зрением, ни слухом, ни осязанием, Джирел вдруг увидела…
Перед ней предстала сама Кромешная Тьма. Дольше одного мгновения ни один человек не может вынести этого зрелища. И Джирел созерцала Кромешную Тьму всего миг. Кромешная Тьма оглушала, ее невыносимый рев не был похож ни на что. Его можно было бы сравнить с невыносимым жаром, но и это сравнение слитком слабое. Джирел вспомнила, как опалила ее тьма, льющаяся из глаз Пава, но та палящая тьма в его взоре была лишь отражением этой бесконечной энергии. Пламя было воплощенной тьмой, и все ее существо содрогнулось от невыносимой боли.
Не было сил выносить это зрелище… Невозможно существовать рядом с этим… Она закрыла глаза, но и это не спасло ее от созерцания Кромешной Тьмы. В тот краткий миг, пока она видела ее — через сомкнутые веки и притупленные чувства, ощущая каждой клеточкой своего тела это жгучее пламя, — вдруг все задрожало — все мироздание — и она сама содрогнулась; мощная вибрация исходила от того Великого, что не имело ни формы, ни размера, ни материальности. Ее опалил жар, который не был слишком горячим, чтобы повредить ее телу, но душа ее была опалена им. На голос это жаркое колебание было вряд ли похоже, но в нем содержался некий смысл. Каким-то чудом ей удалось понять его:
— Прости меня — я бы мог овладеть тобой — мог бы любить тебя, — но теперь уходи, уходи немедленно, пока не погибла…
Эта бесконечная в своей мощи сила продолжала повелевать ею даже из ослепительной Тьмы, ибо Тьма была Ромн, а Ромн был Пав. Как темная молния, это повеление пронеслось из конца в конец вселенной, раздался мощный взрыв, сила которого вытолкнула ее за пределы черной преисподней.
И в тот же миг тьма исчезла. Вспыхнул ослепительный свет. Силы, во власти которых она пребывала так долго, оказались столь могущественны, что не смогли причинить ей вреда. Так муха, попавшая в смерч, несущий смерть всему живому, вылетает из него невредимой. Бесконечность затянула ее в свою воронку и…
Ее босые ступни ощутили холодную гладкую ткань. Джирел зажмурилась, у нее кружилась голова. Она снова открыла глаза и увидела, что стоит в часовне Джори. В сереньком свете наступающего утра проступали до боли знакомые стены. Она стояла босиком на покрывающих пол знаменах, на ней была замшевая туника, под которой взволнованно вздымалась и опускалась ее высокая грудь; она с умилением смотрела на знакомые предметы. Наконец-то она снова дома.
Украшенная заклепками дубовая дверь с грохотом распахнулась, и во все стороны полетели щепки под ударами пик. Грохот эхом отражался от стен крошечной каменной комнатки, открывшейся за разбитой дверью. Джирел, воительница из Джори, перепрыгнула через обломки и резким движением отбросила рыжие волосы с лица, напряженно ухмыляясь и сжав в руке обоюдоострый меч. Но в дверном проеме она остановилась, и ее люди в кольчугах, следовавшие за ней, окружили ее, точно волны ослепительной голубой стали, а в следующее мгновение тоже замерли, не в силах пошевелиться и отвести взгляд от представшего их глазам зрелища.
Франга, колдун, стоял на коленях в своей часовне, а увидеть Франту на коленях было равносильно тому, что услышать, как дьявол читает молитву. Но колдун склонился не перед священным алтарем — черный камень казался громадным в этой маленькой голой комнатке, в которой все еще раздавалось эхо сражения, и в долю секунды между мгновением, когда дверь пала под натиском отряда Джирел, и ее шумным появлением на пороге Франга опустился на колени в последней отчаянной попытке чего?… Что он собирался сделать?
Его костлявые плечи под роскошным черным одеянием вздымались и опадали, когда он касался гагатового орнамента, окружавшего алтарный камень. В следующее мгновение, как раз в тот момент, когда Франга понял, что враг находится на расстоянии удара мечом, в камне открылось отверстие, колдун резко развернулся и присел, точно дикий зверь. Ослепительный свет, холодный и неземной, полился из отверстия в алтаре.
— Значит, вот где ты его спрятал! — проговорила Джирел очень тихо.
Франга зарычал, оглянувшись через плечо, показывая бледные губы и зубы. Джирел наводила на него ужас, парализовавший его. Она видела, что он колеблется, очевидно, между желанием схватить и спрятать в безопасном месте то, что хранилось в алтаре, и паническим страхом перед ее мечом, с которого на каменный пол капала кровь.
Джирел воспользовалась его нерешительностью.
— Ах ты, черный дьявол! — воскликнула она и, словно молния, метнулась вперед, а ее окровавленный меч со свистом разрезал воздух.
Франга хрипло закричал и бросился в сторону, пытаясь увернуться от меча, но тот ударил в алтарный камень с такой силой, что у Джирел онемела рука. Она вскрикнула, получилось нечто среднее между воплем ярости, стоном боли и обжигающим проклятием, а он, на четвереньках, поспешил укрыться в углу. Длинное черное одеяние придавало ему диковинный бесформенный вид. Джирел быстро пришла в себя и бросилась за ним, потирая онемевшую руку, но продолжая крепко сжимать свой громадный окровавленный меч, а в ее янтарно-желтых глазах полыхало смертоносное пламя.
Колдун прижался к стене, вытянув перед собой костлявые руки.
— Верхи-ю-йао! — в отчаянии выкрикнул он. — Верхи! Вер-хи-ю!
— Что это за дьявольскую чушь ты несешь, пес? — сердито спросила Джирел. — Я…
Она внезапно замолчала, и ее алые губы раскрылись от удивления. Она уставилась на стену за спиной колдуна, и нечто сродни благоговейному ужасу сменило жажду крови, полыхавшую в ее глазах. В углу, где скорчился колдун, росла тень, словно чья-то невидимая рука решила раздвинуть занавес.
— Верхи! — снова крикнул колдун скрипучим, напряженным голосом и…
Как она могла не заметить двери, к которой он прижимался, пытаясь открыть ее одной рукой, чтобы выпустить наружу царивший за ней мрак?
Это была черная магия, дьявольские дела.
Джирел, с сомнением глядя перед собой, опустила меч. Она не знала, что происходит, но ее свободная рука осенила грудь церковным знаком, оберегающим от сил зла. В двери появилась узкая щель, а в следующее мгновение она широко распахнулась. Мрак, открывшийся за ней, ослеплял, как может слепить слишком яркий свет, — он был таким густым, что она заморгала и отвернулась, успев в последний момент заметить бледное лицо Франги, ухмыляющееся, перекошенное от ненависти. А потом дверь захлопнулась.
Этот звук вывел Джирел из транса, навеянного мраком, и ярость пришла на смену благоговению. Выкрикивая грубые солдатские проклятия, она бросилась к двери, размахивая мечом, который сжимала в обеих руках, выплевывая на бегу свою ненависть и приготовившись к удару тяжелого клинка в дубовые панели, столь загадочно скрывавшиеся в затянутом тенями углу.
Но меч со звоном ударил о камень, и во второй раз у Джирел онемели плечи. Дверь исчезла. Она выронила меч из рук и отвернулась от пустого угла, всхлипывая от боли и ярости.
— Т-трус! Дьявольское отродье! — крикнула она безмолвному камню. — Ну и п-прячься в своей норе, надеюсь, ты увидишь, как я заберу Звездный камень!
Ее люди столпились возле исчезнувшей двери, с благоговейным ужасом не сводя глаз с пустой каменной стены.
— Эй вы, жалкие мерзавцы, бабы! — бросила она им через плечо, одновременно опустившись на колени перед алтарем, где только что стоял колдун, — Бабы, я сказала? Ха! Слишком лестно для вас! По-вашему, я сама должна все делать? Тогда смотрите… вот он!
Она стояла на коленях и держала свою добычу на раскрытой ладони. Несколько мгновений никто не шевелился. Все смотрели на Звездный камень, бледный, наполненный холодным, неземным пламенем, с множеством граней, но при этом тусклый. Джирел представила себе сумерки над океаном, когда на землю опускается мрак и гладкая бледная поверхность воды впитывает в себя мерцание неба и моря. Точно так же бесцветный камень вбирал свет часовни, и комната казалась темной по сравнению с ним, отражая его холодное, ровное сияние.
Джирел поднесла камень к лицу, вгляделась в прозрачные глубины и увидела отражение своих пальцев, искаженных, словно они находились под водой, — и одновременно между ее рукой и поверхностью камня возникло какое-то движение. У нее появилось ощущение, будто она смотрит в воду, где шевелится тень — живая тень, — беспокойно мечущаяся, точно пленник в темнице, и наполняющая мерцанием ледяное бело-голубое сияние света. Это был…
Нет, это Звездный камень, и больше ничего. Наконец-то ей удалось заполучить Звездный камень! После стольких недель осады и отчаянных сражений! Джирел держала на ладони свою победу. Неожиданно у нее перехватило дыхание от восторженного смеха, она вскочила на ноги и принялась размахивать великим камнем перед пустым углом, где скрылся колдун.
— Ха, посмотри на него! — крикнула она безмолвной каменной стене. — Ты, дьявольское отродье, смотри! Благословение Звездного камня теперь принадлежит мне. Я лучшая, и я отняла его у тебя! Признайся своей госпоже из Джори, ты, дьявольский обманщик, что боишься показать свое лицо? Не смеешь?
В пустом углу снова, будто из ничего, возникла тень. Из непроглядного мрака донесся скрип дверных петель и послышался задыхающийся от ярости голос колдуна:
— Да падет на тебя проклятие Бел, Джирел! Не смей думать, будто ты одержала надо мной победу! Я верну его себе, если я… если я…
— Если ты что? Неужели ты думаешь, я тебя боюсь, тебя, колдуна и порождения преисподней? Если ты… что?
— Меня ты можешь не бояться, Джирел, — голос колдуна дрожал от гнева, — но клянусь Сетом и Бубастисом, я найду того, кто тебя укротит, даже если мне придется отправиться на край света, чтобы его отыскать, даже на край всех времен! И тогда — будь осторожна!
— Приводи своего воина! — Джирел рассмеялась, и ее смех был до краев наполнен презрением. — Отправляйся в саму преисподнюю и приведи оттуда самого главного демона! Я снесу ему голову, как снесла бы тебе, если бы ты не сбежал.
Но ответом ей был лишь скрип двери, раздавшийся из густого мрака. Тень снова рассеялась, и перед ее взором предстали загадочно глядевшие на нее пустые каменные стены.
Крепко держа в руке Звездный камень, который, как гласила легенда, дарил своему обладателю удачу и богатство, каких даже представить себе невозможно, Джирел пожала плечами и повернулась к своим воинам.
— Ну, что вы уставились? — сердито спросила она своих воинов. — Да будут небеса свидетелями, я здесь самая лучшая! Вон отсюда… можете разграбить замок, слуга дьявола Франга собрал здесь несметные богатства, и вам будет чем поживиться. Чего вы ждете?
И она принялась выталкивать их наружу рукоятью своего меча.
— Да увидит тебя Фарол, Смит, ты что, разлюбил сегир? Я бы скорее поверил в то, что старый Марнак отрастил ноги!
На ангельском личике Ярола появилось озадаченное выражение. Он кивнул официанту, который метался за небольшой стойкой из гладко отполированной стали в задней части маленькой марсианской таверны, ловко расставляя напитки перед двумя мужчинами, несмотря на свои искусственные конечности. По его словам, своих он лишился во время любовного свидания, проходившего в закрытом для посещений жилище женщин-пауков.
Нордуэст Смит печально улыбнулся и отодвинул от себя стакан. Его покрытое шрамами смуглое лицо, озаренное стального цвета глазами, было мрачным. Он глубоко затянулся коричневой марсианской сигаретой, дымившейся между пальцами.
— Я начал ржаветь, Ярол, — сказал он, — Меня от этого дела уже тошнит. Столько усилий — и ничего стоящего. Говорю тебе, мне до смерти надоело заниматься контрабандой оружия! Даже у сегира теперь другой вкус.
— Это старость подкрадывается, — глядя поверх своего стакана, заявил Ярол. — Знаешь, что я скажу, Нордуэст, тебе необходим глоток зеленого ликерчика «Минго», который старина Марнак держит на верхней полке. Его делают из ягод пани, и тебе хватит совсем чуть-чуть, чтобы ты начал скакать точно щенок. Подожди тут, я посмотрю, что можно сделать.
Смит сложил руки на груди и, опустив плечи, уставился на сверкающую стальную стену за стулом, на котором только что сидел Ярол, когда маленький венерианин выскользнул из-за стойки бара. Часы, подобные этим, были наказанием для тех, кто находился вне закона и в ссылке. Даже самые жесткие и крепкие из них знавали времена, когда зов их родной планеты становился почти невыносимым, а все остальные места казались скучными и бесцветными. Смит никогда и никому на свете не признался бы в том, что скучает по дому, но, сидя в одиночестве и глядя на собственное тусклое отражение на стальной стене, он вдруг понял, что тихонько напевает старую сентиментальную песенку изгнанников с голубой планеты: «Зеленые холмы Земли».
Слова и мотив были самыми банальными, но их каким-то непостижимым образом окружал такой ореол ассоциаций, что голоса, певшие песню, становились мягче и нежнее, когда они произносили хорошо знакомые фразы и вспоминали родные края. Неожиданно приятный баритон Смита наполнился печальными интонациями человека, тоскующего по дому, в чем он никогда в жизни не признался бы вслух.
Смит сейчас все бы отдал, чтобы иметь возможность снова вернуться домой, во времена, когда не была объявлена награда за его голову, домой, где он мог бы свободно бороздить голубые моря Земли и бродить по теплым, покрытым садами континентам самой красивой планеты Солнечной системы. Он тихонько напевал себе под нос:
Он и сам не заметил, как слова внезапно замерли у него на губах, когда он, прищурив свои стального цвета глаза, посмотрел на гладкую стену, в которой всего мгновение назад разглядывал собственное отражение. Стена начала темнеть, на ее блестящей поверхности появилась тень, закрыв собой его лицо. А стена — какая она, металлическая или каменная? Тень оказалась слишком густой, чтобы определить это наверняка, и Смит, не отдавая себе в этом отчета, поднялся на ноги и одной рукой потянулся к бластеру, висевшему на бедре. В темноте скрипнула дверь, тяжелая, едва различимая, за ней клубился мрак, такой густой, что было больно глазам, — мрак и лицо.
— Твои услуги можно купить, незнакомец? — услышал он дрожащий, скрипучий голос, обратившийся к нему на языке, от которого у Смита отчаянно забилось сердце.
Французский, земной французский, архаичный и едва понятный, но, вне всякого сомнения, это голос его родного дома.
— За определенную цену, — ответил он, сжимая рукоять бластера. — Кто вы и почему об этом спрашиваете? И как, ради всего…
— Будет лучше, если ты не станешь задавать вопросов, — сказал скрипучий голос. — Я ищу воина, обладающего достаточно сильным характером для моих целей, и считаю, что ты именно такой человек. Смотри, они тебе нравятся?
Из тени появилась похожая на когтистую лапу рука, держащая двойную нитку таких чудесных бело-голубых жемчужин, о каких Смит даже не мог мечтать.
— На них можно купить целое королевство, — проскрипел диковинный голос. — Они твои, если ты пойдешь со мной.
— Куда?
— На планету Земля, в страну Франция, в тысяча пятисотый год.
Смит с силой вцепился в край стойки бара одной рукой, пытаясь понять, не выпитый ли им сегир стал причиной того, что он отправится в страну своей мечты. Никакое, даже самое безумное воображение не могло объяснить, почему он стоит вот здесь, в питейном заведении, в марсианской таверне, и видит дверь, за которой клубится мрак, а незнакомый скрипучий голос приглашает его в прошлое. Наверняка ему все это снится, а во сне вполне можно отодвинуть стул, подойти поближе к невероятной двери, окутанной густым мраком, взять протянутую руку с висящей на запястье сверкающей ниткой жемчуга…
Комната закружилась и погрузилась в темноту. Откуда-то издалека он услышал голос Ярола, который отчаянно кричал:
— Нордуэст! Подожди! Нордуэст, ты куда собрался…
А потом спустилась ночь, такая темная, что она ослепила его и без того невидящие глаза, немыслимый холод проник в сознание и…
Смит стоял на вершине поросшего зеленой травой холма, пологие склоны которого мягко спускались к лугу. По лугу с тихим журчанием тек ручеек. За ним на высокой, крутой скале тянулся к небу серый замок. Небо было ослепительно голубым, а воздух напоен сладостными ароматами зеленых растений. Смит сделал глубокий вдох.
— Зеленые холмы Земли!
— Нордуэст, что… именем Фарола… я… проклятье, приятель, адское пламя, что случилось? — Возбужденный голос Ярола, наполненный изумлением, вывел его из транса.
Смит повернулся. Маленький венерианин стоял на мягкой траве рядом с ним, держа в руках два стаканчика, наполненных бледно-зеленой жидкостью. На его симпатичном, ангельском личике застыла гримаса почти идиотической озадаченности.
— Я вернулся в кабинку с соком пани, — ошеломленно пролепетал он, — и увидел, как ты шагнул в дверь, которой — проклятье! — не было, когда я уходил! Я попытался втащить тебя назад… я… я… ну что же все-таки случилось?
— Ты шагнул в Ворота без приглашения, — прозвучал у них за спиной пугающий, скрипучий голос.
Оба резко повернулись, одновременно опустив руки на бластеры. На одно короткое мгновение Смит забыл голос, который заманил его в прошлое. Сейчас он наконец увидел его хозяина — невысокого мужчину в одеянии из черного бархата, высохшего, сгорбившегося, словно зло, пропитавшее морщинистое лицо, было слишком тяжелой ношей и мешало ему держаться прямо. Темная мудрость светилась в глазах, с угрозой глядящих на Ярола.
— Что он такое говорит, Нордуэст? — потребовал ответа маленький венерианин.
— Французский… он говорит по-французски, — пробормотал Смит рассеянно, не сводя глаз с морщинистого злобного лица, а затем, обращаясь к колдуну, спросил: — Qui etes-vous, m’sieur? Pourquoi…[3]
— Меня зовут Франга, — перебил его старик нетерпеливо. — Франга, колдун. И мне не нравится, что за нами последовал этот чужак. Его речь и манеры говорят о том, что он невежда. Если бы не моя магия, я бы вообще не понял его. Неужели он не учился цивилизованному языку? Ладно, не важно… не важно. А теперь послушай меня. Я привел тебя сюда, чтобы ты отомстил за мое поражение леди Джори, чей замок ты видишь вон на том холме. Она украла мой магический драгоценный камень, Звездный камень, и я поклялся, что найду человека, который сумеет ее укротить, даже если мне придется искать его за пределами моего собственного мира и времени. Я уже слишком стар и слаб. Когда-то я был сильным и алчным, как ты, и вырвал камень у своего соперника, одержав над ним победу — как и полагается — в кровавом сражении, иначе магия будет недоступна его хозяину. Впрочем, его можно отдать добровольно, и тогда он сохранит свое могущество. Но ни тем ни другим способом я не могу получить его назад у Джори, поэтому ты должен подняться в замок и отобрать его — своим собственным способом. Я смогу тебе помочь — немного. На это я способен. Мне по силам сделать так, что пики и мечи воинов Джори будут тебе не опасны.
Смит приподнял одну бровь и легко коснулся рукой бластера, чей смертоносный выстрел мог стереть с лица земли целую армию, идущую в наступление, точно спелую пшеницу серпом.
— Я вооружен, — сказал он.
Франга нахмурился.
— Твое оружие не поможет против кинжала, вонзенного в спину. Нет, ты должен сделать все так, как я скажу. У меня имеются на то собственные причины. Ты должен пойти за Ворота.
Холодные, бесцветные глаза Смита на мгновение встретились с непроницаемым взглядом старика, а потом Нордуэст кивнул.
— Это не имеет значения, бластер действует в любых землях. И каков же ваш план?
— Ты должен провести леди Джори через Ворота — те же самые, через которые ты пришел сюда. Но они приведут вас в другую страну, где… — он заколебался, — где имеются силы, расположенные ко мне, а следовательно, и к тебе. Но с твоей стороны будет ошибкой думать, будто вырвать Звездный камень у Джори легко. Она знает множество темных заклинаний.
— А как мы откроем Ворота?
Левая рука Франги поднялась в быстром, диковинном древнем жесте.
— При помощи этого знака — хорошенько его запомни. Вот так, а потом так.
Мозолистая смуглая рука Смита, привыкшая к бластеру, повторила необычное движение.
— Так?
— Да. А еще ты должен выучить заклинание.
Франга произнес какие-то странные, непонятные слова, и Смит неуверенно повторил их, они показались ему самыми диковинными из всех, которые он слышал.
— Хорошо, — кивнув, сказал колдун, и снова с его тонких губ слетели невразумительные звуки, а рука поднялась в воздух, придавая жесту неожиданно четкий ритм. — Когда ты произнесешь заклинание снова, Ворота откроются — как они открываются сейчас для меня.
На них беззвучно опустилась тень, закрыв собой залитый солнцем холм. В самом ее центре образовался более темный овал, и, словно издалека, послышался скрип двери.
— Проведи Джори через Ворота, — прошептал колдун, и в его холодных глазах загорелись злобные огоньки, — и следуй за ней. Тогда ты сможешь схватить Звездный камень, ибо силы в этой… в той, другой стране, станут сражаться на твоей стороне. А здесь, в Джори, — нет. Иди за мной… Что же до коротышки, который самовольно прошел в Ворота мрака…
— Он мой друг, — поспешно перебил его Смит. — Он мне поможет.
— Хмм. Хорошо. В таком случае его жизнь станет залогом твоего успеха. Добудь для меня камень, и мой гнев за его глупое вмешательство не падет на его голову. Но помни: меч моей магии замер у самого твоего горла…
Над закутанным в черное одеяние колдуном сгустилась тень. Его образ замерцал, точно отражение на потревоженной поверхности воды, и он исчез.
— Великий Фарол! — воскликнул Ярол. — Ты мне не объяснишь, что все это значит? Выпей-ка, у тебя такой вид… тебе просто необходимо подкрепиться. Что же до меня… — Он сунул маленький стаканчик в руку Смита и осушил свой собственный, — Если все это сон, надеюсь, что в наших стаканах настоящее спиртное. Будь добр, скажи мне…
Смит откинул назад голову и с удовольствием выпил пани. Коротко он описал ситуацию, но, хотя его слова звучали сдержанно, он не сводил глаз, наполненных нежностью, с теплых, окутанных сладостными ароматами холмов своего родного дома.
— Хмм, — сказал Ярол, когда он замолчал, — и чего мы ждем? Кто знает, может, в том симпатичном замке есть винный погреб. — Он задумчиво слизнул с губ остатки зеленого ликера. — Пошли. Чем раньше мы познакомимся с дамой, тем быстрее она предложит нам выпить.
Они начали спускаться по длинному пологому холму, сминая своими космическими сапогами упругую зеленую траву Земли, а мягкий июньский ветерок ласкал их обожженные на Марсе лица.
Высокие стены Джори появились перед ними до того, как жизнь проснулась в тишине, залитой полуденным солнцем ушедшего столетия. Затем где-то на одном из бастионов что-то крикнул мужчина, и вскоре под грохот копыт и звон кольчуг по подъемному мосту промчались два всадника. Рука Ярола тут же потянулась к бластеру, а на его лице появилась совершенно невинная улыбка. Венерианин всегда особенно сильно становился похож на ангела Рафаэля, когда его палец ложился на спусковой крючок, обещая смерть врагу. Но Смит сжал его плечо, заставляя повременить.
— Еще рано.
Всадники с опущенными забралами мчались прямо на них. На мгновение Смит испугался, что они их затопчут, и его рука легла на бластер, но те натянули поводья и остановились перед ними, и один из них, чьи глаза метали грозные молнии сквозь щели забрала, угрожающе прорычал:
— Эй, кто вы такие?
— Мы чужестранцы, — ответил Смит, сначала не слишком уверенно, а затем более бегло, когда давно забытый язык начал к нему возвращаться.
— Мало кто приходит в Джори с мирными намерениями, — рявкнул мужчина, поглаживая рукоять меча. — И мы здесь не любим чужаков. Может, у вас есть… — В его глазах, наполовину скрытых забралом, вспыхнул алчный огонь. — Золото? Или драгоценные камни?
— Эго решит ваша леди, приятель. — Голос Смита был таким же холодным, как стального цвета глаза, встретившиеся с глазами воина и таившие в себе невысказанную угрозу. — Отведите нас к ней.
Воин поколебался мгновение, и в глазах, прячущихся за забралом, появилось сомнение. Перед ним стоял незнакомец, пришедший пешком, весь в пыли, без меча, значит, безоружный, мимо такого его товарищи из Джори промчатся по дороге и не заметят. Но глаза были… он никогда не видел таких глаз. А в ледяном, резком голосе слышались уверенность и командные интонации. Воин пожал плечами под своими доспехами и сплюнул на землю сквозь щель в шлеме.
— В подземелье Джори всегда найдется местечко еще для одного мерзавца, если ты не понравишься нашей леди, — сказал он, с философским видом пожав плечами, — Следуй за мной.
Ярол, шедший за ним по подъемному мосту, пробормотал:
— Он говорил на каком-то языке, Нордуэст? Или рычал, точно волк?
— Заткнись, — проворчал Смит. — Я пытаюсь думать. Нам нужно приготовить подходящую историю для этой… амазонки.
Они миновали подъемный мост, прошли под решеткой с острыми прутьями и оказались в зале для пиров с высокими потолками и прокопченными дымом стенами. Моргая в полумраке, Смит посмотрел на стоявший на возвышении помост. Джирел восседала во главе огромного Т-образного стола. Ее красные губы блестели от жира, стекавшего с бараньей ноги, с которой она откусывала сочное мясо, ослепительные рыжие волосы, точно пламя, окутывали плечи.
Она посмотрела Смиту в глаза — ясные, бесцветные и холодные, как сталь, и желтые глаза Джори встретились с ними, и возникла вспышка, словно скрестились два клинка. Довольно долго оба молчали, и в их безмолвных взглядах читались сила и неистовство. К Смиту подскочил громадный мастиф — клыки оскалены, из горла рвется яростный рык. Смит, не глядя, нащупал его голову, пес мгновение обнюхивал его руку, а затем позволил ей зарыться в его мех. И тогда Джирел нарушила молчание.
— Тигр… ко мне!
У нее оказался сильный и неожиданно глубокий голос, словно ее переполняли чувства, в которых она не хотела признаваться. Мастиф вернулся к ее стулу и лег на пол, где занялся обглоданной костью. Однако Джирел по-прежнему смотрела в глаза Смиту, и ее щеки начала заливать краска.
— Пьер… Вуазен, — сказала она. — Кто это?
— Я принес вам известие о сокровище, — проговорил Смит прежде, чем они успели ответить, — Меня зовут Смит, и я пришел из… очень далекой страны.
— Смиит, — пробормотала она. — Смиит… И что за сокровище?
— Я буду говорить о нем только с вами, — осторожно ответил он, — Мне известно про золото и драгоценности, которые охраняют воры, но сокровища легко у них отнять. А как мне кажется, жители Джори в этом настоящие мастера.
— C’est vrai[4]. Благодаря удаче, которую нам дарит Звездный камень… — Она замотала и вытерла губы тыльной стороной узкой ладони, — Ты мне врешь? Ты так странно одет, так диковинно говоришь на нашем языке… До сих пор мне удавалось увидеть обман в глазах того, кто пытался накормить меня ложью. Но ты…
Неожиданно и так быстро, что Смит невольно заморгал, она вскочила на одно колено на стол, и в ее руке появился тонкий кинжал, острие которого она прижала к обнаженному смуглому горлу Смита, как раз в том месте, где под загорелой кожей бился пульс. Он наблюдал за ней совершенно спокойно, холодно, даже не вздрогнув.
— Я не могу прочитать твои глаза, Смиит… Смиит… Но если ты мне лжешь… — Острие кинжала проткнуло жесткую кожу. — Если ты лжешь, ты отправишься в подземелье, где я сдеру с тебя кожу — заживо. Ты понял?
Кинжал вернулся на свое место. Что-то мокрое и липкое стекало по шее Нордуэста под кожаным воротником. Кинжал оказался таким острым, что Смит даже не почувствовал, как он вошел в его плоть.
— А зачем мне врать? — холодно спросил он. — Раз я не могу сам забрать сокровище, вы мне поможете. Я пришел за помощью.
Она, не улыбаясь, наклонилась к нему через стол и убрала кинжал в ножны. Ее тело двигалось с поразительной грацией и силой, стройное, точно клинок, когда она опиралась одним коленом о стол посреди разбросанных объедков. В ее желтых глазах застыло сомнение.
— Думаю, все не так просто, — тихо проговорила она. — Ты мне не все сказал. А я еще не забыла вопящего колдуна, который сбежал от моего меча, выкрикивая определенные… угрозы.
Желтые глаза были холодными, точно полярные моря. Наконец она пожала плечами и встала, окинув взглядом длинный стол, за которым мужчины и женщины ели и глазели на представшее их глазам зрелище.
— Отведите его в мои апартаменты, — сказала она двум воинам, которые привели Смита. — Я хочу побольше узнать про это… сокровище.
— Нам остаться, чтобы его охранять?
Губы Джирел искривила презрительная усмешка.
— Разве здесь есть мужчина, который может сравниться со мной в том, что касается владения клинком — да и во всем остальном? — спросила она. — Себя берегите, трусы! Если вы привели его сюда и не получили кинжал в брюхо, значит, я могу спокойно разговаривать с ним в самом сердце крепости Джори. Ну, не стойте с разинутыми ртами. Идите же!
Смит сбросил тяжелую руку, опустившуюся ему на плечо.
— Подождите! — резко проговорил он. — Этот человек пойдет со мной.
Глаза Джирел, в которых загорелся бархатистый, угрожающий огонек остановились на Яроле, оценивая его. Ярол со значением искоса посмотрел на нее.
— Кажется, я сказал, что она сильная девка? — пробормотал он текучими каденциями высокого венерианского языка. — Слушай, а барышни с Минги были совсем не такими роскошными. Я поцелую твои хорошенькие губки, леди, прежде чем вернуться в свое время! Я…
— Что он говорит? Он журчит, точно ручей! — нетерпеливо перебила его Джирел. — Он твой друг? В таком случае заберите обоих, Вуазен.
Апартаменты Джирел находились наверху самой большой башни Джори, в конце винтовой каменной лестницы. Комнаты были с высоким потолком, стены завешены великолепными коврами, на полу лежали мягкие меха. Это место показалось Смиту одновременно чужим и знакомым необычной, радующей сердце привычностью. Их отделяли от его собственного времени пропитанные пылью века, однако этот замок стоял на Земле, был рожден на ней, взлелеян среди зеленых холмов его родной планеты.
— Мне бы не помешал еще глоточек ликера с Минги, — осторожно проговорил Ярол. — Ты видел, как меня разглядывала эта дикая кошка? Черный Фарол, не знаю, что бы я сделал с большей радостью — поцеловал ее или прикончил! Проклятая сучка может воткнуть мне в живот меч просто ради удовольствия.
Смит гортанно рассмеялся.
— Она опасна. Она…
У него за спиной прозвучал уверенный голос Джирел:
— Подожди за дверью, Вуазен. Вполне возможно, что чужеземцы отправятся в подземелье. А коротышка… как тебя зовут?
— Его зовут Ярол, — отрывисто сказал Смит.
— Да, Ярол. Ну, может, нам удастся найти способ сделать тебя намного длиннее, Ярол. Тебе ведь это понравится, не так ли? У нас есть небольшое приспособление — лестница, которую мне подарил граф Терц, когда посетил меня прошлым летом, — а он в подобных вещах настоящий мастер.
— Он не говорит на вашем языке, — перебил ее Смит.
— Не говорит? Ничего удивительного, он выглядит так, будто прибыл сюда из очень далекой страны. Мне еще не приходилось видеть таких, как он.
В ее глазах появилось озадаченное выражение. Она слегка отвернулась от них и принялась играть мечом, лежавшим на столе, и сказала, не поднимая головы:
— Итак, расскажите мне вашу историю. Я слушаю. Я дам вам еще один шанс сохранить жизнь. Если вы мне соврали, уходите прямо сейчас. Никто вас не остановит. Вы чужаки. Вы не знаете Джори — и что такое наша месть.
Она, прищурившись, посмотрела через плечо в глаза Смиту уверенным взглядом, обжигающим, точно вспышка молнии. В ее глазах мерцали адские огни, и против воли Смиту стало не по себе. Ярол, хоть и не понял ни слова, присвистнул сквозь стиснутые зубы. Одно короткое мгновение никто не произнес ни слова. Затем очень тихо в ушах Смита прозвучал голос:
— Звездный камень у нее. Произнеси заклинание Ворот!
Он вздрогнул и огляделся по сторонам. Джирел не шевелилась. Ее желтые глаза дикой львицы задумчиво его разглядывали, и этот взгляд его обжигал. Смит понял, что только он слышал скрипучий, дрожащий голос Франги, отдавший ему приказ. Франга, колдун, шептал ему в ухо сквозь какую-то приоткрытую дверь в бесконечность. Не глядя на Ярола, он произнес на венерианском языке:
— Будь готов, следи за дверью и не выпускай ее наружу.
Выражение лица Джирел изменилось, она резко отвернулась от стола, и ее брови превратились в прямую, угрожающую линию.
— Что ты бормочешь? Какой дьявольский обман вы задумали?
Смит не обратил на нее ни малейшего внимания. Почти против воли его левая рука начала проделывать быстрые, странные движения. Слова на необычном языке, которым научил его Франга, слетали с его губ, словно это был его родной язык. Его со всех сторон окружала магия, которая управляла его руками и губами.
В желтых глазах Джирел вспыхнула тревога, и с губ сорвалось ругательство, когда она бросилась вперед, сжимая в кулаке меч, с которым мгновение назад играла. Ярол ухмыльнулся. В его руке оказался бластер, и ослепительно белая вспышка обжигающего пламени подожгла ковер у ног Джирел. Она закрыта рот на полуслове, резко подпрыгнула и, развернувшись, бросилась назад, охваченная ужасом перед этим адским огнем. У нее за спиной распахнулась дверь, и внутрь ворвались мужчины в кольчугах, они кричали, вытаскивая на бегу мечи.
И тут на комнату, где воцарился хаос, начала опускаться тень. Легкая, точно взмах крыльев ангела, она затмила пронизанный солнцем свет, и луч из бластера Ярола разрезал ослепительным сиянием сгущающийся мрак. Словно в окутанном туманом зеркале, Смит увидел, что воины у двери отшатнулись, широко раскрыли рты и выронили мечи из рук. Он едва обратил на них внимание, ибо на дальней стене, где мгновение назад было высокое узкое окно, выходившее на зеленые холмы Земли и залитое солнцем, появилась дверь. Очень медленно и тихо она начала открываться, а за ее порогом лежал бесконечный мрак.
— Hai-s’lelei, Смит! — предупредил Ярол, и Нордуэст резко отскочил назад, почувствовав, как острие меча вонзилось ему в плечо.
Джирел с проклятием метнулась вперед, а ее рука, держащая меч, и само оружие превратились в одну прямую линию. В полумраке пошевелилась рука Ярола с бластером, и тут же ярко вспыхнул белый тонкий луч. Меч Джирел зашипел в воздухе, ослепительно засиял и пролился на каменный пол дождем раскаленных капель. Она по инерции продолжала двигаться вперед, сжимая в руке рукоять с куском искореженной стали, налетела на Смита и попыталась вонзить остатки своего оружия в его широкую грудь.
Он крепко обхватил руками извивающуюся фурию, выкрикивавшую дикие проклятия и сражавшуюся с ним, точно разъяренная тигрица. Смит ухмыльнулся и сжал руки сильнее, она задохнулась, и он почувствовал под пальцами ее ребра.
А в следующее мгновение у него закружилась голова, он смутно понял, что девушка с силой обхватила его руками за шею, ибо комната вдруг покачнулась, опрокинулась и начала вращаться, словно вокруг гигантской оси — или будто под ним раскрыли свою пасть черные глубины Ворот. Он не знал, и ему не дано было понять, что произошло в этот нереальный момент, когда законы природы нарушила диковинная, чужая магия. Пол у него под ногами больше не был твердым и надежным. Он видел, как Ярол, извиваясь, точно изящный маленький кот, споткнулся и упал в неизвестность, выставив перед собой руку с бластером. Он и сам летел вниз, в пропасть, наполненную мраком, прижимая к себе испуганную девушку, за спиной которой развевались на ветру длинные рыжие волосы.
Их со всех сторон окружали звезды, они медленно падали сквозь них, а воздух плясал и слепил глаза. Смит успел сделать вдох и напрячь мышцы бедра, на котором висел бластер, почувствовав его успокаивающий вес, прежде чем их приняла в свои мягкие объятия рыхлая земля. Они падали, точно в кошмарном сне, медленно и легко, не встречая на своем пути препятствий, и оказались на странной, тусклой земле за Воротами.
Ярол приземлился на ноги грациозно, точно кот, продолжая сжимать в руке бластер и готовый стрелять в темноте, озаренной звездами. Смит, которому мешала перепуганная насмерть Джирел, медленно, словно в кошмарном сне, опустился на пружинистую землю, чуть подбросившую его вверх. От удара остатки меча вылетели из руки девушки, и он отшвырнул его в слепящее мерцание усыпанного звездами мрака, а потом помог ей подняться.
Впервые за все время Джирел выглядела подавленной. Она испытала потрясение, когда ее меч расплавил адский огонь прямо у нее в руке, потом ее грубо схватили, мир устроил дикую пляску, и она начала падать в бесконечность — все это на время заставило ее забыть о насилии и ярости. Она стояла, раскрыв рот, задыхаясь и с изумлением глядя в невероятный мрак, усеянный звездами.
Повсюду, насколько хватало глаз, туманный звездный покров мерцал в сумеречном воздухе, крошечные точечки света плясали вокруг них, словно им подмигивали тысячи светлячков. Наполовину ослепленные диковинным неровным сиянием, они не видели знакомых очертаний холмов и долин, ощущая лишь пружинящую землю у себя под ногами и звезды.
Неподалеку в мерцающем воздухе возникло движение, и Джирел зарычала, когда появился Франга в своем черном одеянии, словно раздвигая руками звезды, яркие точки которых тянулись за ним сверкающим шлейфом. Его морщинистое лицо озарила улыбка, когда он увидел еще не пришедшую в себя троицу.
— Так ты ее поймал! — проскрипел он. — Ну и чего ты ждешь? Забери камень! Он у нее с собой.
Серые глаза Смита встретились с глазами колдуна, минуя мерцание звезд, и он поджал губы. Здесь что-то было не так. Он безошибочно почувствовал в воздухе шепот опасности. С какой стати Франга привел их сюда, если проблема состоит лишь в том, чтобы отобрать драгоценный камень у женщины? Нет, наверняка имелась и другая причина, по которой они оказались в этом осененном звездами мраке. Кажется, Франга говорил, будто силы этого места расположены к нему? Может, среди звезд живет какой-то темный безымянный бог?
Глаза колдуна уставились на Джирел, обещая смерть, и неожиданно Смит понял часть головоломки. Она должна умереть, когда камень больше не будет ее защищать. Едва камень окажется в руках Франги, он сможет ей отомстить, и ничто ему не помешает. Здесь она одна и беззащитна, а пламя ненависти, пылавшее в глазах колдуна, погасит только ее алая кровь.
Смит снова взглянул на Джирел, побледневшую и потрясенную, еще не пришедшую в себя после пережитого ужаса, но не сдавшуюся и тихонько рычавшую на колдуна, и ее несгибаемая сила наполнила его сердце сочувствием, как не наполнила бы никакая слабость. Он вдруг понял, что не сможет отдать ее на милость Франги. Смена декораций изменила и их отношения, и трое смертных — он сомневался, что Франга до конца человек, — стояли вместе против Франги, его злобы и магии. Нет, он не мог предать Джирел.
Смит метнул в сторону Ярола взгляд, содержавший предупреждение не менее ясное, чем если бы он произнес его вслух. Маленький венерианин вздрогнул и напрягся, и оба мужчины одновременно привычным движением положили руки на бластеры.
— Верни нас в Джори, и я добуду для тебя камень. Здесь я этого делать не буду, — сказал Смит.
Черный взгляд, обещающий смерть, переместился с Джирел на Смита, окатив его волной ненависти.
— Забери у нее камень. Сейчас! Или умри!
Приглушенный звук, похожий на рычание разъяренного зверя, остановил руку Смита, двигавшуюся к бластеру. Неожиданно Джирел сорвалась с места и промчалась мимо него, ее развевающиеся рыжие волосы были усыпаны сияющими звездами, она выставила вперед руки, словно превратившиеся в когти, и метнулась к колдуну. Ярость победила ужас, и, выкрикивая солдатские проклятия, она набросилась на него.
Франга отшатнулся, его рука сделала какое-то сложное движение, между ним и разъяренной Джирел звездный свет уплотнился и превратился в нечто похожее на толстое стекло. Джирел налетела на препятствие, и ее отбросило назад, словно она наткнулась на каменную стену. Серебристая дымка барьера рассеялась, когда она отскочила, задыхаясь от ярости, и Франга пронзительно рассмеялся.
— Я в своем доме, мегера, — заявил он, обращаясь к ней. — Здесь я не боюсь ни тебя и никого из людей. Противиться мне равносильно смерти, кровавой смерти. Отдай мне камень.
— Я разорву тебя в клочья голыми руками, — выкрикнула Джори. — Я выцарапаю тебе глаза, дьявол! Ха, ты боишься меня даже здесь! Выходи сюда, из-под защиты своих бастионов, и я тебя прикончу.
— Отдай мне камень, — спокойно проговорил колдун.
— Верни нас всех в Джори, и, думаю, она пообещает отдать его тебе.
Смит со значением посмотрел в мечущие молнии желтые глаза Джирел, но она, пожав плечами, отмахнулась от его совета.
— Никогда! Ну… погоди!
Она метнулась к Яролу и, когда он испуганно отшатнулся от нее, с опаской поглядывая на острые ногти, сорвала с его ремня маленький кинжал, который он всегда носил с собой. Джирел приставила его к своей высокой груди и рассмеялась в лицо Франге.
— Ну, убей меня, если сможешь! — насмешливо выкрикнула она, и на ее лице застыл вызов. — Сделай хоть один шаг ко мне, чтобы меня убить, и я сама это сделаю. И тогда ты навсегда потеряешь камень.
Франга прикусил губу, глядя на нее сквозь звездную дымку, в его глазах полыхала ярость. Он знал, что она без колебаний сделает то, что обещала. Она выполнит свою угрозу и…
— Камень лишится своего могущества, если не забрать его силой или не отдать добровольно. Взятый с трупа самоубийцы, он станет бесполезным для кого бы то ни было. Давай заключим сделку, Джирел.
— Никаких сделок! Ты отпустишь меня или потеряешь камень навсегда.
Франга перевел гневный взгляд на Смита.
— Я в любом случае потеряю камень, как только она окажется дома. Джори скорее умрет, чем отдаст его мне, она и здесь умрет, чтобы он мне не достался. Эй ты! Выполняй свое обещание, добудь для меня Звездный камень!
Смит пожал плечами.
— Твое вмешательство все испортило. Я уже ничего не могу сделать.
Злобные черные глаза долго вглядывались в его стальные глаза, затем он перевел взгляд на Ярола. Оба мужчины стояли на пружинящей земле, расставив нош, тела напряжены — привычная, уверенная поза стрелка, — руки легко касаются бластеров, глаза, сулящие врагу смерть, спокойны. Они были очень опасными людьми, и Смит понял, что даже здесь Франга не хочет рисковать с незнакомым ему оружием. У них за спиной Джирел рычала, точно разъяренная кошка, невольно сжимая и разжимая руки. Неожиданно колдун пожал плечами.
— Тогда оставайтесь здесь, где вы сгинете сами! — рявкнул он, взмахнув своим плащом так, что звезды окружили его ослепительным водопадом. — Оставайтесь здесь, голод и жажда заставят вас сдаться. Я больше не намерен с вами торговаться.
Неожиданный поток звездного тумана ослепил их на мгновение, а когда их глаза снова стали видеть, оказалось, что колдун исчез. Они в недоумении смотрели друг на друга сквозь плывущие звезды.
— И что теперь? — спросил Ярол. — Шор, я бы с удовольствием чего-нибудь выпил! И зачем только он сказал про жажду?
Смит моргал, оглядываясь по сторонам, всматриваясь в водоворот ослепительных огней. Он понял, что не знает, как быть дальше. У колдуна имелись все преимущества в этом тусклом и одновременно слепящем мире, где правил его бог.
— Ну и что мы теряем? — пожав плечами, сказал он наконец. — Ясно, он с нами еще не закончил, но мы пока ничего не можем сделать. Я за то, чтобы изучить обстановку.
Ярол с сомнением посмотрел на усеянный звездами мрак.
— Хуже не будет, — заявил он.
— Comment?[5] — спросила Джирел, с подозрением переводя взгляд с одного на другого.
— Мы собираемся изучить это местечко, — пояснил Смит. — Мы думаем, Франга что-то задумал. С нашей стороны глупо оставаться здесь и ждать его возвращения. Мы… о, подождите!
Он невольно прищелкнул пальцами и повернулся к своим удивленным спутникам. На его лице тоже было написано изумление. Ворота! Он знал заклинание, которое их открывает, — его научил Франга. Почему бы не произнести его прямо сейчас и посмотреть, что произойдет? Смит сделал глубокий вдох, открыл рот… и замер, ибо слова, которые он знал мгновение назад, исчезли из его памяти. Он неуверенно поднял руку, чтобы сотворить сложное заклинание, пытаясь ухватить исчезнувшее воспоминание, словно мог вырвать его из усыпанного звездами воздуха. Ничего. В его памяти не осталось даже намека на прежнее знание. Магия Франги действовала безотказно.
— Ты спятил? — спросил Ярол, удивленно глядя на своего растерянного товарища, и Смит печально ухмыльнулся.
— Мне показалось, у меня есть отличная идея, — сказал он. — Но ничего не вышло. Пошли.
Идти по пружинящей земле оказалось очень непросто. Они постоянно натыкались друг на друга, поносили на самых разных языках темноту, сквозь которую шли, и неуверенность, заставлявшую их отчаянно вглядываться в пронизанную точками света темноту.
Именно Джирел первая заметила на земле нечто высохшее и коричневое. На самом деле она споткнулась о превратившееся в мумию тело, лежащее, скорчившись, на боку так, что костлявые колени почти касались лишенного плоти лба. Смит повернулся, услышав, как она тихонько вскрикнула, увидел, что ее испугало, и наклонился, чтобы на него взглянуть.
Зрелище было не из приятных. Кожа, плотно обтягивающая костлявое тело, стала сухой, точно пергамент, и отвратительно грубой на ощупь, будто шкуру громадной ящерицы натянули на скелет человека. Лицо было спрятано, но руки походили на когти, белые в тех местах, где с них была сорвана кожа. Клочья желтых волос украшали сморщенный череп.
— Слушай, пойдем, — нетерпеливо позвал его Ярол. — Уж он-то нам ничем не поможет, да и вреда не причинит.
Смит не стал с ним спорить и молча повернулся. Однако, инстинкт — тихий звоночек, предупреждающий об опасности, звучащий в голове каждого опытного космического странника, — заставил его снова повернуться к телу. Его положение изменилось, голова была приподнята, и странное существо уставилось на него остекленевшими, раздутыми глазами.
Он мертв. Смит это знал, он был уверен. Лицо представляло собой коричневую маску, отдаленно похожую на морду собаки, а нос, хоть и изъеденный в некоторых местах, выступал вперед, пугающе напоминая морду животного.
Конечности ужасного существа медленно шевелились и подергивались, и уродливое, похожее на скелет тело поднялось. Оно двинулось вперед среди кружащихся в вихре звезд, и Смит инстинктивно отшатнулся от него. В нем было что-то невыразимо жалкое, несмотря на жуткий голод, написанный на морде и толкавший его вперед, и Смиту стало не по себе. Джирел вскрикнула от отвращения, но взяла себя в руки.
— Нужно убираться отсюда, — хрипло проговорил Смит.
Ярол пару мгновений молчал, а потом пробормотал:
— Он тут не один такой, Нордуэст. Смотри.
Судя по всему, скрываясь в дымке, которая окутывала землю, мерзкие существа вот уже несколько минут медленно их окружали. Они наступали, окутанные звездным покровом, двигаясь с ужасающей неспешностью, но ни один из них не выпрямился в полный рост. Они были со всех сторон, а пляшущие яркие точки создавали ощущение сюрреалистичного кошмара, делая их похожими на высеченных из мрамора горгулий, прячущихся в тумане.
По большей части они ползли на четвереньках, и их выпученные глаза слепо пялились на троих людей с коричневых лиц, похожих на черепа. Смиту казалось, что все они слепы, ибо их глаза были белыми и лишенными зрачков. Ничто, кроме жуткого голода, который волнами окутывал мерзкие существа, не имело ничего общего с живой плотью, вызывая еще большее отвращение тем, что гниющие челюсти и высохшие животы никогда не удовлетворятся естественной пищей.
Уродливые носы некоторых из них шевелились и подергивались, и Смит вдруг понял, что их привел сюда инстинкт. Судя по всему, они охотились, полагаясь на свое обоняние. Они медленно сужали круг, и трое людей, стараясь оказаться как можно дальше от медленно наступающих с мерзким шуршанием чудовищ, стояли совсем близко, прижимаясь друг к другу плечами. Смит почувствовал, как девушку передернуло от отвращения, а в следующее мгновение она искоса посмотрела на него, рассердившись на себя за то, что выдала свою слабость.
Он медленно, неуверенно достал свой бластер. В том, чтобы стрелять в этих уже и без того мертвых существ, было что-то неправильное. Но они подходили все ближе, а от мысли, что ему придется коснуться отвратительных коричневых тел, ему стало так мерзко, что его палец нажал на курок почти непроизвольно.
Одно из приближающихся существ повалилось на землю, лишившись левой руки, но тут же восстановило равновесие и поползло вперед боком, точно краб, оставив у себя за спиной оторванную руку, пальцы которой продолжали конвульсивно сжиматься и разжиматься. Чудовище не произнесло ни звука, и Смит не видел крови.
— Шор! — выдохнул Ярол. — Они что, не могут умереть?
Бластер прыгал у него в руке. Голова ближайшего к нему существа превратилась в черный шар, но, судя по всему, оно не испытало никакой боли и продолжало медленно ползти вперед, а нимб из звезд окружал остатки его головы.
— Ярол! — крикнул Смит. — Двойная мощность! Давай проложим среди них тропинку. Иди за нами, Джирел.
Не дожидаясь ответа, он перевел рычаг на бластере и направил в темноту ослепительный луч.
Танец звезд стал стремительнее, словно они вдруг забеспокоились, и Смит почувствовал в их движении неуловимую угрозу. Словно нечто крепко спавшее вдруг проснулось, чтобы встретить незваных гостей, явившихся в эту необычную страну. Ничего не произошло; звезды умчались прочь от обжигающего луча, однако чудовища не обратили на него ни малейшего внимания, несмотря на то что он превращал их в обуглившиеся куски. Орда сухих, мерзко шуршащих тел продолжала наступать, они попадали в смертоносный луч и валились под ноги троих людей, извивались, и дергались, и ползли дальше с неистребимым упорством, таким отвратительным, что его нельзя было назвать жизнью.
Ярол, Смит и Джирел шагали вперед по рассыпающимся в прах почерневшим останкам, которые продолжали шевелиться и ползти вперед, а их кости громко хрустели под ногами людей. Два луча тихонько шипели, прокладывая дорогу среди тел. Джирел задумчиво смотрела на широкую спину Смита и даже один раз коснулась рукой кинжала Ярола, который висел у нее на поясе. Но не сделала ни одного враждебного движения.
В конце концов им удалось вырваться из круга сморщенных коричневых чудовищ, хотя, пока звездный туман не сгустился окончательно, Смит видел, что орда жутких существ медленно и неуклонно ползет за ними. А звезды продолжали исполнять свой танец, вращаясь по странным орбитам, и казалось, будто они наблюдают за людьми с отстраненным и насмешливым весельем.
Временами туманное сияние сгущалось вокруг них, и они не видели лиц друг друга; а порой дымка рассеивалась, и их глазам представали длинные коридоры пустоты, которые тянулись сквозь звезды. Наконец в одном из таких проходов, вдалеке, они увидели холм и пошли в ту сторону в надежде найти там спасение.
Земля у них под ногами постепенно становилась более твердой, а когда они приблизились к своей цели, оказалось, что они идут по черному неровному камню, взбираясь все выше на окутанную звездами гору. Здесь снова звезды окружили их плотным покрывалом, и они уже ничего не видели вокруг себя, но продолжали слепо брести вверх по неровному склону, цепляясь пальцами за камни и помогая друг другу перебираться с уступа на уступ.
Смита, поднимавшегося по крутому склону, вдруг охватила такая безумная жажда исследования, что все мысли об опасности отступили на задний план. Что ждет их впереди, какие немыслимые высоты прячутся среди звезд, какие земли лежат за горой? Ему не суждено было это узнать ни сейчас и никогда.
С каждым шагом склон становился более крутым и неровным. Но им ничего не оставалось, как из последних сил ползти вверх. Когда Смит прислонился спиной к выступу и выпрямился во весь рост, поддерживая Ярола, ноги которого скользили на гладких камнях, его руки наткнулись на странное твердое препятствие в усеянном звездами тумане над головой. Желая понять, что ждет их впереди, и помочь Яролу добраться до относительно безопасного места, он не обратил на это внимания, пока препятствие не уплотнилось до такой степени, что он уже не мог пошевелить руками.
И тут память подсказала ему ответ на эту загадку, и Смит сразу с ужасом понял, что происходит. Он вспомнил стену, выросшую между Франгой и Джирел, и тут же попытался отдернуть руки, но было уже поздно, и туман, словно стальные наручники, сковал его запястья. Он некоторое время сражался, отчаянно пытаясь вырваться, так что на лбу выступили жилы, а в ушах стучала кровь. Потом он расслабился, прислонившись к камню, и, не обращая внимания на боль, вытянулся во весь рост, почти повиснув на попавших в ловушку руках, и принялся оглядываться в сумеречном воздухе в поисках Франги.
Смит вдруг с тоской понял, что опасность находилась от них не дальше, чем они друг от друга. Судя по всему, невидимый Франга шел рядом с ними, дожидаясь мгновения, когда они уберут руки как можно дальше от своего оружия, чтобы заковать их в наручники прежде, чем они смогут выстрелить. Итак, он их поймал.
Откуда-то сверху, приглушенный звездным туманом, доносился голос Ярола, который страстно поминал богов и демонов. Смит услышал скрежет ботинок о камень и понял, что маленький венерианин тоже сражается с путами, удерживающими его руки. Он сам стоял, прислонившись спиной к скале и вытянув вверх руки, лицом к пропасти, опираясь ногами на длинный поднимающийся уступ.
Он видел спину Джирел, которая ждала внизу, когда они крикнут, что добрались до следующего уступа.
— Джирел! — тихо позвал он и, встретившись с ней глазами, улыбнулся кривой, грустной улыбкой.
— Ну что?
Она оказалась рядом, прежде чем он успел ответить, и в ее желтых глазах огнем вспыхнул гнев, когда она увидела, что произошло.
— Замечательно! Вот что бывает, когда имеешь дело с колдунами! Ну и виси тут, пока не сгниешь.
— Хе! — послышался за ее спиной ехидный смешок. — Именно так и будет, Джирел, если он не выполнит мой приказ.
Франга, шаркая ногами, поднялся вверх по склону, появившись из звездного полога, точно из густого тумана, и окинув злобным взглядом попавших в плен мужчин. Сверху доносился голос Ярола, который выкрикивал самые жуткие венерианские ругательства, призывая страшные кары на голову колдуна, не понимавшего ни единого его слова.
Джирел поддержала его на французском, а потом решительно повернулась к колдуну. Он криво ухмыльнулся и, размахивая руками, отошел на пару шагов назад. Тут же между ними снова возник плотный облачный барьер, через который послышался ликующий голос Франги, обращавшийся к Смиту:
— Ну, ты готов выполнить условия нашей сделки и забрать камень у Джирел?
Смит прижался головой к скале и устало проговорил:
— Сначала верни нас в Джори.
Колдун взглянул на него, и в его глазах горела ярость, смешанная с изумлением, и Смит наконец понял, почему он привел их сюда. Франга не собирался выполнять заключенный с ним договор и заплатить ему, как он обещал, как не собирался выпустить отсюда всех троих живыми. Как только он получит камень, он прикончит их каким-то неизвестным им способом, и их кости будут гнить до самого Судного дня у окутанного черным мраком подножия горы. Единственная надежда на спасение была в том, что Франте необходимо заключить с ними сделку, без которой ему не получить Звездный камень. Он закрыл рот и повел плечами, чтобы немного облегчить боль в руках. Он чувствовал тяжесть бластера на боку и испытывал почти непереносимую муку оттого, что не мог до него дотянуться.
— Мне кажется, я могу заставить тебя передумать, — заявил Франга.
Его руки за барьером загадочно задвигались, между ним и Смитом заплясали звезды, словно стая светлячков, и тут же направились к нему с такой головокружительной, слепящей глаза скоростью, что уследить за ними было невозможно. А в следующее мгновение они превратились в потоки пламени. Оно окружило его и коснулось его щеки.
Смит невольно вздрогнул и постарался отодвинуться подальше от огня, ибо он был таким обжигающим и так жалил кожу, что не мог сравниться даже с лучом бластера. Он услышал, как наверху вскрикнул Ярол, и понял, что огонь добрался и до него. Смит сжал зубы и уставился сквозь мечущееся пламя на колдуна своими бледными, беспощадными глазами. Огонь окружил его со всех сторон, касаясь тела тысячью крошечных язычков, и каждое его прикосновение причиняло такую страшную боль, что вскоре ему начало казаться, будто каждый дюйм его тела охвачен мучительной агонией.
Сквозь слепящую боль и мерцание огня до него донесся скрипучий голос Франги:
— Ты выполнишь мою волю?
Смит упрямо покачал головой, мучительно сражаясь с болью и цепляясь за отчаянную надежду — единственное, что ему осталось: до тех пор, пока Франга не получит Звездный камень, он не посмеет его убить. Смиту и раньше приходилось испытывать боль, и он знал, что сможет ее терпеть до тех пор, пока Франга не согласится заключить с ним сделку. И Яролу тоже придется пройти через это испытание. Венерианин не выносил боли и быстро терял сознание. Смит надеялся, что этот момент нескоро наступит.
— Нет, — сказал он сквозь стиснутые зубы и прижался головой к скале, чувствуя, как пот течет по лбу, когда мимо проносятся обжигающие потоки пламени, наполняя его тело мучительной болью.
Франга коротко, жестко рассмеялся и махнул одной рукой. Перед глазами Смита звездный водоворот начал вспыхивать, точно отраженный от клинков тысячи ножей. Если раньше они пылали пламенем, теперь они были такими яркими, что ослепили его, и он был не в силах уследить за ними взглядом. Глубинная, обжигающая мука окатила его, и налетевший на него ураган боли изгнал все мысли о Франте, Джирел или Яроле. Он мог думать только о своем несчастном, страдающем теле. Он не осознавал, что изо всех сил сжал кулаки, а его скулы свело судорогой, когда он из последних сил пытался сдержать крик, рвавшийся из-за стиснутых зубов. Мир превратился в преисподнюю, наполненную невыносимым страданием, которое унесло его на своих раскаленных добела крыльях в глубины сияющего забвения. Смит не почувствовал, как у него подогнулись колени и он повис на запястьях.
Джирел наблюдала за мучениями Смита со смешанными чувствами. Она видела, как звезды превратились в пламя, окружившее ее врага. Она ликовала, презрение и ярость наполнили ее. Однако почему-то она, прежде множество раз спокойно наблюдавшая за пытками, вдруг почувствовала странную, обжигающую слабость, которая заполнила ее, когда звезды превратились в языки пламени и она увидела капли пота на лбу Смита и его сжатые кулаки.
А потом, когда ненавистный голос Франги потребовал, чтобы он силой отобрал у нее камень, она невольно напряглась, приготовившись к сражению, и вдруг услышала исполненный боли, но твердый голос Смита, который сказал: «Нет». Она смотрела на него в изумлении, пытаясь понять, что им движет. И невольное восхищение окрасило в новые тона ее презрение. Джирел была настоящим знатоком пыток, но не могла вспомнить ни одного мужчины, который выносил бы их более решительно и твердо, чем Смит. Да и Ярол, скрытый от нее звездным туманом, не издавал ни единого звука, несмотря на то что пламя добралось и до него.
А потом она увидела, как измученное тело Смита расслабилось, длинные ноги подогнулись и он повис на каменной стене на скованных руках. Неожиданно ее затопили сострадание и яростное возмущение, и она вдруг ощутила его боль. Не заметив, как это случилось, она обнаружила, что колотит сжатыми кулаками в барьер, разделивший их с Франгой, и услышала собственный голос:
— Прекрати это! Прекрати! Отпусти его. Я отдам тебе Звездный камень!
На дне пропитанного обжигающей болью забытья, Смит услышал ее высокий, страстный крик, и он вернул его к пониманию того, что за пределами его страданий существует другой мир. С невероятным усилием он поднял голову, нашел опору на скалистом уступе и заставил себя вернуться в сознание и к слепящей боли. Он крикнул хриплым голосом, будто вопил во время пытки и сорвал его:
— Джирел! Джирел, не будь дурой, не делай этого! Он нас всех убьет! Джирел!
Возможно, она его услышала, но не подала виду. Она обеими руками пыталась расстегнуть тунику из замши, стянутую застежкой у шеи, а Франга, уничтожив барьер, нетерпеливо потянулся к ней, выставив вперед руки с пальцами, похожими на когти.
— Не делай… Джирел, не делай этого! — в отчаянии крикнул Смит сквозь сияние пламени, когда она расстегнула тунику и неожиданно на ее руке вспыхнул ослепительный Звездный камень.
Глядя на него, Смит на мгновение забыл о боли. Франга наклонился вперед, затаив дыхание и не сводя глаз с великолепного камня. В этом диковинном сумеречном месте воцарилась гробовая тишина, и только Звездный камень озарял своим сиянием мрак, а его холодный, неподвижный свет горел на ладони Джирел, словно кусок замерзшего огня. Посмотрев на него, она снова увидела сквозь его прозрачную поверхность свои исказившиеся пальцы и странные мечущиеся вспышки, будто в глубине камня шевелились тени.
На мгновение ей показалось, что под его гладкой, холодной поверхностью, которой касаются ее руки, поселилась Вселенная, огромная, словно небеса. Видимо, она заглянула слишком глубоко в бесконечность, сквозь безмолвие которой двигалось нечто, заполнившее ее от края до края, ибо у нее неожиданно закружилась голова. Неужели она держит в руках целый мир, такой же огромный, как сама Вселенная, несмотря на то что он умещается на ее маленькой ладони? И разве нет в этом безбрежном сияющем месте жителя, двигающаяся тень которого…
— Джирел! — Охрипший от боли голос Смита вывел ее из оцепенения.
Она подняла голову и двинулась к нему, едва различимая в вихре его боли, держа камень на ладони, словно фонарик.
— Не… не делай этого! — взмолился Смит, с отчаянием цепляясь за ускользающее под ударами жалящего пламени сознание.
— Освободи его! — велела она Франге, чувствуя, как невольно сжимается горло при виде боли, исказившей покрытое шрамами лицо Смита.
— Ты добровольно отдашь мне камень? — Колдун хищными глазами пожирал камень у нее в руке.
— Да… да, только освободи его!
Смит задохнулся от отчаяния, когда увидел, что она протянула колдуну камень. Он знал, что любой ценой должен помешать Франге им завладеть, но в его пропитанном болью сознании возникла только одна идея. Он не задумался над тем, как это им поможет, но, повиснув на скованных руках, оттолкнулся ногами, бросил свое длинное тело сквозь горящие звезды и выбил камень из протянутой руки Джирел.
Она вскрикнула, а Франга завопил тонким, пронзительным голосом, полным ужаса, когда Звездный камень вылетел из руки Джирел и ударился о неровную поверхность скалы. Раздался треск, похожий на звон бьющегося стекла, а потом…
Потом светлая радость возникла на их лицах, словно пламя, жившее внутри камня, начало изливаться из разрушенной темницы. Его великолепие поглотило мерцающие звезды, тусклый свет вспыхнул, стал ярче, и весь склон горы залило спокойное, неподвижное сияние, которое мгновение назад было заключено в глубинах Звездного камня.
Франга что-то быстро бормотал и размахивал руками, пытаясь произнести заклинание, выкрикивал скрипучим голосом слова, бессильные вызвать магию. У него ничего не получалось, словно его могущество исчезло вместе с погасшими звездами и мраком, и он стоял беззащитный в сиянии этого чужого света.
Смит почти ничего не замечал вокруг себя. Когда его окружило ослепительное сияние, пламя исчезло, а вместе с ним и мучительная боль; наступившее облегчение было таким всепоглощающим, что, когда его руки освободились от пут, он из последних сил прислонился к скале, стараясь не впасть в забытье.
У него над головой послышался треск и шорох, и к его ногам соскользнул Ярол, по-прежнему находившийся без сознания и потому совершенно спокойный. В наступившей тишине Смит медленно делал глубокие вдохи, собираясь с силами, а Ярол пошевелился, приходя в себя. Франга и Джирел оглядывались по сторонам в захватывающем все больше и больше пространства свете Звездного камня.
Затем мимо них пронеслось нечто, имя которому могло быть только «тень света» — более глубокое сияние в великолепии бледного дня. Смит обнаружил, что он смотрит прямо в его пылающее сердце, но оно его не слепит, хотя он сумел различить лишь смутные очертания существа, висящего над ними, — не имеющего ничего общего с человеком, совершенно чуждого, но не жуткого и не угрожающего. Его присутствие было таким же реальным, как пламя, — и таким же нереальным.
И каким-то непостижимым образом он почувствовал на себе холодный, беспристрастный взгляд, отчужденный и изучающий, который, казалось, проник в самые потаенные глубины его сознания и души. Он изо всех сил вглядывался в сердцевину белого сияния, пытаясь понять, что за существо его рассматривает. Оно походило на грациозно изогнутого моллюска, а с другой стороны, Смит понимал, что его глаза не в состоянии до конца осознать и оценить неземные спирали и завитки, говорившие о какой-то фантастической, неевклидовой системе чужой геометрии. Однако он смог увидеть красоту диковинного существа, и его охватило глубокое благоговение и невероятное восхищение перед этим чудом.
Франга завопил тонко и хрипло и упал на колени, чтобы спрятать глаза от его неземного великолепия. Воздух задрожал, и вместе с ним задрожала сияющая тень, и в головах троих людей пронеслась мысль, не облеченная в слова.
— Мы благодарны за Наше освобождение, — прозвучали слова в их сознании, сказанные голосом глубоким и спокойным и одновременно сияющим, точно свет, вызвавший его к жизни. — Мы, кого сильная магия заключила в темницу Звездного камня многие века назад, выполним одно ваше желание, прежде чем вернемся в Наш дом. Назовите его Нам.
— О, верни нас домой! — с трудом проговорила Джирел, прежде чем Смит успел хоть что-то сказать. — Забери нас из этого ужасного места и отправь домой!
Мгновенно сияющая тень обволокла их и, ослепив, пронеслась у них над головами. Гора исчезла где-то внизу, а ослепительный свет умчался вбок, в пустоту, словно вокруг них раздвинулись стены пространства и времени.
Смит услышал вопль отчаяния, который издал Франга, увидел, как мимо пронеслось лицо Джирел, и даже успел заметить в ее глазах какие-то невысказанные слова; ее рыжие волосы, точно огненное знамя, устремились вслед за ней. А потом ослепительное сияние вокруг него превратилось в тусклые стальные стены, и он почувствовал щекой холодное прикосновение их гладкой поверхности.
Он с трудом поднял голову и молча посмотрел в глаза Яролу, сидевшему напротив него в марсианской таверне, которую они покинули века назад. Венерианин так же молча заглянул ему в глаза.
Затем Ярол откинулся на спинку стула и крикнул:
— Марнак! Ликера! Быстро!
Потом он повернулся и начал хохотать, сначала тихонько, а потом как безумный.
Смит вцепился в стакан с сегиром, который оттолкнул от себя, когда поднялся со своего места — в далеком прошлом. Он откинул голову и сделал глоток, поднеся ко рту стакан быстрым, не очень уверенным движением руки, а потом закрыл глаза, когда знакомое тепло согрело его изнутри. За закрытыми веками пронеслось воспоминание о тонком, бледном лице с сияющими глазами, наполненными неожиданно сильным, необъяснимым чувством, которого ему уже никогда не суждено понять. А еще он вспомнил медно-рыжие волосы, словно знамя развевающиеся у нее за спиной. И лицо девушки, умершей две тысячи лет назад, в миллионах световых лет отсюда, девушки, чей прах уже давно развеяли земные ветры.
Смит пожал плечами и осушил свой стакан.
На гребне холма Джирел Джори натянула поводья и остановила лошадь, оглядывая погруженные в молчание окрестности и заболоченную низину. Так вот он какой, Хеллсгард. В мыслях она представляла его себе именно таким, как видит сейчас с вершины высокого холма в янтарном свете заката, который каждую лужу в болотах превратил в сияющее золотом зеркало. Длинная насыпная дорога к замку тоненькой линией протянулась между болотами и зарослями камыша прямо к воротам этой мрачной крепости, одиноко возвышающейся посреди непролазных и губительных трясин. О, как много ночей этот замок в болотах, видимый как на ладони в вечернем свете заходящего солнца с вершины холма, преследовал ее в снах.
— Ты должна отыскать его до захода солнца, моя госпожа, — сказал ей Гай Гарлот с кривой усмешкой, исказившей его смазливое смуглое личико. — Пустынные болота окружают его со всех сторон, туманы скрывают его, и трясины насылают на Хеллсгард свои колдовские чары. Колдовские чары — и даже кое-что похуже, если легенды говорят правду. Выйти к нему можно лишь на закате дня.
Сидя на лошади на вершине холма, она ясно представила его кривую усмешку и тень издевки, мелькнувшую в его черных бездонных глазах, — и шепотом выругалась. Кругом стояла такая тишина, что она просто не осмеливалась говорить вслух. Еще бы, как тут осмелишься! В этом безмолвии было что-то странное, противоестественное. Ни птичье пение, ни шелест листьев не нарушали этого поистине мертвого молчания. Она поплотней закуталась в плащ и, пришпорив коня, стала спускаться вниз по склону.
«Гай Гарлот, Гай Гарлот!» — рефреном отзывался стук копыт ее лошади в ушах, пока она спускалась к подножию холма. Черный Гай все стоял перед ее внутренним взором: его тонкие губы, змеящиеся недоброй усмешкой, пристальный взгляд черных глаз, эта неестественная миловидность — противоестественная, ибо душа Гая была черна, как сам грех. Поистине не всеблагой Господь создал это существо, если столь черная душа была облачена в столь прекрасные покровы плоти. Лошадь в нерешительности остановилась перед насыпной дорогой, прорезавшей топь и ведущей прямо к Хеллсгарду. Джирел нетерпеливо дернула поводья и усмехнулась, глядя на ее вздрагивающие уши.
— Думаешь, мне самой приятно идти туда? — прошептала она. — Я тоже чувствую, как вонзаются в меня острые шпоры, я тоже вздрагиваю, как и ты, милая моя. Я должна идти, и ты вместе со мной. — И снова протяжным шепотом она забормотала проклятия в адрес Гая в такт звонким ударам копыт о каменное покрытие дамбы.
А в самом ее конце, постепенно приближаясь и угрожающе вырастая, уже маячили очертания Хеллсгарда, его высокие и мрачные стены, башни, подсвеченные сзади закатным солнцем и оттого казавшиеся еще более мрачными. Вечерний воздух был пронизан золотистым сиянием, и все вокруг несло на себе желтые отсветы вечерних лучей: и небо над ее головой, и зыбкие болотистые трясины по обеим сторонам. Интересно, кто в последний раз ехал по этому гребню в лимонном сиянии заката и какие ужасные силы вынудили безумца избрать этот путь.
Еще бы, кому в здравом уме и трезвом рассудке может прийти в голову подобная затея? Пытаться проникнуть сюда ради собственной прихоти — не безумие ли это? Но нынче вечером через эти болота Джирел вела кривая ухмылка Гая Гарлота — его ухмылка и сознание того, что два десятка лучших ее рыцарей дрожат теперь, на закате дня, в его сырых темницах. И остаться в живых у них нет ни единого шанса, никакой надежды, кроме той, что именно она, их госпожа, добудет им свободу и безопасность. О, Черного Гая не купить никакими Ни свете сокровищами — даже ослепительная красота Джирел, даже многообещающая улыбка на ее полных, прекрасных губах не способны соблазнить его. А замок Гарлот, вознесшийся на вершине высокой скалы, неприступен — даже при самой тщательной подготовке к нападению не взять его. Лишь одно могло прельстить угрюмого властелина Гарлота: сокровище, у которого нет названия.
— Оно находится в Хеллсгарде, моя госпожа, — сообщил он ей со своей отвратительной вкрадчивой вежливостью, с которой так не сочеталась его глумливая ухмылка. — И в самом деле, силы ада охраняют его. Двести лет назад, защищая это сокровище, погиб Эндред Хеллсгардский, и всю свою жизнь я жаждал обладать им. Но мне дорога жизнь, моя госпожа! За все богатства христианского мира я не осмелился бы отправиться в Хеллсгард. И если ты хочешь получить своих людей живыми, добудь мне сокровище, защищая которое погиб Эндред!
— Но что же это, трусливый пес?
Гай в ответ только пожал плечами.
— Кто знает? Откуда оно появилось и что это на самом деле, не знает теперь ни один смертный. Тебе предание известно так же, как и мне, моя госпожа. Он принес его в шкатулке из кожи, замок которой был заперт железным ключом. Должно быть, эта вещь небольших размеров, но очень большой ценности. Достаточно большой, чтобы положить за нее жизнь, — но я не предлагаю тебе умирать, моя госпожа. Доставь ее мне — и взамен выкупишь двадцать дорогих тебе жизней.
Она прокляла его и снова назвала трусом, но в конце концов пришлось отправляться в путь. Что ни говори, ведь она была из рода Джори. Ее люди — это ее люди, она владела ими, она распоряжалась ими, она отдавала им приказы, посылала на смерть, но, если понадобится, она и сама готова была умереть за них. Ей было очень страшно, но она помнила, что ее людей, томящихся в темницах у Гарлота, ждут пытки и дыба, и поэтому, не задумываясь, оседлала коня.
Такая длинная дамба. Насыпная дорога. Солнце садится все ниже, свет его все более тускло отражается в многочисленных лужах болота, и можно теперь поднять глаза на замок, не боясь его слепящего света. Тонкие слои тумана, стелясь, пошли над водой, и запах его не доставил радости ее ноздрям.
Хеллсгард… Хеллсгард и Эндред. Ей не хотелось вспоминать старую, страшную, отвратительную историю, но в этот вечер она никак не могла отделаться от нее, она не исчезала из ее сознания, как навязчивая идея. Эндред был человек сильной воли и горячий в поступках, страстный и своенравный и вдобавок очень жестокий. Люди ненавидели его, но, когда весть о его гибели распространилась по всем пределам страны, даже врагам стало жаль Эндреда Хеллсгардского.
И как только пошли слухи о каком-то неведомом сокровище Эндреда, под стены его замка немедленно явились полчища желающих получить его. И как бы ни был он силен и отважен, ему не удалось одолеть врагов. Под их ударами врата Хеллсгарда пали. Эндред был схвачен, а благородные грабители бросились обшаривать все закоулки, все потаенные места в поисках заветной кожаной шкатулки. Эндреда пытали, но, несмотря на все старания палачей, пытки не смогли вытянуть из него ни слова. Что и говорить, человек он был сильный, упрямый и мужественный. Смерть долго не приходила к нему, но, как ни старались его палачи, он так и не выдал, куда спрятал свое сокровище.
В конце концов его мучители одну за другой оторвали ему руки, потом ноги, затем расчленили тело, побросали куски в трясину и отправились восвояси с пустыми руками. Сокровище Эндреда не досталось никому.
И с тех самых пор вот уже двести лет Хеллсгард оставался необитаем. Место это было мрачным и унылым, туманы с болот несли с собой лихорадку, да и сам Эндред вовсе не лежал спокойно в своей трясине, куда забросили его палачи и убийцы. Хотя его расчленили, разбросали по всему болоту его большое тело, он вовсе не собирался успокаиваться навсегда. Он дорожил своим таинственным богатством, он любил его, и любовь его была сильнее самой смерти. Легенда гласила, что он и мертвый продолжал бродить по замку Хеллсгарда и сторожить свое сокровище не менее ревниво, чем когда был жив.
В течение двух сотен лет многие искатели сокровищ приходили сюда в поисках заветной шкатулки. Дрожа от страха, они обшаривали каждый уголок, каждое укромное место в покоях Хеллсгарда. И все они, как один, пропали — пропали навсегда. Эти болота заколдованы, и человек может попасть в замок только до заката дня, а после захода солнца неистовый призрак Эндреда встает из трясины, чтобы охранять то, за что сам Эндред когда-то отдал свою жизнь. Сменилось много поколений, и давно уже не рождалось на свет такого безрассудного смельчака, который отважился бы отправиться туда, где в этот тихий вечер оказалась Джирел.
Подъехав к замку, она натянула поводья. Перед воротами находилась широкая площадка, как раз за тем местом, где некогда был подъемный мост, преграждавший подход к Хеллсгарду. Много лет назад искатели сокровищ камнями засыпали ров, разделявший дамбу и площадку перед воротами, чтобы, не слезая с лошади, можно было добраться до самого входа в замок, и Джирел думала теперь провести ночь на этой площадке, под аркой, закрывающей ворота сверху, а уже на рассвете начать свои поиски.
Но что это?… Клубы тумана между ней и замком становились все гуще и… не подводят ли ее глаза? Не человеческие ли там маячат фигуры?… И кто эти люди, которые выстроились в две шеренги перед самым въездом в Хеллсгард? В Хеллсгард, заброшенный замок, вот уже две сотни лет населенный разве что призраками? Прищурившись от слепящих бликов солнца, отраженного в воде, пристально всматриваясь перед собой сквозь набухающий туман, она двинулась к воротам замка. Она чувствовала, как дрожит всем телом ее лошадь, с каждым шагом все неохотнее ступающая вперед. И в ее груди росло то же самое чувство — ей самой не хотелось двигаться дальше. Она сжала зубы и решительно пришпорила коня, заставив себя проглотить собственный страх.
Да, это и в самом деле темные человеческие фигуры, они стояли не шелохнувшись. Выстроившись в две шеренги, они, казалось, поджидали ее. Но несмотря на туман и слепящие лучи, что-то в этих фигурах показалось ей странным. Они стояли молча и совсем не двигались, и в их неподвижности было что-то дикое, неестественное. Конь ее не желал идти, упирался и даже пытался встать на дыбы, он весь дрожал — ей с трудом удалось заставить его снова двинуться вперед.
С каждым шагом таинственные стражи замка казались все страшней и страшней. И только приблизившись почти вплотную, она поняла, в чем дело: перед ней выстроились мертвые.
Их командир стоял перед строем, нанизанный на огромное копье, которое удерживало его на ногах, упираясь толстым концом в землю и пронзив его горло так, что наконечник торчал из затылка, и тот висел на нем, как бабочка на булавке.
Точно так же стояли и остальные за его спиной: выстроенные в две шеренги, они пьяно обвисли на пронзивших их тела копьях. У одних наконечник прошел сквозь горло, у других сквозь грудь или плечо — и только толстые древки поддерживали их, придавая им отвратительное, поистине ужасное подобие живых.
Так вот оно что: врата Хеллсгарда охраняет отряд мертвецов. В этом ощущалась даже некая жутковатая гармония: мертвецы стоят на страже мертвого замка в бесплодных, мертвых пространствах болот.
Минуту, которая, казалось, длилась целую вечность, Джирел, вцепившись в луку седла, всматривалась в них; стояла полная тишина, и она чувствовала, как холодный пот выступает у нее на лбу. Ей говорили, что вот уже много десятилетий ни один смертный не проезжал по этой дороге и не приближался к Хеллсгарду. И конечно, ни одна живая душа в течение многих поколений не должна была обитать в этих казавшихся призрачными башнях. И все же здесь стояли мертвецы, стояли, опираясь на свои копья — копья, лишившие их жизни и не дающие им теперь упасть. Но как это все произошло? И с какой целью? Когда?…
Видом смерти Джирел было не удивить. Многих храбрецов она лишила жизни собственной рукой — ей ли бояться мертвых? Но эта наводящая ужас, заставляющая леденеть в жилах кровь неожиданная встреча с отрядом мертвой стражи!
О-о, это было нечто совсем иное. Одно дело набраться мужества и войти в опустевший полуразвалившийся замок, и совсем другое — встретить в его воротах двойную шеренгу стоящих мертвецов, чья кровь темными ручейками еще сочится по влажным камням у них под ногами. Кровь еще совсем свежая — следовательно, они убиты сегодня. Выходит, когда она, бормоча проклятия, пробиралась сюда через безлюдную, дикую пустыню, какая-то неведомая сила сыграла с ними смертельную шутку, лишила их жизни, поставила на мертвые ноги и повернула их неживые лица в сторону дамбы, по которой должна была проскакать она. Значит ли это, что неведомая сила поджидала именно ее? Мог ли мертвый Эндред все предвидеть заранее?…
Она поймала себя на том, что всем телом дрожит под панцирем, и, чтобы успокоиться, расправила плечи, еще крепче сжала пальцами луку седла и сглотнула слюну. (Помни о своих людях, помни о Гае Гарлоте, помни, что ты — Джори!) Вспомнив смазливое лицо Гая, так и светившееся насмешкой, она вновь обрела решимость, гордо подняла голову и пробормотала проклятие. Эти люди мертвы — они не могут помешать ей…
Но что это?… Жуткие стражи замка зашевелились? Сердце се забилось где-то в гортани, она судорожно сжала коня своими сильными коленями, и таким крепким оказалось это сжатие, что лошадь вздрогнула. Действительно, один из мертвецов передней шеренги вдруг покачнулся и беззвучно стал сползать вниз, на камни мостовой. Может быть, толстый конец копья поскользнулся на влажных от крови камнях? Может, это ветер нарушил шаткое равновесие тела? Но ветра не было, воздух был неподвижен. Однако мертвец мягко сложился в коленях, откинулся в сторону и со странным легким вздохом — в легких еще оставался воздух — ничком распростерся на камнях. И темная струя крови хлынула у него изо рта и растеклась по мостовой.
Джирел сидела ни жива ни мертва, она вся похолодела от ужаса. Это было похоже на кошмар. Поистине только в ночных кошмарах можно увидеть такое. И снова жуткая, невыносимая тишина в угасающем свете закатного солнца — ни ветерка, ни шороха, ни движения. Хоть бы какой-нибудь след ряби прошел по зеркальной поверхности болотистых луж, широко разбросанных вокруг по обеим сторонам дамбы. Только яркие лучи солнца отражаются в их глади — о, как слепят они глаза! Но небо постепенно тускнеет; тускнеет и становится совсем бледной вода на болоте, словно сама жизнь отступает, уходит куда-то из этих мест, оставляя здесь только Джирел… Одиноко сидит она на своей дрожащей от страха лошади и с ужасом взирает на мертвецов, охраняющих мертвый замок. Ей страшно даже пошевелиться — как бы удар копытом ее коня не потряс камень покрытия и не заставил упасть еще одного потерявшего равновесие мертвого стража. В голове у нее мелькает мысль, что она просто не перенесет и сойдет с ума, если увидит, как в этих неподвижных рядах снова возникнет движение. Если ничто не разрушит эти чары, не снимет заклятие, долго она не выдержит, и очень скоро пронзительный крик, застрявший у нее в глотке, вырвется наружу, и она станет вопить на всю округу, пока сама не испустит дух.
Но вдруг за спинами мертвой стражи послышался неприятный скрежет. Сердце ее сжалось так, что перестало биться. И потом кровь снова застучала в ушах, и сердце бешено заплясало в груди, будто пыталось вырваться сквозь панцирь на свободу.
Огромные ворота Хеллсгарда со скрипом отворились. Она с такой силой сжала коленями бока лошади, что ей самой стало больно, а костяшки пальцев, вцепившихся в луку, побелели. Она даже и не пыталась потянуться за огромным мечом, висевшим у нее на поясе. Что толку от меча, когда перед ней одни мертвецы?
Но тот, кто смотрел теперь на нее из-под арки ворот, сгорбившись под своей пурпурной туникой, был вовсе не мертвецом, а за его спиной гостеприимно пылал огонь, и красные отсветы пламени плясали на его плечах. Странным показалось ей это бледное, узкое и длинное лицо, когда он поверх голов двойного ряда мертвецов смотрел на нее. Через мгновение она поняла почему — это было лицо горбуна, хотя за плечами его не было и следа уродливого горба. Он просто сутулился, словно очень устал, — да-да, горба не было. И все же это было лицо калеки, насколько мог говорить ей собственный опыт.
Да, спина его пряма, но какова душа? Разве всеблагой Господь может оставить печать уродства на лике человеческого существа без причины? Но что бы там ни было, перед ней стоял человек, и человек этот был вполне живой и настоящий. Джирел набрала полную грудь воздуха и глубоко вздохнула.
— Желаю вам доброго вечера, моя госпожа, — сказал горбун без горба на спине каким-то безжизненным и одновременно вкрадчивым голосом — и голос его был голосом калеки.
— Вот эти, — она указала рукой, — вряд ли могли бы назвать его добрым.
Калека только усмехнулся на эти слова.
— Это всего лишь шутка моего повелителя, — отозвался он.
Джирел снова перевела взгляд на неподвижные ряды мертвецов, и сердце ее немного успокоилось. Да, неплохая шутка — выставить такую охрану перед своими воротами, у того, кто это сделал, действительно есть чувство юмора, хотя и немного мрачноватое. Но если это совершил человек живой и сделал это по понятной причине, тогда и страх перед неведомым сам собой испарился. Но кто этот человек…
— Твоего повелителя? — как эхо, переспросила она.
— Да, моего господина Аларика Хеллсгардского — разве ты об этом ничего не знала?
— О чем «об этом»? — прямо спросила она.
Ей начинал не нравиться елейный тон этого скользкого урода.
— Как о чем? О том, что род моего господина вот уже несколько поколений как поселился здесь.
— Сэр Аларик принадлежит к роду Эндреда?
— Да.
Джирел внутренне содрогнулась. Слава богу, чувство тяжелого, невыносимого страха покинуло ее, но это могло осложнить ситуацию. Она ничего не знала о том, что Эндред оставил потомков, хотя почему бы и нет. И если они теперь жили здесь, можно быть уверенным в том, что они уже обшарили весь замок сверху донизу, от самых высоких башен до потаенных подвалов, в поисках безымянного сокровища, спасая которое погиб Эндред, так и не выдав его врагу, если верить слухам. Нашли ли они его? Узнать это был лишь один-единственный способ.
— Ночь застала меня в болотах, — сказала она, стараясь придать своему голосу самый любезный тон, и, кажется, ей это более или менее удалось. — Не предоставит ли твой, повелитель мне кров до утра?
Глаза горбуна (никакой он не горбун, надо во что бы то ни стало прекратить даже думать о нем так!) быстро и вместе с тем проницательно скользнули по ее загорелому лицу, ее алым губам, а потом ниже, по округлостям ее высокой груди, которую не могла скрыть кольчуга, далее по обнаженным, покрытым загаром коленям и сухим мускулистым ногам, защищенным стальными наголенниками. И елейность его голоса еще более усилилась:
— Мой повелитель будет счастлив оказать вам самый достойный прием, госпожа. Пожалуйста, будьте столь любезны, въезжайте.
Джирел пришпорила лошадь и, несмотря на то что та только храпела и дрожала, направила ее прямо в брешь в строю мертвецов, образовавшуюся в результате падения одного из них. Это был боевой конь, мертвыми его было не запугать, и все же животное дрожало всем телом, осторожно ступая среди мертвых стражей замка.
Во внутреннем дворе было жарко — там, прямо в центре, пылал большой костер. Вокруг него сидели люди в кожаных камзолах, их грубые лица были обращены к ней.
— Уот, Пирс, — резким повелительным голосом крикнул урод с лицом горбуна, — примите коня госпожи!
Какое-то мгновение Джирел помедлила, перед тем как покинуть седло, неуверенно вглядываясь в эти лица. Она подумала, что прежде еще ни разу в жизни не встречала людей с такими отвратительными грубыми рожами. Интересно, каков тогда хозяин, который осмелился держать на службе этих животных. Собственные ее вассалы тоже были достаточно неотесанны, грубы и неприхотливы, ребята хоть куда, отчаянные и решительные, и храбрецы все как один. Но по крайней мере они походили на людей. Эти же чудовища вокруг костра и на людей были мало похожи — сущие звери. Казалось, стоит только любой самой примитивной страсти — жадности, похоти или гнева — коснуться их грубых душ, и ничто не сможет их остановить. Хотелось бы знать, угрозами какого страшного наказания этот лорд Аларик ухитряется править здесь, каким должен быть человек, который набрал себе подчиненных из самых отбросов человечества?
Два звероподобных чудища, принявших у нее лошадь, уставились на нее, не отрывая от нее глаз из-под нахмуренных косматых бровей. Она обожгла их мгновенным ядовитым взглядом и последовала за пурпурным плащом своего провожатого. Глазам ее теперь хватало работы. Когда-то, во времена Эндреда, Хеллсгард был мощной крепостью. У Аларика замок был хорошо укомплектован людьми, но ей показалось, что она ощущает некую странную, нависшую над замком атмосферу гнетущей угрюмости, — эти мысли пришли ей в голову, когда она шла за своим проводником по двору, потом по длинному проходу, который заканчивался аркой и огромным парадным залом.
Тени двух сотен лет, в течение которых замок был населен разве что призраками, казалось, навсегда почили под этими высокими стропилами. В зале было холодно, сыро: сказывалось губительное дыхание окружающих болот, — а также удивительно мрачно; действительно, двухсотлетняя легенда и зверская традиция убивать без жалости и душевного трепета вполне оправдывались при виде этих стен. Но сидящий прямо напротив огня в алом плаще Аларик, похоже, чувствовал себя как дома. В камине бушевало яркое пламя — там горели двухметровые бревна. Холод, мрак и сырость отступили в глубину зала, освободив пространство вокруг камина, где, устроившись полукругом, сидела, повернув к ней лица, компания мужчин и женщин в ярких одеждах. Они не сводили с нее глаз, пока она, вместе со своим провожатым, пересекала вымощенный плитами огромный зал, направляясь прямо к ним. Каждый их шаг отзывался эхом в самых дальних уголках его.
В целом картина была вполне приятная: она излучала тепло и свет, она радовала глаз яркими красками, но даже на расстоянии ей показалось, что в ней есть что-то неестественное — то ли позы людей, жмущихся поближе к огню, то ли выражение их лиц… В какое-то мгновение она даже изумилась: уж не снится ли ей все это? Неужели она и в самом деле идет теперь по этим призрачным развалинам, необитаемым вот уже две сотни лет? Из плоти и крови ли эти люди, или это всего лишь яркие тени ее лихорадочного воображения, которое разыгралось, истосковавшись по людям в этих призрачных болотах?
Но нет, не было ничего мнимого, иллюзорного в фигуре Аларика, восседавшего на стуле с высокой спинкой: он был настоящий, живой человек, он внимательно наблюдал, как она приближается к нему, повернув в ее сторону бледное лицо. На плечо его оперся горбатый карлик, пальцы которого застыли на струнах лютни, словно он только что прервал игру, — он тоже смотрел на нее. На подушках и низких скамейках вокруг огня расположились несколько женщин и совсем юных девушек, двое юношей, одетых в ярко-голубые одеяния, и довершала компанию пара борзых собак, в глазах которых плясали алые язычки отраженного пламени камина.
Прищурив глаза, Джирел внимательно окинула взглядом всю эту живописную группу. Спокойно шагая по залу в своей кольчуге, спускающейся до самых бедер, она понимала, что взгляд любого мужчины, обязательно задержится на ее ладной фигуре. Она была высокая и стройная, гибкая и женственная, с приятными на вид, округлыми формами, которые не могла скрыть ее кольчуга, и вместе с тем сильная, крепко стоящая на длинных и стройных ногах, открытых взору под металлическими кольцами кольчуги… Длинный меч, качающийся на ремне, натягивал его так, что ее узкая талия придавала ей сходство с тигрицей. И взор Аларика не пропустил ни одной из этих подробностей. Она нарочно откинула свой темный плащ назад, за плечи, чтобы свет от огня получше осветил ее женственные формы под блестящими доспехами, чтобы еще выгодней смотрелись ее крепкие икры, наполовину скрытые прочными наголенниками. Отодвигать неизбежное на неопределенное будущее было не в ее духе. Пускай Аларик сразу узнает, как хороша, как великолепна госпожа и повелительница Джори. А что касается этих женщин, сидящих у его ног, — ну что ж, пускай и они тоже это усвоят.
Опустив руку на рукоять меча и отбросив назад плащ, который снова укутал всю ее фигуру, она с достоинством встала прямо перед Алариком. Слегка поклонившись, он посмотрел на нее — лицо его было наполовину скрыто в тени. Нет, перед ней сидел вовсе не неотесанный и грубый мужлан, как можно было бы ожидать, судя по его бравым воякам. Это был мужчина средних лет, лицо его с орлиным носом было изборождено глубокими морщинами, а тонкий рот был похож на шрам от удара меча.
И еще в чертах его было что-то необычное — необычное и порочное, нечто неуловимое, как тень: он был странным образом похож на собственного слугу, стоящего рядом с Джирел, да и с криво усмехающимся шутом, который выглядывал из-за высокой спинки стула, у него тоже было что-то общее. И с бьющимся сердцем она вдруг поняла, в чем тут дело. Физического подобия между господином и его слугами не было ни малейшего, но на всех этих трех лицах лежала тень некоей испорченности, некоего уродства, несмотря на то что только один из всех троих носил на спине настоящий горб. Глядя на их лица, можно было бы поклясться, что каждый из этой троицы едва ковыляет по жизни под бременем искривленного позвоночника. Возможно, невольно подумала Джирел, слегка содрогнувшись, — возможно, господин и его придворный, как, впрочем, и шут тоже, и в самом деле несли на себе какое-то бремя, а если это так, то она предпочла бы бремя шута двум остальным. По крайней мере, его бремя было подлинным, его можно было пощупать. Но бремя двоих других, должно быть, скорее духовного характера, да, наверняка… Сознание ее снова пронзила та же мысль, что Бог в Своей неизмеримой мудрости не стал бы награждать просто так здорового и крепкого мужчину лицом калеки. В глазах, выжидательно глядевших на нее, явно читалась ущербность души.
И потому, что эта мысль напугала ее, она расправила плечи и, широко улыбнувшись, сверкнула белоснежными зубами, демонстрируя отвагу, граничащую с безрассудством, отвагу, которой на самом деле девушка вовсе не ощущала.
— Должно быть, вы не очень-то жаждете разделить компанию с незнакомцами, сэр, — стража перед вашими воротами отобьет желание войти в замок у кого угодно!
Но, услышав эту шутку храброй девушки, Аларик даже не улыбнулся.
— Честным странникам всегда добро пожаловать к нам, — учтиво отозвался он. — Но вот грабителям, которые захотят проделать путь по дороге через болота, придется хорошенько подумать, прежде чем брать штурмом наши ворота. Хотя у нас тут и нет виселиц, где вору можно оказать достойную честь и заставить его болтаться на крюке, но, мне кажется, стража перед замком служит хорошим предостережением всякому мародеру.
— Предостережение действительно не из тех, что возбуждает игривые мысли, — подтвердила Джирел и потом добавила с несколько запоздалой учтивостью: — Меня зовут Джирел Джори. Нынче вечером я потеряла дорогу в болотах — и я благодарна вам за ваше гостеприимство.
— А мы благодарны вам за то, что посетили нас, леди Джирел.
Голос Аларика звучал вкрадчиво, но глаза его откровенно разглядывали ее. За своей спиной она также чувствовала чужие взгляды, от которых мурашки побежали по телу.
— Двор у нас здесь, в Хеллсгарде, небольшой, — продолжал между тем Аларик. — Дамара, Этгард, Айсоуд, Моргейн, поприветствуйте нашу гостью!
Джирел пришлось быстро пробежать взглядом по лицам женщин, удивляясь тому пренебрежению, с которым Аларик назвал имена всех сразу, не удосужившись представить каждую по отдельности.
Сидя на низеньких скамеечках перед камином, они слегка поклонились ей, испуганно, как ей показалось, глядя на нее снизу вверх из-под сдвинутых бровей, хотя она не могла сказать, почему ей так показалось, поскольку они смотрели ей прямо в глаза. И на этих лицах также лежала странная тень ущербности, не столь определенная, как на лицах мужчин, но ясно заметная в свете пылающего камина. Все они были, казалось, субтильного телосложения, с огромными глазищами, причем величина белков вокруг радужной оболочки широко раскрытых глаз была просто поразительной. В неровном свете пляшущего огня скулы казались острыми, и во впалых щеках притаились синие тени.
Как только Аларик произнес имя Дамары, одна из женщин встала; она оказалась одного роста с Джирел, под плотно облегающим платьем угадывалось крепкое тело, но на лице ее тоже застыло выражение неискренности, и белки глаз были такие же большие и яркие под широко раскрытыми веками. Твердым голосом она сказала:
— Садитесь к огню и обогрейтесь, леди. Через несколько минут подадут обед.
Опустившись на низкую табуретку, покрытую подушечкой, которую та придвинула для нее, Джирел поджала одну ногу так, чтобы можно было мгновенно вскочить, и положила правую руку на эфес своего меча. Что-то здесь было не так, чувствовалось нечто, заставляющее ее инстинктивно держаться настороже. Она ощущала это собственной кожей — в самом воздухе витала некая скрытая угроза.
Обе собаки, поворчав, отодвинулись от нее подальше, и даже это показалось ей подозрительным. Обычно собаки, увидев ее, принимались вилять хвостами, а тут — на тебе! И этот какой-то уж слитком яркий багровый отблеск огня в их глазах…
Она беспокойно перевела взгляд от неестественно красных собачьих глаз на лица двух подростков, и сердце ее болезненно сжалось: в этих юных лицах ясно читался неприкрытый порок. Ущербность других была, словно тень, трудноуловима, она более чувствовалась, нежели была ясно видна. И вполне могло быть, что у нее просто разыгралось воображение, вскормленное легендами об этом замке, вот ей и показалось… Но с продолговатых, с высокими скулами лиц этих двух юнцов смотрели на нее тусклые узкие глаза самого Сатаны. Джирел внутренне содрогнулась. Что представляет собой это общество, куда ей довелось попасть, если даже животные и дети несут на себе печать зла и порока, словно яркое украшение?
Она глубоко вздохнула и оглядела лица остальных сидящих вокруг огня: все они, как один, безмолвно, внимательно и сосредоточенно наблюдали за ней, словно хищные звери за жертвой. Гордость и самолюбие ее были уязвлены. Джори сама была из породы хищниц и никогда в жизни еще не бывала жертвой! Она разжала рот и спокойно и вместе с тем небрежным тоном обронила:
— Вы давно здесь поселились?
Она могла поклясться, что в полукруге сидящих возле камина, словно искра от одного к другому, проскочил быстрый и веселый взгляд, будто они все вместе знали что-то такое, чего не знала она, и не собирались выдавать ей свою тайну. И все же ни один из сидящих не отвел от нее взгляда. Лишь двое мальчиков склонили головы поближе друг к другу, и порок еще ярче запылал на их юных и испорченных лицах. Помедлив самое короткое мгновение, Аларик отозвался:
— Недавно. И оставаться здесь долго тоже не собираемся.
В голосе его Джирел почувствовала скрытую угрозу, хотя и не могла сказать, в чем именно она могла заключаться. И снова та же самая волна легкого веселья, будто все они знают то, что неизвестно другим, пробежала по лицам сидевших, и в самом воздухе пронесся трепет какой-то жутковатой радости. Но опять выражения лиц нисколько не изменились, никто даже не пошевелился и не повернул головы. В глазах сидящих застыло все то же напряженное и жадное ожидание — все они всматривались в красивое, волевое лицо Джирел с непонятной алчностью; она была действительно красива, особенно теперь, когда блики пламени высветлили ее бронзовый загар, заиграли на ее пышных золотых локонах, затрепетали на ее полных и мягких, пухлых губах. И на какое-то мгновение ей вдруг показалось, что яркие одежды всей компании полиняли и теперь ее окружали темные фигуры в мрачных одеяниях, с тусклыми глазами и угрюмыми лицами — словно некие тени сгрудились вокруг огня.
Разговор совсем иссяк и прекратился, но все продолжали смотреть на нее, не отрывая глаз. Она не могла понять причину этого странного, напряженного интереса, поскольку Аларик не задавал ей никаких вопросов, даже не спросил, что привело ее сюда. Женщина, одна в этой дикой местности, да еще и ночью, — этого уже было достаточно, чтобы возбудить хоть какое-то любопытство, и тем не менее ни один из этих людей не задал ей никаких вопросов. Почему же они, все как один, с таким неистовым, жгучим интересом уставились на нее?
Чтобы преодолеть дрожь, охватившую ее, она набралась храбрости и спросила:
— Хеллсгард на болотах давно известен своей дурной славой, мой господин. Вы не боитесь жить здесь? Но известна ли вам старая легенда об этом замке?
И на этот раз ошибиться было нельзя: трепет веселья пробежал по сидящим, хотя ни один из них и на этот раз не оторвал взгляда от ее лица. Голос Аларика прозвучал совершенно бесстрастно:
— Да, да, нам известна эта легенда. Но нам не страшно.
И вдруг Джирел поняла одну странную вещь. Что-то такое в его голосе, в его словах ясно говорило ей, что все они явились сюда не вопреки этой ужасной легенде, но благодаря ей.
Ни один нормальный человек не станет нарочно селиться и жить в кишащем привидениями, запятнанном кровью, полу-развалившемся и давно заброшенном замке. И все же смысл сказанного безошибочно подтверждался и тоном, каким говорил Аларик, и какой-то невысказанной радостью при ее словах, которая пробежала подобно шепоту, подобно ряби на воде по кружку его приближенных. Она вспомнила мертвецов у входа в замок. Разве нормальный человек станет так жутко, так ужасно шутить? Нет, нет, это компания каких-то ненормальных, как общество карликов или уродов. Невозможно сидеть рядом с ними даже в полном молчании и не ощущать этого. Ненормальность этих лиц не могла обмануть ее — на них на всех явно лежала печать испорченной души.
Разговор снова затих. Чтобы прервать начинающее действовать ей на нервы молчание, Джирел снова открыла рот.
— О Хеллсгарде ходит много странных легенд. — Она понимала, что произносит слишком много слов, но остановиться уже не могла: все, что угодно, только не эта кричащая тиши-па. — Например, о каком-то сокровище, и… и правда ли это, что попасть в замок Хеллсгарда можно только при заходе солнца, как случилось со мной?
Аларик помолчал перед тем, как ответить все с той же нарочитой уклончивостью:
— Про Хеллсгард ходят еще более странные легенды, чем эти, — и кто может сказать, сколько в них правды, а сколько вымысла? Сокровище? Очень даже может быть, что где-то здесь есть сокровище. Многие храбрецы приходили сюда в поисках его и остались здесь… навсегда.
Джирел снова вспомнила мертвецов на входе и бросила на Аларика быстрый горячий взгляд, который, если бы встретился с его взглядом, должно быть, зазвенел бы, как меч, скрестившийся с мечом врага. Но он, пряча едва уловимую улыбку, смотрел куда-то вверх, где в полумраке среди высоких стропил ходили тени. Догадывается ли он, зачем она явилась сюда? Он не задавал ей никаких вопросов. Джирел вспомнила улыбку Гая Гарлота, когда он посылал ее в этот поход, и все ее существо охватило безмерное изумление. Если Гай знал все заранее, если он нарочно послал ее на смерть… Она постаралась успокоиться и позволила себе удовольствие представить, как рукоять ее меча вдребезги крошит эту отвратительную, мерзкую улыбку.
А эти все смотрят на нее, они не отрывают от нее глаз. Слегка вздрогнув, она вернулась к действительности и сказала первое, что пришло в голову:
— Как все-таки на болотах холодно, когда садится солнце! — и немного поежилась. Она и вправду ощутила озноб и только теперь поняла, как холодно в этом парадном зале.
— А нам это даже приятно, — пробормотал Аларик, глядя ей прямо в глаза. — Как, впрочем, и всем остальным.
Она снова ощутила рябь легкого веселья, пробежавшую по лицам сидящих у огня, которую знали некую тайну и не желали делиться ею. Они не просто так собрались здесь. У них есть цель. Она поняла это как-то сразу, вдруг: странная, загадочная, непостижимая цель объединила их вместе столь тесно, что мысли, казалось, неслышно перетекают от одного к другому совершенно беспрепятственно, словно вся эта компания — одно существо, обладающее единым сознанием. И эта цель теперь включала в себя и ее тоже, причем не очень приятным образом. В воздухе явственно носилась опасность, а она здесь совсем одна, и вот уже опустилась ночь, а кругом бескрайние болота и топи, и ее окружают эти подозрительные, явно ненормальные люди, которые смотрят на нее своими широко раскрытыми жадными глазами и чего-то хотят от нее. Конечно, она бывала в опасных переделках, ей не привыкать, меч ее и на этот раз поможет ей пробиться и остаться в живых.
Вдруг из темноты появилась неопрятная девица в драной юбке, неуклюже, на цыпочках подбежала к Дамаре и зашептала той что-то на ухо. Джирел почувствовала некоторое облегчение: Дамара слегка наклонилась, слушая ее, и, слава богу, на одну пару глаз, жадно уставившихся на нее в упор, стало меньше. Джирел насмешливо смотрела на неряху. Ну и служанки у них тут, двор называется — слуги похожи на скотов, служанки настоящие свиньи, у них чистой одежды нет, что ли? В замке Джори даже кухарки одевались куда опрятнее.
Дамара снова повернулась к огню.
— Может быть, пора обедать? — спросила она.
Лица вокруг камина вдруг, словно по волшебству, просветлели, и Джирел ощутила, что напряжение, сковавшее все ее существо, несколько ослабело. Ага, все-таки мысль о еде им тоже приятна, значит, не столь уж ненормальны эти люди, как может показаться на первый взгляд. И все-таки — она ясно увидела это буквально через мгновение — даже пробудившийся аппетит на их лицах играл неестественными красками. Глаза светились неприятным светом, было что-то отталкивающее в том, как чувство голода отразилось на их лицах. Но главное, что на какое-то время их интерес сместился на еду, и эта ужасная настороженность и жадность, с какой они прежде смотрели на нее, пропала, и она могла немного успокоиться. Ух, словно тяжелая ноша спала с ее плеч. Она глубоко вздохнула.
Замызганные поварята и парочка неизвестно когда умывавшихся девиц уже вносили доски для столешницы и козлы и принялись сооружать стол прямо напротив огня.
— Обычно мы обедаем одни, — проговорил Аларик, в то время как остальные двигали свои сиденья, чтобы освободить место.
Джирел это показалось непонятной брезгливостью, тем более что они позволяли обслуживать себя столь бесстыдно неряшливым служанкам. В других домах всегда обедали все вместе, от господина до последнего конюха; все сидели за Т-образным столом, где знать отделяла от простолюдинов только соль. Но возможно, Аларик просто не позволял себе подобной близости и фамильярности с этими людьми, больше похожими на диких зверей, чем на человеческие существа. Ее даже охватила какая-то досада: эти люди со странными лицами и немигающими взглядами не имели ничего общего со своими слугами, и грубая животная сила последних не оказывала на них совершенно никакого воздействия. Простые солдаты вообще едва походили на людей, но по крайней мере их грубость была открытой и нормальной, это было нечто такое, что она еще могла понять.
Когда стол был накрыт, Аларик усадил ее рядом с собой по правую руку; с другой стороны от нее уселись двое мальчишек с порочными лицами. Вели они себя неестественно тихо. В обществе, которое она знала, молодые люди их возраста обычно бывают непоседливы и озорничают за столом. А эти вообще едва двигались, разве только затем, чтобы взять кусок, и это также вызывало необъяснимый страх.
Кто они? — мучительно думала она. Сыновья Аларика? Пажи или отпрыски благородных семейств? Она оглядывала сидящих за столом со все возрастающим замешательством, ища признаки родства в их мрачных лицах и ничего не находя, кроме некоего странного уродства, которое делало их неуловимо похожими друг на друга. Аларик даже и не пытался представить их ей, и она не могла понять, какие отношения связывают их вместе в эту тесную и непостижимую общность. Она встретилась взглядом с карликом, который сидел по другую сторону от Аларика, и, рассердившись на его откровенную ухмылку, быстро отвела взгляд. Он, несомненно, наблюдал за ней и не собирался скрывать это.
Принесли мясо, и разговоры, если они и были вообще, смолкли. Вся компания набросилась на еду с такой жадностью, что можно было подумать, будто они неделю сидели на хлебе и воде. Джирел попробовала кусочек — мясо на вкус показалось ей каким-то необычным, такого она еще не пробовала.
Выглядело оно свежим, но в нем чувствовались странные приправы с таким сильным вкусом, что от неожиданности Джирел чуть не подавилась. Она положила свой нож обратно на стол: мясо было как будто слегка с гнильцой, протухшее, в нем ощущалась жгучая горечь — ей не удалось подыскать нужное слово, — горечь, которая еще долго оставалась на языке после того, как пища была проглочена. Причем не только мясо — все, что стояло на столе, оказалось насквозь пропитанным этой странной горечью: и мясо, и хлеб, и овощи, и даже вино.
После первой храброй попытки Джирел даже и притворяться не стала, будто что-то ест. Она просто сидела, положив руки на край стола, правую поближе к рукояти меча, наблюдая, как вся компания жадно поглощает испорченную пищу. Конечно, нет ничего удивительного, что они едят в одиночестве. Скорей всего, даже невзыскательный вкус их слуг не выносит этого отвратительного, тошнотворного мяса.
Аларик наконец откинулся на высокую спинку своего стула и вытер свой кинжал о кусочек хлеба.
— Вы не голодны, леди Джирел? — спросил он, подняв бровь и критически глядя на поднос с нетронутой едой перед ней.
Она бросила короткий взгляд на еду и не смогла удержаться от гримасы.
— Нет, не голодна, — ответила она, усмехнувшись.
Но Аларик опять даже не улыбнулся. Он наклонился, подцепил кинжалом толстый кусок жареного мяса, лежащий перед ней, и швырнул его к камину. Обе борзые стремительно бросились за ним из-под стола и с голодным ворчанием принялись рвать его на куски; Аларик же скользнул по Джирел косым взглядом, криво усмехнулся, еще раз вытер кинжал и засунул его в ножны.
Если он хотел дать ей понять, что его собаки — равноправные члены его узкого кружка, то у него это получилось. И не было никакого сомнения в том, что именно это он и имел в виду своей ухмылкой.
Когда стол был убран, а в высоких и узких, как щели, окнах, прорезавших стены, исчезли последние отсветы заката, в зал вошел угрюмый тип, одетый в костюм из грубой шерстяной ткани, с факелом на длинном шесте, и принялся зажигать светильники.
— Вы когда-нибудь прежде бывали в Хеллсгарде, моя леди? — поинтересовался Аларик.
И поскольку Джирел отрицательно покачала головой, он продолжил:
— Позвольте же мне тогда предложить вам маленькую экскурсию — я хочу показать вам оружие и щиты моих предков. Кто знает? Может быть, вы найдете на наших родовых гербах что-то такое, что касается и лично вас.
Сама мысль, что она может обнаружить даже самое отдаленное родство с кем-нибудь из прежних обитателей Хеллсгарда, заставила ее внутренне содрогнуться. Но она пересилила себя, положила свою руку на предложенную ей руку хозяина и позволила ему повести себя в глубину огромного парадного зала, где горящие неровным светом светильники оживляли стены и заставляли шевелиться тени по углам.
Зал, должно быть, оставался все таким же, каким двести лет назад его оставили убийцы Эндреда. Щиты и оружие, которые все еще висели на стенах, были покрыты толстым слоем ржавчины — это и неудивительно из-за столь влажного воздуха болот; ветхие лохмотья, бывшие, видимо, когда-то вымпелами и гобеленами, все уже давно приобрели один и тот же цвет — цвет разложения, иначе его никак назвать было нельзя. Но Аларик, казалось, наслаждался этим запахом сырости, гниения и распада, как обычный человек наслаждается роскошью. Он медленно вел ее по залу, и она чувствовала на себе взгляды всей остальной компании, которые снова заняли свои места у камина и смотрели на нее, не отрываясь, немигающими пустыми глазами.
Карлик снова подхватил свою лютню и принялся бряцать, беря случайные аккорды, которые в полной тишине огромного зала отзывались эхом по углам. Ничто больше не нарушало тишину, кроме этих звуков — звуков их шагов по известняковым плитам и негромкого голоса Аларика, бормочущего комментарии к былой, а ныне исчезнувшей славе Хеллсгардского замка.
Они остановились возле входа в большое помещение, расположенное дальше всего от камина, и елейным голосом, со странной настойчивостью пытаясь встретиться взглядом с Джирел, Аларик сказал:
— Вот здесь, на этом самом месте, где мы сейчас с вами стоим, моя госпожа, двести лет назад погиб Эндред Хеллсгардский.
Джирел невольно опустила глаза и посмотрела себе под ноги. И увидела, что стоит на огромном размытом пятне с неровными очертаниями, напоминающем зверя с вытянутой шеей и распростертыми в разные стороны лапами. Пятно было черного цвета, оно широко растеклось по камню. Должно быть, Эндред был очень крупным мужчиной. И вот два столетия назад именно на этом месте он истек кровью и испустил дух.
Джирел чувствовала, как глаза нынешнего хозяина что-то ищут на ее лице. В них светилось странное, непонятное ожидание… Она перевела дух, чтобы заговорить, но не успела произнести и слова, как неожиданно, откуда ни возьмись, налетел порыв ветра — не порыв, а настоящий вихрь столь стремительной силы, с таким шумом, с такой яростью, что все светильники сразу погасли и темнота накрыла зал.
И в это мгновение непроницаемая тьма заполнила все закоулки парадного зала и неистовые оглушительные вихри заметались вокруг них. Вдруг чья-то мужская рука с жадностью, словно обладатель ее весь вечер с нетерпением ожидал этой минуты, схватила Джирел, сжала ее в смертельном объятии, и чьи-то губы алчно впились ей в губы таким свирепым и грубым поцелуем, каких она до сих пор не знавала. Это произошло так неожиданно, так внезапно, что все ее ощущения смешались и слились в один ответный вихрь неистовой злости на Аларика. Она начала бешено сопротивляться, стараясь освободиться от железного пожатия его руки, увернуться от этих жадных, алчных губ, — но в полнейшей темноте ничего не было слышно, кроме жутких завываний ураганного ветра. И теперь она больше ничего не чувствовала, кроме этого железного пожатия, этих отвратительных губ и нагло шарящей по ее телу руки.
Но мужская рука, вцепившаяся в нее железной хваткой, уже грубо, с неодолимой силой волокла ее по полу, и хватка ее не ослабевала ни на секунду, а чужие губы отвратительной лаской зажимали ее онемевший рот. Ей казалось, что все вместе: и этот поцелуй, и пожатие стальной руки, и оскорбительные поползновения чужой ладони, и вой ветра, и неистовая сила, которая тащила ее куда-то в темноте, — все это, слившись в единый вихрь, явилось проявлением одной и той же отвратительной и грубой силы.
И все это длилось несколько секунд, не более. Она помнила ощущение, когда ей в губы впились большие, квадратные и редкие зубы. Но не в свирепости поцелуя или объятия проявилось более всего это жуткое насилие и не в грубости, с какой неведомая сила тащила ее куда-то, но в том, будто все эти проявления были случайным дополнением к бушующей за ними страсти, которая накрыла ее с головой своей жаркой волной.
Ее душила бессильная ярость, она изо всех сил пыталась бороться, она пыталась кричать. Но с кем бороться? Упереться в грудь напавшему на нее? Но где эта грудь, которую можно было бы оттолкнуть? Где тело, от которого можно было бы уклониться, которое можно было бы ударить? Кому сопротивляться — и можно ли вообще сопротивляться в таких условиях? Ей удалось лишь захрипеть приглушенным животным горловым хрипом — она не в силах была оторваться от этих наглухо закрывших ей рот отвратительных губ.
Едва ли у нее было время подумать, все произошло так быстро. Внезапность и наглость нападения буквально ошеломили ее, она не успела даже удивиться тому, что ощущает только прикосновение грубых губ, только объятие сильной руки, только наглые поползновения чужих пальцев — и больше ничего. Зато у нее сложилось впечатление, будто ее выволокли из огромного парадного зала и затащили в узкий, крохотный чулан. Словно сама эта бушующая вокруг нее стихия насилия теперь была зажата в узком пространстве, и оттого она забилась еще яростней и неистовей.
И вдруг все кончилось — так быстро, что лишь ощущение тесно сдвинутых стен возникло в ее сознании. Тут же раздались негромкие изумленные восклицания, и все светильники разом опять загорелись. Словно для нее время бежало иначе, быстрее, чем для них. Еще через мгновение кто-то бросил в огонь охапку сухих веток: в камине вспыхнуло яркое пламя, с гудением устремившееся вверх по дымоходу, и на мгновение отбросило темноту назад.
Совершенно ошарашенная, Джирел стояла, пошатываясь, посередине зала. Рядом с ней никого не было, хотя она готова быта поклясться на кресте рукояти своего меча, что лишь долю секунды назад рот ее был зажат чьими-то тяжелыми и властными губами. А теперь все исчезло, будто ничего и не было. Ее не окружали тесно сдвинутые стены, не было ни ветра, ни тем более урагана, не раздавалось и ни единого звука.
Аларик стоял по другую сторону зала, как раз на кровавом пятне, где, по его словам, погиб Эндред. Она сразу подумала, с самого начала подсознательно догадывалась, что вовсе не его губы мгновение назад так яростно впивались в ее губы. И та пылающая страстность тоже принадлежала кому угодно, но только не ему, хотя он был единственным человеком, который стоял рядом с ней, когда все вдруг провалилось во мрак… Нет, ни в коем случае он не мог быть тем существом, чей отвратительный поцелуй все еще ощущали ее губы.
Она подняла нетвердую руку, поднесла дрожащие пальцы к израненным губам и дико осмотрелась вокруг, хватая ртом воздух, задыхаясь и чуть ли не всхлипывая от ярости.
Все остальные все еще сидели вокруг камина, занимая почти половину помещения в ширину. И едва вспыхнул свет от подкинутой охапки хвороста, она увидела, как мгновенное удивление на их озадаченных лицах исчезло, уступив место надежде. Широким шагом, почти бегом, Аларик приблизился к ней. В замешательстве она ощутила, как он схватил ее за плечи и стал энергично трясти, возбужденно бормоча что-то непонятное на неизвестном ей наречии:
— Г’аста-эст? Таи г’аста? Таи г’аста?
Она сердито оттолкнула его, но остальные уже окружили ее плотным кольцом и горячо, взволнованно залопотали:
— Г’аста таи? Эст г’аста?
Аларик первым взял себя в руки. Дрожащим голосом, в котором еще слышалось волнение, он с отчаянной решимостью задал свой вопрос:
— Что это было? Что произошло? Это был… это был…
Но, похоже, он не осмеливался назвать по имени то, к чему стремился всей душой, хотя в голосе его звучала надежда.
Джирел открыла было рот, чтобы ответить, но вовремя одернула себя. Она намеренно выдержала паузу, пытаясь совладать со слабостью, которая все еще кружила ей голову; пришлось опустить ресницы, чтобы скрыть одну догадку, которая неожиданно пришла ей в голову. Вот средство, которым она способна держать этих загадочных людей в руках: теперь ей известно нечто такое, что им безумно хотелось бы знать. Теперь она обладает преимуществом перед ними и воспользуется этим преимуществом в полной мере, хотя не вполне понимает, в чем оно заключается.
— П-произошло? — Ей не пришлось притворяться, чтобы изобразить некоторое заикание. — Подул, э-э, ветер, потом стало темно… не знаю даже, что сказать… все кончилось так быстро. — Она бросила взгляд в дальний темный угол зала, и страх в ее взгляде тоже был не совсем наигранным. Чем бы оно ни было — это был не человек. Она готова была поклясться, что за мгновение перед тем, как снова вспыхнул свет, стены надвинулись на нее так близко, словно она оказалась в тесной могиле; однако, едва зажглись светильники, все исчезло вместе с темнотой. Но эти губы на ее губах, эти большие редкие зубы, зверское объятие сильной руки — все было настоящее, все это она ощущала на самом деле. Хотя, с другой стороны, ведь она ощущала лишь объятие, поцелуй, бег пальцев по телу — рука, губы и пальцы, только это… Никаких намеков на осязаемое тело… Внезапно, содрогнувшись, она вспомнила, что Эндред, перед тем как его бросили в трясину, был расчленен… ах, Эндред…
Она сама не знала, произнесла ли она это имя вслух, но Аларик, словно кошка в мышь, так и вцепился в это нечаянно сорвавшееся с языка слово.
— Эндред? Это был Эндред?
Джирел, сделав невероятное усилие над собой, отчаянно сжала зубы, чтобы унять их стук и взять себя в руки.
— Эндред? Да ведь он уже двести лет как умер!
— Он никогда не умрет, пока… — вступил было один из юнцов с порочным лицом, но Аларик гневно повернулся к нему, хотя, как ни странно, голос его сохранял почтительную вежливость.
— Молчите!… Погодите-ка… леди Джирел, вы спрашивали, правдивы ли легенды о Хеллсгарде. Теперь я могу сказать вам, что в истории Эндреда все правда, от первого до последнего слова. И мы знаем, что он все еще ходит по этим залам, где спрятано его сокровище, и мы… мы… — Он помедлил, колеблясь, словно прикидывал, стоит ли продолжать, — Мы считаем, — наконец продолжил он, взяв себя в руки, — что есть только один способ найти это сокровище. Только призрак Эндреда может привести нас к нему. А призрак Эндреда до сих пор был… неуловим, по крайней мере до этого момента.
И снова она могла поклясться, что, начиная говорить, он и сам не знал, чем закончит, — во всяком случае, он вовсе не намеревался закончить именно этим. И она еще более уверилась в своей догадке, когда по группе его приближенных, окруживших ее тесным кольцом, как рябь по воде, пробежала легкая волна оживления. Словно они забавлялись тем, что она не поняла, да и не могла понять, тонкой шутки, которую только что услышала. Это читалось в каждом лице, каждом взгляде: широко раскрытые глаза женщин со впалыми щеками вспыхнули, засверкали, лица мужчин слегка передернулись, — они, казалось, едва сдерживались, чтобы не рассмеяться. И вдруг она почувствовала, что больше не в силах выносить и эту неестественность и таинственность, и это странное, почти неуловимое и вместе с тем таящее неизвестную опасность оживление без видимой причины.
Тем более что она была потрясена случившимся, и потрясена гораздо больше, чем ей самой хотелось признать. Ей не понадобилось больших усилий, чтобы симулировать слабость, — она отвернулась к огню, не в силах больше видеть эти ужасные лица, ей очень хотелось, чтобы они вообще куда-нибудь убрались, даже если это означало для нее полное одиночество в населенном призраками полумраке.
— Позвольте мне немного прийти в себя. Я хочу отдохнуть… у огня, — сказала она, — Может быть… он больше не вернется.
— Но он должен вернуться! — хором воскликнули они, и на лицах всех без исключения сияла уверенность. Даже собаки протиснулись вперед между ног обступивших Джирел людей и будто понимали, о чем идет речь, ибо перебегали мутными, возбужденными глазами от лица к лицу. Но тут заговорил Аларик, и все обернулись к нему.
— Вот уже много ночей мы тщетно ждали, что сила по имени Эндред даст нам о себе знать. И только с вашим приходом он явился в этом вихре, который… который… необходим, если мы хотим найти сокровище.
И снова при этом слове Джирел почувствовала, как все та же рябь радостного оживления прошла по стоящим вокруг нее людям. Ровным, невозмутимым голосом Аларик продолжил:
— Нам удивительно повезло, мы нашли человека, обладающего даром вызывать дух Эндреда. Я думаю, вы обладаете той врожденной свирепостью и отвагой, которую ищет и которую чувствует Эндред. Мы должны еще раз вызвать его из мрака — и для этого нам надо воспользоваться вашей силой.
Джирел недоверчиво оглядела стоящих вокруг.
— Вы хотите… и вы не боитесь вызвать… это… еще раз?
И в широко открытых ей навстречу глазах засверкало пламя, и это пламя не имело ничего общего с отраженным пламенем камина.
— Нет, не боимся, именно это мы и собираемся сделать, — пробормотал мальчишка с лицом негодяя, который стоял к ней ближе всех. — И мы не станем долго ждать…
— Но боже милостивый! — воскликнула Джирел. — Вы же сами говорите, якобы все эти легенды не лгут! А ведь в них говорится, что дух Эндреда поражает всякого, кто переступает порог Хеллсгарда. С чего это вы взяли, будто только я могу вызвать его? Вы хотите все погибнуть здесь ужасной смертью? А я не хочу! Я не вынесу этого еще раз — можете убить меня, но с меня хватит. Я сыта по горло поцелуями Эндреда!
На мгновение наступила тишина, все замолчали. Никто не хотел смотреть ей в глаза: встретившись с ней взглядом, они тут же отворачивались. Наконец Аларик сказал:
— Эндред гневается только на чужаков, явившихся в Хеллсгард, а не на своих родичей, их домочадцев и слуг. Более того, все легенды, о которых вы говорите, — легенды старые, в них рассказывается про незваных гостей, явившихся в этот замок очень давно. А с течением лет духи умерших насильственной смертью уходят все дальше и дальше от того места, где их настигла смерть. Эндред погиб очень давно, и он навещает Хеллсгардский замок все реже и с годами становится все менее мстителен. Мы много раз пытались заставить его вернуться — но удалось это только вам. Нет, госпожа моя, вам придется потерпеть, вы просто обязаны еще раз попробовать на себе, что такое насилие со стороны Эндреда, иначе…
— Иначе что? — ледяным голосом подхватила Джирел, положив руку на рукоять меча.
— Выбора у вас — и у нас — нет. — Голос Аларика был непреклонен. — Нас много, а вы одна. Мы будем удерживать вас здесь, пока снова не явится Эндред.
Джирел только рассмеялась.
— Вы что же, думаете, люди, принадлежащие Джори, дадут своей госпоже бесследно исчезнуть? Стены Хеллсгарда получат такой удар, что вы…
— Думаю, этого не случится, леди. Какие солдаты осмелятся сунуть сюда нос, если отважнейшая из них пропадет в Хеллсгарде? Нет, Джори, ваши люди не станут искать вас здесь. Вы…
Но Джирел отпрянула назад, и ее обнаженный меч заблистал в свете пламени камина. Но не тут-то было: чьи-то железные руки внезапно схватили ее сзади и сковали ее движения. В какой-то краткий миг — ужасный, страшный миг — она подумала, что это снова руки Эндреда, и сердце ее затрепетало от ужаса. Но Аларик улыбался, и она поняла, в чем дело. Это карлик подкрался к ней сзади, получив незаметный молчаливый приказ своего хозяина, и если ножки его были слабенькие, то руки обладали поистине железной хваткой медведя. Как ни пыталась она вырваться, ей не удалось освободиться. Чего она только ни делала: извивалась, ругалась и проклинала всех на свете, била каблуками, украшенными острыми стальными шпорами, — но ничто не помогало, он держал ее крепко. Она слышала, как кругом снова залопотали на непонятном липком языке: «Л’враиста! Таи г’хаста враи! Эль враист’таи лау!» И потом эти двое юнцов с дьявольскими лицами, словно две омерзительные обезьяны с оскалившимися ртами, быстро нырнули, вцепились ей в лодыжки и изо всех сил прижали ее ноги к полу. А Аларик шагнул вперед и вырвал меч из ее руки, при этом пробормотав что-то непонятное на своем идиотском языке, и вся толпа, видимо получив от него какой-то приказ, бросилась врассыпную.
Пока Джирел боролась с ними, она не отдавала себе отчета, чего же они хотят. Но вот раздался внезапный всплеск, словно ведро воды пролилось на пылающие бревна, за ним громкое шипение — пламя погасло, и густая темнота плотным одеялом накрыла весь зал. Вся толпа сразу куда-то исчезла, растворившись во мраке, пальцы, сжимавшие ей лодыжки, разжались, и огромные руки, которые держали ее столь крепко, мощным усилием швырнули ее, задыхающуюся от ярости, в темноту.
Бросок был таким сильным, что она беспомощно покатилась по скользким камням пола, и ее наголенники и пустые ножны глухо зазвенели по камню. Бездыханная, вся в синяках и царапинах, она не сразу пришла в себя, чтобы кое-как подняться на ноги — она была так ошеломлена, что забыла даже выругаться.
— Оставайся там, где стоишь, Джирел Джори, — прозвучал из темноты спокойный голос Аларика. — Ты не сможешь выбраться отсюда — мы охраняем каждый выход с обнаженными мечами. Стой на месте — и жди.
Джирел перевела дух и разразилась проклятиями в адрес его родственников, начиная от предков и кончая возможными потомками, причем с такой страстью, что, казалось, темнота на несколько минут раскалилась от ее ярости. Но она вовремя вспомнила предположение Аларика о том, что ярость и неистовство сами по себе способны привлечь сходную' ярость той странной силы, которая называется Эндредом, и замолчала так резко, что тишина буквально ударила ей в уши.
Это была не просто тишина, но тишина, наполненная напряженным, звенящим, жгучим ожиданием. Она чуть ли не кожей ощущала, как затаились там, в темноте, эти люди и ждут, сладострастно предвкушают то, что непременно должно произойти; и это напряженное ожидание словно опутало ее со всех сторон своей липкой паутиной, а концы этой паутины зажали в руках и держат ее невидимые стражи. И кровь леденела в ее жилах при мысли о той сущности, явления которой ждут они и которую они хотят поймать в свою паутину. Она подняла голову и всмотрелась в темноту над головой, уверенная, что оттуда вот-вот, уже сейчас, через мгновение бешеный порыв ветра завертит эту тьму вокруг нее и превратит ночь в хаос, из которого протянется к ней рука Эндреда… о, как долго, как страшно длилось это мгновение…
Но минуло мгновение, потом еще одно и еще, и наконец она не выдержала и, обратившись к темноте, неожиданно для себя самой тихим голосом произнесла:
— Могли бы хоть подушку мне бросить сюда, что ли. Я устала стоять, а сидеть на этом полу холодно.
К ее удивлению, во мраке послышались торопливые шаги, и через секунду к ее ногам, мягко шлепнувшись на камень, упала подушка. Джирел опустилась на нее и застыла, уставившись глазами во тьму. Так вот оно что, значит, они все видят, они могут видеть в темноте! Слишком уж уверенными были шаги, так не может идти человек, если он ничего не видит ни перед собой, ни под ногами, да и подушка упала прямо подле нее, как раз туда, куда нужно! Но тут она почувствовала непонятную усталость, обхватила руками плечи и постаралась больше ни о чем не думать.
Мрак, окружавший ее, казался беспредельным. Она совершенно потеряла ощущение времени. Сколько уже прошло с тех пор, как она сидит здесь? Минута? Год? А может, это века бегут один за другим в этом полном, абсолютном безмолвии, где не раздается ни единого звука, кроме ее тихого дыхания, слабые волны которого беспомощно бьются о стену напряженного ожидания. Ей опять стало страшно, и страх ее все нарастал. Вдруг завоет по темному залу этот неистовый, этот грозный ветер, вдруг снова схватит ее безжалостная рука, лишенная своего тела, и в губы ей жадно вопьется этот отвратительный рот с мерзкими редкими зубами… Холод пополз у нее по позвоночнику.
Ну хорошо, положим, он снова явится. Ей-то от этого какая польза? Эти жалкие недоноски, эти ненормальные, которые стерегут ее здесь, они ведь и не подумают поделиться сокровищем с ней. Она помнит, какая неистовая алчность горела в их глазах. Желание отыскать сокровище у них так велико, что они не побоялись пробудить этот кошмар, этот ужас, они бросили вызов самой смерти, легенды о которой люди шепотом пересказывают друг другу со страхом. Но знают ли они сами, что лежит в этой так строго охраняемой шкатулке? Что уж в ней может быть такого драгоценного, чтобы желание обладать этим оказалось выше страха смерти?
А для нее, есть ли для нее хоть какая-нибудь надежда? Если эта чудовищная сущность, которую зовут Эндред, нынче ночью не явится, то обязательно явится следующей ночью или через ночь, рано или поздно явится, и все эти ночи ей придется ждать, играя унизительную роль приманки, живца, на которого они хотят поймать обитающего в Хеллсгарде монстра. Она похвалялась, мол, люди ее обязательно придут за ней, но в глубине души она на это мало надеялась. Это были отважные воины, и они любили ее — но собственную жизнь они любили больше. Нет, в Джори не было человека, который осмелился бы попытать удачу там, где потерпела поражение она. Она снова вспомнила лицо Гая Гарлота и дала волю своим чувствам. Этот трус со смазливым лицом вынудил ее прийти сюда лишь для того, чтобы он мог обладать каким-то неведомым предметом, у которого даже нет названия, — и все только потому, что ему, видите ли, этого страстно хотелось… Ну хорошо, дай только выбраться отсюда, дай только остаться в живых, я размозжу тебе череп, я уж размажу твое красивенькое личико о рукоять своего меча… Ах, если бы только остаться в живых!
Медленно, незаметно вращается небосвод, усыпанный звездами, о, как высоко он за узкими стрельчатыми окнами, прорезавшими стену. Джирел сидела, обхватив руками колени, и смотрела в черное небо. Темнота над ее головой словно вздыхала о чем-то — струились, скитались по залу тонкие сквозняки, и каждый из них мог быть Эндредом, который в любую минуту готов был ворваться сюда из мрака ночи…
Но, положим, эти странные люди, захватившие ее в плен, слегка просчитались. Они думают, будто разоружили ее, но это не совсем так, они кое-что не учли, — она погладила, а потом покрепче обхватила руками свои защищенные наголенниками ноги и улыбнулась язвительной и вместе с тем озорной улыбкой.
Должно быть, уже после полуночи, когда Джирел, опустив голову на колени, дремала, из темноты послышался глубокий вздох; она тут же очнулась и испуганно подняла голову. Потом раздался тяжелый голос Аларика, усталый и разочарованный: он что-то говорил на своем тарабарском наречии. Джирел вдруг пришла в голову одна мысль: несмотря на то что язык этот, похоже, был для них родным (они разговаривали на нем только в стрессовых ситуациях и только между собой), но с ней они говорили без малейшего акцента, и это ее даже слегка удивило. Впрочем, ей было не до того, чтобы долго размышлять о странности этих отвратительных людишек.
Она услышала, как к ней приближаются чьи-то шаги: кто-то, несмотря на полный мрак вокруг, направлялся прямо к ней. Джирел сразу стряхнула с себя остатки сна и поднялась, разминая затекшие конечности. Никто не стал затрудняться, чтобы перевести ей слова Аларика, но она поняла и так: на эту ночь дежурство закончено. Впрочем, ей было уже наплевать, она слишком устала и хотела спать. Даже страх ее притупился за эти бесконечно тянущиеся ночные часы. Но внезапно цепкие пальцы схватили ее за обе руки, причем схватили сразу — обладателю цепких рук не понадобилось шарить, ловить ее руки в темноте, хотя даже ее привыкшие к мраку глаза не видели ни зги. Ее куда-то потащили, и она едва ковыляла, спотыкаясь и даже не пытаясь сопротивляться. Доставать припрятанное оружие пока не настало время, да оно и предназначалось не для этих людей, которые ориентировались в полной темноте, как кошки. Она подождет до тех пор, пока силы более или менее уравняются.
Никто не побеспокоился, чтобы зажечь огонь. Быстро и уверенно они тащили ее куда-то в полной темноте, и, когда неожиданно под ногами оказались ступеньки, ведущие наверх, споткнулась о них только Джирел. Они тащили ее по лестнице, потом по гулкому коридору; внезапный толчок — она пошатнулась, сделала несколько шагов, чтобы не упасть, и наткнулась на каменную стену. В ту же секунду за ее спиной резко захлопнулась дверь. Она быстро развернулась, и с губ ее сорвалось крепкое нормандское ругательство: она поняла, что ее оставили одну и заперли.
Она сделала попытку на ощупь исследовать тесные границы своей тюрьмы. Кое-как нашла нары, кувшин с водой, тяжелую грубую дверь, в щели которой уже проникал утренний свет. За дверью слышались отрывистые голоса, и через мгновение она поняла, о чем они говорят. Аларик вызвал одного из своих горилл и отдал приказание сторожить пленницу, пока он и его люди спят. Она поняла также, что это был, должно быть, один из тех его воинов, которые не принадлежали к его свите, поскольку он не мог видеть в темноте и принес с собой лампу. Интересно, знают ли слуги, как уверенно передвигаются их господа в темноте… а может, им на это просто плевать. Ей больше не казалось странным, что Аларик без малейшего страха повелевал столь звероподобными существами. Это совсем не трудно, если обладаешь такой сверхъестественной способностью, подкрепленной полным презрением ко всякой опасности.
За дверью все стихло. Джирел слегка усмехнулась, нащупала нары и прилегла. Из ножен ей в ладонь беззвучно выскользнул кинжал с тонким лезвием, который она прятала под наголенником. Она и не думала спать. Терпеливо, как кошка, притаившаяся у мышиной норы, она стала ждать, не отрывая глаз от щелей между досками двери, сквозь которые пробивался свет тусклого утра.
Ждать пришлось достаточно долго. Наконец охраннику, видимо, надоело вышагивать взад-вперед перед дверью, он громко зевнул и проверил, хорошо ли держится брус, запирающий дверь снаружи. Джирел снова улыбнулась, и на этот раз гораздо шире. Охранник что-то проворчал и — мысленно она умоляла его сделать это — наконец уселся на пол, подперев дверь собственной спиной. Она поняла, что он решил немного соснуть, в полной уверенности, что дверь нельзя открыть, не разбудив его. Собственных стражей она не раз заставала за подобной уловкой и сейчас надеялась, что произойдет то же самое.
Тем не менее торопиться она не стала. Только когда через некоторое время ровное дыхание спящего человека коснулось ее ушей, она облизала губы, пробормотала: милостивый Боже, сделай так, чтобы на нем не было кольчуги! — и приникла к двери. Кинжал ее был достаточно тонок, чтобы проникнуть сквозь щель… На нем, слава богу, не было кольчуги, а лезвие было острым как бритва. Едва ли он даже что-нибудь понял — скорей всего, он ничего не успел почувствовать, как был уже мертв. Она ощутила, как кинжал уперся в кость, и уверенно повернула его так, чтобы он прошел мимо ребра, на которое наткнулся, потом услышала, как охранник внезапно и испуганно хрюкнул во сне, затем глубоко вздохнул… Нет, он так и не проснулся. Через мгновение сквозь щели двери обильными потоками хлынула кровь, Джирел снова улыбнулась и вытащила кинжал.
Поднять брус с помощью того же кинжала тоже было довольно просто. Главная трудность заключалась в том, чтобы открыть дверь, подпертую снаружи грузным телом охранника, но она справилась и с этим, причем не наделав большого шума. На полу мерцал, ожидая ее, светильник, и тени ходили по длинному и пустому холлу. В конце его виднелась арка, ведущая к лестнице, и она догадалась, что этим путем ее сюда привели. Она ни минуты не колебалась. Она тщательно все продумала, когда сидела в темном зале, скорчившись на подушке, когда ждала, что в помещение, как бешеный вихрь, со свистом ворвется Эндред и снова набросится на нее.
Другого выхода из замка нет. Она это знала. В других замках существует черный ход, подземные ходы, ведущие за пределы крепости, в конце концов, можно выбраться через окно и бежать, спастись, но с Хеллсгардом все иначе: его окружают болота, и единственный путь на свободу проходит по дамбе, где теперь наверняка выставлена стража Аларика. Что и говорить, только в романах и в балладах этих бездельников менестрелей одинокий искатель приключений может бежать, несмотря на надежно охраняемые внутренний двор и ворота.
А кроме того, разве забыла она, что явилась сюда не для того, чтобы познакомиться с этими сумасшедшими из свиты Аларика? У нее четкая цель: во что бы то ни стало отыскать эту чертову Шкатулку с сокровищем, которое выкупит двадцать дорогих ей жизней, — ведь они ждут, они надеются на нее; она пришла сюда исполнить свой долг. Она сделает это или погибнет. И в конце концов, ей просто повезло, что замок оказался не пуст. Ведь не будь здесь Аларика с его гориллоподобным воинством и этой странной свитой, ей, возможно, и в голову бы не пришло бросить вызов могучему духу Эндреда. А теперь-то она понимает, что это, возможно, единственный путь, ведущий к успеху. Слишком много искателей приключений побывало здесь, они обшарили Хеллсгардский замок сверху донизу, вдоль и поперек и не нашли ничего, а значит, не оставили ей ни малейшей надежды на удачу, — и у нее бы, как и у них, ничего не вышло, но ей повезло, ей просто невероятно, головокружительно повезло. Аларик ведь недвусмысленно заявил: сокровище добыть можно, но существует только один-единственный, хотя ужасный и смертельно опасный путь — только он дает надежду на успех.
И в конце концов, что ей остается делать? Праздно сидеть и ждать, как беспомощная приманка, пока однажды ночью дух Эндреда не бросится на нее опять? Или самой выйти на поиски его, найти и вызвать на поединок? Результат все равно один и тот же: надо выдержать, вытерпеть его отвратительные объятия — и в том и в другом случае. Но сейчас у нее хоть появился шанс в случае удачи бежать с драгоценной шкатулкой или, в крайнем случае, спрятать ее, и тогда у нее будет что посулить Аларику в обмен на свободу.
Надежда, конечно, жалкая, надежда очень хрупкая, она прекрасно отдает себе в этом отчет. Но не в ее характере сидеть сложа руки и ждать смерти, — пускай жалкая, пускай хрупкая, но все-таки это надежда. Она сжала в одной руке свой окровавленный кинжал, в другой лампу и бесшумно и быстро, как кошка, стала спускаться по ступенькам вниз.
Крохотный кружок света, плывущий вместе с ней по холодным плитам пола, служил слабой защитой от мрака. Один порыв вихря, сопровождающего появление Эндреда, — и этот слабенький язычок пламени погаснет, и мрак поглотит ее, как пучина океана. А ведь здесь обитают и другие духи помимо Эндреда — маленькие холодные духи мрака, притаившиеся сразу за пределами узкого круга света мерцающей лампы. Осторожно пробираясь через парадный зал, она ясно чувствовала их присутствие… Она прокралась мимо погашенных бревен в очаге, мимо ветхих доспехов и гобеленов и приблизилась к тому самому месту, откуда, как ей казалось, лучше всего вы- звать эту страшную силу, которой она так боялась и с которой так хотела встретиться снова.
Но не так легко было отыскать это место. Не одну и не две долгие минуты она почти на ощупь двигалась по залу со своим крохотным, едва мерцающим светильником, пытаясь вспомнить, где это случилось в первый раз, пока краешек большого черного пятна не попал в кружок его слабого света; да, это было оно, формой напоминающее зверя, зловещего, как само убийство: на этих каменных плитах Эндред две сотни лет назад истек кровью.
Здесь овладел ею его жуткий, одержимый ненасытной алчностью дух; именно здесь, а не где-нибудь еще он должен явиться еще раз. Она с силой закусила нижнюю губу, сама не сознавая, что делает, шагнула на пятно и затаила дыхание. Целую минуту, не меньше, она стояла молча, ощущая, как мурашки страха бегут по спине, пока не собралась с духом и не сделала следующий ход. Уже слишком далеко она зашла, назад дороги нет, теперь ее ждет победа или смерть. Она глубоко вздохнула, подняла лампу и задула огонь.
Тьма обрушилась на нее с силой почти физически ощущаемого удара, тьма будто сжала все ее существо в тисках, заставив ее сделать резкий выдох. И вдруг страх ее куда-то исчез, испарился, и по всем ее членам пробежало знакомое пьянящее чувство крайнего возбуждения, восторга, как перед битвой; она гордо подняла голову, вызывающе посмотрела во тьму и что было сил закричала, обратив свой крик туда, где смыкались над головой гигантские своды потолка:
— Выйди из ада, о мертвый Эндред! Выходи, если смеешь, Эндред Проклятый!
И вот он, резкий порыв ветра — и вихрь, и бешеное движение чуждой и грубой силы! Сила эта мощным, неистово крутящимся ураганом, ворвавшимся в зал неизвестно откуда, заглушила, сорвала и унесла с губ ее последние слова и остановила дыхание. Еще последние звуки ее отчаянного вызова трепетали у нее на губах, как к ним неистово прижался чей-то жадный рот, словно пытаясь заставить ее замолчать, и огромная рука опустилась на ее плечи так резко, что она пошатнулась, а железные пальцы вонзились ей в предплечье. Хоть она и пошатнулась, но не упала, не смогла упасть, ибо эта ужасная сила повлекла ее куда-то с огромной скоростью, опережая само время.
Почувствовав на себе тяжелую руку, она инстинктивно наклонила голову, чтобы уберечься от прикосновения холодных губ, но не успела — как и в первый раз, квадратные, редко поставленные зубы впились ей в губы, и неистовый, чудовищный поцелуй вызвал волну ярости, вскипевшей в ее запечатанной глотке… но тщетны были все ее усилия одолеть, даже оказать хоть какое-то сопротивление этой неистовой силе.
Но все-таки на этот раз нападение не было столь ошеломляюще неожиданным, и она гораздо ясней отдавала себе отчет в том, что происходит. Как и в первый раз, дух Эндреда обрушился на нее сразу: отвратительные его губы овладели ее губами, и в то же самое мгновение стальная рука опустилась на нее всей своей тяжестью, и она едва удержалась на ногах. И в этот же миг мощная рука его швырнула ее на пол — ослепшую в этой непроницаемой черноте ночи, оглушенную ревом ветра, утратившую дар речи и совершенно оцепеневшую от яростной страстности его отвратительных губ, от боли вцепившихся в нее железных пальцев. Она смутно ощущала, как снова смыкались вокруг нее стены, все теснее и теснее, словно стенки могилы. Как и раньше, она понимала, что вокруг нее неистовствует, бьется и мечется громадная, жуткая сила, сила гораздо более жестокая и бессердечная, чем она думала, поскольку и губы, и обхватившая ее рука, и сжавшие ее пальцы — все это были всего лишь далеко не полные проявления какого-то неизмеримо более мощного вихря.
Да, это был самый настоящий вихрь — он вертелся, завивался, кружил, сжимался и суживался, словно вся эта неистовая сила по имени Эндред накапливалась и сосредоточивалась где-то дальше в едином шквале, смерче дикой энергии и мощи. Возможно, именно это ощущение вихревого сжимающегося вращения и производило впечатление сужающихся, смыкающихся вокруг нее стен. Ощущения ее были слитком смутны, чтобы можно было ясно выразить их словами, и тем не менее они были до ужаса реальны и ярки. Задыхающаяся, избитая и ошеломленная жестокой болью, Джирел понимала, что она стоит посередине огромного парадного зала, стены которого почему-то сдвигаются, сжимая пространство до размеров тюремной камеры.
Взбешенная, она изо всех сил ударила кинжалом по руке, стиснувшей ей плечи, по пальцам, вонзившимся в нее чуть ли до самой кости. Но, увы, удар получился неловким, он пошел под неправильным углом, и она была слишком ошеломлена, чтобы понять, пришелся ли он по реальной плоти или просто вонзился в некий бесплотный сгусток энергии. Во всяком случае, мощный захват нисколько не ослабел, мерзкие губы все так же сжимали ее губы в поцелуе столь неистовом и диком, приводившем ее. в такое бешенство, что ей оставалось только рыдать от бессильной ярости.
Стены были уже совсем близко. Ее дрожащие колени касались их холодного камня. У нее кружилась голова. Джирел протянула свободную руку и пощупала эти стены, влажные, покрытые каплями. Движение вперед прекратилось, и сила, которая звалась Эндредом, свернулась в один сгустившийся конус чистого насилия, который перехватил ей дыхание и заставил непроницаемую тьму бешено вертеться вокруг нее.
Несмотря на смятение, замешательство, несмотря на туман в голове, она все-таки сумела понять, что теперь находится в том самом месте, куда Эндред и хотел увлечь ее, где только камень, влага и тьма. И это место находится где-то в запредельном пространстве, во тьме кромешной, поскольку они достигли его слишком быстро, чтобы оно было реальным, — и тем не менее его можно было пощупать… Каменные стены, такие холодные на ощупь… но на чем это она стоит, что это за предметы скользят у нее под ногами, хрустят и постукивают друг о друга, когда она наступает на них? Кости? Боже милостивый! Неужели это кости прежних искателей сокровищ, которые наконец нашли то, что хотели найти, и обрели тут покой? Она была почти уверена, что шкатулка с сокровищем должна быть где-то здесь, да-да, наверняка, если, конечно, эта чертова шкатулка вообще существует — она здесь, в этом мраке, и ее не достать, если не проникнуть в самое сердце вихря…
Она уже почти потеряла способность ощущать что-либо, а вихрь, подобный завихрению в центре смерча, казалось, образовал некий вакуум, который тащил ее вон из собственного тела, где еще оставался один-единственный жалкий, однако все еще протестующий, сопротивляющийся кусочек ее личности, у которой, похоже, уже не оставалось сил бороться…
Тело ее оставалось где-то там, далеко, это был какой-то полуживой, едва шевелящийся червяк, сжатый в железных тисках чьей-то руки, задыхающийся от невозможности глотнуть хоть немного воздуха, потому что рот плотно закрывают чьи-то отвратительные губы, которые впились в нее с такой яростью, что реальный мир померк в сознании; червяк, который имеет наглость сопротивляться в этом пахнущем могилой узком пространстве, зажатом четырьмя каменными стенами, с которых сочится влага, а под ногами хрустят и стучат, переворачиваясь, чьи-то кости. Нет, не чьи-то, это кости тех, кто пришел сюда раньше ее…
Но ее самой там больше нет. Теперь она — это легкий, похожий на облачко дух, который связывает с ее слабеющим телом лишь тонкая, почти неуловимая ниточка. Дух, который сам подобен нити, сматывающейся с тоненького мотка пряжи, и увлекаемый все дальше и дальше вихрями смерча. Мрак ускользает куда-то в сторону — каменные стены больше не окружают ее тесной темницей, она движется вверх по виткам огромного расширяющегося вихря, который высасывает ее из собственного тела. А она все движется по все расширяющимся виткам спирали, по просторам ночи, где нет ни времени, ни пространства…
Где-то бесконечно далеко нога, которая ей уже не принадлежит, споткнулась о какой-то маленький предмет прямоугольной формы, и тело, которое ей также больше не принадлежит, опустилось на колени в россыпи влажных, глухо стучащих костей. И когда брошенное, покинутое тело упало прямо на каменный пол, весь усеянный костями, грудь, которая ей не принадлежит, больно ударилась об угол этого прямоугольного ящичка. Но во все расширяющихся спиралях вихря этот жалкий сморчок, который еще смел называть себя Джирел, вдруг взбунтовался.
Помни, ты должна вернуться, ты должна вспомнить, вспомнить что-то очень важное… очень важное…
И вот она снова лежит на скользких, холодных камнях, усеянных костями, и руки ее вцепились в маленький прямоугольный предмет, так же, как и эти камни, так же, как и эти кости, скользкий на ощупь. Какая-то коробочка, ящичек, влажная кожаная шкатулка, покрытая толстым слоем плесени. Шкатулка Эндреда, за которой безуспешно охотились столько искателей сокровищ в течение двух сотен лет. Шкатулка, защищая которую погиб Эндред и за которую она тоже погибнет, уже погибает во мраке и сырости среди костей. Погибнет от жестокой и неумолимой силы, которая снова устремилась к ней, чтобы схватить и унести за собой…
Все чувства опять почти покинули ее, но вдруг до ее затухающего слуха долетел далекий собачий лай — истеричный, визгливый лай. В ответ залаяла еще одна собака, потом послышался мужской голос, который кричал что-то на неизвестном языке, кричал дико и торжествующе, задыхаясь от ликования. Но опять налетел вихрь, и снова он попытался выхватить ее из тела, закружил ей голову, затуманил сознание, все поплыло…
Странно, но именно музыка, да-да, звуки музыки заставили ее прийти в себя. Где-то пели струны лютни, да так, словно само безумие бряцало по ним, беря один за другим дикие, немыслимые аккорды. Да, это лютня шута-карлика стонала и вскрикивала, и безумная музыка пробудила ее, вызвала из небытия, привела к ее собственному телу, которое ничком валялось в сырости и мраке. О, как больно ноет ушибленная о твердый угол шкатулки грудь…
А вихрь все раскручивался и отлетал все дальше и дальше. Стены раздвинулись, и она больше не ощущала тесноты тюремной темницы, и запах сырости и разложения больше не жег ей ноздри. Как вспышка, которая буквально потрясла ее, пришло понимание того, что случилось; она вцепилась во влажную шкатулку — стены вообще исчезли; она сидела, прижимая шкатулку к груди, и, моргая, вглядывалась в темноту.
Вихрь все еще ревел, все бесновался вокруг нее, но, как ни странно, он теперь ее больше не трогал. Нет, было что-то такое за пределами его — какая-то иная и странная сила, с которой он, похоже, вступил в схватку, сила, которая… которая…
Она снова оказалась в темном зале. Она почему-то поняла это сразу. Где-то звенели, назойливо дребезжали все те же безумные струны лютни, и она, сама не понимая, каким образом, могла все видеть. Еще было совсем темно — но она все видела, и видела очень хорошо. По залу разливалось ясное свечение, взявшееся словно ниоткуда, сияющее само по себе, и в этом призрачном свете не собственным зрением, не глазами, но всем своим существом она узнавала знакомые лица, знакомые фигуры, широким хороводом кружащие вокруг нее, словно они круг за кругом, круг за кругом исполняли странный колдовской танец. Вот мелькнуло изборожденное морщинами, сияющее от возбуждения лицо Аларика; вот сверкнули широко раскрытые глаза Дамары с огромными белками вокруг зрачков, слепо всматривающихся в темноту. А вот проплыли мимо и эти двое мальчиков с порочными лицами, по которым, казалось, пробегал отсвет самого ада. В ушах звучал неистовый лай собак, и одна из борзых прыжками пробежала почти вплотную и скрылась, и глаза ее тоже пылали нездешним, неземным, инфернальным огнем, а язык свисал между оскаленными в диком экстазе зубами. Этот безумный хоровод все кружил, все кружил вокруг нее в призрачном сиянии, которое трудно было даже назвать светом, — это было нечто совсем другое. И рыдали струны лютни, и пели струны с такой дикой силой, какой вряд ли можно было ожидать от этого инструмента, и на всех лицах играло жуткое веселье, дикая, потусторонняя радость, — даже на собачьих мордах сияла она, — и это было куда страшней, чем даже грозное нападение Эндреда.
Эндред… Эндред… Мощь этого вихря над ее головой, по силе подобная извержению вулкана, куда-то пропала… Теперь ее хватало лишь на то, чтобы шевелить щекочущие лицо рыжие пряди волос; ветер все еще неистовствовал, но как-то безвредно, и сквозь рев его все сильней прорывались резкие, визгливые звуки лютни. Куда девалась его бешеная энергия, которая совсем недавно так потрясла ее? А танец Аларика и его свиты, этот безумный хоровод, описывая вокруг нее виток за витком во тьме зала, каким-то непостижимым образом накапливал, наращивал свою мощь, и, стоя на коленях и прижимая к себе скользкую шкатулку, она ощущала это совершенно отчетливо. Ей казалось, что сам воздух вокруг нее, напрягаясь изо всех сил, поет, завывая, дикую песнь. Хоровод двигался в противоположную движению вихрей Эндреда сторону, и сила Эндреда явно ослабевала. Джирел чувствовала это, ясно ощущала, что он уже изнемогает во мраке над ее головой. Музыка визжала все громче, она заглушала вой слабеющего вихря, и жуткая радость на лицах проносящихся мимо в своем ужасном танце людей говорила ей почему. Это была битва, и в этой битве они каким-то непостижимым образом одолевали его. В безумных струнах лютни карлика, в несущихся по кругу в диком танце фигурах таилась мощная энергия, с которой не могла совладать вековая жестокая сила Эндреда. Скорчившись на полу, прижимая к ноющей груди шкатулку, она чувствовала, что мощь его уже почти иссякла.
И все же — та ли это драгоценная шкатулка у нее в руках, и за нее Ли они вступили в столь яростную схватку? Никто даже взглядом не удостоил скорчившуюся перед ними на полу девушку, никто даже мельком не посмотрел на предмет, который она судорожно прижимала к себе. Лица их были с восторгом обращены вверх, глаза слепо, в безумном экстазе уставились в темноту, словно видели там Эндреда, и… они безмерно желали его. Их лица выражали страстное вожделение, это оно заставляло их светиться столь безумной радостью. Джирел почувствовала такое утомление, что сознание ее почти перестало фиксировать что-либо, она тупо смотрела на то, что перед ней происходит, уже не испытывая ни замешательства, ни недоумения.
Она едва ли поняла, когда закончился этот дикий, невообразимый танец. Убаюканная безумным вращением безумного хоровода, впавшая в состояние транса, она склонилась головой к коленям, ощущая лишь головокружение. Но танцоры постепенно замедляли свое движение — и вместе с ними замедлял движение вихрь наверху. Больше не завывал ветер во тьме; наконец раздался долгий вздох, и звук его становился все тише и слабее по мере того, как хоровод танцующих замедлял свой бег…
И потом из темноты над головой раздался ответный долгий, мягкий сипловатый вздох, который задул ее сознание, словно пламя свечи…
Дневные лучи, просочившись сквозь высокие, узкие стрельчатые окна, коснулись сомкнутых ресниц Джирел. Она очнулась и с трудом разлепила веки, щурясь от света. Каждый мускул, каждая косточка ее гибкого сильного тела ныли после схватки с ночным шквалом и долгого лежания на холодных и твердых камнях. Она села, инстинктивно нащупав свой кинжал. Он лежал немного поодаль, потускневший от крови. А шкатулка… шкатулка!…
Паническая тревога, сжавшая ее горло, мгновенно стихла; она увидела этот покрытый плесенью драгоценный предмет, лежащий на боку как раз возле локтя, и облегченно вздохнула. Совсем маленький, с поржавевшими петлями, кожа побелела от времени и подгнила — еще бы, два века пролежала эта шкатулка черт знает где, в сырости и мраке. Но, похоже, она сохранилась нетронутой с тех самых времен; незаметно, чтобы ее открывали. Она взяла ее в руки и для начала слегка потрясла. Внутри что-то есть, что-то мягко стучит о стенки — по звуку и по весу похоже на какой-то мелкий порошок.
Вдруг внимание ее привлек тихий шорох… словно кто-то негромко вздохнул; она подняла голову и огляделась, пристально всматриваясь в темные углы зала. Но что это? Вокруг нее, образуя неправильную окружность, лежат распростертые тела ночных танцоров. Неужели они мертвы? Но нет, тихое дыхание вздымает груди лежащих, а на лице той, которая к ней ближе всех, — да это же Дамара! — выражение такого непристойного довольства, что Джирел с отвращением отвернулась. Но и на лицах всех остальных то же самое выражение. Она видывала в жизни, и не раз, валяющихся после ночного кутежа пьяниц, но куда им было до этих! Такое отвратительное, такое грязное удовлетворение было написано на лицах приближенных Аларика. Вспомнив, какое вожделение она видела в их глазах прошедшей ночью, она попыталась представить себе то таинственное удовольствие, какое они получили, когда она потеряла сознание…
Внезапно за ее спиной раздался звук шагов, и она быстро обернулась, приподнявшись на одно колено и крепче сжав рукоятку кинжала. Это был Аларик, он не совсем еще твердо держался на ногах и глядел на нее блуждающим, рассеянным взглядом. Его алая туника была покрыта пылью и измята, словно он всю ночь спал в ней на полу и только что встал. Он провел рукой по своим спутанным волосам, зевнул и с явным усилием всмотрелся в ее лицо, пытаясь сосредоточиться.
— Я приказал, чтобы вам подали лошадь, — сказал он наконец, но, даже когда он заговорил, глаза его безразлично блуждали по стенам зала. — Вы можете отправиться прямо сейчас.
Джирел даже рот раскрыла от изумления, обнажив свои белоснежные зубы. Он же на нее и не взглянул. Глаза его теперь слепо уставились в пространство, словно он предавался какому-то очень приятному воспоминанию, которое стерло из его памяти само существование Джирел. И на лице его появилось выражение той же самой грязной, непристойной пресыщенности — черты лица его размякли, и даже жесткая линия рта, прежде напоминавшая сабельный шрам, теперь обвисла.
— Н-но…
Джирел прищурилась и крепче вцепилась в заплесневелую шкатулку, из-за которой она рисковала собственной жизнью. Он снова вернулся к действительности и беспечно и вместе с тем нетерпеливо произнес:
— Ах, это! Это возьмите себе.
— Вы… вы хоть знаете, что это такое? Мне казалось, что вы хотели…
Он только пожал плечами.
— Прошлой ночью я не имел возможности объяснить вам, чего именно я хотел: на самом деле мне нужен был сам Эндред. Поэтому мне пришлось сказать, что нам нужно сокровище, вам это было понятнее. Ну а что касается этой полусгнившей коробки, я не знаю, что там внутри, да и, откровенно говоря, не хочу знать. Я получил что хотел, а это гораздо лучше… — И он снова отвел глаза, и взгляд его погрузился в блаженное воспоминание.
— Но зачем тогда вы спасли меня?
— Спас вас? — Он рассмеялся. — Про вас мы даже и не думали, когда занимались… тем, чем мы занимались вчера. Вы свою задачу выполнили и теперь можете отправляться на все четыре стороны.
— Задачу? Какую задачу?
На мгновение он снова вернулся от созерцания своих приятных воспоминаний к действительности — на лице его промелькнула тень нетерпения.
— Вы сделали то, для чего мы вас тут удерживали, — вы вызвали Эндреда и предали его в наши руки. Вам очень повезло, что собаки почуяли, что случилось, после того как вы ускользнули, чтобы вызвать дух Эндреда самостоятельно. И нам в этом смысле тоже повезло. Мне кажется, Эндред мог даже и не явиться, чтобы завладеть вами, если б только почуял наше присутствие. Не сомневайтесь, он нас боялся, и было отчего.
Джирел посмотрела на него долгим взглядом, холодок пробежал у нее по спине, потом она наконец проговорила:
— Кто вы такой? Что вы такое?
И на какое-то мгновение в голове у нее промелькнула надежда, что он не станет отвечать. Но он улыбнулся, и лицо его исказилось еще больше.
— Я — охотник, — мягким голосом сказал он. — Охотник за не-смертью. И как только у меня появляется шанс поймать не-смерть, я пью ее. Я и мои люди… мы испытываем настоящее вожделение к темной силе, которую порождают те, кто погиб насильственной смертью, и порой нам приходится преодолевать огромные расстояния между… от одного пиршества до другого, — Он снова на миг отвел глаза и с торжеством и каким-то злорадством уставился в пространство. И, все еще сохраняя этот блуждающий взгляд, голосом, которого у него она еще не слышала, он пробормотал — Думаю, вряд ли человек, который не пробовал этого, может представить себе то высшее, абсолютное наслаждение, тот восторг, когда пьешь, когда упиваешься не-смертью сильного призрака… особенно такого сильного, как дух Эндреда… когда ощущаешь эту черную силу, перетекающую в тебя глубокими волнами, когда засасываешь ее в себя — и жажда становится все сильней… чем больше пьешь, тем сильней жажда… ты чувствуешь… как тьма… сочится по телу, расходится по каждой жилке… это куда приятней, чем вино… опьяняет куда сильнее… Упиться не-смертью — о, это почти непереносимая радость.
Наблюдая за ним, Джирел почувствовала, как к ее горлу подступила тошнота. Сделав над собой усилие, она оторвала от него взгляд. Непристойный восторг, читавшийся в глазах Аларика, смотревших внутрь себя, был столь отвратителен, что она больше не желала видеть его. Она кое-как поднялась на ноги, все еще держа под мышкой шкатулку и намеренно избегая его взгляда.
— В таком случае позвольте мне покинуть вас, — сказала она, понизив голос, смущаясь непонятно отчего, словно она неумышленно подсмотрела что-то неподобающее, неприличное.
Аларик бросил на нее быстрый взгляд и улыбнулся.
— Вы совершенно свободны и можете ехать, когда и куда вам заблагорассудится, — сказал он, — но я бы посоветовал вам не терять понапрасну времени, если вы вдруг захотите вернуться обратно со своими людьми, чтобы отомстить той силе, от которой вы пострадали по нашей вине. Ее больше нет, — Его улыбка стала еще шире, когда он заметил, что она вздрогнула, поняв, что он имеет в виду, — та же самая мысль еще раньше промелькнула у нее в голове. — А нас тоже ничто больше не удерживает в Хеллсгарде. Сегодня же мы отправляемся дальше на поиски того, о чем я вам рассказал. И еще одно, перед тем как вы отправитесь в путь: мы перед вами в долгу — это ведь вы завлекли Эндреда и отдали его в нашу власть. Я совершенно уверен: не окажись тут вас, он бы просто не явился. Позвольте, перед тем как вы покинете эти места, предостеречь вас от кое-каких необдуманных действий, сударыня.
— Что вы имеете в виду? — Джирел бросила быстрый взгляд на него и снова опустила глаза. Она бы вообще не смотрела на него, если б нашла в себе силы. — От каких действий вы хотите предостеречь меня?
— Ни в коем случае не открывайте шкатулку, которая у вас в руках.
И не успела она рта раскрыть, чтобы задать еще один вопрос, как он улыбнулся, отвернулся и залихватски свистнул, поднимая своих приближенных. Спящие вокруг нее люди зашевелились, раздались звуки возни, шуршание одежды, вздохи и охи, зевки. Она постояла еще некоторое время не шевелясь, тупо уставившись на маленькую коробочку в своих руках. Потом повернулась и пошла за Алариком прочь из замка.
Впечатления прошедшей ночи были слишком сильны, чтобы так сразу забыть случившийся с ней кошмар. Но теперь даже мертвая стража у ворот замка не могла омрачить ее торжество.
Джирел ехала обратно по дамбе, освещенной яркими лучами утреннего солнца. Со стороны она могла показаться миражом одинокого всадника, едущего между синим небом и такими же синими озерцами болота, и за ее спиной Хеллсгардский замок тоже казался видением, плывущим по этим зеркальным водам. Мерно покачиваясь в седле, опустив голову, она вспоминала.
Перед ее внутренним взором вновь бушевал жестокий вихрь, жуткая, таинственная, всесокрушающая сила, столько лет хранившая от непрошеных гостей вот эту невзрачную коробочку, — и она сумела похитить сокровище… но что же лежит там внутри? Нечто близкое и дорогое Эндреду? Аларик мог и не знать, но он о чем-то догадывался. В ушах ее все еще звучало его предостережение.
Некоторое время она ехала, нахмурив брови, — но вот озорная улыбка заиграла на алых губах госпожи и повелительницы Джори. Ну что ж… много испытаний перенесла она из-за Гая Гарлота, у нее была причина примерно наказать его, но… нет, пожалуй, не станет она бить рукоятью своего меча по его смазливому ухмыляющемуся личику, как с наслаждением мечтала об этом раньше. Не-ет… у нее в запасе есть месть получше.
Она просто возьмет и вручит ему этот окованный железом крохотный кожаный ларчик и посмотрит, что из этого получится.
Тяжело, но мягко ступая, он размашистым шагом медленно продвигался по коридору своей сокровищницы. Его окружали экспонаты из различных миров; он перетряхнул немало времен и расстояний, чтобы наполнить раритетами свой дворец. Роскошный наряд, складками ниспадавший с его внушительного округлого тела, не имел цены, как и все в пределах этих стен. На тончайшей кисее был вытиснен неведомый узор, имеющий смысл лишь для мира, в котором она была изготовлена, но, бесспорно, прекрасный. Тем не менее любая вещица из его обширной коллекции по красоте не сравнилась бы с ним, и эта мысль была источником глубинного, греющего душу удовлетворения.
Его поступь отличалась великолепием и источала спокойную уверенность; он грациозно нес свое грузное тело. За объемистой фигурой развевались полы дорогой мантии. Он сладострастно провел рукой по телу, наслаждаясь искусным и изящным тиснением тончайшей ткани, соперничающей с паутиной. Глаза на самодовольном лице были полуприкрыты, радужно поблескивая из-под тяжелых век. Цвет их беспрерывно менялся, но любой оттенок был бесподобен.
Его снова покинул покой. Ему было хорошо знакомо это ощущение лихорадочного недовольства, разрастающегося где-то на краю сознания. Пришло время снова начать охоту за опасностями. Давным-давно, когда он только начал строить свою сокровищницу, ему было довольно одной красоты. Теперь ее недостаточно — понадобился еще и риск. Его вкусы становились все вычурнее и, пожалуй, испорченнее, поскольку он прожил уже немало.
Да, приобретение каждой новой драгоценности требовало известного риска. Следовало отыскать невиданное великолепие и невиданную опасность, затем подчинить себе одну и завоевать второе — от этой мысли его глаза снова поменяли цвет, а кровь быстрее побежала по жилам, пульсируя мощными толчками. Он снова погладил ладонью тисненую ткань одежд, прижимая ее к телу. Бесшумно и стремительно скользил он по полу, украшенному орнаментом из остро заточенных клинков.
Ничего больше не интересовало его в жизни, кроме своей коллекции красивых вещей, собранных из стремления к прекрасному. Впрочем, и тут уже проявился его прихотливый вкус. Повернув за угол, он взглянул на широкую раму на стене, и его глаз знатока увидел помещенные туда объекты под нужным углом. Там находились три организма — в том сочетании, которое когда-то вызвало его истинное восхищение. Возможно, в их мире они были живыми существами и даже обладали разумом, но его это ничуть не заботило. Он уже не мог припомнить, обладал ли хоть кто-нибудь в том мире зрением и интеллектом, необходимым для восприятия красоты. Он знал только, что на этом повороте коридора он всегда получал несравненное наслаждение при виде застывших в вечном совершенстве существ, помещенных им в рамку.
На этот раз его удовольствие от созерцания омрачилось. Его полузакрытые глаза медленно поменяли цвет, выдав гамму от желто-зеленого до холодноватого оттенка беспримесной зелени. Этот экспонат достался ему без всякого риска, отчего ценность раритета в его глазах понизилась. Трепет неудовлетворенности вновь пронизал его тело. Да, пора начинать новую охоту за сокровищами…
Вот и бархатная занавесь, а за ней — большой овальный камень, поверхность которого источает легчайший, подобный дыму, свет, расходящийся медленными волнами, лениво меняющими оттенок. Когда-то это явление его опьяняло. Он добыл камень на одной из центральных улиц огромного города, в ином мире, и давным-давно позабыл, где именно. Он даже не задумывался, был ли этот камень ценен для жителей того города и замечали ли они его неповторимость, но поимка сопровождалась всего лишь небольшой стычкой, и поэтому камень теперь обесценился для его придирчивого ока.
Проходя по коридору, он ускорил шаги, и вся массивная громада дворца едва заметно заколебалась под грузом его великолепия. Он все еще рассеянно поглаживал себя по полному боку, осязая тисненый узор, но мысли давно отвлеклись от коллекции сокровищ. Он проницал будущее, и его глаза теперь вспыхивали оранжевыми оттенками спектра, теплея от предвкушения опасностей. Ноздри его слегка раздувались, углы губ большого рта опустились в презрительной гримасе. Там, куда он ступал, орнамент из клинков на полу позванивал, остроконечные узоры дрожали под грузом массивного тела.
Он прошел мимо фонтана, изрыгающего цветное пламя, — ради него пришлось обратить в руины целый город. Затем он отодвинул в сторону портьеру, сплетенную из прочнейших хрустальных древков; только его могучая сила и могла сдвинуть с места это сооружение. Потревоженный занавес заиграл тысячами цветных огней, но такая красота уже не умиляла его.
Мысли летели впереди него, увлекая его в круглую сумрачную комнату посреди дворца, где он намечал себе дальнейшую цель наживы и откуда выходил на ее след. Он тяжеловесно шел по залу, не удостаивая взглядом накопленные сокровища, и кисейные одежды развевались за ним, подобно облаку.
В полумраке комнаты на стене тускло поблескивал огромный круглый экран — оставалось только включить его. Это и была дверь во время и пространство: дверь к прекрасному, к смертельным опасностям — ко всему, что оправдывало его жизнь, давно достигшую своего рубежа. Теперь уже было невероятно сложно подхлестнуть пресыщенные эмоции, некогда с такой готовностью отзывавшиеся на различные раздражители, счет которым он давно потерял.
Он вздохнул, и его обширная грудь еще больше раздалась в ширину. Где-то по ту сторону экрана, на тропинках иного мира, куда еще не ступала его нога, ждало сокровище — достаточно прекрасное, чтобы бросить вызов его скуке, и в меру недоступное, чтобы ненадолго рассеять ее.
Он подошел к экрану, и матовая поверхность прояснилась. По ней задвигались смутные тени, неясный шум заполнил комнату. Его обостренные чувства перебирали отдельные звуки и фигуры, тут же отвергая ненужные; светящиеся глаза округлились, оранжевые отсветы в них вспыхивали все ярче. Вот тени на экране замелькали чаще — там что-то обретало форму. Блики наконец сгустились в трехмерное красочное изображение, поначалу расплывчатое, а затем преобразившееся в пустынный пейзаж под ярким малиновым небом. Над песком колыхались высокие причудливые соцветия, меняющие оттенок от странного освещения. Он внимательно их рассмотрел и скривил лицо. Экран погас.
Он предпринял новые поиски в пустоте, прокручивая картины одна чуднее другой, но отверг их все, едва удостоив взглядом. Он видел городскую стену, сложенную из резных прозрачных плит, но даже не дал себе труда установить ее местонахождение. Ему являлись то крупная сверкающая птица с сияющим длинным хвостом, то восхитительный гобелен с вытканными на нем сценами из неведомых преданий, но, придирчиво изучив их, он от всего отказался, и оранжевый отсвет его глаз потускнел от надвинувшейся скуки.
На минуту его внимание привлек причудливо вытесанный высокий темный божок. Странную фигуру идола украшали драгоценные камни, источающие огонь. На мгновение его кровь ускорила свой бег по жилам: приятно было представить на своем наряде эти драгоценности, озаряющие дворцовые залы огненными бликами. Но, присмотревшись, он убедился, что никому не нужный божок стоит посреди заброшенного мира, самоценный в своем одиночестве. Дешево доставшееся имеет пресный вкус. Он вздохнул всей полнотой могучей груди и снова обратился к скольжению картин на экране.
Сначала его внимание привлек отдаленный золотистый проблеск в пустоте, а в уши проник отзвук безымянного мира. Он нехотя позволил теням на экране сгуститься в изображение. Там появился какой-то механизм, мечущий свистящие, извилистые молнии, но он лишь мельком окинул сооружение взглядом, потому что рядом уже вырисовывались две фигуры. Рассматривая их, он вдруг застыл, и беспокойные складки одежды опали вдоль тела. Глаза его снова вспыхнули оранжевым. Затаив дыхание, он стоял и смотрел.
Такие силуэты он видел впервые. Фигуры отдаленно напоминали его самого, но были гибки и куда более стройны, а пропорции тел причудливо отличались от его собственных. Одно из существ было, несмотря на всю непохожесть… Он задумался. Да, оно было красивым.
За его спокойствием затеплилось оживление. Чем дольше он смотрел на неведомый организм, тем более привлекательным казалось его изысканное очарование. Никакой вычурности, как у полыхающих огнем драгоценностей или у той птицы с великолепным оперением, — лишь утонченность сходящихся линий, плавность изгибов и нежные смешанные оттенки от абрикосового и кремового до оранжево-красного. Сине-зеленый покров мог, вероятно, служить просто одеждой. Ему стало любопытно, разумно ли это существо в достаточной степени, чтобы начать защищаться, и станет ли его напарник, склонившийся над мечущей молнии машиной, противиться похищению своего товарища.
Он придвинулся к экрану. Его дыхание участилось, а в глазах промелькнула первая красная вспышка — признак волнения. Да, это достойный трофей, прекрасный экспонат для его залов. Он уже представил его в рамке, украшенной в соответствии его с плавными утонченными изгибами и подчеркивающей его нежную цветовую гамму. Несомненно, эта добыча стоила усилий — если, конечно, ее поимка будет сопряжена со столь необходимыми ему опасностями…
Он положил руки на края экрана и слегка углубился внутрь; глаза его теперь угрожающе полыхали алым. Проблески молний в том механизме наводили на мысль об оружии. Если эти существа разумны… Любопытно будет установить предел их интеллекта и опробовать мощь неизвестного средства защиты…
Он понаблюдал еще, все более распаляясь, сгорбив внушительных размеров спину. Затем, едва двинув плечом, сбросил тонкий покров, словно досадную помеху, и утробно захохотал. Голый, безоружный, с алым блеском в глазах, он легко устремился вперед, в отверстый проем экрана. Ради этого и стоило жить — ради риска, ведущего к красоте…
Вокруг него заклубилась тьма. Он несся по созданному им самим коридору, сквозь бесконечность вне всякого измерения.
Усевшись на металлическую скамью, девушка скрестила длинные ноги, отчего складки ее блестящего платья вспыхнули на свету.
— Пол, долго еще? — спросила она.
Мужчина улыбнулся:
— Пять минут. Отвернись, я попробую еще раз.
Он опустил на лицо выпуклую прозрачную маску, закрыв от пламени загорелое лицо с приятными чертами. Девушка вздохнула и отодвинулась, отводя глаза.
Стены и потолок лаборатории тускло отсвечивали металлическим блеском. Стоило девушке пошевелиться, как в них колебалось мутное сине-зеленое пятно от ее платья. Она подняла голую руку, потрогала волосы и увидела, как вслед за этим взволновалось и отражение. Ее продуманная прическа выглядела на нем, как расплывчатое бледно-пепельное пятно, отливающее серебром.
По шороху, который издавали при трении хорошо смазанные металлические поверхности, она следила за перемещением рычага. Помещение озарилось золотистым сиянием, словно туда ворвался солнечный свет, — и все со свистом распалось на зазубренные фрагменты, словно от удара молнии. Стены заколебались, не сразу придя в равновесие от светового и звукового воздействия, затем шипение смолкло, пламя погасло. В воздухе плавал запах нагретого металла.
Мужчина удовлетворенно перевел дух и поднял обе руки, чтоб откинуть с лица маску. Она услышала, как он невнятно начал: «Ну, вот, справились. Теперь можно и…», но прервался на полуслове, так и не сняв маски и не отрывая взгляда от стены напротив. Наконец он медленно, почти автоматически отвел в сторону забрало, словно оно и было причиной видения, явившегося им обоим. Над нагромождением аппаратуры, управляющей механизмом, с которым он только что работал, появилась тень — на стену упал огромный неясный круг.
Вот тень сгустилась, словно сумерки у них на глазах мгновенно перетекли в ночь — такую темную, какой на земле не видывали, в эфирную черноту, пришедшую из бездн между мирами. Круг перестал быть просто тенью, превратившись в проем, распахнутый навстречу тьме. Тьма хлынула внутрь и окутала людей, подобно дыму. Блики на аппаратуре потускнели, затянув пеленой светлые волосы девушки, глянец ее плеч и переливы на платье. Мужчина не сразу сообразил, что видит ее словно в сумерках. Только тогда он будто очнулся и замахал руками, тщетно пытаясь разогнать полумрак.
— Аланна, — беспомощно произнес он, — что происходит? Я ничего не могу разглядеть…
Она растерянно всхлипывала, закрыв лицо руками, словно боясь, что их обоих поразила слепота. Мужчина ощутил непонятное головокружение, мешающее и говорить, и двигаться, и подумал, что сейчас упадет в обморок. Разум с готовностью отметил странное колебание пола под ногами, как если бы слабость и поражение зрения были его прихотью, а не вмешательством внешних сил. Но едва каждый из них успел хоть что-то пробормотать, отчаянно пытаясь найти разумное объяснение приключившемуся сбою органов чувств, как тьма стала кромешной. Помещение заполнила чернота, убив всю видимость.
Ощутив сотрясение пола, мужчина на краткий миг снова решил, что виной тому его собственное помутнение зрения и дурнота. Пол не мог сотрясаться — разве что от чьей-нибудь тяжелой поступи, но в помещении, кроме них двоих, никого не было. Следовательно, увесистые шаги, мягко приближавшиеся во тьме и заставлявшие содрогаться стены лаборатории, ему почудились…
В тишине мужчина ясно различал прерывистое дыхание Аланны. Вначале он не чувствовал страха — только удивление и любопытство. Девушка позвала: «Пол, Пол, не надо…» — и вдруг закричала. Он услышал самое начало ее вопля, и сразу же звук непостижимым образом прервался. На мгновение ее призыв эхом отдался в стенах лаборатории: видимо, от ужаса девушка завопила во всю мочь. Затем отзвук стал стихать, уносясь в неизмеримую даль, словно камнем падая в бездну, и только тихий писк, резонирующий в стенах помещения, какое-то время еще напоминал о нем. Невероятная скорость удаления крика придала всему происшествию оттенок кошмара. Мужчина не верил сам себе.
Тьма рассеивалась. Он протер глаза, все еще надеясь, что попал во власть кратковременного помрачения рассудка, и позвал:
— Аланна, кажется, я…
Но в полумраке он никого не увидел. Он не знал, сколько времени прошло с тех пор, как он впервые заметил круг на стене, до нынешнего момента, когда смог прийти в себя. Его взгляд был по-прежнему прикован к стене, на которой все так же лежала тень. Наверное, он уже успел и лихорадочно осмотреть помещение, и пройти все стадии от сомнения и возрастающего недоверия до состояния, близкого к истерике. Теперь, отказавшись от попыток возможного объяснения, мужчина взирал на стену с темным кругом на ней, втягивающим в себя из углов лаборатории последние остатки полумрака.
Приходилось верить глазам — Аланна исчезла. Ее поглотила тьма, невероятным образом проникшая в помещение. Некто, грузный и молчаливый, сотрясающий своей поступью стены, схватил ее в тот момент, когда она обращалась к Полу, приняв за него неизвестного похитителя. А когда она вскрикнула, незнакомец уже уносил ее с собой в неведомую даль.
У мужчины не оставалось времени, чтобы оценить невозможность происшедшего. Он был уверен лишь в том, что никто не выходил из лаборатории и что огромный круг на стене являлся дверью, через которую этот Некто проник, а потом удалился восвояси — и не один…
Между тем дверь закрывалась. Мужчина, не раздумывая, торопливо двинулся к стене, но налетел на ящик с механизмом, который испытывал до того, как на него нашло помрачение. При взгляде на прибор он обрел толику здравомыслия. Вот оно — оружие: какой-никакой, а контроль за ускользающей реальностью и осознание, что ты не совсем беспомощен. На секунду он засомневался, поможет ли какое-либо оружие против того, кто передвигается в абсолютной тьме бесшумными шагами, но притом сотрясающими здание до самого фундамента…
Механизм был увесистый. Будет ли он работать вдали от головной аппаратуры? Трясущимися пальцами мужчина нашарил ручку для переноски. Отрывая ящик от земли, он пошатнулся, но тут же обернулся, посмотрев на круг на стене. Огромная тень вбирала в себя остатки полумрака, едва ощутимо бледнея. Если он хочет успеть за неизвестным, проскользнувшим у него под носом, нужно поторапливаться.
Мужчина еще раз взглянул на пусковой рычаг, чтобы убедиться, что аппарат включен на полную мощность: питание инструмента зависело только от этого источника — если, конечно, можно будет передавать энергию на то неизмеримое расстояние, которое предстоит преодолеть. Последний критический осмотр лаборатории — вдруг все-таки Аланна где-то здесь…
Нижнее полукружье тени было порогом, за которым открывалась чернота. Он не стал задумываться, как сможет проникнуть в плоскую тень на плоской твердой стене, а просто неуверенно вытянул руку и шагнул вперед, затем еще дальше, слегка сгибаясь под тяжестью аппарата.
Вдруг всякая тяжесть исчезла. Пропали и свет, и звук — осталось только безбрежное пространство, увлекшее его в водоворот и завертевшее вверх тормашками. Бесконечно долго вращаясь в кромешной тьме, он видел, как перед глазами вспышками проносятся целые эпохи. И вдруг…
— Пол, Пол!
Все еще пошатываясь, он стоял в тускло освещенной круглой комнате со странным узором на стенах, который пока не удавалось хорошо рассмотреть. Все органы чувств были в полном разладе, даже зрение только-только начало проясняться. Ему показалось, что в полумраке он видит Аланну — длинные светлые волосы, спадающие на обнаженные плечи, лицо, искаженное смятением и ужасом.
— Пол, ответь же мне! Что это? Что случилось?
Дар речи еще не вернулся к нему. Мужчина счел за лучшее покачать головой и лишь крепче вцепился в ручку аппарата, чья тяжесть так и пригибала его к земле. Аланна зябко поежилась и обхватила себя голыми руками за плечи — на кремовой коже остались светлые лунки от ногтей. Зубы ее стучали, но не от холода.
— Как мы сюда попали? — спрашивала она. — Как нас сюда занесло? Давай вернемся обратно, а? Интересно, что же такое случилось?
Она не требовала ответа, словно сейчас для нее важнее была сама речь, чем ее смысл.
— Оглянись, Пол! Смотри, мы пришли оттуда…
Он обернулся и увидел на тусклой стене огромное круглое зеркало, но зеркало неправильное, поскольку в нем отражались не они с Аланной, а его лаборатория. Заглянув туда, он ясно, как на картинке, разглядел знакомое помещение с металлическим отблеском стен, датчики на приборах и поднятый вверх рычаг, свидетельствующий о сокрушительной мощи механизма, оттягивавшего ему руку. Но осталась ли эта мощь в аппарате? Здесь, в этой ирреальности? И откуда им знать, что Некто, обитающий здесь, настроен к ним враждебно?
Во все это было слишком трудно поверить. Скорее всего, на самом деле они по-прежнему в лаборатории и оба видят один и тот же сон. Мужчина решил, что принимать все это за действительность даже опасно, поскольку, если допустить, даже в порядке исключения, что такое возможно, то… Но как это может быть правдой?
Он поставил ящик на пол и, машинально растирая себе руку, стал осматриваться. Язык плохо его слушался, но один вопрос требовал немедленного выяснения.
— Аланна, это… существо — оно какое? Как оно тебя…
Она плотнее обхватила себя за голые плечи; по всему ее телу пробежала дрожь. Зелено-голубые блестки на платье холодно вспыхивали при каждом ее движении, словно звездочки. Голос девушки срывался, глаза были пусты — казалось, весь рассудок ее словно бы затянут пеленой. Но когда она заговорила, слова ее звучали вполне разумно и отвечали течению его мыслей.
— Мне, наверное, все это снится. — Голос ее доносился словно откуда-то издалека. — Это не на самом деле. Но… что-то обхватило меня там, — она кивнула в сторону лаборатории, отражавшейся в зеркале, — и все завертелось, а потом… — Ее снова сотрясла дрожь. — Я не знаю…
— Ты его не видела?
Она покачала головой.
— Может, и видела, не знаю. Я так растерялась… Мне казалось, что мы проникли через дверь. Ведь это можно назвать дверью? — Она нервно хохотнула, готовая разрыдаться. — Я… слышала, как оно уходит.
— Но какое оно? Как оно выглядело?
— Не знаю, Пол.
Он сомкнул губы, хотя вопросы так и рвались наружу. Да, во сне многие вещи кажутся непривычными — например, этот узор на стенах. Он допускал, что порой можно смотреть на что-то и быть не в силах это разглядеть как следует. Дрожь, бьющая Аланну, свидетельствовала о сильном потрясении. Вероятно, ее рассудок предусмотрительно затуманился, спасаясь от перенапряжения. Тем временем она спросила:
— Пол, так мы возвращаемся?
Взгляд ее метнулся к зеркалу с отраженной в нем лабораторией. Наивная — она инстинктивно отказывалась понимать что-либо, кроме очевидной трудности их положения. Мужчина не знал, что ответить. Он едва не сказал: «Подожди еще минутку, и мы проснемся». А что, если нет? Что, если они в ловушке? Вдруг Существо вернется и…
Он нехотя произнес:
— Конечно же, мы спим. Но пока мы не проснулись, давай принимать все за реальность. Мне не очень хочется («На самом деле, — признался он себе он, — я просто боюсь»), но придется. Возвращение ничего не даст, если мы будем спать и дальше. Все может повториться.
Оно может снова явиться во сне и утащить их назад, подумалось ему; к тому же, разве люди не умирают во время сна — когда видят сны? Он в раздумье потыкал носком ботинка неповоротливый ящик: «Может, от него будет хоть какая-то польза? Если тут вообще можно помочь. Если же нельзя, то и вреда от него не случится…»
Он взглянул на высокий неровный проем — вероятно, дверь, уводящую к другим помещениям этого невероятного, пригрезившегося им здания. Значит, Существо туда и скрылось. Наверное, стоит его разыскать. Если они хотят проснуться невредимыми после этого кошмара, возможно, надо действовать решительно, пока оно не подозревает о погоне. К тому же, Существо может и не догадываться о присутствии постороннего. Оно, вероятно, оставило Аланну одну в полутемной комнате, рассчитывая вернуться, но не ожидая застать ее под чьей-либо защитой — тем более вооруженной защитой…
Впрочем, будет ли прок от его оружия? Пол усмехнулся. Хорошо было бы опробовать аппарат. И все-таки его не покидала мысль, что странное внеземное Существо может в этот момент не сводить с него пристального взгляда. Полу ни в коем случае не хотелось, чтобы неведомый хозяин усомнился в его беспомощности. Главное — внезапность. Оружие следовало скрывать до тех пор, пока не придет время пустить его в дело — если вообще придется… Он чуть-чуть передвинул рычажок регулятора рядом с линзой. В стерильной атмосфере лаборатории прибор исправно выдавал разряды. Будет ли он работать во сне?
Очень долго не было никакого результата. Затем на подставленной под раструб ладони Пол ощутил слабую, едва заметную пульсацию — опробовать аппарат на большей мощности он не решался. Сможет ли прибор ее развить, если понадобится? Пол не знал. Кто мог подумать, что придется испытывать изобретение в такой фантастической ситуации!
— Аланна, — обратился Пол к девушке, — надо бы тут поосмотреться. Нет смысла стоять и ждать, пока оно вернется. Может, оно доброе — так часто бывает во сне. Но мне бы хотелось увидеть, что там снаружи.
— Мы же через минуту проснемся, — кивнула она, стуча зубами. — И мне уже гораздо лучше, правда. Просто… нервы.
Пол решил, что она оправляется от потрясения. Скорее всего, любой поступок, даже безрассудный, будет для них лучше, чем просто бездействие. Он воспрянул духом и поднял ящик.
— Но, Пол, это ведь невозможно!
Она было уже направилась к двери, однако вдруг что-то вспомнила и обернулась:
— Разве я тебе не сказала? Я уже пробовала, еще до твоего появления: там коридор, а на полу повсюду ножи… Узоры из лезвий, острые спирали и… другие фигуры. Смотри.
Она приподняла блестящий подол и выставила вперед ногу. Пол разглядел свежие глубокие порезы на кожаной подошве туфли. Слегка поморщившись, он все же сказал:
— Давай все-таки попробуем. Пошли!
Перед ними простирался коридор, исчезающий в багровой дали; огромные готические ниши и арки наслаивались друг на друга. По стенам были развешаны некие предметы. На многих из них, как и на настенном рисунке в первой комнате, было трудно сосредоточить взгляд: они настолько противоречили человеческому опыту познания, что их назначение не достигало рассудка. Взгляд бессмысленно скользил по ним, не приводя ни к каким умозаключениям. Полу подумалось, что помещение очень напоминает музей, а внушительные сооружения на стенах — витрины с экспонатами.
У самой двери к стене был прислонен узкий пустой ящик высотой около шести футов и достаточно глубокий, чтобы туда мог встать человек. По краю он был хитроумно и вычурно украшен; цвет отделки замечательно гармонировал с зелено-голубым платьем Аланны, а вплетенные в нее серебряные нити перекликались со светлым оттенком ее блестящих волос.
— Похоже на гроб, — произнесла Аланна.
В голове у Пола промелькнула какая-то мерзкая догадка. Он не стал вдумываться и поспешно отогнал ее, но в очередной раз обрадовался, что не зря тащил сюда аппарат. Впереди по коридору разливалось странное мерцание. Полу все еще не удавалось как следует всмотреться, зато четко стал виден стальной узор из острых клинков на полу. Ему подумалось, что выбор подобного украшения для пола в высшей степени странен, и он еще раз вспомнил увесистые шаги в темноте лаборатории, от которых сотрясалось все здание. А теперь они во сне идут по заточенным лезвиям. Вернее, собираются пойти. Но как?
Спиральный рисунок складывался в петли и розетки. Пол еще раз осмотрел их и обратился к девушке:
— Уверен, у нас получится. Между клинками есть немного свободного места — можно ступать, но осторожно.
А если будет не до осторожности? Если придется спасаться бегством? Вслух он произнес: «Надо рискнуть» — и эти слова, впервые с начала видения, навели его на мысль о том, что в этом сне есть место и спешке, и риску, и опасности…
Он крепче сжал ручку ящика и аккуратно поставил ногу в пространство между стальными спиралями. Аланна, ухватившаяся за него ради равновесия, шла следом на цыпочках. Кругом царило безмолвие; огромные пустоты звенели от тишины, не возвращая эха.
Они очень медленно продвигались вперед, озираясь в поисках признаков жизни и напряженно всматриваясь вдаль. Все их чувства были до крайности обострены в попытках уловить легчайшее сотрясение пола, возвещающее приближение обладателя такого громадного тела. Но тот, кто открыл им дверь, давно ушел и дал им небольшую передышку, чтобы прийти в себя.
Свободной рукой Пол давил на регулятор разряда, ладонью ощущая слабую вибрацию раструба. Вибрация означала, что связь между прибором и далекой лабораторией сохраняется. Будь оно иначе, он не решился бы и дальше пробираться по этому невероятному зданию, среди острых мозаичных рисунков.
Они шли медленно, встречая различные диковины. Огромный прозрачный занавес складками ниспадал со сводчатого потолка — неподвижный, словно окаменевший. Они проскользнули в щель между разошедшимися портьерами, слегка их задев и вызвав этим самым сноп ярких холодных искр. Далее посреди коридора им встретился фонтан, извергающий языки бесшумного пламени. Повсюду на стенах, в рамах и без рам, находились предметы слишком загадочные, чтобы постичь их суть. Эта загадочность и тревожила Пола. Во сне обычно встречаешь явления из своего прошлого — страхи, надежды, воспоминания. Но разве может присниться то, чего ты не только никогда не видел, но и не смог бы вообразить?
Они обогнули овальный камень, вырастающий прямо из пола. Рассмотрев украшающий его орнамент из металлических завитков, оба почувствовали головокружение — весьма опасное, если учесть, что падать пришлось бы на остро заточенные лезвия.
Им пришлось пройти мимо невыразимого явления, пришпиленного к черной дощечке на одной из стен. Его чарующая прелесть вызвала у них слезы. Предмет был несравненной красоты, столь далекой от человеческого понимания, что их память не сохранила никакого образа — лишь живое впечатление от изящества, слишком утонченного для мертвой хватки разума.
Теперь Пол удостоверился, что не спит, поскольку в человеческой памяти не могло быть ничего, напоминающего такую вещь. Их органы чувств, взбодренные неуверенностью и страхом, воспринимали все ярко и живо и тем не менее будто сквозь туман, рассеивавшийся по мере продвижения. Пола мучило ужасное подозрение — неужели это все-таки не сон? Неужели они очутились в некой чуждой реальности? А еще тот непонятный ящик у выхода из комнаты, смахивающий на гроб и украшенный в соответствии с цветовой гаммой платья и волос Аланны… Интуиция уже подсказала Полу, для кого приготовлена эта упаковка. Он понял, что коридор и все здание заполнены чудесными экспонатами, и догадался, что Аланна тоже оказалась здесь неспроста. Эта мысль была очень пугающей, даже для самого фантастического сна…
— Пол, взгляни.
Он увидел, что Аланна привстала на цыпочки, потянувшись к стальной голубоватой рамке на стене, не содержащей ничего, кроме смутного розоватого мерцания. Заинтригованная, девушка пошарила внутри рукой. Пока ей еще не приходил на ум ящик у дверей комнаты. Не задумывалась она и о том, что от этого сна ни одному из них, возможно, уже не пробудиться…
— Смотри, — обратилась она к Полу, — внутри вроде бы пусто, но на ощупь… Там что-то похожее на пух. Как ты думаешь…
— Никак не думаю, — ответил он с невольной резкостью. — Все здесь выглядит бессмысленно.
— Но, Пол, здесь есть прелестные вещицы. Вот, например, этот… снегопад вверху, между колонн.
Он поднял голову. Свод терялся в пелене, состоящей из застывших в воздухе фигурных снежинок. Возможно, они были лишь вышивкой на кисее, слишком тонкой, чтобы ее рассмотреть. И все же Полу показалось, что снежные хлопья едва заметно колеблются. Они вздрагивали, потом успокаивались, будто бы…
— Пол!
На миг все замерло. Аланна могла и не шикать — у него сердце замерло от неимоверного усилия хоть что-нибудь расслышать, рассмотреть, ощутить. Сомнений не оставалось: снежный занавес подрагивал, а вместе с ним дрожал пол — издалека доносились слабые толчки.
«Это оно, — подумал Пол. — Не сон».
То, что прогулка им не пригрезилась, он понял еще раньше. В данный момент их окружала невозможная действительность, а неведомый Враг приближался весомыми бесшумными шагами. Оставалось только ждать — ничего больше.
Оно шло за Аланной, и Пол знал зачем. Его оно не возьмет, а просто сметет своим мощным напором, словно дымку, устремляясь прямо к цели. Хоть бы аппарат подействовал… Сердце у Пола тяжело и глухо застучало, вторя отдаленным шагам.
— Аланна, — позвал он девушку, стараясь не допустить дрожи в голосе, — спрячься за что-нибудь — вон хоть за ту колонну — и не шевелись. А если я крикну — беги!
Он сам встал за одну из опор. Рука затекла от тяжести ящика, но вибрация линзы, отдающаяся в ладони, сулила определенное преимущество. Должно сработать.
Колебание под ногами нарастало, а шагов по-прежнему не было слышно. Только по силе толчков Пол мог судить о том, как близко находится Существо. Теперь уже дрожали и колонны, а «снегопад» колыхался всякий раз, как некая нога бесшумно сотрясала коридор. Полу вспомнились узоры из отточенных лезвий, по которым так уверенно и непоколебимо ступал неизвестный.
Он едва не запаниковал, уже пожалев, что решился встретиться с хозяином. Следовало бы затаиться в комнате с зеркалом — а еще лучше броситься обратно в темный водоворот, который принес их сюда. Но из кошмара нет обратного пути. Пол покрепче сжал раструб аппарата, выпускающий слабые разряды в ладонь, и приготовился метнуть молнию — но в кого?
Оно уже подошло совсем близко и теперь находилось за снежной завесой, у самых колонн. Полу почудилось какое-то смутное продвижение сквозь хлопья. Снежинки разлетались, потревоженные чьими-то могучими плечами, и роились вокруг огромной головы преследователя. Его было невозможно ясно разглядеть — выделялись лишь очертания высокой, уродливой и ужасной фигуры, чьи глаза багрово светились сквозь пелену.
Оценив внушительные размеры Существа, Пол непроизвольно стиснул в руке свое смертоносное оружие. Время будто застыло. Пол был слишком поражен величиной явившегося ему Существа, чтобы страшиться неуспеха своей затеи: ошеломление отогнало все прочие мысли. Он едва успел удивиться, когда золотистое пламя с шипением вырвалось из его рук, озарив все кругом. Воздух пронзительно взвизгнул, и напряжение вдруг спало. Выпуская сокрушительные разряды в неприятеля и видя, как темнеют каменные колонны под атакой световых лучей, Пол почувствовал, что все мышцы у него разом обмякли. Вспышки слепили его; он щурился, удерживая регулятор разряда в крайнем положении. От обугленного металла и камня стоял удушливый запах. Где-то обрушилась колонна, скошенная огненным лезвием; наверное, Существу уже давно пришел конец. На самом краю сознания забрезжила надежда…
Всхлипы Аланны убедили Пола в том, что его радость преждевременна. Он запоздало спохватился опустить забрало шлема, который так и не снял, но вспышки почему-то больше не слепили его. Среди вытянутых, извилистых сполохов Пол увидел, как валятся колонны, как стальные розетки под ногами становятся сизыми и плавятся от жара. А Существо по-прежнему высилось среди каменного крошева… Его лизали огненные языки; пламя плескалось о его грудь, бессильно стекая по могучим плечам подобно безвредным водяным потокам. Глаза Существа потемнели от гнева, из багровых став фиолетовыми; вытянув устрашающую конечность, оно тяжкими, грузными шагами двинулось вперед, смахивая с лица искры.
— Аланна, — едва слышно произнес Пол среди гудения пламени, — тебе нужно спасаться. Я задержу его, насколько смогу. Беги, Аланна…
Он не знал, подчинилась ли она: нельзя было надолго отвлекаться от своего безнадежного занятия, нельзя было мешкать — приходилось бороться за каждую минуту, полминуты, за каждый вздох свободного существования. Лучше не загадывать, что случится потом. Может, вовсе не смерть, а нечто более неведомое и непонятное…
Пол знал, что сопротивление бесполезно и бессмысленно, но решил не сдаваться до последнего вздоха. Участок коридора между ним и Существом напоминал теснину, одна стена которой к тому же была повреждена огнем. Пол метнулся к ней, уворачиваясь от надвигающегося исполина и исчерчивая шипящими разрядами почерневшие камни. Отовсюду сыпалась выбитая крошка, от неимоверного жара сгибались несущие опоры. Скрежетали друг о друга расколотые плиты, скрипели стены. Наконец они медленно сложились, накренились и рухнули. Известковая пыль облаком затянула обвал, но не заглушила неумолчный треск разрядов и визг металла по камню.
Вдруг до Пола явственно донесся чей-то глухой стон. Он на мгновение застыл, не осмеливаясь сразу поверить, что наконец сладил с Врагом, боясь даже приблизиться к месту предполагаемого триумфа. Но едва он бросил взгляд на груду сложившихся домиком стен, как надежда тут же сменилась отчаянием: каменные плиты лишь мгновение сопротивлялись внутреннему напору — всего мгновение.
Пыль, камни, стальные фермы — все посыпалось с исполинских плеч Существа, показавшегося в искореженном проеме. Зазубрины молний, истошно пища, тыкались ему в лицо, но оно их едва ли замечало. Стряхнув с себя обломки стены, колосс двинулся дальше; глаза его полиловели от злости, мощные руки шарили перед собой.
Оружие не помогло. Пол снял палец с рычага, и визг разрядов утих, длинные хвосты молний поблекли. Природный инстинкт, дошедший сквозь миллионы лет от неведомого прародителя-воина, подсказал ему замахнуться тяжелым прибором и швырнуть его прямо в лицо неприятелю. Не ощущая больше на ладони привычного дрожания линзы, Пол невольно подумал: так, должно быть, обрекают на гибель боевого товарища.
Наудачу метнув аппарат во Врага, Пол стремглав кинулся наутек. Под ногами мелькали острые лезвия. Если приноровиться, то можно продвигаться скачками, по незаполненным пустотам узора, и тогда ему, пожалуй, удастся добраться до комнаты в конце коридора. Конечно, это не спасет, но неведомый инстинкт гнал его к месту прибытия.
Впереди мелькнул зелено-синий проблеск: Аланна тоже убегала, чудом не теряя равновесия среди убийственного орнамента. Пол боялся оторвать глаза от лезвий, выискивая опору для ног среди коварных завитков и спиралей. А позади беззвучно топали все те же тяжелые шаги, сотрясающие здание…
И тут события стали разворачиваться с такой быстротой, что восприятие не могло отделить одно от другого. Пол услышал, как тишину, пришедшую на смену треску разрядов, неожиданно прорезал новый душераздирающий звук. Потом он мог вспомнить только, что увидел, как стальные лезвия на полу вдруг отбросили причудливые тени, и понял, что Существо нащупало рычаг аппарата. Теперь раструб пульсировал во вражеской руке.
Но в этот момент впереди замаячил вход в прежнюю комнату, и Пол очертя голову ринулся в темноту вслед за Аланной, ощущая кровоточащие порезы на ногах и успев заметить, что и по ее следу разбрызганы темные пятна. Они очутились у зеркала с отраженной в нем лабораторией, до боли знакомой и, кажется, навеки утраченной.
В то же мгновение их настиг устрашающий бесшумный грохот шагов, и преследователь заполонил собой комнату, вихрем завертев все вокруг. У Пола перехватило дыхание, и он ощутил безмолвное, бессловесное присутствие Врага. Некто обхватил его чудовищными руками и яростно закружил, подобно смерчу. На миг опомнившись, Пол сквозь пелену разглядел чьи-то багровые зрачки, но в следующий момент монстр отшвырнул его, и он устремился в пустоту.
Пола подхватил новый вихрь и с воем повлек, оглушенного и растерянного, тем же путем, что и при путешествии в странную комнату. Где-то в отдалении вскрикнула Аланна.
В полутемной круглой комнате в недрах сокровищницы царило безмолвие, если не считать приглушенного свиста из глубин экрана. Хозяин спокойно всматривался в него, и его полуприкрытые глаза постепенно остывали — из багровых становились просто красными, затем оранжевыми, пока не приобрели обычный светло-желтый оттенок. Грудь его еще вздымалась от волнения, связанного с неудавшимся развлечением, но вскоре и оно прошло, сменившись разочарованием. Тогда он немного устыдился своей мимолетной вспышки гнева. Не следовало все же палить вслед этим тщедушным существам их игрушечными молниями, когда они уже провалились в темноту. Тем более что он переоценил их возможности: они явно не годились для настоящей схватки. Любопытно все же, что напарник последовал за товарищем, прихватив для защиты забавно искрящую машинку; удивительно, что такое ничтожество само вызвалось на бой.
На мгновение он пожалел, что вышвырнул прекрасное бело-голубое существо с такими плавными линиями стройных контуров, такой нежной окраской… Жаль, что оно тоже беззащитно, а значит, бесполезно для него. Он подумал, что и сам он беззащитен — перед собой и своими непостижимыми побуждениями. Он вздохнул, снова с оттенком сожаления вспомнив, как зашвырнул в вихревую воронку, оплетенную молниями, то прелестное создание и как оно устремилось в черноту. Погибло ли оно? Он не знал.
Его слегка опечалило, что он настолько потерял самообладание из-за ничтожных беглецов, попортивших его коллекцию. Из-за каких-то жалких трусов… Беспомощность лишила их всякой привлекательности в его глазах, но он больше не испытывал раздражения — только печаль и смутное, необъяснимое сожаление, не заслуживающее внимания. Жаль было потерять прекрасную добычу, жаль, что возможная опасность обернулась разочарованием, жаль, что побуждения живых существ так банальны, даже труда не стоит их исследовать… Он понял, что стареет.
С темного экрана все еще доносились завывания смерча. Он отошел, и портал затянула пелена, заглушив все звуки. Глаза хозяина отсвечивали невозмутимой желтизной. Завтра можно будет еще поискать, и кто знает…
Он медленно вышел из комнаты и бесшумно устремился вперед по стальным узорам, тихо напевавшим под его ногами.
Никогда больше на экране не появлялось столь прелестного личика. Джона Гарриса, ее бывшего импресарио, поднимавшегося на бесшумном лифте на этаж, где в комнате его ждала Дейрдре[7], осаждали воспоминания о той минувшей красоте. Со времени ее гибели при пожаре в театре он ни разу не позволил себе ясно представить знакомый образ — разве что бросится в глаза старая по-лусорванная афиша или мелькнет на телевидении слезливая передача, посвященная ее памяти. Впрочем, теперь пришлось вспомнить поневоле.
Лифт со вздохом остановился, дверца скользнула в сторону. Джон Гаррис медлил. Он понимал, что идти надо, но ноги отказывались его нести. Бесполезно было теперь, после стольких запретов самому себе, вызывать в памяти превозносимое всеми изящество ее великолепного гибкого тела, ее мягкий сипловатый голос с легкой картавинкой, сводивший с ума зрителей многих стран.
Другой такой красавицы больше не встретишь. Конечно, и до нее люди восторгались хорошенькими актрисами, но только Дейрдре смогла стать родной для целого мира. Мало кто из провинциалов вживую видел легендарную Бернар или ту же Джерси Лили. Телекрасотки тоже могли рассчитывать только на тех поклонников, которые хоть иногда появляются на спектаклях. Но вот на телеэкране каждого более-менее цивилизованного жилища засияло лицо Дейрдре — и рамки цивилизации раздвинулись. Ее нежное сипловатое пение достигло тропических дебрей, а томно двигавшаяся в такт ему прелестная фигурка поселилась в кибитках кочевников и палатках полярников. Мир с упоением следил за каждым плавным изгибом ее тела и малейшей модуляцией голоса. Стоило ей улыбнуться, как ее черты озарялись неуловимым сиянием.
Когда она погибла в огне, ее оплакивал весь мир. И для Гарриса она была непоправимо мертва, хотя он представлял, кто ждет его в комнате. В голове у него вертелись строки, некогда обращенные Джеймсом Стивенсом[8] к другой Дейрдре — тоже прекрасной, горячо любимой и за две тысячи лет не стершейся из памяти.
Ерунда, конечно, — одна такая все же нашлась. Хотя, возможно, эта Дейрдре, погибшая всего год назад, не дотягивала до совершенства. Он подумал, что и та, должно быть, тоже, потому что в мире хватает в высшей степени безупречных женщин, но вовсе не о них слагают легенды. Причиной всеобщей любви был внутренний свет, озарявший ее милые несовершенные черты и придававший прелесть лицу. Такого очарования, как у ушедшей Дейрдре, Гаррис больше не встречал ни у одной женщины.
Да, не сыщешь. И все это стало совершенно нестерпимым.
Надавив на звонок, Гаррис внутренне заметался, но дверь немедленно отворилась, и отступать было поздно. Прямо перед ним стоял Мальцер, разглядывая Гарриса сквозь толстые линзы очков. Очевидно, он уже извелся ожиданием. Гаррис даже поразился, заметив, что того трясет. Странно было видеть его таким взволнованным. Гаррис познакомился с ним около года назад, общались они много, и Мальцер, сколько он его помнил, всегда был уверенным в себе и невозмутимым. Гаррису подумалось, что нервная дрожь, возможно, бьет и Дейрдре, но об этом еще рано было загадывать.
— Входите же, входите — нетерпеливо пригласил Мальцер.
Он нервничал без всякого к тому повода. Виной всему годичная работа, осуществлявшаяся в основном в глубокой тайне и полном уединении. Это она вымотала его до предела — и морально, и физически.
— С ней все нормально? — не к месту спросил Гаррис, переступая порог.
— С ней… Да, с ней-то все в порядке.
Мальцер, кусая ноготь большого пальца, покосился на другую дверь — вероятно, ведущую в комнату, где и ждала Дейрдре. Гаррис нетерпеливо направился к этой двери, но Мальцер его остановил:
— Давайте для начала поговорим. Присаживайтесь. Выпьете чего-нибудь?
Гаррис кивнул. Мальцер трясущими руками налил ему из графина. Было ясно, что он дошел до края, и Гаррис вдруг почувствовал холодок сомнения, пробежавший как раз там, где раньше жила необъяснимая уверенность.
— Точно в порядке? — переспросил он, беря стакан.
— Да-да, лучше не бывает. Она так доверчива, что мне становится даже не по себе.
Мальцер осушил стакан, снова наполнил его и только потом уселся.
— Тогда что не так?
— Вроде все так. Хотя… не знаю. Я в сомнениях. Я работал над вашей предстоящей встречей целый год, а сейчас… не уверен, что уже пора. Просто не уверен, и все.
Он изучал Гарриса, и за стеклами очков его глаза казались огромными и расплывчатыми. Это был сухой жилистый человек, похожий на натянутую струну. Темная кожа плотно обтягивала его костистое лицо. Впрочем, сейчас он выглядел еще худощавее, чем год назад, когда познакомился с Гаррисом.
— Мы с ней очень сроднились, — произнес Мальцер. — Меня теперь только она и заботит. Я не могу думать ни о чем, кроме как о своей работе. И мне кажется, что ее рано показывать и вам, и кому бы то ни было.
— Она сама так сказала?
— Я в жизни не встречал женщины доверчивей ее.
Мальцер пригубил из стакана, стуча зубами о край.
Неожиданно он поднял искаженный линзами взгляд и добавил:
— Нынешняя неудача будет означать… скорее всего, полный провал.
Гаррис кивнул. Он подумал о кропотливом годичном труде, предшествовавшем этой встрече, об огромном научном капитале, о бесконечном терпении, о тайном сотрудничестве художников, скульпторов, дизайнеров и ученых и о гении Мальцера, сводившем воедино их усилия, подобно главному дирижеру оркестра.
Ему подумалось, с примесью необъяснимой ревности, о странной близости, холодной и бесстрастной, возникшей за этот год между Мальцером и Дейрдре — более тесной, что когда-либо связывала два человеческих существа. В некотором смысле та Дейрдре, которую предстояло увидеть Гаррису, была Мальцером — точно так же, как и в нем самом он теперь пристрастно выискивал те характерные особенности речи и поведения, которые когда-то были присущи ей. Эти двое вступили в немыслимый союз, какого прежде невозможно было даже вообразить.
— …столько сложностей, — обеспокоенно говорил Мальцер, и в речь его вкрадывались очаровательные ритмические модуляции голоса Дейрдре — та же приятная, мягкая хрипотца, которую Гаррис еще недавно считал навеки утерянной. — Последствия шока, разумеется. Серьезного потрясения. Отсюда — непреодолимый страх огня. Перед тем как что-либо начинать, нужно было его преодолеть, и это нам удалось. Вы войдете и, вероятно, увидите ее сидящей у камина.
Он улыбнулся, заметив изумление Гарриса.
— Нет же, тепла она теперь, конечно, не ощущает, но любит глядеть на пламя. Она прекрасно справилась с этой всепоглощающей фобией.
— А видит она… — замялся Гаррис, — хорошо, как и прежде?
— Отлично, — заверил Мальцер. — Идеальное зрение — не такая уж большая проблема. Подобные эксперименты уже проводились — правда, по другому поводу. Можно даже утверждать, что ее зрение превосходит общепринятый стандарт.
Он досадливо потряс головой.
— Механические нюансы не так важны. К счастью, ее удалось вытащить из огня до того, как пострадал мозг. Шок — вот главная угроза для нервных центров; им-то мы и занялись прежде всего — как только смогли установить связь. Тем не менее с ее стороны тоже потребовалось немало мужества. И силы духа.
Он замолчал, глядя в пустой стакан, затем неожиданно спросил, пряча глаза:
— Гаррис, правильно ли я поступил? Может, пусть бы лучше она умерла?
Тот безнадежно покачал головой: вопрос без ответа тревожил весь мир на протяжении целого года. На эту тему существовало сотни мнений, устных и письменных. Если тело утрачено, правомерно ли поддерживать жизнеспособность мозга? Даже если примерить к нему другое тело, оно будет совершенно непохоже на прежнее.
— Ее нельзя назвать… уродливой, — поспешно продолжил Мальцер, словно опасаясь ответа. — Металл нейтрален. А Дейрдре… вы сами увидите. И оцените, потому что я уже неспособен: я настолько изучил весь механизм, что для меня он — не более чем просто машина. Возможно, слегка нелепая, не знаю. Я часто сожалею, что, когда начался пожар, я оказался рядом, вместе со своими идеями. Или что это произошло именно с Дейрдре, а не с кем-нибудь другим. Она ведь была так прекрасна… Впрочем, как знать: будь на ее месте кто-то другой, вся задумка могла бы окончиться крахом. Дело ведь не только в неповрежденном мозге — дело и в силе воли, и в беспримерной смелости, и в… чем-то еще. У Дейрдре все это есть. Она прежняя. И ее, как и раньше, можно назвать прекрасной. Но я не берусь утверждать, что и другие, кроме меня, заметят ее красоту. Знаете, что она собирается делать?
— Нет. Что же?
— Вернуться на телеэкран.
Гаррис смерил его ошеломленным и недоверчивым взглядом.
— Она все так же красива, — с нажимом повторил Мальцер. — Смелости ей не занимать, и у нее появилась поразительная безмятежность. Она смирилась с неизбежным и забыла прошлое. Приговор публики ее не страшит. А меня страшит, Гаррис. Просто ужасает.
Они молча переглянулись. Мальцер пожал плечами и встал.
— Она там, — указал он стаканом на дверь.
Гаррис обернулся и, не сказав больше ни слова и не дав себе времени передумать, направился к ней.
Комнату заливал мягкий рассеянный свет, источником которого был огонь, потрескивающий в белом изразцовом камине. Гаррис помедлил у открытой двери, ощущая глухие удары сердца, — Дейрдре он пока не видел. Совершенно заурядная комната — светлая, просторная, с неброской мебелью, уставленная цветами, от которых исходит нежный аромат. Дейрдре нигде не было.
Кресло у камина скрипнуло — невидимая за высокой спинкой, Дейрдре переменила позу, затем заговорила. Гаррис с ужасом услышал ровный металлический голос, словно у робота.
— Привет, — произнесла она. А потом засмеялась и поздоровалась снова, уже своим голосом, с той знакомой милой хрипотцой, которую Гаррис и не надеялся услышать.
Он невольно выдохнул ее имя, и образ Дейрдре возник у него перед глазами, словно она, живая, вдруг встала со стула — высокая, золотистая, дивно колеблющаяся от привычки танцевать, с ее прелестным несовершенным лицом, озаренным особым светом, придающим ей очарование. Как все-таки жестока бывает память… А голос, если не считать первой неудачной попытки, просто великолепен.
— Подойди, посмотри на меня, Джон, — позвала она.
Усилием воли он заставил себя сдвинуться с места.
Это одномоментное, столь яркое воспоминание чуть не лишило его с трудом достигнутого самообладания. Подойдя, он приготовился беспристрастно оценить то, что один только Мальцер мог знать до мельчайших подробностей. Никто не взялся бы предугадать, в какую форму должно облечь прекраснейшую женщину планеты — ту, чья красота давно померкла.
Гаррис воображал себе множество вариантов — от скопища грубых цилиндров, нетвердо стоящего на шарнирных конечностях, до просто мозга, плавающего в стеклянной емкости с выходящими из нее трубками. Все эти абсурдные образы, терзавшие его с настойчивостью ночных кошмаров, никуда не годились. Как может металлический остов вместить помимо самого мозга очарование и ум, некогда восхищавшие весь мир? Гаррис обошел кресло и увидел ее.
Человеческий мозг так хитроумно устроен, что иногда дает сбои. Вот и теперь в голове Гарриса всплыли весьма разнородные впечатления. Внезапно ему на ум пришла курьезно составленная фигура, которую он увидел однажды, остановившись у ограды какой-то фермы. На мгновение ему представился до невозможности нескладный, крепко сбитый, но, несомненно, живой представитель человечества, пока более пристальный взгляд не разъял этот образ на отдельные метлы и ведра. То, что глаз согласился принять за человеческое подобие, легковерный мозг щедро наделил всеми необходимыми свойствами.
Так получилось и сейчас, с Дейрдре. Самое первое зрительное впечатление повергло его в шок и вызвало скепсис, поскольку разум недоверчиво констатировал: «Да, это Дейрдре! Она ничуть не изменилась!» Затем план восприятия сместился, и зрение вкупе с разумом, не менее пораженные, заявили: «Нет, не Дейрдре — она не живая. Это просто завитушки из металла, а не Дейрдре…»
Вот этого-то он и боялся. Похоже на то, когда увидишь во сне любимого, но ушедшего навсегда человека и уже легкомысленно уверуешь в его обретение, а когда проснешься, с неопровержимой ясностью вновь осознаешь, что мертвого не вернуть. Дейрдре больше нет, а на цветастой накидке кресла навалены металлические детали.
Механизм плавно и изящно сдвинулся — с той самой негой, которую еще помнил Гаррис. Мягкий хрипловатый голос Дейрдре пропел:
— Это я, дорогой. Это ведь и вправду я.
Так и было. Гаррис стал свидетелем третьего, решающего преображения. Иллюзия застыла и превратилась в факт, в реальность — в Дейрдре.
Не чуя под собой ног, Гаррис обессиленно опустился на стул. Безмолвно и бездумно он глядел на Дейрдре, позволив своим органам чувств воспринимать ее как есть, не пытаясь подобрать увиденному объяснение.
Она не утратила своего золотого сияния. Ее создателям удалось сохранить практически неприкосновенным ощущение света и теплоты, исходящее от ее гладких волос и нежнейшего оттенка кожи. Впрочем, им хватило такта этим ограничиться и не соблазниться попыткой слепить восковую фигуру умершей Дейрдре. «Нет и не будет женщины в мире прекраснее этой… Ни одной на земле столь же прекрасной…»
Лица как такового не было. Голову заменял ровный, изящной формы овал с полумаской в виде месяца, расположенной в области лба, точнее, там, где у человека располагаются глаза, — если бы они были нужны Дейрдре. Просто узкий лунный серп рожками кверху. Он был заполнен чем-то прозрачным, отчего казался выточенным из дымчатого хрусталя, и окрашен аквамарином под цвет глаз Дейрдре. Посредством его она и смотрела на мир: видела с помощью этой маски и скрывалась за ней, как любой человек — за своими органами зрения.
Другие черты лица отсутствовали, и Гаррис, подумав, оценил благоразумие разработчиков ее образа. Оказалось, что подсознательно он опасался увидеть нечто вроде большой марионетки с неуклюжей скрипящей мимикой. Тем не менее глаза, видимо, располагались на обычном для них месте, на прежнем расстоянии друг от друга, чтобы обеспечить ей привычное стереоскопическое зрение. Но Гаррису понравилось, что дизайнеры обошлись без прорезей с втиснутыми в них стеклянными шариками. Глухая маска все же лучше.
Странно, что он совсем позабыл о незащищенном мозге где-то посреди этой груды металла. Маска служила лишь эмблемой скрытой за ней женщины. Она придавала загадочность: неизвестно, с каким выражением смотрит на вас Дейрдре — если вообще смотрит. Многообразие переливов на ее невыразимо подвижном лице было, конечно, недостижимо, но глаза — сами глаза человека — уже таят в себе загадку. У них нет никакого выражения, если не считать положения век, — они черпают оживление в чертах лица. Обычно мы в разговоре глядим в глаза собеседнику, но если он обращается к нам лежа, так что его лицо оказывается для нас перевернутым, мы немедленно переводим взгляд на его рот. Взгляд беспокойно мечется от его губ к глазам, потому что не привык видеть одно вместо другого; глаза важны для него как точка опоры, а не как пресловутое зеркало души. Маска Дейрдре располагалась на нужном уровне: легко было допустить, что она скрывает именно глаза.
Когда Гаррис опомнился от первого впечатления, то заметил, какой красивой формы у нее голова — яйцевидная, золотистая. Дейрдре весьма грациозно повернула шею, и он разглядел едва намеченные дизайнером очертания щек, уходящие под тень маски, словно у настоящего лица. Скулы выступали ровно настолько, чтобы сообщить повороту металлической головы эффект ракурса, придать ей многомерность и подобие выражения, иначе свету, падающему на голый золотой череп, не за что было бы зацепиться. Пока Бранкузи[9] не взялся за образ Дейрдре, ему не удавалось создать ничего столь же простого и изящного. Но выражение ее лица было безвозвратно утрачено: его поглотил дым пожара вместе с милыми, изменчивыми, сияющими чертами, составлявшими суть Дейрдре.
Очертаний тела Гаррис не рассмотрел: их скрывала одежда. Впрочем, дизайнеры осознали неуместность попытки нарядить ее так же, как и во времена былой славы; мягкие складки бесцеремонно напомнили бы всем, что под ними — металлическая конструкция, которую абсурдно прикрывать какой-либо тканью. И все же неприкрытая, подумалось ему, Дейрдре казалась бы раздетой, тем более что ее новое тело напоминало человеческое, без механически-угловатых выступов. Художник разрешил этот парадокс, одев ее в платье из тончайшей металлической сетки. Оно ниспадало с приятной округлости плеч прямыми струящимися складками наподобие хламид у древних греков — легкое, но достаточно весомое, чтобы не слишком вызывающе облегать контуры скрытого под ними металлического тела. Руки остались обнаженными, равно как и щиколотки ног.
Изобретая суставы для Дейрдре, Мальцер сотворил настоящее инженерное чудо, хотя взгляд немедленно оценивал и художественность исполнения, и понимание задачи. Металлические руки отсвечивали светлой позолотой. Они ровно и постепенно утончались от плеч к кистям и гнулись по всей длине, поскольку состояли из разной величины браслетов, выходящих один из другого, пока не разрешались миниатюрными круглыми запястьями. Кисти были едва отличимы от человеческих; их искусно выточенные, мельчайшие трубчатые секции двигались с почти природной гибкостью. Пальцы у основания были толще обычного, а их конусообразные кончики длиннее. Стопы под расширяющимися вверх браслетами щиколоток тоже были смоделированы по образцу человеческих ног. Искусно подогнанные скользящие сегменты имитировали свод и пятку, а подвижная передняя часть ступни наводила на мысль о солеретах[10] средневековых доспехов. Дейрдре и сама напоминала рыцаря в латах — на руках и ногах панцирь, лицо якобы скрыто шлемом с прозрачным забралом, и кольчуга поверх мнимого туловища. Но ни одному из средневековых латников не была доступна ее легкость движений, и никто из них не мог бы похвалиться столь нечеловечески изящным телосложением — разве что витязь из иного мира или придворный Оберона обладали подобной утонченностью.
Гарриса удивили ее миниатюрные и изысканные пропорции: он ожидал увидеть неповоротливую махину вроде индустриальных роботов-автоматов. Впрочем, он тут же сообразил, что для механического мозга, управляющего их действиями, требуется куда больше места, а на мыслительных операциях Дейрдре по-прежнему лежал отпечаток непревзойденного, недоступного человечеству мастерства творца. Да, тело было сработано из металла, и весьма непритязательно, хотя он пока не знал, почему создатели выбрали именно этот образ.
Гаррис не помнил, сколько он так просидел, глядя на фигуру, расположившуюся в мягком кресле. Она не утратила прелести и, по сути, осталась все той же Дейрдре. Рассматривая ее, он наконец решился прогнать застывшую на лице настороженность. Не было смысла скрывать от нее свои чувства.
Дейрдре чуть сместилась, оперлась на подушки. Ее удлиненные руки двигались с нечеловеческой гибкостью. И если само по себе ее новое тело не вызвало у Гарриса отторжения, то эта чужеродная пластика неприятно резанула глаз, и его лицо снова окаменело. Ему показалось, что она пристально разглядывает его из-под маски.
Она медленно поднялась — очень плавно, по-змеино-му, как если бы ее тело под кольчужной сеткой состояло из таких же смыкающихся деталей, что и конечности. Гаррис ожидал и опасался неповоротливости негнущихся сочленений и никак не мог предполагать легкости движений, превосходящей естественную. Дейрдре спокойно встала и подождала, пока расправятся тяжелые сетчатые складки одежды. Кольчуга едва слышно звякнула, словно колокольчик в отдалении, и распределилась вокруг ее тела бледно-золотистыми застывшими струями.
Гаррис машинально поднялся вслед за ней. Теперь они стояли лицом к лицу, глядя друг на друга. Дейрдре никогда не сохраняла полную неподвижность — вот и сейчас она слегка покачивалась: неистребимая жизненная сила по-прежнему струилась в ее мозгу, как некогда в живом теле; вялое оцепенение было по-прежнему ей чуждо. Легкие телодвижения сообщались золотистому сетчатому платью, и оно поблескивало в лучах каминного огня. Затем она слегка склонила ровную овальную головку и рассмеялась — все тем же тихим, грудным, задушевным смехом, что и при жизни. Каждое движение, поворот, наклон так напоминали настоящую Дейрдре, что разум Гарриса вновь поддался этой всепоглощающей иллюзии. Несомненно, перед ним стояла женщина из плоти и крови — невредимая, словно восставшая из огня птица-феникс.
— Ну что, Джон, — весело обратилась она к нему мягким хрипловатым голосом, — я ли это?
Она и сама знала ответ, поэтому могла позволить себе лишнюю нотку самоуверенности.
— Потрясение постепенно забудется, вот увидишь. Со временем станет гораздо легче. Я уже почти освоилась. Правда?
Она повернулась и непринужденно прошлась по комнате прежней танцующей походкой, пока не оказалась у противоположной Зеркальной стены. Он снова стал свидетелем того, как она прихорашивается: Дейрдре пригладила гибкими металлическими руками складки кольчуги, повертелась, оглядывая себя сзади через плечо. От удачно выполненного арабеска[11] складки ее тяжелой одежды заволновались, зазвенели…
Колени у Гарриса подогнулись, и он снова опустился на стул. То ли потрясение, то ли облегчение вконец лишили его сил, тогда как сама Дейрдре казалась спокойной и уверенной.
— Произошло чудо, — убежденно заявил он. — Это же ты. Но я пока не знаю, как…
Он имел в виду «без лица и тела», но предпочел не договаривать. Дейрдре ухватила мысль Гарриса и закончила ее, не подозревая, что отвечает на его невысказанный вопрос.
— Все дело в движении, — сказала она, все еще выгибаясь перед зеркалом и любуясь собой. — Смотри.
Легко и пружинисто привстав на носки, она совершила перед ним цепочку стремительных па, закончившуюся восхитительным пируэтом.
— К такому выводу мы с Мальцером пришли, когда я немного научилась усмирять свои эмоции.
Мрачные воспоминания на мгновение отразились в ее голосе, но она тут же овладела собой:
— Все это далось нелегко, зато было интересно! Джон, ты даже не представляешь, насколько это увлекательно! Мы решили, что надо придумать некое факсимиле моего прежнего образа, но построить его на совершенно иной основе. А ведь манера двигаться — второй после внешнего сходства компонент узнавания.
Легко ступая по ковру, она подошла к окну и остановилась, склонив голову. Свет сиял на ее ровном лице, огибая едва заметные очертания скул.
— К счастью, — весело продолжила Дейрдре, — я никогда не была красавицей. Впечатление достигалось за счет… не знаю — живости, наверное, и хорошей координации. Годы и годы тренировки — и все это заключено здесь, — она легонько постучала золотистыми костяшками пальцев по голове, и металл нежно зазвенел, — запечатлено в моем мозгу в виде набора схем движения. Короче, это тело — он сказал тебе? — работает исключительно за счет мозга. Электромагнитные потоки текут от одного браслета к другому, вот так. — Она повела неимоверно гибкой рукой, имитируя течение струящейся жидкости. — Эти магнитные поля у меня вместо мышц: только они скрепляют меня в единое целое, и больше ничего! Если бы на моем месте был кто-то другой, привыкший двигаться иначе, то и сами конечности изгибались бы иначе, повинуясь импульсам чужого мозга. И у меня впечатление, что я сейчас делаю то же самое, что обычно. Те же импульсы, что раньше подавались к мышцам, теперь распределяются здесь.
Она протянула к нему трепещущие, змеящиеся руки, как в камбоджийском танце, и так заливисто рассмеялась, с такой чистосердечной радостью, что Гаррису снова невольно померещилась знакомая улыбка, поблескивающая белизной зубов.
— Все выходит абсолютно непроизвольно, — заверила она. — Поначалу пришлось много тренироваться — не без этого, — но теперь даже мою подпись не отличить от прежней: я научилась в точности ее воспроизводить.
Она снова волнообразным жестом изогнула перед ним руки и фыркнула от смеха.
— Но голос, — вдруг не к месту возразил Гаррис, — голос-то твой, Дейрдре.
— Голос — не более чем удачная конструкция связок плюс контроль за дыханием, дорогой мой Джонни!
По крайней мере, так убеждал меня год назад профессор Мальцер, и у меня нет причин ему не доверять!
Она снова захохотала. Она вообще многовато смеялась; ему хорошо помнились эти приступы веселья, почти истерического возбуждения. Впрочем, если женщине позволено иногда впасть в истерику, то Дейрдре сейчас — и подавно.
Отсмеявшись, она живо подхватила нить беседы:
— Он говорит, что контроль за голосом практически полностью зависит от умения слышать произносимое — разумеется, при наличии исправного механизма. Вот почему у глухих, у которых связки в полном порядке, голос меняется до неузнаваемости, а со временем вообще утрачивает модуляции. К счастью, как видишь, я не глухая!
Дейрдре закружилась вокруг Гарриса, звеня блестящими складками платья, и бесподобно пропела гамму. Дойдя до верхней ноты, она так же правильно и постепенно понизила голос — словно ручеек сбежал по камушкам. Гаррис не успел зааплодировать, как Дейрдре продолжила:
— Ты убедился — все очень просто. От профессора потребовалось лишь немного изобретательности, чтобы подстроить механизм под меня. Вначале он разработал новую модель забытого синтезатора речи — ты, вероятно, слышал о таких. В исходном виде они были очень громоздки. Ты имеешь представление, как они работают? Речь разбивается на ряд элементарных звуков, а потом на клавиатуре из них набираются различные комбинации. Думаю, что изначальными звуками служили различные шумы, типа шипения или шиканья, но мы добились плавности и в конце концов составили обычный произносительный ряд. Теперь мне остается только мысленно нажимать на клавиши моей, э-э, акустической системы — так, кажется, это называется. Конечно, в действительности все не так примитивно, но я уже делаю это бессознательно. Я разговариваю и автоматически подгоняю речь под услышанное. Если бы на моем месте — вот здесь — оказался ты, то поступал бы точно так же, то есть те же самые клавиатура и диафрагма воспроизводили бы уже твой голос. Все зависит от мыслительных образцов, которые передаются телу или, теперь, механизму. От мозга исходят сильнейшие импульсы, которые потом поступают куда требуется: сюда или вот сюда…
Дейрдре коснулась кольчужного платья в нескольких местах, затем смолкла и посмотрела в окно. Подойдя к камину, она снова устроилась в своем мягком кресле. Ее металлическое лицо было обращено к Гаррису; сквозь аквамариновую маску он чувствовал на себе ее испытующий взгляд.
— Как-то… странно ощущать себя в этом… в этой… вместо своего тела, — призналась она. — Но не настолько непривычно, как ты, возможно, себе воображаешь. Я много размышляла — на это у меня было предостаточно времени — и пришла к выводу, что человеческое «я» обладает громадной мощью. Я вовсе не собираюсь утверждать, что это некая мистическая сила или что она может подгонять под себя механизмы, но все-таки она существует. Она проникает и в неодушевленные предметы, и тогда у них тоже появляется частичка индивидуальности. Например, люди накладывают отпечаток на свое жилище — я не раз в этом убеждалась. Даже в отсутствие хозяина в комнате будто витает его дух. Это происходит не только с домами, но и с вещами, особенно, как мне кажется, с теми, от которых зависит жизнь и безопасность человека. Возьмем корабли — у каждого из них свой характер. А самолеты — военные пилоты часто рассказывают о том, как их машина была повреждена столь серьезно, что не должна была держаться в воздухе, но тем не менее боролась за жизнь наравне с экипажем. Даже у оружия есть свое лицо. И летчик, и матрос обращаются к самолету или кораблю как к человеку, так же как и солдат к своей винтовке, потому что они вверяют им свою жизнь. Сложный механизм со множеством подвижных частей создает имитацию жизнедеятельности и заимствует у своего хозяина не саму жизнь, конечно, но часть его личности. Не могу объяснить точнее. Может быть, металл поглощает расходящиеся от мозга электрические импульсы — особенно в минуты крайнего напряжения.
Так вот, со временем меня посетила мысль, что мое новое тело должно подчиняться мне не менее охотно, чем самолет или корабль, — не говоря уж о том, что все его «мышцы» полностью контролируются мозгом. Я уверена, что люди, изобретающие различные механизмы, чувствуют с ними некое сродство. Они придумывают их у себя в голове, вынашивают замысел, и это можно сравнить с зачатием и беременностью. Плоды их труда похожи на своих создателей, а также на тех, кто умеет с этими механизмами управляться и работает с ними.
Она смущенно поерзала и гибкой рукой провела по бедру, обтянутому металлической сеткой.
— Ну вот, это я, — продолжила она. — Из металла — но все же я. Чем дольше я живу в нем, тем больше к нему привыкаю. Это и мой дом, и механизм, от которого зависит моя жизнь, — только мне оно гораздо ближе, чем любой дом или машина для человека. Знаешь, иногда я задаю себе вопрос: придет ли такое время, когда я забуду о старом теле — каково оно на ощупь — и прикосновения к металлу будут для меня столь же привычны?…
Гаррис не отвечал. Он сидел неподвижно, изучая ее бесстрастное лицо. Дейрдре заговорила вновь, и голос ее теперь звучал так мягко и задушевно, что, несмотря на отсутствие глаз, Гаррису невольно представился ее теплый внимательный взгляд.
— Скажу больше, Джон, — продолжала она, — я не собираюсь жить вечно. Возможно, меня не все поймут, но это так. Знаешь, какая мысль была самой ужасной после того, как я поняла… как я вновь пришла в себя? Что я буду вечно жить в чужом теле, увижу старость и кончину всех моих друзей и ничего не смогу поделать… Но Мальцер предположил, что мой мозг будет стареть естественным путем — правда, на моей внешности старость никак не скажется! — а когда он износится и остановится, вместе с ним откажет и мое тело. Магнитные поля, отвечающие за мою форму и движение, умрут вместе с мозгом, и от меня останется только… кучка разрозненных браслетов. Если их собрать снова, это буду уже не я. — Она запнулась, но закончила: — Так будет лучше, Джон.
Гаррис почувствовал, что она ловит его взгляд. Он мог объяснить себе ее мрачноватую решимость. Ни у него, ни у нее не находилось для этого нужных слов, но он понимал Дейрдре. Она заранее приговорила себя к смерти, несмотря на бессмертие тела. Она не желала отрезать себя от остального человечества в неотъемлемой составляющей его жизни — бренности бытия. Раз уж у всех людей вместо стальных мышц — обычная плоть, то и Дейрдре должна прекратить существование; в своем нечеловеческом облике рыцаря короля Оберона она по-прежнему разделяла с людьми их страхи и надежды. Ему подумалось, что и в смерти она останется неповторимой — распадется на звенящие кольца и браслеты, — и даже позавидовал такой совершенной и прекрасной кончине. Но ведь рано или поздно всем нам предстоит воссоединиться с остальным человечеством, поэтому она правильно рассудила, что ее затворничество в металле не более чем временное.
(Это если предположить, что мозг, заключенный в металл, с течением времени не потеряет врожденных, свойственных человеку особенностей. Жилец накладывает на свой дом определенный отпечаток, но и дом тоже неприметно влияет на эго обитателя. Однако ни Гаррису, ни Дейрдре в тот момент это в голову не приходило.)
Дейрдре, обдумывая сказанное, некоторое время сидела молча, затем, изогнувшись, встала, и ее платье звякнуло о лодыжки. Она снова безошибочно пропела восходящую и нисходящую гамму — тем же, некогда столь прославленным, мягким голосом.
— Я возвращаюсь на сцену, Джон, — кротко сказала она. — Петь я не разучилась, танцевать тоже. По сути, я ничуть не изменилась, и я не могу представить для себя другого занятия на оставшуюся жизнь.
Гаррис слегка замялся:
— Но как отнесутся к этому зрители, Дейрдре? Все же…
— Они меня поймут, — заверила она. — Сначала, возможно, они увидят во мне лишь посмешище, но потом убедятся, что я — Дейрдре, и будут приходить снова и снова, как и прежде. Вот увидишь, дорогой.
Гаррис слушал ее, и его все сильнее охватывали сомнения — те же, что мучили Мальцера. Она столь царственно легковерна, а ведь разочарование для нее — для того, что от нее осталось, — равносильно смертельному удару… В эти дни она крайне уязвима. Остались лишь тепло и сияние, исходящие от заключенного в металл разума — силы, преодолевающей механистичность стального тела и сообщающей ему призрак былой прелести. Эта наивная самоуверенность светилась в новом облике Дейрдре, но ее мозг все же не утратил благоразумия. Она уже пережила не один ужасный стресс, измерила неведомые глубины отчаяния и нового самоосознания — такие, что другим даже не снились. К тому же, кто, кроме Лазаря, восставал из мертвых?
Что будет, если люди не поймут такой красоты? Если они осмеют ее, или станут жалеть, или придут поглазеть на шарнирного уродца, на марионетку, вместо того чтобы, как и прежде, восхищаться прекрасной Дейрдре?
Гаррис опасался, что именно так и случится. Он слишком хорошо знал ее в облике из плоти и крови, чтобы нынешний металлический образ мог повредить его объективности. Любое изменение тона живо вызывало в памяти лицо, вспыхивающее мимолетной красотой, успевающей за голосом. Для Гарриса Дейрдре осталась прежней, потому что за столько лет он изучил ее поведение и привычки во всех подробностях.
Но люди, знакомые с ней лишь поверхностно или впервые встретившие ее именно в таком облике, — кого увидят они? Робота? Или все же красоту и грацию, скрытые в металле? Этого Гаррис не мог предсказать. Он ясно представлял, какой она сама сейчас видит себя, но для него она была неразрывно связана с прошлым — вне металлического облика. Гаррис понимал, чего боится Мальцер, поскольку ослепление профессора относительно Дейрдре являло другую крайность: он не был с ней знаком до трагедии и не мог непредвзято оценивать то, что являлось теперь механизмом, набором металлических деталей. Он видел в ней прежде всего робота, созданного посредством его гения и мастерства, — да, непостижимо оживленного работой мозга Дейрдре, но по всем внешним признакам остающегося просто машиной. Мальцер так долго разрабатывал каждую мельчайшую ее деталь, так хорошо разбирался во всех сочленениях этого сложного механизма, что перестал видеть целое. Разумеется, он просмотрел массу фильмов с ее участием, чтобы лучше изучить ее внешность и добиться максимального сходства с оригиналом, но его произведение было лишь весьма точной копией. Он слишком приблизился к Дейрдре, чтобы рассмотреть ее. А Гаррис, как ни странно, был слишком от нее далек. Непобедимая Дейрдре источала живое сияние даже сквозь металл, и он не мог справиться с иллюзией и не смешивать эти два облика.
И все-таки, как ее примет публика? Какой приговор она вынесет, к какой крайности окажется ближе? Но сама Дейрдре давно все решила.
— Я ничуть не боюсь, — спокойно произнесла она и вытянула руки к огню, любуясь золотыми бликами на сверкающих металлических гранях. — Я ведь все та же. И мне всегда удавалось… м-м, подчинить себе зрителей. Каждый артист должен это чувствовать. Моя публика верна мне. Я ее не разочарую — наоборот, теперь я смогу предложить ей даже большее разнообразие и глубину восприятия. Вот, например… — Она пошевелилась, и по ее телу прокатилась текучая волна, отражавшая ее воодушевление. — Тебе ведь известен принцип арабеска? Достижение наибольшего расстояния между кончиками пальцев руки и ноги при идеальном изгибе по всей длине тела, причем другие рука и нога должны служить противовесом. Так вот, посмотри сюда: у меня теперь нет суставов, и я при желании могу изобразить какой угодно изгиб. Мое тело способно на такое, что я даже могу дать начало совершенно новой хореографии. Разумеется, я не отважусь теперь на кое-какие прежние приемы — например, не встану на пуанты, — зато новые достижения с избытком покроют эти упущения. Я уже занимаюсь. Знаешь, я ведь теперь могу без устали прокрутить сто фуэте. Думаю, что не стоит на этом останавливаться, и даже тысяча для меня — не предел.
Огненные блики плясали на ее руках. Дейрдре слегка повела плечами, и ее платье мелодично зазвенело.
— Я уже придумала себе новый танец, — сообщила она. — Хореограф из меня пока неважный, но просто не терпелось попробовать. Может быть, потом мной заинтересуются такие авторитеты, как Масанчин или Фокилев, и разработают что-нибудь специально для меня — систему движений, основанную на новой технике. Музыка тоже должна в корне отличаться… Возможности попросту неисчерпаемы! Диапазон моего голоса расширился, звук стал громче. Хорошо, что я не актриса: глупо пытаться играть Камиллу и Джульетту с обычной труппой. Хотя и это я смогла бы. — Она повернулась к Гаррису и посмотрела на него сквозь стеклянную маску. — Правда, смогла бы, но в этом нет смысла: есть масса других вариантов. О, мне не о чем беспокоиться!
— Зато Мальцеру есть о чем, — напомнил Гаррис.
Она стремительно повернулась, зазвенев кольчужным платьем, и в ее голосе появились знакомые капризные нотки. Прежде в таких случаях Дейрдре морщила лоб и склоняла голову набок. Вот и теперь она наклонила голову, и Гаррису показалось, что он видит ее нахмуренный лоб так же ясно, как если бы ее лицо по-прежнему покрывала плоть.
— Я знаю. Я волнуюсь за него, Джон. Он столько работал ради меня. У него депрессия — скорее всего, от переутомления. И я знаю, о чем он думает: он боится, что все остальные увидят во мне то же, что и он, — машину из металла. Он достиг того, что никому до него еще не удавалось: он ведь почти что Господь Бог. — В ее тоне промелькнула игривость. — Думаю, для Бога мы все — не более чем скопище клеток и корпускул. Но Мальцеру недостает божественной беспристрастности.
— Конечно, он видит тебя иначе, чем я, — с трудом подбирая слова, начал Гаррис. — Может быть, ты согласишься… отложить на время свой дебют — чтобы дать ему передышку? Вы с ним чуть ли не срослись. Ты не представляешь, как мало его отделяет сейчас от полного упадка сил. Я был просто в ужасе, когда увидел его.
— Нет, — покачала Дейрдре золотистой головой, — может, он и недалек от срыва, но лучшее лекарство от этого — действие. Он считает, что мне нужно удалиться от мира, не показываться на людях. Навсегда, Джон. Он запретил бы видеться со мной кому бы то ни было, кроме горстки старых приятелей, которые еще помнят меня прежней, — то есть тех, кто, по его мнению, сочувствует мне.
Она расхохоталась. Этот всплеск веселья в сочетании с лишенным выражения гладким лицом выглядел более чем странно. Гарриса вновь охватил приступ паники при мысли, какова должна быть реакция неподготовленной публики на такой смех.
— Я не нуждаюсь в сочувствии, — возразила Дейрдре на его невысказанные сомнения. — И со стороны Мальцера жестоко держать меня взаперти. Я знаю, сколько ему пришлось работать. Он сам довел себя до ручки. Но все труды окажутся напрасны, если я буду скрываться от мира. Ты не представляешь, Джон, какая прорва таланта и мастерства в меня вложена! Ведь с самого начала мы старались воссоздать утраченное и этим доказать, что ни красота, ни дарование не обречены на гибель со смертью тела. Наши усилия послужат не только мне одной, мало ли происходит с людьми травм, прежде несовместимых с жизнью. Отныне им больше не придется из-за этого страдать. Мальцер сделал человечеству и мне лично бесценный подарок. Джон, он истинный гуманист, как большинство великих. Он бы никогда не обрек себя на целый год каторжной работы, если бы она касалась всего лишь одного человека. Нет, он видел за моей спиной тысячи таких же обреченных, и я не позволю ему погубить результаты своего труда из-за того, что ему боязно выставлять их на всеобщее обозрение. Все величие его победы обратится в ничто, если я не сделаю решительного шага. Мне кажется, что, если я соглашусь на бездействие, его ждет еще худший и окончательный крах, чем если моя попытка потерпит неудачу.
Гаррис сидел молча: ему нечего было возразить. Он надеялся, что она не прочла на его лице мимолетный укол щемящей ревности, и ему пришлось снова напомнить себе, что необходимость связала этих двух людей узами более тесными, чем даже брак. Любая его реакция будет не менее предвзятой, чем у Мальцера, — и по тем же самым, и по совсем другим причинам. Единственное отличие состоит в том, что у него пока свежий взгляд на проблему, тогда как Мальцера гнетет год тяжелейшей работы, истощившей его физически и духовно.
— Что же ты собираешься делать? — спросил Гаррис.
Дейрдре слушала его, стоя у камина, ее тело едва заметно колыхалось, отчего на ее золотистом теле искрились блики. Со змеиной гибкостью она повернулась и опустилась в свое мягкое кресло. Гаррису пришло на ум, что она сверхчеловечески грациозна, — и это пугало его не меньше, чем механистичность, которую он ожидал увидеть.
— Я уже договорилась о концерте, — объявила Дейрдре.
В ее дрогнувшем голосе Гаррису послышалась знакомая смесь вызова и предвкушения. Он даже подскочил на стуле:
— Как? Где? Но ведь об этом еще не объявлено? Я ничего не знал…
— Ну же, успокойся, Джонни, — улыбнулась ему Дейрдре. — Ты будешь, как и прежде, вести все мои дела, как только я вернусь к работе, — если ты, конечно, не против. Но этот концерт — моя проба. Это сюрприз. Я хочу, чтобы получился сюрприз.
Она поудобнее устроилась на подушках.
— Мне всегда удавалось скорее чувствовать, нежели просчитывать психологию зрителей, и сейчас, мне кажется, без этого не обойтись. Все-таки случай уникальный, беспрецедентный. Положусь на собственную интуицию.
— Ты хочешь сказать, что приготовила абсолютный сюрприз?
— Надеюсь, что да. Не хочу, чтобы зрители судили обо мне предвзято. Я хочу, чтобы они сначала увидели меня нынешнюю, а потом уже узнали, кто перед ними. Пусть они поймут, что я по-прежнему способна давать достойные выступления, прежде чем вспомнят меня бывшую и сравнят с настоящей. Мне не нужно, чтобы они пришли поплакать над моими увечьями — которых нет! — или просто из нездорового любопытства. Я выйду в эфир из «Телео сити» после восьмичасовой программы о будущем. Просто исполню один номер в концерте. Договоренность уже есть. Разумеется, они дадут рекламу, представят меня «гвоздем программы», но сохранят мое инкогнито до самого конца выступления — если только публика не узнает меня раньше.
— Публика?
— Да-да. Разве ты забыл, что концерты в «Телео сити» не только транслируются — на них до сих пор приходят люди? Именно поэтому я и хочу там дебютировать. Мне всегда лучше удавалась запись, если в студии сидели живые зрители, — тогда я могла наблюдать за их реакцией. Думаю, как и любому артисту. Так или иначе, все уже решено.
— А Мальцер знает?
Она смущенно поежилась:
— Еще нет.
— Но разве не стоит спросить его мнения? То есть…
— Джон, послушай! Вы с Мальцером оба должны выкинуть из головы мысль, будто я — его собственность. Сойдемся на том, что он был для меня вроде доктора на протяжении долгой болезни, но если я захочу, я всегда могу отказаться от его услуг. В случае возникновения формальных разногласий он, вероятно, может претендовать на очень крупную сумму — учитывая труд, вложенный в мое новое тело. Само тело в какой-то мере — его произведение, но не собственность! Ни на него, ни на меня он прав не имеет. Не представляю, какое заключение вынес бы по этому делу суд: здесь все тот же беспрецедентный случай. Тело — это его творение, а мозг, скрепляющий воедино бездушную груду металлических браслетов, — мой, и Мальцер не может удерживать меня против моей воли, как бы ему ни хотелось. Ни по закону, ни…
Она вдруг замялась и отвела взгляд. Впервые Гаррис заметил, что Дейрдре что-то утаивает, и не нашел этому объяснения.
— В любом случае, — продолжала она, — до такого не дойдет. За последний год мы с Мальцером очень сроднились, и по принципиальным вопросам разногласий быть не может. В глубине души он осознает мою правоту и не станет чинить мне препятствий. И его труд нельзя будет считать законченным, пока я не исполню своего предназначения. А я отступать не собираюсь.
В ее дружелюбном тоне промелькнула неприметная дрожь, совершенно Дейрдре не свойственная. Гаррису она запала в память, и он решил подумать об этом на досуге, а пока что просто согласился:
— Хорошо. Наверное, ты права. Когда же выступление?
Она повернула голову таким образом, что стеклянная маска, служащая ей органом зрения, посмотрела на него будто бы искоса, и золотое ровное лицо с едва намеченными скулами от этого приобрело заговорщицкое выражение.
— Сегодня вечером, — ответила Дейрдре.
Мальцер никак не мог набрать на диске номер, так тряслись его исхудавшие руки. После двух попыток он нервно рассмеялся и дернул плечом в сторону Гарриса.
— Попробуйте вы, — попросил он.
Тот посмотрел на часы:
— Еще рано. Ее номер только через полчаса.
Мальцер нетерпеливо дернул рукой:
— Ну, давайте же, скорее!
Гаррис равнодушно пожал плечами и начал крутить диск. Наклонный экран над ними заполнили помехи звука и изображения, затем перед глазами возникла мрачная средневековая зала, сводчатая, просторная, по которой передвигались люди в красочных одеждах, напоминающие подземных гномов. В пьесе фигурировала Мария Шотландская, поэтому театральные костюмы создавали иллюзию елизаветинской эпохи; но, поскольку любой исторический период приходится передавать сообразно бытующей моде, Елизавета, вероятно, поразилась бы, увидев прически актрис. Что до обуви, то она была уже сущим анахронизмом.
Зала пропала из виду, и на экран наплыл чей-то крупный план. Лицо исполнительницы роли Марии Стюарт обдало Гарриса и Мальцера роскошной, чувственной красотой, богато оттененной облаком усеянной жемчугами прически. Профессор застонал.
— И ей предстоит соперничать с этой… — сдавленно произнес он.
— Думаете, не сможет?
Мальцер в сердцах шлепнул ладонями по подлокотникам. Он, видимо, только сейчас заметил, как сильно дрожат у него руки, потому что пробормотал: «Как трясутся! Ни молоток, ни пилу мне доверять нельзя». Попеняв таким образом самому себе, вслух он рассерженно выкрикнул:
— Конечно, не сможет! Она больше не женщина, а бесполое существо. Она пока этого не осознала, но скоро ей это предстоит!
Гаррис изумленно уставился на Мальцера. Подобная мысль еще ни разу не посещала его — настолько образ прежней Дейрдре перекрывал нынешний.
— Она теперь — просто абстракция, — продолжил Мальцер, злобно выстукивая дробь на ручке кресла. — Не знаю, как на ней это отразится, но равнодушной точно не оставит. Помните Абеляр? У нее пропало все, чего ждала от нее публика, и она это восприняла слишком близко к сердцу. Потом…
Лицо у него передернулось, и он смолк.
— У нее не все пропало, — возразил Гаррис. — Она поет и танцует так же хорошо, как и прежде, — и даже лучше. Она не утратила грации и обаяния, и…
— Да, но откуда берутся и грация, и обаяние? Вовсе не из удержанных памятью шаблонов — нет! Из человеческого общения, из всех тех контактов, что стимулируют чувственные натуры к творчеству. А Дейрдре лишилась трех из пяти органов чувств. Она может лишь видеть и слышать. Один из сильнейших стимулов для женщин ее типа — постоянное соперничество. Вы и сами знаете, как она оживлялась, когда в комнату входил мужчина. Все это пропало, а без этого ей нельзя. Помните, как ее возбуждал алкоголь? Теперь и он ей недоступен. Ей не оценить вкуса блюда или напитка, даже возникни у нее такое желание. Духи, аромат цветов, любые запахи больше ничего для нее не значат. Тактильные ощущения ей недоступны. Дейрдре привыкла жить в роскоши, потому что роскошь — тоже стимул, но теперь все утрачено. Она лишена всех физических контактов!
Мальцер невидяще скосил глаза на экран, и его исхудавшее лицо застыло. Казалось, что за последний год его голова лишилась остатков плоти, превратившись в голый череп, и Гаррис почти ревниво отметил, что профессор даже в своей худобе все больше уподобляется металлической Дейрдре.
— Зрение, — говорил тем временем Мальцер, — самое развитое из механизмов восприятия. И самое позднее. Другие органы чувств более тесно связывают нас с основами жизни; мне кажется, что они гораздо острее, чем мы можем представить. То, что мы воспринимаем через вкус, обоняние и осязание, действует на нас напрямую, без окольных путей осознания. Замечали ли вы, что вкус и запах часто вызывают у нас неуловимые оттенки воспоминаний, а мы потом гадаем, откуда они взялись? Эти изначальные ощущения объединяют нас с природой и всем человечеством. Дейрдре черпала из них жизненную силу, сама того не замечая. Зрение по сравнению с другими чувствами — всего лишь холодное, рассудочное оценивание, но теперь ей придется опираться только на него. Она больше не человек, и, по моему мнению, все, что в ней осталось от человека, понемногу истощится — и безвозвратно. Абеляр можно считать ее прототипом, но потери Дейрдре невосполнимы.
— Да, она не человек, — задумчиво согласился Гаррис. — Но ведь и не робот. Она — нечто среднее, и, я думаю, ошибочно сейчас строить предположения, что из всего этого выйдет.
— Мне нет нужды предполагать, — мрачно заметил Мальцер. — Я и так знаю. Ей было лучше умереть. Я навредил ей в тысячу раз больше, чем любой пожар. Я не должен был препятствовать ее смерти.
— Давайте подождем, — предложил Гаррис, — и посмотрим. Уверен, вы ошибаетесь.
Тем временем на телеэкране Мария Шотландская взбиралась на эшафот навстречу своей гибели. Традиционное алое платье мягко облегало изгибы юного тела — столь же анахроничные, сколь и туфли-лодочки актрисы: всем, кроме драматургов, известно, что королева встретила кончину в весьма зрелом возрасте. Новомодная же Мария грациозно опустилась на колени перед плахой и склонила голову, перекинув набок длинные волосы. Мальцер с каменным лицом разглядывал актрису.
— Напрасно я дал свое согласие, — пробормотал он. — Нельзя было ей позволять…
— Вы всерьез считаете, что надо было воспрепятствовать? — вяло спросил его Гаррис.
Тот помолчал, потом замотал головой:
— Нет. Видимо, нет. Просто я думаю, что если бы мы чуть-чуть подождали, поработали бы подольше, то ей было бы легче… Но все-таки нет — рано или поздно ей придется показаться на люди в таком виде.
Мальцер резко встал, опрокинув стул:
— Если бы только она не была такой… хрупкой. Она даже не представляет, сколь ненадежно ее психическое равновесие. Мы дали ей все, что могли; и художники, и дизайнеры, и я сам отдали ей все силы — но даже наши старания не смогли избавить ее от прискорбной неполноценности. Она так и останется не более чем абстракцией и… изгоем, отрезанным от мира барьерами, которые никогда еще не вставали ни перед одним человеком. Когда-нибудь она сама это осознает, и тогда…
Стиснув ладони, Мальцер начал расхаживать туда-сюда быстрыми, неверными шагами. Лицо его искажал легкий тик, то натягивая, то отпуская одно веко. Гаррис понял, что профессор вот-вот сорвется.
— Вы хоть представляете, каково это? — рявкнул вдруг Мальцер. — Быть запертой в металлическую оболочку и лишиться поступления любой информации, кроме той, что просачивается через зрение и слух? Дейрдре и так достаточно натерпелась. А когда на нее свалится еще и это испытание…
— Хватит, — резко оборвал его Гаррис. — Если вы доведете себя до нервного срыва, то этим нисколько ей не поможете. Смотрите — представление начинается.
Огромный золоченый занавес сомкнулся, скрыв несчастную королеву Шотландии, и разошелся вновь. На сцене не осталось больше места для печали и разочарований, словно пролетевшие с тех скорбных событий века навсегда изгнали их. На эстраду выступила череда маленьких танцовщиц. Их слаженные коленца и прыжки придавали им сходство с заводными куклами — неестественно миниатюрными и безошибочными. Телекамера скользнула вдоль всей шеренги, напоминающей штакетник; на лицах танцовщиц застыли натянутые улыбки. Затем камера переместилась на высоту театральных сводов, показав нелепо укоротившиеся фигуры артисток. Даже под этим нечеловеческим углом зрения было понятно, что они по-прежнему непогрешимо отбивают ритм.
Невидимая аудитория разразилась аплодисментами. Затем последовал танец с зажженными факелами. Танцор жонглировал длинными змеистыми языками пламени, пропуская их меж облачков, очень похожих на обыкновенную вату, но, вероятно, сделанных из асбеста. Его сменила пышно разряженная компания, заявленная как «Сильфиды», но мало оправдывающая это название. Ее участницы в псевдоисторических костюмах лишь приблизительно следовали знаменитому сюжету, продвигая в жизнь идею поющего балета. Потом снова показались поборницы четкости в танце, напыщенные и очаровательные, как и положено куклам.
Номера следовали один за другим, а Мальцер между тем уже весь извелся. Выступление Дейрдре было, разумеется, запланировано на финал представления. Целая вечность прошла, пока камера не показала крупным планом вышедшего на сцену конферансье с нарочито благожелательным лицом. Срывающимся от волнения голосом он объявил «гвоздь программы»: вероятно, ему самому только что сообщили, кого сейчас увидит публика.
Ни Гаррис, ни Мальцер его не слушали, но оба уловили волнение, охватившее зал, перешептывания и восклицания от нарастающего любопытства; время словно обратилось вспять, и зрители заранее предчувствовали, какое поразительное открытие их ждет.
На экране вновь возник золоченый занавес. Портьеры дрогнули и разошлись арками, открыв пространство сцены, заполненное мерцающим золотым туманом. Вскоре Гаррис понял, что эффект дымки достигается за счет кисейных занавесей, предвосхищая появление некоего чуда, будто обволакивая его величественный выход. Наверное, так выглядел весь мир в первое утро творения, пока ни земля, ни небеса еще не обрели очертаний в божественном сознании. Безусловно, оформление сцены в духе символизма было удачнейшей находкой, хотя Гаррис засомневался, не виной ли тому обычная спешка — возможно, подготовить вычурные декорации просто не хватило времени.
Зрители затаили дыхание. Заурядного выступления не ждут в таком напряжении. Разумеется, никто из них ничего не знал заранее — и все-таки они что-то предчувствовали…
Мерцающая дымка заколебалась и начала таять по мере того, как кисейные занавеси слой за слоем раздвигались. За ними царил полумрак, скрывающий ряд блестящих опор, оказавшихся перилами, вокруг которых и расположились тончайшие золотистые складки газовой материи. Все увидели, что балюстрада плавно поднимается слева направо, сопровождая лестничный пролет, покрытый, как и сама сцена, черным бархатом. Такие же черные драпировки неплотно сходились за галереей, пропуская отсвет тусклых искусственных звезд, подвешенных на темном небосклоне.
Наконец поднялась последняя газовая штора. Сцена пустовала — вернее, казалась пустой. Несмотря на расстояние, разделяющее комнату с экраном и помещение театра, Гаррис уловил, что зрители вовсе не ждут появления артиста из-за кулис: не было слышно ни шелеста, ни покашливаний, ни других признаков нетерпения. На сцене — с той самой минуты, как поднялся основной занавес, — чувствовалось чье-то присутствие; некто простирал на публику свое невозмутимое господство. Он выжидал момент, приковывая всеобщее внимание, словно дирижер, застывший с поднятой палочкой и обводящий взглядом оркестр…
На мгновение зал замер. Затем на верхней площадке лестницы, куда вели перила, обнаружилась чья-то фигура, до того казавшаяся одной из опор балюстрады. Залитая светом, она стала неспешно изгибаться, и ее платье из металлической сетки заискрилось под его лучами. Она едва намечала движения, пока просто привлекая к себе внимание, затем замерла, давая всем возможность получше себя рассмотреть. Телекамеры не давали крупного плана, и загадочная незнакомка оставалась неузнанной; телезрители видели ее ничуть не лучше, чем публика в зале.
Вероятно, большинство сначала приняло ее за чудо робототехники, подвешенное на проволочках, невидимых на фоне бархата. За обычную женщину, облаченную в металл, она сойти не могла из-за своей чрезвычайной стройности. Возможно, она сама нарочно не спешила развеять это заблуждение и спокойно покачивалась — непроницаемо безликая, скрытая маской, невероятно тонкая. Ее платье ниспадало вниз безупречными складками наподобие греческой хламиды, хотя незнакомка не имела с Грецией ничего общего. Золотой шлем с забралом и кольчужное платье наталкивали на неуместное сравнение с рыцарями, вызывая тем самым размышления о внешней простоте Средневековья, скрывающей внутреннее богатство. Впрочем, этого было явно недостаточно, чтобы зрители приняли незнакомку за женщину в латах: даже миниатюрной святой Жанне было далеко до столь исключительной стройности. И рыцарский дух в ее облике, и ее изящество принадлежали, скорее, некоему неизвестному миру.
Фигура шевельнулась, и по залу прошел удивленный гул. Затем все опять стихло. Никогда еще в этом зале зрители не смотрели на сцену с таким напряжением. Даже те, кто поначалу принял незнакомку за манекен, казалось, предвкушали грандиозное разоблачение иллюзии.
Вот она снова заколебалась и стала медленно спускаться по лестнице — с грацией, лишь ненамного превосходящей привычную, человеческую. Она изгибалась все заметнее и, достигнув пола сцены, уже танцевала. Такого танца никто до нее ни разу не исполнял. Медленные, текучие, томные движения были недоступны человеческому телу, ограниченному суставами. (Гаррису вспомнилось, как он боялся, что Дейрдре окажется роботом на шарнирах. Но рядом с ней любой человек сам выглядел механической куклой.) Па, исполняемые в неспешном ритме, казались не более чем импровизацией, но Гаррис-то знал, сколько на них потрачено часов раздумий и репетиций, сколько утомительного труда по заучиванию непривычных новых приемов — чтобы изгнать прежние шаблоны и добиться послушания металлического тела.
Ступая по ковру, она плела на черном бархатистом фоне змеистый лабиринт танца, будто нехотя, но настолько завораживающе, что сама атмосфера казалась пронизанной ритмическим узором, в то время как ее длинные конусообразные конечности словно размножились, и их отпечатки, застывшие в воздухе, постепенно таяли по мере ее движений. Гаррис понял, что она хочет охватить всю сцену, полностью покрыть темный фон продуманными танцевальными позами и внушить аудитории впечатление, что она пребывает везде одновременно. Задумав оставить у зрителей ощущение одного общего двигательного рисунка, она стремительно перемещалась, и ее фантомные копии сильно отставали от нее.
Потом вслед за ней полилась музыка — замысловатые модуляции, подобные сияющим гирляндам ее телодвижений. Это не оркестр играл — она сама напевала что-то без слов, проникновенно и нежно, плавно прокладывая себе извилистую дорожку по бархату сцены. Незнакомка пела удивительно громко, хотя явно не в микрофон — это чувствовалось безошибочно. Только сейчас, услышав ее, люди понимали, сколько неуловимых искажений и скачков тона бывает в обычной музыке. Эта же казалась абсолютно беспримесной и точной, будто образец истинной чистоты, ранее неслыханной.
Публика сидела, затаив дыхание. Возможно, люди уже начали строить предположения, кто это перед ними выступает, но, скорее всего, большинство из них полагали, что танцовщица на сцене — хитроумно сработанная марионетка, подвешенная на невидимых проволочках. Пока что ее невозможно было принять за живую женщину: человек не в состоянии так петь и танцевать.
Наконец в медленном ритме наметились признаки завершения, танец приближался к финалу. Дейрдре закончила выступление так же невероятно, как и танцевала; ей не хотелось, чтобы номер прерывали аплодисментами, и она, как и прежде, всецело владела вниманием публики. Подразумевалось, что и робот может танцевать, но ему вряд ли будут хлопать. Если зрители решили, что невидимые механики руководят каждым ее шагом, то овация будет предназначена именно тем, кто вот-вот выйдет на поклон из-за кулис. Но публика подчинилась ей и притихла, ожидая продолжения чуда. Атмосфера в зале становилась все напряженнее.
Танец закончился там же, где и начался. Дейрдре медленно, почти небрежно, взошла по черным ступеням, безупречно изгибаясь в такт безупречной музыке. Оказавшись наверху, она повернулась лицом к зрителям и на мгновение застыла, похожая на стальную конструкцию, оставленную нерадивым механиком без движения.
И вдруг неподвижная статуя рассмеялась — негромко, но от всей души. Она запрокинула голову, раскачиваясь и вздрагивая всем телом. Смех, словно музыка, прокатился по залу и, нарастая, заполнил пространство театра до самого купола. Он достигал каждого зрителя в отдельности, создавая иллюзию интимности, будто женщина смеялась лично для него. Теперь уже никто не сомневался, что на сцене — настоящая женщина. Ее фигура источала почти осязаемое человеческое тепло. Те, кому ранее доводилось слышать этот смех, должны были оставить все сомнения. Но прежде чем они полностью осознали, кто перед ними, ее смех плавно перешел в пение, на которое не способен ни один человеческий голос. Она принялась мурлыкать мелодию, знакомую каждому присутствующему в зале, и вскоре дополнила ее словами. Чистым, легким и нежным голосом Дейрдре пела: «Желтая райская роза в сердце моем цветет…»
Это была ее песня. Дейрдре исполняла ее по телевидению за месяц до пожара в театре… за месяц до гибели. Незатейливая мелодия сразу пришлась по вкусу всей стране: людям нравятся такие незамысловатые вещицы. В ней была искренность, зато напрочь отсутствовал тот налет вульгарности, который обрекает на забвение многие ранее нашумевшие хиты. Никто не мог сравниться с Дейрдре в исполнении этого шлягера. Его так прочно ассоциировали с ней, что, когда после трагедии артисты решили возродить песню в память о погибшей и потерпели полное фиаско в попытке сымитировать своеобразие ее интерпретации, хит умер сам собой из-за невозможности достойного исполнения. Отныне любой, напевающий эту мелодию, с грустью вспоминал именно о Дейрдре как о чем-то прекрасном и навеки утраченном.
Но сейчас песня не казалась печальной. Если и нашелся зритель, до сих пор недоумевающий, кто бы мог сообщать движение этому гибкому металлическому телу, то теперь и он отбросил всякие сомнения: и песня, и голос принадлежали только Дейрдре, а чудная грация присущих ей одной поз дополняла эту уверенность, словно перед публикой возникло хорошо знакомое лицо.
Дейрдре не успела допеть музыкальную строку, как аудитория уже узнала исполнительницу и не дала ей продолжить. Гул, прервавший пение, был более красноречивой наградой, чем вежливое внимание. Сначала по залу пронесся шепоток недоверия, затем — долгий вздох удивления, почему-то напомнивший Гаррису ахи на дневном сеансе при появлении на экране легендарного Валентино[12], умершего больше столетия назад. Но этот вздох не был похож на мимолетное изумление. Многократно возросшее напряжение проявилось в неясном шуме, отдельных восклицаниях, робких попытках аплодировать и, наконец, вылилось во всепоглощающую овацию, сотрясшую зал театра. Изображение на экране дрогнуло и зарябило от напора аплодисментов.
Умолкшая Дейрдре стояла на сцене, объятая ревом зала, и реверансами благодарила публику, заметно вздрагивая от нахлынувших на нее чувств. Гаррис не мог отделаться от впечатления, что она лучисто улыбается, а по ее щекам текут слезы. В тот миг, когда Мальцер потянулся к выключателю, ему даже показалось, что Дейрдре посылает зрителям воздушные поцелуи характерным для знаменитых актрис жестом. Отсвечивающими золотом руками она касалась безликой маски и осыпала публику приветами, хотя никто так и не разглядел ее губ.
— Ну что? — торжествующе спросил Гаррис.
Мальцер нервно потряс головой. Очки ерзали у него на носу, и вместе с ними перемещались искаженные линзами глаза.
— Глупости — разумеется, они хлопали, — накинулся он на Гарриса. — Я должен был предугадать, что они поддадутся впечатлению. Но это ничего не доказывает. Да, она сумела их поразить — допустим, — но их аплодисменты предназначались в той же мере им самим, что и ей. Эйфория, признательность за то, что они побывали на таком историческом концерте, — в общем, массовая истерия. Только теперь начнется настоящее испытание, и этот концерт тут ни при чем. Слухи о ее возвращении вызовут нездоровое любопытство; люди будут смеяться над ее желанием казаться живой. Будут, уверяю вас — всегда найдутся такие. Новизна скоро пройдет, а человечность в ней будет меж тем идти на убыль из-за отсутствия обычных физических стимулов…
Гаррис вдруг с неудовольствием вспомнил об отложенном на потом моменте в разговоре с Дейрдре. Что-то в ее речи показалось ему чужим… Неужели Мальцер прав? Неужели обесчеловечивание уже началось? Или причина гораздо глубже, чем кажется на первый взгляд? Все же ей пришлось испытать то, что недоступно разуму обычного человека, и душевные раны еще не полностью зарубцевались. Возможно ли, чтобы через металлическое тело в ее мозг проникло нечто инородное, чему человеческий мозг никогда не найдет объяснения? Они помолчали. Затем Мальцер поднялся и в угрюмой прострации застыл над Гаррисом.
— Вам лучше уйти, — произнес он.
Гаррис поднял на него изумленный взгляд. Профессор снова начал быстро и сбивчиво мерить шагами комнату. Не оглядываясь на собеседника, он добавил:
— Я все решил — этому необходимо положить конец.
Гаррис встал.
— Послушайте, — начал он, — скажите мне вот что: почему вы так убеждены в собственной правоте? Вы станете отрицать, что практически все ваши домыслы ни на чем не основаны? Между тем из разговора с Дейрдре я понял, что она придерживается совершенно противоположной точки зрения. Какие существенные доводы вы можете привести?
Мальцер снял очки и стал тщательно, не торопясь, массировать нос. Ему явно не хотелось отвечать, но он сделал над собой усилие, и в его голосе прозвучала неожиданная настойчивость.
— Доводы есть, — сказал он. — Но вы им не поверите. И никто не поверит.
— Я попытаюсь.
— В это невозможно поверить, — покачал головой Мальцер. — Никогда еще два человека не оказывались в столь тесных отношениях, как мы с Дейрдре. Я помогал ей вернуться из абсолютного… небытия. Я узнал ее раньше, чем она обрела голос и слух. При первом нашем контакте она была не чем иным, как обезумевшим мозгом, психически расстроенным от страха пережитых событий и будущей неизвестности. Она в буквальном смысле возродилась, выйдя из этого состояния, и мне приходилось направлять каждый ее шаг. Я знал ее мысли еще до того, как они приходили ей в голову. И когда находишься в таком тесном контакте с другим разумом, общность остается надолго.
Он снова надел очки и посмотрел на Гарриса. Из-за линз глаза ученого казались огромными.
— Дейрдре обеспокоена, — продолжил Мальцер. — Я знаю. Можете мне не верить, но я, если хотите, это чувствую. Повторяю, что я настолько приблизился к самым истокам ее мышления, что не могу ошибаться. Вам, наверное, пока не заметно — пожалуй, и ей самой тоже. Но беспокойство есть, я ощущаю его в общении с ней. И мне бы не хотелось, чтобы оно вышло на уровень сознания, тем более что до этого уже недалеко. Я положу этому конец, пока не стало слишком поздно.
Гаррис промолчал. Он не знал, как реагировать на сообщение профессора, поэтому пока воздержался от возражений и только спросил:
— Каким образом?
— Пока не выбрал. Но это надо сделать до того, как она вернется. Мне необходимо переговорить с ней наедине.
— Мне кажется, вы ошибаетесь, — спокойно заметил Гаррис. — Все это выглядит надуманно, к тому же вы вряд ли сможете ее переубедить.
Мальцер взглянул на него исподлобья.
— Смогу, — странным голосом ответил он и поспешно продолжил: — С нее вполне довольно, она и так почти человек. Она может прожить, как многие другие, и без актерства. Может быть, сегодняшнее выступление уже отобьет у нее охоту. Я попытаюсь доказать ей, что его вполне достаточно. Если она уйдет в тень, ей не суждено будет узнать, какой жестокой подчас бывает публика, и тогда глубокое… разочарование, смущение или что там еще — останутся неведомы Дейрдре. Так надо. Она слишком непрочна, чтобы выдержать подобное. — Мальцер с резким шлепком сомкнул ладони. — Я обязан помешать ей — для ее же собственной пользы! — выкрикнул он, повернувшись к Гаррису и взглянув ему прямо в глаза. — Так вы уходите?
Никогда в жизни Гаррис не прерывал разговора с большей неохотой. Ему даже на миг захотелось возразить: «Нет, не уйду», но что-то подсказывало ему, что Мальцер по-своему прав. Дело касалось только Дейрдре и ее создателя; оно представлялось Гаррису кульминацией их годичной близости, так же как в браке супруги рано или поздно должны признать главенство за кем-то одним. Он решил по возможности не мешать выяснению отношений. Может быть, весь год они исподволь шли к этому разговору, из которого один из них выйдет победителем. После долгих перегрузок непонятно было, на чьей же стороне перевес, и вполне может оказаться, что психическое здоровье их обоих зависит от исхода этой стычки. Впрочем, поскольку участники невероятной дуэли больше переживают не за собственное благополучие, а тревожатся за партнера, Гаррис понял, что должен предоставить им решать этот вопрос один на один.
Он уже вышел на улицу и остановил такси, когда до него наконец дошел смысл сказанного Мальцером. «Смогу», — заявил тот каким-то необычным тоном, имея в виду свое влияние на Дейрдре.
Гарриса прошиб озноб. Мальцер собрал ее — разумеется, он сможет при желании ей помешать. Неужели в этом гибком золотистом механизме где-то имеется выключатель, парализующий Дейрдре по воле конструктора? Неужели она узница собственного тела? Ему подумалось, что ни разу за всю историю человечества ничье тело не оправдывало названия тюрьмы духа лучше, чем то, в котором сейчас обитает разум Дейрдре. Мальцеру остается только щелкнуть тумблером, чтобы ее выключить — не обязательно буквально. Например, он может прекратить подачу питания к ее мозгу. Впрочем, Гаррис и мысли не допускал, что профессор так поступит — он же не сумасшедший, он не станет губить собственный замысел. Его решимость проистекает только из заботы о Дейрдре, и он никогда не дойдет до того, что станет оберегать ее, заключив в темницу ее собственной черепной коробки.
На мгновение Гаррис заколебался у края тротуара, раздумывая, не вернуться ли. Но что он может сделать? Даже если допустить, что Мальцер прибегнет к чему-то подобному, как можно помешать ему, изобретателю? Впрочем, Гаррис был уверен, что Мальцер не посмеет.
Нахмурившись, он неторопливо уселся в такси. Завтра надо будет встретиться с ними обоими.
Но он не смог. Его без конца одолевали восторженными откликами по поводу вчерашнего представления, а нужного звонка все не было. День тянулся невыносимо медленно. К вечеру Гаррис не выдержал и сам позвонил Мальцеру.
Ему ответила Дейрдре, и впервые Гаррис увидел лишь ровную маску вместо знакомых черт. Безликая и непроницаемая, смотрела она на него с экрана.
— Все нормально? — неуверенно поинтересовался он.
— Разумеется, — произнесла она с металлическим призвуком в голосе, словно обдумывала в тот момент нечто важное и не заботилась о произношении. — Вчера мы долго беседовали с Мальцером, если ты об этом спрашиваешь. Ты знаешь его мнение. Но мы пока не договорились окончательно.
От ее железной непоколебимости Гарриса передернуло. Невозможно было ничего понять ни по ее лицу, ни по голосу: на все нашлась своя маска.
— Каковы твои планы? — спросил он.
— В точности те, что я наметила, — бесстрастно произнесла она.
Чувствуя, что почва уходит из-под ног, Гаррис уцепился за практический аспект:
— То есть мне пора заняться организацией концертов?
Она грациозно покачала головой:
— Пока не надо. Ты сегодня уже получил отзывы — я им все же… понравилась.
Она явно поскромничала, зато в ее голосе появилась теплота. Впрочем, озабоченности в нем тоже хватало.
— Я собираюсь выдержать паузу после первого выступления, — продолжила Дейрдре. — Недельки на две. Джон, помнишь, я говорила, что у меня есть дачный домик в Джерси? Сегодня я еду туда. Там только прислуга — отдохну от всех, даже от Мальцера. И от тебя. Мне нужно о многом поразмыслить. Мальцер согласился отложить обсуждение, пока мы оба не обдумаем все как следует. Ему тоже необходим отдых. Джон, мы увидимся, как только я вернусь. Ты не против?
Не дождавшись его кивка, она отсоединилась, и его робкое возражение так и осталось непроизнесенным. Гаррис остался сидеть, уставившись на пустой экран.
Две следующие недели, по истечении которых Мальцер снова ему позвонил, показались Гаррису самыми длинными в жизни. Он успел о многом передумать, особенно о последнем разговоре с Дейрдре. Гаррис решил, что в ее голосе все же сквозило затаенное беспокойство, о котором предупреждал Мальцер, — не озабоченность, а, скорее, погруженность в себя. Дейрдре занимала некая мысль, которой она не хотела — или же не могла? — поделиться даже с близкими друзьями. Гаррис стал опасаться, что, если ее рассудок действительно так нестабилен, как уверяет профессор, никто не может гарантировать, что она не тронулась умом, ведь внешние проявления Дейрдре так скудны — по ним ничего нельзя утверждать наверняка.
Больше всего его беспокоило, как смена обстановки скажется на ее недостаточно опробованном теле и наново переученном разуме. Если Мальцер не ошибается, при следующей встрече уже будут заметны признаки обесчеловечивания. Гаррис гнал такие мысли.
Профессор сообщил ему о ее возвращении по телесвязи. Выглядел он хуже некуда — кажется, все это время он вовсе не отдыхал. От него остались кожа да кости, а расплывающиеся за толстыми линзами глаза лихорадочно блестели. Но несмотря на неважный вид, Мальцер казался на удивление спокойным. Гаррис подумал, что тот, вероятно, принял какое-то решение; впрочем, оно не избавило профессора ни от дрожания рук, ни от нервного тика, уродливо перекашивавшего лицо.
— Приезжайте, — без предисловий пригласил он Гарриса. — Она будет здесь через полчаса.
И, не дождавшись ответа, Мальцер отключился.
Когда Гаррис вошел, Мальцер стоял у окна, глядя на улицу и стараясь унять дрожь в руках, стискивавших подоконник.
— Я не смог ее переубедить, — без всякого выражения произнес профессор, словно продолжая начатый разговор.
Гаррис представил, как за истекшие две недели мысли Мальцера не сходили с накатанной колеи, пока, наконец, любое слово не превратилось для него в пустой звук.
— Не смог, — повторил тот. — Я даже пытался угрожать, но она мне, конечно, не поверила. Остается только один путь, Гаррис… — Мальцер быстро взглянул на него из-под очков глубоко запавшими глазами, но сказал лишь: — Оставим пока. Потом поделюсь.
— Вы рассказали ей все то же, что и мне?
— Практически все. Я уличил ее в… том беспокойстве, которое для меня давно не секрет. Она все отрицает. Она солгала мне, и мы оба это поняли. А после выступления ее тревога только усилилась. Говорю вам, тогда вечером в разговоре с ней я снова почувствовал, что она и сама ощущает некое отклонение от нормы, но не хочет в этом признаться. Вот…
Мальцер пожал плечами. В наступившей тишине они услышали приглушенный шум лифта, спускающегося с площадки для вертолетов, расположенной на крыше. Оба обернулись к дверям.
Она ничуть не изменилась. Гаррис поймал себя на том, что удивлен, но тут же спохватился: теперь она и не должна меняться — до самой своей смерти… Сам он когда-нибудь поседеет и одряхлеет, а она будет все так же изгибаться перед ним — подвижная, золотистая, загадочная. Все же ему показалось, что у нее перехватило дыхание при виде Мальцера, сильно сдавшего за столь короткий срок. Конечно, никакого дыхания у нее не было, но голос при приветствии заметно дрогнул.
— Рада, что вы оба здесь, — не очень уверенно произнесла Дейрдре. — На улице чудесная погода. И в Джерси было прекрасно. Я уже забыла, как красиво бывает летом. Тебе понравилось на курорте, Мальцер?
Тот, промолчав, ожесточенно помотал головой. Не вникая в подробности, Дейрдре продолжала щебетать о пустяках. Теперь Гаррису удалось увидеть ее глазами зрителей — какой она предстанет им, когда эффект неожиданности сотрется, равно как и воспоминание о ее прежнем облике. Отныне они смогут лицезреть только металлическую Дейрдре — правда, столь же прелестную, что и раньше, и даже не менее живую — на время. Ее движения завораживали гибкой грацией, свободно переливаясь по всему телу. Гаррису неожиданно пришло на ум, что теперь не лицо, а это податливое тело сможет передавать ее настроение: и оно само, и конечности прекрасно годились для этой цели.
Но что-то шло не так, ощутимо сквозило в ее интонациях, в ее уклончивости, скрытой за завесой из слов. Об этом некогда предупредил его Мальцер, а сам Гаррис ощутил перед самым отъездом Дейрдре за город. Правда, теперь это нечто оформилось, стало заметнее. Прежняя Дейрдре, чей голос еще звучал в ушах, отгораживалась от них обоих пеленой отчуждения и оставалась там горевать одна. Она неведомым образом и неизвестно когда сделала для себя некое открытие, глубоко ее поразившее. Гаррис очень опасался, что догадывается о предмете ее разоблачения. Мальцер был прав.
Профессор все так же опирался на подоконник, рассеянно оглядывая раскинувшийся за окном Нью-Йорк, опутанный сетью виадуков, поблескивающий солнечными зайчиками и сливающийся в необъятной дали в голубое марево наземных уровней. Нарушив ее веселую болтовню, он спросил:
— Как ты себя чувствуешь, Дейрдре?
Та засмеялась — довольно искренне. Непринужденно прошлась по комнате, отбрасывая солнечные блики и звеня сетчатым платьем, затем склонилась над пачкой сигарет на столе и проворно ее открыла.
— Закуришь? — направилась она с пачкой к Мальцеру.
Он не противился, когда она всунула ему в рот темный цилиндрик и поднесла зажигалку, — казалось, он этого даже не заметил. Дейрдре вернула пачку на место и прошла к зеркалу у дальней стены. Там она начала экспериментировать с танцевальными движениями, отражения которых были похожи на текучие золотые узоры.
— Прекрасно, разумеется, — наконец ответила она.
— Лжешь.
Дейрдре не обернулась. Она наблюдала за Мальцером в зеркало, все так же томно, неторопливо и равнодушно изгибаясь.
— Нет.
Ответ предназначался им обоим. Мальцер глубоко затянулся, затем сильным толчком распахнул окно и швырнул дымящийся окурок в пустоту.
— Дейрдре, зачем ты меня обманываешь? — неожиданно спокойно обратился он к ней. — Дорогая моя, ведь я же тебя создал. Я все знаю и уже давно замечаю, что ты беспокоишься — чем дальше, тем больше. Две недели назад ты такой не была. Что-то случилось с тобой на отдыхе — не знаю, что именно, но ты изменилась. Ты хоть себе-то признаешься в этом, Дейрдре? Неужели ты до сих пор не осознала, что тебе нельзя возвращаться на экран?
— Ничуть, — произнесла Дейрдре, по-прежнему глядя на него в зеркало и лениво намечая танцевальные па. — И я не собираюсь отказываться от своего намерения.
Теперь она казалась просто куском железа, беззастенчиво использовавшим свою непроницаемую внешность, искусно прятавшимся за безликостью черт и голоса. Даже тело — единственного свидетеля, чьи непроизвольные движения могли выдать ее чувства, — она заняла упражнениями и, таким образом, осталась недосягаемой. Пока она изгибалась и извивалась перед зеркалом, никто не мог угадать, что творится в ее мозгу, заключенном в стальной череп.
Гаррис впервые осознал степень ее отчужденности и был потрясен. В прошлый раз при встрече она была настоящей Дейрдре и не скрывалась — наоборот, оживляла металлическую оболочку столь свойственной ей женской теплотой и обаянием. С тех пор — со дня выступления в театре — он не узнавал прежнюю Дейрдре и очень хотел понять, что происходит. Может быть, уже в самый миг триумфа она стала подозревать, что восторг публики — временное явление? Или среди моря похвал она расслышала насмешливый шепот кого-то из зрителей?
А если предположение Мальцера верно? Возможно, недавнее свидание было и последним приветом от погибшей Дейрдре, оживленной влиянием момента и радостью встречи с давним другом. Тогда ее подбадривало и придавало сил желание убедить его, что она рядом. Но теперь она исчезла: то ли спасаясь от невольной жестокости людей, то ли утеряв контакт с жизнью — этого Гаррис не знал. Все человеческое, видимо, быстро улетучивалось из нее, а мозг понемногу покрывался металлическим налетом.
Опершись ладонями на край раскрытого окна, Мальцер посмотрел вниз и глухо произнес, впервые без брюзгливости в голосе:
— Я был ужасно неправ, Дейрдре. Я причинил тебе непоправимый вред.
Он помолчал. Дейрдре ничего не ответила, Гаррис тоже не решался встревать. Мальцер продолжил:
— Я не подумал о твоей уязвимости и не дал тебе никакого средства для защиты от врага. Твой враг — все человечество, дорогая моя, веришь ты этому или нет. Думаю, ты и сама это подозревала. Наверное, потому ты и молчишь. Скорее всего, эта мысль пришла тебе две недели назад, во время выступления, и ты обдумала ее еще раз, когда уезжала в Джерси. Тебя станут ненавидеть — очень скоро, — потому что ты все так же прекрасна; и тебя станут преследовать — за то, что ты неповторима и… беспомощна. Когда схлынет удивление, твоя публика превратится в обычную толпу, дорогая моя.
Мальцер не смотрел на нее. Наклонившись, он вглядывался вниз. Ветер, ощутимый на такой высоте, трепал его волосы, задувая в створку распахнутого окна.
— Я думал, что вместе с тобой помогаю всем, кто однажды пострадает в катастрофах, прежде смертельных. Но я должен был предугадать, что такой подарок приведет к еще худшим увечьям. Теперь я понимаю, что человек может создавать новую жизнь только одним проверенным путем. Если же он ищет другие способы, то скоро получит горький урок. Помните такого ученого — Франкенштейна? Он тоже приобрел опыт. В какой-то степени ему даже повезло: ему не пришлось увидеть плоды своего труда. А может, ему бы и не хватило на это смелости — у меня бы явно не нашлось.
Гаррис обнаружил, что уже стоит, хотя не помнил, когда встал. Вдруг его осенило насчет развязки событий, стала понятна решимость Мальцера и его непривычное, неестественное спокойствие. Он понял также, зачем профессор пригласил его сюда — чтобы не оставлять Дейрдре в одиночестве. Франкенштейн тоже заплатил за свое недопустимое творение жизнью.
Между тем Мальцер все дальше высовывался из окна, глядя вниз, словно загипнотизированный. Голос его относило ветром, будто между ним и комнатой уже встала непреодолимая преграда. Дейрдре не двигалась; в зеркале отражалась ее бесстрастная маска. Она, вероятно, все поняла и тем не менее не подавала виду — только замедлила движения, едва поводя в воздухе руками. Так танцуют в кошмарных снах или под водой. Конечно, ей было не по силам выразить свои эмоции, по ее лицу нельзя было что-либо прочесть, но, по правде говоря, в этом не было ее вины. В любом случае, она не выказывала ни малейшего оттенка чувства. Ни она, ни Гаррис не бросились к окну — один неосторожный шаг мог привести к беде. Оба сохраняли спокойствие, прислушиваясь к доводам профессора.
— Те, кто по моему примеру рождают жизнь неестественным путем, — рассуждал вслух Мальцер, — должны потесниться и уступить ей место. По всей видимости, это непреложный закон, он срабатывает автоматически. Существо, произведенное нами, донельзя осложняет нам жизнь. Дорогая моя, не прими на свой счет. Я прошу от тебя невозможного, противного твоей сущности. Я заложил в тебя программу, а теперь требую отказаться от того, для чего ты, собственно, и создана. Теперь я понимаю, что если ты послушаешься, то погибнешь, но вина полностью на мне — ты тут ни при чем. Я больше не отговариваю тебя от выступлений: ты не можешь прожить без зрителей. Но я… я не смогу смотреть на все это. Я вложил в свое творение все мастерство, всю свою любовь, и мне нестерпимо видеть, как его покалечат. Я не в силах наблюдать, как ты будешь выполнять только то, что тебе предназначено, и губить себя, потому что так надо. Но перед тем, как уйти, я хочу, чтобы ты поняла…
Он наклонился еще ниже, и его голос стал еле слышен, доносясь будто сквозь стекло. Мальцер говорил жестокие вещи, сухим, сдержанным, бесстрастным тоном, ослабленным преградой оконной рамы, ветра и отдаленного городского шума, стирающих остроту его замечаний.
— Я мог бы остаться трусом, — продолжал он, — и закрыть глаза на последствия своего поступка, но я не могу уйти… не предупредив тебя. Знать, что толпа накинется на тебя и тебе будет некуда податься, не к кому обратиться, — это даже хуже, чем думать о твоем провале. Дорогая моя, я не скажу тебе ничего принципиально нового — ты, наверное, и сама уже о многом догадываешься, хотя и не признаешься себе. Мы слишком близки, чтобы обманывать друг друга, Дейрдре, и я всегда вижу, где ты солгала. Я знаю о тревоге, что растет в твоей душе. Ты же не полностью человек, милая моя, и ты сама с этим согласишься. Несмотря на все мои усилия, тебе во многом недостает человечности — и так будет всегда. У тебя утрачены органы восприятия, помогающие общаться остальным людям. У тебя остались только зрение и слух, а зрение, как я уже говорил, — последний и самый отвлеченный из органов чувств. Ты же балансируешь на самой грани рассудка. Ты сейчас — не более чем проницательный ум, оживляющий тело из металла, похожий на язычок пламени в стеклянном колпаке. Он зависим от малейшего дуновения.
Профессор помолчал и наконец закончил:
— Не давай им окончательно погубить себя. Когда обнаружат, что ты слабее их, когда тебя станут травить… Я должен был дать тебе больше средств к защите, но не сумел. Я так старался ради нашего общего блага, а вот об этом не подумал…
Он внезапно смолк и посмотрел вниз, уже наполовину высунувшись из окна и держась только за раскрытую раму. Ему с трудом удавалось сохранять равновесие, и Гаррис, наблюдая за этой агонизирующей неуверенностью, тоже не мог решиться на резкое движение, поскольку не знал, спасет ли оно профессора или, напротив, столкнет в бездну. Дейрдре все так же медленно и беспрерывно выводила танцевальные па, глядя на свое отражение в зеркале. Лицо ее оставалось загадочным и непроницаемым.
— Я хочу только одного, Дейрдре, — донесся до них слабый голос Мальцера. — Я хочу, чтобы ты сказала мне правду. Мне было бы спокойнее перед смертью от мысли, что я все же достучался до тебя. Ты ведь поняла, что я говорил тебе? Ты веришь мне? Если нет, я буду знать, что все доводы оказались напрасны. Если же ты признаешься в своих сомнениях — а я уверен, что они тебя одолевают, — тогда я увижу, что твое положение не так уж безнадежно. Ты ведь солгала мне, Дейрдре? Ведь ты понимаешь… чем я тебе навредил?
Повисло молчание. Затем Дейрдре едва слышно заговорила. Казалось, что ее голос плавает в воздухе: рта у нее не было, и приходилось напрягать воображение, чтобы понять ее речь.
— Выслушай меня, Мальцер, — попросила она.
— Хорошо, я слушаю, — согласился он. — Все же — да или нет?
Она медленно опустила руки, затем плавно и спокойно повернулась к нему лицом. Ее металлическое платье, покачиваясь, издавало тихий звон.
— Я отвечу, — пообещала она, — но не на этот вопрос. Ни «да», ни «нет» тут не годятся. Можно, я буду немного прохаживаться? Мне есть что сказать, но я не привыкла стоять неподвижно. Не думай, что это уловка, чтобы тебя удержать.
Мальцер рассеянно покачал головой.
— Оттуда ты и не сможешь, но ближе не подходи. Что ты хотела мне сказать?
Она стала неторопливо, с текучей плавностью мерить шагами дальний угол комнаты. Столик с сигаретами мешал ей, и Дейрдре осторожно отодвинула его с дороги, не сводя с Мальцера глаз и не делая резких движений, чтобы его не спугнуть.
— Я бы не назвала себя… недочеловеком, — начала она с оттенком возмущения, — и сейчас объясню почему. Но я бы хотела начать с другого. Обещай, что дослушаешь до конца. В твои рассуждения закралась обидная для меня ошибка. Я вовсе не то чудовище, которое Франкенштейн слепил из мертвечины. Я — живая; ты не вдохнул в меня жизнь — ты только помог сохранить ее. И я не робот с заложенной в него программой, которой он вынужден подчиняться. Я свободна и независима, Мальцер, и… все-таки я — человек.
Гаррис немного перевел дух: Дейрдре понимает, что делает. Он не знал, что она задумала, и решил дождаться развязки. Во всяком случае, она вовсе не тот равнодушный механизм, за который себя выдавала.
Не нарушая отмеренных границ, Дейрдре подошла к столу и склонилась над его поверхностью, обернув к Мальцеру свое безглазое лицо. Она следила, чтобы ее движения не выглядели излишне порывистыми.
— Я человек, — повторила она едва слышно и очень мягко. — Разве ты сам так не думаешь?
Она выпрямилась и поглядела на них обоих. Внезапно весь ее облик засиял такой теплотой, притягивая к себе знакомой жгучей прелестью, что Дейрдре больше не казалась роботом, а от ее непроницаемости не осталось и следа. Гаррис вспомнил, как при первой встрече ее голос помог ему ясно увидеть прежнюю Дейрдре — милую и прекрасную. По давней привычке она слегка пританцовывала, склонив голову набок, и тихонько посмеивалась над ними обоими — нежным, мелодичным, родным смехом.
— Видите, я все та же, — произнесла она, и звук ее голоса не оставил у них никаких сомнений: она их обоих заворожила.
Дейрдре отвернулась и снова стала расхаживать по комнате. Влияние личности, пробудившейся внутри нее, пронизывало их приятными теплыми волнами, словно ее тело было горнилом, жар которого и у других заставляет кровь быстрее бежать по жилам.
— Не все мне дается просто, — продолжала она, — но моим зрителям не обязательно об этом знать. Я им и не позволю. Думаю, вы все же верите, что я могу в этом облике играть Джульетту — с обычной труппой, и людям понравится мое исполнение. Как ты считаешь, Джон? Мальцер, а ты что скажешь?
Она замедлила шаги и обернулась к ним — оба мужчины смотрели на нее, не говоря ни слова. Для Гарриса она была прежней — золотистой, узнаваемой в каждом грациозном изгибе, и сияние все так же пробивалось сквозь металл, напоминая о ее некогда лучившемся человеческом облике. Он уже не спрашивал себя, не обманывается ли, можно позже обдумать, не притворяется ли она, не использует ли некогда утраченное тело, словно одежду, облекаясь в него лишь при необходимости. Ее неотразимое очарование не оставляло времени на сомнения, и Гаррис просто любовался, веря, что перед ним настоящая Дейрдре. Конечно, она может сыграть Джульетту, раз она сама так сказала. Она может подчинить себе любой зал так же легко, как подчинила и его самого. В самом деле, в это мгновение он ощущал в Дейрдре гораздо больше человеческого, чем когда-либо. Эта мысль пришла к Гаррису в какую-то долю секунды, прежде чем он осознал ее причину.
Дейрдре смотрела на Мальцера. Смотрел во все глаза и Гаррис, не в силах избавиться от наваждения. Она перевела взгляд с одного на другого, затем склонила голову набок и разразилась долгим громким смехом, сотрясшим все ее тело. Гаррису даже показалось, что он видит, как с приступами хохота по ее горлу прокатываются мягкие волны. Дейрдре искренне веселилась, насмехаясь над ними обоими.
Вдруг она подняла руку и бросила сигарету в незажженный камин. Гаррис поперхнулся, и на мгновение на него нашло помрачение. Неужели он все это время глядел на курящего робота и даже не подумал удивиться? Что за нелепость! Тем не менее так и было. Этот последний штрих, видимо, и довершил все дело: загипнотизированный рассудок Гарриса не мог сопротивляться обаянию ее человечности. Дейрдре проделала все так искусно, так незаметно, излучая непреодолимую естественность, что его рассеянное внимание нисколько не усомнилось в ее действиях.
Он взглянул на Мальцера: тот по-прежнему свешивался с подоконника, но сквозь стекло тоже взирал на нее — ошеломленно и недоверчиво. Гаррис понял, что профессор попал во власть такого же заблуждения. Дейрдре все еще сотрясалась от смеха.
— Ну, — спросила она прерывающимся от смеха голосом, — робот я или нет?
Гаррис открыл было рот, но не смог вымолвить ни слова. Интерлюдия разыгрывалась между Дейрдре и Мальцером; у него же не было в ней роли, поэтому вмешиваться не стоило. Гаррис выжидательно посмотрел на Мальцера, который, по-видимому, уже оправился от наваждения.
— Ты… просто актриса, — вымолвил он. — Но… это ничего не меняет. По-моему…
Он замолчал. В его голосе появилась недавняя сварливая нотка; скорее всего, профессора начали осаждать прежние сомнения и тревоги. Затем Мальцер снова оцепенел, и Гаррис увидел, что тот не оставил принятого решения, и понял почему: он уже слишком далеко ушел по однажды избранному, стылому, безлюдному пути, чтобы возвращаться назад. Это решение стоило ему жестоких душевных переживаний, и он не хотел вновь с ними сталкиваться. Мальцер уже определил для себя удел, где ожидал обрести покой и безопасность. Он так устал, так вымотался за долгие месяцы внутреннего разлада, что был не в состоянии испытать все заново. Гаррис видел, что профессор ищет новый повод, чтобы уйти, и тот его вскоре отыскал.
— Ловко, — произнес он загробным голосом. — Наверное, ты сможешь обмануть и гораздо больше зрителей. У тебя заготовлено немало таких штучек, хотя, может быть, я не прав. Но, Дейрдре, — вдруг заторопился он, — ты все-таки не ответила на один крайне важный для меня вопрос. И не ответишь — но ты ведь тревожишься, не отрицай. Ты осознала собственную неполноценность, хотя и научилась неплохо ее скрывать — даже от нас. Но меня не обманешь. Ты не согласна, Дейрдре?
Она больше не смеялась. Руки ее опустились, а гибкий золотистый стан слегка ссутулился, будто бы могущество мозга, только что излучавшего волны непоколебимой уверенности, ослабло и вместе с ним обессилели неосязаемые мускулы, скрепляющие ее конечности. Сияние человечности в ней поблекло. Оно бледнело, пока совсем не угасло, словно остывающие угли в печи.
— Мальцер, — неуверенно откликнулась Дейрдре, — я пока не могу ответить. Не сейчас…
Они с нетерпением ожидали, пока она закончит мысль, а она вдруг вспыхнула. Дейрдре вышла из ступора — и запылала. Она двигалась столь молниеносно, что глазам было не уследить за ней, а мозгу — не успеть за зрением.
Мальцер был уверен, что размеры комнаты не позволят присутствующим удержать его силой, потому что обычный человек не сумел бы его удержать, если бы профессор вдруг решил сорваться вниз. Но Дейрдре не была обычной, как не была и человеком. Ее поникшая фигура по-прежнему стояла у зеркала и одновременно находилась у окна. Ее перемещения отрицали течение времени и взрывали пространство. Так же как кончик зажженной сигареты эмоционального курильщика описывает у вас перед глазами замкнутые круги, Дейрдре превратилась в одну непрерывную золотистую молнию, мечущуюся по комнате.
Как ни странно, ее очертания не теряли четкости. Гаррис чувствовал, что его рассудок не справляется с увиденным — впрочем, скорее от изумления, чем от быстроты, недоступной обычным зрительным рецепторам. В тот самый миг крайней неопределенности его хитроумно устроенный человеческий мозг дал неожиданный сбой и, взяв передышку, самоустранился внутрь себя, чтобы в краткую долю секунды проанализировать наблюдения. Мыслительная деятельность протекала вне времени, и слова за ней не успевали.
Гаррис понял, что стал свидетелем четырехмерного движения, осуществляемого человеческим существом. Одномерная точка, двигаясь в пространстве, создает двухмерную линию, а та в свою очередь в движении даст трехмерный куб. Теоретически движущийся в пространстве куб должен превратиться в четырехмерную фигуру. Никому еще не удавалось наблюдать, как трехмерный объект преодолевает время и пространство — до того самого момента. Облик Дейрдре не расплылся, каждое ее движение ясно прослеживалось, вовсе не напоминая при этом кадры на кинопленке. По крайней мере, человеческий язык пока не подыскал подходящих слов для данного явления. Мозг воспринимал его, не осознавая: не только слова, но даже соответствующие мысли не успевали описывать происходящее.
Наверное, Дейрдре не в буквальном смысле использовала четвертое измерение; возможно — поскольку Гаррис был способен воспринимать ее — все объяснялось гораздо проще, и тем не менее в это верилось с трудом.
Пока зрение с запозданием фиксировало ее местонахождение у противоположной стены, Дейрдре уже стояла рядом с Мальцером, крепко удерживая его за руки длинными гибкими пальцами. Она выжидала…
В комнате разлилось мерцание; волна сильнейшего жара обожгла Гаррису лицо. Затем все снова успокоилось, и Дейрдре тихо и печально произнесла:
— Извини, мне пришлось… Прости, я не хотела раскрывать тебе…
Гаррис пришел в себя и увидел, что Мальцер тоже опомнился, судорожно и безуспешно пытаясь высвободиться из захвата цепких пальцев в нелепой попытке вернуть упущенный момент. Дейрдре оказалась проворней его мысли. Мальцер отчаянно рванулся еще раз — с силой, достаточной, чтобы вырваться из хватки обычного человека и устремиться вниз, в раскинувшуюся под ним бездну нью-йоркских улиц. Разум с готовностью опередил события и уже видел, как профессора крутит в воздухе, как его фигурка с устрашающей быстротой удаляется, пока не превращается в темную точку, мелькающую в солнечных лучах и поглощенную наконец околоземной тенью. Гаррису даже почудилось, что он слышит пронзительный крик, удаляющийся вместе с падающим телом, но еще долго висящий в потревоженном воздухе. Человеческое воображение исходит из человеческого опыта.
Дейрдре же бережно и спокойно сняла Мальцера с подоконника и без всяких усилий отнесла в глубину комнаты, подальше от окна. Она поставила его у дивана и медленно разжала золотистые пальцы, вцепившиеся ему в руки. Профессор понемногу пришел в себя и молча опустился на диван.
Повисло долгое молчание: Гаррис лишился дара речи, Дейрдре же терпеливо ждала. Мальцер заговорил первым, но его рассудок, по-видимому, был пока неспособен покинуть привычную колею.
— Ладно, — едва дыша, произнес профессор, — на этот раз ты меня опередила. Но я все равно не верю! Я не верю тебе! Ты зря скрываешь от меня свои чувства, Дейрдре. Я знаю, что тебе нехорошо. Но в следующий раз я не стану пускаться с тобой в разговоры!
Дейрдре вздохнула. У нее не было легких, чтобы вытолкнуть наружу воздух, но в это не верилось. Непостижимо было, что после такого неимоверного напряжения она совсем не запыхалась; разум знал причину, но не принимал ее. Дейрдре вновь казалась человеком.
— Ты по-прежнему не понимаешь, Мальцер, — обратилась она к нему. — Но постарайся!
Дейрдре грациозно присела на пуфик у дивана, обхватив руками колени. Откинув голову назад, она взглянула в лицо Мальцеру, но увидела в нем только тупое безразличие: на профессора обрушился такой шквал эмоций, что думать он был не в состоянии.
— Хорошо, — согласилась Дейрдре, — я не стану спорить. Ты не ошибся — да, я несчастна. Я прекрасно знаю, что ты сказал правду, — но ты не угадал причину. Я далека от остального человечества, и пропасть все растет. Преодолеть ее будет очень трудно. Ты слушаешь меня, Мальцер?
Гаррис понял, что только громадным усилием воли профессор заставил себя вернуться к действительности. Он еле-еле сосредоточился, застыв на диване в усталой позе.
— Значит… ты все же не отрицаешь? — растерянно спросил он.
Дейрдре сухо покачала головой.
— Ты все еще нежничаешь со мной? — поинтересовалась она. — После того как я на руках пронесла тебя через всю комнату? Известно ли тебе, что для меня такой вес — ничто? Я могла бы… — она огляделась и закончила, нетерпеливо и яростно взмахнув руками, — разнести все это здание по камешку.
Затем более спокойно Дейрдре продолжила:
— Я могла бы проложить себе путь сквозь стены. Я чувствую в себе такую силу, что пока для нее не нашлось бы достойных преград. — Она подняла золотистые руки, изучающе рассмотрела их и задумчиво произнесла: — Металл, возможно, и не выдержит… Но ведь я все равно ничего не ощущаю.
— Дейрдре!… — взмолился Мальцер.
Она взглянула на него, и в ее голосе явно послышалась усмешка:
— О, не бойся. Мне совсем не обязательно калечить свои руки. Смотри — и слушай!
Она запрокинула голову, и из глубин ее предполагаемого горла вырвался глухой гул. Его интенсивность быстро нарастала — от него уже звенело в ушах, сотрясалась мебель. Неуловимо начали дрожать стены. Комнату наполнил невыносимый шум, пронизывающий каждый атом и готовый разорвать все материальное на своем пути.
Наконец шум прекратился, гул утих. Дейрдре рассмеялась и произвела новый, совершенно иной звук. Он протянулся через всю комнату, словно рука, и достиг окна. Распахнутая створка вздрогнула. Тогда Дейрдре издала более громкий звук, и рама, медленно и плавно подрагивая, стала закрываться, пока со звоном не захлопнулась.
— Ну, что? — спросила Дейрдре. — Видел?
Мальцер по-прежнему молча наблюдал — как и Гаррис, который уже понемногу осознал, что она хочет продемонстрировать. Но оба пока не торопились с выводами.
Дейрдре нетерпеливо встала и начала расхаживать по комнате, ее кольчужное платье тихонько звенело и отбрасывало блики света. Вкрадчивостью движений она напоминала пантеру. Гаррис и Мальцер теперь знали, какая мощь скрывается за этой гибкостью; они больше не считали ее беспомощной, но дальше заходить в размышлениях не решались.
— Ты ошибся насчет меня, Мальцер, — нарочито спокойно произнесла Дейрдре, — но и был по-своему прав. Ты даже не подозреваешь, в чем именно. Я не боюсь людей. Им нечем меня напугать. Знаешь… — в ее тоне промелькнуло презрение, — я ведь по-прежнему законодательница мод. Через неделю ты не встретишь женщины без точно такой же маски, а платья других покроев, чем у меня, будут считаться устаревшими. Я вовсе не боюсь людей! И я буду общаться с ними, пока мне это не наскучит. Я уже знаю достаточно — пожалуй, даже больше чем достаточно.
Она умолкла, а Гарриса посетила устрашающая догадка, что на ферме, в одиночестве, Дейрдре опробовала свои силы — возможности зрения, голоса… А что, если ее слух тоже намного острее обычного?
— Ты переживал, что я утратила осязание, обоняние и вкус, — продолжала она, расхаживая, словно настороженная тигрица. — Ты считаешь, что зрения и слуха недостаточно… Но почему ты решил, что зрение — последний из органов чувств? По времени появления — возможно, но… Мальцер, Гаррис, почему вы думаете, что он — последний?
Может быть, она вовсе не шептала. Возможно, ее голос доносился до них словно издалека потому, что рассудок обоих гнал от себя столь ошеломляющую информацию.
— Нет, — заявила Дейрдре, — я не утратила связи с человечеством. Этого и не случится, если я сама не захочу. Это ведь нетрудно… совсем нетрудно.
Расхаживая по комнате, она глядела не на собеседников, а под ноги, на свои блестящие ступни. Голос ее теперь звучал мягко и печально.
— Я не собиралась тебе признаваться… Если бы не этот случай, ты никогда бы не узнал. Но я не могла допустить, чтобы ты, умирая, считал себя неудачником. Ты создал совершенный механизм, Мальцер. Даже более совершенный, чем можешь себе вообразить.
— Но… — выдохнул профессор, по-прежнему не сводя с нее зачарованного и недоверчивого взгляда, — Дейрдре, скажи, если нам все удалось — тогда что не так? Я ведь и сейчас чувствую — как и все это время… Ты очень несчастна — и раньше, и теперь. Почему же, Дейрдре?
Она вскинула голову и обратила к нему проницательный взгляд на безглазом лице.
— Ты настаиваешь на этом? — мягко спросила она.
— Ты считаешь, что я могу ошибаться, — я, знающий тебя лучше всех? Да, я не Франкенштейн… И ты говоришь, что мое творение безупречно. Почему тогда?…
— Ты мог бы воспроизвести мое тело? — спросила она.
Мальцер взглянул на свои трясущиеся руки:
— Не знаю. Сомневаюсь. Я…
— А кто-нибудь смог бы?
Профессор молчал. Дейрдре ответила за него:
— Думаю, что нет. Думаю, я — исключение, мутация, нечто среднее между телом и механизмом. Случайность, аномалия, побочный эволюционный виток, ведущий в бесконечность. Чей-нибудь другой мозг в подобном теле умер бы или свихнулся, как ты и опасался насчет меня. Синапс[13] ведь очень хрупок. Но ты — к счастью, не правда ли? — всегда был рядом. Учитывая обстоятельства, мне не кажется, что можно создать вторую такую… диковину. — Она помолчала. — Твой поступок — то же самое, что воспламенение феникса. Эта птица выходила из пепла невредимой и обновленной. Помнишь ли ты, зачем ей было возрождаться таким способом?
Мальцер покачал головой.
— Так я скажу тебе, — продолжила Дейрдре. — Потому что феникс был единственным. Другой такой птицы не было во всем мире.
Они молча переглянулись. Дейрдре пожала плечами:
— И из огня она всегда вставала безупречной. Я не беспомощна, Мальцер, и не мучай себя больше такими мыслями. Я неуязвима и сильна. Разве я недочеловек? Смею надеяться, — она сухо усмехнулась, — что я — сверхчеловек.
— И все же ты несчастна.
— Скорее, напугана. Дело не в счастье или несчастье, Мальцер. Я боюсь. Мне не хотелось бы слишком отходить от остального человечества. Хорошо бы, если бы не пришлось. Именно поэтому я и стремлюсь на сцену — чтоб не отрываться от людей, пока это еще возможно. Но мне бы хотелось иногда видеть себе подобных. Я… я одинока, Мальцер.
Снова повисло молчание. Затем заговорил профессор — голосом столь далеким, будто он по-прежнему обращался к ним из-за стекла, через бездну глубже, чем само забвение:
— Значит, я все-таки Франкенштейн.
— Может быть, — кротко откликнулась Дейрдре. — Не знаю. Может быть.
Она повернулась и плавной уверенной поступью направилась к окну. Теперь Гаррис почти физически ощущал, какая невероятная сила гудит в ее металлическом теле. Она прислонилась к стеклу золотистым лбом — стекло тонко прозвенело — и поглядела в пропасть, куда недавно готов был сорваться Мальцер. Вглядываясь в захватывающую дух бездну, сулившую забвение ее создателю, Дейрдре задумалась.
— Мне на ум приходит только одна преграда, — произнесла она едва слышно. — Только одна. Мой мозг износится примерно лет через сорок. А до тех пор можно будет узнать… Я изменюсь — найду то, что пока для меня недостижимо. И изменюсь… Вот что меня пугает. Не хочется даже думать об этом.
Она взялась золотистыми изящными пальцами за оконную ручку и без усилий толкнула створку, слегка приоткрыв ее. Стекло запело от порыва ветра.
— Я могла бы при желании покончить с этим прямо сейчас, — продолжила Дейрдре. — Прямо сейчас. Но нельзя — столько всего еще впереди. У меня человеческий мозг, а человек никогда не откажется от таких возможностей. Поэтому мне интересно… Да, интересно…
Этот милый голосок был хорошо знаком Гаррису; Дейрдре когда-то пела и говорила столь нежно, что заворожила весь мир. Но теперь вместе с заботами в ее тон проникла некая монотонность. Стоило Дейрдре отвлечься и не прислушиваться к себе, как в ее словах проскальзывал оттенок инородности — металлическое эхо, которое слышится, когда человек разговаривает в обитом железом помещении.
— Мне интересно… — повторила она, и стальной отзвук в ее голосе стал еще ощутимее.
Над столом из отполированной до блеска стали висело зеркало, вернее, окно, открывающееся в визуальное и звуковое подпространство всякий раз, как включался зуммер теледатчика. Два хрустальных кубика на столе были трехмерными фотографиями — из тех новинок, чье появление стало возможным только к началу двадцать третьего века. Между ними лежало письмо с обращением более древним, чем само зарождение письменности. «Милая…» — вывел на нем мужской почерк с сильным наклоном.
Тут Билл Кори отложил ручку и от безысходности стал ерошить волосы, переводя взгляд с одной фотографии на другую и тихо поругиваясь. Хорошенькое дело, в ярости рассуждал он сам с собой, если мужчина никак не может решить, на какой же из девушек ему жениться. Коллеги по биологическому колледжу, верящие в непогрешимую прозорливость доктора Уильяма Кори и в ясность его оценок, содрогнулись бы, увидев его в эти минуты.
Вот уже сотый раз за день он смотрел то на один снимок, то на другой. Женские лица улыбались внутри хрустальных кубов, и Билл терзался, покусывая губы.
Слева от него в прозрачной призме навечно задержалась улыбка темноволосой Марты Мэйхью; из трехмерного пространства глядели на Билла ее васильковые глаза. Доктор Марта Мэйхью из химического колледжа, вся будто из слоновой кости и черного шелка. Ни за что не подумаешь, что она и есть ведущий химик Города Ученых, где работают крупнейшие специалисты со всего мира.
Билл Кори наморщил лоб и посмотрел на другую девушку. С фотографии на него глядела Салли Карлайл, неподдельно живая во всем, вплоть до светлых завитков, разметанных застывшим в хрустале ветерком. Билл повернул кубик так, чтобы лучше разглядеть ее нежный профиль. Время будто застыло внутри прозрачной тверди, и хорошенькая трепетная Салли, слегка отвернувшись, вечно позировала фотографу.
Наконец Билл вздохнул и снова взял ручку. После слова «милая» он уверенно вывел «Салли».
— Доктор Кори…
Кто-то нерешительно мялся у дверей. Билл нахмурился — это оказалась мисс Браун, хлопавшая глазами за стеклами очков.
— Доктор Эшли…
— Не докладывай обо мне, Брауни, — лениво произнес посетитель. — Он бездельничает, а я застукаю его с поличным. Что, Билл, любовные записки разбираешь? Войти можно?
— Тебя разве остановишь?
Угрюмость Билла как ветром сдуло. Высокий и растрепанный молодой мужчина, стоявший на пороге, был Чарльзом Эшли, директором телепатического колледжа. Их давняя дружба вполне допускала безобидные подтрунивания, но тем не менее Билл испытывал глубокое уважение к незаурядному таланту Эшли. До него ни один глава телепатического колледжа не мог охватить столь бесчисленные, неподвластные заурядному уму, области знания.
— У меня столбняк от работы, — заявил, позевывая, Эшли. — Пошли в парк, искупаемся?
— Не могу, — отложил ручку Билл. — Молодняк ждет…
— К черту молодняк! Ты думаешь, все научное сообщество трепещет в ожидании, пока твои молокососы первый раз тявкнут? Мисс Браун за ними присмотрит. Она получше тебя разбирается в генетике. Вот подожди, скоро в Совете разберутся, что к чему, и отправят тебя на черные работы.
— Заткнись, — ухмыльнулся Билл. — Как там щенки, мисс Браун?
— Превосходно, доктор. Я покормила их в три часа, как положено, и теперь они спят.
— Они всем довольны? — заботливо поинтересовался Эшли.
— Смейся, смейся, — вздохнул Билл. — Эти щенки под моим руководством будут носиться по коридорам времени, попомни мои слова.
Эшли кивнул с почти серьезным видом — да, вполне возможно. Щенки были живым доказательством успехов Билла в области внутриутробной половой идентификации — шесть выводков резвых кобельков, без единой сучки. Они являли собой результат долгой кропотливой работы — бесконечных экспериментов по лазерной бомбардировке хромосом с целью выделить и описать гены, отвечающие за половую принадлежность, бесчисленных неудач и громадного терпения. Если щенки вырастут во взрослых собак, это событие значительно приблизит день, когда, благодаря заслугам Билла, можно будет изменять соотношение числа мужчин и женщин в зависимости от потребностей человечества.
Мисс Браун исчезла с робкой ускользающей улыбкой. Дождавшись, пока за ней закроется дверь, Эшли, все это время с изумленной гримасой разглядывавший фотографии на столе, вольготно устроился на диванчике у стены. До Билла донеслось его бормотание:
— На златом крыльце сидели… Ну, что будешь делать, Уильям?
Их отношения были столь доверительными, что притворяться не имело смысла.
— Не знаю, — подавленно признался он, в нерешительности глядя на листок со словами «Милая Салли».
Эшли снова зевнул и полез в карман за сигаретами.
— Знаешь, — безмятежно начал он, — было бы интересно прикинуть варианты твоей будущности. То есть с Мартой и с Салли. Может быть, однажды кто-нибудь найдет верный способ предвидеть появление развилок будущего и осмысленно выбирать поворотные пункты, которые приведут к нужной цели. Если бы ты сейчас мог знать, как сложится жизнь с Салли или с Мартой, ты мог бы повлиять на весь ход человеческой истории. Если, конечно, ты и вправду такая шишка, какой себя воображаешь.
— Хм, — ухмыльнулся Билл. — Предсказание — то, что уже сказано наперед и обусловлено. Получается, что выбора как такового и нет.
Эшли неторопливо чиркнул спичкой, прикурил и только потом пояснил:
— Будущее представляется мне в виде бездонной емкости, наполненной бесчисленными вариантами — каждый из них завершен, но податлив, словно глина. Понимаешь? В любой момент жизни мы оказываемся на перекрестке и вынуждены выбирать из множества возможностей, чем нам заняться в следующее мгновение. На каждом из этих перекрестков есть дорога в какое-нибудь другое будущее, тоже реальное и вполне определенное — ожидающее, пока мы им займемся. Возможно, существует нечто вроде… скажем, плоскости вероятностей, где все эти результаты наших потенциальных решений существуют одновременно — как своеобразные проекты будущих действий. Когда реальное, физическое время подхватывает один из них и наполняет его содержанием, то возможный план получает отражение в действительности. Но, пока еще нет сцепки со временем, пока мы еще на перекрестке и не сделали окончательный выбор, перед нами — бессчетное количество вариантов будущего; они все возможны, все ожидают нашего решения в немыслимой, неизмеримой бесконечности. Представь, если можно было бы просто распахнуть окно и увидеть эту плоскость вероятностей, рассмотреть события в будущем, проследить их последствия, прежде чем на что-то решиться! Мы смогли бы лепить судьбы человечества! Нам стал бы по плечу удел богов, Билл! Мы бы даже сумели их превзойти! Мы проникли бы внутрь космического разума — того, что замыслил нас, — и по своей воле вмешались бы в его планы!
— Очнись, Эш, — мягко перебил его Билл.
— Ты думаешь, это бред? На самом деле идея не нова. Старик Беркли, философ, касался этого, когда развивал свои теории субъективного идеализма — будто бы мы познаем Вселенную лишь благодаря разлитому вокруг нас сознательному началу, бесконечному разуму. Слушай, Билл, если ты представишь себе эти… наброски будущего, ты увидишь целую череду поколений, уже состоявшихся и существующих параллельно друг другу — во всей полноте внешних обстоятельств их жизней — и тем не менее еще не рожденных на свет. Возможно, они и вовсе никогда не появятся, стоит только настоящему избрать другую ветку развилки. Они же убеждены в своей реальности ничуть не меньше, чем мы — в своей. Где-то на плоскости вероятностей протянулись две расходящиеся линии твоих потомков, уже готовых родиться поколений; само их существование зависит от твоего выбора. Они — твоя проекция; их жизни и смерти сейчас висят на волоске. Советую хорошенько подумать!
Билл кисло улыбнулся и предложил:
— А не вернуться ли тебе в Трущобы, чтоб разнюхать, как мне заглянуть во вселенский замысел?
Эшли покачал головой:
— Эх, если бы! Тогда бы все позабыли это слово — Трущобы… Найди мы ключ к плоскости вероятностей, наш телепатический колледж перестали бы считать бедным сироткой. Видишь ли, мне сейчас не до тебя с твоими пустяковыми проблемами! Я забочусь о будущем Города. Сегодня это мировой центр. Завтра этот центр будет править миром. А мы ведь пристрастны — это при том, что здесь под одной крышей собраны лучшие умы, трудящиеся на ниве всех известных наук. В наших руках власть, не снившаяся ни одному из королей… — в один прекрасный день все это может обрушиться нам же на голову. Мы можем не удержать шаткое равновесие, скатиться в пропасть и… и… В общем, мне бы хотелось знать будущее, чтобы это предотвратить. Стоит только подумать, что кто-нибудь встанет на путь измены…
Он пожал плечами и встал:
— Точно не хочешь искупаться?
— Иди-иди, а мне некогда бездельничать.
— Оно и видно, — покосился Эшли на кубики с фотографиями. — А может, и хорошо, что тебе не дано угадывать наперед. Кто знает, вынес бы ты такую ответственность? Мы все-таки не боги, и посягать на их права небезопасно. Ну, до скорого!
Билл прислонился к косяку и проводил взглядом приятеля, направившегося к стоянке, где застыли хрустальные машины, готовые ринуться вдоль трубчатых магистралей, пронизывающих Город Ученых. Вдалеке, за стоянкой, виднелась центральная площадь города, расположенная на сотни и сотни этажей ниже.
Билл невидяще смотрел в пространство, гадая, Салли или Марту он увидит на этой высотной стоянке годы спустя. Отношения с Мартой больше напоминают сотрудничество. Но зачем в семье два ученых? Мужчина дома хочет расслабиться, а кто, как не хохотушка Салли, сможет его развлечь? Да, выберем Салли. Если плоскость вероятностей действительно существует и по ней протянулись многочисленные дорожки — пунктиры реальности и забвения, — то пусть все другие исчезнут.
Он хлопнул дверью, чтобы очнуться от размышлений, и улыбнулся заточенному в хрусталь снимку одной из девушек. Она совсем как живая, и словно настоящий ветер теребит ее локоны. Ресницы трепещут под припухшими веками…
Билл зажмурил глаза и помотал головой. Что-то с ним не то… Хрустальный брусок помутнел; шум в ушах нарастал, а в глазах потемнело. Из бесконечной дали до него необъяснимым образом донесся тихий плач, и детский голосок позвал: «Папа… Папа!» Ближе прозвучал девичий голос: «Отец…», а потом какая-то женщина стала повторять с нежной настойчивостью: «Доктор Кори… Доктор Уильям Кори…»
Темноту закрытых век нарушали смутные вспышки, пересекали полосы света. Ему почудились залитые солнцем башни, леса, прогуливающиеся люди в длинных одеждах — и все это стремительно унеслось, стоило Биллу открыть глаза. Из хрустального куба ему по-прежнему улыбалась Салли — вернее, кто-то, похожий на Салли.
Рассудок Билла пребывал в ступоре — как и у всякого, кто сталкивается с необъяснимым. На снимке теперь была не Салли, а некто с таким же выражением прелестного улыбчивого лица. Та же миловидность и доброта — и что-то еще. Что-то очень знакомое. Это оживленное кареглазое личико с решительной складкой у рта напомнило Биллу — неужели его самого?…
Руки у него задрожали — он даже сунул их в карманы и сел, ни на секунду не отрывая взгляда от фотографии. Лицо на снимке выражало удивление, недоверие, сменившееся затем радостью. Нежные губы, сочетающие мягкость Салли и решительность Билла, дрогнули и что-то произнесли. Голос прозвучал будто из хрусталя или где-то у Билла в голове: «Доктор Кори… Доктор Кори, вы меня слышите?»
— Я вас слышу, — отстраненно и хрипло ответил он, словно во сне. — Но…
Гибрид лица Билла и Салли благодарно вспыхнул радостью, и на нежных щечках заиграли задорные ямочки.
— Слава богу, это и вправду вы! Мне все-таки удалось дотянуться до вас. Я уже так давно и безуспешно пытаюсь…
— Но кто… что?…
От изумления Билл поперхнулся и смолк, дивясь необъяснимому приливу нежности, вдруг охватившему его при виде этого знакомого, ни разу не виденного лица. Раньше ему и в голову не приходило, что мужчине свойственны такие всеобъемлющие, покровительственные и бескорыстные переживания. Окончательно сбитый с толку, забыв поинтересоваться, не сон ли это, Билл снова принялся спрашивать:
— Кто вы? Что вы здесь делаете? Как вы…
— Но я не здесь — не в этой реальности.
Личико снова улыбнулось, и чувства так переполнили Билла, что горло у него перехватило от странной нежности и гордости.
— Я здесь — дома, в Эдеме. Нас разделяет целое тысячелетие! Смотрите…
До этого момента он ничего не видел внутри куба, кроме ее лица. Теперь Салли улыбалась ему уже из прозрачного тумана, хотя хрусталь оставался чистым как слеза. В нем открылся вид на зеленую долину — как ни странно, в натуральную величину; несмотря на то что размеры призмы ограничивали перспективу, у Билла не возникло впечатления, будто он смотрит на макет. Кубик служил лишь окном, выходящим на лесную прогалинку. У подножия белокаменных стен, обступивших сад, на склоне, поросшем зеленым миртом, расположились кружком загорелые мужчины и женщины. Они лежали на темном ковре глянцевитой листвы без движения, плотно закрыв глаза. Очевидно, что они собрались не для отдыха: всю группу пронизывало напряжение — не телесное, а, скорее, духовное; оно сосредоточилось на женщине в самом центре круга.
Светловолосая незнакомка сидела на траве, подперев рукой подбородок и устремив пристальный взгляд в пространство — прямо в глаза Биллу. Он сообразил, что его угол зрения значительно расширился: теперь он различал вдали, за стенами сада, некий пейзаж. Выходило, что куб, вмещавший беспечный облик Салли, действительно стал окном в какое-то немыслимо далекое пространство и время.
Билл понял, что спит. Он уверил себя в этом, хотя слова Эшли вертелись где-то на границе осознаваемого, осаждали его, но ускользали от хватки рассудка. Однако плотно сжатые в карманах кулаки упрямо говорили Биллу, что все происходит на самом деле.
— Но кто же вы и что вам надо? Как вы смогли…
Из всех вопросов она выбрала последний, незаконченный, и ответила, будто угадав его мысли:
— Я обращаюсь к вам через неразрывную нить, протянувшуюся меж нами… отец. Столько эпох минуло, но все-таки — отец. Эта нить проходит сквозь поколения, разделяющие нас, но и связующие воедино. Благодаря усилиям всех этих людей вокруг, поддерживающих меня при помощи концентрации ментальной энергии, я наконец-то смогла установить с вами контакт — после стольких неудач, поисков вслепую среди неизвестности, которая и мне едва поддается, хотя в моей семье издавна постигали тайны наследственности и телепатии.
— Но зачем?…
— Разве этот успех не говорит сам за себя? Установление двустороннего контакта с прошлым, беседа с предком — чего еще желать? Для меня это огромная радость! Вам непонятно, почему выбрали именно вас, так ведь? Потому что вы — последний прямой предок по отцовской линии, родившийся до благословенного происшествия, спасшего весь мир. Я загадала вам загадку!
Из куба донесся заливистый смех — или это смеялись в голове у Билла?
— Нет, вы не спите! Вам трудно поверить, что можно передвигаться по цепи воспоминаний против течения времени, от моего разума к вашему?
— Но кто вы? Ваше лицо… напоминает мне…
— Я похожа на дочь, которую родила вам Салли Кори целое тысячелетие назад. Это сходство — загадка, чудо, выходящее за рамки объяснимого. Тайны наследственности куда удивительнее, чем даже факт нашего общения. Мы все здесь сразу подумали о бессмертии… впрочем, довольно, я вас уже замучила!
Удивительно родное лицо, несшее на себе таинственный отпечаток многих поколений, снова оживилось мимолетным смехом, и, услышав ее, заметив, как похож излом ее бровей на его собственный, а изгиб нежных губ в точности повторяет улыбку Салли, Билл более не боролся с сердечным расположением, покорявшим его все глубже и сильнее. Он глядел сам на себя из хрустального куба карими глазами Салли, сияя от радости долгожданного успеха. Она назвала его отцом. Значит, вот какова отцовская любовь — бескорыстная, неизмеримая привязанность к своей симпатичной, дорогой дочурке!
— Не мучайте себя загадками, — снова раздался смех где-то рядом. — Вот прошлое — оно пролегло между нами. Я хочу, чтобы вы увидели, что разделяет два наших мира.
Миртовая поляна и милое улыбчивое личико, похожее разом на Билла и на Салли, растворились в тумане, возникшем внутри куба. Все пропало на мгновение; затем в дымке что-то заволновалось, будто раздвинулась некая завеса. Билл оказался внутри трехмерного изображения…
Он увидел свадебную процессию, направлявшуюся от церкви ему навстречу. Салли-невеста таинственно улыбалась сквозь серебристую фату. Посмотрев на нее, Билл понял, что, несмотря на случайность сделанного выбора, он будет любить Салли Карлайл Кори до самозабвения.
Время пронеслось со скоростью мысли; события, не смешиваясь, вытекали одно из другого, сменяясь подобно череде воспоминаний — отчетливых, но мгновенных. Билл рассмотрел свое будущее, где вся жизнь вращалась вокруг Салли, словно она была центром мироздания. Вот она то влетает в его лабораторию, то выпархивает из нее; стоит ей появиться, все озаряется светом, а когда она уходит, Билл начинает так тосковать, что не может толком работать.
Он увидел, как впервые повздорил с ней. Салли, кружась в блестящем платье из цветного стеклянного шелка, улыбалась ему — Биллу Кори, в этом живом видении более реальному, чем он сам, наблюдавший со стороны.
— Гляди, милый, правда, божественно?
Он услышал и свой ответ:
— Сойдет, дорогая. Кстати, сколько оно стоит?
Салли прощебетала:
— Всего полторы тысячи кредитов. Для Скиапарелли это, считай, за бесценок.
Билл разинул рот:
— Салли, мы столько не тратим за целый месяц! Я не понимаю…
— Ладно, попрошу у папы, раз ты такой скупердяй. Просто мне хотелось…
— Я сам покупаю одежду своей жене, — Билл был неумолим, — но парижские модели мне не по карману.
Нижняя губка Салли угрожающе задрожала. Она подняла на него милые карие глаза, полные слез, и его сердце тут же растаяло в мучительном порыве.
— Не плачь, любимая! Ладно, так и быть, оставь это платье. Однако в следующем месяце нам придется экономить. Но больше — ни-ни, договорились?
Она беспечно кивнула, от радости тут же обо всем позабыв.
Но экономить не получилось. Салли любила вечеринки, а Билл любил Салли, и отныне в биологическом колледже, за дверью с табличкой «Доктор Уильям Винсент Кори», больше веселились, чем работали. Телеканалы были настроены на трансляцию не лекций и демонстраций биологических опытов, как прежде, а концертов с энергичной музыкой.
Никому не дано хорошо выполнять два дела одновременно. В работе над половой идентификацией — где, казалось, уже был расчищен путь к успеху, — наметились непредвиденные затруднения, а у Билла постоянно не хватало времени, чтобы вплотную ими заняться. Его мыслями всецело завладела Салли — нежная, улыбчивая, желанная.
Рожать она захотела в доме родителей, живописном белокаменном строении, стоящем среди зеленых холмов на побережье Тихого океана. Салли там нравилось. Даже когда малышка Сью окрепла для переезда, жена этому воспротивилась. К тому же, там такой чудесный климат для новорожденной…
К этому времени в Совете стали неодобрительно посматривать на Билла и результаты его работы. Что ж, наверное, он и вправду не создан для науки — счастье Салли превыше карьеры, а жизнь в Городе Ученых явно не для нее.
Родилась еще одна дочка. В то время девочки рождались чаще мальчиков. Телерепортеры шутили, мол, хороший знак. Если перевес на стороне мальчиков, значит, войны не миновать. А девочки символизируют мир, то есть недостатка в потомках не предвидится.
Мир и благополучие стали для Билла и Салли основным в этой жизни — да еще две их чудесных дочурки, да дом на побережье, среди зеленых холмов. Маленькая Сьюзан выросла в очаровательную девушку, и Билл при мысли о ней всякий раз переполнялся гордостью и нежностью. Она была мила и белокура, как мать, но вместе с тем решительна, как некогда отец. В мечтах он видел, что она когда-нибудь доведет до конца начатое, но заброшенное им на полпути дело.
Время летело, годы, лишенные событий, накладывались друг на друга. Вот дочки Билла уже выросли, вышли замуж, родили детей. Пошли внучки — и ни одного внука. Когда дедушка Билл вслед за женой упокоился на тихом кладбище за их домом, на зеленом склоне холма, обращенном к морю, фамилия Кори исчезла вместе с ним. Правда, у его дочери остались те же глаза и та же спокойная уверенность во взгляде — более подлинная, чем может выразить имя. Имя умрет, а человек, носивший его, будет жить в своих потомках.
Поколение сменяло поколение, и численность новорожденных девочек существенно опережала количество появлявшихся на свет мальчиков. Так происходило во всем мире, и никто не мог найти этому объяснение. Впрочем, повода для тревог не наблюдалось: женщины прекрасно проявляли себя на общественной работе и в управлении старались избегать раздоров. Первая женщина-президент победила на выборах благодаря программе отказа от войн — по крайней мере, пока в Белом доме снова не появится правитель-мужчина.
Разумеется, матриархат не на всех областях сказался положительно. Ученый, изобретатель, механик, инженер и архитектор — профессии мужские по определению. Чтобы не загубить их, туда по традиции шли представители сильного пола; для нужд нового времени их вполне хватало. Но всюду назревали перемены. К примеру, Город Ученых — он, конечно, нужен и важен, но не настолько, чтобы обескровливать всю страну. Можно прекрасно прожить и при меньшем количестве технологий…
Общество охватила децентрализация. Города росли вширь, а не вверх. Небоскребы стали анахронизмом. Среди садов и парков попадались лишь одноэтажные домики, кругом играла детвора. Война превратилась в давно забытый кошмар, в воспоминание о тех варварских временах, когда судьбы мира решали мужчины.
Старичок доктор Филипс, глава никому не нужного, утратившего былую славу Города Ученых, вызвал настоящую бурю гнева у президентши Уилистон, осмелившись критиковать современную тенденцию развития цивилизации по аграрно-антитехническому пути. Их беседу транслировали в теленовостях на полмира.
— Госпожа президент, — говорил доктор, — неужели вы не понимаете, куда мы движемся? К регрессу! Сколько можно поручать лучшим мировым умам биться над улучшением условий жизни? Какое небрежение талантами! Вчера ваша администрация на корню зарубила блестящий проект одного из самых даровитых молодых специалистов!
— Да! — Плохо скрываемая досада в голосе Алисы Уилистон была слышна половине земного шара. — Этот, с позволения сказать, блестящий проект — изобретение прибора, ведущего прямо к войне! К чему он нам? Помните ли вы, доктор Филипс, что обещала миру первая женщина-президент? Пока в Белом доме не будет заседать мужчина, никто не вспомнит о войне!
В Лондоне эти слова одобрила Елизавета Английская; их же, улыбаясь с телеэкрана, повторила в интервью амстердамским репортерам Юлиана VII. Пока правят женщины, война будет вне закона. Нашей цивилизации нужны мир, комфорт и достаток, культ всевозможных искусств, и тогда на земле после веков боли, страданий и кровопролития настанет эра подлинного гуманизма.
В мире, превращенном в сад, годы безмятежно складывались в века. Наука направила свой гений на стабилизацию климата, и больше никто на планете не страдал ни от холода, ни от ураганов. Продовольствия с избытком хватало на всех. Рай, утраченный Адамом и Евой на заре зарождения человечества, был заново обретен их отдаленными потомками, и земля сравнилась с Эдемом. В мире, где любые физические усилия стали лишними, человечество занялось духовным развитием, В своих белых одноэтажных домиках, рассеянных среди всеобъемлющего парка, люди самозабвенно погружались в нематериальные сферы бытия, исследуя тайны духа.
Билл Кори, ссутулившись в рабочем кресле, давно перестал быть собой. Он превратился в отвлеченный разум, наблюдающий за потоком времени. Надгробный камень с его именем на одном из калифорнийских кладбищ давно затянуло дерном, но Билл, словно и вправду обретший бессмертие, двигался все дальше сквозь века, вдоль длинной разматывающейся вереницы своих потомков. То тут, то там он неожиданно натыкался на какого-нибудь праправнука с точь-в-точь таким же лицом, как у него или у Салли. Здесь и там мелькал, словно отраженный во многих зеркалах, милый облик Сью — иногда едва узнаваемый и неполный: то ее живые карие глаза озарят лицо далекой праправнучки, то тень улыбки или форма носа покажутся Биллу смутно знакомыми. Но порой в отдаленном будущем он встречал настоящую Сью, похожую на себя до мельчайших подробностей, и всякий раз при виде этого родного лица его сердце мучительно сжималось — от нежности к дочери, которой могло и не быть.
Любуясь своими милыми Сьюзан и миром, похожим на царство праздности, Билл не мог отделаться от беспокойства. Люди деградировали физически и умственно. Зачем торопиться или волноваться? К чему переживать, что часть ненужных знаний пропадает с течением времени? Погодные и продовольственные машины вечны, а остальное, по большому счету, неважно. Пусть рождаемость и дальше падает, пусть исчезают с лица земли, как пережиток, все смельчаки и изобретатели. Культ тела достиг наивысшего развития, разум же всегда устремлен в будущее. Просторы мироздания — невспаханное поле для пытливого ума. Но к чему оно, если можно проводить день за днем в бесконечной неге…
Райские долины постепенно пропали в туманной дымке. Билл Кори откинулся в кресле и энергично протер глаза. Руки у него тряслись — он смотрел на них в замешательстве, не до конца осознавая, какого рода видение его сейчас посетило. Билла обуревали противоречивые чувства. С одной стороны, воспоминание о Салли, о его пылкой любви к ней, о милой сердцу Сью, гордость за них обеих. А с другой — сомнение, что он на протяжении веков руками своих дочерей боролся за благополучие мира и сам привел его к единственно возможному логическому концу — к гибели.
Все было не то, все неверно — весь этот рай. Человеческая раса в своем величии способна творить настоящие чудеса — и обречена угасать, сидя на миртовой поляне и погружаясь в абстракции? Биллу предстало вялое, полумертвое общество, сползающее по склону в пропасть забвения. Вот плод людских достижений — и решения самого Билла.
Его пронзила отчаянная надежда, что Эшли прав — что будущее не предполагает неизбежности и неизменности. Если порвать письмо, пока лежащее на столе, и не жениться на Салли, разве тогда не появится у него возможность успешно завершить научный эксперимент и предотвратить катастрофу от несбалансированной рождаемости? В силах ли человек изменить предначертанное?
Билл с некоторой опаской потянулся к письму. Рядом, в затянутом дымкой хрустальном кубе, годы незыблемо отражались один в другом. Неужели можно взять это письмо и просто так порвать — на две половинки?…
От треска разрываемой бумаги Биллу стало спокойнее. Ну вот, он снова не связан никакими обещаниями. На мгновение ему взгрустнулось. Теперь он не женится на Салли, не будет слушать ее заливистый смех. Не увидит, как будет подрастать малышка Сью, пока не станет красавицей с мягким, но решительным характером.
Но разве не он сам только что упрекал себя, что ничего не добился к старости? А Сью — это ли не достижение, достойное любого мужчины? Его Сью и другие Сьюзан в долгой череде потомков вместили в себя все лучшее, что было в нем, — бессмертные, словно сама жизнь, преодолевающая тысячелетия.
Билл избегал глядеть внутрь хрустального куба, чтобы ненароком не встретить взгляд карих глаз последней из череды Сьюзан. При мысли о ней он страдал от любви и, несмотря ни на что, верил, что мир, в котором живет его дочь, прекрасен — хотя бы потому, что она дышит его воздухом.
Но письмо было порвано, и он никогда не женится на Салли — ради самого же себя. Даже такая награда, как Сью, не оправдает будущих потерь. Почти священный трепет обуял Билла, едва он осознал, что совершил. Вот о чем мечтал Эшли! Приоткрыть дверь, выходящую на плоскость вероятностей и получить знания, достаточные для того, чтоб сбить с пути космический разум. Изменить будущее для себя и для всего человечества. Превзойти богов… Но ведь он-то не бог! А Эшли предупреждал его, что посягать на их права бывает небезопасно.
Билл вдруг испугался. Он отвел взгляд от куба, вмещавшего его будущее, и посмотрел в васильковые глаза Марты Мэйхью, на лице которой застыла улыбка. Ему показалось, что, с тех пор как он в последний раз видел ее снимок, произошло столько событий, что хватило бы на полжизни. Темноволосая миловидная молодая женщина глядела прямо на него, и в ее проникновенном взгляде угадывалось что-то похожее на…
И куб, и лицо Марты, и всю комнату вдруг заслонил белый экран, на котором ослепительно вспыхнул свет. Билл непроизвольно прижал ладони к глазам, заметив, как за темнотой век заплясали цветные пятна. Все произошло так быстро, что он не успел удивиться; открыв глаза, он снова посмотрел на фотографию Марты и, разумеется, встретил все тот же васильковый взгляд.
Но вскоре сознание Билла захлестнула новая волна ужаса и изумления: он убедился в правоте Эшли. Перед ним предстало альтернативное будущее. Когда смятение и шок достигают пика, человеческий мозг теряет способность поражаться чему бы то ни было. Так случилось и с Биллом: он был бессилен искать какие-либо разумные объяснения происходящему. Он осознавал, что все еще смотрит на фотографию Марты, только что улыбавшейся ему из глубин хрустального куба. Билл по-прежнему видел ее темно-синие глаза — но на лице юноши в серебристо-голубом шлеме, сильно напоминающего его самого. Значит, и другое будущее тоже доступно. Биллу вдруг стало невероятно интересно, почему же оба этих плана явились к нему практически одновременно, даже не подозревая друг о друге.
Тем временем картинка в кубе прояснилась. В нем стремительно разворачивалась объемная перспектива, словно хрустальная призма стала окном, распахнутым в неведомый мир, сверкающий стеклянными и хромированными гранями. Позади юноши теснились чьи-то лица, заглядывающие в комнату, где он сидел; их глаза сверкали любопытством из-под серебристых шлемов. А молодой человек, столь похожий на Билла, склонился вперед, будто хотел заглянуть в собственное прошлое. Билл ясно расслышал его нетерпеливое учащенное дыхание. Лицо и особенно губы имели явное сходство с его собственными чертами, но глаза и выражение лица перешли к нему от Марты, правда, ее мягкая решимость немного огрубела в мужских чертах.
Едва юноша раскрыл рот, как Билл сразу же понял, кто к нему обращается, и едва не вскрикнул при виде того, кого ни разу не встречал, но безошибочно узнал. Неизмеримая любовь и гордость, наполнившие его сердце, подсказали ему, что молодой человек, столь похожий на него самого, мог бы быть — мог бы однажды стать…
Билл произнес недоверчиво:
— Сын?
Юноша, может, и услышал, но, вероятно, не понял его обращения. В любом случае, никаких чувств, подобных тем, что переживал в тот момент Билл, на его лице не отразилось. Его четкий металлический голос доносился с направленной ясностью, словно и впрямь из раскрытого окна:
— Уильям Винсент Кори, шлем вам привет из Соединенного Света! Вас приветствует Пятнадцатый правитель Пятого столетия новой исторической эры.
Позади строгого, непреклонного юношеского лица теснились другие; там толпились сурового вида мужчины в стальных шлемах. Молодой человек замолчал, и правые руки десятка присутствующих взметнулись вверх в приветствии, некогда введенном Цезарем в Древнем Риме. Раздались отрывистые голоса: «Приветствуем вас, Уильям Винсент Кори!»
Билл от изумления пробормотал нечто нечленораздельное, и лицо юноши смягчилось.
— Я поясню, — улыбнулся он. — Вот уже несколько поколений наших ученых пытаются проникнуть в прошлое, доктор Кори. Сегодня нам удалось наконец установить двусторонний контакт, и для его демонстрации в Совете выбрали именно вас как наиболее достойную и подходящую кандидатуру. Ваше имя для нас свято; мы подробно изучили ваши труды и жизнь в целом, но нам очень хотелось взглянуть на вас и рассказать вам о нашей признательности за то, что вы создали предпосылки для образования общества Соединенного Света. Меня просили сразу зарегистрировать, в какой момент прошлого мы попали. Какое число у вас на календаре?
— Седьмое июля две тысячи двести сорокового года.
Билл говорил с запинкой и чувствовал, что его лицо расползается в глупой улыбке. Он и не пытался ее сдерживать: ведь это его сын, мальчик, который родится еще неизвестно когда — который мог вообще не родиться! Тем не менее Билл хорошо знал его и улыбался от радостной гордости и счастливого изумления. Какая непоколебимость в лице, какое чувство ответственности! Их с Мартой сын… Хотя нет — конечно, этого не может быть: он видит события далекого будущего.
— Две тысячи двести сороковой! — воскликнул юноша. — Значит, великий труд еще не завершен! Мы проникли даже дальше, чем намечали!
— Кто ты, сынок? — не выдержал Билл.
— Джон Уильям Кори IV, сэр, — важно ответил тот. — Ваш прямой потомок по линии Уильямов. Я — первый в кандидатской группе. — Его голос преисполнился гордостью, а на решительном лице отразился священный трепет. — Это означает, что я стану шестнадцатым правителем, когда почтенный Данн отойдет от дел, и шестым в роде Кори — шестым, сэр! — завоевавшим высший пост среди руководящих должностей — Главенство!
Васильковые глаза, несколько неуместные на этом суровом лице, загорелись фанатичным блеском. Из-за юноши выдвинулось чье-то хмурое лицо; человек в стальном шлеме отсалютовал Биллу, скупо ему улыбнувшись.
— Данн — это я, сэр, — пояснил он голосом столь же неприветливым, как и выражение его лица. — Мы позволили кандидату Кори открыть контакт с вами по причине родства, но теперь моя очередь поприветствовать вас от лица системы, существующей исключительно благодаря вам. Я вам ее покажу, но для начала примите мою благодарность за то, что стали родоначальником величайшей семьи в истории Соединенного Света. Никакая другая фамилия не встречалась более чем дважды на великом посту Главенства, зато Кори было целых пять — и на подходе еще один, достойнее прежних!
Билл заметил, что надменное, самолюбивое лицо юноши залилось краской, и почувствовал, что и его сердце сильнее забилось от любви к нему. Все-таки это был его сын — неважно, под каким именем. Воспоминание о милой дочурке мгновенно вытеснила волна гордости за этого рослого голубоглазого парня с непреклонными чертами и сдерживаемым внутренним пылом. В нем угадывались напор, энергия, мощь и сила воли.
Билл едва слушал то, что энергичным голосом рассказывал ему Данн, находившийся по ту сторону экрана, в хрустальном кубе, поскольку с любопытством изучал лицо сына, который мог не появиться на свет, пристально всматривался в каждую его знакомую черточку, таящую и твердость, и пыл, и энтузиазм. Жесткие и прямые губы достались юноше от Билла, как и щеки, сильно западавшие, стоило ему улыбнуться; но синие глаза делали его похожим на Марту, и нежная непреклонность матери одновременно и огрубляла, и смягчала его черты. Молодой человек позаимствовал у них обоих все лучшее, однако его облик дополнило неизъяснимое сияние — фанатичная преданность некой высшей цели, сродни истовому служению и неумолимой обязанности.
— Ваше будущее, сэр, — говорил меж тем Данн, — для нас, конечно, прошлое. Хотели бы вы взглянуть на него, доктор Кори, чтобы понять, в какой степени наш сегодняшний мир обязан вам?
— Да, очень!…
Билл улыбнулся своей неуверенности, и неожиданно у него отлегло от сердца: ведь это только сон. Ну разумеется! Даже совпадения в нем уже вызывают подозрения. Или — не совпадения? Билл отчаянно пытался уяснить, что за мысль вызревает у него в голове, колоссальная по своей значимости, неподвластная доводам рассудка. Нет, все же это сон и ничто иное… Если бы все это было действительностью, тогда существуют и другие варианты. Не зря двое его потомков, пронзившие тьму ради контакта с ним, явились почти одновременно. За этим кроется некая причина — слишком серьезная, чтобы он мог с легкостью выразить ее словами.
Едва Билл попытался что-то сказать, как Данн его опередил:
— Глядите же, Уильям Винсент Кори! Убедитесь, что ваше величие возрастает от эпохи к эпохе!
Картинку в хрустале затянуло туманом, и родное синеглазое лицо сына, который мог никогда не родиться, растаяло, словно греза. Сон, тающий во сне, смутно подумал Билл.
На этот раз из церковных дверей ему навстречу вышла Марта — синеглазая Мадонна под фатой из белых кружев. Билл точно знал, что не любит ее: сердце ему до сих пор сжимало воспоминание о Салли. Но любовь не заставит себя ждать: рядом с такой женщиной она обязательно придет. В восхищенном взгляде невесты он прочитал лукавство, нежность и страсть, а еще упорство, которое пробудит в нем ответную твердость. И никаких слабостей, как на том лице с ямочками, которые у Билла вызывали ответную размягченность. Ему не хватает собственной твердости — он это знал. Только от его спутницы жизни будет зависеть, какое из двух качеств возобладает в его характере.
Жизнь с Мартой складывалась удачно. Билл увидел долгую вереницу дней, проходящих в работе, развлечениях и взаимопонимании, пробуждающих лучшее в обоих супругах. Странное видение, в котором его мучила мысль о любви к Салли, поблекло. Вот она, рядом с ним — любимая женщина, храбрая и неунывающая, чьи васильковые глаза с гордостью устремлены на него одного.
Краткие и отчетливые мгновения жизни быстро проносились перед его взором. Билл увидел, как постепенно продвигалась к завершению его работа. Стоило на пути возникнуть малейшим трудностям, как Марта неустанно подбадривала его и заражала верой в успех. Она так гордилась своим многообещающим молодым супругом, что ее энтузиазма хватало на двоих. Именно она настояла на обнародовании результатов эксперимента.
— Я хочу, чтобы о тебе узнал весь мир! — торопила она. — Давай немедленно известим Совет, дорогой! Ну пожалуйста, Билл!
— Но еще не все готово, — слабо протестовал он. — Может, подождем?
— Зачем? Вот, смотри, — она потрясла листом с выкладками у него перед носом. — Последние десять экспериментов дают стопроцентный результат! Чего еще ждать?! Пора сделать заявление по всей форме и сообщить о своем вкладе в мировую науку! Ведь от фруктовых мушек до обезьян — путь немалый! Прежде чем ты двинешься дальше, необходимо уведомить Совет. И помни, мой дорогой, я следующая на очереди!
Увидев, что она смеется, он сжал ее плечи и нахмурился:
— В моей семье подопытных кроликов не будет! Когда младший или младшая Кори появится на свет, это произойдет без вмешательства рентгеновских лучей! Ясно?
— Милый, мне казалось, что суть твоей идеи — дать родителям возможность выбирать, кого родить: мальчика или девочку.
— Результаты еще не столь хороши, чтоб я мог рисковать собственной женой! К тому же… иногда мне кажется, что лучше принять то, что есть. Не могу объяснить, но…
— Билл, да ты, оказывается, суеверен! Ладно, мы еще вернемся к этому вопросу. А пока ты займешься составлением полного отчета для Совета об успешном ходе экспериментов, и я смогу назвать себя счастливейшей супругой в Городе Ученых. Все, точка!
Доклад получил широкую огласку и произвел настоящую сенсацию. Мир рукоплескал чудодейственному способу, превращающему будущее в достояние самих людей. Билл Кори, краснея и ухмыляясь с телеэкранов, обещал очарованной аудитории скорое завершение работ, а рядом с ним сияло отраженным светом лицо Марты.
Ко времени экспериментов с человеком его щенки — первый успешный результат опытов над млекопитающими — уже вызывали у Билла легкое беспокойство. Тревогу подняла мисс Браун. Однажды она прошла из питомника прямиком к нему в кабинет, недовольно поправляя очки в стальной оправе.
— Доктор Кори, разве кто-то дрессирует наших щенков?
— Дрессирует? — непонимающе уставился на нее Билл. — Нет, конечно. А что?
— Они ведут себя так, словно с ними работали лучшие в мире специалисты. Или выводок попался такой исключительно смышленый… или что-то еще. Они сбивают друг друга с ног, стремясь выполнять все доступные их разумению команды.
Билл отвлекся от микроскопа и выпрямился.
— Хм-м… интересно. Обычно всего один или двое в помете умнее и послушнее других. Но чтобы все щенки в шести выводках оказались гениями — что-то не верится. А вы как думаете?
— Они не гении. Мне кажется, что эта необыкновенная сообразительность — просто повышенное стремление к послушанию, или, можно сказать, недостаток личной инициативы. В общем, выводы делать рано. Но щенки эти очень странные, доктор Кори.
С выводами и не торопились. Исследования показали, что щенки повышенно восприимчивы к дрессировке, но какое качество в них отвечало за эту способность, выяснить пока не удавалось. Билл не знал, как ко всему этому относиться, и пробудившаяся однажды тревога теперь не давала ему покоя.
Между тем на свет появились первые «рентгеновские» младенцы. Все они без исключения оказались нормальными, здоровыми, крепкими детишками; заданность пола ни разу не дала сбоев. В Совете были довольны, родители тоже — все, кроме самого Билла. Его неотвязно преследовала мысль об аномально послушных щенках.
Через три года система Кори получила широкое распространение. Экспериментальная группа детей выдавала такие многообещающие результаты, что в конце концов Билл уступил и предоставил свои достижения во всеобщее пользование — несмотря на внутренний протест против подобной спешки, причины которого он и сам не мог объяснить.
Дети получались вполне нормальными — здоровыми и умными. Возможно, с повышенным чувством ответственности — но ведь это не природная склонность, а, скорее, весьма ценное свойство характера.
Вскоре по всему миру во множестве расплодились представители новой системы, и опасений у Билла поубавилось, а появление Билла-младшего и вовсе отвлекло его от чужих детей. Тем не менее Билл Кори втайне был рад, что его ребенок оказался сыном по наитию, без вмешательства внешних сил. Как ни странно, он был очень щепетилен насчет собственного потомства и неуклонно противился идее рентгеновского влияния на зачатие.
Последующие годы оправдали его радость. Кори-младший быстро подрастал. От матери он унаследовал васильковые глаза, от отца — светло-русый цвет волос, а от себя лично — пренебрежение к чужому мнению. Он собирался стать архитектором, и ни отчаянные увещевания Марты в том, что он предает дело отца, ни плохо скрываемое разочарование Билла-старшего не могли его переубедить. Во всем остальном он был приличным парнем. Университетские каникулы отец и сын неизменно проводили вместе, и тогда для Кори-старшего этот чудный, талантливый, упрямый юнец превращался в средоточие мироздания; глядя на него, Билл чувствовал, что не зря живет на этой земле.
Ему даже нравилась сыновняя непокорность. В те дни уже никто не опасался, что дети, рожденные по системе Кори, вырастут хилыми. По всем показателям они были вполне здоровы, но начисто лишены какой бы то ни было инициативы, словно изначальная заданность пола убила в них всякую способность принимать собственные решения. Из них получались прекрасные исполнители, но лидерство было им неведомо.
Между тем увеличение числа безропотных последователей в мире, и особенно в Соединенных Штатах, где президентствовал генерал Джордж Гамильтон, не сулило ничего хорошего. Когда первая опытная группа системы Кори достигла совершеннолетия, генерал был избран уже на четвертый срок. Он истово и искренне исповедовал подчинение большинства интересам государства; новое поколение обрело в его лице едва ли не богоданного правителя.
Генерал Гамильтон грезил о Соединенном Свете, где все нации будут пребывать в слепой покорности и непоколебимом желании жертвовать всем ради общего блага. Ему удалось претворить свои грезы в реальность. Разумеется, поначалу он признавал наличие оппозиции. Он также допускал, что прольется немало крови, но, предаваясь возвышенным мечтам, свято верил, что любая цена оправданна и результат превзойдет все мыслимые ожидания. И казалось, само небо взялось помогать ему: подоспело целое поколение молодых людей, готовых безоговорочно принять такого предводителя.
Генерал знал, в чем тут дело; эффект, производимый системой Кори на младенцев, ни для кого не был секретом: они готовы слепо подчиняться сильнейшему. И Джордж Гамильтон понял, что одно поколение таких подражателей его воле станет основой последующих, которые в будущем воплотят в жизнь его самые дерзновенные замыслы. Милитаристу нужна целая нация вояк, обилие младенцев мужского пола, чтобы впоследствии пополнять ими армию. Удивительно, что очень немногие разглядели истинные причины кликушества генерала, призывающего рожать больше, больше мальчиков. Герои-отцы были в чести и получали вознаграждения. Каждый понимал, что за этими призывами маячит призрак войны, но мало кто догадывался, что система Кори, обеспечившая мир бесперебойным производством мужчин, обусловливала и появление все новых поколений соглашателей, пресмыкающихся перед вожаком, — точь-в-точь как их отцы. Возможно, система Кори вымерла бы сама собой, учитывая ее недостатки, если бы генерал Гамильтон не требовал от своих приспешников именно сыновей.
Джордж Гамильтон умер в Вашингтоне накануне окончания первой Великой войны. Его последними словами, едва слышными за грохотом бомбежки, были: «Не отступайте, объединяйте мир!» Вице-президент и правая рука генерала, Филип Сполдинг, был уже готов подхватить угасающий факел и заново возжечь в мире стремление к единению.
К концу Великой войны половина Соединенных Штатов представляла собой дымящиеся руины. Но недаром генерал Гамильтон выбрал для строительства самый надежный из фундаментов — людскую преданность. Его сторонники, сами того не ведая, претворяли в жизнь заповедь «плодитесь и размножайтесь». У Сполдинга не было недостатка в человеческих ресурсах, а на их послушание он всегда мог положиться. Прославленный генерал с радостью отдал жизнь за идею, и его смерть не была напрасной. За десятилетие, прошедшее после его кончины, полмира объединились под звездно-полосатым знаменем. Еще через полвека Соединенный Свет из его мечты стал реальностью.
Мир, лояльность и всеобщее процветание обеспечили развитие Городу Ученых. Аппетиты руководителей, вкусивших власти, росли день ото дня, а глаза его обитателей все чаще обращались вверх, к звездному небу. Первый успешный космический полет был осуществлен при четвертом (после генерала Гамильтона) правителе. Человек ступил на пористую поверхность Луны и тем самым проложил дорогу в космос остальному человечеству.
Еще через три поколения был покорен Марс. Его вымирающее население уступило после краткой, но кровопролитной войны, и седьмой правитель стал сладостно и дерзновенно помышлять о Соединенной Солнечной Системе.
Время стремительно неслось мимо, на Земле поколения сменяли поколения, похожие друг на друга как две капли воды из-за неизменной голубой униформы вековой давности. В какой-то степени все люди действительно были «как Джордж». Человечество формировалось по единому шаблону военного образца, вполне пригодному для жизни в СС — Соединенном Свете. Система Кори давным-давно была возведена в абсолют, и все дети появлялись на свет в строгом соответствии с решением правителей. Примечательно, однако, что руководящая верхушка по-прежнему производила потомков на свет по принципу случайности, как было еще до изобретения знаменитой системы.
Фамилия Кори по-прежнему гремела. По давней традиции это прославленное семейство не использовало научные изыскания своего родоначальника. Оно снискало славу на посту Главенства, дав стране нескольких правителей с легендарной фамилией, хотя, разумеется, сама должность не переходила по наследству. В нее вступали, лишь пройдя специальный курс обучения и выдержав серьезный конкурс среди лучших представителей кандидатской группы, когда срок прежнего правителя переваливал за середину.
Род Кори славился также фамильным сходством. Конечно, от поколения к поколению оно постепенно ослабевало, но через годы неизменно возвращалось, проявляясь то в светло-русых волосах, заимствованных у Билла-старшего, то в темно-синих глазах, завещанных сыну Мартой, то в поразительной схожести кого-либо из потомков с Биллом-младшим, чьи дорогие черты некогда переполняли отцовское сердце гордостью и нежностью.
Теперь перед глазами Билла Кори предстал мир, унифицированный до мельчайших подробностей. Человечество с гордостью подавляло само себя — свои слабости и сентиментальную, эгоистическую потребность в личном счастье, — противопоставляя им великую идею общего блага. Некоторые не выдержали и погибли от малодушной тоски, а все, кто выжил, стали доносчиками на ближних — столь же непримиримыми, как и сами правители, в борьбе с происками против мощи СС. Настоятельной и священной обязанностью каждого индивида должно было стать принесение себя на алтарь интересов правителя и СС, а правитель и Соединенный Свет видели единственную задачу в том, чтобы контролировать эту жертвенность.
Прогресс шел вперед семимильными шагами. Стихии подчинились человеку, некогда непокорный атом отдал свою энергию механизмам, и даже космос превратился в скоростное шоссе для транспорта СС. Под иссиня-черными небесами Марса на красной горячей земле раскинулась гигантская шахматная доска человеческой цивилизации; тот же унылый разграфленный узор скрывали густые серые тучи в атмосфере Венеры: среди обжигающих испарений местных джунглей разбегались от центра придавленные доносами городишки. Ненасытные глаза правителей с высоты небоскребов из стекла и бетона были теперь устремлены к Юпитеру и его многочисленным спутникам.
Во всех трех образцовых мирах на лицах сторонников правителя читалось только одно — решимость и непримиримость, их черты тоже были созданы по единому образцу, исключающему счастье. Там мало смеялись; серьезность нарушали помимо отраженной экзальтации, излучаемой обликом правителя, только косые, вороватые взгляды, украдкой бросаемые на окружающих. Билл понял их причину: каждый был обязан не только жертвовать делу свои устремления и счастье в целом, но также и личную честь. Каждый должен был своевременно сигнализировать о преступных слабостях друзей, коллег, родных.
Но вот грядущие века смешались, подернулись дымкой и растаяли, снова уступив место облику синеокого юноши в стальном шлеме. Он улыбался, смотря прямо в глаза Биллу — напряженно, выжидательно и доверчиво.
Билл откинулся на спинку кресла и вздохнул полной грудью, чтобы на мгновение забыть о гордой улыбке своего сына. «А ведь там — я! — подумал он. — Снова и снова рождаюсь, чтобы изо всех сил бороться за человеческое счастье… Но то же самое было и со Сью, и со всеми дальнейшими ее воплощениями — то есть моими… То же искреннее стремление к противоположной цели — к миру без войн. В любом случае, я проигрываю: Если я не закончу работу, перекос рождаемости приведет мир к матриархату; если закончу, человечество превратится в бездушный механизм. Плохо. Так и эдак плохо…»
— Доктор, разумеется, ошеломлен размахом, который принял его великий проект, — донесся из окна будущности голос Данна.
Биллу даже почудилась извинительная нотка в его тоне, и он выпрямился, с трудом заставив себя посмотреть в исполненные достоинства глаза юноши, который однажды мог бы стать его сыном. На лице молодого человека читалось ожидание похвалы, но Данн, вероятно, заметил колебания Билла и веско добавил, еще более усилив его замешательство:
— Мы, все до единого, идем к великой цели, не тратя сил на мелочные устремления, — к покорению всей Солнечной системы и процветанию человеческой расы! Этой великой цели следуете и вы, доктор Кори, только в другую эпоху.
— Как вам известно, самое главное — это человеческие ресурсы, сэр, — подхватил его слова юный Билли. — У нас уже накоплен громадный потенциал, и мы продолжаем его наращивать. На Марсе полно свободного пространства, Венера очень мало освоена. А когда мы научимся адаптировать людей к гравитации Юпитера, тогда… тогда нашей власти не будет границ, сэр! Мы пойдем еще дальше — в неизведанную даль! Придет день, когда мы увидим соединенной всю Вселенную!
Поначалу, прислушиваясь к радостной дрожи в голосе юноши, Билл пытался прогнать сомнения. Процветание человеческой расы! А он сам — частичка этой расы, принадлежащая тому далекому будущему, воплощенная в потомка с каменным лицом и пылким сердцем! На мгновение он совсем забыл о том удивительном, невероятном факте, что из двадцать третьего века он видит в окно тридцатое столетие и беседует с еще не рожденным отпрыском собственного сына, которого пока нет даже в планах. Для Билла эта встреча стала реальностью, чудесным, будоражащим кровь событием, подарком, сделанным самому себе.
— Отец! Отец! — раздался нежный звонкий голосок у него в голове.
Его память мгновенно обратилась вспять, и в сердце не осталось ничего, кроме всепоглощающей любви к милой дочурке.
— Да, Сьюзан… да, радость моя… — громко прошептал он, тотчас повернувшись к кубику, вместившему альтернативное будущее.
Среди миртовых зарослей он увидел скорченную на траве фигурку Сью; ее карие глаза в испуге взирали на него. Меж взметнувшихся бровей залегла морщинка — такая же, как в этот момент у самого Билла. Некоторое время они смотрели друг на друга, словно в зеркало, настолько были схожи их черты — до мельчайших подробностей. Затем на щеках отдаленной правнучки Салли заиграли те же ямочки: Сью робко, неловко улыбнулась.
— Отец, что-то не так? Что происходит?
Он уже открыл рот, но не нашелся что сказать. Чем можно утешить ту, кто даже не подозревает о своей эфемерности? Как объяснить живому человеку, этой трепетной девушке, что ее на самом деле нет, что ее существование под вопросом?
Билл в замешательстве глядел на Сью, подыскивая слова для ответа и не находя их, но тут послышалось: «Доктор Кори! Сэр, что там случилось?» — и, обернувшись, он увидел на лбу молодого Билли точно такую же складочку.
Билл ошалело переводил взгляд с одного лица на другое. Как помочь им услышать друг друга? Билли, смотря из будущего в нынешний момент, видел перед собой только куб с застывшей улыбкой Салли, а перед Сью, выглядывавшей из своего окна, стоял хрустальный брусок со снимком Марты. Биллу казалось, что его молодые потомки говорят почти одинаковыми голосами, используют одни и те же слова, но совершенно не подозревают друг о друге. Да и как иначе? Не могут же они одновременно существовать в одном и том же мире! У него будет кто-то один из этих горячо любимых потомков — но никак не оба сразу. Да, он одинаково любит их обоих, но придется выбирать. Но как тут выберешь?
— Отец! — в голосе Сью нарастала тревога. — В чем дело? Что-то нехорошо? О чем ты думаешь?
Билл молча сидел, по очереди вглядываясь во взаимоисключающие лица. Вот они, а за ними — их миры; у обоих на лбу меж бровей — морщинка беспокойства. Говоря с любым из них, он неминуемо покажется другому безумцем, беседующим с пустотой. Билла разбирал дикий хохот: из этого положения нет и не может быть выхода. И тем не менее придется дать ответ… Придется выбрать.
Пока Билл тщетно искал, что ответить, в его мозгу постепенно сложилось некое новое осознание ситуации. Странно, что именно эти двое смогли установить с ним контакт, хотя многие поколения до них безуспешно пытались проникнуть в прошлое. И почему они сошлись в одной временной точке, хотя в их распоряжении было не одно десятилетие его жизни? Тем более что они руководствовались совершенно разными мотивами и использовали разные способы достижения цели… Если это не сон, значит, случайность исключается.
Билли и Сью — такие схожие, несмотря на огромную разницу в средствах выражения; их различие не охватить разумом, поскольку невозможно измерить расстояние между двумя несовместимыми сущностями! Билли взял от Билла Кори всю возможную решимость, силу и гордость; Сью воплотила в себе его более мягкие качества — нежность, стремление к миру. Они так полярны… Вот оно! Они — разные полюса! Положительные и отрицательные качества, слившись, и составили нынешнего Билла Кори. Даже их миры выглядели, словно две половинки одного целого: одна — сильная и жестокая, другая — сама кротость, отвлеченная и идеалистичная. И обе неполноценны, как и любые крайности. Если ему удастся установить причину, по которой две противоположные судьбы обратились вспять и застали его именно в этот момент… если удастся понять, для чего две крайности его натуры раскололись и показали ему все свои плюсы и минусы, зачем облеклись его собственной плотью и теперь мучают его необходимостью выбора, тогда…
Выбирать он не будет — все равно это невозможно. К тому же проблема гораздо глубже, и от его поведения мало что зависит. Билл терялся в поисках решения, гадая, не ответит ли таким образом на все мыслимые вопросы. Обычные объяснения не годятся: за этим происшествием мнилось грандиозное намерение, туманные вершины смысла, от которых кружилась голова.
Обращаясь сразу к обоим потомкам, Билл промямлил:
— Но как… почему ты… именно в эту минуту…
Билли, вероятно, ничего не разобрал из его лепета, а Сью поняла вопрос, заключавшийся в самом разуме Билла, и озадаченно протянула:
— Я не знаю, почему… Вероятно, что-то еще повлияло на успешное установление контакта. Я даже чувствую… ощущаю нечто за пределами моих стараний… и это меня пугает. Будто кто-то управляет мной и моими действиями… О отец! Мне страшно!
Стремление защитить ее вынудило Билла забыть обо всех доводах рассудка. Он поспешил ее успокоить:
— Не бойся, детка! Я не дам тебя в обиду!
— Доктор Кори! — крикнул Билли.
Голос его срывался: видимо, юноша принял слова Билла за чистейшей воды бред. Люди, стоящие за ним, начали перешептываться в замешательстве. Перекрывая гул их голосов, Сью выкрикнула: «Отец!», и ей вторило испуганное эхо из другого куба: «Доктор Кори, вам нездоровится? Сэр!»
— Замолчите на минутку, вы оба! — взревел Билл и, запинаясь, обратился к Билли, чтоб остановить истерический поток его вопросов: — Твоя сестра… Да, Сью, детка, я тебя слышу! Я не дам тебя в обиду! Только обожди!
Юношеское лицо в глубинах куба окаменело, в васильковых глазах, оттененных сталью шлема, появилось недоумение. Билли с трудом разлепил непослушные губы и пролепетал:
— Но у вас никогда не было дочери…
— Не было, но могла быть, если бы… если бы я женился на Салли, которую ты даже ни разу… О боже!
Билл смолк и закрылся ладонями, чтобы не видеть недоверчивого, ошарашенного лица юноши. Он почти выдал секрет, но пока не готов был побороть сумятицу мыслей и проявить беспристрастность. Единственное, что он ясно осознавал, — это необходимость уделить равное внимание и одному, и другой. Они должны понять, какие причины побудили его…
— Кандидат Кори, доктор болен? — раздался в кубе зычный голос Данна.
Билли неуверенно произнес:
— Нет… в общем, я не знаю…
Потом он еще тише пробормотал:
— Правитель, не страдал ли великий доктор от… безумия?
— Что ты, Бог с тобой!
— Но… поговорите с ним сами!
Билл измученно смотрел на Данна, который увещевал его раскатистым голосом главнокомандующего на строевом смотре:
— Придите в себя, сэр! У вас не было дочери! Разве вы не помните?
Билл исступленно захохотал:
— Не помню? У меня и сына-то еще не было! Я не женат — даже не помолвлен! Как я могу помнить то, чего еще не случилось?!
— Но ведь вы женитесь на Марте Мэйхью! Вы женились на ней! Вы основали знаменитую династию Кори и дали миру…
— Отец… Отец! Что там происходит? — ворвался ему в уши горестный призыв Сью.
Он мельком взглянул на нее, заметил в любящих карих глазах ужас и шепнул: «Тише, дорогая, подожди минутку!» — а затем опять посмотрел в лицо правителя и, призывая себя к спокойствию, вымолвил:
— Ничего этого пока не было.
— Но будет… как не быть… это было!
— Даже если я не женюсь на Марте и у нас не будет никакого сына?
Потемневшее лицо Данна исказилось гримасой гневного нетерпения.
— Боже праведный, послушайте же меня!
Он схватил Билли за плечи и подтолкнул его вперед:
— У вас был сын! А это — его потомок, живая копия Кори-младшего! И этот мир, и я сам, все мы… результат вашей женитьбы на Марте Мэйхью! У вас никогда не было дочери! Вы что, хотите сказать, что нас нет?! А то, что я вам показываю, — всего лишь выдумка? — Он еще раз встряхнул Билли за широкие плечи, облаченные в голубую униформу. — Вы видите нас, слышите нас, говорите с нами! Разве вам до сих пор непонятно, что вы были женаты?
— Отец, где же ты? Вернись! — неотступно стенала Сью.
— Подождите, Данн, — взмолился Билл и, отвернувшись, спросил: — Да, радость моя, что случилось?
Сидя на солнечной прогалине в прохладной зеленой тени миртовых кустов, Сью умоляла:
— Отец, не надо… не верь им! Я слышала их через твой разум: он связан с моим, и я кое-что разобрала. Я вижу, о чем ты думаешь, — но это неправда! Ты считаешь, что мы до сих пор на плоскости вероятностей — но ведь это идея, не больше! Это только гипотеза относительно будущего! Разве я не существую? Это же глупо! Посмотри на меня! Послушай! Вот она я! Разубеди же меня, а не то я и в самом деле могу подумать… что ты прав. Но ведь ты все-таки был женат на Салли Карлайл, да? Скажи «да»!
Билл поперхнулся:
— Постой, милая, давай я сначала разберусь с теми.
Он понял, что неверно выбрал посылку для убеждения. Невозможно доказать живому человеку, что он не существует, — он просто решит, что ты спятил. Сью еще можно попытаться объяснить: она все же не чужда метафизики и телепатии, но Билли…
Глубоко вздохнув и внутренне подобравшись, Билл решил попытаться еще раз — справедливости ради. Взглянув в другой куб, он спросил:
— Данн, вы слышали о плоскости вероятностей?
Ошарашенный вид правителя натолкнул его на неприятную догадку, не живет ли он сам в таком же иллюзорном мире, что и его мнимые потомки, и опора, на которой зиждилось понятие времени, на мгновение ушла у него из-под ног. Но размышлять было некогда — Билли должен понять, а уж Данн пусть считает его каким угодно сумасшедшим. И Сью должна знать, почему он поступил именно так — а как именно, он и сам еще не до конца представлял. Голова у Билла гудела от всей этой неразберихи.
— О плоскости вероятностей?
В глазах Данна, устремленных на него, Билл заметил вспыхнувшее на миг убеждение, что, в реальности или нет, в прошлом или в будущем, но этот человек явно не в своем уме. Правитель с сомнением протянул:
— Хм-м… да, вроде бы слышал… Вспомнил! Эти штучки-дрючки были в ходу у мошенников, работавших в телепатическом колледже, — пока их оттуда не вымели! Но какое отношение этот вздор имеет…
— Это не вздор.
Билл прикрыл веки, ощутив внезапную, нестерпимую потребность, чтобы его оставили в покое и дали возможность все взвесить. Но нет, надо решать сейчас, и времени на раздумья не остается. Возможно, это и к лучшему: человеческий мозг долго не выдержит, если заставить его размышлять над подобным бредом. Надо как-то объяснить юному Билли… Но что объяснить? Как можно глядеть в лица обоих любимых им детей — в эти непонимающие, умоляющие лица — и отказывать им в праве жить? Если бы только он мог разбить треножник времени, на котором все они оказались по воле случая…
Билл не знал, как это сделать. Надо все сказать Билли.
— Это не вздор, — упрямо повторил он. — Будущее, то есть вы и ваш мир, — не больше чем вероятность. Я еще не сделал выбор. Если я не женюсь на Марте, не доведу до конца изыскания по заданности пола — тогда будущее будет строиться… по другому образцу.
«Не лучшему, а может, и худшему!» — добавил он про себя.
— Он сошел с ума? — донесся из куба шепот Билли.
Правитель забормотал в ужасе, ни к кому не обращаясь:
— Я не… не могу… это абсурд! Но ведь он пока не женат, и великий труд еще не окончен. Если он так и не… Но ведь мы живые! Из плоти и крови! — Он топнул ногой в тяжелом ботинке, словно проверяя свой мир на прочность. — Весь наш непрерывный род происходит от… от этого полудурка. Боже праведный, мы что, все сумасшедшие?
— Отец! Вернись же! — взвизгнула Сью.
Билл в отчаянии повернулся к ней, втайне радуясь поводу отвлечься от безумных взглядов из одного окна и встретиться с еще одним — точно таким же.
Сью уже вскочила на ноги. Она стояла в прохладе и тиши миртовой поляны, среди безмятежного, озаренного солнцем мира — ее будущего. Из последних сил она упрашивала:
— Не слушай, отец! Я чувствую, как смятен твой разум. Я знаю, чего они добиваются! Но они же ненастоящие, отец, их нет! У тебя не было никакого сына, или ты забыл? Все твои разговоры — только слова… ведь правда? И чепуха насчет плоскости вероятностей — просто гипотеза! Ну скажи же, отец! У нас такой чудесный мир, в нем так приятно жить… Я хочу жить, отец! И живу! Мы столько боролись — не одно столетие — за покой и счастье, создавали этот вечно цветущий сад! Не обращай его в ничто! Впрочем… — она легонько усмехнулась, — ты и не смог бы: все, что нас окружает, существует не одну тысячу лет. И я… О отец!
Голос ее дрогнул, сорвался, и сердце у Билла мучительно сжалось, на глаза набежали слезы. Кому, как не ему, любить ее и оберегать от всех напастей? Как он допустил…
— Доктор Кори, вы слушаете? Пожалуйста, выслушайте! — вторгся из другого будущего знакомый юношеский голос.
Билл бросил туда взгляд, а потом зажал уши ладонями и отвернулся от стола. Оба голоса слились в невразумительную умоляющую какофонию.
Сью на миртовом склоне — дитя отдаленного будущего, загнивающего мира, сползающего в пропасть небытия. Билли и его цивилизация, возможно, и впрямь столь прославленны, сколь они сами себя воображают, но цена этой славы непомерно высока. Изыскания Билла Кори лишили этих людей самостоятельности — их врожденной привилегии. Он украл у них также и право на счастье, и волю самим принимать решения, определяющие их собственное будущее. Нет, даже ради столь выдающихся достижений нельзя отнимать у человечества законное право выбирать свою судьбу. Если во власти Билла — устранить систему, отвергающую свободу, честь и счастье человека, пусть и обеспечивающую непрерывный прогресс, то выбора не остается. Слишком велики жертвы. Ему смутно припомнились слова из глубокой древности: «Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?»[14]
А противоположность? Билл вздохнул. Счастье, мир, свобода, честь… Да, в мире, где живет Сью, есть все, чего нет у Билли. Но к чему все это приведет? К праздности, к упадку, к угасанию великой расы, которую цивилизация Билли мечтает вознести до самых звезд.
— Ия еще рассуждаю о выборе, — простонал Билл. — Но выбора-то нет! Если я женюсь на Салли и заброшу свою работу — одна дорога. Если женюсь на Марте и завершу эксперимент — другая. Обе неверны, но что же делать? Человек и человечество — у кого из них больше прав? Счастье плюс вымирание или отсутствие счастья, помноженное на величие и бессмертие, — что лучше?
— Кори! Доктор Кори!
Суровый голос Данна пробился сквозь сомнения, льдом сковавшие рассудок Билла. Он обернулся. Черты лица правителя, под стальным шлемом казавшиеся высеченными из камня, превратились в застывшую маску. Билл понял, что Данн принял некое бесповоротное решение, и испытал восхищение перед чувством ответственности этого человека. Не зря же его выбрали правителем!
— Вы сваляли дурака, Кори, что рассказали все это нам. Вы или дурак, или сумасшедший, или то и другое вместе. Вы понимаете, о чем я? Неужели вы думаете, что мы устанавливали этот контакт, не учитывая возможных затруднений? Та сила, что обеспечивает передачу звука и изображения из нашей эпохи в вашу, может стать и разрушительной! Нигде в анналах не записано, что Уильям Кори погиб от залпа из атомного бластера, сидя за своим рабочим столом, — но, боже мой, сэр! Если вы способны изменять прошлое, то мы тем более!
— Этим вы истребите и самих себя, — напомнил Билл, стараясь не поддаваться панике и вглядываясь в злобное лицо человека, который, вероятно, никогда раньше не встречался с открытым неповиновением.
Оставалось гадать, поверил ли он словам, похожим, по его мнению, на сущий бред. Билла разбирал нездоровый смех, но внутри уже пробежал холодок от того, что потомки его нерожденного сына из своего предполагаемого будущего, того и гляди, сотрут его самого с лица земли. Он произнес:
— Если меня не станет, вы и весь ваш мир исчезнете.
— Но исчезнем отмщенными! — запальчиво выкрикнул правитель, затем опомнился и добавил с сомнением: — Но что я такое говорю? Вы меня совсем свели с ума! Послушай, друг, будем же мыслить здраво! Ты можешь представить, как растворяешься в пустоте, будто тебя никогда и не было? Вот и я не могу!
— Если вы меня убьете, то каким образом весь ваш мир вообще зародится?
— Да к черту все! — заревел Данн. — Я вам не метафизик! Я военный! И сейчас я это докажу!
— Прошу вас, доктор Кори…
Билли придвинулся вплотную к кубу, словно пытался проникнуть в прошлое, чтобы успеть образумить человека, столь на него похожего, оцепеневшего, с белым как мел лицом, на пороге собственного будущего. В его дрогнувшем голосе угадывалось не просто миролюбие: если Билл Кори при виде этого молодого родного лица испытывал теплоту и привязанность, то почему и юноше было не проникнуться к нему ответными чувствами? Возможно, неведомое, неуловимое сродство между ними двумя и вызвало трепет в его голосе — по мере того как пробуждались сомнения? И слова юноши подтвердили его колебания, хотя сам он едва ли отдавал себе в этом отчет. Он с жаром воскликнул:
— Прошу вас, постарайтесь понять! Мы не боимся умереть! Мы бы охотно отдали свои жизни, и немедленно, если бьгмогли упрочить этим наше общее дело! Но мы не в силах вынести мысль о гибели всей цивилизации — блага, несущего человечеству бессмертие. Подумайте же об этом, сэр, как о единственно верном решении! Стали бы мы убеждать вас, если бы сами не были так уверены? Неужели вы обречете людей прозябать на крохотной планете, когда можете подарить им просторы Вселенной и любые достижения технической мысли?
— Отец! Отец! — неистово восклицала вдалеке Сью.
Но прежде чем Билл успел посмотреть на нее, в беседу резко вмешался Данн.
— Постойте, я передумал!
Билли с надеждой обернулся, и Билл тоже во все глаза уставился на правителя.
— Насколько я понимаю, — продолжал тот, — вся эта нелепица возникла из-за ваших колебаний насчет спутницы жизни. Лично я не допускаю даже мысли о том, что вы могли жениться на ком-то еще, кроме женщины, на которой были женаты, — но если вы действительно не совсем уверены, то я решу этот вопрос за вас.
Он обернулся и кивком головы указал куда-то в угол помещения, выходящий за пределы видимости Билла. Глазеющая толпа в голубых униформах тут же подчинилась и бесшумно выкатила вперед внушительный ствол на низком лафете, отсвечивающий стальными бликами.
Дуло его было направлено как раз в окно прошлого-бу-дущего, отделявшее Билла от тех людей. Он никогда не встречал подобного оружия, но сразу догадался о его смертоносной силе. Ствол подался вперед и замер, словно зверь, готовый к прыжку; его темное жерло напоминало круглый проем, ведущий прямо к смерти. Данн сзади пригнулся и опустил руку на смутно различимый рычаг у основания ствола.
— Итак, — веско произнес он, — Уильям Кори, вы, кажется, интересовались, есть ли у нас оружие, способное вас уничтожить. Позвольте заверить вас, что силовой пучок, соединяющий наши миры, может передавать не только свет и звук, но и кое-что еще! Надеюсь, мне не будет нужды это демонстрировать. Надеюсь, что вы будете достаточно благоразумны и сейчас подойдете вон к тому телеэкрану у вас за спиной и свяжетесь с Мартой Мэйхью.
— С Мартой? — переспросил дрожащим голосом Билл. — Но зачем?…
— Вы вызовете ее и в нашем присутствии попросите ее руки. Вот вам выбор — женитьба или смерть. Слышите?
Билл не знал, смеяться или плакать. Свадьба под прицелом из несуществующего будущего!
— Вы же не будете вечно держать меня на мушке вашего пугача, — сдерживая смех, заметил правителю Билл. — Откуда вы знаете, что я потом сдержу слово и женюсь на ней?
— Вы сдержите слово. — Данн был невозмутим. — Не забывайте, Кори, что мы знаем вас лучше вас самих. Мы видим ваше будущее яснее, чем вы можете себе представить. И мы знаем, какой через много лет у вас будет характер. Вы же порядочный человек! Попросив руки женщины и услышав ее согласие — а она его даст, — вы не пойдете на попятный. Нет, ваше предложение и его принятие Мартой равносильно самой брачной церемонии, как если бы мы лично на ней присутствовали. Вы видите, мы полагаемся на вашу честность, Уильям Кори.
— Но…
Билл не успел больше ничего сказать, как в его голове громко запричитала Сью:
— Отец, отец, куда ты пропал? Что там происходит? Почему ты не отвечаешь?
В горячке Билл едва не забыл о дочери, но ее родной голос отдался в нем надсадной болью. Сью… Какие бы ей ни грозили напасти, Билл, не задумываясь, готов был пообещать оградить ее от них. Инстинкт, коренящийся глубоко внутри него, — защита слабого, любимого существа — требовал безотлагательных действий. На мгновение Билл позабыл и о стволе, направленном на него из другого окна, и о Билли, и обо всей альтернативной будущности. Он видел только, что его дочь плачет от страха и зовет на помощь — зовет его, чтобы защититься от него же. Билл так запутался, что в голове у него царила полная неразбериха.
— Сью… — нерешительно обратился он к ней.
— Кори, мы ждем! — зловеще напомнил о себе правитель.
И Билл принял решение. Он сам не знал, когда оно пришло к нему — возможно, не сейчас; может быть, подсознательно он давно его вынашивал. И он не мог с точностью сказать, как оно проникло в его рассудок, зато догадывался откуда. Это решение было настолько верным и всеобъемлющим, что не могло зародиться в сознании Билла без посторонней помощи… Пожалуй, только космический разум, в котором блуждают бессчетные души, подобные душе Билла, был способен предложить этот выход, сверившись со своим безграничным, непостижимым планом.
«Все находится в равновесии… Сила, движущая миры по их орбитам, не приемлет вопросов без ответа…»
Случайности нет, все, что происходит, — часть единого замысла. Билл неожиданно ощутил глубокое доверие к неизвестной силе, которая его вела. Он снова повернулся к столу, и его лицо выражало такую спокойную решимость, что Билли с облегчением улыбнулся, а Данн вздохнул свободнее.
— Слава богу, сэр, — обрадовался Билли, — я и не сомневался, что здравый смысл вас не подведет. Поверьте, вы не раскаетесь.
— Постойте, — обратился к ним обоим Билл и под столом нажал кнопку, соединяющую его с лабораторией. — Смотрите, что будет.
В трех мирах и измерениях три человека, сходные между собой в чем-то большем, чем обычное, внешнее сходство, — возможно, три ипостаси одной и той же личности, кто знает? — замерли в напряженном ожидании. Прошла целая вечность, пока дверь открылась и в комнату вошла мисс Браун. Она застыла на пороге и, обратив к Биллу доброжелательное лицо, спокойно поинтересовалась:
— Вы звали меня, доктор Кори?
Билл ответил не сразу. Он вложил всю душу в долгий прощальный взгляд, обращенный к юному потомку, которого больше никогда не увидит. Осознание, хлынувшее из безбрежного безымянного источника, наполнило его разум, и Билл наконец понял, что грядет и почему так должно быть. Он в последний раз посмотрел в другой куб, на родное лицо Сью, столь похожее на его собственное. Это дитя любви, неосуществленной любви к милой Салли, никогда не увидит свет.
Набрав в легкие побольше воздуха, Билл едва не задохнулся, но отчетливо произнес:
— Мисс Браун, вы выйдете за меня?
Данн сам дал ему подсказку: брачное предложение и его принятие нельзя отменить; дорога в будущее, таким образом, приведет в такой мир, которого ни Сью, ни Билли не суждено будет узнать.
Спокойствие, с которым мисс Браун встретила его вопрос, подало Биллу первый проблеск надежды. Эта женщина не таращила глупо глаза, не хихикала, не мямлила. Она остановила на нем долгий, проницательный взгляд — Билл только сейчас заметил, что под очками глаза у нее светло-серые, — и невозмутимо ответила:
— Благодарю вас, доктор Кори. Я с радостью выйду за вас.
Все было кончено. В недрах его разума, словно олицетворенное отчаяние, прогремел мучительный вопль попранной веры. Его любимая, дражайшая дочь Сью в мгновение ока канула в небытие, откуда ей больше не выбраться. Прощайте, зеленые райские холмы, прощай, светловолосая красавица на миртовом склоне! Всего этого никогда не было — и не будет.
В другом окне Билл с нестерпимой ясностью увидел на миг лицо Билли, недоверчиво взирающее на него, а за этим любимым, преданным Биллом юношей — корчащегося от ярости правителя. На тот короткий, ослепительный момент, пока исчезающее, несуществующее будущее задержалось внутри куба, Билл заметил в нем вспышку свирепого красно-белого пламени, вырвавшегося из жерла пушки. Жар опалил его мозг; но, настигни эта вспышка Билла — испепелила ли бы она его?
Этого он так и не узнал, потому что все длилось долю секунды, а потом вечность сомкнулась над потухшим миром, накрыла его бесшумной, безбрежной, всепоглощающей волной. Там, где только что суетились люди, Билл видел теперь неподвижное лицо Марты, смотревшей на него сквозь хрусталь. Рядом, в другом кубе, застыла милая и беззаботная улыбка Салли. Фотографии стали для Билла воротами в будущее — но он их закрыл. Ни одна из этих будущностей не воплотилась — и не воплотится. Две полуоформившиеся в космическом разуме задумки, два проекта в грандиозном плане мироздания погасли, словно пламя задутых свечей.
Билл шумно вздохнул и обернулся к сероглазой женщине, стоявшей у порога. Он смотрел на нее, и в голове у него бродили мысли слишком смутные, чтобы их можно было выразить словами.
«Теперь я твердо уверен — как ни один человек до меня — в нашей тождественности Замыслу. Будущностей неизмеримое множество; сейчас я не могу увидеть все остальные, но надеюсь, очень надеюсь, что эта не худшая. Она не позволит мне забросить мои изыскания, но и не станет заставлять меня дарить их несовершенному миру. Возможно, совместными усилиями нам удастся установить, какой просчет лишает эмбрион самостоятельности, а затем — к чему загадывать? Кто может сказать, почему все случилось так, а не иначе? Все подвластно Замыслу, даже мои видения, но я никогда не узнаю, чему они послужили. Я понял только, что будущее бесконечно, а значит, я не терял ни Билли, ни Сью. Я не согласился бы пожертвовать ими, если бы не был уверен, что они — это я сам, лучшее во мне, остающееся на века. Наверное, я и не умру никогда — моя сущность не иссякнет, пока живы эти лучшие воплощения, какие бы формы и обличья они ни принимали. В них и осуществится высшее предназначение человека — в будущем, которое мне недоступно. И этому тоже есть причина. Когда-нибудь я познаю и ее».
Вслух же Билл ничего не сказал, а просто протянул руку женщине, стоявшей у дверей, и, улыбнувшись, доверчиво поглядел в ее светло-серые глаза.
Слова даются мне с трудом, падре. Уже давно мне не приходилось говорить по-португальски — больше года. Мои здешние собеседники не привыкли к людским наречиям. К тому же, падре, знайте, что в Рио, где я родился, меня прозвали Луис О'Бобо, что значит Луис Простодушный. С головой у меня было что-то не в порядке, поэтому руки мне все время мешали, а ноги то и дело заплетались. Память у меня была никудышная, зато я многое видел. Да, падре, я видел то, о чем другие люди и не догадываются.
Я и сейчас вижу. Знаете ли вы, падре, кто стоит рядом с вами и слушает меня? Впрочем, неважно. Я ведь по-прежнему Луис О'Бобо, хотя этот остров издавна славится исцеляющими свойствами. Теперь-то я помню, что случилось со мной несколько лет назад. Помню даже лучше, чем то, что было на прошлой или позапрошлой неделе. Год пролетел, как один день, потому что время па этом острове течет по-иному. Стоит человеку поселиться с ними, как время исчезает. Я говорю о
Я не лгу. К чему мне это? Я ведь умираю — скоро умру, и в этом вы были правы, падре. Но я и так знал. Давно знал. У вас красивое распятие, падре. Вон как сияет на солнце. Увы, не для меня. Верите ли, я всегда знал про людей, что кого ожидает. А про себя нет. Может, потому, что у них есть душа, а у меня нет, оттого я и простодушный. А может, дело в одаренности, которая дается только умным. Или то и другое вместе, не знаю. Знаю только, что умираю.
Вы спрашивали, как я попал сюда, и я расскажу, если хватит времени. Вы не поверите. Пожалуй, это единственное место на всей земле, где до сих пор встречается такое, во что вы не верите.
Но прежде чем я расскажу о них, я должен обратиться к прошлому, когда был еще юнцом и жил на берегу синей бухты Рио, у подножия Сахарной Головы[15]. Помню доки в Рио и мальчишек, дразнивших меня. С виду я был большой и сильный, но умом все равно О'Бобо, не отличающий «вчера» от «завтра».
Minha avó, моя бабушка, была добра ко мне. Она была родом из Сеары[16] — области неумолимых ежегодных засух — и, полуслепая, страдала от вечных болей в спине. Она работала, чтобы нас прокормить, и не слишком журила меня. Я знаю, она была доброй. Это-то я понимал, на это у меня хватало способностей.
Однажды утром бабушка не проснулась. Я дотронулся до ее руки — она была холодная. Я не испугался, потому что добро не сразу ушло от нее. Я прикрыл ей глаза, поцеловал ее и ушел. Мне хотелось есть, а поскольку я был Бобо, то надеялся, что кто-нибудь накормит меня по доброте душевной.
Кончил я тем, что стал рыться в мусорных кучах. Нет, я не голодал, но был предоставлен самому себе. Вам приходилось испытывать подобное, падре? Похоже на резкий ветер с гор, от которого не спасает никакая овчина. Однажды я забрел в портовый кабачок и запомнил, как сверкали глаза у темных теней, во множестве сновавших среди пьянствовавших там матросов. У моряков были красные обветренные лица и просмоленные ладони. Они поили меня до тех пор, пока все не завертелось у меня перед глазами и не провалилось во мрак.
Я проснулся на грязной койке. Доски пола скрипели, а сам он качался подо мной. Да, падре, меня увезли обманом. Я пробрался на палубу, где чуть не ослеп от яркого солнечного света, и встретил там человека необычного и сияющего даэмона. Человек тот был капитаном судна, хотя тогда я этого еще не знал. Я его едва видел. Я смотрел на его даэмона.
Почти за каждым человеком следует даэмон, падре. Наверное, вы сами знаете. Какие-то из них темные, вроде тех, что я видел в таверне. А некоторые — сияющие, как у моей бабушки. Бывают цветные, такого бледного оттенка, словно пепел или радуга. А у того человека даэмон был ярко-алый. Настолько яркий, что по сравнению с ним кровь покажется золой. Этот цвет ослепил меня. Но в то же время он и притягивал. Я и взора не мог отвести, и долго смотреть на него не мог: болели глаза. Никогда прежде я не видел цвета столь прекрасного, но и столь пугающего. Сердце у меня в груди сжалось и затряслось, словно собачонка при виде хлыста. Если у меня все же есть душа, наверное, это она и трепетала. Я испугался красоты этого цвета ничуть не меньше, чем ужаса, который он пробудил во мне. Негоже видеть красоту в том, что злонамеренно.
У других людей на палубе тоже были свои даэмоны. Помимо видимых теней за ними следовали и невидимые — у кого светлее, у кого темнее. Но я заметил, что все они шарахаются от того прекрасного алого существа, что нависало над капитаном судна. У других даэмонов глаза светились, а у алого даэмона очей не было. Его прекрасное слепое лицо было все время обращено к капитану, словно он не мог смотреть иначе, как его глазами. Я видел очертания его закрытых век. И мой страх перед его красотой и порочностью не шел ни в какое сравнение с ужасом от того, что красный даэмон вот-вот приподнимет веки и взглянет на мир.
Капитана звали Иона Страйкер. Это был жестокий человек, от которого следовало держаться подальше. Матросы его ненавидели. Выходя в море, они оказывались в его власти не меньше, чем он сам во власти собственного даэмона. Вот почему я не испытывал к нему той же ненависти, что и другие. Я даже по-своему жалел Иону Страйкера. Вы разбираетесь в людях лучше, чем я, поэтому поймете, что из-за этой жалости капитан ополчился на меня даже больше, чем команда — против него самого.
Однажды утром я вышел на палубу и из-за того, что был ослеплен солнцем и сиянием алого даэмона, а также потому, что был сбит с толку и растерян, нарушил корабельный устав. Не знаю, какое именно правило — их было так много, а память в те дни часто подводила меня. Может быть, приблизившись к капитану, я загородил ему ветер. Наверное, так не делается на клиперах, падре? Мне так и не удалось узнать.
Капитан закричал на меня на языке янки — злые слова, значение которых было мне неясно, а его даэмон запунцовел еще ярче, пока Страйкер обращался ко мне. Потом он ударил меня кулаком, и я упал. Слепое алое лицо, реющее над капитаном, преисполнилось тайного наслаждения, вослед гневу Страйкера. Мне подумалось, что закрытые глаза даэмона смотрят на меня посредством капитанского зрения.
Я зарыдал. Тогда-то я впервые понял, что человек вроде меня воистину одинок. У меня ведь нет даэмона. Не просто тоска по бабушке или любому дружескому участию нагнала слезы — ее я еще мог бы пережить, но только не блаженство на слепом лице даэмона. Он радовался дурному поступку капитана, и я тут же вспомнил, как радуются и переливаются порой яркие даэмоны, сопутствующие добрым натурам. Однако ни один из моих поступков не вызовет ни радости, ни огорчения у того, что движет человеком, обладающим душой.
Я лег на залитую солнцем, нагретую палубу и плакал — не из-за взбучки, а потому, что неожиданно понял, насколько я одинок. Нет такого даэмона, который толкал бы меня на добро или зло. Наверное, потому, что и души у меня нет. Даже вам, святой отец, не под силу постичь, что значит подобное одиночество.
Капитан схватил меня за руку и грубо поставил на ноги. Я все еще не понимал, что он говорит мне на языке янки, хотя потом я навострился схватывать смысл разговоров, которые вели матросы. Наверное, вы удивляетесь, как это О'Бобо мог выучить чужестранный язык. А это нетрудно. Пожалуй, даже проще, чем разумному человеку. Многое я читал по лицам даэмонов и, хотя большинство слов звучали для меня по-прежнему непривычно, догадывался об их значении по обрывкам мыслей в головах людей.
Капитан окриком подозвал Бартона, и старший помощник в страхе кинулся к нему. Одновременно Страй-кер оттолкнул меня к лееру, так что я едва удержался на ногах, видя и его, и палубу, и даэмонов сквозь радужную пелену слез, застилавших мне глаза.
Завязалась перебранка — судя по их жестам, относительно меня и еще двух мужчин, вывезенных из порта Рио. Старший помощник, указывая на меня, лупил себя по голове, капитан клял его на чужеземном языке, а даэмон, стоящий у него за плечом, сладко улыбался.
Наверное, в тот раз Страйкер впервые заметил жалость на моем лице, когда встретился со мной взглядом. Этого он, конечно, не мог стерпеть — выдернул из поручня кофель-нагель[17] и засветил мне по лицу так, что зубы во рту раскрошились. Но кровь, что я сплюнул на палубу, была бесцветнее воды по сравнению с багрянцем капитанского даэмона. Там были и другие даэмоны, наблюдавшие, как льется у меня кровь, но только алый слегка склонился, вдыхая, вбирая ее в себя, словно благовоние. Капитан снова ударил меня — за то, что я изгадил палубу. Первым моим поручением на борту «Танцующей Марты» было отскрести собственную кровь с опалубки.
Затем меня препроводили на камбуз и толкнули в узкий проход, прямо под ноги коку. Я обжег ладони о плиту. Капитан осклабился, видя, как я отпрянул. Нестерпимо было слышать этот смех снова и снова, много раз за день, и не находить в нем подлинного веселья. Зато был доволен даэмон капитана.
Боль от побоев и ожогов надолго сделалась моей постоянной спутницей, чему я был даже рад: она отвлекала меня от мыслей о собственном одиночестве, внезапно постигнутом мною. Это было нелегкое время, падре. Худшее в моей жизни. Позже, когда я уже избавился от одиночества, я оглядывался на те дни, подобно душе в раю, порой вспоминающей чистилище.
И все-таки я по-прежнему одинок. Никто не идет за мной следом, как за всеми прочими людьми. Здесь, на острове, я столкнулся с
Я обнаружил их благодаря Шонесси. Теперь я понимаю его лучше, чем в те дни, потому что он был мудрецом, а я до сих пор всего лишь О'Бобо. Но мне кажется, что кое-какие его мысли сейчас мне доступны, ведь и я в свою очередь знаю, что вот-вот умру.
Шонесси долго носил в себе смерть. Как долго, мне неведомо. Она вошла в него не за одну неделю или даже месяц и поселилась в легких и сердце, подобно ребенку во чреве матери, ожидающему срока своего рождения. Шонесси был пассажиром на судне. Он был богат, поэтому мог потратить оставшееся время своей жизни, как ему вздумается. К тому же он принадлежал к прославленному семейству в чужедальней стране, именуемой Ирландией. У капитана были свои причины, чтобы недолюбливать Шонесси. Страйкер насмехался над его недомоганием и побаивался его болезни. Возможно, он в чем-то и завидовал ему, потому что род того считался королевским, отчего Шонесси презрительно относился к смерти. А капитан, несомненно, страшился ее. Она ужасала его, и недаром. Хотя Страйкер понятия не имел, что над его плечом нависает невидимый даэмон с елейной улыбкой, внутреннее чутье, видимо, предупреждало его о близящемся сроке, неотвратимом, словно смерть в легких Шонесси. Я видел, как умер капитан. Не зря он боялся часа, предсказанного его даэмоном.
Жизнь на корабле была несладкой. Хуже всего то, что нас окружала несказанная красота. Раньше мне не приходилось бывать в море, поэтому мне в диковинку были и бег судна по волнам, и взметнувшиеся ввысь облака тугих парусов, и сам морской простор, изборожденный цветными течениями и слепящий солнечными бликами, дорожкой протянувшимися по воде. Белые чайки неустанно кружили над палубой, поджимая желтые лапки, а дельфины, не отстающие от корабля, совершали у борта дугообразные прыжки, роняя капли, сверкающие подобно алмазам.
Я трудился не покладая рук, получая в награду лишь избавление от побоев, если справлялся с поручением, и объедки со стола после того, как кок хорошенько насытится. Кок был подобрее капитана, но все же дурным человеком. Ему было плевать на все, и даэмон у него был мутный, вечно сонный, равнодушный и к коку, и ко всему миру.
Шонесси вернул мне желание жить. Если бы не он, я мог бы предаться отчаянию и однажды ночью, пока никто не смотрит, кинулся бы во вздымавшиеся вокруг волны. Для меня, человека без души, это вовсе не грех, как для всех остальных.
Но я удержался из-за Шонесси. Даэмон у него был изумительный — на свету перламутровый, а в сумерках мерцающий более темными оттенками. Возможно, он прожил не слишком праведную жизнь, я ничего об этом не знаю. Может быть, дыхание смерти заставило его прозреть. Скажу только, что ко мне он был необыкновенно добр. Даэмон его светлел вместе с нараставшей в Шонесси слабостью и приближением смерти.
Он много рассказывал. Мне никогда не доводилось бывать в далекой стране Ирландии, но в своих грезах я часто бродил там, следуя за его повествованием. Познакомился я и с ранее неведомыми мне греческими островами, которые Шонесси успел полюбить, пока жил в тех краях.
Он предупредил меня, что его рассказы — вымысел, но, думаю, он и сам им отчасти верил, настолько красочными были его описания. Великий Одиссей был для меня живым человеком из плоти и крови, с сияющим даэмоном у плеча, и я будто сам помнил волшебное путешествие, длившееся долгие годы, словно был одним из матросов его судна.
Он поведал мне об ослепительной Сафо, и я понял, почему поэт так ее назвал, и Шонесси, наверное, тоже, хотя и не признался в этом. Я представил, сколь сияющим было существо, следовавшее за ней по светлым дорогам Лесбоса и склонявшееся к ее плечу, пока она пела.
Он говорил о нереидах и океанидах, и однажды мне показалось, будто вдали, среди солнечной морской глади, слепящей глаза, высунулась из воды огромная голова, и я услышал звук рога, которым мокрый Тритон сзывал девушек с рыбьими хвостами.
«Танцующая Марта» бросила якорь у берегов Ямайки, чтобы взять груз сахара и рома. Затем мы направились к стране, именуемой Англией, стремительно бороздя голубой океан. Но нам не везло. Все на корабле шло наперекосяк. Бочонки для воды не были вычищены как следует, и наше питье протухло. Личинки из соленой свинины еще можно кое-как выбрать, но негодную воду пить не будешь. Поэтому капитан распорядился взять курс на островок, находившийся где-то в этих широтах, — слишком крошечный, чтобы там мог кто-нибудь жить. Это был просто утес, поднимающийся из неведомых морских глубин, а на нем, в окружении поросших лесом скал, возносилась высоко вверх струя живительного источника.
Я заметил утес на рассвете и сначала принял его за зеленоватое облако на горизонте. Когда мы приблизились, он стал похож на зеленый драгоценный камень, покоящийся на синеве волн. Сердце едва не выпрыгнуло у меня из груди и стало легче воздуха, засияв всеми цветами радуги. Мне на миг показалось, что этот островок похож на те, что находятся в бухте Рио, будто я вернулся домой и на берегу меня ждет бабушка. Я многое тогда забывал. Не помнил, что она уже умерла. Я был уверен, что сейчас мы обогнем утес, и с другой стороны откроется праздничная бухта у подножия Руа д'Опорто, с прекрасным городом на холмах, подступающих к морю.
Я был так в этом уверен, что побежал обрадовать Шонесси о прибытии домой. А поскольку очень спешил и не видел перед глазами ничего, кроме Рио, то налетел на капитана, стоявшего на палубе. Он покачнулся и схватил меня за руку, чтобы сохранить равновесие, и на миг мы оказались совсем близко друг к другу, так что алый даэмон распростерся и у меня над головой, обратив ко мне свое безглазое лицо.
Я засмотрелся на его прекрасный улыбчивый лик, которого, казалось, можно было коснуться рукой, и все же более недосягаемый, чем самая далекая из звезд. Я взглянул на него и вскрикнул от ужаса. Никогда раньше мне не приходилось настолько приближаться к даэмону — я чувствовал его дыхание на своем лице, сладкое, леденящее кожу жгучим холодом.
Страйкер побелел от гнева и… от зависти? Возможно, он и вправду завидовал мне — О'Бобо, потому что человеку с даэмоном, подобным капитанскому, вполне пристало завидовать кому бы то ни было, пусть даже напрочь лишенному даэмона. Он яростно ненавидел меня, потому что знал о моем сочувствии к нему, а сочувствие такого, как О'Бобо, наверное, очень унизительно. К тому же он видел, что я всегда отвожу глаза, не перенося ослепительного цвета его даэмона. Скорее всего, он не догадывался, почему я моргаю и прячу взгляд, внутренне содрогаясь всякий раз, когда сталкиваюсь с ним. Зато он догадывался, что причиной такого избегания был не злобный страх, как у других матросов. Думаю, он чувствовал, что проклят и именно поэтому я не могу удержать на нем взгляд. Страйкер поневоле ненавидел и боялся презреннейшего члена команды и в то же время завидовал ему.
Капитан окинул меня взглядом, и лицо его мертвенно побледнело, а даэмон над ним заалел еще живее и ярче. Дрожащей рукой Страйкер потянулся за кофель-нагелем. Его глазами глядел на меня не человек, а даэмон, трепещущий от удовольствия точно так же, как я трепетал от страха.
Штырь опустился мне на голову, и я почувствовал, как хрустнул под ударом череп. Перед глазами мелькнула ослепительная вспышка, тут же заполнив всю голову. Больше ничего о том злодеянии я не помню. Меня вдруг окутала тьма, сквозь которую я различал только яркие молнии капитанских ударов. Даэмон его смеялся.
Когда я пришел в себя, то понял, что лежу на палубе, а рядом на коленях расположился Шонесси, обмывающий мне лицо какой-то жгучей жидкостью. Даэмон, переливающийся перламутром, участливо смотрел на меня из-за его плеча. Но я не ответил на этот взгляд. Мое одиночество жалило сильнее, чем ссадины от побоев, потому что у меня не было своего даэмона, который склонился бы над моими болячками, и не будет никогда.
Шонесси заговорил со мной на мягком, убаюкивающем лиссабонском наречии, к которому я никак не мог привыкнуть.
«Не двигайся, Луис, — шептал он, — не плачь. Я позабочусь, чтобы он больше не прикасался к тебе».
А я и не знал, что рыдаю. Но я плакал не от боли, а от печали на лице его даэмона и от одиночества.
«Когда он вернется с острова, — продолжил Шонесси, — я поговорю с ним начистоту».
Он говорил и говорил, но я не слушал. Я боролся с мыслью, нет, многими мыслями, продиравшимися сквозь сонный туман, в который был вечно погружен мой разум. Шонесси хотел мне добра, но капитан был хозяином судна. К тому же мне по-прежнему казалось, что мы стоим в порту Рио и бабушка ждет меня на берегу.
Я сел. За леерами сверкал зеленью высокий утес, солнечные блики плясали на воде и на листве, скрывавшей его склоны. И я понял, что надо делать. Шонесси ушел за водой, а я тем временем поднялся на ноги. Голова у меня раскалывалась, все тело ныло от капитанских ударов, а палуба ходила ходуном, хотя больших волн на море не было. Я подошел к поручню, без усилий перевалился через него и тихо погрузился в пучину. После этого я помню только вспышки, жгуче-соленую воду, вздымающиеся и опадающие волны, жар в легких, с которым не могла соперничать даже боль от попавшей в них жидкости. Затем я ощутил под коленями песок и выполз на узкую прибрежную полосу, а потом, думается мне, заснул в тени пальм.
Мне приснилось, что уже стемнело, над головой сияют звезды — такие близкие, что рукой подать, и такие яркие, что больно глазам. Мне снилось, что какие-то люди за пальмами зовут меня, а я все молчу. Мне слышались звуки ссоры, громкий и недовольный капитанский голос против решительного и высокого тона Шонесси. Затем скрипели уключины, и весла с плеском погружались в воду, а потом, наконец, все это отступило перед теплом и темнотой.
Я поднял руку, чтобы потрогать созвездие, висевшее у меня над головой, — оно казалось светлым и трепетало под пальцами. Это было лицо Шонесси.
Я прошептал: «О сеньор!», потому что помнил, что капитан где-то поблизости. Шонесси, озаренный светом звезд, улыбнулся: «Можешь не шептать, Луис. Мы теперь одни».
На острове мне было хорошо. Шонесси обходился со мной по-дружески, дни текли долго и безмятежно, и сам остров благоволил к нам. Это всегда чувствуется. В те дни я было решил, что уже никогда не увижу ни Страйкера, ни его нестерпимо-алого даэмона, источающего за плечом капитана слепую затаенную улыбку. Капитан оставил нас на погибель на этом острове, и одного из нас она все же настигла.
Шонесси уверял, что другой бы непременно скончался от ударов, которые пришлись на мою долю. Но, видимо, мой разум так незатейлив, что его легко залатать; к тому же через пролом в черепе в мою голову могло проникнуть еще немного ума. Или, может быть, тут заслуга счастливого стечения обстоятельств, обилия пищи и сказок Шонесси о том, во что вы не верите, святой отец.
Шонесси слабел по мере того, как я набирался сил. Целые дни он проводил в тени раскидистого дерева на берегу, и вместе с покидающими его силами даэмон его все светлел и отдалялся, словно уже готов был переступить черту иного мира.
Когда я окончательно поправился, Шонесси показал мне, как устроить пальмовую хижину для защиты от ливней.
«Здесь бывают тайфуны, Луис, — сказал он. — Эта баррака не устоит перед непогодой. Запомнишь ли ты, как построить такую же?»
«Sim, — ответил я, — запомню. Вы мне покажете».
«Нет, Луис, меня здесь не будет. Ты должен будешь сам все сделать».
Он снова и снова повторял свои объяснения с неизменным терпением: как искать моллюсков на отмелях во время отлива, как ловить рыбу в ручье, какие плоды можно есть, а какие — ни в коем случае. Мне это давалось с трудом: стоило перенапрячь память, как начинала болеть голова.
Я бродил по острову, потом возвращался и рассказывал, что мне удалось обнаружить. Вначале я не сомневался, что стоит взобраться на холмы, как с вершин мне откроются склоны Рио, сияющие по ту сторону пролива. Сердце мое замерло, когда я впервые оказался наверху: впереди расстилался все тот же бескрайний океан, вздымающий валы между мной и горизонтом. Впрочем, вскоре я опять все позабыл, и Рио вместе с остальным прошлым померк в моей памяти.
Я отыскал чашевидное озерцо с вкусной прозрачной водой, заполнившее пустоту меж утесами, со дна которого, пузырясь, бил ключ. Оттуда, с высоких скал, в древесной тени бежал ручеек, прыгая по уступам, выдолбив в каждом небольшой водоем. Я набрел на рощи, где бледные пряди листвы, напоминавшие распущенные волосы, шелестели, вторя шуму водопада. Людей я не обнаружил, хотя не мог отделаться от ощущения, что за мной наблюдают сквозь лиственную завесу, а иногда за моей спиной будто кто-то смеялся, но тотчас смолкал, стоило мне обернуться. Я рассказал об этом Шонесси, и тот улыбнулся.
«Я перестарался со сказками, — сказал он. — Впрочем, если кому-то и дано их увидеть, то как раз тебе, Луис».
«Sim, сеньор, — подхватил я. — Расскажите мне еще о лесных женщинах. Вы думаете, сеньор, это они?»
Он пропустил меж пальцев струйку песка, глядя на нее так, будто в самом падении песчинок заключался некий недоступный мне смысл.
«Ах да, — ответил Шонесси, — может, и они. Им больше по душе оливковые рощи Греции и древесные великаны на Олимпе. Но у каждой горы своя ореада. И здесь, наверное, они есть. Маленький народец давно уже бежал из Ирландии, и, насколько мне известно, — ореады тоже чураются цивилизации. Места, подобные этому, заменили им дом. Одна из них когда-то давно обернулась источником. Я видел его в Греции и пил из него. Наверное, его воды были волшебными, потому что с тех пор я все время возвращался в Грецию. Я уезжал, но не мог надолго ее покинуть. — Он улыбнулся. — Может быть, поскольку сам я не могу добраться туда, ореады и навестили меня здесь».
Я внимательно всматривался в его лицо, пытаясь разгадать, шутит он или нет, но Шонесси только покачал головой и снова улыбнулся.
«Думаю, они навестили не меня — скорее, тебя, Луис. Они уповают на веру. Если ты в них веришь, может, они тебе и покажутся. Кому, как не мне, знать такие вещи. Тебе впоследствии потребуется общество, дружок, — пусть это будут хотя бы они».
Он снова стал пересыпать песок в ладонях, и выражение его лица при этом было такое, что я озадачился.
Ночь на острове спускалась быстро. Там было очень красиво. Шонесси говорил, что острова исполнены особого очарования, потому что на них суша встречается с морем. Мы частенько лежали на берегу и глядели, как полыхают гребни волн, накатывающих на песок, а потом устало отползающих назад. Шонесси все рассказывал. Голос его заметно ослабел, и он уже не терзал меня повторением затверженных мною истин. Он повествовал о древнем волшебстве, и в свои последние дни все чаще вспоминал о чудесах страны, именуемой Ирландией.
Он поведал мне о зеленых человечках, прячущих свои фонарики среди зарослей папоротника. Рассказал о единороге, обгоняющем в беге любую птицу, — волшебном олене с единственным рогом на лбу, длинным, словно древко копья, и острее острого. Он говорил также о Пане с козлиными ногами, бегающем по лесам, приносящем веселье и сеющем после себя панику — вроде той, что навевает его имя и в нашем языке, и в языке Шонесси. Мы, бразильцы, называем ее panico.
Однажды вечером Шонесси обратился ко мне, воздев передо мной деревянный крест.
«Посмотри-ка, Луис, — сказал он, и я заметил, что на перекладинах ножом вырезаны какие-то значки. — Это мое имя, — пояснил Шонесси. — Если кто-нибудь приедет сюда искать меня, покажи им этот крест».
Я внимательно рассмотрел зарубки. Я понял, что он имел в виду, говоря об имени: это тоже своего рода волшебство, когда закорючки могут говорить, только голосок у них такой тихий, что ушами его не услышишь. Я — О'Бобо, и читать не умею, потому что не понимаю, как это возможно.
«Когда-нибудь, — продолжил Шонесси, — думаю, кто-нибудь сюда доберется. Моя родня не поверит россказням капитана Страйкера, что бы он там ни выдумал. Или подвыпившие матросы могут проболтаться. На тот случай, если они отыщут этот остров, Луис, поставь этот крест над моей могилой, чтобы люди знали, кто там похоронен. И не только поэтому, — задумчиво произнес он, — не только. Впрочем, неважно, meu amigo».
Он подсказал мне, где вырыть для него ложе. Он не велел класть в могилу листья или цветы — я сам додумался, когда через три дня пришел срок. Раз уж он того пожелал, я положил его в землю, хотя мне и не очень хотелось. Но мне было немного страшно ослушаться его распоряжений, потому что даэмон Шонесси все еще витал над ним — очень, очень яркий, настолько, что я не мог смотреть ему в лицо. Казалось, от него исходит музыка, но мне могло и почудиться.
Я осыпал цветами сначала Шонесси, а потом землю над ним. Не вся она поместилась обратно в яму, поэтому я устроил сверху вытянутый холмик — по росту Шонесси, а в головах, как он учил, воткнул подножие креста. Затем я попробовал приложить ухо к значкам на перекладине, надеясь услышать их беседу: мне казалось, что шепот зарубок, сделанных его руками и означающих его имя, ненадолго прогонит мое одиночество. Но все было тихо.
Затем я возвел глаза к его даэмону — тот сиял, словно полуденное солнце, и свет от него был нестерпимым. Я закрыл себе веки ладонями, а когда отнял их, даэмон уже исчез. Вы не поверите моим словам, падре, но в тот самый момент что-то вокруг переменилось. Все листья на острове будто повернулись другой стороной, слаженно прошелестев некое слово, — всего один раз, а потом все стихло. Мне кажется, я догадываюсь, что это было за слово, и могу потом поделиться с вами — если захотите.
Остров тоже вздохнул — похоже на человека, который долго задерживал дыхание, боясь боли, и облегченно выдохнул, когда боязнь прошла. Тогда я понятия не имел, что все это означает. Но мне захотелось вскарабкаться на скалы, к источнику, потому что он напоминал мне о Шонесси. Я полез вверх, пробираясь меж плакучих деревьев. Ветер свистел среди ветвей, а мне чудился смех. Я вроде бы даже заприметил одну
Я подошел к источнику — из него пил единорог. Он был прекрасен, белее пены, а его грива спускалась по обеим сторонам могучей шеи, словно накипь на гребнях волн. Острие его длинного витого рога чуть касалось воды, пока он утолял жажду, и далеко по воде расходились круги. Учуяв меня, он вздернул голову: на его бархатистой морде сверкали капли, похожие на бриллианты. Глаза у единорога были такими же зелеными, как и отражение листвы в ручье, а в их серединках горели золотые точки. Медленно, с плавной величавостью он повернулся и удалился в лес. Там, куда он ушел, раздавалось пение.
Я все еще оставался О'Бобо. Я попил на том же самом месте, где только что был единорог, и мне подумалось, что вода стала куда слаще. Затем я вернулся в барраку на берегу, потому что уже все забыл и рассчитывал найти там Шонесси.
Настала ночь, и я уснул. Рассвело, и я проснулся как ни в чем не бывало. Я выкупался в море. Потом собирал моллюсков и плоды, пил из ручейка, вытекающего из горного озерца. Но едва я наклонился к воде, из нее высунулись две белые руки, схватили меня за шею, и на губах я ощутил поцелуй чьих-то мокрых холодных губ. Меня приняли в братство. С тех пор островные нинфа больше не скрывали своих лиц.
Волосы и борода у меня понемногу отросли, а одежда изорвалась о кустарник и превратилась в лохмотья, которые вы видите на мне. Но я не обращал на это внимания. Это не имело для меня значения, ведь они видели не мою внешность, а мою простоту. Я был такой же, как
Часто меня навещала ореада той горы, куда приходил пить единорог. Бессмертие сделало ее мудрой и загадочной. Внешние уголки ее раскосых глаз были обращены вверх, а волосы — зеленый лиственный поток — реяли сзади, поскольку ее всегда овевал ветерок, даже при полном затишье. В жаркий день она любила сидеть у водоема, запуская темные пальцы в гриву единорога, примостившегося рядом. Во время наших бесед они не сводили с меня глаз: она — мудрых и раскосых, цвета древесной тени, а он — круглых и зеленых, напоминавших отражения в озерце, с золотыми искорками внутри.
Ореада многое мне поведала. Большую часть я не могу пересказать вам, падре. Но Шонесси оказался прав: я верил в них, и они тянулись ко мне. Пока был жив Шонесси, они не могли являться воочию, им оставалось лишь наблюдать со стороны: они боялись. Но потом их страх прошел.
Уже много лет они лишены пристанища и бродят по свету в поисках уголка, где нет места недоверию, где они могли бы обосноваться. С любовью рассказывали они о греческих островах, тоскуя по их языкам, и сквозь их речь я будто снова слышал Шонесси.
Они говорили о Нем — о том, кого я еще не видел, вернее, заметил лишь украдкой. Это случилось, когда в сумерках я проходил мимо захоронения Шонесси: оказалось, что крест на его могиле рухнул. Я выпрямил его и снова приложил ухо к зарубкам, надеясь услышать их тихий шепот. Но это волшебство было мне по-прежнему недоступно.
Зато я увидел, как кто-то — Он — бродит неподалеку. Однако, пока я поднимал крест, Он неторопливо удалился, медленно скрывшись в сумраке леса, и оттуда вскоре донесся до меня высокий звук свирели.
Наверное, Ему не было до меня дела, тогда как все другие были мне рады. Они утверждали, что теперь редко встретишь человека, который чувствовал бы себя своим в их обществе. С того самого времени, когда началось их изгнание, со слезами говорили они мне, почти не осталось людей, кто близко знал бы их. Я расспрашивал об изгнании, и они сказали, что оно длится много-много лет. Большая звезда застыла в небе над яслями в городе, чье название я запамятовал, хотя когда-то знал. Помню только, что оно было красивым. Небеса разверзлись, в вышине разнеслась песнь, после чего греческие боги вынуждены были спасаться бегством. С тех пор они и кочуют.
Они были рады, что я составил им компанию, а уж как я-то был рад: впервые после бабушкиной смерти я осознал, что не одинок. Даже Шонесси не смог так сблизиться со мной, как
Да, жить на острове было прекрасно. Дни и месяцы проходили в неге, исполненные цветистых оттенков и запахов моря. Ночь освещали звезды, яркие, словно эти факелы у нас над головой. И я уже не был прежним О'Бобо, потому что
А потом на остров возвратился Иона Страйкер.
Вы прекрасно знаете, падре, почему он вернулся. Мудрый Шонесси верно предсказал, что его ирландская родня не успокоится, пока не выяснит все у капитана, а тому нечего было ответить. Но Шонесси не смог предугадать, что Страйкер быстро вернется, пока родственники Шонесси не дознались правды, со злобным умыслом уничтожить на острове все следы пребывания тех двух, кого он обрек на гибель.
В тот день я сидел на берегу, слушая песни двух нереид, разлегшихся в полосе прибоя; морская вода окатывала их и отбегала назад по покатой песчаной отмели.
Вдруг пение оборвалось, и я увидел, как на лицо одной, а потом и другой набежал ужас. Зеленая кровь их жил отхлынула, и обе нереиды уставились на меня, от страха белые, почти прозрачные, словно уже распростились с жизнью. Затем они дружно повернули головы, всматриваясь в морскую даль.
Я тоже вгляделся. Как мне помнится, первым, что я заметил, была полыхнувшая алым вспышка далеко впереди, над гребнями волн. И сердце у меня в груди затряслось, словно собачонка при виде хлыста. Я сразу узнал этот прекрасный и ужасный отсвет.
Следом я увидел «Танцующую Марту», встающую на якорь у гряды скал. Между берегом и судном показалась шлюпка, ныряющая с волны на волну; человек в ней сгибался и выпрямлялся, и снова сгибался над веслами, лопасти которых то и дело вспыхивали на солнце. Над гребцом нависало алое облако, отсвечивающее устрашающим багрянцем.
Я обернулся —
Я отошел в заросли и стал наблюдать из-за деревьев. Дриады молчали, но я слышал рядом их прерывистое дыхание и трепет листвы. Я не мог смотреть на алого даэмона, скользящего ко мне по голубым волнам, но и не смотреть не мог, настолько он был прекрасен и опасен одновременно.
Капитан сидел в лодке один. Я уже почти перестал быть О'Бобо и понимал, почему он один. Страйкер вытащил лодку на песок и стал взбираться вверх по откосу, а даэмон его реял над ним багровой тенью. Я видел, что прекрасный, безмятежный слепой лик даэмона исполнен блаженства от намерений капитана. В руке Страйкера поблескивал пистолет с длинным дулом. Капитан ступал осторожно, оглядываясь по сторонам. Он был явно чем-то озабочен, и рот его стал еще жестче с тех пор, как я видел его в последний раз.
Мне было жаль его, но в то же время я боялся. Я понял, что он намерен убить всякого, кто повстречается ему на острове, чтобы ни одна живая душа не смогла поведать семье Шонесси о злодеяниях капитана.
На берегу капитан наткнулся на мою барраку, крытую пальмовыми листьями, и разнес ее в клочья ударами жестких башмаков. Затем он набрел на холмик над могилой Шонесси, над которым возвышался крест, поставленный в головах. Страйкер склонился к перекладине, и значки на ней рассказали ему то, что не хотели поведать мне. Я ничего не уловил, а он все расслышал и понял. Тогда он ухватился за крест и выдернул его из могилы.
Затем капитан вернулся к развалинам барраки, где тлел костерок, который я обычно поддерживал. Страйкер сломал крест о колено и бросил обломки на горячие угли. Сухая древесина мигом вспыхнула и сгорела у меня на глазах. Я заметил также, что пламя вызвало легкий ветерок, а по листве окрест пронесся неприметный вздох. Теперь ничто не могло указать тем, кто пришел бы впоследствии на остров, что Шонесси покоится в здешней земле. Ничто и никто — кроме меня.
Страйкер заметил мои следы вокруг разрушенной барраки и нагнулся, желая получше их рассмотреть. Когда же капитан распрямился и внимательно обследовал взглядом побережье и заросли, я заметил в его глазах блеск. Не человек смотрел этими глазами, а его даэмон.
Капитан двинулся по моим следам к лесу, где я укрылся. Я сильно испугался, вскочил и побежал сквозь заросли, а вокруг всхлипывали дриады. Они отводили ветви с моей дороги, а потом снова распрямляли их, чтобы преградить преследователю путь. Я все бежал, карабкался на скалы, пока не оказался у озерца, облюбованного единорогом. Горная ореада уже ждала меня, положив руку на шею животному.
На острове поднялся ветер. Деревья шелестели, переговариваясь меж собой, а лиственная шевелюра ореады развевалась, открывая ее мудрое лицо с раскосыми глазами. Ветер трепал серебристую гриву единорога, рябил воду озерца.
«Беда пришла, Луис», — сказала мне ореада.
«Даэмон. Я знаю», — кивнул я и поморгал, потому что мне почудилось, будто они с единорогом, как и морские
«На остров пришел человек, обладающий душой, — продолжила она. — Он не верит в нас. Хотя, может быть, ему придется поверить, Луис».
«У Шонесси тоже был даэмон, — возразил я, — но вы жили здесь и до того, как его даэмон покинул его. Почему же сейчас вы хотите уйти?»
«Его даэмон был добрым. Но, пока он был здесь, мы могли жить лишь наполовину. Ты же помнишь, Луис, что я говорила о часе, когда звезда застыла над яслями, в которых лежал младенец. Тогда силы покинули нас. Мы не можем оставаться там, где живут людские души. У пришельца душа очень недобрая, она пугает нас. Впрочем, теперь он сжег крест, и Хозяин еще может побороться…»
«Хозяин?» — удивился я.
«Тот, кому мы служим. Тот, кому и ты служишь, Луис. Пожалуй, и твой Шонесси служил Ему, хоть и не догадывался об этом. Он — Повелитель открытых глаз и дальних мест. Он не может явиться, пока существует Знамение. Однажды ты уже видел Его — когда Знамение случайно рухнуло на могиле, но ты, наверное, успел забыть».
«Я не забыл. Я уже не такой О'Бобо, как прежде».
Она улыбнулась мне, и сквозь ее приветливое лицо я увидел деревья позади нее.
«В таком случае ты в силах помочь Хозяину, когда наступит срок. Мы не можем этого сделать — мы слишком ослаблены присутствием не верящего в нас человека, сопровождаемого даэмоном. Видишь?»
Она дотронулась до моей руки, но вместо прикосновения ее мягких пальцев я ощутил только холодок, пробежавший по коже подобно сквозняку.
«Может быть, Хозяин одолеет его, — произнесла ореада едва слышно, будто издалека, хотя стояла совсем рядом, — не могу предсказать. Нам пора, Луис. Кто знает, встретимся ли мы теперь. Прощай, дорогой О'Бобо, — пока я еще в силах попрощаться…»
Последние ее слова смешались с шелестом листвы, и ореада с единорогом обратились в дымок, какой тянется от костра по лесной прогалине. Одиночество охватило меня еще сильнее, чем в тот час, когда я узрел даэмона капитана и понял истинную причину своей печали. Впрочем, горевать не было времени: среди листвы позади меня пронесся испуганный шепот, а затем раздался треск сучьев под ногами, и меж деревьев мелькнул ужасный алый отсвет.
Я побежал. Я толком не знал, куда бегу. Я слышал, как вскрикивали вокруг дриады — значит, меня окружал лес. Наконец я снова оказался на берегу и увидел вытянутый могильный холмик Шонесси, уже без креста. Я резко остановился: страх обуял меня. Над могилой низко склонилось Нечто.
Ранее такой страх был мне неведом — жестокий и смутный, он окутывал Хозяина, словно облако. Я знал, что он не желает мне зла, но ужас давил на меня, вызывая головокружение от паники. Panico…
Хозяин встал, нависая над могилой, дважды топнул ногой с козлиным копытом и поднес флейту к губам, прятавшимся в бороде. До меня донесся странный высокий рыдающий звук, от которого кровь стыла в жилах. Эта музыка вызвала явление, уже однажды замеченное мною на острове: все листья на деревьях повернулись обратной стороной, прошептав одно лишь слово. Это слово и было именем Хозяина. Я побежал оттуда прочь в панике — как и всякий, кто хоть раз слышал это имя.
Я добежал до края прибрежной полосы — дальше пути не было. Тогда я присел за выступом скалы, на мокром песке, и стал ждать, когда мой преследователь покажется из леса. Оттуда вышел капитан, сопровождаемый даэмоном, который реял над ним подобно дымке. Страйкер держал пистолет наготове, а его глаза обшаривали берег, словно подкарауливая дичь на охоте.
Наконец он заметил Хозяина, стоявшего над могилой Шонесси. Я видел, как он разом застыл, оцепенел, словно обратился в камень, так что алый даэмон даже немного опередил его в полете. Капитан глядел во все глаза, и неверие его было столь сильным, что мне даже на миг показалось, будто очертания Хозяина расплылись, как в тумане. Все же сила людей, обладающих душой, невероятна.
Я выпрямился, показавшись из-за скалы, и выкрикнул, стараясь перекрыть шум прибоя: «Хозяин, Великий Пан, я верю!» Он услышал меня, вздернул голову с рожками, и контуры его тела вновь обрели четкость. Хозяин опять поднес флейту к губам.
Капитан Страйкер резко обернулся, услышав мой крик. Он вскинул пистолетное дуло — мелькнула вспышка, и раздался грохот выстрела. Что-то пронеслось мимо со зловещим визгом, но не задело меня.
Полились звуки музыки — ужасной, нестерпимопронзительной, похожей на беспричинный звон в ушах. Она неощутимо, но сильно захватила капитана и заставила его обернуться, и он снова застыл, оцепенев, не в силах отвести взгляд. Даэмон над его головой беспокойно извивался, похожий на змею.
И вдруг капитан Страйкер пустился наутек. Я видел, как мокрый песок летел из-под его подошв, пока он убегал вдоль берега. Следом за ним летел его даэмон — алая тень с закрытыми глазами, а позади них шел Пан, мелко переступая козлиными копытцами, не отрывая флейту от губ и сверкая на солнце золотыми рожками. И любому страху, что подкарауливает людей в ночи, было, по-моему, далеко до этого полуденного ужаса.
Я все таился за скалой. Море позади меня было пустынно, если не считать «Танцующей Марты», стоявшей на якоре и ожидавшей капитанских распоряжений. Ни одна из
Уже почти стемнело, когда они вернулись. Наверное, Дудочник прогнал их по берегу вокруг острова, неторопливо переступая копытами, неспешно, но и неумолимо, наполняя уши капитана устрашающе назойливой музыкой. В сумерках мне удалось разглядеть лицо Страйкера — старческое, измученное, бледное, изрезанное глубокими морщинами. Глаза его были столь же безумны, сколь и глаза Пана. Одежда капитана изорвалась в клочья, пальцы кровоточили, но он так и не выпустил из рук пистолет, а алый даэмон по-прежнему реял над его головой.
Думаю, Страйкер даже не заметил, что вернулся на то же самое место. Наверное, к тому времени все вокруг слилось для него в одно. Он, пошатываясь, пошел в мою сторону, едва ли видя меня. Я выпрямился во весь рост. Тогда он заметил меня, поднял пистолет и пробормотал несколько слов на языке янки. Капитан Страйкер был по-настоящему выносливым человеком, если за время столь долгой гонки он все еще не забыл, что собирается меня убить. Я счел, что он вряд ли позаботился перезарядить оружие, поэтому не двигался, глядя ему прямо в лицо.
Флейта Пана предостерегающе взвизгнула, но Хозяин не подошел ближе и не встал между нами. Багровый даэмон виднелся из-за капитанской спины, и я понял, почему Пан не поспешил мне на помощь. Те, кто потерял свою мощь после рождения Младенца, не в силах напрямую влиять на людей, обладающих душой. А души, даже такие злодейские, как у Страйкера, неколебимы перед владычеством Пана. Только звук флейты способен достигать людских ушей, но и его бывает достаточно.
Флейта не могла меня спасти. Я слышал, как без передышки хохочет капитан; затем раздался непонятный резкий звук, и из пистолетного дула сверкнула молния. Она вызвала гром, поразивший меня сильным ударом вот сюда, прямо в грудь. Я едва не упал, потому что не сразу заметил толчок, несмотря на всю его мощь. Мне еще многое предстояло сделать.
Капитан хохотал, а я сразу подумал о Шонесси. Я шагнул вперед и ухватился рукой за горячее пистолетное дуло. Я очень сильный, и я вырвал у Страйкера оружие, а он так и остался стоять с разинутым ртом, не веря собственным глазам. Капитан прерывисто и глубоко дышал, и я заметил, что и сам хватаю ртом воздух, хотя пока еще не осознавал почему.
Страйкер встретился со мной взглядом и, думаю, понял, что я по-прежнему не испытываю к нему ненависти, а только жалость. Человек в его глазах куда-то пропал, и его место занял алый даэмон, исходящий яростью от того, что я осмелился сострадать капитану. Я еще раз взглянул на это прекрасное слепое лицо, на глаза, скрытые веками. Вот кого я по-настоящему ненавидел и, в конечном счете, поразил. Я поднял пистолет и разрядил его в лицо капитана.
В тот момент в моей голове уже произошло помутнение. Я рассчитывал убить даэмона, но именно капитан почему-то отступил на три шага и упал. Я очень силен — одного выстрела хватило с избытком. На мгновение на острове воцарилась мертвая тишина. Даже волны не шевелились. Капитан затрясся, потом испустил вздох, словно нехотя возвращаясь к жизни. Он упер ладони в землю и приподнялся на руках, разглядывая меня сквозь свисавшие на лоб волосы. Он рычал словно дикий зверь. Не знаю, на что он рассчитывал. Думаю, стал бы биться со мной, пока лишь один из нас не остался бы в живых.
Но вдруг даэмон над ним заволновался. Впервые я видел его в движении, если не считать реакций на поступки капитана. Всю жизнь даэмон сопровождал Страйкера — незрячий, бессловесный: тень, копирующая походку и жесты своего владельца. Но в этот раз она поступила по-своему.
Даэмон вознесся над головой капитана на небывалую, недосягаемую высоту, и цвет его стал неизмеримо ярче и насыщеннее. Он превратился в ослепительное существо, пылавшее так жарко, что стало больно глазам. Блаженство снизошло на прекрасное слепое лицо, засиявшее от восторга, — радость и порок смешивались в нем. Я понял, что пробил час этого даэмона.
Некая высшая мудрость подсказала мне закрыть глаза. Веки даэмона дрогнули, и я осознал, что мне не стоит смотреть в глаза тому, кто собирается в последний раз окинуть ужасным взглядом мир, который до сих пор ему довелось наблюдать лишь посредством капитанского зрения.
Я упал на колени и закрыл лицо. А капитан, вероятно, наконец понял, кого я всегда видел у него за плечами. Думаю, всякий человек узнает об этом в свой смертный час. Думаю, в свой последний миг он все понимает, оборачивается и впервые за всю жизнь встречается взглядом со своим даэмоном.
Я не видел, что сделал капитан. Я вообще не смотрел. Зато я услышал долгий громкий крик, подобный музыке, оглашающей рай, — вопль, полный восторга, благодарности и радости в конце бесконечного изматывающего пути. В нем были и веселье, и красота, и все зло, которое только может охватить разум. Пламя полыхнуло у меня в щелях между пальцами, прожгло веки и проникло в мозг. Я не мог от него отгородиться. Мне даже не пришлось поднимать голову: сияющее видение достигло самых моих костей.
Я узрел, как даэмон опустился на своего обладателя. Капитан вскочил на ноги, воя будто дикий зверь — жестоко и бессмысленно. Он запрокинул голову и стал отбиваться от налетевшего на него ослепительно алого существа. Но все его усилия были напрасны: пришел час его даэмона. Мне неведомо, когда наступает этот час, но даэмон знал, что делал, и остановить его было невозможно.
Я увидел, как огненный сгусток слетел на капитана подобно метеориту, прорвался сквозь преграду капитанских воздетых рук и проник сквозь плоть и кости в пустоты, населенные душой. Страйкер на миг застыл, как пригвожденный, лишенный чувств, залитый алым сиянием. Я видел, как багрянец постепенно пронизывает его насквозь, так что на коже проступил силуэт скелета. И вдруг полыхнуло пламя, вырвавшись из глаз, рта и носа капитана. Все его тело служило теперь фонарем из плоти, наполненным огнем пылающей души. Только вот пламя выжигало фонарь изнутри…
Когда сияние стало слишком нестерпимым для моего зрения, я хотел отвернуться — но не смог. Боль в груди разрослась до предела. В тот момент я вспомнил Шонесси, который тоже знал, какой бывает боль в груди. Думаю, именно тогда я впервые осознал, что, как и Шонесси, скоро умру.
На моих глазах капитан сгорал в пламени собственного даэмона. Он горел не переставая, и его живые глаза смотрели на меня сквозь багряное великолепие, а мелодичный смех даэмона заглушал гудение пожара. Я же не мог ни смотреть, ни отвести взор.
Наконец пожар стал утихать. Раскатисто прогремел победный смех, и в глазах у меня вспыхнул ослепительный багрянец, с яркостью которого не могла сравниться даже кровь, а потом все заволокла тьма.
Когда ко мне вернулось зрение, капитан безжизненно лежал на песке. Я увидел его и узнал смерть. Он вовсе не обгорел. Он был, как и любой мертвец, неподвижен и безмолвен. Не тело его, а душа недавно сгорела у меня на глазах. Даэмон капитана вернулся туда, откуда пришел, — я узнал об этом по чувству одиночества, вновь охватившему меня.
Остальные тоже ушли. Явление огненного даэмона стало последней каплей, и они не смогли вынести его присутствия на острове. Может быть, недобрая душа была для них опасней, чем благочестивая, хотя они не различали добра и зла — просто опасались неизвестности.
Вы сами знаете, падре, чем все закончилось. На следующее утро матросы с «Танцующей Марты» забрали тело капитана. Остров страшил их. Они пытались установить причину гибели Страйкера, но не посмели углубляться в лес, где я прятался, пока они не ушли. Это я уже плохо помню: в груди у меня все горело, то и дело горлом шла кровь — вот как сейчас. Мне неприятно смотреть на нее. У крови красивый цвет, но я помню, что есть цвета куда красивее, куда краснее…
Потом появились вы, падре. Я не знаю, сколько времени спустя. Вы приплыли сюда вместе с родней Шонесси, разыскивающей его могилу. Теперь вы все знаете. Я рад вам: хорошо побыть рядом с таким человеком в свой последний час. Если бы только у меня был свой даэмон, который после моей смерти вспыхнул бы и исчез без следа! Но О'Бобо не может на это рассчитывать, и я успел привыкнуть к одиночеству. Вы же видите, я не жилец теперь, когда здесь больше нет
За спиной у вас даэмон, падре. Он ослепителен. Он смотрит на меня из-за вашего плеча. В глазах его и мудрость, и печаль. Нет, даэмон, не печалься обо мне — пожалей лучше нинфа и людей, подобных тому, кто сгорел на этом берегу. А меня не жалей — я получил свое. И теперь я могу уйти.
Исх. 22, 18.
По пути на Итаку Одиссей и его спутники попали в страну, населенную племенем лотофагов, пожирателей лотоса. Вкусив сладких плодов лотоса, спутники Одиссея потеряли память и не захотели плыть дальше.
Кто вы, месье? Почему?
Это правда
Что? (
Название замка
Евангелие от Матфея, 16:26.